Мистер Гарольд Шринк — муж хозяйки пансиона — сказал мне, что в костылях есть свое преимущество: по крайней мере, я могу быть уверен, что никогда не женюсь.

Мы стояли в кухне пансиона его жены на Импириэл-стрит в Брансвике, и мистер Шринк высказал это соображение после того, как минуту-другую поразмыслил над сущностью замечания, которое сделала ему жена, выходя из кухни.

А сказала она, и притом довольно резким тоном, следующее:

— Ты не можешь себе позволить тратить время на болтовню.

Это замечание содержало намек на нечто гораздо более существенное и важное, чем склонность мистера Шринка поболтать. Оно должно было напомнить ему, что своих денег у него нет, что находить жильцов для пансиона становится все трудней и что домовладелец грозится повысить плату. Мистер Шринк понимал, что если он хочет сохранить чувство собственного достоинства, вина за все это должна быть незамедлительно снята с его слабых плеч и переложена на плечи жены.

Слова мистера Шринка о женитьбе, которые, по его мнению, должны были исчерпывающе объяснить причину всех постигших его неудач, весьма меня расстроили, так как я поджидал с минуты на минуту одного своего приятеля мы собирались пойти в кафе и поухаживать за девицами.

Высказанная мистером Шринком уверенность, что супружеские узы не для меня, наводила на мысль, что подобные вылазки в кафе излишни, и мое оживление потухло, уступив место дурным предчувствиям.

Порой у меня возникали сомнения в правильности выводов, которые я делал, основываясь на собственном опыте. Но сомнения эти быстро рассеивались — поскольку порождались они обычно бестактными замечаниями людей, чьи взгляды мало чем отличались от взглядов мистера Шринка. Правда, на какое-то время подобные уколы самолюбия лишали меня уверенности в себе, но, зная, что этого не избежать ни одному человеку в мире, я учился не обращать на них внимания.

Я жил уже два месяца в пансионе на Импириэл-стрит. Двухэтажный кирпичный дом надменно возвышался посередине земельного участка, размерами своими явно не соответствовавшего представлению о былом величии, когда дом этот был резиденцией знатного джентльмена.

Во времена, когда был построен этот дом, Импириэл-стрит была широким проспектом, по которому местная знать разъезжала в колясках, запряженных породистыми рысаками, и участок, где стоял дом, простирался ярдов на сто до самой Сидней-роуд. Тут Импириэл-стрит примыкала к шумному, оживленному шоссе, маня прохожих тишиной и спокойствием, свойственными тем городским кварталам, где трудности борьбы за существование остались позади и где царит уверенность в завтрашнем дне. Дома, украшавшие улицу, были отделены друг от друга садами и лужайками, а сама она упиралась в луг, где паслись стада и росли полевые цветы и где шум и грохот Сидней-роуд слышался, как приглушенный рокот.

Но Брансвику нужна была железная дорога, и уже много лет назад вереницы рабочих, вооруженных мотыгами и лопатами, перекопали улицу — сразу за, двухэтажным кирпичным домом. Была сооружена ограда, отгородившая железнодорожную линию, и улица, которая стала совсем коротенькой, уткнулась в тупик. Какое-то время сквозь ограду еще видно было место соприкосновения усеченной Импириэл-стрит с Сидней-роуд. Но затем поперек улицы построили вокзал, и барьер опустился; она оказалась наглухо прегражденной.

Теперь Импириэл-стрит упиралась в забор и угрюмое кирпичное здание. Между вокзалом и забором тянулась полоска земли, покрытая, словно циновкой, увядшей, слежавшейся прошлогодней травой с торчащими кое-где стебельками; каждую весну зеленые травинки пробивались сквозь этот плотный покров и гордо вытягивались рядом с высохшими, качающимися стеблями, которые дали им некогда жизнь.

На траве валялись пустые пачки из-под сигарет, с которых дождь смыл всю краску, раскисшие окурки, обрывки бумаги, шоколадные обертки, скомканные серебряные бумажки, в складках которых скопилась пыль, превратившаяся после того, как ее обильно смочил дождь, в серые комочки грязи.

Теперь Импириэл-стрит была неподходящим местом для резиденций джентльменов. Они покинули ее, предпочтя улицы, где сырыми утрами дым от заводских труб не стлался по земле, где сушившееся на веревках белье никогда не заносило сажей.

Но благодаря близости вокзала, земля возросла в цене, причем цена определялась уже не тем, что когда-то этот район был местом расселения людей состоятельных, а нынешними потребностями бедняков. Владельцы земли понастроили вдоль улицы деревянные домишки с верандами по фасаду и с крышами из оцинкованного железа, которые побурели от времени и покрылись ржавыми пятнами.

В каждом домишке было по три комнатки, все смежные, и квартирная плата была невысока.

Селилась здесь преимущественно беднота, и вскоре Импириэл-стрит стала улицей детей. В летние вечера их прыгающие и скачущие силуэты заполняли мостовую, они смеялись, кричали, гонялись друг за другом, а женщины наблюдали за ними со своих верандочек.

Дома не были ничем отделены друг от друга, если не считать мощенных булыжником дорожек, которые вели на заваленные мусором задние дворы.

Земля по обе стороны булыжной дорожки была влажная, выбоины на мостовой постоянно наполнены водой. Никто не заботился о порядке, и тем не менее все тут излучало жизненную силу, было пронизано радостью бытия.

Стоявший одиноко в конце улицы красный кирпичный дом, где я снимал комнату, был единственным звеном, связывавшим Имггариэл-стрит с ее прошлым. Он постепенно лишился своего обширного сада; на месте деревьев и кустарника один за другим вырастали маленькие домики, а сам сад съеживался все больше и больше, пока наконец высокий частокол не оградил его от дальнейших посягательств. Он остался при одной пальме да нескольких запыленных кустиках, сохранившихся от лучших времен.

Теперь здесь помещался захудалый пансион, где комнаты сдавались каждому, кто мог платить за них, и пальма, некогда свидетельствовавшая о высоком общественном положении владельца дома, казалась сейчас явно неуместной и производила жалкое впечатление. Жесткая, шелестящая крона чуть не касалась нарядной чугунной балюстрады верхнего балкона, и жильцы, выходя на него подышать свежим воздухом, могли заглянуть в ее занесенную пылью сердцевину.

Это были по преимуществу «люди в белых воротничках» — коммивояжеры, клерки, служащие, которые предпочитали жить в больших пансионах потому, что здесь им было свободней и удобней; это было проще, чем содержать собственные квартиры или ютиться по меблированным комнатам.

В пансионе жило пятнадцать человек — все мужчины, все холостые; они торопливо проглатывали свой обед, если спешили на свидание, когда же такового не предвиделось, ели медленно, погрузившись в раздумье.

Я редко оставался в пансионе после обеда, хотя у меня и не было девушки, встречи с которой я ожидал бы с радостным нетерпением. Но такая девушка была мне очень нужна, и я ходил по вечерам гулять, чтобы настроить себя на соответствующий лад.

Я старался избавиться от чувства обособленности, от ощущения своей немощи. Я сознавал, что общество ставило меня на более низкую ступень, чем остальных, и делал все, чтобы побороть в себе готовность примириться с этим жалким положением.

Я должен был доказать, — доказать не другим, а самому себе, — что девушки могут благосклонно принимать мои ухаживания. С проблемой такого рода сталкиваются все мужчины, но для калеки она особенно трудна и мучительна.

Я понял, что уверенность в себе, основанная на одобрении посторонних до которого так падки многие сомневающиеся в себе люди, — не может стать надежным источником силы воли и решимости; напротив, она делает человека болезненно восприимчивым к любому замечанию по его адресу, к каждому возражению, к малейшему отпору, ко всякой неудаче.

Черпая у других необходимые им душевные силы, люди лишь создают почву для новых разочарований. Только внутренняя уверенность никогда не изменит человеку в нужный момент; она не способствует развитию качеств, которые могут ее же удушить.

Я мечтал стать писателем. Для этого я должен был сам участвовать в игре, а не оставаться зрителем. Нормальные отношения между мужчиной и женщиной, взаимное понимание и уверенность друг в друге необходимы, если хочешь по-настоящему понять человеческую натуру. Они необходимы также для разностороннего развития характера.

Жизнь в пансионе на Импириэл-стрит, где я наконец нашел пристанище, позволила мне шире общаться с людьми. Я хотел подружиться с мужчинами, которые могли бы научить меня обхождению с девушками. В многочисленных пансионах, через которые я прошел, хозяйки обязательно хотели постепенно подчинить своему влиянию каждого жильца; жилец должен был повиноваться установленным правилам и усвоить определенный кодекс поведения и склад мышления, приличествующий данному заведению, отчего у хозяек сознание своей власти, несомненно, увеличивалось.

Зачастую все интересы женщин, содержавших эти заведения, сосредоточивались на их жильцах: они старательно приглядывались к ним, следили за ними исподтишка, совали нос в их дела и старались постепенно прибрать их к рукам.

Они составляли расписание, согласно которому, чем позже вы возвращались вечером домой, тем ниже были ваши моральные качества, — так, жильцы, возвращающиеся до одиннадцати часов ночи, были в их представлении людьми образцовой нравственности, те, кто приходил домой между одиннадцатью и полуночью, играли с огнем, те же, кто, крадучись, пробирались к себе после этого часа, глубоко погрязли в пороке.

В таких пансионах я никогда не заживался.

— Как только начинают вскрывать твои письма, — сказал мне один из соседей, — самое время сматывать удочки.

Мистер и миссис Шринк были слишком озабочены тем, как им уцелеть в мире жестокой конкуренции, чтобы интересоваться личной жизнью своих постояльцев. Они жили отдельно. Дом был просторный, и та его часть, где помещались хозяева, была отделена от комнат жильцов узким проходом, вход куда нам был заказан. Из своих покоев супруги Шринк каждое утро выходили бодрым, целеустремленным шагом, словно бросая вызов и своим ноющим суставам, и затруднительным жизненным обстоятельствам.

Энергичные манеры четы Шринк должны были демонстрировать окружающим их решительность — но заряда бодрости хватало не надолго: ведь для того, чтобы сохранять ее, нужна была цель и уверенность в том, что она достижима.

Супруги расставались в проходе. Мистер Шринк направлялся в столовую, где он поднимал шторы и кое-что менял в расположении ножей и вилок, тщательно разложенных им же самим накануне вечером. Миссис Шринк шла на кухню, наполняла чайник и начинала жарить отбивные котлеты.

Вернувшись, мистер Шринк резал хлеб и готовил тосты. Он стоял над тостером, погруженный в молчание, но мысли его витали далеко. Он механически переворачивал ломтики, намазывал их маслом и накладывал грудой на блюдо, занятый думами, которыми он иногда делился со мной.

— Для начала нужно каких-нибудь пятьдесят — шестьдесят монет, — сказал он мне как-то. — Я говорю жене — это, говорю, избавило бы нас от всяких забот. А сделать надо вот что — мне один парень советовал. Он уж который год такими делами занимается. Нужно, говорит, ходить по аукционным залам. Знаете, вроде того, что на Фицрое. Там бывает немного покупателей, люди думают, что в таком месте ничего хорошего не купишь.

Ходят больше к Тураку или какие еще там есть аукционные залы.

А на Фицрое, он говорит, он целыми мешками скупал разные инструменты, и в хорошем состоянии. Может, кто из рабочих потерял, а то заложил и не выкупил. В конце концов все они оказываются там. А еще бывает, жены загоняют эти вещички, чтобы разжиться парой монет. Чего там только не найдешь. Тот малый видел, как мебельные гарнитуры уходили за пятерку. Никто не подымал цену… Вот я и говорю — надо накупить всякой всячины, сложить у себя в комнате и затем давать объявления в «Эйдж», — о каждой вещи в отдельности, разумеется. И за все можно выручить втрое. Тот парень говорил, что он купил раз совершенно новый электрический чайник за пять монет. Чудеса просто. А эти проклятые меблирашки — что они дают? Одна только маета с ними. Никакой выгоды. Даже выйти из дому нельзя. Только зайдешь в пивную, и тебя сразу же зовут — то одно нужно, то другое. Да что там говорить.

Мистер Шринк был худощавый, седоволосый человек с большущим носом, и мягкими ненавязчивыми манерами. Зайдет в комнату, поправит картину, повернется и выйдет. Стучась в дверь, чтобы вручить счет за комнату, он виновато покашливал. Поливая аспидистрии, он принимал важный вид, а если просил о чем-нибудь, то лишь шепотом, словно хоронясь от жены; таким тоном он говорил, например: «Гасите свет пораньше, ладно?»

Глубокие морщины на лице, озабоченный, тревожный взгляд — все это заставляло думать, что перед тобой человек, многое переживший, — на самом же деле он просто всегда был чем-то недоволен. Ходил он слегка прихрамывая результат несчастного случая, происшедшего с ним на фабрике пятнадцать лет назад и уложившего его на несколько месяцев в постель.

Быть на положении выздоравливающего очень понравилось мистеру Шринку, и, раз убедившись, что жена может содержать его, пуская на квартиру постояльцев, он решил остаться в этом положении, пока не выиграет в лотерее или не разбогатеет благодаря удачной торговой сделке.

Конечно, нелегко было дожидаться этой блаженной минуты, особенно находясь непрестанно на глазах у супруги, которая с каждым днем все яснее давала понять, что считает себя мученицей, — но все же это было лучше, чем работать под наблюдением хозяина.

Миссис Шринк была старше своего мужа, она выглядела усталой, и в глазах ее светилась покорность судьбе. В ней было что-то привлекательное. Стоило ей взглянуть на вас из-под свисавших на влажный лоб прядей седых волос, и вы мгновенно проникались к ней симпатией. Наверно, когда-то она верила, что болезнь ее мужа преходяща, но это было давно. Как только она поняла, что ему мешает искать работу вовсе не недуг, а твердое намерение никогда больше не работать, она покорно приняла на себя роль кормильца.

Среди хозяек пансионов, с которыми мне приходилось иметь дело, она была далеко не исключением. Эти женщины были надежной опорой; они трудились не покладая рук, чтобы содержать мужей, исполнявших роль кухонных мужиков, и продолжали любить их, сами не зная за что.

Жильцы хорошо относились к миссис Шринк. Она проявляла к ним доброжелательность и не приставала с расспросами. Она не считала себя женщиной, способной возбудить интерес мужчины, и поэтому когда к кому-нибудь из постояльцев приходила девушка, она не встречала ее завистливым, оценивающим взглядом. И все же иногда и в ней сквозило любопытство, свойственное юным девушкам.

Подавая завтрак постояльцу, у которого накануне вечером побывала гостья, она рассматривала его с особым интересом и едва заметной усмешкой.

Моя первая встреча со Шринками произошла в десять часов вечера. Я нетерпеливо звонил у их двери, и то, что они открыли мне не сразу, создало у меня неприятное представление о владельцах пансиона.

Такси, в котором я сбежал из прежнего пансиона, находившегося за несколько кварталов, стояло у ворот, накручивая счетчик.

Дверь открылась, и на пороге выросла миссис Шринк. Рядом с ней был ее муж. По-видимому, столь поздний звонок был в их доме делом не совсем обычным, и, должно быть, поэтому мистер Шринк решил сопровождать жену до двери; рассерженный тем, что ему пришлось оставить постель, он был полон решимости проучить позднего гостя и всячески старался продемонстрировать эту минутную решимость своей жене.

— Что вам надо? — спросил он резким тоном из-за плеча жены.

— В чем дело? — сказала миссис Шринк мягко, словно ее муж и не задавал никакого вопроса.

Я объяснил, что ищу комнату со столом. В глазах миссис Шринк можно было прочесть, что хотя она не имеет оснований мне не верить, но в глубине души подозревает, что не так уж разумно пустить меня в качестве жильца. Она видела, что у ворот дожидается такси, а то, что я приехал в столь поздний час, доказывало, что мне пришлось поспешно оставить свое прежнее обиталище, по всей вероятности, из-за семейной ссоры.

— Вам не кажется, что сейчас слишком поздно для того, чтобы искать комнату? — сказала она. — Заходите завтра.

— Мне нужно где-то ночевать сегодня, — настаивал я и с нетерпеливым жестом добавил: — Да не бойтесь! Посмотрите на меня еще разок.

По лицу ее промелькнула улыбка, и она сказала:

— У меня есть отдельная маленькая комнатка, выходящая на проход между домами. Взгляните на нее.

Комната подошла мне, и я занял ее с благодарностью, потому что, как правильно догадалась миссис Шринк, со своей прежней квартиры я действительно бежал. Бежал я от миссис Эдуард Блумфилд.

Миссис Эдуард Блумфилд была владелицей первоклассного пансиона, рассчитанного на четырех джентльменов с хорошей репутацией, предпочтительно посвятивших себя изучению какой-нибудь профессии. Обязательно из хорошей семьи.

Так, по крайней мере, было сказано в объявлении, напечатанном в «Эйдж». Я прочел его с таким же чувством, с каким читал бы сообщение о том, что у носорога в зоологическом саду родился детеныш. Я обязательно посетил бы зоопарк в этом случае и, движимый тем же любопытством, на следующий вечер явился в дом миссис Эдуард Блумфилд, сознавая, что отнюдь не отвечаю перечисленным в объявлении требованиям, но исполненный решимости пустить в ход нахальство.

Это был дом с двойным фасадом и верандой, крытой черепицей. Краска, покрывавшая массивную дверь, растрескалась от времени и отставала лепестками, обнажая дерево. Чугунный дверной молоток был сделан в виде головы козла, трясущего бородой. Взяв его за бороду, я побарабанил в дверь и молча уставился на козлиную голову.

Дверь открыла миссис Эдуард Блумфилд. Тотчас же меня пронзил взгляд ее немигающих глаз, который я, однако, выдержал.

— Вы давали объявление насчет комнат? — спросил я.

На ней была блузка с глубоким вырезом, позволявшим видеть ее полную грудь. Сухие бесцветные волосы плоскими кудельками покрывали всю голову, словно шапочка. «Этой шапочке, — подумал я, — место в пыльном углу музея рядом с убором из перьев, каким украшали себя дикари». Под действием всяких притирок и красок волосы миссис Блумфилд совсем омертвели, и хотя ее прическа, возможно, сделала бы честь изобретательному дикарю, она вряд ли могла украсить современную женщину.

— Заходите, — сказала она.

Миссис Блумфилд ввела меня в гостиную, где возвышалась гипсовая статуя женщины в развевающихся одеждах, с амфорой на плече; и начала выспрашивать меня тоном человека, ведущего дружескую беседу. Ей хотелось бы побольше узнать обо мне, сказала она. Вполне естественно, что трое джентльменов, в обществе которых я буду находиться, интересуются личностью нового квартиранта; они считают само собой разумеющимся, что он должен быть джентльменом. Она убеждена, что я отвечаю всем требованиям, которые она предъявляет к своим жильцам, но дело в том, что семейная атмосфера, которую она старается поддерживать в пансионе, во многом зависит от благожелательного интереса всех постояльцев друг к другу.

— Безусловно, безусловно, — счел нужным пробормотать я, чувствуя себя персонажем из романа Джейн Остин.

Манера разговаривать, да и внешность миссис Блумфилд создавали у меня впечатление, будто я участвую в сценке из какого-то давнишнего романа, и я решил поселиться в пансионе, хотя бы ради того, чтобы дочитать этот роман до развязки.

Она показала мне мою комнату — клетушку по соседству с кухней, но плата оказалась невысока, а комната, где я в то время жил, была еще хуже. Мне уже удалось рассеять ее сомнения насчет моих костылей, которые, должно быть, казались ей неподходящим для джентльмена средством передвижения. Однако ее усилия окольными путями выяснить, в каком колледже я учился, не увенчались успехом. Метод, при помощи которого она определяла степень образованности человека, был предельно прост и основывался на предположении, что чем выше плата за учение, тем выше и уровень знаний.

Поняв это, я сказал ей, что получил образование в государственной школе. Это был тяжелый удар, поскольку такое обучение говорило о моей бедности, а бедность жильцов была угрозой ее хитроумным планам избежать этого удела самой.

Она сделала последнюю попытку оправдать решение принять меня в число своих постояльцев.

— Полагаю, мистер Маршалл, что ваши родители — люди состоятельные, сказала она, провожая меня к выходу.

— Вполне, — ответил я.

В ответ она улыбнулась.

Вскоре мне стало ясно, что пансион миссис Блумфилд — удручающее место. Тут строго соблюдались все стандартные правила хорошего тона, всячески поощрялись все условности светского поведения, но не было и следа заботы друг о друге, взаимного уважения и сочувствия — всего того, на чем должны основываться отношения между людьми.

Мы — вчетвером — сидели за одним столом. Мы были джентльменами согласно объявлению. Рядом со мной сидел молодой человек лет двадцати с небольшим. Он был архитектором, говорил высоким, немного жеманным голосом и, если утро было холодным, обязательно произносил: «Следовало бы надеть сегодня шерстяное белье».

Сидевший напротив него банковский служащий говорил только для того, чтобы не молчать.

«Жизнь реальна, жизнь серьезна, — не могила ее цель», — вдруг ни с того ни с сего произносил он среди мрачного молчания, царившего обычно за нашим столом во время завтрака.

Это наблюдение не требовало ответа, хотя подчас, услышав его, инженер, сидевший напротив меня, поднимал голову и внимательно вглядывался в говорившего.

Инженер обладал красивой внешностью, был приятен в обхождении, вид у него был живой и энергичный.

— Я очень люблю женщин, — как-то сказал он мне, — и как мне кажется, пользуюсь взаимностью.

В пансионе был еще и пятый жилец, но наш стол не считал его джентльменом. Его звали мистер Томас Фелкон. Это был тупой, не допускающий возражений, человек, защищенный собственным невежеством от сомнения в своей правоте. Он никогда не испытывал потребности выслушать других, он сам все знал.

Мистер Фелкон полагал, что уважение должно выражаться в страхе, и тем не менее он презирал людей, которые его боялись. Гнев и презрение росли в нем по мере того, как он убеждался, что одерживает над кем-то верх. Чужая слабость вызывала у него желание похорохориться и доказать собственную силу, если же перед ним пасовали, он становился резким и неприятным.

Миссис Блумфилд обычно подготавливала каждого нового жильца к вспышкам гнева мистера Фелкона и к его дурным манерам.

— Не обращайте внимания на настроения мистера Фелкона, — уговаривала она меня чуть ли не шепотом и волнуясь, словно речь шла о важном деле. — Он вовсе не думает того, что говорит. На самом деле это милейший человек. У него очень хорошая служба на монетном дворе, он занимает там важный пост. Мне не хотелось бы, чтобы он обиделся. Он снимает у меня комнату уже много лет. К нему только надо привыкнуть.

Сначала я приписывал эти ее увещевания боязни лишиться выгодного жильца, но уже через неделю понял, что он ее любовник. Каждый вечер, облачившись в халат и надев войлочные туфли, он входил в ее комнату с номером «Геральда» в руках. В полночь он выходил оттуда, все с той же газетой, и шел по коридору к себе в комнату; половицы скрипели под ним.

Он был ее любовником, и все же она его боялась. Она робела в его присутствии, все время старалась задобрить его. Они ели за одним столом и за едой всегда разговаривали. Он понижал голос, обращаясь к ней, но хотя слов нельзя было разобрать, было понятно, что он говорит с ней повелительным тоном.

В его присутствии я постоянно был настороже, старался по возможности избегать его, но и мне не удалось избежать столкновения с ним. Моя явная неспособность к самозащите, должно быть, будила в нем желание держать меня в страхе.

Моя комнатка находилась рядом с кухней в крыле дома, к которому под прямым углом примыкала та часть пансиона, где были расположены спальни. Из своего окна я видел три других окна, причем среднее было окно комнаты мистера Фелкона.

Иногда, одеваясь, я напевал какой-нибудь мотив, чтобы разогнать овладевавшее мной по утрам дурное настроение. Моя кровать стояла под окном, и мое пение было слышно в других спальнях.

Однажды утром, когда я напевал таким образом, из окна комнаты мистера Фелкона послышался грозный окрик.

— Сию же минуту замолчи, болван! — бушевал Фелкон. — Как ты смеешь будить меня своим кошачьим визгом? У тебя голос как пила. Замолчи сейчас же, или я с тобой разделаюсь, черт возьми!

В первый момент я растерялся — до такой степени фантастическим, невозможным показался мне этот поток брани… Чьи бы то ни было оскорбительные выходки действовали на меня парализующе, и мне требовалось время, чтобы приспособиться к перемене в отношениях, которые я считал установившимися. Смысл брошенного оскорбления доходил до меня не сразу, возмущение нарастало медленно, как бы неохотно, и когда я наконец осознавал, что же, собственно, произошло, было уже слишком поздно предпринимать что-либо в свою защиту. Так случилось и теперь. Я неподвижно сидел на краю кровати с брюками в руках и пытался собраться с мыслями.

Меня оскорбили. И сделал это человек, которого я презирал. Надо было немедленно отомстить, отругать его как следует, пригрозить силой, обрушить на него всю свою ярость, заставить съежиться от страха в своей комнате. Я поспешно натянул брюки и высунул голову в окно.

— Молчать! — крикнул я голосом, который — я надеялся — не уступал по силе и неистовству голосу Фелкона.

Но немного погодя, уже заканчивая свой туалет, я решил, что кричал чересчур пронзительно, с натугой в голосе. Далеко до Фелкона, очень далеко. Если нечто подобное повторится — нужно будет кричать не так громко, но так подобрать слова, чтобы все сразу поняли, какой он отъявленный негодяй.

Утешившись этой мыслью, я вышел к завтраку; когда я принялся за свое яйцо всмятку, взволнованная миссис Блумфилд наклонилась надо мной и стала просить меня забыть этот инцидент, но ни в коем случае не петь больше по утрам.

Я решил обсудить этот случай с инженером, но он так и не вышел завтракать. Миссис Блумфилд сказала, что он выехал накануне вечером и что она подыскивает в качестве жильца нового джентльмена.

Черт бы побрал всех этих джентльменов, подумал я с раздражением, полагая, что инженер мог бы по меньшей мере предупредить меня о своем отъезде. Я был уверен, что он выехал из-за Фелкона; поругав его сообща, можно было, по крайней мере, отвести душу.

Я принял решение подыскать другой пансион, но неделя шла за неделей, и все оставалось по-старому. Случилось, однако, так, что мне пришлось выехать без промедления.

Я повязывал галстук перед стоявшим на комоде зеркалом. Было около восьми; в этот вечер я собирался на собрание Ассоциации коренных австралийцев, где должен был выступить в прениях.

В пансионе все было тихо. Никого из жильцов не было, и мне казалось, что я остался дома один. Мне и в голову не приходило, что миссис Блумфилд находится в кухне, но неожиданно дверь отворилась, и она вошла ко мне в комнату.

Она что-то сказала, я не разобрал что именно. Но мне послышался в ее словах какой-то грязный намек. Она сделала шаг и подняла руки, чтобы обнять меня. Я отпрянул от нее, вцепился в костыли и в два прыжка оказался у двери. Еще прыжок — и я был уже в кухне.

Там стоял мистер Фелкон, глаза его были устремлены на дверь, он опирался одной рукой о стол, пригнул голову и весь подался вперед, как что-то почуявшее животное.

Мое внезапное появление смутило его. Он выпрямился и посмотрел на миссис Блумфилд, которая вышла вслед за мной и стояла теперь перед дверью моей комнаты. У нее тоже был растерянный вид. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, словно прося дальнейших указаний, спрашивая о чем-то, на что он в эту минуту ответить не мог. Он обернулся и посмотрел на меня; было очевидно, что он пытается подавить раздражение, вызванное какой-то неудачей.

— Что случилось? — спросил он резко.

— Ничего, — ответил я.

— Кто-то кричал?

— Нет, — сказал я.

Он повернулся, с явной неохотой отказываясь от каких-либо дальнейших действий, и вышел из кухни; за ним, потупившись, последовала миссис Блумфилд.

Я поспешно вернулся в свою комнату, надел пальто и выскользнул через черный ход. Направившись на Сидней-роуд, я стал прохаживаться взад и вперед, пока не показалось свободное такси. Я окликнул его; подъехав к пансиону, я попросил шофера подождать у меня в комнате, пока я уложу вещи в чемодан. Он отнес его в такси. Я окинул комнату прощальным взглядом. Она была чисто прибрана, как и тогда, когда я впервые вошел в нее. Деньги за нее были уплачены вперед. Я закрыл за собой дверь черного хода и направился к такси.

Полчаса спустя я сидел в другой комнате, смотрел, как мистер Шринк вешает чистое полотенце на полочку за дверью, поправляет стеганое одеяло на кровати и похлопывает подушку; все это служило прологом к важному заявлению.

— Плата за комнату вносится вперед, — сказал он наконец виноватым тоном.

— Конечно, конечно, — откликнулся я и дал ему деньги.

— Завтрак с семи до восьми, — сообщил он и затем вышел из комнаты.

На следующее утро в семь часов я направился завтракать. Когда мистер Шринк ввел меня в столовую, там находился только один жилец. Он сидел за стоявшим посередине комнаты столом, спиной ко мне.

Мистер Шринк подвел меня к соседнему стулу и церемонно представил жильцу, не отводя при этом глаз от висевшей на стене картины в раме. На картине была изображена девушка, которая прижимала к щеке голубка.

— Мистер Фостер, это наш новый жилец — мистер Маршалл. Познакомьтесь, пожалуйста.

Жилец встал. Это был мой старый знакомый — инженер. Удивление, написанное на его лице, постепенно сменилось улыбкой — как мне показалось, довольной.

— Ну и ну! — воскликнул он. — Так это вы!.. Когда же вы сюда переехали?

— Вчера вечером, — сказал я.

— Удрали? — спросил он, положив на тарелку нож и вилку.

— Да, — ответил я, — удрал.

— Ага! — воскликнул он и добавил: — Сколько же это вам стоило?

— Ничего.

— А мне влетело в пятьдесят фунтов, — сказал он.

Его приключение с миссис Блумфилд началось точно так же, как мое. Она вошла в его комнату, когда он одевался, но если я тотчас бежал из комнаты, он поднял миссис Блумфилд на руки и понес ее на кровать. Тут она разорвала на себе блузку и закричала. Фелкон, который дожидался в коридоре, вбежал в комнату и оттащил его от миссис Блумфилд. Она соскользнула на пол и стала биться в истерике, изображая женщину, спасенную благородным человеком от сексуального маньяка.

— Разыграли, как по нотам, — сказал инженер и продолжал: — Как бы то ни было, довести дело до суда я не мог — слишком многое ставилось на карту. Фелкон, казалось, был полон решимости звонить в полицию и врачу, и вполне возможно, что он был с ними в сговоре. Я не мог рисковать. Пришлось заплатить. Сумму он назначил сам. Думаю, что это — их обычная такса.

— Весьма возможно, — согласился я и на минуту задумался. Затем я спросил: — Помните того парня, который всегда твердил: «Жизнь реальна, жизнь серьезна, не могила — ее цель»?

— Как же, — сказал инженер. — Он сидел рядом со мной.

— Интересно, доберутся они до него или нет?

— Интересно, — сказал инженер.

Полю Фрили, молодому человеку, в чьем обществе и с чьей помощью я рассчитывал свести знакомство с девушками, было двадцать лет. Это был бодрый, всегда улыбающийся молодой человек, гордившийся своими мускулами, изяществом своих движений, своей силой и энергией.

— До чего же хорошо сейчас по утрам! Воздух холодный, но солнце светит вовсю. Сегодня бегу я на поезд, а впереди еще один парень бежит, паровоз уже гудок дал, надо нажимать. Я уступил тому парню дорожку, а сам бегу за ним и дышу эдак ровненько. Знаешь, как надо… Бегу, значит, за ним по пятам, руками по всем правилам размахиваю, но не вырываюсь вперед. И только на самом финише — как рвану! Он наддал, но куда там, я его тут же обогнал. Куда ему до меня. Здорово вышло — он весь запарился, а я бегу себе, даже не запыхался ничуть.

Он не замечал, что, идя рядом, мы всегда привлекали внимание, — так силен был контраст между нами. Он не понимал, почему тот факт, что я хожу на костылях, может как-то отразиться на моих отношениях с другими людьми.

Человека со сложением атлета никогда не смущают физические недостатки в других. Он чересчур далек от всех неприятностей и бед, которые выпадают на долю калеки, чтобы думать, будто нечто подобное может случиться и с ним. Только мнительным людям, воображающим у себя десятки всяких недугов, неприятно соседство калеки.

Полю никогда не приходило в голову, что мои парализованные ноги могут вызывать у девушек отвращение. Он не догадывался, что те девушки, с которыми мы иногда проводили время за столиком в кафе, терпели мое присутствие лишь ради удовольствия находиться в его обществе; он не видел, что сам по себе я не способен заинтересовать их.

В присутствии девушек я становился застенчив, неловок, не мог поддержать даже самый пустой разговор, хотя наедине с Полем, пытаясь пояснить ему, какого рода разговор может быть интересен девушкам, я иной раз Достигал больших высот красноречия.

Поль относился с большим вниманием к моим разглагольствованиям; под их влиянием постепенно менялся его образ мыслей, и сам он стал выражать их более тонко и остроумно.

Что касается моих костылей, то Поль говорил о них даже с симпатией. Он видел в них повод для шуток, а не символ страдания.

— Возьмем на танцы Изабеллу и Горация, — говорил он иногда про мои костыли — так я окрестил их на потеху ребятишкам.

Поль был токарем и механиком и жил в Брансвике со своими родителями. Он никогда не читал. Единственной книгой, которая что-нибудь значила для него, была жизнь, и он старался побыстрей заполнить эту книгу яркими картинками.

— Что-то я там читал, — говорил он мне, — но на чтение у меня никогда времени не хватает. Каждый вечер я где-нибудь пропадаю. Была мне охота сидеть дома!

Знакомясь с девушкой, он принимал такой радостный вид, словно знакомство это сулило ему много удовольствия. Поэтому-то он и пользовался их расположением. Вместе с популярностью росла и его самоуверенность, но она никогда не превращалась в самодовольство. Разговаривая с девушкой, он не испытывал никакой робости, никакого смущения. Поль относился к девушкам с уважением, он охотно брал от них все, что они позволяли, но никогда не переступал границы, установленной девушкой, и потому они не боялись его.

— Иная девушка так поставит тебя на место, что одно удовольствие. Не чувствуешь себя подлецом. Эдак спокойненько даст понять, что в эти игрушки не играет. Ну и отлично. Это меня вполне устраивает. С такими девушками я люблю водить компанию. Но вот те девчонки, которые доведут тебя до белого каления, а потом — хлоп по носу… Ну да это мы тоже умеем.

Он старался не доводить дружеские отношения с девушкой до любовных признаний с ее стороны, к чему всегда стремится человек, менее уверенный в себе; он радовался, доставляя кому-нибудь удовольствие.

Я подчас задумывался над тем, какого рода девушка станет его женой. При этом мне рисовалась веселая толстушка, со смехом заглядывающая ему в глаза.

Но полюбил он девушку худенькую, деловую, с быстрыми движениями, не без цинизма стрелявшую глазками по сторонам. Звали ее Джин Шраб; у меня сложилось впечатление, что она не станет влюбляться в Поля или еще в кого-нибудь, пока, трезво взвесив все «за» и «против», не придет к выводу, что замужество — следующая, логически необходимая ступень в ее карьере.

Она служила в большом универсальном магазине и готовилась занять должность заведующей отделом косметики. Она часто ходила с молодыми людьми на танцы и в кино и не думала скрывать это от Поля, оберегая его душевное равновесие. Такого рода развлечения были частью ее жизни. Она не относилась к ним серьезно. А Поль для нее был всего лишь один из ее приятелей, и ничего более.

Такие отношения мучили его и все чаще загоняли в мою комнатку, где он мог излить душу. Терзаемый ревностью, он нередко истолковывал какое-нибудь случайно брошенное ею слово, как зловещее доказательство ее неверности, но при этом явно ожидал опровержений с моей стороны.

— Я ее поймал вчера вечером, — рассказывал он. — Она не знала, куда глаза девать. Мы стояли у ворот после кино и разговаривали, и вдруг она стала танцевать. Она это любит. Мы с ней выкидывали всякие антраша, она чуть не задела мне кончиком туфли подбородок и вдруг говорит: «Помнишь тот вечер, когда ты поцеловал мне ногу?»

— Что ж, это хороший признак, — заметил я, — значит, она вспоминает об этом с удовольствием.

— Может, и так, — сказал Поль; он сидел на краю моей кровати, — да только я никогда не целовал ей ногу. Она забыла, понимаешь? Это кто-то другой целовал ей ногу.

— Черт побери, — пробормотал я, мне было жаль Джин.

— Сама себя выдала, — продолжал Поль торжествующим тоном. — Я стоял как ошарашенный. Стою как дурак и ничего не понимаю, только внутри будто что-то екает.

— Ну, хорошо, — возразил я. — Допустим, какой-то парень поцеловал ей ногу. Что от этого меняется?

— Очень многое. Если парень целует ей ногу, значит, он в нее влюблен. Да, может, и она — в него. Пари держу, что и она в него втрескалась. И гце одно. Как это он умудрился ей ногу поцеловать? Черт подери! На голову, что ли, встал? Он, наверно, вдребезину пьян был. Да и она тоже, хоть и уверяет, будто не пьет. Э, эти девчонки — все они на один лад. Когда опоздают на свидание и потом оправдываются, нельзя верить ни единому слову… Взять хотя бы ее — напивается на вечеринках со всякими там гнусными акробатами, а мне только и позволяет, что себя поцеловать.

С Джин было интересно. Она умела рассказывать. Именно эта способность и привлекала к ней Поля.

— Что мне в ней нравится — это что она умеет поговорить. Не обязательно все время целоваться. Можно сидеть спокойно и рассуждать о всякой всячине она и насмешит тебя и развеселит, и когда идешь домой, думаешь о том, что она рассказала, а не о том, как она целуется. Хотя и об этом думаешь, добавил он. — Ложишься в постель и начинаешь вспоминать. Я бы ломаного гроша не дал за другую девушку. Кроме нее, мне никого не надо.

Однако он встречался и с другими девушками в те дни, когда она не имела желания видеть его. Такие мрачные периоды наступали обычно после очередного недоразумения, в результате мнимой обиды. Как-то вечером он вошел в мою комнату, исполненный решимости порвать с Джин.

— Мы вчера не пошли в кино. Сидели у нее в комнате. Развели хороший огонь в камине и уселись напротив на диване. У нее над камином мраморная полка с зеркалом, видел наверное. Ну вот, сидим мы, я ее обнял и думаю, до чего же я ее люблю, как же нам весело всякий раз, когда мы встречаемся. Меня прямо распирало от любви к ней. Знаешь, как это бывает. Хочется высказать свои чувства, а сделать это не умеешь.

Я хотел объясниться с ней. Ну не то что объясниться, а просто сказать, как я счастлив, что встречаюсь с ней, и что весь день на работе только о ней и думаю, и тому подобные вещи. Захотелось поговорить, вроде тебя, когда ты разойдешься. Она встала и облокотилась о камин, а я взял другую ее руку, наклонился и прижал к щеке.

Сейчас все это кажется ужасно глупым, но тогда было совсем по-другому. Я стал ей говорить, а сам весь дрожал, честное слово. Говорил, конечно, бестолково, ни складу, ни ладу, но клянусь тебе, я говорил от души. Я чуть не выл от восторга.

Кончил говорить и глянул на нее — мне казалось, что у нее на глазах выступят слезы, что она сейчас склонится ко мне, обнимет меня, и мы прижмемся друг к другу. А она смотрелась в зеркало, улыбалась и приглаживала волосы. Меня словно ушатом холодной воды окатили.

Ему хотелось оправдать как-то ее пренебрежительное отношение, хотелось верить, что и у других мужчин не так уж гладко складываются отношения с любимыми девушками и что в поведении Джин нет ничего необычного.

— Как по-твоему, это правда, что истинная любовь никогда не протекает гладко? — спросил он меня однажды.

Именно над этими словами я и размышлял, огорошенный заявлением мистера Шринка, что костыли являются надежной гарантией от женитьбы. Мне казалось, что оба они — и он и Поль — ничего не понимали не только в любви, они ничего не понимали в жизни.

Я оставил мистера Шринка на кухне чистить кастрюли и отправился в свою комнату. Это была узкая каморка, обстановка которой состояла из кровати, комода и платяного шкафа. На комоде лежала дорожка, обшитая кружевом. Эта дорожка никогда не лежала ровно: стоило мне взять головную щетку или положить на комод книгу, как она сбивалась и собиралась в складки.

Мне не раз хотелось схватить эту дорожку, скомкать и забросить далеко-далеко. А мистер Шринк каждое утро разглаживал ее, выравнивал, а затем, склонив голову набок, рассматривал свою работу.

Я сидел на краю кровати — единственном сиденье в комнате — как раз напротив стоявшего на комоде зеркала, до которого я мог при желании дотянуться рукой.

По бокам этого зеркала, отражавшего накренившуюся комнату, в которой, казалось, нашла пристанище грусть, стояли четыре ящика, где я хранил газетные вырезки и свои записи. Отраженные в зеркале предметы — склянка с помадой для волос, щетка, пепельница с вычеканенными словами «Отель Федеральный» и две библиотечные книги — подчеркивали бедность убранства, с которой комната давно смирилась.

В этих голых стенах таилась своя особенная атмосфера, в которую окунался каждый новый постоялец и с которой он должен был примириться. Для того чтобы преобразить комнату с помощью книг и картин, требовались деньги и фантазия — и, судя по всему, именно их здесь всегда не хватало.

Слишком уж уныло сидеть тут и дожидаться Поля. Часы показывали восемь. Вечерняя улица манила и звала. Я решил выйти из дома; там я мог, по крайней мере, насыщаться зрелищем чужой жизни, почувствовать тепло темных домов, населенных другими людьми.

Я наслаждался этими минутами понимания и любви, когда моя душа была созвучна каждому шороху, каждому движению живых существ. В такие минуты я подымался над людской мелочностью и жадностью и становился великаном с ласковыми руками, готовыми обнять весь мир.

Я переступил порог двери, выходившей на боковую дорожку, и вышел на улицу. Там я прислонился к ограде у ворот и стал смотреть на Сидней-роуд, по которой проходили освещенные трамваи и откуда должен был появиться Поль.

Мы с Полем спустились к Сидней-роуд, чтоб сесть там на трамвай, идущий к центру. Наш путь лежал в кафе «Амбасадор» — место встреч молодежи, которую не удовлетворяла обстановка, сложившаяся дома, молодежи, которая противилась попыткам родителей подчинить ее своей воле и мечтала о самостоятельности.

Здесь девушки находили утешение в обществе юношей, а юноши, читая восхищение в девичьих взорах, чувствовали себя взрослыми и мужественными. В глазах родителей они по-прежнему оставались детьми, придя же в кафе, становились мужчинами и женщинами.

Я не любил посещать это кафе, опасаясь, как бы не пристраститься к такому образу жизни. Здесь я видел лишь игру в чувства, порожденную одиночеством и потребностью во взаимной поддержке. Иные называли эту игру любовью, но мне она представлялась попыткой утопающего ухватиться за соломинку.

Случайные встречи с девушками, которые считали, что самое главное в жизни — это развлечься и освободиться от родительской опеки, не могли дать мне то, к чему я стремился. И все-таки этот период был важным этапом в моей жизни, без него я — калека — не мог бы обрести уверенность в себе.

Здесь мне не нравилось и по другой причине. Задача, которую я поставил перед собой, была не только трудной, но и неприятной. Она отнимала у меня достоинство, мою гордость. Я постоянно рисковал стать предметом насмешек, пренебрежения, унизительной жалости.

Я боялся девушек — в их власти было больно обидеть меня, разрушить мою надежду стать писателем, — ведь я понимал, что тот, от кого навсегда отвернутся женщины, никогда не сумеет нарисовать правдивую картину жизни.

Придя в кафе, мы с Полем заказывали себе но чашке кофе и сидели, пока за какой-нибудь столик поблизости не усаживались две девушки. Если Поль находил их привлекательными, он говорил:

— Давай-ка подсядем к ним.

Я чувствовал, как при этих словах во мне начинает расти протест. Ведь мне предстояло подняться с места, совершить путешествие к другому столику, пройти через мучительную церемонию знакомства. Каждый такой визит к соседнему столу я предпринимал с величайшей неохотой.

Поля же никогда не смущал вопрос, как завести разговор. Он мог от души и самым непринужденным образом сказать комплимент. Когда я как-то пожаловался ему, что не умею говорить с девушками, он сказал, что знал одного парня, который, танцуя с незнакомой девушкой, неизменно произносил одну и ту же фразу: «Мне нравится ваше платье».

— Он никогда не говорил ничего другого, — утешал меня Поль, — и все равно нравился всем девушкам, которые знали его.

Я иногда вспоминал этого парня, но только с презрением. Девушки, которые могли находить его общество приятным, были, вероятно, не очень взыскательны.

Мне казалось, что привлекательность девушки находится в прямой зависимости от ее умения поддерживать разговор и слушать с интересом не только комплименты собеседника. Я был уверен, что лишь оценив в полной мере ее ум и душевные качества, можно было обратить внимание и на ее красоту.

Девушки, которых я встречал, умом не блистали, хотя им были присущи некоторые приятные качества. Качества эти, однако, таились под спудом, ибо общество лишало этих девушек всего: достойного подражания примера, надежды, образования, которое раскрывает людям красоту мира, а не замыкает их в узких рамках одного класса.

Я начал понимать, что эти девушки иногда отдают предпочтение не тому юноше, который им действительно нравится, а тому, чье внимание к ним может вызвать зависть у подруг. Девушки вечно соперничали между собой и ценили парней за их внешность, зная, как много значит для престижа красивый поклонник.

Как-то одна девушка, чувствуя потребность излить душу, призналась мне:

— Выйду я замуж за смазливого парня, глупого как пробка, — и сделаю это только ради того, чтобы насолить двум-трем подружкам. Знаю, что жизнь себе испорчу, — а иначе не могу. Хочу доказать им, что способна закружить голову любому.

Соперничество и ревность были неотделимы от дружбы, которая связывала девушек, появлявшихся парами или по трое за столиками кафе.

Как-то Поль и я провожали двух молоденьких сиделок в пригородную больницу, где они служили. Они всячески подчеркивали свою дружбу, шли под руку, осыпали друг друга показными ласками, рассказывали разные случаи из своей жизни, из которых явствовало, что их взаимная преданность и решимость никогда не расставаться не раз срывали планы иных мужчин, по всей видимости кое в чем на нас похожих.

Я вообразил, что они хотят дать понять, что разлучить их нам не удастся, и был этим даже обрадован, поскольку чувствовал, что никакого интереса для своей девушки не представляю. Однако, очутившись у ворот больницы, Поль без особого труда увлек свою спутницу в глубину больничного парка, оставив нас у калитки.

Девушка стала поправлять на мне галстук, и, приняв это за поощрение, я поцеловал ее. Должно быть поняв, как мало я искушен в таких делах, она отшатнулась и произнесла задумчиво:

— Господи ты боже мой!

Я постоял с ней полчаса, поджидая Поля, но потом, испугавшись, что опоздаю на последний трамвай, сказал ей:

— Ну, мне пора; если увидишь Поля, скажи ему, что я ушел.

— Обожди немного, — поспешила она меня удержать. — Я не хочу прийти первой. А то все сразу подумают, что мой кавалер не очень дорожит моим обществом. Если Рина придет раньше, то-то я посмеюсь. Она всегда старается прийти последней, а потом издевается надо мной.

Я дождался Поля.

— А я думал, тебя уже нет, — сказал он.

— Спорю, что и Рина так думала, — самодовольно усмехнулась моя спутница. — Она ведь уже ушла к себе?

— Ушла, — подтвердил Поль.

Полю очень нравилось бывать в обществе девушек, пользовавшихся успехом у других мужчин; и хотя я прекрасно понимал причину — он сильно упал бы в моем мнении, если бы это был единственный критерий, с которым он подходил к ним.

В характере Поля была и другая черта, очень мне нравившаяся: он сочувствовал девушкам, которыми, как ему казалось, пренебрегали мужчины. Еще ни разу не случалось, чтобы на вечеринке он не пригласил потанцевать девушку, одиноко сидевшую у стенки.

— Пойду-ка потанцую с той девчонкой, — говорил он мне, указывая на девушку, изо всех сил старавшуюся принять безразличный вид, когда кавалеры проходили мимо нее. — Пусть не колотит ночью от злости свою подушку.

В кафе мы обычно садились за один и тот же столик. Его обслуживала некрасивая маленькая официантка, на лицо которой горькое одиночество наложило свой след.

Узнав нас поближе, она стала относиться к нам с материнской заботой и однажды даже сказала мне:

— Ты простудишься насмерть, если будешь расхаживать в таком виде. Тебе надо обзавестись свитером.

Она ставила цветы на наш стол, приносила нам бесплатно лишнюю чашку кофе, расспрашивала, как мы живем, и, что самое важное, давала нам понять, что мы самые любимые ее клиенты. Мы узнали, что у нее нет кавалеров и что ее родители живут в Новой Зеландии.

Мы поговорили с Полем и решили в свободный вечер пригласить ее в кино. Это должно было влететь нам в копеечку, поскольку мы намеревались заказать билеты заранее и отвезти ее домой на такси. Мы решили также купить по коробке шоколадных конфет и в антракте одновременно преподнести ей; условились мы, что ухаживать за ней будем на пару.

Целую неделю мы копили деньги и отправились в кафе счастливые и довольные своим планом; пригласить ее от нашего имени должен был Поль, недаром язык у него был лучше подвешен. Мы сели за свой столик, и она подошла к нам с вазой цветов, куда более красивых, чем те, что уже стояли.

— Эти цветы лучше, — сказала она, меняя вазу. — Мне они очень нравятся, а вам?

Мы выразили свое восхищение и поблагодарили ее за то, что она приберегла цветы для нас. Затем Поль сказал:

— Алан и я — мы хотели бы вас как-нибудь пригласить в кино. Вы пойдете с нами?

С минуту она не могла проронить ни слова. А вдруг это шутка? Ей, вероятно, еще никогда не приходилось слышать, чтобы два молодых человека приглашали в кино одну девушку, и она не поверила своим ушам.

— Что? — воскликнула она.

— Мы хотим пригласить вас в кино, — повторил Поль.

Она занялась скатертью, обдумывая ответ.

— Вы оба? Почему?

— Потому что вы нам нравитесь, — произнес я. Она слегка покраснела.

— Хорошо, — сказала она. — Я пойду с удовольствием.

Через несколько дней мы сидели вечером в кино — она между нами. К моему удивлению, она не испытывала ни неловкости, ни робости и разговаривала с нами непринужденно и весело. Но когда мы оба положили ей на колени по коробке конфет, она потеряла дар речи.

Ее волнение словно освободило меня от чувства неполноценности, и я впервые почувствовал себя равным Полю.

Мы отвезли ее домой в такси, проводили до калитки, и на прощание я поцеловал ее в щеку.

— Собственно, сделать это надо было мне, — сказал Поль на обратном пути. — Правильнее было бы. Но я как-то не сообразил. А пока я раскачался ты уже влепил ей поцелуй. Ну, а поцеловать ее после тебя я не хотел — могло показаться, что я с тебя обезьянничаю, ей это было бы неприятно. Поэтому я решил, что не надо. Мне кажется, что так оно лучше. Ты это сделал не просто из вежливости — это было от чистого сердца, и она так и поняла. Во всяком случае, вечер мы провели чертовски хорошо — ничего не скажешь.

«Чертовски хорошо» он проводил каждый вечер. И сейчас, когда мы, сидя на верхней площадке трамвая, неслись против ветра в центр города, он радостно предвкушал еще один такой вечер. Слова, сказанные на прощанье человеком на костылях, вызвали у Поля желание танцевать, дурачиться, веселиться. Ему хотелось поскорее отделаться от неприятного чувства, что он произвел на кого-то не слишком благоприятное впечатление, впечатление человека, с которым скучно.

— Сегодня я гуляю, — сказал он, взмахивая рукой словно крылом. — Мы пойдем не в кафе, а в «Пале» на Сент Кильда. Настроение у меня отличное; давай потанцуем.

Обсуждая предстоящие развлечения, требовавшие от человека сил и здоровья, Поль всегда говорил во множественном числе, — как будто я мог участвовать в них не только духом, но и телом.

«Пале» — был большой танцевальный зал, где каждый вечер собиралась любящая потанцевать молодежь и где молодая женщина могла появиться одна, не рискуя уронить свою репутацию. Это было настоящее охотничье угодье для молодых людей, ищущих знакомства с девушками, и для девушек, видящих в танцах самый краткий и приятный путь к осуществлению своих романтических мечтаний.

У нас с — Полем было свое излюбленное местечко — возле перил, огораживавших большую танцевальную площадку. Находилось это местечко в самом конце площадки, и танцоры, прежде чем пуститься в новый круг, приближались здесь к самым перилам.

Несколько минут мы стояли и рассматривали танцующих. Многих из них я знал по виду. Поль же с большинством постоянных посетительниц уже не раз танцевал. Мне очень нравилось зрелище танцующих людей, а музыка веселила и подбадривала меня. Под ее звуки так легко было вообразить себя танцующим с девушкой, восхитительно легкой и грациозной или же наделенной привлекательными чертами характера.

Но больше всего меня интересовали лица танцующих и то, что я мог на них прочитать. Нередко, стоя на этом месте, я записывал доносившиеся до меня обрывки фраз, а вернувшись домой, внимательно читал их, снова и снова переживая радостное волнение, охватывавшее меня, когда я слышал какое-нибудь случайное восклицание.

— Ну, ладно, сначала танцую я, — сказал Поль. — Приглашу-ка я, пожалуй, вон ту девчонку, в голубом. Видишь? К ней сейчас подходит ее подруга. Вон там.

Наконец я увидел девушку, о которой говорил Поль.

— А она умеет танцевать? — спросил я. — Что-то я ее не заметил в прошлый раз.

— Умеет. И любит. Во время танца никогда не пялит глаза на других парней.

Со своего места мне было видно, как он уверенной походкой шел к ней через весь зал, как она, заметив его приближение, отвернулась, прикидываясь, будто ничего не видит, а затем удивленно вскинула глаза, когда он обратился к ней, как она кивнула, выражая согласие, и поднялась с места заученным движением, почерпнутым, возможно, из какой-нибудь журнальной статьи на тему «как стать звездой экрана».

Все эти правила поведения соблюдались девушками с одной целью: скрыть свое истинное состояние. Играющая на губах улыбка должна была маскировать неуверенность, тревогу девичьей души, отравленной желаниями, — желаниями, которые разделяли все они, как одна, и которые зародились под влиянием популярных песенок, фильмов, любовных романов, журнальных статей и рекламы косметики.

Когда танец кончился и Поль, проводив девушку на место, отошел, она посмотрела ему вслед, и я понял, что он ей понравился и что она надеется еще потанцевать с ним.

— Ну? — спросил он. — Как я выглядел?

— Славно.

— А ты уже наметил себе девушку? Давай покажи.

— Вон она сидит слева, разговаривает с парнем, который стоит перед ней. Сейчас он подвинется, вот смотри. У нее светлые волосы и милое лицо…

— Милое! — воскликнул Поль. — Воображаю!

— А мне нравится.

— Ладно уж. Так которая она? Ага, вижу. Но чего ради ты выбрал именно ее? — спросил он уже другим тоном. — Ты готов танцевать с девушками, на которых мне и глядеть не хочется.

— Мне она нравится, — повторил я. — Только не говори ей пошлостей, вроде «как хорошо играет сегодня оркестр» или еще что-нибудь в этом роде. Постарайся узнать, что она читает. Любит ли она гулять в зарослях — вот что мне интересно.

— Она еще вообразит, что я хочу позвать ее погулять в заросли, пожаловался Поль. — О таких вещах не говорят во время танцев.

— Почему же не говорят? Ну иди! Ведь уже заиграли. Позови ее, пока не перехватил другой.

— Вот этого уж нечего опасаться, — проворчал Поль.

Он быстрым шагом направился к девушке и уже через минуту вел ее, искусно направляя к тому месту, где стоял я. Когда они были в нескольких шагах от меня, Поль скользнул взглядом по моему лицу, не подавая вида, что меня знает, но успел прочитать по моим губам слово: «книги».

— Мне почему-то кажется, что вы любите читать, — услышал я, когда он проводил ее мимо меня.

Ответа я не расслышал.

Когда Поль танцевал «мой» танец, он старался держаться поблизости от того места, где стоял я. Это нередко приводило в смущение девушек, привыкших, что партнеры танцуют с ними по всей площадке, а не топчутся на одном месте, и они подозревали, что для этого у Поля есть какие-то особые причины.

Иногда девушки задавали Полю иронический вопрос — почему его так влечет этот уголок. На подобные вопросы он неизменно отвечал:

— Здесь пол сделан из особого дерева — для сольных выступлений лучших танцоров. — Это объяснение придумал ему на всякий случай я.

По-видимому, девушек этот ответ удовлетворял. Но бывало и так, что какая-нибудь партнерша, приспособившись немного к своеобразной манере танца, который Поль исполнял в мою честь, дарила меня пристальным внимательным взглядом. «Мой» танец Поль всегда исполнял с каким-то особым удальством и веселостью, утрируя каждое движение, в расчете, как я подозревал, исключительно на мое чувство юмора. Он утверждал, что именно так танцевал бы я, если был бы в состоянии танцевать. Что же, может быть. Нарочитая серьезность всегда вызывала у меня смех.

Так вели мы себя на танцевальной площадке: один танец его, один мой — с партнершей по моему выбору.

Пройдет время, и он станет подводить ко мне «моих» партнерш и знакомить меня с ними — но тогда я еще не был к этому готов.

Благодаря дружбе с Полем я постепенно становился более уравновешенным, обретал веру в себя. Прежде, когда я разговаривал с девушкой, мысль, что я калека, заслоняла все остальное; теперь же интерес к этой девушке брал верх. Понемногу я понял, что искренняя заинтересованность в ком-то весьма заразительна, что я гам вызываю ответный интерес, и это помогло мне справиться в известной мере со своей застенчивостью.

В отличие от Поля, я с большим удовольствием слушал людей, рассказывающих о своей жизни. Я где-то прочел, что для того, чтобы понимать других, надо прежде всего понять себя. Я не был согласен с этим. Мне казалось, что прежде чем действительно познать себя, необходимо научиться понимать других.

Меня часто приводило в изумление двуличие людей, с которыми я встречался, их готовность сурово порицать в других недостатки и слабости, которые были присущи им самим. Это лицемерие проявлялось ярче всего, когда они касались интимной жизни. Собственные метания, скверные помыслы начисто забывались в этот момент, им находилось лживое объяснение, очищающее и облагораживающее их.

И все же иногда мне казалось, что люди вовсе не лицемерят, осуждая других. Как ни странно, они искренне верили в свою добродетель — не переставали верить, даже когда нарушали ее правила. В то же время из чувства собственного достоинства и желания отгородиться от правды они весьма сурово порицали чужие любовные похождения, даже если они мало чем отличались от их собственных.

Ложные представления об отношениях полов, внушаемые им с детства объединенными усилиями журналов, газет, церкви, родителей и школы, делали из людей рабов условностей. Чтобы избежать внутреннего разлада, они старались согласовать свое собственное отношение к этим вопросам с установленными обществом правилами и строго судили других, ограждая фарисейские законы, которым не подчинялись сами.

Они утверждали, что в них говорит врожденная порядочность, но на самом деле их поведение было обусловлено законами общества, в котором они жили, общества, которое в то же время находило выгодным поощрять низменные страсти с помощью кино, журналов, газет.

Сами они были одержимы ревностью, завистью, гнетущим страхом перед превратностями судьбы. Но они этого не понимали. Они не понимали самих себя потому, что были неспособны понять других.

Несколько лет назад я подружился с человеком по имени Артур; он еще тогда пытался учить меня терпимости. Ему я был обязан и всем, что знал об отношениях полов; он же показал мне, до чего неискренен и вреден подход общества к этому вопросу.

Он рассказал мне об одном отце, который в следующих словах объяснил ему запреты и ограничения, стеснявшие жизнь его дочери, — подростка лет пятнадцати — шестнадцати: «Я не хочу, чтобы в ней проснулась женщина».

— С таким же успехом он мог бы помешать восходу солнца, — заметил Артур, рассказав мне об этом.

И Артур принялся, как умел, объяснять мне, что при таком воспитании пробуждение чувства, которое должно озарить и облагородить жизнь, воспринимается девушкой как нечто грязное, бессмысленное, непонятное.

Живя в обществе ложных ценностей, лицемерия и ханжества, трудно было сохранить представление о любви мужчины и женщины, как о чем-то чудесном. Иногда мне казалось, что это общество раздавит меня, как червяка.

Девушкам, с которыми у меня завязывалось знакомство, нелегко было объяснить мне, почему они не торопятся пригласить меня к себе домой. Они опасались неблагоприятного впечатления, которое я — калека — мог произвести на их родителей; сами они, хотя и выросли в этой среде, теперь, в результате нашей дружбы, стали смотреть на вещи по-другому.

Каждый раз, когда мне приходилось сталкиваться с такой проблемой, я старался успокоить их, представив все в смешном виде. Но страх перед родителями оставался, и когда в конце концов меня представляли матери — ведь именно ее мнение было решающим, — сразу начинались осложнения.

Матери были весьма тактичны, обсуждая со мной этот вопрос, хотя сам по себе разговор отнюдь не был им приятен. Они проявляли столько такта, что иной раз я просто не мог не согласиться с ними, прекрасно видя всю трудность их положения. Но эти беседы, хоть они и велись в дружеском тоне, неизменно кончались горьким расставанием, и я снова оставался в одиночестве.

Одна девушка, желая подготовить меня к знакомству со своими родителями, сказала в недоумении: «Мать говорит, что все калеки — люди, помешавшиеся на сексуальной почве».

При этих словах меня охватила паника. Я почувствовал себя евреем, увидевшим свастику на дверях своего дома, негром, убегающим от беспощадного взгляда белой женщины, ребенком, оказавшимся на пути сорвавшегося с привязи коня.

Поль ничего не знал о всех этих разговорах и конфликтах. Ему было непонятно, что кто-то может испытывать ко мне личную антипатию. Во многих случаях мы предпочитали полагаться на собственные силы и в одиночку вели свои бои, упоминая о них лишь мимоходом.

Совсем иными были мои отношения с Артуром. Он был высокого роста, жизнерадостен, обладал проницательным взглядом и отлично умел слушать собеседника. Внешностью он напоминал моего отца, да и в характере у них было много общего. Оба считали, что нужно предоставлять мне свободу действий, но быть начеку, чтобы в минуту опасности самим взять вожжи в руки.

Сейчас Артур жил на то, что выигрывал на скачках, однако в прошлом он плавал на парусных судах, был стрелком в годы мировой войны и возил в своем дилижансе постояльцев гостиницы в Уоллоби-крик — местечке, находившемся в двадцати трех милях от Мельбурна, где мы с ним и познакомились. Я снимал комнату в той же гостинице, когда служил клерком в Управлении округа, и он решил взять на себя роль моего опекуна. Он был намного старше меня, не женат, но готовился сделать этот шаг в ближайшем будущем. Он снимал комнату на Кинг-стрит и столовался в разных кафе. Иногда я сопровождал его, мы оба любили поболтать, сидя за столиком. Артур стал знатоком по части кафе и неустанно искал такие, где можно было бы поесть дешево и вкусно. Он был убежден, что на хороший обед можно рассчитывать лишь в новом кафе в первые две недели после открытия, — дальше было уже не то.

Нередко при встрече он первым долгом радостно сообщал: «На Элизабет-стрит открылось кафе, где порция индейки стоит шиллинг девять пенсов. Пошли!»

Несколько дней он был в восторге от кафе, но затем настроение его портилось, и он заявлял мне, что не может понять, почему индейка считается деликатесом.

В дни, когда не было скачек, он сидел за столом в своей комнате и изучал отчеты о скачках. Он не верил ни в какие «системы», считая, что они только путают, поскольку никак невозможно учесть коварство жокеев и владельцев лошадей. «Прежде всего надо узнать, что представляют собой люди, в чьих руках находится лошадь. Поскольку все они жулики — выяснить это яв трудно. Затем надо пораскинуть мозгами и определить, когда именно им будет выгоднее всего, чтобы лошадь их выиграла».

Он тщательно изучал карьеру лошадей, обладавших отличными данными и тем не менее постоянно проигрывавших скачки. Артур пытался предугадать день, когда хозяин лошади решит пустить ее в полную силу. Тут-то он и начинал ставить на нее. Когда лошадь приходила первой, выдача обыкновенно была высока, и Артур умудрялся жить на выигранные деньги.

Как все игроки, он находился в состоянии постоянного нервного напряжения, тем более тягостного, что у него не было какой-либо серьезной цели в жизни. Он хотел бы иметь любимую женщину, на которую мог бы положиться, ради которой стоило бы работать. По природе своей он вовсе не был игроком, но из-за полученных на войне ранений он не был в состоянии работать по-настоящему (потребовался кусок его собственного ребра, чтобы заткнуть отверстие, проделанное в черепе шрапнелью, и, судя по некоторым признакам, угроза паралича до сих пор висела над ним).

Он говорил, что собирается бросить играть.

— Это занятие для простаков, — как-то сказал он мне. — Смотри, не попадись на эту удочку.

Однажды, сильно проигравшись, он сказал:

— Когда просадишь на скачках столько денег, просто невозможно сидеть дома. Идешь на улицу, не знаешь, чем же, черт возьми, заняться. Единственно, что может рассеять тоску в таком случае, — это если женщина признается, что любит тебя. Тогда настроение исправляется моментально.

Так началась его дружба с Флори Берч — официанткой в привокзальном кафе, где обеды были лучше, чем в других местах. Флори была пышная шатенка, с румяным лицом, свидетельствовавшим о том, что она выросла в деревне. Дочь фермера, она умела доить коров, сбивать масло, варить вкусные обеды и, по моему глубокому убеждению, была способна держать любого мужа под башмаком.

Артур влюбился в нее помимо своей воли. Как-то вечером, когда мы вышли из кафе, где Артур условился с ней о свидании, он сказал мне:

— Она мне в душу влезла, просто не знаю, что и делать. Ведь она совсем деревня, Алан. На расстоянии она мне нравится куда больше.

— Тогда не женись на ней, — посоветовал я.

— Чего проще, — возразил Артур. — Тебе легко сказать. Вроде как парни на трибунах орут, надрываются, а брось им мяч — и оказывается, они его и поддать как следует не умеют. Иной раз вечером пойдешь погулять по набережной, и как пахнет на тебя морем, поглядишь на воду и подумаешь: «Вот где твое место, балда ты этакий, — на море! Чтобы лежал ты на койке, а за стенкою волны бы бились». Ведь вон оно море, прямо перед тобой, хоть рукой пощупай. Тут-то и начинаешь раздумывать, что же, черт меня побери, я увидел хорошего в Флори.

А потом… обнимешь ее, и все! И откуда у этих баб нежность такая берется — в толк не возьму. С ними и сам размякнешь. И ведь знаешь же, что говорить с ними, ну хоть бы так, как говорим мы с тобой, никогда не будешь. А все равно ночь напролет мечешься без сна — думаешь о них. Все в голову лезет — а вдруг она целуется сейчас с кем-нибудь.

Любовь Артура к Флори росла рывками, причем каждый рывок следовал незамедлительно вслед за тем, как Флори обнаруживала еще какое-нибудь замечательное свойство характера. Их взаимная привязанность развивалась отнюдь не на основе общих взглядов и склонностей — просто откровения, следовавшие одно за другим, убеждали Артура, что женитьба на Флори принесет ему счастье. В результате чувство его усилилось до такой степени, что совладать с ним он просто не мог.

Флори же любила его глубоко и бескорыстно, хотя любовь и толкала ее порой на проявление показной заботливости. «Не ешьте сегодня котлет», — говорила она иной раз трагическим шепотом, раскладывая на столе ножи и вилки.

Совет этот был явно излишен, хотя бы потому, что ни один человек в здравом уме не станет есть в кафе котлеты, но после ее слов котлеты приобретали в наших глазах вид более зловещий, чем явно несвежие блюда. Однако Артур видел в этом предостережении признак особой заботливости Флори.

— Видишь, как она печется о нас, — заметил он мне, когда она ушла на кухню; на его лице появилось довольное выражение — он-то понимал, что означает такая заботливость!

Но истинного смысла всех этих маневров Артур, несмотря на все свои прошлые романы, не видел: посмотреть на Флори со стороны он не мог. И эта неспособность Артура оценить ее тонкое кокетство не могла не вызывать у Флори раздражение.

— Чудная она какая-то, — сказал он мне однажды. — Никак ее не поймешь. На днях я шел с ней по улице, а впереди нас шел парень с ребенком на руках. Я посмотрел на него, а она вдруг глянула на меня с улыбкой — знаешь, как она умеет, — и говорит: «Пари держу — я знаю, о чем ты думаешь, Артур». А я ни о чем не думал.

Флори взяла на себя заботу о гардеробе Артура. Она стирала и гладила его рубашки, чистила костюм и следила за тем, чтобы у него всегда был чистый носовой платок. Его внешность изменилась, изменилось и мировоззрение. Оказалось, что перед ним открывается масса возможностей, и они с Флори стали обсуждать, как он сможет добывать средства на жизнь, бросив играть на скачках. Правда, Артур, выслушивая соображения Флори на этот счет, не мог отделаться от мысли, что, в сущности, ее психология мало чем отличается от психологии игрока на скачках.

— Просто не знаю, — говорил он мне. — Ведь чем ни займись — все равно будешь наживаться за чужой счет. Возьми любое дело… Ну, скажем, мы станем продавать овощи и фрукты, — хотя нет, это нам не подойдет, придется вставать затемно, чтобы успеть занять место на рынке. Предположим, мы откроем кондитерскую… Флори умеет печь. И тут тоже вся штука в том, чтобы давать поменьше и получать побольше. Начнешь с того, что заменишь масло маргарином или еще что-нибудь в этом роде. Потом станешь экономить на сливках, подмешивать к ним что-нибудь. Я не знаю, что там к ним подмешивают, но это делают.

С этого начинается, а кончается тем, что ты только и смотришь, как бы кого нагреть. И букмекеры также. Любой букмекер смотрит на меня как на дурака, которого можно обчистить, и беда, что подлец в общем-то прав. Только пока что им это не удавалось — так, по крайней мере, мне кажется. Флори, правда, думает, что это только до поры до времени, а потом они меня выпотрошат.

И уже другим тоном добавил:

— Будь я проклят, если знаю, как мне быть с Флори. Сейчас я вольная птица, не представляю, как это будет, если она начнет таскаться со мной всюду, куда бы я ни пошел.

Он минуту помолчал и затем сказал:

— Но что правда, то правда, на нее можно положиться. Заботливее не сыщешь. — Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза. — Что ты думаешь о ней?

— Если ты спрашиваешь, будет ли она тебе хорошей женой, я скажу будет, без всякого сомнения, — ответил я. — Но я не уверен, что хорошая жена обязательно делает человека счастливым.

— Может быть, и так, — согласился он. — Но мне кажется, что такая, как она, сделает. Всем хороша.

И с мечтательным видом добавил, чуть изменившимся голосом:

— Она добрая.

Я не рассказал ему, что накануне вечером, когда я пришел в кафе, Флори подошла, оперлась с решительным видом о столик и сдержанно сказала:

— Вот что, пока Артура нет, скажи мне, что ты имеешь против меня? Почему ты не хочешь, чтобы он на мне женился?

— Кто тебе сказал, что я против тебя, — ответил я уклончиво.

— А мне это и говорить нечего, я и так вижу. В чем дело?

— Может быть, вы не подходите друг другу?

— Откуда тебе знать? Об этом только мы с Артуром можем судить. А ты не вмешивайся!

— Хорошо, — пообещал я.

Пальма, росшая во дворе пансиона, была назойливым деревом — она лезла в глаза всем, кто выходил на балкон. По вечерам жильцы, опершись о перила, смотрели на крону, до которой было рукой подать; налюбовавшись ею, они начинали обсуждать возможности практического использования пальмы.

Говорили, что она может служить отличной пожарной лестницей. Отмечалось также, что жилец, сильно задолжавший хозяину пансиона, может ночью воспользоваться ею для тайного побега. Кто-то из жильцов задал вопрос, не могла ли бы взобраться по ней какая-нибудь девушка в поисках любовника. Но это предположение было отвергнуто, так как расстояние между верхушкой дерева и балконом было не так-то легко преодолеть.

Высокий худой жилец, который был полон неожиданных идей, немедленно отражавшихся на его лице, пренебрежительно заявил, что не видит ничего трудного в том, чтобы спуститься на землю по выступам ствола. Черешки отвалившихся листьев можно было, по его мнению, использовать как ступеньки. Он бы охотно продемонстрировал свою теорию на практике, единственное, что его удерживало, — это то, что мистер Шринк дорожил деревом, как символом своего превосходства над другими владельцами пансионов, и предупреждал жильцов о недопустимости использования пальмы в качестве лестницы. Мистер Шринк видел в пальме олицетворение богатства и процветания, и мы все это знали.

Как-то вечером мы — несколько жильцов — собрались на балконе, разговор зашел о запрете, наложенном мистером Шринком и вызывавшем у нас дружное неодобрение. Вдруг высокий худой жилец, охваченный внезапным порывом, вскочил на перила балкона и, по-лягушачьи растопырив руки и ноги, перепрыгнул расстояние, отделявшее балкон от дерева. Пальма вздрогнула, когда он обхватил ее руками. Она с такой силой уткнулась листьями ему в лицо, что он закрыл глаза и запрокинул голову с видом человека, проглотившего горькое лекарство.

Затем дерево начало медленно клониться набок; на землю посыпалось великое множество пожелтевших окурков и обожженных спичек, скопившихся в углублениях между листьями, — и все окутало облако пыли.

Дерево, клонившееся в плавном, исполненном достоинства поклоне, вдруг резко накренилось и с громким треском, словно сраженное насмерть, рухнуло на землю.

Мы перегнулись через перила и увидели высокого жильца, который пал ниц в позе молящегося мусульманина — все еще сжимая ствол коленями. Кинувшись вниз, мы достигли парадной двери одновременно с мистером Шринком. Высокий жилец тем временем успел подняться и сейчас шел по веранде на полусогнутых ногах, сгорбившись и с выражением величайшего уныния на лице. Он молча прошел мимо нас и направился в ванную. Казалось, что он нас и не заметил, занятый какими-то своими мыслями.

Все мы уставились на мистера Шринка, ожидая вспышки ярости, потоков брани, — но он смотрел из открытой двери на рухнувшую пальму совершенно равнодушно, словно ее гибель ничуть не трогала его, словно она не играла никакой роли в его былых мечтах о богатстве и комфорте. Он посмотрел на пальму, пожал плечами и отвернулся.

Уже некоторое время мы замечали в мистере Шринке перемену. Он утратил свой оптимизм, свою веру в будущее. По-видимому, он оставил надежду выиграть в лотерею или разбогатеть, выгодно распродав купленные по дешевке подержанные вещи.

В последующие недели его озабоченность непрерывно росла. Он переходил без всякой видимой причины от глубокого отчаяния к вымученной веселости.

Подавая завтрак, он иногда задерживался у стола и рассказывал какой-нибудь забавный случай, причем сам первый заливался смехом, являвшимся, скорей, средством самозащиты, нежели выражением удовольствия. Когда он направлялся к двери, ведущей в кухню, у него делался понурый вид; представ перед женой, он уже не мог выдавить из себя ни одного слова, которое подбодрило бы ее, сблизило бы их.

Она же почти совсем не раскрывала рта, занятая одной мыслью — как найти выход из создавшегося положения, снова и снова перебирая варианты решений, уже не раз отброшенные за истекшие месяцы ввиду их бесполезности: повысить плату за комнаты, добиться уменьшения арендной платы, сократить расходы на питание, продать пансион, сдать кому-нибудь дом.

Ничто уже не могло помочь. Долгов было слишком много, кредиторы нажимали, Шринкам грозило банкротство.

Миссис Шринк все это, очевидно, представлялось чем-то невероятным кошмаром, который вот-вот рассеется, и тогда они с мужем вздохнут свободно и смогут продолжать свое дело. Потерять все имущество, всю мебель, остаться с пустыми руками — такая катастрофа могла постигнуть других, но никак не ее. Ведь она честно прожила свою жизнь, пользуясь уважением и доверием соседей, торговцев…

Чтобы она, порядочная, получившая хорошее воспитание женщина, оказалась в таком положении! К отчаянию и страху остаться без крова присоединялось мучительное чувство ожидания надвигающегося банкротства — этого величайшего позора. Потому что рассматривать его иначе, как позор, она не могла.

Она не разговаривала с жильцами о своих тревогах, хотя мне кое о чем намекнула и подготовила меня к мысли, что ее имущество может быть по настоянию кредиторов конфисковано.

— Я вся в долгах, — как-то сказала она мне.

Однажды вечером, вернувшись с работы, я нашел свою комнату пустой — всю мебель вывезли. На дорожках, посыпанных гравием, можно было еще разглядеть следы колес грузовиков, присланных кредиторами. Шринки исчезли.

Я стоял в пустой комнате и разглядывал свои вещи, сваленные в кучу у стены, — одежду, книги, бумаги бритвенный прибор, несколько старинных вещиц, которые я коллекционировал. Мне показалось кощунством, что они валяются на пыльном линолеуме, на том самом месте, где всего, лишь несколько часов назад стоял комод.

Все эти предметы были для меня неотделимы от места, где я их хранил, вываленные напоказ, они казались сиротливыми и беззащитными.

Мне хотелось поскорей упрятать их в ящики стола, укрыть, запереть в гардероб, убрать подальше с глаз, до тех пор, пока не почувствую, что они очистились от грязных прикосновений и что я снова могу пользоваться ими.

Комната стала мне гадка. В ней негде было ни присесть, ни прилечь. На стенах видны были пыльные силуэты разных предметов меблировки.

Я пошел узнать, что сталось с другими жильцами. Они собрались в гостиной и со злостью говорили о Шринках, бросивших их на произвол судьбы; винили Шринков в том, что вся мебель вывезена, а одежда жильцов в беспорядке свалена на полу. Я возразил, что доля Шринков куда тяжелее нашей и что, наверно, они ушли из опустевшего дома потому, что им было стыдно встретиться с нами.

Жильцы наши были славные ребята, и уже вскоре они стали говорить о Шринках с сочувствием. Мы как раз вспоминали о достоинствах миссис Шринк, когда в комнату вошел домовладелец.

Он производил впечатление богатого человека. Обладая самоуверенностью, которую придает людям богатство, он как бы держал нас на расстоянии, хотя и считал, что мы нужны для осуществления его целей. Это был коренастый мужчина, с румяным лицом и голубыми глазами, ясно говорившими, что никаких возражений с нашей стороны он не потерпит. На нем был дорогой, хорошо сшитый серый костюм, в петлице алела гвоздика. Приглаживая пальцем седые усы, он обвел взглядом комнату. Затем обратился к нам:

— Вы, конечно, понимаете, что я не виноват в том, что произошло. Супружеская чета, содержавшая пансион, не обладала необходимыми деловыми качествами. — Тут он поднял руку, подчеркивая важность того, что намеревался нам сообщить. — Так вот — я вовсе не хочу, чтобы вы отсюда выехали. Я хочу передать новым владельцам пансион на ходу. Пойдите мне навстречу, и я в долгу не останусь. Я нанял повариху на две недели — срок, нужный мне, чтобы подыскать покупателя, — и все это время вы будете столоваться за мой счет, я не возьму с вас ни пенни. Женщина, которую я нанял, придет сегодня же, так что завтра у вас уже будет еда. Как вы поступите после передачи пансиона в новые руки — ваше дело, но дайте мне две недели сроку.

— А спать нам на полу? — спросил я его. Он задумался.

— Да — пока. Ведь за еду вам платить не придется. Одеяла вы получите сегодня вечером. Мебель и кровати я постараюсь купить как можно скорее. Завтра же начну ходить по аукционам. Как только обзаведусь мебелью, начну искать покупателя — на это потребуется несколько дней, не больше. Так что выручите меня, оставайтесь пока здесь.

Мы все молчали. Когда он ушел за одеялами, стали обсуждать, как нам быть. Я решил остаться. У меня не было денег на такси, чтобы перевезти вещи, да я и не знал, куда переехать. Питаться две недели бесплатно — значило для меня очень много. Трое жильцов тем не менее решили завтра же оставить пансион.

Один из них заметил:

— Уж очень высока арендная плата. Домовладелец разорит любого, кто возьмется содержать пансион, и мы опять окажемся на бобах.

— Повариха явилась в тот же вечер, но я ее увидел лишь на следующее утро. Это была низенькая, толстая, болтливая женщина с прыщавым, одутловатым от пьянства лицом. На ней было тесное платье в цветочек и грязные войлочные туфли, с отделкой из синих перышек. Как заметил один из жильцов, они придавали ей сходство с курицей-бентамкой.

Я проснулся рано — спать на полу было твердо, а одеяла оказались совсем тонкие, — и пошел в кухню, где она жарила сосиски.

— Здорово, милый, — сказала она. — Как жизнь?

— Хорошо, — ответил я. — А вы как поживаете?

— Неплохо. Сколько вас тут?

— Девять, кажется.

— Значит, восемнадцать сосисок, — подсчитала она и добавила: — И девицы тоже есть?

— Нет.

— Ну и отлично, как только в пансионе бабы заведутся, сразу же начинаются ссоры.

— Девушек вы, очевидно, недолюбливаете.

— Знаю я их, вот что, — сказала она и, подняв голову, в упор посмотрела на меня; по ее лицу видно было, что она непоколебимо уверена в собственной правоте.

— У вас есть дочери? — спросил я.

— Одна дочь… с позволения сказать.

— Что ж, девушки проходят через разные этапы, — пробормотал я, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Правильно! Этапы — это точно. Сейчас вот она проходит этап свободной любви.

— Ну да! — воскликнул я. — Подумать только!

— Что подумать только? — переспросила она, застыв со сковородкой в руке и вперив в меня подозрительный взгляд.

— Сам не знаю, — сказал я. — Просто к слову пришлось.

— То-то же, — продолжала она, удовлетворенная моим разъяснением. Совсем несмышленая девка. Сколько я работала, пока на ноги поставила ее, и вот награда — подбросила мне ребенка. Но не думай, что я что-нибудь против него имею, — поспешно добавила она. — Я его очень люблю. — Улыбка смягчила ее отечное лицо. — Он спит со мной. Его силой не вытащить из моей кровати. Не дается, и все тут.

Повариха заинтересовала меня, и я стал проводить немало времени в кухне, разговаривая с ней. Но готовила она отвратительно. Утром она подавала нам на завтрак сосиски, а вечером на ужин «тушеное мясо по-английски». Каждый день одно и то же.

— Нравится тебе «тушеное мясо по-английски»? — как-то спросила она меня.

— Только не каждый день.

— А какого рожна тебе еще нужно? — воскликнула она с возмущением. Может, жареную утку? Меня наняли досмотреть, чтобы вы тут не умерли с голоду, пока старикашка не продаст это заведение. Только черта с два ему это удастся, — добавила она.

Однажды утром я сидел над сосисками — есть их у меня не было ни малейшего желания. Она поставила передо мной на стол чашку чая и, увидев гримасу на моем лице, воскликнула:

— Ты что, не любишь сосиски?

— Нет.

— А я люблю, — сказала она выразительно и, наклонившись, взяла рукой с моей тарелки одну сосиску.

Она тут же съела ее, — и, глядя на это, я внезапно почувствовал, что не в силах буду еще раз сесть здесь за стол.

В тот же вечер один из оставшихся жильцов (а таких было всего трое), сообщил мне, что в доме через две улицы от нас сдается комната. Он видел в окне объявление. Комната без стола за семь шиллингов и шесть пенсов в неделю.

Я пошел посмотреть комнату. Дом был унылый, деревянный, с потрескавшейся и облезшей краской. Дверь мне открыла женщина с усталым лицом, выражавшим тихую покорность судьбе. Она повела меня в кухню, где на простом деревянном столе лежала груда черных женских спортивных костюмов. Женщина работала сдельно для какой-то швейной фабрики. Работа ее заключалась в том, что она выдергивала наметку из готовых вещей, получая по шесть пенсов за штуку.

— Очень глаза устают, когда выбираешь черные нитки из черной материи, пожаловалась она мне, потирая лоб худыми пальцами.

Хозяйка сказала, что завтрак готовить себе я смогу на газовой плитке. Затем она показала мне комнату. Она была больше, чем я ожидал, и в ней стоял стол. Единственное окно выходило на проезд, по обе стороны которого шел высокий забор. Железная кровать не шаталась, когда на нее садились, и одеяло еще не утратило ворсистости. Под столом и кроватью линолеум выглядел совсем новым, с ярким рисунком, но на остальной части пола он истерся до того, что стал ровно-коричневым.

Был в комнате и камин, но известковый раствор между потрескавшимися кирпичами уже давно выкрошился, и теперь трещины были забиты золой. Зола лежала и внутри камина. Дощатые стены были темно-коричневого цвета, только лак, покрывавший их когда-то, с годами вспучился и растрескался, и теперь они стали шершавыми, как наждачная бумага.

В комнате висела одна-единственная картина. На ней был изображен ангел с распростертыми крыльями, в белом одеянии; он держал за ручку златокудрую девочку и по узкому мостику вел ее в темный и мрачный лес. Надпись на картине гласила: «Ее ангел-хранитель».

Когда я разглядывал картину, женщина, до того молча стоявшая за моей спиной, тихо сказала!

— Это не я повесила, — картина уже висела, когда я здесь поселилась.

— Мне она не мешает, — сказал я. — Не беспокойтесь, пожалуйста.

Я снял комнату и в тот же вечере переехал, простившись с кухаркой.

— Желаю тебе удачи, — сказала она. — Я ничего против тебя не имею. Сам живи и другим жить не мешай — вот мое правило.

В пансионе, каким бы бедным и унылым он ни был, вы всегда ощущаете присутствие жизни в других комнатах. Жильцы ходят, свистят, поют, разговаривают, открывают ящики; из коридора доносятся их шаги. Эти звуки сближают, создают чувство единства и общности интересов, они раздвигают стены, позволяют позаимствовать у других нужные тебе силы.

Между тем комната, снятая в отдельной квартире, находится в некоем вакууме, она изолирована от жизни. В ней царит грусть. Как только вы переступите ее порог, одиночество впивается в вас цепкими пальцами. Вам сопутствуют лишь шорохи вашей одинокой жизни, они звучат, как лишенное смысла эхо. Оставаясь в своей комнате наедине с собой, я начинал испытывать беспокойство. А ведь прежде в мечтах именно такая комната рисовалась мне уединенной кельей, где я смогу читать и учиться, закладывать фундамент, необходимый для того, чтобы я мог возводить на нем здания из слов.

К тому времени я написал несколько небольших рассказов, но в них просто описывались случаи из жизни и даже не делалась попытка что-то обобщить или объяснить. Все они были отклонены редакциями, хотя, как я понял впоследствии, совсем по другим причинам.

Как-то я посетил редактора — одного из немногих приславших мне письмо со словами ободрения, — и он показал мне сделанный тушью рисунок, изображавший женщину в вечернем туалете, которая стояла в небрежной позе у колонны в большом зале и разговаривала с красивым молодым человеком, тоже в вечернем костюме. — В руке она держала бокал с коктейлем и улыбалась своему кавалеру.

— Не могли ли бы вы написать для меня рассказ, который можно было бы иллюстрировать этим рисунком? — спросил меня редактор. — Я заплатил за рисунок, но так и не смог его использовать. Предположим, что она влюблена в него.

Он сделал жест, как бы говоря, что это само собой разумеется.

— Он тоже любит ее, но считает, что какой-то случай из прошлого делает его недостойным ее любви. Или, постойте минутку… Их отцы вместе принимали когда-то участие в какой-то темной торговой сделке, но она этого не знает. Молодой человек решил посвятить свою жизнь реабилитации памяти своего отца но ради этого он должен погубить репутацию ее отца. В общем, что-нибудь в этом роде. Сначала завяжите узел потуже, а потом искусно распутайте. Публике нравятся такие рассказы. Это в ваших силах.

Но выполнить его заказ я не мог. Я хотел рисовать жизнь такой, какова она на самом деле, и представить читателю самому делать выводы. Я долго размышлял, почему мои рассказы отклоняют, и это побудило меня обратиться к другим книгам — я с головой ушел в чтение и на какое-то время совершенно перестал замечать окружающих меня людей. Я переселился в мир книг, авторы которых посвятили себя изучению жизни, и щедро делились с читателями благородными мыслями, возникавшими у них в процессе этих исканий.

Я был потрясен созданными ими картинами и на время забыл о картинах, ждавших, чтобы мое перо показало их людям. Я понял, что пером этим должна водить сильная рука, — чтобы окрепнуть как следует, ей предстояло пожать еще тысячи других сильных рук.

Чтение не могло научить меня писать. Я прочел «Моби Дик» и несколько дней только и думал о широте замысла и силе этой книги. Я проходил мимо женщин с усталыми глазами, которые катили коляски с румяными ребятишками, выглядывавшими из-за груды овощей; мимо скупщиков старых бутылок, громким криком оповещавших о своем появлении, мимо мужчин, о чем-то споривших у дверей гостиницы, мимо детишек, которые, сидя на корточках, гладили щенка, мимо влюбленных, — но все это время я был далеко в море.

Книги помогают лучше понять уроки, которые дает жизнь, объясняют все, что человек видит и чувствует, придают смысл пережитому, но не они зажигают в нашей душе творческий огонь. Это делает жизнь — все то, что видишь, слышишь, переживаешь, впитываешь в себя.

Почти все вечера я проводил вне дома: ходил в кафе с Артуром и на танцы с Полем. Поль обручился с Джин; оценив его, как постоянного спутника, она решила, что у него есть все данные стать верным мужем, и они условились пожениться, как только позволят обстоятельства. Я иногда ходил с ними в кино, но уличная жизнь представлялась мне куда более волнующей, и я подолгу бродил по городу, внося в блокнот все новые записи.

Днем я работал в Похоронном бюро «Корона», где принимались также заказы и на столярные работы. Уже некоторое время я занимал там должность старшего клерка. Платили мне мало, но работа была постоянная, и я наконец избавился от вечного страха перед безработицей, преследовавшего меня с первых дней самостоятельной жизни.

Фирма изготовляла гробы, дверные косяки, оконные рамы и карнизы. Изготовлявшиеся фирмой гробы («служащих компании просят воздерживаться от употребления этого слова, заменяя его термином «похоронные принадлежности») отличались высоким качеством отделки и стоили очень дорого. Только люди состоятельные могли позволить себе покупать их. Фирма «Корона» первой ввела в обиход гробы под бронзу, — золото и серебро — их покрывали обожженным гипсом, обрызгивали специальным раствором, а затем полировали вручную, чтобы придать видимость металла.

Рабочие, опрыскивавшие гробы из пульверизатора, получали бесплатно пинту молока, как это требовалось законом («чтобы смыть порошок с легких» объяснял мне Тед Бостон, сплевывая в платок).

Владелец фирмы мистер Ричард Б. Бодстерн был высокий человек с походкой гвардейца; держался он очень прямо, здороваясь, слегка наклонялся вперед, а выслушивая собеседника, стоял по стойке «смирно», приподняв голову. Он редко улыбался, сторонился людей и постоянно сохранял строгое выражение лица.

Я видел, что он живет в мире условных образов. В этом точно очерченном мире, созданном Бодстерном в соответствии с усвоенными им жизненными правилами, врачи, например, должны были выглядеть и поступать так, как это подобает людям, отличающимся по положению от обыкновенных человеческих существ. Адвокаты должны были делать то, что в представлении Бодстерна полагалось делать образцовому адвокату. Профессор, архитектор, водопроводчик, лавочник, парикмахер, рабочий — все они, с его точки зрения, должны были вести себя соответственно требованиям, предъявляемым к ним обществом: лишь строго следя за соблюдением этих правил, и могло существовать общество, охранителем которого он себя почитал.

Те же, кто отклонялся от установленного им образца, казались ему подозрительными. Выйдя за рамки своего класса, они представляли, по мнению Бодстерна, определенную угрозу. Имея дело с ними, надо было строго следить за правилами, регулирующими жизнь общества, чуть что — требовать объяснения, держать сейфы на замке, а двери на запоре. Или же отойти от этого тревожного мира и замкнуться в тихом, не знающем перемен, благопристойном мирке, населенном образцовыми гражданами, довольными своей судьбой и неспособными к бунту.

В мире Бодстерна мелкая сошка должна была знать свое место, а любой талант калечился в зависимости от требований общества.

Он не допускал и мысли, что люди, на него непохожие, могут быть равны ему. Равенства между людьми инакомыслящими просто не существует. В его понимании равенство означало сходство, единообразие во всем — в одежде, еде, развлечениях, в подборе друзей, в вероисповедании. Будь как все, и одиночество не грозит тебе!

Если вы объединялись с людьми, отличающимися от вас, для достижения какой-то общей цели, сулившей благо и им и вам, — это означало, что вы хотите уклониться от служения немногим избранным. Такой поступок мог иметь роковые последствия для вашей карьеры. Бодстерн изо всех сил старался соответствовать тому образу главы фирмы, который он сам для себя создал. Этот воображаемый глава преграждал доступ в его дом лицам, занимающим не столь высокое положение. Тщательно подбирал ему друзей. Купил ему черный лимузин. Внушал ему чувство превосходства, власти, своего привилегированного положения. По мнению Бодстерна, он полностью соответствовал этому образцу.

Что касается меня, то хотя он и находил во мне сходство с созданным им образом старшего клерка, но считал, что оно недостаточно, и это смущало его. От своих служащих и рабочих он требовал высокой квалификации и полной отдачи. Я производил впечатление человека, который отлично умеет работать, и он поверил, что так оно и есть на самом деле, однако иногда на него находило сомнение, и тогда он призывал меня к себе в кабинет и начинал поучать меня.

— Ваше будущее, — как-то сказал он мне, — в ваших руках. Перед вами открываются блестящие возможности. Мистер Снип (он имел в виду главного бухгалтера) через год-другой уйдет на пенсию, и его место станет вакантным. Если вы будете относиться к делу с подобающим усердием — я не вижу причин, которые помешали бы вам занять это место. Вы — человек добросовестный и честный, но вам не хватает честолюбия. Это большой ваш недостаток. Да, это ваш недостаток. Не чувствуется, что вы целиком посвятили себя делу.

Он прошелся по кабинету, сосредоточенно глядя себе под ноги; он наслаждался сознанием своего великодушия. Остановившись передо мной и вскинув голову, он посмотрел на меня.

— Преданность делу, умение использовать все свои способности, чтобы добиться совершенства в работе, — вот качества, которые вы должны всемерно развивать в себе. Хороший бухгалтер неотделим от фирмы, в которой служит, от его деятельности зависит ее успех или провал. У них общая цель — процветание дела.

Затем, меняя выспренний тон на дружеский, он продолжал:

— Наша работа не прекращается с уходом из конторы. Всегда помните это! Самые блестящие деловые соображения чаще всего приходили мне в голову, когда я сидел за рулем машины, по дороге в контору или домой. Разные системы улучшения работы приходили мне в голову, когда я лежал в постели.

Я стоял перед ним и слушал эти разглагольствования, явно доставлявшие ему удовольствие.

— Вы избрали для себя жизненное поприще — работу бухгалтера. Это вдохновляющий труд. Постарайтесь же быть достойным своего призвания.

Он говорил подолгу, наслаждаясь своими поучениями, а пока он говорил, я мог о многом поразмыслить.

Вернувшись к себе в кабинет, я брал лист бумаги, разлиновывал его и составлял специальную бухгалтерскую схему. С помощью какой-то частицы своего интеллекта, которой я раньше пренебрегал, я наловчился разрабатывать сложные схемы, облегчающие работу, придумывать рациональные методы ведения дела. Я изобрел даже свою систему регистрации документов, которая мне самому внушала мало доверия, но на других производила впечатление.

Все это я вручал Бодстерну в качестве пальмовой ветви.

Эти предложения, повышавшие производительность труда в конторе и на производстве, внушили ему мысль, что у меня есть «данные». Он считал себя экспертом по системам и непрерывно искал путей к более экономичной организации работы в конторе и на фабрике; он вводил в практику все новые картотеки, бланки, способы подшивки документов, сокращавшие затрату труда. Но он редко оставался доволен изобретенной системой. Ему нравилось менять их. Каждая перемена представляла дополнительные трудности для рабочих, от которых требовалось аккуратно заполнять сложные формы, изобретенные им. Многие были неспособны к этому, другие злились и не хотели, и в конце концов система оказывалась несостоятельной или же должна была подвергнуться значительному упрощению.

Мастерам раздавались специальные письменные инструкции, и, оседлав нос очками в стальной оправе, они изучали их в помещениях, заваленных опилками и стружками или же уставленных до самого потолка гробами.

— Нельзя почивать на лаврах, — внушал Бодстерн мастерам. — Ищите все новые и лучшие методы.

Тем, кто не обращал внимания на его инструкции, он долго выговаривал, с трудом сдерживая гнев и намекая на возможность увольнения.

Но он не позволял им долго горевать. Мистер Бодстерн считал, что хотя хозяин должен постоянно делать рабочим строгие, внушения, никогда не следует допускать, чтобы они уходили домой с чувством обиды. Поэтому он поставил себе за правило в тот же день подойти к подвергшемуся разносу рабочему и похвалить его хорошую работу или же его самого. Дружеская улыбка, похлопывание по плечу — верил он — отличное средство, чтобы восстановить хорошие отношения, нарушенные неприятным разговором. В своих служащих он видел проблемы, подлежащие разрешению, а не человеческие существа, нуждающиеся в помощи.

Мало кто мог предположить, что подбор людей, которые должны были помочь ему создать большое и прибыльное предприятие, производил не кто иной, как его жена. Она иногда появлялась на фабрике, знакомилась с мастерами и присматривалась к рабочим, но я с ней знаком не был и знал только, что все, кому довелось поговорить с ней, были от нее в восторге, причем похвалы, расточаемые ей, неизменно заканчивались выражением недоумения: как это такая женщина могла выйти замуж за мистера Бодстерна.

И вот мистер Бодстерн пригласил меня к себе домой на обед. Это явное отступление от обычных правил удивило весь персонал конторы, — оно приписывалось желанию Бодстерна узнать мнение жены о моей особе.

Он отвез меня к себе домой сразу же после работы. Я сидел на заднем сиденье его длинного черного автомобиля и смотрел на улицу, по которой ходил каждое утро и каждый вечер. Я отмечал про себя все трудные и легкие для меня участки пути и крутой подъем в конце улицы, где обычно давала себя знать усталость после долгой ходьбы. Сейчас я пролетел это расстояние без малейшего усилия. Мне страстно захотелось иметь машину.

От ворот к дому мистера Бодстерна шла аллея, извивавшаяся между деревьями и кустами; заканчивалась она круглой асфальтированной площадкой, раскинувшейся перед увитой плющом верандой. Мы поднялись по ступенькам; миссис Бодстерн ожидала нас на пороге. Веселая, чем-то напоминавшая птичку, — она, казалось, дышала счастьем, — а глаза у нее были такие, словно она ждала, что в каждом человеке ей сейчас откроется какое-то чудесное качество.

Она нежно поцеловала мужа, положила руку мне на плечо, как бы приветствуя старого друга, и повела меня в устланную ковром и заставленную креслами комнату, где я и расположился у пылавшего камина.

Мистер Бодстерн ушел к себе в кабинет, жена его хлопотала в кухне, но каждые несколько минут она появлялась оттуда и перебрасывалась со мной несколькими словами. Ее дружеское обращение, самая интонация, казалось, говорили о том, что мы с ней отлично понимаем друг друга и что нам нет нужды знакомиться ближе.

Уже очень скоро она вовлекла и меня в сферу своих забот, основной целью которых было доставлять радость мистеру Бодстерну. Рассказывая, что она приготовила на обед, она закончила описание какого-то мясного блюда словами:

— Я уверена, что мистеру Бодстерну оно понравится. А как вам кажется?

Я поспешил подтвердить ее предположение.

Мне же обед никакого удовольствия не доставил. Между мистером Бодстерном и мной могли существовать только определенные отношения: он был хозяином, а я его служащим. Эти отношения позволяли нам обмениваться репликами, создававшими видимость известного равноправия, на деле же эти реплики свидетельствовали лишь об убежденности мистера Бодстерна в том, что проявление в разумной пропорции дружеских чувств может польстить самолюбию служащего, внушить ему уверенность в своих силах и поощрить в нем желание служить хозяину.

Мое присутствие за столом требовало от мистера Бодстерна некоего балансирования между дружеским расположением и приличествующей хозяину сдержанностью. Он должен был сочетать наши служебные отношения с гостеприимством, подразумевавшим некое равенство. Без содействия жены это было бы для него трудным делом, — но он вышел из положения, возложив проявление дружеских чувств на жену, сам же ограничился ролью благодушного наблюдателя.

Сразу же после обеда он положил конец этой ситуации, удалившись в свой кабинет и оставив меня на попечение миссис Бодстерн, которая села со мной у камина и завела разговор о книгах, музыке и мистере Бодстерне.

— Он кажется очень строгим, — сказала она мне доверительно, — но это милейший человек в мире. Я счастлива, что имею такого мужа.

Мне казалось, что счастливым должен почитать себя он. — но свои мысли я сохранил про себя. Такой комплимент прозвучал бы дерзостью. Да она в нем и не нуждалась.

Хотя, как знать? Может быть, впечатление, которое производил на других ее муж, уязвляло ее самолюбие, и она ждала от меня подтверждения того, что созданный ею идеальный образ — отвечает действительности. Похвала ее мужу была бы похвалой ей самой.

Какое впечатление я произвел на нее — не знаю. Она держалась непринужденно, ничем не давая мне понять, что меня привезли сюда для того, чтобы она составила обо мне мнение, и я без всякой робости рассказывал ей о своей жизни. Я сказал и о том, что хочу писать книги.

— Как часто мне хотелось быть писательницей, — заметила она. — Наверно, почти все проходят через это. Люди склонны воображать, будто то, что пережили они, не пережил больше никто и им обязательно хочется описать свою жизнь. Что и говорить, это печальное заблуждение. Ведь столько сил тратится по-пустому. Лишь очень немногие испытали в своей жизни нечто такое, что достойно описания. Большинство же, — как мы, например, — живут жизнью, в которой ничего не случается. И никогда не бывают довольны тем, что им приходится делать.

Она с улыбкой посмотрела на меня.

— Надо принимать жизнь такой, как она есть. Что толку в мечтах? Если не посвятить себя подходящей работе, никогда не удастся разбогатеть. — Она похлопала меня по плечу. — Разве вам это не ясно самому? Счастье — это то, что вокруг нас. Надо целиком отдаться делу, и в один прекрасный день вы станете богатым человеком.

Я хотел возразить ей, что вовсе не стремлюсь разбогатеть, но знал, что она не поверит, сочтет меня лицемером.

— Муж говорит, что из вас получится отличный бухгалтер, — добавила она.

К такому убеждению мистер Бодстерн мог прийти, лишь произведя на строго научной основе учет всех тех факторов, которые, по свидетельству психоаналитиков, консультантов по выбору профессии и учебников по исследованию характера, определяют облик образцового клерка. Он учитывал эти факторы с помощью сложных анкет, на которых галочки были символами рассудительности и рационального подхода к работе, а крестики свидетельствовали об отсутствии этих качеств. Заполненная анкета сопоставлялась с личным отношением мистера Бодстерна к подвергшемуся анализу служащему, в результате получалось некое уравнение, из которого было видно, соответствует ли данный человек своей работе.

Решив научно подойти к решению этого вопроса, мистер Бодстерн послал соответствующее приглашение профессору Байрону Боггсу — консультанту по выбору профессии. К его услугам за известную мзду обращались фирмы, во главе которых стояли люди, ставшие жертвой модной причуды: подбирать кандидатов на продвижение по службе с помощью примитивных психологических приемов.

Служащие нашей конторы никогда не слышали о профессоре Байроне Боггсе и понятия не имели, что от этого сдержанного, уверенного в себе господина в элегантном костюме, с тонкими бледными руками, зависит их будущее.

Мистер Бодстерн вызвал меня в свой кабинет и представил профессору Боггсу, который, желая продемонстрировать умение устанавливать нужный тон в разговоре, обратился ко мне довольно резко:

— Итак, — ваше имя? Я назвал себя.

— И вы являетесь…

— …старшим клерком.

— Отлично.

Он кивнул, давая понять, что унизительная процедура окончилась, и отошел от меня, выражая всем своим видом полное удовлетворение.

Но у мистера Бодстерна, видимо, оставались сомнения в действенности метода, применение которого от только что имел случай наблюдать. Он еще не постиг всей важности этой процедуры для выявления и подавления бунтарских настроений у служащих. Ой выпрямился, словно отстраняя от себя все опасения, и сказал мне:

— Профессор Боггс приехал для того, чтобы выяснить отношение персонала к вопросам, которые мы считаем важными для процветания фирмы. Устройте, чтобы профессор Боггс мог побеседовать с каждым служащим в отдельности в комнате для коммивояжеров. Займитесь этим сейчас же!

Я отправился исполнять поручение.

Хотя цель визита профессора Боггса и не была вполне ясна для меня, я догадывался, что он собирается подвергнуть нас опросу, чтобы выяснить, отвечаем ли мы своему назначению. От его заключения зависело, удержимся ли мы на работе.

Устанавливая порядок представления ему служащих, я продумывал лучшие ответы на вопросы «с подвохом», которые он мог мне задать. Я был уверен, что не подхожу для занимаемой мной должности. Своими вопросами он уже заставил меня насторожиться, но я твердо решил снова взять инициативу в свои руки.

Когда профессор занял свое место за большим письменным столом в комнате для коммивояжеров, я начал вводить по одному и представлять ему служащих, которых он должен был опросить; после представления я выходил из комнаты. Это позволяло мне наблюдать за его обращением и подходом к опрашиваемым служащим, видеть, как расчетливо и хладнокровно он составляет свои первые суждения, основываясь на внешнем виде испытуемых.

Он сидел в качалке, облокотившись на ручку кресла и слегка наклонив голову. В таком положении он снизу вверх смотрел на входящих своими серыми холодными глазами.

Этот заранее рассчитанный взгляд встречал каждого служащего, переступавшего порог комнаты. Взгляд был натренирован и отработан до такой степени, что вселял смятение и страх в каждого человека, подвергавшегося опросу. Профессор, подобно актеру, рассчитывал каждое свое движение: в нужный момент он наклонялся вперед и обрушивал на свою жертву банальные вопросы; ответы на них, сколь разнообразны они ни были, истолковывались по готовым трафаретам.

Когда наступила моя очередь, я, входя в комнату, не встретил его испытующего взгляда. Он сидел опустив глаза и, по-видимому, ждал, что я приведу кого-то еще из служащих.

— Больше никого не осталось, — сказал я. — Сейчас моя очередь.

— Ах да, — воскликнул он, и мгновенно в нем произошла перемена: если раньше профессор был погружен в неторопливое самосозерцание, то сейчас он обратился во внимание, — как того требовали обстоятельства.

— Вам не помешает, если я закурю? — спросил я; именно такого рода вопрос должен был, по моему мнению, слегка озадачить его.

Он помедлил с ответом и сказал:

— Нет, нисколько.

Он наблюдал за мной, пока я закуривал, и я был уверен, что эти наблюдения далеко не в мою пользу.

— Итак, чем я могу быть вам полезен, — произнес я наконец таким тоном, словно передо мной сидел коммивояжер.

— Я хотел бы, — отчетливо сказал он, — задать вам несколько вопросов личного характера, на которые надеюсь получить правдивые ответы.

— Вероятно, вам случается получать и неправдивые ответы, — заметил я, это, наверно, осложняет дело.

— Напротив, облегчает, — возразил он резко. — Скажите, пожалуйста, ваше имя.

Перед ним на столе лежала пространная анкета. Между печатными строками были заполненные точками полосы, быстрыми взмахами пера он заносил на них мои ответы и свое истолкование их.

Имя? Возраст? Место рождения? Женат или холост? Родители живы или умерли? Число членов семьи? Где живете — дома или в пансионе? Какова плата за пансион? Сумма недельного заработка? Велики ли расходы на проезд с работы и на работу? За множеством легких вопросов, на которые я ответил очень быстро, последовали вопросы более сложные, с тайным смыслом.

На основании своего опыта и в соответствии с научными источниками профессор Боггс пришел к выводу, что вопросы, ответы на которые могли многое обнаружить, следовало задавать в подчеркнуто дружеском тоне. Такого рода вопросы следовало перемежать полупризнаниями, говорившими о том, что имеется в виду явление, вполне распространенное, чтобы опрашиваемый служащий, успокоенный тем, что не один он страдает определенными слабостями, выкладывал их, не страшась последствий.

— Я полагаю, что вы, как и я, имеете обыкновение делить дни недели на хорошие и дурные, — сказал он. — На любимые и нелюбимые. Я всегда по каким-то причинам недолюбливал вторник. А какой день вам особенно не по нраву?

Я вошел в кабинет с твердой решимостью ответить на все вопросы, как подобает совершенному со всех точек зрения клерку, но вдруг мне стало противно давать такие ответы. Как и большинство служащих, я не любил понедельник, знаменовавший начало новой недели за конторской стойкой. Образцовому же клерку надлежало — как мне казалось, — испытывать самое приятное чувство, возвращаясь на работу после проведенного дома воскресенья. С точки зрения профессора Боггса не любить понедельник — значило не любить свою работу.

— Понедельник, — сказал я.

— Почему?

— Потому, что в этот день я возвращаюсь на работу после воскресного отдыха.

— А какой день вы любите больше других?

— Пятницу.

— Почему?

— Потому, что это день получки.

— Гм… — пробурчал он и, коснувшись анкеты промокашкой, продолжал:

— А чем вы увлекаетесь, есть ли у вас какое-нибудь занятие для души?

— Да, пожалуй. Люблю наблюдать за птицами.

— Наблюдать за птицами? — Он был озадачен. В какой из разделов анкеты занести такой ответ? И что он вообще означает?

Помолчав немного, он сказал:

— А я увлекаюсь скачками. Бывали когда-нибудь на бегах?

— Нет.

Это был вполне удовлетворительный ответ. Служащих, бывавших часто на бегах, можно было заподозрить в наклонности к азартным играм. А это, как полагали профессиональные консультанты — «психологи», могло ввести их в соблазн и побудить растратить казенные деньги.

— Вы не играете в азартные игры?

— Нет.

— Интересуетесь спортом?

— Постольку-поскольку.

— Какой ваш любимый цвет?

— Голубой, — сказал я, несколько удивленный вопросом.

— Женщины всегда выбирают этот цвет, — сказал он и бросил на меня довольный взгляд, словно эту фразу он специально извлек из своего архива, чтобы сделать мне приятное. Такие вопросы включались специально для того, чтобы заставить опрашиваемого отвлечься в сторону и усыпить его бдительность, внушив ему, что и остальные вопросы столь же несущественны. Все это вызвало у меня раздражение.

— Далеко не все женщины, — заявил я твердо. Мне хотелось вступить с ним в пререкания. Слишком уж он был самодоволен. Его замечания обличали человека, стяжавшего себе репутацию знатока, благодаря умению убедительно произносить банальные истины, и я ждал, пока он извлечет на свет божий очередной афоризм.

Но тут он вновь обратился к первоначальному кругу вопросов.

— У вас, вероятно, немало друзей на фабрике.

— Да, у меня есть друзья.

— Поддерживаете ли вы дружеские отношения с кем-либо из рабочих за пределами фабрики?

— Да.

— Я полагаю, что у вас найдутся друзья, которые готовы будут, в случае нужды, одолжить вам несколько шиллингов до получки?

— У меня много таких друзей, но я никогда не нуждаюсь в деньгах и не беру в долг.

— Значит, заработок вас устраивает?

— Я могу прожить на него, не занимая денег.

Он продолжал опрашивать меня. Вопросы задавались с таким расчетом, чтобы выявить, чем я недоволен, как я провожу свободное время, способен ли я говорить сердито и резко с людьми, находящимися у меня в подчинении.

На все вопросы я отвечал отрывисто и сжато, не заботясь о производимом мной впечатлении.

Наконец опрос закончился. Он вложил заполненную анкету в портфель и поднялся с места. Я тоже встал.

— Минуточку, — сказал он, когда я направился к двери.

Я обернулся и стал ждать, что он скажет.

— Вы ведь хорошо знаете всех, кто здесь работает? — спросил он. Его тон резко изменился. Он сошел с пьедестала и заговорил со мной, как с равным и притом так, словно мы были связаны каким-то секретом.

— Да, — ответил я.

— Так вот, — строго между нами, есть ли среди них люди нечестные, обделывающие втихую свои грязные делишки? Как, по-вашему, нужно кого-нибудь из них уволить?

— Нет, — ответил я. — Лучшего штата не подберешь, и — что особенно важно — мистер Бодстерн это хорошо знает. Он хочет лишь получить подтверждение своих собственных оценок.

— Прекрасно, — сказал профессор. Неделю спустя мистер Бодстерн сказал мне, что он очень доволен отзывами о своих служащих.

Большая часть моего заработка уходила на плату за комнату, питание и проезд на работу и с работы. На покупку необходимых мне вещей оставалось мало. Неожиданно мне представился случай сократить свои расходы, и я не преминул им воспользоваться.

Должность ночного сторожа на фабрике занимал пожилой человек по имени Симпсон. Он был низкого роста, тучный, с больным сердцем. Каждое утро он докладывал мне о выполненной им ночью работе, и я должен был его проверять. Для этого имелся специальный опросный листок, вполне в духе Бодстерна, на котором были расписаны обязанности сторожа с указанием часов, когда надлежало ту или иную работу выполнить. Галочки, проставленные в каждой графе, означали, что работа выполнена:

Список такого рода поручений заполнял целую страницу. Каждое утро я просматривал вручавшуюся мне сторожем бумагу, чтобы убедиться, что в каждой графе проставлена галочка.

Если же в графе с обозначением того или иного вида работ был пробел, я обязан был обратить на это внимание мистера Симпсона, тогда он в моем присутствии ставил в соответствующей графе галочку, после чего я клал листок в папку.

Но он редко забывал ставить галочку. Это был образцовый ночной сторож.

Обратная сторона листка была разлинована и озаглавлена: «Замечания». Мистер Симпсон не был щедр на замечания. Уж если он находил нужным прокомментировать как-то свою работу, то это непременно бывали описания поступков, требовавших поощрения и благодарности. Выражать такого рода благодарность входило в круг моих обязанностей, однако в особых случаях, когда мистер Симпсон проявлял на своем посту незаурядное рвение, я вручал листок мистеру Бодстерну, и он уже лично изъявлял Симпсону благодарность, приличествующую случаю.

Так, если Симпсон в графе «Замечания» писал: «Увидел человека, перелезавшего через забор, бросился к нему, но он успел скрыться», — это событие не представлялось особенно значительным, поскольку опасность грозила всего лишь огромным бревнам, унести которые было бы нелегко, — и мистер Симпсон довольствовался моей похвалой.

На когда он писал на обороте листка: «Услышал, как кто-то пытается взломать дверь в контору, подкрался из-за угла и окликнул неизвестного; тот убежал, а я позвонил в полицию, где этот факт был запротоколирован», речь шла об опасности, грозившей сердцу фирмы, ее святая святых — сейфам. Тогда я передавал листок мистеру Бодстерну, и тот с живым интересом в течение получаса расспрашивал о подробностях мистера Симпсона, который в лицах представлял ему ночное происшествие.

Затем мистер Бодстерн и мистер Симпсон выходили из помещения, чтобы осмотреть дверь снаружи, и мистер Симпсон показывал, как уверенно и решительно он приближался к неизвестному злоумышленнику, как тот, вздрогнув, поднял голову, резко обернулся, а затем, пригибаясь к земле, побежал к забору.

Как мистеру Бодстерну, так и мистеру Симпсону доставляли немалое удовольствие эти беседы о злокозненных попытках помешать работе охраняемого законом торгового предприятия. Мистер Бодстерн возмущался и потому, что он усматривал в этих кознях личную угрозу. Какой-то неизвестный человек пытался отнять у него то, что по всем законам — божеским и человеческим принадлежало ему, мистеру Бодстерну, и это покушение на его собственность вызывало у него глубочайшее негодование.

Что же касается гнева и возмущения, которые обуревали мистера Симпсона, то эти чувства были явно наигранны, — он старался поразить хозяина своей преданностью интересам фирмы и готовностью пойти ради них в огонь и воду. Обоим подобные случаи давали повод обличать и осуждать людей, которых они считали ниже себя. Такие эпизоды будоражили их. Они проникались особым уважением к своей честности. Сознание собственного благородства сближало их.

Позади фабрики была пристройка — маленькая комната с голым цементным полом. В комнатке были газовая плитка и умывальник с медным краном, всегда облепленный засохшей мыльной пеной, серой от грязи, которая покрывала руки мистера Симпсона.

Это помещение было известно под названием «комната мистера Симпсона». Ночью она служила ему штаб-квартирой, именно тут он проставлял галочки на своем бланке. В комнате стояли стол, стул и низенькая койка с тощим матрасом и тремя байковыми одеялами, поверх которых лежало одеяло, составленное из вязаных квадратов, скрепленных между собой так небрежно, что в просветах виднелась серая байка.

Считалось, что, находясь на посту, мистер Симпсон не спит. Койка должна была служить ему местом отдыха в промежутках между выполнением служебных обязанностей, перечисленных в листке.

На полу рядом с койкой валялось несколько потрепанных журналов: «Правдивые любовные истории», «Рассказы из жизни», «Веселые рассказы», мистер Симпсон любил читать.

Мистер Симпсон умер, сидя за столом. Когда утром его нашли мертвым, его пальцы сжимали карандаш. Руки были раскинуты, и голова покоилась на бланке, на котором он только что поставил очередную галочку.

В эту неделю общая сумма выданной служащим заработной платы была на пять фунтов меньше, чем в предыдущую. И мне не пришлось надписывать имя мистера Симпсона на маленьком конверте, в который я каждую пятницу вкладывал пятифунтовую бумажку.

Теперь мистеру Бодстерну предстояло решить, действительно ли фабрике нужен ночной сторож. Все фабричное оборудование и имущество конторы было застраховано от кражи. Пять фунтов в неделю составляли двести шестьдесят фунтов в год — за работу, которая была представлена грудой папок с бланками, громоздившихся на верхних полках конторских шкафов.

Этот вопрос мистер Бодстерн обсуждал и со мной, и вот тут-то я и увидел способ сократить часть своих расходов. Я выразил готовность поселиться на фабрике и совершать дважды в ночь обход всей ее территории, а также запирать ворота на ночь и отпирать их каждое утро к приходу рабочих. Короче говоря, я вызвался принять на себя обязанности ночного сторожа и жить в комнатке мистера Симпсона.

Это предложение пришлось по вкусу мистеру Бодстерну, поскольку оно позволяло сократить расходы. К тому же он увидел в моем предложении доказательство того, что я стал принимать близко к сердцу дела фирмы и намерен выполнять свою работу с еще большим усердием.

Несколько дней он обдумывал мое предложение и наконец сообщил мне, что в понедельник я могу переехать. Он снабдил меня электрическим фонариком, тремя новыми одеялами и пледом. Я купил чайник, кастрюлю, пяток яиц, фунт чая, полфунта масла, буханку хлеба и жестяную кружку.

В день, когда я перевез чемодан с одеждой, книги и бумаги в комнатку мистера Симпсона, мистер Бодстерн вручил мне увесистую связку ключей. Выяснить, какие запоры они отворяют, он предоставил мне самому.

В этот вечер, когда работа на фабрике закончилась, я, заперев главные ворота за последним рабочим, возвратился в комнату мистера Симпсона и принялся разглядывать ключи.

В них было что-то зловещее — они казались мне символом угнетения человека. В детстве я не раз видел на картинках в книжках людей, стоявших у дверей тюремных камер с ключами в руках, или стражников в лейб-гвардейской форме, которые вели бледных узников по темным коридорам, — в руках у них тоже были ключи.

Перед моим мысленным взором проходили чередой смутные очертания зловещих фигур, некогда пугавших мое детское воображение — часовой, стражник, надзиратель, тиран, тюремщик… Все они сжимали в руках ключи, которые лишали кого-то свободы, замыкали, обрекали на неподвижность…

Мои ключи не запирали людей, но самый вид их вызывал у меня страстную жажду свободы.

Мне вдруг захотелось в заросли.

Прежде чем лечь, я совершил обход фабрики. В первый раз я испытал смятение при виде множества гробов в огромном мрачном здании. Проходя по комнатам, заставленным гробами, я чувствовал суеверный страх.

Сильный луч фонарика, в котором клубились пылинки, рассекал черную пустоту, ограниченную по краям рядами гробов. Пятна света плясали вокруг меня, освещая крыс, прыгавших друг за дружкой или же скользивших словно на маленьких, скрытых от взора колесиках по высоким балкам и перекладинам.

Их писк и возня наполняли темноту, отзывались во мне как удары кинжала и заставляли вздрагивать. Эти звуки вызывали у меня представление об отбросах, о зловонной гнили, о каком-то страшном мире, где не может быть места человеку.

Я присел на гроб, стоявший на полу, и погасил фонарик. Теперь меня окружала кромешная тьма. Казалось, что вокруг нет ничего, кроме моих мыслей, и я попытался подчинить их себе, убедить себя, что охвативший меня страх это плод ложных представлений, которым я не должен поддаваться.

Смерть — это сон; смерть — благо для человека, уставшего от груза лет. Эти сложенные штабелями ящики, неразличимые для глаза и все же заявлявшие о своем присутствии, казались мне не символами забвения, а местом смены караула: отсюда живые уносили те знания, которые завещали им мертвые.

Ведь даже в эту минуту я нес в себе частицу того, что принадлежало когда-то людям, покоящимся сейчас в земле в таких же ящиках. Песня, которую мне хотелось бы пропеть всем людям, родилась из мелодии, созданной ими этими покойниками. И так во всем. Новый голос, новый взгляд, новый шаг по дороге вперед — от одного перевала к другому, передача эстафеты — и сон…

Когда я встал с гроба, чтобы продолжать обход фабрики, настроение мое, разумеется, было далеко не радужным. Но я уже не чувствовал страха и с той поры никогда не испытывал его в этом здании.

Артуру и Полю, порой навещавшим меня по вечерам, было явно не по себе, когда я вел их через фабричные помещения в свою комнату. Вначале Поля обычно сопровождала Джин. Она была суеверна и считала, что войти в какое-то соприкосновение с похоронными принадлежностями — значит ускорить свою собственную смерть. Это вызывало у меня желание порисоваться тем, что я живу вблизи атрибутов смерти, и дело кончилось тем, что Джин отказалась приходить ко мне вместе с Полем.

Артур не был суеверен — но и его тревожил мой образ жизни.

— Гробы эти, — сказал он как-то, настороженно поглядывая по сторонам, могут принести тебе только вред. Этот тип — я хочу сказать хозяин заведения — не имеет права заставлять тебя здесь жить. Он тебе никакой не друг, поверь мне. Думает только о себе, а на тебя ему наплевать. Здесь ты никогда писать не станешь. Я еще потолкую с этим мерзавцем.

— Не смей этого делать, — сказал я решительно.

С тех пор, как мы с ним познакомились, Артур только и думал о том, как бы «потолковать» с людьми, которые, по его мнению, дурно со мной обращались. Когда ему это удавалось, жизнь моя обычно претерпевала резкое изменение. Хотя книгами интересовался он мало и не думал, что писательский труд можно избрать постоянной профессией, он тем не менее твердо верил в меня. Мне кажется, он думал, что вот-вот наступит минута озарения, и я во всеоружии знаний и способностей засяду за сочинение книг.

Каждый вечер после работы я запирал ворота и уезжал трамваем в город; там я встречался с Артуром, и мы отправлялись в кафе, где работала Флори Берч.

Что касается их отношений, то развязка приближалась. Однажды вечером Артур мне сказал:

— От нее теперь только и слышишь: «мы то», да «мы се». Если они заводят такие речи, значит, дело зашло далеко.

— Сам виноват, — заметил я. — Ты же очертя голову лезешь в западню. Не успеешь оглянуться, как станешь женатым человеком.

— Похоже, что так, — согласился он. — Вся штука в том, что Флори держит меня в руках. Ее ведь не проведешь. Я ей как-то сказал, что мне нельзя жениться потому, что я не умею ладить с женщинами. Но разве она поверит в такой вздор? А бросить ее я не могу. Это было бы свинством. Ну и, кроме того, я ее люблю.

Артур рассказал мне, что в Публичной библиотеке он познакомился с «каким-то парнем, поэтом». Как и Артур, он искал в тиши читального зала убежища от безнадежной тоски городских улиц.

Сейчас, по словам Артура, поэт был на мели. Ему даже не на что было толком пообедать. Он дрался на войне, по возвращении околачивался в зарослях, а сейчас стал жертвой депрессии, вследствие которой улицы городов и поселков начали заполняться безработными.

Звали его Тед Харрингтон, и он был известен как один из «последних певцов зарослей». Артур был от него в восторге.

— Он добрый малый, — говорил Артур. — И лицо у него доброе. От одного его взгляда легче становится на душе. Улыбчивый такой, знаешь… И уж никогда никому черного слова не скажет.

— Где он обретается?

— Не знаю. Никогда его об этом не спрашивал.

— На что же он живет? — продолжал я.

— Кое-как перебивается. Он по свету немало болтался, и язык у него неплохо подвешен. Уверяет, что стихами не проживешь. Он рад бы любым делом заняться. Только, видишь ли… Как-то неловко спрашивать человека, обедал он сегодня или нет.

— А где это вы разговариваете? — спросил я. — Ведь не в читальне же.

— Нет, мы разговариваем на лестнице. И еще я встречаюсь с ним в комнатке над лавкой седельщика — она принадлежит двум старичкам, кажется, братьям. Это его дружки. Лавочка эта возле рынка Виктории. Мы бываем там каждую пятницу вечером, они играют на скрипке и поют, и все такое… Я рассказал им о тебе, и они просят, чтобы я тебя к ним привел. Эти чудаки тебе понравятся, О лошадях они могут говорить хоть до утра…

— Не думаю, чтобы дела у них шли хорошо, — заметил я. — Сейчас седельщик — ненужная профессия. Кому в наши дни может понадобиться конская упряжь?

— Да, дела у них неважные. Но стоит им заиграть на своих скрипочках, и они забывают обо всем. Так, по крайней мере, они говорят.

Я с нетерпением ждал встречи с Тедом Харрингтопом. Ведь это был первый настоящий писатель на моем пути. Я был уверен, что мы живем одними интересами, но, познакомившись с ним, я понял, что если борьба за существование и может стать для писателя материалом творчества в дни его благоденствия, то в период нужды все творческие мысли отступают на второй план перед лицом насущной потребности — выжить.

Поэт, писатель, художник едва ли могут ждать расцвета своего дарования, прозябая на чердаке среди голых стен или бродя по улицам и заглядывая в витрины кафе. Широко распространенный миф, будто большой талант в конце концов обязательно проявит себя и обеспечит успех и признание его обладателю, — предполагает в людях одаренных такие свойства, которые менее всего связаны с талантом художника.

Чтобы выжить в нашем обществе, требуется уменье подчиняться известным ограничениям и нести определенные обязательства — только это умение может дать художнику кров и пищу. И получается, что, развивая свой талант, художник одновременно должен развивать в себе свойства, которые наносят ущерб этому таланту и могут в конце концов погубить его. Художник обречен на неустанную внутреннюю борьбу: с одной стороны его одолевают житейские заботы, с другой — стремление сохранить творческий родник, питающий его дарование.

Тот, кто не способен вести с успехом борьбу за существование, не в силах выиграть и битву за сохранение и развитие своего дарования, талант начинает чахнуть, принимает уродливые формы, изменяет своему обладателю, поступает на службу безжалостным, честолюбивым и алчным людям, менее всего интересующимся культурой, а потерпевший поражение талантливый человек превращается со временем в карикатуру на самого себя, вернее на того, кем он мог бы стать в иных условиях.

Большой талант не всегда сочетается с сильным, властным характером. Те самые качества, которые рождают у человека страстное желание поведать людям о чем-то своем — а это, в сущности, главный мотив любого великого произведения искусства, — эти качества нередко бывают с точки зрения общества плодом слабости, иными словами, неумения наживать деньги или эксплуатировать ближнего.

В тех странах, где голод, отчаяние, неграмотность и беспощадная эксплуатация обрекают людей на медленное умирание, имеются тысячи могил больших художников, чьи произведения так никогда и не увидели свет.

Путь настоящего художника начинается с той минуты, когда мать впервые склоняется над его колыбелью. Этот путь лежит через дом, через школу, через мясорубку общества. Он ведет к признанию или к безвестности, в зависимости от того, сумеет ли художник на каждом отдельном этапе этого пути взять верх над обстоятельствами, побуждающими его принять тот образ жизни, который общество считает приемлемым для себя, для сохранения своих устоев. А ведь порой случается, что эти устои могут сохраниться лишь ценой гибели художника.

Когда я впервые увидел Теда Харрпнгтона, он стоял на крыльце Публичной библиотеки, прячась от дождя. На нем было потрепанное пальто, полы которого набрякли от воды и хлопали по коленям; башмаки с отстающими подошвами, кое-как притянутыми веревками, промокли насквозь.

И все же настроение у него отнюдь не было подавленным. Видно было, что он рад нашему знакомству. Оно сулило что-то новое, возможно, интересное.

Он окликнул меня по имени прежде, чем Артур успел ему меня представить, и сказал:

— Артур говорит, что ты пишешь.

— Надеюсь, что буду писать, — сказал я.

— Молодец! — воскликнул он. — Ты будешь писать.

Он мне понравился. Он словно передал мне частицу своей силы, своего задора. Мы направились к лавке седельщика, и по дороге я стал расспрашивать Теда о его балладе, которая мне очень нравилась; она называлась «Римская дорога».

— А, ты про эту! — воскликнул Тед. — Она печаталась в «Бюллетене».

Он остановился под проливным дождем и стал декламировать, не обращая внимания на оглядывавшихся прохожих.

Лавка седельщика помещалась в двухэтажном домике, отделявшемся от улицы крошечным палисадником. Широкая витрина рядом с зеленой дверью, потемневшей от непогоды, оповещала прохожих, что здесь помещается «седельщик». Именно это слово было выписано полукругом в самом ее центре.

Я стоял и смотрел на седла, уздечки, шлеи, подпруги, хомуты, лежавшие на полках или развешанные в витрине. Все эти предметы казались неживыми, на лошади они выглядели бы совсем по-иному. Никогда не бывшая в употреблении упряжь блестела, пряжки новеньких ремней были аккуратно застегнуты.

Я смотрел на седла, никогда еще не поскрипывавшие под седоком, на их подкладку, не знавшую, что такое конский пот. Все эти предметы не рождали в моей душе никакого отклика; они заговорят лишь после того, как послужат человеку, когда он силой своих мускулов придаст им нужную форму, когда их кожа, пропитавшись потом, обомнется и станет мягче.

Пока же красота всех этих предметов казалась искусственной и ненужной.

В витрине, в окружении дохлых мух, стояли бутыли с разными мазями и банки с ваксой и «раствором Соломона».

На улице гудели автомобили. Не было слышно цокота копыт. Мне казалось, что я смотрю на музейные экспонаты.

Тед достал из кармана ключ и открыл дверь, и вслед за ним и Артуром я прошел через загроможденную вещами лавку к узенькой деревянной лесенке, которая круто уходила вверх, в темноту. Чуть ли не каждая ступенька была выщерблена посередине, и в образовавшееся углубление удобно входила нога.

Звук наших шагов отдавался внизу под лестницей, в затянутой паутиной пустоте, и ответное эхо заставляло меня ускорять шаг, чтобы скорей добраться туда, где были люди и свет.

Дойдя до верха, Тед приоткрыл какую-то дверь и выпустил наружу волну таившегося за ней тепла, которое сразу же окутало нас, словно взяло под защиту. Стало ясно, что там, за дверью, нас ждут покой и уют, и мы с приятным чувством переступили порог комнаты.

У пылающего камина сидели в ветхих креслах два старичка. Когда мы вошли в комнату, они повернули головы в нашу сторону, — причем один смотрел на нас опустив голову, поверх очков в стальной оправе, другой же наоборот, задрал голову кверху, чтобы лучше разглядеть нас через спадавшие с носа очки.

Они встали и, роняя газеты на засыпанный золой и углем пол, двинулись нам навстречу.

Старший из них — его звали Билл — сильно сутулился, движения у него были резкие, походка быстрая и решительная. Он производил впечатление человека, в котором не остыл еще пыл молодости.

Брат его, Джек, напротив, двигался по комнате медленно и размеренно, казалось, что, прежде чем что-либо сделать, ему надо постоять и подумать. Обменявшись со мной рукопожатием, он застыл в раздумий, смотря на огонь, и вдруг, словно его озарило, произнес:

— Да… чашку чая… Конечно же! Мы все сейчас попьем чайку.

Джеку принадлежала роль евангельской Марфы — заботы о хозяйстве и приготовлении пищи лежали на нем.

Биллу больше по душе было принимать и развлекать гостей. Здороваясь, он долго тряс мою руку, и с места в карьер принялся меня опекать:

— Ну вот… где ты хочешь сесть? Садись в это кресло. — И, прочитав в моем взгляде вопрос, добавил: — Не беспокойся, это не мое. Подойди поближе; взгляни только, из какого дерева оно сделано. Сейчас поставлю его поудобней. Теперь должно быть хорошо. Садись.

Затем, уже другим тоном он продолжал:

— Люблю, когда в камине горит хороший огонь. Одна беда — только я его разведу, приходит Джек и начинает мешать угли кочергой. Сочувствия от него не дождешься.

И он, — улыбаясь, посмотрел на брата.

Джек стоял перед газовой плиткой и держал в руке чайник с отбитой эмалью.

— Верно говоришь, — сказал он с довольным видом. — Не дождешься.

Он открыл оцинкованную дверцу шкафчика для хранения пищи и достал оттуда жестянку с бисквитами.

Шкафчик стоял у стены в той части комнаты, которая предназначалась для приготовления пищи и хранения запасов. Тут же они и ели. Между буфетом и плиткой помещался небольшой стол.

В этой части комнаты еще было какое-то подобие порядка, но чуть подальше у стен — словно бросая вызов чинно выстроившейся вокруг камина фаланге кресел, — громоздились в беспорядке скамейки, табуретки, сбруи, постромки, седла с вылезшей наружу набивкой, машины для шитья кожи, ящики с кожаными ремнями, старыми пряжками и бляхами.

На скамейке, изрезанной ножом, были разбросаны шила, катушки ниток, кривые ножи, куски воска. Под скамьей — свалены в величайшем беспорядке доски, набивка для седел, ржавые куски железа и пустые ящики.

На стенах висели картины, изображавшие лошадей с изогнутыми шеями; они были впряжены в изящные коляски, в которых восседали мужчины с нафабренными, закрученными усами, крепко державшие в руках вожжи, тугие, как стальные прутья.

На одной из литографий застывшие в деревянной позе всадники прыгали через канаву. Передние ноги лошадей были выброшены вперед, задние отброшены назад, сами лошади застыли в вечной неподвижности.

Я слышал от Артура, что у Билла целая коллекция подобных картин.

Билл был плотным и широкоплечим — с короткими сильными руками. Когда-то пояс, поддерживавший его брюки, застегивался на последнюю дырочку. Но по мере того, как Билл прибавлял в весе, оп отпускал пояс все больше и больше, и по многочисленным отметкам на ремне видно было, что язычок пряжки кочевал от одной дырки к другой — пока не дошел до самой первой.

На Билле был незастегнутый вязаный жилет; серебряная цепочка часов соединяла один верхний карман с другим. Жилет был сильно поношенным, нижние карманы оттопыривались. Из одного торчала трубка, из другого высовывался футляр для очков.

Глубокие морщины прочертили лоб Билла и опустились от крыльев носа к уголкам рта. У него были грубые черты лица, но глаза молодые и лучистые; судя по внешним приметам, он испытал в жизни больше радости, чем горя.

Джек был худощав, у него были впалые щеки и крупный нос; и все же между братьями имелось какое-то сходство. Может быть, из-за выражения глаз. Оба и Билл и Джек — смотрели на собеседника с выражением, ясно говорившим, что он им чем-то интересен.

Затем мы сидели у огонька, поставив чашки с чаем на камин, и Билл настраивал свою скрипку; вслушиваясь в звук, он хмурился и устремлял взгляд вдаль.

Джек играл на контрабасе. Он поставил его на пол между ног, провел смычком по струнам, и из него полились низкие приятные звуки, навевая сладостные мечты.

— А теперь, — сказал Билл, — за дело. Начнем с песни «Красавица Мэони»?

Они сыграли и «Барбара Аллен», и «Бедный старый Нед», и еще «Мать велит мне голову повязать», «Буйный парень из колоний», «Ботани-бэй», «Тело Джона Брауна».

Мы слушали баллады о мятежах и о любви, об отчаянии и надеждах. И, увлекшись, сами начинали петь.

В такие минуты стены комнаты раздвигались, и открывался мир, который нам предстояло завоевать. Нам нужен был простор для полета. И каждый из нас устремлялся к высокой и прекрасной цели, которую заслоняли обычно мокрые улицы и дождь и понурые безработные на перекрестках улиц.

Мы ощущали в себе силу. Песня, начатая вполголоса, постепенно звучала все увереннее — она заряжала нас бодростью и объединяла нас.

Между песнями Тед Харрингтон поднимался с места, становился спиной к камину и читал нам свои баллады. Его изможденное лицо преображалось — на нем не оставалось и следа покорности судьбе.

Настало время уходить, но нам так не хотелось возвращаться к окружавшей нас действительности — захламленной комнате и холодной улице за окном, по которой через минуту-другую мы зашагаем, пригнув голову против ветра. Нелегко было заставить себя встать со стула и сказать: «Ну, нам пора». Но через неделю снова должна была наступить пятница, и через две недели тоже.

Я с нетерпением ждал этих вечеров. И не только я, Мне кажется, все мы в одинаковой степени испытывали чувство, что нужны друг другу.

Музыка произрастает на разных почвах. Когда о ней заботятся, лелеют ее люди высокого призвания — великие композиторы, учителя, артисты, — она рождает прекрасные цветы и развивает у этих людей тонкий вкус и способность ценить ее. Мы же, никем не руководимые и не наставляемые, бродили среди низких и чахлых растений, но распускавшиеся в мире нашей музыки цветы так же вдохновляли нас и приносили нам такую же радость.

Кто никогда не видел розы, рад и одуванчику.

Мистер Лайонел Перкс был управляющим фирмы «Корона». Придя на фабрику, он облачался в темно-серый пыльник. Две сохранившиеся пуговицы этого пыльника болтались на ниточках, а карманы отпарывались под тяжестью втиснутых в них блокнотов и книжек с ордерами. Был он невысок, но весьма пропорционален, и, разговаривая с кем-нибудь, сразу же занимал оборонительную позицию. Он предпочитал, чтобы разговаривавшие с ним сидели: так он чувствовал себя выше.

Раздражительный и обидчивый, он легко впадал в гнев.

Если гнев его был направлен против мистера Бодстерна, он непрерывно глотал слюну, лицо у него напрягалось, и сам он подергивался, как будто мучимый зудом. Когда же его гнев обрушивался на подчиненных, он давал себе волю, но предел знал. Осыпая их злыми упреками, он настороженно озирался, словно в любую минуту ждал, что его ударят или оскорбят.

От открытых стычек он уклонялся. Не связывайся самолично — таково было его кредо. Чтобы доконать противника, используй третьих лиц. Он был мастером распускать за спиной злостные сплетни, в лицо же гадости предпочитал говорить в форме шуток.

Хотя успех его работы в какой-то степени зависел от моей помощи, он охотно отказался бы от нее — чтобы только как-то унизить меня, доказать мою бездарность; преуспев в этом, он получил бы величайшее удовольствие. Он понимал, что мое падение может повлечь за собой крупные неприятности и для него самого, но эти соображения отступали на задний план при одной мысли о блаженстве, которое доставила бы ему победа надо мной.

Поводов для неприязни ко мне у него было немало, и самых разных; начиная с моей самоуверенности, которая выводила его из себя, и кончая моей приветливостью, — он был убежден, что каждый думает только о себе и что дружеское обращение служит лишь для сокрытия истинных намерений. Мое дружелюбие казалось ему подозрительным.

Я имел обыкновение восторженно рассказывать о своих успехах, которые, как мне казалось, заслуживали внимания; с тем же пылом я сокрушался по поводу своих слабостей и недостатков.

Время от времени я принимал участие в дискуссиях Ассоциации коренных австралийцев, и иногда мне казалось, что я даже превзошел всех выступивших на вечере ораторов. Мистер Перкс, неизвестно почему проявлявший интерес к моим выступлениям, обычно на следующее после собрания утро спрашивал: «Ну, как прошло ваше вчерашнее выступление?» — и если я отвечал: «Великолепно! Оно привлекло всеобщее внимание», — на лице его появлялась гримаса отвращения.

Ведь кто, как не он, принадлежал к хорошему обществу, имел богатого брата, был начитан, уважаем и любим знакомыми? Эти обстоятельства и должны были определять характер наших взаимоотношений. Он стоял выше меня по положению, по воспитанию — его ждало неизмеримо лучшее будущее.

Оставалось только заставить меня признать это.

Гордость, которую я испытывал после своего «замечательного» выступления на тему «Что сильнее — перо или меч?», яснее ясного говорила, что, собственно, я ценю в людях и в жизни, из чего, в свою очередь, следовало, что я постоянно смогу перед ним кичиться.

Чтобы наши отношения сохранялись на должном уровне, надо было поставить меня на место, держать в узде; надо было, наконец, вынудить меня признать, что восторгаться диспутом о превосходстве пера над мечом — значило проявлять наивность, которой следовало бы стыдиться.

Да пропади я пропадом со своими самодовольными россказнями об этом никому ненужном диспуте, о том, что мое выступление выделялось среди других, что мне аплодировали и меня поздравляли!

Кто я такой, черт возьми, чтобы мне аплодировать, — жалкий клерк, передающий ему, начальнику, запечатанные письма сильных мира сего, — и вдобавок передающий их рукой в обтрепанной манжете дешевой рубашки.

Меня нужно было заставить признать свою глупость и превосходство его Перкса!

Я не питал к нему неприязни. Я попросту не принимал его всерьез. А временами даже чувствовал к нему симпатию. Я понимал, что только человек очень тщеславный может столь болезненно воспринимать в других такие черты, как самоуверенность и хвастливость, опасаясь, как бы не поколебался пьедестал, на котором возвышаются они сами. Это порой случалось и со мной.

Однажды он пригласил меня к себе домой на обед. Я пошел. Жена его была тихой, спокойной женщиной, во всем покорной мужу. Разум подсказывал ей, что ни пререканиями, ни хитростью ничего не добьешься. И она, думая о чем-то своем, подавала на стол китайские фарфоровые блюда с разными яствами, приготовление которых отнимало у нее немало сил и доставляло немало хлопот.

Она слушала, что говорит муж, соглашалась с ним, а затем подходила к окну и с наслаждением вдыхала аромат жимолости, ветви которой лезли в окно, заслоняя сад.

О, как много чудесных вещей существует в этом мире! Надо только уйти за ограду, за соседний дом, за дорогу, за холм, за деревья, тянущиеся к небу, за линию горизонта, окутанную облаками… Перенестись бы за вершину холма, в одно милое уютное местечко, где тебе обрадовались бы, где тебя хвалили бы, где никто не стал бы читать тебе нотаций. Туда, где навстречу тебе поспешит твой возлюбленный, где каждому твоему слову будут внимать с благоговением.

Не знаю, приходили ли ей в голову подобные мысли. Может быть. А может быть, это были мои собственные мысли, навеянные атмосферой этого дома и отношением мистера Перкса к своей жене.

Любое ее замечание он выслушивал со сдержанным нетерпением. Он, по-видимому, уже давно пришел к заключению, что она не может сказать ничего умного, ничего интересного. Он твердо верил, что разговор у них дома становился интересным, только когда он вступал в него, точно так же как беседа знакомых оживлялась по-настоящему, только когда он проявлял к ней внимание.

Однако слушать он не любил. Он тщательно соблюдал правила хорошего тона, и это порой создавало у гостей впечатление, будто его интересует то, что они говорят, но стоило им на минуту замолчать, как он — словно коршун выхватывал у них тему и торопился придать ей должную форму на наковальне своих убеждений.

Он завел со мной разговор о полной бесперспективности моей работы в фирме «Корона», стараясь при этом изобразить дело таким образом, будто вся вина за мое мрачное будущее ложится на плечи мистера Бодстерна, я не на мои.

Людям свойственно думать, что выполняемая ими работа не отвечает их дарованиям. Они жадно ловят намеки, что их, мол, не ценят, и с удовольствием предаются мечтам о том, как сложилась бы у них жизнь, если бы представился случай руководить, контролировать, приказывать, а не подчиняться чужим распоряжениям.

По мере того как мистер Перкс рисовал перед моим взором безрадостную картину моего прозябания и трагедию увядания моих талантов — я проникался все большим почтением к нему и все больше восхищался его проницательностью. Я пришел к выводу, что до сих пор не знал его по-настоящему.

Свои дружеские беседы со мной он продолжал и на работе, и уже через неделю у меня сложилось убеждение, что мистер Перкс искренне хочет помочь мне найти хорошую работу.

— Предоставь это мне, — повторял он снова и снова, создавая у меня впечатление, будто он уже ведет переговоры, в результате которых я смогу вырваться из кабалы и занять более высокое служебное положение.

Впрочем, так оно и было. Он сам сообщил мне, что поддерживает дружеские отношения с фабрикантом обуви — компаньоном фирмы «Модная обувь» в Кодлингвуде. Знакомый мистера Перкса не принимал непосредственного участия в делах фирмы и управлять компанией предоставил своему младшему партнеру человеку энергичному и напористому, благодаря которому фирма преуспевала.

Бухгалтер фирмы собирался покинуть ее, и мистер Перкс посоветовал своему приятелю взять на это место меня. Жалованье было восемь фунтов в неделю.

Цифра невероятная! Когда мистер Перкс назвал ее, я заподозрил его во лжи. Но он объяснил мне, что фирма нажила огромный капитал во время мировой войны, поставляя сапоги для армии. Оклады, которые фирма установила своим служащим в то время, сохранились и после войны.

Мистер Перкс посоветовал мне тотчас же предупредить мистера Бодстерна о своем уходе, а затем уже встретиться с другом Перкса мистером Томасом, с которым он договорится обо всем; тогда я смогу начать работать в фирме «Модная обувь», потеряв лишь недельный заработок.

Мне этот совет не пришелся по душе. Я хотел сначала повидаться с мистером Томасом. Высокий оклад говорил о том, что возьмут на эту должность человека исключительных способностей, а таковым я себя не считал. С моей точки зрения, я был неплохим бухгалтером, но слабым администратором. Мне не хотелось бросать работу без твердой уверенности, что я смогу получить другую.

Выслушав мои доводы, мистер Перкс заколебался, — но неожиданно тут же принял решение.

— Я сейчас позвоню Томасу, — сказал он, — и устрою так, что ты сможешь повидать его еще сегодня вечером.

Реджинальд Томас жил в Айвенго. Я порядком устал, пока добрался до его дома — большого кирпичного особняка с крытой галереей вокруг, у ворот которого стояла дорогая машина. Я шел пешком от вокзала и решил передохнуть немного. Прислонившись к калитке, я рассматривал сад, — подстриженный, ухоженный и начисто лишенный души. Опавшие листья не украшали его дорожек, стебли травы не склонялись над ними, батальоны цветов выстроились как на смотру, за рядом ряд. Я двинулся вдоль аллеи, ведущей к дому, под воображаемый звук литавр.

Когда я очутился в библиотеке, куда меня привела седоволосая женщина, мистер Реджинальд Томас встретил меня словами:

— А? Проходите, пожалуйста!

Это был уже пожилой человек, он рассматривал ярлычок, снятый с бутылки с лекарством, стоявшей перед ним.

Множество таких флакончиков скопилось на полке, висевшей над столом.

— Садитесь, — сказал мистер Томас. — Я как раз читаю, что это за микстура. Извините. — Он поправил очки и продолжал читать. — Да, — произнес он наконец. — По-видимому, это то, что мне нужно. У меня — больные легкие, пояснил он.

Я не мог придумать приличествующей случаю фразы и продолжал молчать.

— Вы — друг Лайонела, не так ли? Он вас хвалит. Он покашлял в платочек:

— Вот уже три месяца, как меня мучает этот проклятый кашель.

Затем мистер Томас несколько раз поднял и опустил правую руку.

— У меня болит правое плечо, и я уверен, что нашел причину. Когда я вожу машину, окно всегда открыто и меня продувает. Правое плечо подвергается охлаждению, тогда как левое остается в тепле. В результате происходит прилив крови. Лайонел говорит, что вы недовольны своей работой. Это верно?

— Не совсем так, — возразил я. — Я был доволен своей работой, но лишь потому, что ничего лучшего не представлялось. Точнее говоря, я доволен ею до известной степени, но хотел бы добиться для себя чего-то лучшего.

— Разумеется, разумеется, — воскликнул мистер Томас. — Очень здравая мысль. Делает вам честь. Вне всякого сомнения.

Он снова стал рассматривать вереницу бутылочек с лекарствами и неожиданно обратился ко мне:

— А вы страдаете какой-нибудь болезнью?

— Нет, — ответил я, но затем добавил, поняв, что именно его интересует. — В детстве я болел детским параличом. Вот почему я хожу на костылях.

— Очень жаль… Но как бы то ни было… Один мой друг тоже болел этим. Он женат. Чудесная жена. Посвятила ему свою жизнь. Замечательная женщина, право. Она часто здесь бывает. И всегда у нее довольный вид, всегда улыбается… Изумительно.

Он выпрямился и заговорил уже совсем иным тоном.

— Видите ли, что касается меня, я за то, чтобы вы получили эту должность. Но вам надо повидаться с моим компаньоном. Зовут его Фулшэм, Фред Фулшэм, он заправляет всеми делами. Я вынужден думать о своем здоровье — и не очень-то занимаюсь фабрикой. Вам надо с ним встретиться. Теперь давайте подумаем. Когда вы смогли бы у него побывать? Скажем, завтра вечером. Это вам удобно?

— Вполне, — сказал я.

— Ну и отлично. Завтра я ему позвоню. Когда будете у него, передайте, что я лично за то, чтобы вы получили эту должность. Погодите. Это я ему скажу сам по телефону. Вы просто побывайте у него. Ровно в восемь. Он живет здесь, в Айвенго. Давайте я запишу вам его адрес.

Я вышел из дома мистера Томаса уверенный в успехе, и эта уверенность не оставляла меня и на следующее утро, когда я, сидя за конторкой, ждал появления мистера Перкса, чтобы поделиться с ним новостями. А он заперся с мистером Бодстерном и просидел у него почти все утро. Когда он вышел от Бодстерна, я разговаривал по телефону и его не заметил. Меня удивило, почему он не остановился, чтобы осведомиться о моих успехах, но я подумал, что какое-то важное дело потребовало его присутствия на фабрике.

Зазвонил внутренний телефон, и секретарша мистера Бодстерна сухо объявила мне, что мистер Бодстерн хотел бы меня видеть.

Когда я вошел» в кабинет мистера Бодстерна, он сделал вид, что меня не замечает. Он стоял перед высокой конторкой и разглядывал какие-то чертежи. Но я знал, что думает он не о них. Было ясно, что он рассержен, и я пытался угадать причину.

Поглядывая сбоку, как он перебирает листы бумаги, я тоже начал злиться — защитное чувство, с помощью которого я непроизвольно оборонялся от еще неведомых мне обвинений, — в том, что они несправедливы, я был уверен.

Наконец мистер Бодстерн решил, что заставил меня прождать достаточно долго, и тем самым доказал мне всю незначительность моей персоны; он повернулся ко мне и холодно сказал:

— Я слышал от мистера Перкса, что вы недовольны своей работой и подыскиваете себе другое место. Это правда?

— Да, — ответил я, озадаченный неожиданным оборотом дела и чувствуя себя не в силах что-либо прибавить.

— Тогда я вынужден вас уволить. Ни при каких обстоятельствах я не стал бы держать человека, недовольного своей работой. Фирма больше не нуждается в ваших услугах.

Я повернулся, чтобы уйти. Жестом он остановил меня.

— Я вижу, вы не собираетесь объяснить свое странное поведение. Можете поверить, я не стал бы порицать вас, если бы вы решили уйти по причине уважительной. Я понимаю, что люди стремятся к переменам. Но мне непонятно, почему вы сочли нужным прибегнуть к обману. Вы использовали нашу фирму в своих корыстных целях и в то же время вели тайные переговоры, готовясь ее покинуть. Подобное поведение я считаю предосудительным. Уж от вас-то я этого не ожидал. Ваш поступок говорит о весьма неприятных чертах характера, которых я в вас и не подозревал. Можете идти. Деньги вы получите сегодня же. Жалованье вам будет выплачено по следующий четверг включительно.

Пока он говорил, злость клокотала во мне, — но внезапно она иссякла, испарилась как вздох. Я стоял опустошенный, ничего не чувствуя, кроме отвращения ко всему на свете.

Скорей бежать отсюда! Прочь от Бодстерна. Забыть его.

Разве я обвиняемый на скамье подсудимых? Почему я должен защищаться от его обвинений? Да и какой смысл в этом? Ведь приговор уже вынесен. А в чем мое преступление? Защищаться — значит признать обвинение действительным.

— Хорошо, — сказал я. — Сегодня вечером я покину фабрику. — С этим я вышел из кабинета.

В тот день я мистера Перкса не видел. Он куда-то исчез после того, как прошел через помещение конторы. Кто-то сказал, что он уехал в город.

Мне хотелось спросить его — почему он сообщил мистеру Бодстерну, что я думаю перейти в другую компанию? Ведь он сам убедил меня это сделать. Он знал, что я никогда не скажу о его роли во всем этом мистеру Бодстерну и что его коварство останется безнаказанным.

Зато этим поступком он мог лишний раз доказать мистеру Бодстерну свою преданность. Он раздобыл мне другую работу, — так почему бы ему и самому не извлечь выгоду, первым сообщив об этом хозяину.

У меня все еще не было полной уверенности в том, Что я получу работу в фирме «Модная обувь». Ведь для этого требовалось еще согласие мистера Фредерика Фулшэма.

Что касается мистера Томаса, то протекция Лайонела Перкса, бесспорно, мне помогла. Они были друзьями. Но я сомневался в том, что его протекция будет иметь вес у Фулшэма. Ведь они были едва знакомы.

Когда вечером я постучал в дверь мистера Фулшэма, дрожь охватила меня. От этого свидания зависело так много, а позиция моя была крайне уязвимой: ведь работы у меня не было.

Дверь открыл сам мистер Фулшэм. Это был рослый мужчина, видимо, вполне довольный своей судьбой. Судя по выражению его лица — гладкого, без единой морщинки, — он в этот момент меньше всего думал обо мне. Если он и хотел сейчас, при первой встрече, оценить мои достоинства, как человека и будущего бухгалтера, по его виду трудно было об этом догадаться.

Он провел меня в гостиную, казавшуюся неприбранной из-за обилия разбросанных детских игрушек, среди которых у камина стояли два кресла, и жестом пригласил меня сесть в одно из них, а сам утонул в другом, полностью расслабив мышцы, — свойство, присущее безмятежно спокойным людям, умеющим сливаться с избранным ими местом отдохновения.

— Прошу, — сказал он, протягивая мне пачку сигарет.

Курил он безостановочно, прикуривая одну сигарету от другой. Пепельница, стоявшая на ручке его кресла, была полна окурков. Он был ярым курильщиком и вместе с тем человеком спокойным и невозмутимым. Эти явно противоречивые свойства отнюдь не помогали понять его характер.

Я подумал, что он, наверно, когда-то был рабочим и, прежде чем достичь нынешнего своего положения, испытал и нужду. Это, однако, вовсе не значило, что он проникнется сочувствием ко мне или захочет понять всю трудность моего положения. Нередко люди, прошедшие такой жизненный путь, относятся к своим подчиненным с большой черствостью, и моя догадка, что он был когда-то рабочим, вовсе меня не обрадовала.

Он оказался человеком прямым.

— Боюсь, что у меня для вас дурные новости, — сказал он все с тем же безмятежным видом.

— Неужели? — воскликнул я, чувствуя, как мною овладевает страх. Значит, я не получу этого места?

— Не получите. Дело в том, что до меня дошли о вас неблагоприятные отзывы, и я не могу рисковать. Я говорю с вами откровенно, — мне не хотелось бы, чтобы, сидя тут, рядом со мною и разговаривая о всякой всячине, вы считали, что все в порядке.

Когда его слова дошли до моего сознания, я не воспринял их как удар, сбивший меня с ног. Нет, мне показалось, что меня окутывает ледяной холод, и я погружаюсь во тьму.

Пребывая в состоянии полной отрешенности и потеряв всякую власть над своей речью и всякое чувство ответственности за нее, я произнес:

— Не скажете ли вы мне, что это за неблагоприятные отзывы?

— Почему же? Я могу вам сказать. Дело в том, что вас сегодня уволили, уволили за неспособность. Ведь так?

— Я был уволен, но не по этой причине.

— Что ж, возможно, подробностей я не знаю. Главное — что вас уволили, вас не захотели держать. Ведь это так?

— Да, это так. Но кто вам это сказал?

Я снова обрел чувство собственного достоинства.

— Не вижу, почему я должен скрывать это от вас. Как раз перед вашим приходом мне позвонил Редж Томас, мой компаньон — тот старик, у которого вы побывали вчера вечером. Знаете его…

— Да, знаю.

— Лайонел Перкс с ним очень дружен. Это ведь он указал вам на эту должность?

— Да.

— Так вот. Редж позвонил мне сегодня вечером и сказал, что Перкс с ним разговаривал о вас. Редж позвонил мне сразу же после этого разговора. Перкс, оказывается, очень обеспокоен тем, что он вас рекомендовал сюда. Он сказал Реджу, что говорил с директором фирмы, где вы работали, и узнал от него, что вас уволили без предупреждения. Перксу это объяснили тем, что вы не справлялись с работой, по ему кажется — так он сказал Реджу, — что дело гораздо серьезнее. За вами, по его мнению, водились какие-то грешки.

Как бы то ни было, он посоветовал Реджу тотчас же предупредить меня, чтобы я не принимал вас на работу. Он извинился перед Реджем за рекомендацию, но сказал в свое оправдание, что вы ему нравились и он был потрясен, узнав, какой вы негодяй. Вот вам еще одна сигарета. Вам удобно в кресле? Жена ушла на весь вечер. Сейчас попрошу дочку заварить нам чаю.

После его рассказа все стало ясным, хотя и несколько минут назад ход развертывавшихся событий отнюдь не казался мне таинственным и непонятным. Несколько минут назад я видел в каждом из этих событий логически обоснованный этап на пути к получению должности бухгалтера в конторе фирмы «Модная обувь» — за восемь фунтов в неделю. Теперь эти же события предстали предо мной в своем истинном свете: они вели к тому, чтобы я лишился всякой работы.

Я встал и крепко оперся на костыли. Я прислонился к камину, посмотрел сверху вниз на сидевшего в своем кресле Фулшэма и почувствовал себя сильным. Где нет надежды — нет места и страху.

— Послушайте, — сказал я и наклонился к нему; теперь, когда я понял, что мне не на кого рассчитывать, кроме самого себя, я заговорил с силой и решительностью, отчеканивая каждую фразу. — Я пришел сюда, надеясь получить место. Что ж, я его не получу. Не стану скулить из-за этого. Бог с ним. Я сейчас уйду, и мы никогда больше не увидимся. Но прежде чем уйти, я хочу рассказать вам одну историю. Правдивую историю. Мне наплевать — поверите вы мне или нет; я хочу рассказать ее, — вот и все.

И я хочу, чтобы вы ее выслушали. Если случится, что Томас как-нибудь вечерком приведет к вам Перкса, то можете рассказать эту историю и ему. Она позабавит его. Да, расскажите ее как-нибудь Перксу и понаблюдайте в это время за выражением его лица.

Итак, вот она, моя история. Она обо мне самом. Я есть тот самый парень, о котором пойдет речь. Я получил работу в фирме «Корона». Постоянную работу. Впервые в жизни получал три фунта в неделю и отрабатывал эти три фунта. Я старался изо всех сил. Ведь я был так благодарен за то, что получил постоянную работу. Я знаю, что такое быть безработным, — к тому же я был хорошим клерком. И вот появляется Перкс…

Я не упустил ни одной подробности. Я рассказал о моих беседах с Перксом, о его методах убеждения, о причинах, по которым он добивался моего увольнения.

Я описал Бодстерна, мой последний разговор с ним, мою беседу с Томасом. Я описал самого себя.

Фулшэм слушал с напряженным вниманием, удобно устроившись в кресле и пристально рассматривая меня сквозь дым сигареты. Пока я говорил, он не проронил ни слова.

— Вот и все, — сказал я в заключение. — Я оказался в дураках, попался на удочку, как последний болван. Интересная история, не правда ли? По ней вы можете судить, как обстоят дела на этом свете. Ну, мне пора. Спасибо за то, что вы меня выслушали.

— Погодите минутку, — сказал он, выпрямившись в кресле. — Не спешите. Посидите немного. Выпьем по чашке чая. Я всегда считал Перкса никудышным человеком. И никогда он мне не нравился. Не понимаю, что Томас нашел в нем. Подловат он. Я всегда это говорил. Достаточно посмотреть ему в глаза, чтобы убедиться. И то, что вы мне рассказали, подтверждает это. Я рад, что вы это сделали. Работа за вами. Можете начинать в понедельник.

Он встал и прислушался.

— Видно, все уже спят. Постойте минутку, пойду раздобуду чаю.

Направляясь к дверям, он бормотал словно про себя: «Они редко ложатся так рано. Что это с ними приключилось?» И, обернувшись ко мне, сказал:

— Вся беда в том, что в этом доме вам никто не догадается принести чашку чая, пока сам не попросишь.

Фирма «Модная обувь» помещалась в приземистом двухэтажном кирпичном зданий, обосновавшемся на углу Коллингвуд-стрит. Вокруг ни лужайки, ни двора… Оно как нельзя лучше подходило к асфальтированному тротуару и выложенной синеватым булыжником сточной канаве у заезженной мостовой.

Здание фирмы было словно припаяно к асфальту и через него соединено с другими зданиями, с другими улицами, со всем городом.

Десятки фабрик поднимались на населенных беднотой улицах предместий. В поисках свободного пространства они теснили друг друга, их окна и двери выдыхали пар и зловоние, а трубы выбрасывали в небо клубы густого темного дыма.

На заржавевших, открытых солнцу крышах присаживались отдохнуть утомленные полетом голуби. Они ютились высоко над улицей по узким выступам крыш и, вертя головками, ворковали.

В боковые стены были выведены многочисленные трубы; из них вырывались клубы пара, устремлявшегося затем вверх. Сочившаяся из труб вода оставляла на стенах грязные потеки или же медленно капала на крышу какой-нибудь дешевой закусочной, примостившейся между зданиями.

Рано поутру улицы, такие тихие и спокойные ночью, заполнялись людьми. В узких проулках слышалось постукивание каблуков. Рабочий люд — заготовщики обуви, механики, закройщики — спешил к машинам, кормившим его…

Поезда, трамваи выбрасывали потоки людей; они расходились на перекрестках в разные стороны и исчезали в воротах. В этом движении множества мужчин и женщин из дома на работу чувствовалась огромная сила, способная своротить, казалось, горы. Между тем, трудясь в этих мрачных зданиях, эти люди изо дня в день по крупице растрачивали свою жизнь, здесь с каждым новым днем истощались запасы единственного богатства, которым они владели — здоровья и выносливости.

Эти люди не говорили между собой. Сейчас для этого у них не было ни времени, ни желания, в эти минуты заботы особенно одолевали их, будущее представлялось таким ненадежным, — казалось, оно целиком зависело от того, много ли ты сегодня наработаешь, не подведет ли тебя здоровье, не придерется ли мастер.

Только вечером, когда весь этот людской поток устремится домой по преобразившимся улицам, рабочие будут болтать и смеяться. А сейчас они спешили на работу — эти девушки в незастегнутых пальто, с развевающимися по ветру полами, с непричесанными волосами, со встревоженными лицами, бегущие, обгоняющие друг друга…

Ведь уже почти 7.30. Скорее! Толпы мужчин и юношей наводняли улицы и переулки. Тут были и молодые парни, ремнем подтягивающие обвисавшие серые брюки, и мужчины в грязных фланелевых штанах, в потрепанных пиджаках, и подростки с густой шевелюрой, щеголявшие без шапок, и молодые люди в шляпах набекрень, и старики в промасленных костюмах, и рабочие с ободранными кожаными сумками, в которых звенели, стукаясь, разные инструменты или лежали пакеты с завтраком, и велосипедисты, завладевшие мостовой.

Раскрытые настежь ворота фабрик поглощали всех их. В половине восьмого пронзительные заводские гудки вынуждали запоздавших ускорить шаг или даже пуститься — бегом. Гудки вырывались из фабричных труб вместе с клубами «пара: отрывистые — пронзительные, и низкие — протяжные. Они неслись издалека, неслись со всех сторон, перекликались, соревновались в силе…

А в ответ на их резкие призывы в глубине зданий возникал приглушенный шум, — скорее даже не шум, а глухое содрогание, первое движение пущенной в ход махины. Эти неясные поначалу звуки скоро перерастали в грохот и рычанье.

На фабриках начинали вращаться шкивы и, мелькая, превращались в смазанные круглые пятна; приводные ремни вспрыгивали и неуклонно падали вниз. В ответ на завывание моторов стали подавать свой голос машины.

И рабочие у машин включались в их стремительный ритм.

Отныне этот мир стал моим миром. Моя комнатка находилась в какой-нибудь сотне ярдов от фабрики, и каждое утро я вливался в поток людей, заполнявших улицы.

«Приступайте к работе одновременно с рабочими», — сказал мне Фулшэм.

Пронзительные гудки настигали меня, когда я, переводя дыхание, усаживался за свою конторку, подобно тому как рабочих они настигали у станков и машин.

Атмосфера в «Модной обуви» была совсем иной, чем в «Короне». Темп работы был куда более напряженным. В обувной промышленности, где из-за депрессии обанкротилось уже не одно предприятие, конкуренция обострилась до предела.

В магазинах стали продавать специальный раствор, им пропитывали изношенные подметки, чтобы продлить срок их службы. Раствор делал обувь более прочной и водонепроницаемой, и его охотно покупали. Новые ботинки приобретали только в случае крайней необходимости.

Благодаря тому, что я стал получать больше, я смог вырваться из клетки, по которой кружил, поглядывая через решетку своей физической неполноценности на манящие, но недосягаемые для меня дали.

Я сделал первый взнос и приобрел подержанную машину; ее колеса вернули мне ту свободу передвижения, которую я обретал в детстве, усаживаясь на быстроногого пони. Усталость — унылая спутница моих скитаний — покинула меня. Теперь я мог спокойно разъезжать по всему городу, не заботясь о расстоянии; отдаленные улицы и площади не вызывали у меня неприятного чувства, когда я рассматривал их из окна машины.

Выплатив стоимость машины, я обменял ее на лучшую, но теперь еженедельные взносы возросли, да и расходы, на содержание автомобиля оказались выше, чем я думал.

Свою обреченную на провал битву за существование фабрики начали с того, что усилили и без того беспощадную эксплуатацию рабочих и служащих. Мне жалованье срезали наполовину, и, чтобы сохранить машину, я должен был просить у компании, финансировавшей эту покупку, сокращения еженедельных взносов и продления срока выплаты.

Я стал питаться в самых дешевых кафе, во всем себе отказывать. Но твердо решил, что с машиной расстанусь в последнюю очередь.

На обувных фабриках люди отчаянно цеплялись за свою работу. Ослабевшие от недоедания девушки теряли сознание; у машин были поставлены специальные люди, «задающие темп». («Не отставай от своего соседа слева — иначе вылетишь с фабрики. А у него работа кипит. Его нарочно подобрали, чтобы он «задавал темп». Нужно, чтобы и у тебя работа кипела».)

По мере того как усиливалась депрессия, хозяева стали набирать детей; у мужчин и женщин старше двадцати одного года почти не было шансов поступить на фабрику. Дело было летом. Я стоял за своей конторкой и вносил записи в счетную книгу. Вдруг кто-то робко постучал о конторку; я поднял глаза и увидел за барьером, отгораживающим контору от посетителей, девочку в красном берете. Она была не намного выше барьера. Глаза казались слишком большими для ее узенького личика. У нее была фигура подростка.

Она приоткрыла рот, чтобы сказать слова, которые приготовила еще за дверью. Но так и не смогла произнести их. Она отвернулась, затем снова посмотрела на меня.

Наконец она пробормотала, запинаясь:

— Нет ли у вас какой-нибудь работы?

— Подождите минуточку, я выясню, — ответил я. Я нажал кнопку автоматического телефона с надписью «Мастерская». Ответил женский голос.

— Миссис Бэрк, — сказал я, — тут пришла девочка, начинающая. Вам ведь, кажется, нужна работница? Хорошо.

Я повесил трубку и сказал девочке в берете:

— Сейчас придет мастерица, она и поговорит с вами.

В ответ на мои слова она робко прошептала: «Спасибо». Лицо ее пылало. Она обернулась и выглянула в коридор, там за поворотом, за углом кабинета Фулшэма, кто-то стоял. На лице у девочки было такое выражение, словно она страстно звала кого-то на помощь. Из-за поворота вышла худенькая женщина и приблизилась к ней, «Мать», — подумал я.

Они не обменялись ни единым словом, они просто стояли рядом в этом незнакомом, враждебном, безличном месте, где ни на мгновенье не смолкал шум машин и где тем не менее требовалось соблюдать почтительное молчание.

Они стояли рядом в этом здании, не ожидая ни от кого ни помощи, ни доброго слова, — мать, словно жрица, приведшая дочь на заклание, дочь, смирившаяся с этим и исполненная надежды, что ее примут на работу. Примут и тем самым положат конец ее детству, которое сомнут машины, чей стук и грохот доносился из-за закрытой двери.

Эта дверь, через которую девочка надеялась пройти, была рассчитана на взрослых людей. Она была высокая, захватанная грязными рабочими руками. Он служила для того, чтобы хранить секреты от посторонних глаз. На ней красовалась надпись: «Посторонним вход запрещен».

За этой дверью не было зеленых лужаек, на которых можно было прыгать и играть, не было за ней и детей, распевавших со своим учителем, не было ни книг, ни картинок… Все те прекрасные и интересные вещи, которые следовало узнать и увидеть девочке в берете, она никогда не узнает и не увидит, если только эта дверь захлопнется за ней.

Вместо того чтобы рисовать, она выучится красить подошвы. Руки ее станут умелыми и ловкими, приобретут сноровку, но ум, готовый к восприятию красоты и знаний, ищущий совета опытного наставника, так и останется неразвитым.

Она не представляла, что ее ожидает. Растерянная и ошеломленная, станет она прислушиваться к шуму машин, сожмется в комочек, будет задавать бесконечные вопросы и наконец покорится, так и не поняв, что судьба, выпавшая ей, — вовсе не является естественным уделом маленьких девочек, родившихся в бедных семьях, что на это жалкое существование их преднамеренно обрекали алчные люди в своих корыстных целях.

Миссис Бэрк открыла дверь и вошла в контору. Волосы у нее были обесцвечены и круто завиты, щеки нарумянены — всем своим обликом она напоминала примадонну мюзик-холла давно минувших лет.

Мы обменялись приветливыми улыбками, и я спросил:

— Как ваш малыш?

— Хорошего мало. Хоть бы сказали толком, что с ним. Горло воспалено просто ужасно. У меня есть знакомый врач, он приходится мне даже родственником, хочу с ним посоветоваться. Добрая половина врачей мало что смыслит, хоть и воображают о себе невесть что.

— Вот именно, — пробормотал я без большой уверенности.

Она подошла к стоике и оглядела девочку и ее мать.

— Сколько ей? — спросила она.

— В минувшем месяце четырнадцать исполнилось, — ответила женщина.

Девочка стояла позади, в напряженной позе, стиснув на груди руки, и переводила взгляд с матери на свою будущую начальницу. Иногда взгляд ее обращался к выходу на улицу, туда, где теплое солнце щедро заливало светом мостовую и где не было стен.

— А разрешение у нее есть?

— Да, — женщина порылась в сумочке, — вот оно. Миссис Бэрк взяла справку и стала читать:

Миссис Бэрк передала мне справку, чтобы подшить ее к делу.

— Она может начать сразу же? — обратилась миссис Бэрк к матери девочки.

Женщина быстро посмотрела на дочь, словно почувствовав немую мольбу о помощи. Девочка глубоко вздохнула. Она не отводила глаз от лица матери, ища у нее поддержки.

— Да, — сказала мать и ободряюще улыбнулась дочери.

Миссис Бэрк указала на дверцу в барьере. Девочка собрала все свое мужество. Она в последний раз обратила к матери молящий взгляд и опять прочла в ее глазах неуверенный отказ.

— Я принесу тебе завтрак, — сказала мать.

Миссис Бэрк отошла к стене и успокаивающе улыбнулась своей новой работнице. Наступило минутное молчание, затем мать наклонилась и поцеловала дочь. Девочка вошла в контору и остановилась в нерешительности, ожидая распоряжения, что делать дальше.

Миссис Бэрк захлопнула за ней дверцу. Щелкнул тяжелый затвор. Девочка на мгновение закрыла глаза.

Миссис Бэрк положила ей руку на плечо и повела через контору. Девочка в растерянности прошла мимо двери, ведущей на фабрику, но начальница потянула ее назад, распахнула дверь, и оттуда вырвался несмолкающий грохот машин.

Он налетел на девочку, как порыв ветра. Прежде чем сделать следующий шаг, она остановилась и сжалась, словно в ожидании удара.

Ранение в голову, полученное Артуром во время войны, грозило параличом. Ему становилось все труднее ходить, приближалась инвалидность.

— Прежде я смотрел на тебя и думал — каково-то ему? — сказал он мне однажды. — Теперь я понимаю.

Он женился на Флори. Они арендовали домик в Альберт-парке и стали сдавать меблированные комнаты, но их комнаты часто пустовали, и тогда Артур с Флори сидели без денег.

Флори работала, не зная отдыха. Она считала, что дом должен прокормить их и Артуру ни к чему наниматься на работу.

Постепенное ухудшение здоровья Артура лишь укрепляло ее любовь к нему и преданность.

Артур часто вглядывался в лицо Флори, опасаясь увидеть на нем выражение сострадания.

— Если она станет жалеть меня, я ее поставлю на место, — сказал он как-то вечером, когда я пришел проведать его.

Мы говорили о том, что он должен сохранить независимость, невзирая на то, что Флори стала для него необходимой.

— От меня осталась только половина, — сказал он, — другая половина это она. Я понимаю, что если она меня бросит, — мне крышка. Это все равно что лишиться легких, — без них не проживешь. А она — мои легкие. Без нее мне не протянуть и дня. Только я не хочу, чтобы она это знала. Мне нужно, чтобы я мог ей сказать — я ухожу, и черт с тобой и со всеми остальными. Но, видишь ли, я ее полюбил — вот ведь в чем беда. Даже если бы меня не скрутило, все равно я не мог бы без нее жить.

Флори стала для него незаменимой, и ему хотелось, чтобы ее заботы простирались и на меня. Каждый вечер она растирала ему спину, чтобы облегчить боль, а поскольку я тоже пожаловался как-то на боль в пояснице, он решил, что и мне следует испытать на себе ее искусство врачевания.

— Я попросил ее, — заявил мне Артур, — каждый вечер растирать тебе спину, и она согласилась. Приходи ежедневно после ужина. Она сама составляет какую-то смесь, куда входит и эвкалиптовое масло, и всякая другая чертовщина. Как потрет она тебя этой мазью минут десять, прямо в жар бросает. Это очень полезно, я-то понимаю. Завтра же и начнешь. Ведь ты такой же калека, как я.

Я не нуждался во врачебной помощи Флори, но мне нужна была дружба Артура. Иногда мне казалось, что она именно тем и крепка, что мы можем делиться друг с другом всеми своими несчастьями и тем самым облегчать их.

Впрочем, несчастья, которые обрушивались на нас, разделяло с нами большинство населения Австралии — мы просто не могли избежать общей участи. Если рушатся надежды всех окружающих, можно ли сомневаться в том, что неудача постигнет и вас?

Над Мельбурном, над всей Австралией сгустилась атмосфера безнадежности, ей поддались все, даже те, кто не имел оснований опасаться за завтрашний день. Никто не мог избежать ее губительного воздействия.

Днем по улицам города и предместий бродили мужчины и женщины в поисках работы. По вечерам на перекрестках собирались группы людей, погруженных в мрачное раздумье или же обсуждавших — где искать работу. Они без конца наведывались и в нашу «Модную обувь» с неизменным вопросом: «Нет ли работы?»

Они заранее знали, что ответ будет отрицательный, были к этому готовы, и все же каждый раз, получив отказ, больно воспринимали его — словно надежда на какое-то мгновение позволяла им забыть о положении вещей.

По вечерам я ужинал в каком-нибудь дешевом кафе, а затем принимался бродить по улицам, записывая в свой блокнот все, что видел и слышал.

Рядом с гостиницей на Элизабет-стрит находился узкий переулок. Я заметил, что каждый вечер около половины девятого в этом переулке выстраивается длинная очередь к черному ходу гостиницы. Очередь доходила обычно до самой Элизабет-стрит. В свете уличных фонарей были видны лица людей, стоявших в конце очереди, тех же, кто был ближе к боковой двери, скрывал полумрак.

Меня заинтересовало, зачем они собираются здесь. Стояли они молча, кое-кто курил, достав из жестянки от табака подобранные на улице окурки, другие, сгорбившись, мрачно смотрели вдаль.

Все это были далеко не молодые люди, большинству из них перевалило за сорок. Долгая безработица лишила их всякой надежды на лучшее будущее. Небритые, в потрепанной одежде, они давно уже перестали заботиться о своей внешности. У них не было денег на мыло, на зубной порошок, на стрижку. Их потрескавшиеся башмаки и не стоили того, чтобы наводить на них блеск. Эти люди согнулись под грузом безнадежности. Еда! Как бы раздобыть еду — вот единственное, о чем они помышляли. Больше их ничто не интересовало.

Я занял место в хвосте очереди. Передо мной стоял человек в сером свитере, с локтями, заштопанными синей шерстью. Можно было догадаться, что в его давно не чесанных, спутанных как сено волосах немало песка и пыли.

Лицо его было изрыто глубокими морщинами, сухие губы запеклись. Он стоял, прислонившись к стене, уставившись в землю. Вскоре, однако, он поднял голову и поглядел на меня.

— А как же ты без газетки, приятель, — сказал он после беглого осмотра.

— Что? Да-да — газеты у меня нет, — произнес я. В руках он держал газету. Он вынул вкладыш и дал его мне со словами:

— Можешь взять.

Я взял газетный лист, сложил его и продолжал стоять, в ожидании чего-то «непонятного. Теперь я заметил, что газеты были у всех. Вся очередь чего-то ждала, зажав их под мышкой.

Человек, стоявший первым в очереди, разложил несколько газетных листов на камнях перед собой. Белый квадрат резко выделялся в темноте.

Неожиданно дверь, отделенная от этого квадрата двумя каменными ступеньками, открылась. Очередь пришла в движение; пассивное ожидание сменилось возбуждением, словно у всех появилась какая-то цель. Продвинувшись немного вперед, очередь распалась и обступила разостланные на земле газеты.

На пороге открывшейся двери показался человек в грязном белом переднике. Он нес на плече помойное ведро, придерживая его обнаженными выше локтя руками. Ведро было так набито всякого рода отбросами, что крышка съехала набок.

— Отойдите, — сказал человек в переднике.

Ведро было тяжелым. Оп наклонил его и вывалил на разложенные газеты объедки, накопившиеся за день.

Из этих остатков пищи образовался неровный холмик, обведенный по краю коричневой жижей — у меня на глазах он уменьшился в объеме и стал расползаться по газетному квадрату.

— Вот вам, — сказал человек в переднике.

Он скрылся за дверью, унося пустое ведро.

Теперь взялся за дело тот, кто стоял в очереди первым. Он был сед и производил впечатление человека бывалого.

— Сколько нас здесь? — спросил он.

— Двенадцать, — ответил кто-то.

Он быстро нагнулся над холмиком и погрузил в него обе руки. Уверенными движениями он разделил объедки на двенадцать отдельных порций.

— Готово, — произнес он. — Кто первый?

Старик с распухшими суставами протянул ему руки, на которых лежал газетный лист.

Седоволосый приподнял небольшую кучку мокрых объедков и опустил на газету. Старик отошел в сторону.

— Так. Кто следующий? Поживей.

В кучках отбросов, среди которых чернели разбухшие чаинки, можно было разглядеть кости от телячьих отбивных, жир, срезанный с краев бифштекса, корочку от пирога, куски пропитанного подливкой хлеба, кусочки жилистого мяса и жирной солонины, недоеденные картофелины, испачканные соусом, комочки рисовой драчены, капусту, несколько морковок, надкусанные ломтики сыра. Кое-где прямо на обглоданных косточках белело быстро таявшее мороженое. Вся эта масса была густо полита кофейной гущей.

Каждый из стоявших в очереди, получив свою долю, отходил в сторону и поворачивался спиной к соседям. Никто не хотел, чтобы другие видели, как он ест. Ведь это значило бы утратить последние крупицы чувства собственного достоинства.

Люди пожирали пищу, как голодные псы.

Я отошел в сторону.

— Мне что-то нездоровится, — сказал я одному из них. — Возьмите мою долю себе.

Эти люди очутились на дне не из-за каких-либо пороков, не из-за лени, пьянства или неспособности к труду. Они были доведены до такого состояния безработицей и ее спутниками — отчаянием и голодом. В хорошие времена они работали, содержали семьи. Что сталось теперь с их женами и детьми?

Я вышел на Элизабет-стрит, где ярко горели огни, где было весело и людно. Мимо переулка, смеясь и болтая, шли люди. Они понятия не имели о том, что происходит у них под боком. Никто из них даже не поглядел в сторону переулка. Все спешили домой. Надвигался вечер.

Через несколько минут из переулка стали выходить люди и вливаться в толпу прохожих. Куда лежал их путь — я не имел представления.

Раньше мне казалось, что даже голод не может заставить человека съесть то, что обычно вызывает у него отвращение. Впоследствии я понял, что до такого состояния люди доходят постепенно, шаг за шагом опускаясь до уровня животного.

На Фицрое было несколько кафе, где за семь пенсов можно было получить обед из трех блюд. Ранним утром возле одного из таких кафе останавливалась двуколка, запряженная костлявой лошаденкой. Тележка была нагружена джутовыми мешками, в которых лежали овощи и фрукты, выметенные из-под ларьков на рынке Виктории или же подобранные в канавах, куда их выбрасывали и где они лежали до появления метельщиков.

Я разговаривал со стариком — владельцем тележки и лошади, я своими глазами видел все, что он проделывал, прежде чем подъехать к кафе.

Ходил он медленно, с трудом передвигая ноги. («Проклятый артрит! Доктора говорят, нет от него лекарства; черт бы их всех побрал».)

По вечерам, когда рынок был открыт и зеленщики со всего города скупали овощи, привезенные огородниками, он со своей метлой и мешками обретался поблизости и подбирал наружные листья капусты, ободранные и выброшенные в канаву.

Возле палаток и ларьков валялись морковь и пастернак, растоптанные копытами лошадей, доставлявших овощи с окрестных ферм в Мельбурн.

Яблоки, покрытые коричневыми пятнами гнили, проросшие луковицы, старые картофелины валялись в канавах вперемешку с влажным конским навозом.

Старик собирал все эти отбросы в мешки, иногда стирая рукой прилипшую к ним грязь. Их покупали у него владельцы дешевых кафе и клали в суп или же отваривали в качестве гарнира к мясным блюдам, — вместо того чтобы пользоваться свежими, неиспорченными овощами, которые продавались на тех самых ларьках, из-под которых был выметен весь этот мусор.

Капуста была обязательным гарниром к каждому мясному блюду, подававшемуся в этих кафе. Твердая и малосъедобная, она тем не менее была овощным блюдом, и это давало право владельцу кафе утверждать, что в его заведении обеды состоят из трех блюд.

Такого рода кафе обычно посещались людьми, у которых в кармане были считанные пенсы.

Я постоянно обедал в одном из таких кафе. Там стояли столики с мраморными неприятно-холодными крышками; линолеум, застилавший пол, был зашаркан и грязен. Но еда, которую подавал владелец, была немного лучше, чем у его конкурентов, и, вдобавок, не обязательно было уходить тотчас после обеда. Можно было подолгу сидеть, коротая время в беседах с такими же горемыками, которых страшило одиночество улицы.

Однажды вечером я заказал бифштекс с жареным луком. Хозяин принес еду, поставил тарелку на стол и протянул руку за деньгами.

Платить надо было сразу. Слишком велик был понесенный им убыток от того, что люди, пообедав, выворачивали перед ним пустые карманы, — теперь он требовал деньги вперед. Я заплатил и принялся за еду.

Нож, которым я орудовал, был острым. Хозяин был убежден, что если бифштекс разрезается без труда, клиенты никогда не догадываются, что он жесткий. Поэтому ножи у него всегда были хорошо наточены. И все же мой бифштекс сопротивлялся ножу с необычайным упорством.

Положив в рот большой кусок, я стал жевать, уставившись прямо перед собой и сосредоточившись на движении своих челюстей, которые уже через несколько минут устали от непосильной работы. Тогда я пальцами вытащил изо рта непрожеванное мясо и стал его разглядывать. Оно было жилистое, сероватое, безвкусное; разодрать его на куски оказалось невозможным, и я снова сунул его в рот и принялся жевать. Но через минуту извлек мясо изо рта и положил на край тарелки — я был не в силах довести кусок до таких размеров, которые позволили бы его проглотить.

Я решил, что с меня достаточно мясного сока и что жилы можно и не есть; однако, когда полчаса спустя я сидел с разболевшимися челюстями и смотрел на сероватые комки изжеванного мяса, венком окружившие жареный лук и обрезки бифштекса, я почувствовал, что меня надули. Разве могут такие обеды придать мне сил и энергии, в которых я так нуждался? Я сидел понурившись, не в силах побороть уныние.

Между тем лук на моей тарелке совсем остыл и подернулся тоненьким слоем беловатого жира — обмякшие полоски лука пробивались кое-где через этот покров, но тут же никли и увязали в нем. С отвращением я отодвинул от себя это блюдо, лицо мое искривила гримаса.

В это время ко мне подошел человек, сидевший в одиночестве за столиком у стены, и тронул меня за плечо. Его нельзя было назвать ни молодым, ни старым, у него были впалые щеки и усталые глаза; он взглянул на меня глубоким и проникновенным взглядом, в котором со всей очевидностью отразились страдания, известные лишь тем, кто познал голод и нищету.

— Ты станешь это есть, приятель? — спросил он, указывая на тарелку.

— Нет, — сказал я. — Я уже пообедал.

— Можно, я возьму?

— Пожалуйста.

Он унес тарелку на свой стол и начал есть. Он съел все — и жеванные мной куски мяса, и застывший в жире лук.

Затем он поднес тарелку ко рту и вылизал ее.

Постепенно я понял, что искусству показывать правдивые картины жизни и рисовать живые образы нельзя научиться, следуя готовым рецептам, заимствуя у других писателей накопленные ими знания и жизненный опыт; понял, что овладеть этим искусством я смогу, лишь принимая близко к сердцу жизнь других людей, читая их еще не написанные романы.

Надо слить свою волю к жизни и к победе с волей моих героев — только тогда истина откроется мне по-настоящему, и, познав ее, я испытаю потребность выразить ее словами.

Недостаточно наблюдать жизнь глазами художника, преданного лишь своему искусству. Написанные на основе таких наблюдений книги могут иметь значение только для их автора. Я же хотел создавать произведения важные и нужные для всех.

Я взялся за учебники грамматики, стал изучать правила, знакомые любому школьнику, но которые самому мне, поскольку я учился в глуши, постичь не удалось. Мне казалось, однако, что правила, на соблюдении которых настаивали эти учебники, могли скорее лишить меня дара слова, чем помочь мне высказать свои мысли и чувства.

Я узнал, что нельзя начинать фразу со слов «и» или «но», расчленять сложные времена, ставить предлог в конце предложения. А между тем, желая иной раз выразить свою мысль, мне хотелось нарушить все эти правила.

В одном сборнике цитат я прочитал: «Когда мысль захватывает, говорить о грамматике — кощунство». Эти слова придали мне бодрости. Но я понял, что для того чтобы отступать от правил, надо сначала их твердо усвоить.

Талант писателя не расцветет от того, что он постигнет правила расстановки слов, принятые в его время; нет, для того, чтобы научиться писать, он должен разделить с людьми все тяготы, до конца прочувствовать их. Только тогда он познает жизнь и сможет стать глашатаем правды.

Писать — значит понимать жизнь и уметь находить верные слова для выражения своих мыслей. Это умение приходит с жизненным опытом, а вовсе не достигается тренировкой в сочинении образцово правильных фраз.

Только глубокая заинтересованность в судьбах людей и проникновение в эти судьбы создают почву, на которой может родиться настоящее литературное произведение, чтобы дать этому произведению расцвести, автору надлежит отказаться от всякого личного честолюбия.

— Да нет, правда, он такой трус! Ненавидит трамваи. И людей боится, думает, кто-нибудь обязательно наступит ему на лапу.

— Вот так пес!

— Он таким и будет, пока не покроет сучку, — сказала рыжеволосая девушка.

— Фи, Глэдис! Как можно!

— Правда — Фил мне говорил.

— Ты все еще с ним гуляешь? — спросила Мэйбл, наклоняясь вперед, чтобы, лучше видеть девушку в синем джемпере.

— И буду гулять, пока не найду кого-нибудь другого. Он хочет, чтобы у нас с ним было по-честному, без обмана. Поглядеть на него — никогда не подумаешь, что он может говорить серьезно. А он долго толковал со мной — все про то… чтобы без обмана.

— Только об этом они и могут говорить, — сказала с усмешкой девушка по имени Бидди. — Обхаживают тебя, пока ты поверишь им и они добьются своего, тогда они начинают плести ахинею другой дурочке.

— Надо же о чем-то говорить, — возразила Глэдис.

— Почему же не поговорить о чем-нибудь интересном?

— Они и это умеют.

— О чем? О мотоциклах? О том, какие они молодцы?

— А о чем ты хочешь, чтобы они говорили? — упорствовала Глэдис.

— Не знаю… Во всяком случае, о чем-то таком, что помнилось бы и на другой день. Что заставило бы позабыть об этой проклятой фабрике.

— Ах, ты хочешь, чтобы он тебя просвещал? — съязвила Мэйбл. — Ты что же думаешь, что парень приглашает тебя, только чтобы побеседовать?

— Ну ладно, хватит, — с раздражением сказала Бидди, — Я просто хотела вам сказать, каких парней я предпочитаю. Чтобы с ними поговорить можно было. Это для меня главное. Но где их найти, таких парней?

— Все мы с этого начинаем. Каждой хотелось бы найти такого парня, но где его возьмешь? — сказала Мэйбл с покорностью в голосе. — В наше время таких нет. Без гроша в кармане не очень-то разговоришься.

— Беда в том, что никто даже сводить тебя никуда не может. Все сидят без работы, все на мели.

— Мы с Филом немного походим взад и вперед, а затем приткнемся в дверях какого-нибудь магазина и стоим, — сказала Глэдис, наклонившись и рисуя пальцем по пыли. — Мы и разговариваем-то немного. Он, правда, любит иногда поговорить о странных вещах. — Она выпрямилась и посмотрела на Бидди. — Ты пробовала когда-нибудь говорить о луне, стоя в подворотне? — спросила она.

Бидди промолчала.

— Посмотрели бы вы на того красавчика, что живет в одном доме с Энни на втором этаже, — сказала небольшого роста девушка, безостановочно что-то вязавшая. Она постоянно напевала «Любовь в цвету», и девушки прозвали ее «Цветиком».

— Да, я его знаю, — пренебрежительно сказала девушка в джемпере, познакомилась с ним на танцах. Танцует как медведь. Все ноги мне отдавил.

— А все равно он красивый. Плевать, что он плохо танцует, — решительно произнесла та, которую звали «Цветик».

— Я бы не стала водиться с парнем, который не умеет танцевать, заметила Глэдис.

— А как Фил по этой части? — спросила Мэйбл.

— Неплохо, — ответила Глэдис. — Но вот тот парень, с которым я встречалась раньше, так он даже в конкурсах участвовал.

— И как только ты их находишь? — спросила Мэйбл.

— Сама не знаю, — пожала плечами Глэдис с легкомысленным видом.

— Хочешь, скажу? — произнесла девушка в синем джемпере.

— Знаешь что — заткнись! — огрызнулась Глэдис.

Девушки засмеялись, но в смехе их не было радости, он даже не был веселым. Рассмеявшись, они словно признавали, что всех их волнуют одни и те же заботы и что им хочется на время забыть о них, шуткой отделаться от тяжелых дум.

Из ворот помещавшейся напротив фабрики папиросной бумаги вышли несколько девушек. Там работа была легче, менее напряженной, чем на обувной фабрике.

Девушки были в одинаковых синих спортивных костюмах из бумажной ткани; в руках у одной был баскетбольный мяч. Они стали перебрасываться им со смущенным смехом, словно стыдясь этой детской игры.

— Вот это да! Поглядите только на них! — выкрикнула девушка в синем джемпере. — А ну убирайтесь отсюда, вертихвостки!

В ответ одна из девушек высунула язык.

Девушка в синем джемпере окинула быстрым взглядом своих подруг. От удивления она даже открыла рот. Затем, словно убедившись, что ее чувства разделяют остальные, она приложила руку рупором ко рту и закричала:

— Эй вы, я кому говорю? Убирайтесь вон!

— Помолчи, Элли, — с досадой сказала Глэдис.

— А что они о себе воображают, — проворчала Элли, не спуская недовольных глаз с игравших в мяч девушек.

— Ты только себя унижаешь, когда так орешь, — заметила ей Глэдис, поглядывая то в одну, то в другую сторону.

— Эй, Биддп! Что ты скажешь о новой девчонке, — ну тот, что работает рядом с тобой? — спросила Мэйбл. — Лила Хэйл, что ли, ее зовут? Как она ничего? Вон они с Сэди идут.

Бидди посмотрела на девушек, приближавшихся к ним.

— Неплохая девочка, кажется. Ребенок еще, совсем ничего не смыслит. Похоже, что она Рону Хьюзу приглянулась.

— Рону! — презрительно усмехнулась Мэйбл.

— А что, — ведь и ты с ним когда-то гуляла. Мэйбл умолкла, погрузившись в воспоминания, не позволявшие ей отчитать Бидди как следует.

— Надо будет предупредить ее, — сказала Бидди.

Лила и Сэди присоединились к отдыхавшим девушкам. Лиле было лет пятнадцать, у нее были мягкие белокурые волосы и почти детская фигурка.

Она присела рядом со мной; когда я улыбнулся ей, она смутилась, и я почувствовал, что она не способна ответить мне такой же дружеской улыбкой. В замешательстве она отвернулась и стала смотреть на Сэди. Подруга продолжала прерванный разговор.

— Почти целых две недели он каждый вечер поджидал меня на углу.

— О ком ты говоришь? — с интересом спросила Мэйбл.

— О том парне, который приезжает за тобой после работы в своей машине, чтобы отвезти домой? — вмешалась Бидди.

— Ага, — подтвердила Сэди.

— Почему же ты не хочешь поехать с ним? — спросила Бидди.

— Я бы не заставила себя ждать, — сказала Мэйбл.

— Неужели? Чтобы потом возвращаться домой пешком? — заметила Сэди.

В ее голосе звучал цинизм, — видно было, что она хорошо знает, чем кончаются подобные прогулки.

— Днем он с тобой ничего не сделает, — сказала Бидди, — пока не стемнеет, ты в безопасности.

— Да, конечно, но он предлагает сначала поужинать где-нибудь.

— Ну, — всегда можно заставить его что-то рассказать, можно сидеть нога на ногу, можно курить и держать сумку на коленях… — Бидди готова была дать еще множество советов, но Сэди ее перебила:

— Довольно трудно болтать без умолку, если в мыслях у тебя одно — что он сейчас сделает. А в машине только об этом и думаешь. Вдруг он свернет в какой-нибудь пустырь. И как бы это помешать ему остановить машину, прежде чем доедем до нашей калитки. Смогу ли я с ним справиться? Запомни: эти кавалеры на одну ночь знают все ходы и выходы. На этой неделе у него ты, а на следующей уже другая. Думаешь, они станут слушать о том, что ты хочешь учиться играть на пианино или что-нибудь в этом роде? Все они на один лад, не дают тебе прохода, пока ты не уступишь, ну а акушерку искать, чтобы она тобой занялась где-нибудь в темной каморке, тебе уж придется самой: кто тебе тогда поможет?

— А почему бы не пойти к маме? — робко произнесла Лила, желая показать, что и она кое-то смыслит и что такие разговоры ей не в новинку.

Ее слова были встречены смехом:

— Вот-то было бы представление, — сказала Мэйбл. — Воображаю, как набросились бы на тебя старики.

— Если тебе когда-нибудь придется обратиться к матери, — сказала Сэди, положив руку ей на плечо, — знай наперед, что она тебе ничем не поможет. Она от тебя отвернется, — а зачем это тебе надо? Стоит только рассказать ей о своих похождениях в парке — и пиши пропало. Добром это не кончится.

Лила повесила голову.

— Мужчины! — прошептала Мэйбл, о чем-то задумавшись. — Мужчины!

— А как твой кавалер, Мэйбл? — спросила Бидди.

— Ты имеешь в виду Леса? Все хорошо.

— Ты с ним часто видишься? — спросила Сэди.

— Каждую среду — вечером.

— А по другим дням вы не встречаетесь?

— Нет.

— Значит, он женат.

— Ничего подобного.

— А он не говорит тебе, почему вы не можете видеться чаще?

— Он занят на работе.

— Чепуха! Все они это говорят.

— Я уверена, что он не женат. — В голосе Мэйбл звучала тревога.

— Сколько ему лет?

— Года тридцать три. — Конечно, женат. Это тот парень, с которым я тебя встретила в прошлую среду, верно?

— Да.

— По виду он явно женат. Выглядит усталым. Давно не стрижен, донашивает свой свадебный костюм. Он хоть раз приглашал тебя в кино?

— Он не любит кино.

Сэди иронически рассмеялась:

— Не любят кино женатые. Боятся, что их кто-нибудь там увидит. А где он живет?

— В Футскрэй.

— Ты знаешь, на какой улице?

— Нет, я никогда его не спрашивала. Конечно, он бы мне сказал.

— Спроси у него улицу и номер дома, скажи, что тебе хотелось бы как-нибудь написать ему. Пари держу, — он тебя отошьет.

— Никогда он этого не сделает.

— А ты попробуй.

— Обязательно попробую.

Прозвенел звонок. Через пять минут он зазвонит снова, и тогда девушки уже должны будут стоять у своих машин, в ожидании, когда завертятся шкивы и заработают приводные ремни.

Девушки встали и пошли к воротам. У входа образовался затор — задние положили руки на плечи стоявших впереди и, медленно переставляя ноги, двигались, словно узники, устремив взгляд на мрачное здание фабрики, где их ждали пока еще безмолвные машины.

Я стоял позади, рядом с Лилой Хэйл, что-то искавшей в своей сумочке.

— Итак, снова за работу, — сказал я, безнадежно махнув рукой. — А на солнышке так хорошо!

— Еще бы!

— Вы здесь ведь недавно работаете?

— Всего четыре дня.

— Ну и как вам нравится?

— Да как вам сказать, — она помедлила, не зная, стоит ли говорить мне правду: ведь еще неизвестно, как я к этому отнесусь. — Не очень.

— Не очень, — повторил я и добавил: — И мне тоже.

— Но это работа, — твердо сказала она, словно кладя конец своим сомнениям и неудовольствию. («Раз ты работаешь, а другие нет, — значит, тебе повезло», — говорил ее тон.)

— Работа-то работа, — сказал я, — да только хорошо бы иметь занятие по душе. Вот если бы вы, например, могли выбрать работу по своему вкусу — что бы вы предпочли?

— Я бы стала балериной.

— Вот это да! — воскликнул я. — Подумать только. Это было бы замечательно. А вы когда-нибудь видели балет?

— Нет, но у меня есть книжка о балете, там много всяких фотографий.

— И среди них, наверное, очень красивые?

— Да, балерины такие изящные, воздушные. Можно подумать, что они ничего не весят. Они совсем особенные, непохожие на других.

— Они очень много занимаются, — сказал я.

— Да, и мама тоже так говорит.

— А почему вы не пошли учиться, раз вам так нравится балет?

— Слишком дорого. Но я танцую дома. И уже многому выучилась. Смотрю на фотографии и танцую.

— Правильно, — сказал я. — Танцуйте, как они. Прыгайте и кружитесь. — Я помахал руками. — Как будто у вас выросли крылья. Я могу без конца смотреть на фотографии балерин и мечтать. Иногда я и сам чувствую себя легким, воздушным — как вы говорите, и тогда мне кажется, будто я порхаю на сцене под звуки музыки.

Лила бросила на меня быстрый взгляд. На лице ее отражалось удивление и радость. Мимолетная улыбка преобразила ее лицо.

— И у меня бывает такое ощущение, — воскликнула она. — Как, странно! Подумать только, что и вам так кажется — точь-в-точь как мне.

Она смущенно засмеялась:

— Наверное, это глупо.

— Ничего глупого тут нет, — сказал я.

— Не-ет, — протянула она с сомнением в голосе, а затем решительным тоном заявила: — Я накоплю денег и буду учиться.

Лила на минуту задумалась, оживление ее погасло, и она тихо сказала:

— Только тогда я буду уже старой. В той книжке сказано, что надо начинать учиться с детских лет.

— Вы ведь получаете двенадцать с половиной шиллингов?

— Да, но мама оставляет мне только половину. Последние замешкавшиеся девушки исчезали за дверью фабрики.

— Мне надо идти.

Она побежала вслед за подружками и скрылась из виду.

Я же пошел в свою контору и сел за стол. Глаза бегали по колонкам цифр, но в ушах по-прежнему звенели девичьи голоса; я продолжал слышать их и назавтра, и во все последующие дни, и они словно голос совести определяли каждую мою мысль, каждый мой шаг.

Под крышами фабрик в широко раскинувшихся промышленных пригородах Мельбурна работало очень много молоденьких девушек. Все они постепенно, шаг за шагом, постигали уроки жизни, пока наконец у них не складывались взгляды, определявшие их поступки. Они выносили свои знания из секретов, поверявшихся шепотом на школьном дворе, из признаний подруги, сидевшей с ними за одной партой, из рассказов, услышанных во время перерыва во дворе фабрики, из встреч с присяжными соблазнителями, поджидающими девушек в своих машинах и в подъездах домов, из захватанных книжек, которые передавались из рук в руки и вели к пропасти.

Знания, таким путем приобретенные, не просвещали ум, не поощряли талант, не вдохновляли на благородное дело, не утверждали истинных ценностей. Складывая их, как кирпичики, девушки воздвигали в своей душе крепость, тщетно надеясь укрыться за ее стенами, когда на них наступало одиночество, одолевали мечты, когда от них требовали подчинения общим правилам, когда их терзала зависть и, наконец, когда они испытывали отчаянную потребность быть любимыми.

О, как ты красив, Рон Хьюз! Ты крепок и силен, и твои руки оградят меня от беды. Ты ведь не причинишь мне зла, когда мы останемся вдвоем в темноте, правда, Рон Хьюз? И не бросишь потом меня плакать в потемках, одну-одинешеньку, пока ты любезничаешь с другой?

Все, что о тебе говорят, Рон Хьюз, — ведь это же ложь? Я верю только твоим словам. Я верю тебе. Я хочу верить тебе. Я не могу не верить тебе!

Нет, совсем по-иному следовало познавать жизнь этим девушкам. Может быть, ее тайны должны были открываться им в песне, веселящей душу и радующей тело, или об этих тайнах должен был поведать им кто-то мудрый и чуткий?

Но им не приходилось встречаться с такими людьми, они не слышали ни чистых песен, ни умных слов. Они вступали в жизнь, вооруженные фальшивыми представлениями, которые мешали им осуществлять свои мечты, извращали их цели и в зародыше убивали таланты.

Правда, иные девушки выходили из жизненных испытаний закаленными и умудренными; в будущем они станут оберегать своих детей от повторения таких ошибок, но большинство из них так никогда и не подарит миру то прекрасное, что таилось в их душах.

— Эй, вы, вертихвостки! — Выше этого они не смогут подняться. А кое для кого это слово претворится в жизнь.

То, что я пережил и передумал после часа, проведенного с работницами, вдохнуло жизнь в мои рассказы, и на нескольких конкурсах я даже вышел победителем, однако напечатать их мне так и не удалось. Редакторы утверждали, что публика такими вещами не интересуется.

Один из рассказов, записанных в моем блокноте и сделанных, с учетом того, что «интересует публику», — я отправил в сиднейскую газету «Еженедельник Смита».

Я подписал его вымышленным именем, потому что мне было стыдно.

Его опубликовали. Это был мой первый рассказ, появившийся в печати.

Большинство рабочих и служащих «Модной обуви» были заняты неполный день. Даже в лучшие времена, когда они работали без ограничений, им едва удавалось прокормить семью. Теперь же в конвертах, которые они получали в день зарплаты, денег было вполовину меньше.

Штаты служащих сократили, и оставшимся приходилось работать больше. Девушки из машинного отделения по нескольку раз в день посылали рассыльного в контору за аспирином. В одном из шкафов специально для них хранилась большая бутыль с таблетками аспирина. Обычно ее хватало на месяц, теперь же она опорожнялась меньше чем за две недели.

Кредиторы становились все настойчивее. Поставщики сырья приходили в контору с озабоченными лицами, а уходили совсем расстроенными. Они уже не просили, чтобы с ними расплатились сполна. При создавшемся положении подобные требования только раздражали. Они просили лишь оплаты отдельных счетов, полагая, что, входя в положение владельцев фабрики, они, в свою очередь, вправе получить какую-то сумму наличными.

Среди кредиторов были и богатые люди, они-то зачастую и приставали с ножом к горлу, демонстрируя качества, благодаря которым когда-то разбогатели. Другие — владельцы захудалых фабрик — и сами находились на грани банкротства. Они упрашивали расплатиться с ними, выручить их.

Мне приходилось ежедневно иметь с ними дело. Я должен был уклоняться от прямых ответов, притворяться, лгать и лицемерить. Ведь я боролся за свое существование, неразрывно связанное с существованием фирмы.

Я учился этому шаг за шагом, так, как учатся своему ремеслу механики и другие фабричные рабочие. Все мы воображали, что наши знания смогут уберечь нас от поражений, на которые жизнь неизвестно почему обрекает людей.

— Никто не приходил, пока меня не было? — спросил я как-то у машинистки.

Я только что возвратился из банка, где сурового вида управляющий разговаривал со мной так, будто я был повинен в шаткости его теперешнего положения и не желал ничего сделать, чтобы укрепить его.

— Приходил один человек. Он сказал, что будет вас дожидаться. Вы никого не заметили на улице?

— Нет, я никого не видел.

— Сейчас посмотрю, не ушел ли он.

Машинистка вернулась в сопровождении невысокого толстяка с красным лицом. На нем был поношенный тесноватый костюм. Держался он весьма самоуверенно и развязно; я не сомневался, что он взял со мной такой тон, чтобы произвести впечатление.

— Ну-с, — сказал он, потирая руки. — Как дела?

— Не очень-то хороши, — ответил я.

— Я рассчитывал получить от вас чек, — сказал он, стараясь говорить небрежно. Но голос его прерывался от волнения, он почувствовал это и уставился в землю.

— Послушайте — у нас нет денег. Если бы они были — я выписал бы вам чек. Но денег нет… Я только что из банка, там сказали, что мы и так забрали со счета лишнее. Может быть, мы сумеем что-нибудь заплатить вам на следующей неделе.

Самоуверенность покинула моего собеседника. На лице его появилось выражение безнадежности. Не поднимая глаз, он мрачно сказал:

— Вот что бывает, когда веришь обещаниям.

— Я лишь передаю вам ответ фирмы.

Он молчал. Он повел шеей, чтоб ослабить воротничок, и выглянул на улицу, где у крыльца стояла его машина. Боковые целлулоидовые щитки были продырявлены, шины изношены.

— Мне обещали, — повторял он упрямо.

— Это верно, вам обещали. — После паузы я добавил: — Когда я давал вам это обещание, я надеялся, что смогу его выполнить. Ведь и нам должны деньги, и мы тоже не можем их получить. Когда с нами расплатятся, я тоже вам кое-что выплачу.

— Все это прекрасно для тех, кто может позволить себе ждать, — но мне эти деньги нужны позарез.

Он не собирался уходить. Уйти из конторы значило бы смириться. Оставаясь же на месте, он заявлял свой протест. Он хотел получить окончательное и неопровержимое доказательство, что чека ему не дадут.

Я положил руку ему на плечо.

— Мне очень жаль, — сказал я.

Эти слова вывели его из неподвижности. Они были тем доказательством, которого он ждал. Он глубоко вздохнул и улыбнулся.

— Значит, придется подождать. — Он протянул мне руку. — До свидания!

Но в конторе бывали не только кредиторы; бывали у нас и хорошо одетые господа, пытавшиеся воспользоваться безвыходным положением предпринимателей, бессильных предотвратить свое банкротство.

Это были самые настоящие преступники. Их создавала не безработица; люди, бродившие от фабрики к фабрике в поисках работы, очень редко скатывались на путь преступлений. Нет, это были ловкие субъекты с руками, не знающими тяжелого труда, и цель своего прихода на фабрику они выкладывали совершенно откровенно, смотря вам прямо в лицо жесткими, ничего не говорящими глазами.

Один из этих людей захотел встретиться со мной наедине. Тонкие губы его были сжаты; бросался в глаза смуглый цвет его безукоризненно выбритого лица. Отменно чистый, без единой морщинки костюм выглядел так, словно его только что сняли с манекена в одном из самых лучших магазинов готового платья. Садясь на предложенный мной стул, он воздал должное своему костюму, аккуратно поддернув складки на брюках, прежде чем закинуть ногу на ногу. На вид этому человеку было лет тридцать.

— Чем могу служить? — осведомился я.

— Вероятно, как и остальные обувные предприятия, вы испытываете известные трудности, — начал он несколько свысока.

— Да, мы все в одной луже сидим, — сказал я. Он достал из кармана визитную карточку и бросил ее мне через стол.

— Вот моя карточка.

На ней стояло его имя «Дж.-Р. Фредерикс», а чуть пониже можно было прочитать слова: «Воск и политура».

— Вряд ли я могу быть вам полезным, — сказал я. — У нас все это имеется в избытке.

— Я пришел к вам не за этим, — заявил он, небрежно отмахнувшись от своей специальности, как от чего-то несущественного. — Я хотел бы поговорить о другом. Я полагаю, вы застрахованы на крупную сумму, — так ведь?

— Да, мы застрахованы, — ответил я, думая, что он представляет какую-нибудь страховую компанию.

— Послушайте, — заговорил он доверительно. — Мне известно, что дела вашей фирмы очень плохи, — выяснять такие вещи входит в круг моих обязанностей. Пожар на фабрике обеспечил бы вас наличными, чтобы переждать тяжелые времена; имейте в виду, я говорю не о пожаре, тут же потушенном пожарной командой, нет, все здание выгорит изнутри, а если угодно, то заодно сгорят и все ваши бухгалтерские книги. Ради этого я и пришел. Предлагаю следующее: я беру все это на себя, вознаграждение — несколько сот фунтов, при условии, что материалы, которые окажутся на складе в момент пожара, поступают в мое распоряжение. Вы меня поняли?

— Да.

— Все это будет проделано в воскресенье. Вы в это время можете быть где-нибудь в Фрэнкстоне. О страховке не беспокойтесь, все будет сделано как надо — шито-крыто. Комар носа не подточит.

— Послушайте, — сказал я после минутной паузы, во время которой я испытал приступ смутного, необъяснимого страха. — Вы пришли не по адресу. Мы еще не потеряли надежды выпутаться. И вообще мы ни в коем случае не пошли бы на такую аферу. Если наступит конец, мы и с этим смиримся. Ведь фирму возглавляет Фулшэм. Вы его знаете?

— Нет, я с не незнаком. Правда, видел разок-другой. Ему не уйти от банкротства — это по всему видно.

— Не знаю, — сказал я.

— Вы не думаете, что он может принять мое предложение?

— Нет, он и слушать вас не станет. Не такой он человек. Скорей всего, пошлет за полицией.

— Я занимаюсь продажей воска и политуры, — сказал он вкрадчиво. — Я вам ничего не говорил.

— Не беспокойтесь, — ответил я. — Я ничего не слышал. Но можете мне поверить — это дело не для нас.

— Ну что ж, — произнес он после минутного размышления. — Дело ваше. Но я еще вернусь. Еще несколько месяцев такой катавасии — и вы рады будете заключить со мной сделку. А вот это для вашего сведения, чтобы было над чем подумать.

Он назвал ряд предприятий, поджог которых устроил за минувший год. По большей части это были мебельные и обувные фабрики — отрасли, наиболее пострадавшие от депрессии.

— Владельцы их вышли сухими из воды, — заверил он меня. — Ничего не случится и с вашей фирмой. Конечно, если за дело взяться с умом. За неделю до этого вам надо избавиться от готовой продукции и материалов — распродать за полцены. А в страховом полисе должны быть указаны большие запасы всяких материалов. Если нет, значит, вы круглые дураки.

— Скорее всего, что так, — сказал я и улыбнулся.

Я проводил его до дверей. Он укатил на новехонькой машине.

Несколько недель спустя передо мной предстал в конторе человек совсем другого типа. Его лицо хранило следы всех жизненных невзгод, когда-либо обрушивавшихся на него. Он, по-видимому, был убежден, что на все удары враждебных сил может быть лишь один ответ — вступление на избранный им путь. Я готов был признать, что, пожалуй, другого ответа действительно не придумаешь, хотя этот путь и вызывал у меня отвращение.

Это был коренастый, плотный человек с одутловатым лицом и бегающими глазками. На нем был свитер с растянутым воротом, позволявшим разглядеть верхнюю пуговицу серой фланелевой рубашки. Руки у него были грязные, и даже в состоянии покоя сами собой сжимались в кулаки.

Лоб его был прочерчен глубокими морщинами, — следы былых тревог, которые ничто уже не могло разгладить. Они придавали ему вид человека, старающегося разобраться в чем-то очень сложном.

Он тушил окурок в стоявшей на столе пепельнице, а сам прикидывал, какой тон лучше всего взять со мной, учитывая впечатление, которое сложилось у него после первого подозрительного взгляда. Он извлек из кармана брюк кусок подошвенной кожи и передал мне.

— Не купите ли партию кожи? — спросил он.

Я стал разглядывать кусок, разминая его, чтобы определить качество.

— Продам недорого, — сказал он и назвал цену вдвое меньше той, которую запрашивали кожевенные фабрики.

— Это товар Холберга, — сказал я. Мне были знакомы все сорта. Краденый?

— А вы думали нет — за такую-то цену? Конечно, краденый.

За несколько педель до того воры проникли на фабрику Холберга и, как сообщалось в газетах, украли кожи больше чем на двести фунтов.

Фирма «Модная обувь» была должна Холбергу, и под тем предлогом, что у пего похитили такое количество цепного товара, он потребовал, чтобы в дальнейшем мы оплачивали все заказы наличными.

— Подошвенной кожи у нас хватает, — сказал я. — Больше нам не нужно.

— Я отдам за пятьдесят фунтов.

— Нам она ни к чему.

— Тридцать фунтов.

— Мы не возьмем ее даже даром.

Он подумал минуту, не сводя глаз с пепельницы. Внезапно, приняв решение, он вздохнул и спросил:

— Какой у Холберга помер телефона? Я раскрыл свою книжечку и назвал ему нужный номер.

— Можно от вас позвонить?

— Пожалуйста.

Он позвонил и стал ждать.

— У Холберга весь товар застрахован, — пояснил он мне. — Он на этом ничего не потерял. Кто-то взял трубку.

— Алло, — сказал он. — Мистер Холберг в конторе? Я хочу поговорить с ним. Кто говорит? Не важно. Один из его друзей… Хорошо, я подожду.

Зажав трубку между щекой и плечом, он зажег сигарету. И тотчас же цепким движением схватил трубку.

— Это мистер Холберг? Отлично. — Он понизил голос и заговорил тоном заговорщика: — Вот что. Хотите получить вашу кожу обратно за пятьдесят фунтов?.. Да… Вы меня не знаете. Все будет честь по чести, — уверяю вас… Да, это сделал я… В целости и сохранности. Нет, я назвал вам свою цену… Вы можете послать грузовик на Рэндл-стрит. Я буду там. Возле «Модной обуви»… Нет, не на улице… Ваш человек может поехать вслед за мной на грузовике. Не забудьте дать ему денег… Хорошо. Через двадцать минут. Отлично… До свидания. Он положил трубку на рычаг.

— Я знал, что он клюнет на это, — сказал он и впервые улыбнулся. Несколько лишних фунтов пригодятся ему так же, как и всем нам.

Он сел поудобнее и опустил глаза.

— На судьбу вам, как видно, жаловаться грех? — сказал я.

— Барахтаюсь понемногу, — ответил он, вставая. — Нет ли у вас спичек? Мои вышли.

Для таких людей, как он, жульничество было основным занятием, для иных — побочным.

Что касается мистера Р.-Дж. Арнольда — агента по закупке товаров для одного большого магазина в Сиднее, то в мошенничестве он видел всего лишь проявление сообразительности и делового подхода.

Уже при первой встрече со мной мистер Арнольд продемонстрировал свой недюжинный талант закупщика. Он уселся напротив меня, излучая самоуверенность. Лицо его то и дело расплывалось в добродушной улыбке, говорил он в приподнятом тоне и не скупился на комплименты; он успел рассказать мне новейший неприличный анекдот и намекнул на возможность новых крупных заказов, если мы сойдемся в цене.

Он пригласил меня посетить его в первый же мой приезд в Сидней. По его словам, он был своим человеком во всех ночных клубах. Говоря о ночной жизни Сиднея, мистер Арнольд давал понять, что она таит неземные наслаждения, и особенно расхваливал какие-то роскошные кафе, где он был завсегдатаем, намекал он и на то, что все расходы возьмет на себя.

О, щедрый мистер Арнольд, щеголявший в ботинках английского производства!

— А теперь перейдем к делу, — сказал он.

Мистеру Арнольду было дано право произвести закупки на триста фунтов с выплатой наличными через семь дней.

А теперь о цене.

Я занялся калькуляцией стоимости туфель, которые он намеревался купить. Сначала труд… В 1927 стоимость труда на изготовление пары туфель составляла три шиллинга десять пенсов, теперь она упала до двух шиллингов и полпенни. Это было делом рук таких людей, как мистер Арнольд; они бы еще больше снизили расходы на оплату труда, если бы могли.

Идя навстречу мистеру Арнольду, я сбросил эти полпенни. Это не должно было сказаться на заработке рабочих и работниц, занятых на фабрике, не сказалось бы и на производительности их труда. Их усталые руки все равно не могли сделать больше того, что они уже делали.

А заказ этот был нам очень нужен. Фулшэм поручил мне добиться его любой ценой.

Я сократил до минимума все статьи расходов.

Наконец я вывел окончательные цены и вручил мистеру Арнольду листок, на котором они были записаны.

— Это все, на что мы можем пойти, — сказал я. — Дешевле вы нигде не купите.

Он внимательно просмотрел листок с ценами и кивнул.

— Хорошо. Цена вполне подходящая. Я выпишу заказ. — Но тут он изменил тон…

— А теперь, — сказал он, кладя листок в карман. — Что получу за это я десять процентов?

На мгновение я опешил. Мне почти не приходилось иметь дело с представителями крупных компаний — у нашей фирмы были свои магазины, — но я сразу же решил, что потакать подобным приемам не следует.

— Мною не предусмотрены комиссионные, — сказал я твердо.

— А вам ничего и не надо было предусматривать, — ответил он резко. Эти деньги удерживаются с окончательной цены. Никаких наценок не требуется.

— Но если мы должны заплатить вам десять процентов, то придется повысить цену, — доказывал я.

— Больше платить я не намерен. За эту цену я могу купить такие же туфли на дюжине других фабрик. Они только рады будут сделке. И я получу свои десять процентов.

— У нас это не принято, — начал я не очень убедительным тоном.

— Не принято, черт побери, — фыркнул он презрительно. — В Сиднее любой мальчишка-посыльный, покупающий пирожки машинисткам на завтрак, получает полпенни от владельца лавчонки. Это закон бизнеса. Пора бы и вам здесь уразуметь это. Ну так как — получу я свои десять процентов или нет?

— Нет.

— Отлично, я получу их в другом месте.

Я был рад, когда он закрыл за собой дверь. Шел уже шестой час, и меня ждали другие дела. Я снял большой ключ с крючка на стене конторы и вышел на улицу. Там меня приветствовали громкими возгласами ребятишки.

Позади фабрики высокие ворота из оцинкованного железа вели в небольшой дворик; там сваливали весь мусор с фабрики, и оттуда городской мусорщик на своей телеге вывозил его на городскую свалку.

В одном из уголков двора сваливали мусор особого рода: рабочие сами собирали в мешки обрезки подошвенной кожи и приносили их сюда.

Каждый вечер, когда на фабрике затихали машины, молчаливые, оборванные, босые и грязные ребятишки пробирались сюда проулками и улочками со своими тачками и терпеливо ждали у ворот, пока им раздадут эти обрезки.

Ждали они и сейчас.

На этих обрезках кожи варился их обед, они же обогревали их закутанные в лохмотья тела, самый воздух в их домишках был пропитан запахом горелой кожи.

Эти кожаные обрезки дети называли «Коллиигвудским коксом».

В тридцатые годы твердые этические правила, которыми руководствовался деловой мир, заметно пошатнулись. До депрессии многие владельцы предприятий, производивших товары широкого потребления, гордились своей честностью в торговых сделках. Недоброкачественные продукты были, скорей, исключением, чем правилом, — подделки почти не были в ходу.

В те времена мебель делали еще из хорошего материала, и искусственная кожа обивки не скрывала плохих досок, ботинки не расползались под действием воды и грязи, и одежда шилась прочно и надолго.

Потогонная система еще не получила такого широкого распространения, как в последующие годы, когда она повлекла за собой очевидное снижение качества товаров. Монополии и комбинаты еще не прокатились, подобно девятому валу, над мелкими фирмами, стоявшими на их пути.

Одновременно с наступлением крупных предприятий на мелкие нарождались и новые этические правила, согласно которым отдельный коммерсант и предприниматель освобождался от всякой моральной ответственности перед своими клиентами.

Отныне он не знал угрызений совести, поскольку махинации, за счет которых он обогащался, можно было приписать какой-то абстрактной компании. Он не мог нести ответственность за жульничество, совершенное кем-то безликим.

Конкуренция испокон веков отличалась жестокостью, но до тридцатых годов какие-то обязательства перед покупателями все же сохранялись.

Теперь же покупателей начали постепенно приучать к мысли, что, платя как можно больше, они должны получать как можно меньше. Это вошло в систему.

Происходила быстрая переоценка ценностей. Всевозможные ухищрения в торговле, которые прежде казались невозможными и неминуемо вызвали бы гнев и возмущение, стали восприниматься как нечто само собой разумеющееся в мире, основанном на конкуренции.

Разложение, начавшееся наверху, распространилось постепенно и на мелких торговцев и ремесленников. Все, кто поклонялся золотому тельцу, увидели в бесчестных махинациях путь к богатству и власти.

Эта переоценка ценностей отразилась не только на тех, кто считал продажность неизбежным спутником коммерческой деятельности, но и на тех, кто с ней боролся. Представители этой второй группы — профсоюзы, сторонники социализма — окрепли благодаря тем самым силам, которые готовы были бы смести их с пути.

Распространившаяся повсеместно лихорадка охватила и рабочих «Модной обуви»; убедившись, что честность ничего им не дает, они стали работать недобросовестно — как говорится, «ловчить». Это был ответ на то, что их самих лишали чувства уверенности в завтрашнем дне, подвергали нещадной эксплуатации.

Все мы одной веревочкой связаны. Ну и пусть все катится к черту!

Как-то я шел через фабрику, отбирая модельные туфли для розничных магазинов фирмы, которые обычно объезжал раз в неделю для проверки отчетности. Вдруг я заметил, что один из мастеров, мистер Коррел, смазывает йодом подкладку дамских туфель, стоящих перед ним на скамеечке.

Делал он это порыжевшей ваткой, которую смачивал время от времени йодом из большой бутыли.

— Что это вы задумали? — спросил я.

— Отличное средство, — ответил Коррел. — Женщины эти туфли с руками отрывают, — едва только почуют запах йода.

Я взял в руки одну туфлю и заглянул внутрь, в верхней части стельки были проделаны три небольших прореза уголком — в них проглядывала подкладка из красной бумазеи.

Эта подкладка, однако, вовсе не лежала под всей стелькой. Брался небольшой лоскуток бумазеи и приклеивался как раз под дырочками. На белой кожаной стельке, в пятке золотыми буквами было напечатано: «Лечебные туфли доктора Бэддока. Монопольное право на продажу: Эндрью Бентли». Эндрью Бентли был одним из наших лучших клиентов.

— Но ведь эти туфли назывались, кажется, «туфлями доктора Мартина»? спросил я.

— Так они называются в наших собственных магазинах, — пояснил Коррел. А для обуви, заказанной Бентли, надо было придумать другое имя. Эти туфли самый ходкий товар.

— А кто придумал фокус с йодом?

— Фулшэм.

— Вы что, смазываете стельку в самом носке туфли?

— Да, там покупательница никак не увидит пятно. А именно благодаря больничному запаху туфли и раскупаются.

— Их покупают женщины, страдающие ревматизмом?

— Да еще как. Они вообще считают, что красная бумазея помогает при ревматизме. А тут еще вдобавок такой запах. Им начинает казаться, что эти туфли от любой болезни вылечат.

Мы расстались; я отправился по магазинам, где продавались «туфли доктора Мартина», одним своим названием вселявшие надежду в сердца тех, кто, морщась от боли в ногах, подходил к прилавку. Мне нужно было проверить выручку каждого магазина, выдать жалованье продавщицам, задать кое-какие вопросы заведующим…

В кармане у меня лежали листки бумаги, с цифрами комиссионного вознаграждения, начисленного мною некоторым продавщицам. Мистеру Фулшэму их заработок за прошлую неделю показался чрезмерно высоким.

Продавщицы умудрялись прирабатывать, продавая «браковки» — так они называли туфли с браком или сделанные из кожи низшего качества, которые обычно продавались с уценкой.

На коробки с такими туфлями приклеивался красный ярлычок, чтобы их сразу можно было отличить от хороших туфель. Если продавщице удавалось продать «браковку» за нормальную цену, она получала дополнительно шесть пенсов. Опытные продавщицы зарабатывали на туфлях с браком до десяти шиллингов в неделю. Приученные обманывать, они в совершенстве постигли науку «убеждать» покупательниц, и те раскупали недоброкачественную обувь, уверенные, что приобрели первоклассные туфли.

Заведующий магазином мистер Фурнесс на мой вопрос сообщил, что в полученной с фабрики партии обуви оказалось очень много «брака»; этим и объяснялся повышенный заработок продавщиц.

— Посудите сами, — говорил он, жестом выражая покорность судьбе. — Что я могу поделать. Все чаще фабрика посылает нам туфли из кожи очень низкого качества, на многих царапины, распоротые швы. Покупатели это замечают. У меня есть партия туфель из белой кожи, которые не проносить и недели. Лишь очень ловкой продавщице под силу продать такую обувь по цене туфель высшего сорта.

Я учу своих продавщиц, что прежде всего надо сбывать плохой товар. Мы просто не можем себе позволить держать его. Единственный выход — денежно поощрять девушек, способных всучить клиенту негодный товар. Просто диву даешься, как это им удается.

У меня здесь работают две девушки, которые еще не продали ни одной пары хороших туфель. Вот почему их заработок так подскочил. А прекрати я платить им, знаете, что бы произошло? Они стали бы продавать исключительно хорошую обувь потому, что это легче, и у меня на руках осталась бы куча никуда негодных туфель, которые пришлось бы отдать за бесценок.

— Все понятно, — сказал я, но мне показалось, что эти слова зародились не в моем сознании, а были произнесены механически. Потому что все это было чуждо мне.

— А как насчет надбавок? — продолжал я. — На прошлой неделе одна из девушек заработала таким образом целый фунт.

— Система надбавок была введена самим мистером Фулшэмом после того, как ее начали применять другие мельбурнские магазины.

— Это я знаю, — сказал я. — Но мне хотелось бы выяснить, каким образом одной из ваших продавщиц удалось заработать сверх жалованья целый фунт?

— Видите ли, это наша лучшая продавщица. Я сам ее обучал. Ей часто удается выручить за туфли лишние полкроны сверх цены, обозначенной в прейскуранте. За это она получает шесть пенсов. Если она выручит лишние пять шиллингов, ей достается шиллинг, и так далее. На прошлой неделе она при продаже двух пар туфель получила лишний фунт сверх настоящей цены. На этом дельце она заработала восемь шиллингов.

— Лишний фунт! — Я не мог удержаться от восклицания.

— Да.

— Какова же действительная цена таких туфель?

— Это были модельные туфли, из присланной с фабрики партии, и для них была установлена цена в двенадцать шиллингов шесть пенсов за пару.

— И она продала их за тридцать два шиллинга шесть пенсов?

— Совершенно верно.

— Кто же это купил их?

— О… две женщины; они хотели приобрести что-нибудь особенное. Кожа на туфлях действительно хорошая. Мы их слегка пополировали, и покупательницы были просто в восторге.

— Не кажется ли вам, что такая система приучает продавщиц к бесчестности?

— Ни в коем случае, мистер Маршалл. Они никогда бы не подумали присвоить хотя бы часть вырученных денег.

Я нетерпеливо отмахнулся.

— Дело не в этом, — сказал я.

— Выплата комиссионного вознаграждения воспитывает в продавщице честность, — продолжал Фурнесс. — Они знают, что за каждые лишние десять шиллингов, вырученные ими, они получат два шиллинга. Никто из них никогда не утаивает ни пенса из выручки, и фирма не терпит на этом никакого убытка.

— Да, фирма ничего не теряет, — сказал я.

— Совершенно верно, мистер Маршалл. Я приучил девушек быть предельно честными по отношению к фирме.

Что правда, то правда — фирма очень мало теряла от мошеннических махинаций продавщиц. Но мистер Фулшэм подозревал, что фирме наносит немалый ущерб мошенничество заведующих магазинами.

Он обратился к «Компании юридических обследований», чтобы с ее помощью выяснить, не является ли падение прибылей следствием жульнических операций заведующих и продавцов.

Названная компания была одной из тех порожденных временем паразитических организаций, которые наживались на неспособности владельцев предприятий понять основные причины сокращения доходов и неминуемого краха, маячившего впереди.

Подобно больному, который, потеряв веру в своего врача, обращается за помощью к знахарю-шарлатану, владельцы крупных магазинов охотно верили, когда им говорили, что причина болезни, поразившей их предприятия, кроется в чрезмерной алчности некоторых подчиненных и не имеет ничего общего с недугом, которым заражено все общество. Все дело, дескать, в том, что их обкрадывают — похищают у них деньги и товары.

Таково было заключение «Компании юридических обследований».

Эта компания гарантировала, что раскроет любое злоупотребление в обследуемых ею магазинах и представит доказательства бесчестности лица, ответственного за это злоупотребление. Она взимала пять гиней за обследование одного магазина; кроме того, ей причиталось пятьдесят процентов суммы, похищенной и затем в результате расследования возвращенной владельцу.

Обувь и другие предметы, купленные представителями этой юридической компании при посещении наших магазинов, возвращались в главную контору вместе со счетом. В тех случаях, когда счета не было, это отмечалось в отчете.

Документ, лежавший передо мной на столе, представлял собой развернутый лист. За печатным текстом следовали пунктирные линии, на которых неразборчивым почерком кого-то из служащих юридической компании были зафиксированы подробности ревизии.

Это был заключительный отчет компании о нашем магазине в Ричмонде.

Заведующему этим магазином, некоему Реджу Карлсону, не удавалось поддерживать продажу товаров на должном уровне и обеспечивать фирме должную прибыль.

Мне предстояло ознакомиться с этим документом, прежде чем доложить о нем мистеру Фулшэму. В таких отчетах обычно подробно описывались приметы продавца, у которого делал покупку производивший ревизию обследователь. Упоминались его манеры, его деловые качества, точно передавался разговор, состоявшийся между ним и контролером; за этим следовало перечисление купленных товаров и их стоимость.

На этот раз о продавце было сказано, что это брюнет, живой и энергичный человек в голубом галстуке, подтянутый, с зачесанными назад волосами.

Отмечалось, что у него «небрежные манеры», что во время примерки обуви контролером он рассматривал свои ногти. Записано было и все, что он говорил.

По описанию я сразу узнал Карлсона.

Взяв документ, я понес его мистеру Фулшэму. Фул-шэм сидел в своем кабинете и курил сигарету за сигаретой; пепельница на столе была переполнена окурками.

Он выглядел усталым и удрученным. Вся его вера в себя основывалась на дружеском к нему отношении, на уважении окружающих. Когда предприятие его процветало, иметь с ним дело было выгодно, и поставщики сырья относились к нему с большим почтением. У него была репутация человека честного, и кредитоспособность его не вызывала сомнений.

Но популярность мистера Фулшэма была пропорциональна вкладу, который он вносил в обогащение людей, торговавших с ним, — а теперь он больше ничего не мог им дать.

Коммивояжеры стали избегать его, поставщики виноватым тоном оправдывались, когда он жаловался на задержки с доставкой товаров, тем не менее задержки продолжались. Когда же материалы наконец поступали, от него «требовали расчета наличными, и это его оскорбляло.

Он помрачнел, замкнулся в себе, стал скрываться от кредиторов. Теперь он редко показывался в конторе, возложив на меня обязанность отбиваться от его бывших друзей, требовавших денег.

Мистер Фулшэм находился теперь в постоянном раздражении, малейший дефект обуви, которую мастера приносили ему на проверку, сразу кидался ему в глаза. Прежде, узнав о мелком воровстве кого-нибудь из рабочих, он лишь рассеянно пожимал плечами, теперь же его охватывала ярость, как будто этот отдельный нечестный поступок был причиной его тяжелого душевного состояния и упадка всего его дела.

Когда позднее кредиторы объединились с целью добиться его банкротства и он, к своему ужасу, понял, что все, ради чего он трудился, скоро будет потеряно навсегда, Фулшэм вдруг начал проявлять сочувствие к рабочим. Он разгуливал по фабрике, вступал с ними в разговор и не только не замечал хищений заготовок и подошвенной кожи, но чуть ли не поощрял их. Он хотел стоять плечом к плечу со своими рабочими в тот момент, когда разразится катастрофа, после которой он очутится на улице — так же, как они. Ему нужно было их участие, дружба и — больше всего — их уважение.

— Послушай, Сэм, я ведь всегда обращался с тобой хорошо, не правда ли?

Свою карьеру он завершил ночным сторожем компании, производящей оборудование для обувных фабрик, с заработком в пять фунтов в неделю. Но сейчас, когда я вошел к нему в кабинет, он еще находился в том состоянии, когда хочется найти виноватого. Всю ответственность за положение дел фирмы он пытался взвалить на плечи своих служащих.

Мистер Фулшэм взглянул на документ, который я положил перед ним.

— Итак, они его поймали, — сказал он. — Никогда бы не поверил, что Карлсон может так поступить со мной!

Он продолжал рассматривать документ, и вдруг вскипел:

— Будь он проклят!

Он отбросил бумагу и взглянул на меня; лицо его покраснело.

— На какую сумму он проворовался? Я должен знать. Хочу предъявить ему счет сполна!

Услышав это, я тоже обозлился, но моя злость была направлена против него.

— Сейчас я вам все доложу по порядку, — сказал я. — Слушайте внимательно. В одном случае при покупке был выдан чек, в другом — чека не было, в третьем — покупатель купил домашние туфли и банку сапожного крема, однако в чеке указаны только домашние туфли.

Я проверил список проданных Карлсоном товаров и установил, что в первый день посещения контролером магазина в выручке недоставало десяти шиллингов; на следующий день — пятнадцати шиллингов шести пенсов, на третий — одного шиллинга.

Как же образовалась эта недостача? Карлсон просто-напросто присвоил деньги. Но, взяв их, он все же не пал так низко, как пали мы сами. Приемы, которыми пользуются эти пройдохи контролеры, всегда одинаковы. Они приходят в магазин с заранее обдуманным намерением толкнуть продавца на кражу.

На этот раз дело обстояло так. В первый день контролер покупает пару ботинок за два фунта, а Карлсон указывает продажную цену в тридцать шиллингов, то есть на десять шиллингов меньше. Настоящая цена этой пары именно тридцать шиллингов, и контролеру это известно. Он прекрасно знает, что в наших магазинах самые лучшие мужские ботинки стоят тридцать шиллингов, но он настаивает: «Нет ли у вас пары подороже?» Заметьте — не лучше, а подороже.

Поскольку фирма поощряет «надбавки» — вы ведь отлично знаете, что продавщицам выплачиваются комиссионные за обувь, проданную по ценам выше установленных, — поскольку наша фирма поощряет это, Карлсон достает точно такую же пару ботинок и говорит покупателю, что это — ботинки лучшего качества и стоят они два фунта. Он ни в коем случае не хочет упустить покупателя.

Контролер хватает ботинки за эту цену, а Карлсон лишние десять шиллингов кладет себе в карман. Тут Карлсон опередил нас, — он украл десять шиллингов, которые, если бы не он, украли бы мы.

В следующий раз эта ищейка не дожидается чека, У него, видите ли, нет времени.

«Нет, не надо чека, спасибо. Я тороплюсь на поезд».

В результате у Карлсона оказываются нигде не записанные пятнадцать шиллингов и пять пенсов, — он берет их себе.

В третий раз Карлсон выписывает контролеру чек за домашние туфли; тот уже уходит, но вдруг вспоминает о креме: «Ах, совсем забыл — дайте мне две банки сапожного крема!» Контролер не ждет, чтобы стоимость крема вписали в чек, и Карлсон кладет в карман и этот шиллинг.

Вся беда в том, что Карлсона соблазнили опуститься до нашего уровня, до уровня администрации, и он не выдержал искушения. Карлсона надо было предупредить, чтобы возможность воровать он предоставил нам. Мы специалисты этого дела, он — только жалкий любитель.

— Что вы несете, черт бы вас подрал?! — закричал Фулшэм, вставая.

— Я говорю дело, — возразил я. — Мы все катимся под гору — Карлсон, вы, я — так какого же черта! Вы его уволите, но ведь и наш черед близится. Давайте будем искренни хоть раз!

Но по какой-то непонятной причине гнев Фулшэма уже иссяк. Напряжение его спало, и он вдруг улыбнулся мне, как наивному ребенку.

Стоило только нашей «Модной обуви» получить крупный заказ, как мистер Фулшэм немедленно проникался верой в будущее. Фургон, нагруженный коробками с обувью для отправки розничным торговцам, становился в его глазах символом процветания; в такие минуты мистер Фулшэм пружинистой энергичной походкой шагал по фабрике, с особым удовлетворением останавливаясь перед полками с готовым товаром.

Но когда я входил в его кабинет с бухгалтерскими книгами, лицо Фулшэма выражало глубокое недовольство.

Отчеты, которые я приносил, показывали убыток на заказах по предложенным им расценкам, и это неизменно раздражало его.

— Ну, что там опять? — хмуро встречал он меня.

Он часто не соглашался с моими цифрами и предпочитал обсуждать значение заказа для фирмы, а не убыток, неизбежный при пониженных ценах.

— Если Картер идет на это, мы тоже пойдем, — заявлял Фулшэм.

Признаться, я подозревал, что соперничавшая с нами фирма Картера тоже работала в убыток, продавая обувь по более низким ценам, чем ее конкуренты, но эта фирма была мощнее нашей и могла позволить себе продавать товар ниже себестоимости «до лучших времен».

Фулшэм упорно цеплялся за эти слова. Они оправдывали его надежды на будущее. Каждый внушительный заказ он рассматривал как конец кризиса и наступление «лучших времен».

Он не терял веры в то, что в один прекрасный день все изменится, и огромные правительственные заказы на сапоги для солдат, которые уже однажды обогатили его, снова посыплются, как из рога изобилия.

— Новая война — вот что нам нужно, — как-то сказал он. — Тогда денег было бы хоть завались. И мы ее дождемся.

Мне казалось невероятным, что существуют люди, готовые радоваться войне; я ее ненавидел. Мысль о богатстве, построенном на страданиях и смерти, вызывала во мне отвращение.

Не обманывало меня и периодическое увеличение заказов. Я видел положение фирмы сквозь призму цифр. Заказы, которые казались Фулшэму спасением, в моих книгах представлялись губительными.

Я понял, что банкротство «Модной обуви» неизбежно еще за год до того, как оно грянуло, и старательно гнал от себя мысль о печальных последствиях, которые принесет мне самому эта катастрофа. Я живо представлял себе, как стою без гроша в кармане на перекрестке улиц, лишенный работы, лишенный машины, привязанный к своей убогой комнате, так как у меня нет денег даже на трамвайный билет.

Когда я впервые понял, что банкротство «Модной обуви» неотвратимо» я поделился своими опасениями с Артуром, и тот неожиданно посоветовал мне взять в аренду доходный дом.

— Тебе надо иметь жилье, из которого тебя не вышвырнут за неплатеж, сказал Артур. — Ведь ты можешь несколько лет просидеть без работы. А так, ешь ты мало, можешь прожить и на десять шиллингов в неделю.

Мысль стать хозяином — пусть даже временным — доходного дома была неприятна. Эта профессия представлялась мне паразитической. Я считал, что хозяин и жильцы обязательно должны быть враждебно настроены друг к другу, как бы они ни старались замаскировать свои чувства. Мне предназначается роль сурового угнетателя, им — затаивших злобу жертв.

Кроме того, в этом случае я как бы становился на сторону тех самых сил, против которых энергично восставал прежде; выступал в поддержку нездоровых общественных отношений, способствовавших нищете и лишениям, столь хорошо мне знакомым.

С другой стороны, я ясно сознавал, что найти новую работу будет невозможно, а ведь я должен буду как-то жить до того времени, пока смогу зарабатывать хлеб писательским трудом.

Я пытался закрыть глаза на то, чем в действительности является шаг, который я собрался сделать. Я рисовал себе идиллические картинки: после банкротства «Модной обуви» я пишу в своей уютной комнате или принимаю друзей. Квартиранты улыбаются мне, возвращаясь с работы. Они в срок приносят мне квартирную плату, а потом пьют у меня чай. А там, глядишь, вернутся хорошие времена, и я с выгодой для себя уступлю кому-нибудь право на аренду дома.

Желая спустить меня на землю, Артур пробовал рассказывать истории о квартирантах, которые ссорились и дрались по ночам, но я, хоть и слушал его внимательно, считал, что все это может случиться в его доме, но никак не в моем.

И все же Артур видел в аренде дома единственный выход для меня. Дом, который арендовали они с Флори, кормил их обоих. Только значительно позднее я понял, что это было всецело заслугой Флори. Она была неумолима, деловита, очень трудолюбива и никогда не заводила дружбы со своими квартирантами.

Флори каким-то особым чутьем сразу догадывалась, что жилец намерен сбежать, не уплатив за квартиру. Неожиданная любезность, которая должна была усыпить бдительность хозяйки, заставляла ее немедленно настораживаться. Квартирант — говорила она, — который уходит на работу с полным чемоданом и возвращается без него, просто понемножку выносит свои вещи, с таким расчетом, чтобы последний сверток был совсем легким и не возбуждал подозрений.

Флори не раз перехватывала жильцов — даже если побег происходил глубокой ночью, — и требовала хотя бы частичной оплаты счета, а заодно и новый адрес квартиранта. Очень немногим удавалось обвести ее вокруг пальца. Я же хорошо знал горькие обстоятельства, которые толкали квартирантов на такие поступки, и понимал, что вряд ли смогу справиться в подобных случаях.

Вскоре Артур нашел дом, который сдавался в аренду.

Напротив вокзала Альберт-парк под острым углом сходились две улицы, и на стыке их, заполняя все пространство между ними, стоял двухэтажный кирпичный дом. Острие угла занимал крохотный треугольный газон, а дом, начинавшийся сразу за газоном, расширялся в глубину, точно следуя линиям ограничивающих его улиц; позади него находился небольшой дворик с железной оградой.

На одну улицу дом выходил глухой кирпичной стеной, подпиравшей шиферную крышу. Вход был с другой улицы. Там, прямо напротив тяжелой громыхающей калитки, находилась верандочка, выложенная разноцветными плитками и украшенная витыми чугунными столбиками.

Когда-то входная дверь была окрашена в зеленый цвет, но дожди и ржавчина расписали ее темным мозаичным узором, покрыли паутиной трещин, сквозь которые проглядывало старое дерево.

В центре двери торчал массивный бронзовый шар, заменявший ручку, по бокам были вставлены витражи с матовыми розами. На веранде многих плиток не хватало, и в углублениях скапливалась пыль и сухие листья.

Окна верхнего этажа скрывал балкон с резной чугунной решеткой. Балкон этот шел и вдоль усеченной части дома, выходившей на треугольную лужайку.

Плата за аренду этого дома была три фунта десять шиллингов в неделю. В нем размещались четыре квартирки: каждая — комната с кухонькой. Плата за все четыре квартирки могла составить шесть фунтов десять шиллингов в неделю. Уборная была только одна, и та во дворе. Единственная ванная комната находилась на втором этаже против лестницы.

Одну из этих квартирок я намеревался занять сам и мог рассчитывать поэтому лишь на четыре фунта пятнадцать шиллингов в неделю, при условии, что остальные три квартиры будут сданы.

Двадцать пять шиллингов в неделю, остающиеся у меня после взноса арендной платы, должны были, казалось, обеспечить мне безбедное существование, когда я потеряю работу. Мне не приходило в голову, что я должен буду покупать кухонную посуду, постельное белье и многие другие вещи, пришедшие в негодность или украденные жильцами. Двадцать пять шиллингов представлялись мне незыблемым доходом; они лежали у меня в кармане. Я мог тратить их, как мне вздумается.

За право на аренду дома и за мебель нужно было уплатить сто фунтов. Я взял эти деньги в долг у моей сестры Джейн, которая работала сиделкой в деревенской больнице; она без разговоров отдала мне все свои сбережения.

Я внес агенту эти сто фунтов и стал хозяином мебели и всякой домашней утвари, находившейся во всех четырех квартирках. Агент настоял на том, чтобы я проверил и принял по описи имущество этих квартир.

и так далее, целая страница.

Затем следовала опись вещей в спальне (она же гостиная):

Список, отпечатанный на машинке, аккуратно перечислял предмет за предметом. Казалось невероятным, что я — обладатель такого количества вещей. У меня мелькнула мысль, что, по всей вероятности, в мире очень мало людей, имеющих сразу восемь ночных горшков.

Я терпеливо проверял и отмечал галочкой каждый предмет. Агент предупредил меня, что, сдавая комнату, я каждый раз обязан буду проделывать эту процедуру. Каждый новый жилец должен подписать опись, прежде чем займет квартиру, а при выезде жильца я должен принять от него все предметы по этой описи.

Агент, благочестивого вида человек, с опущенными уголками рта и смиренным выражением лица, сказал:

— Вы оградите себя от краж, если будете добросовестно проделывать это.

Я твердо решил быть добросовестным и с благодарностью потряс ему руку. Он ответил слабым рукопожатием и выжидающе посмотрел на меня, но поскольку я понятия не имел, какой ответ ожидается от меня по правилам его ордена, то агент явно остался мной недоволен.

— Я буду приходить к вам за арендной платой по пятницам, — сказал он на прощанье.

Когда я стал арендатором этого дома, занята в нем была только одна квартира — на нижнем этаже, через коридор от меня.

Жили в ней мистер и миссис Персиваль Скрабс. Мистер Скрабс был бледен и худ, как стебелек травы, выросший под кадкой. У него были сутулые плечи, а шея, не выдерживавшая тяжести головы, была согнута под прямым углом.

Разговаривая, он то и дело кивал головой, словно сам себе поддакивая. Висевшие на нем пиджак и брюки пестрели затеками от пятновыводителей; ботинки его, хоть и сильно потрескавшиеся, были начищены до блеска.

Мистер Скрабс служил кладовщиком на складе, но никогда не говорил о своей работе. Охотнее всего он говорил о своей жене, о ее слабом здоровье и о неизбежности ее ранней смерти, а также о том, как тяжело ему сознавать все это.

— Она очень хрупкая, болезненная женщина, — сообщил он мне в передней, стоя около жардиньерки, сделанной в виде витого столбика из черного дерева, поддерживавшего окованный медью ящик для растений, в который мистер Скрабс осторожно стряхивал пепел своей сигареты. — У нее язва желудка…

Это сообщение, естественно, требовало нескольких секунд сочувственного молчания. Выждав положенное время, он продолжал:

— Мою жену нельзя волновать; это убьет ее. Помните об этом, пожалуйста, мистер Маршалл.

Столь серьезное предостережение, сопровождавшееся намеком на то, что на меня возлагается некая ответственность, заставило меня задуматься.

— Но чем же я могу ее взволновать? — спросил я. Это был вопрос честного человека, готового защитить слабое существо, однако быстрый взгляд, брошенный на меня мистером Скрабсом, свидетельствовал, что он сомневается так ли это.

Мы поглядели друг другу в глаза, — причем я изо всех сил стремился сохранить простодушно-наивное выражение, с которым задал свой вопрос, хотя это было нелегко.

Однако я выдержал испытание.

— Если будете скандалить с ней, — сказал он.

— О!.. — только и мог воскликнуть я.

С минуту мы очень тихо стояли друг против друга, потом повернулись и быстро разошлись в разные стороны: он — в свое окруженное печальной тайной жилище, а я — в кухню, где довольно долго стоял перед шкафчиком и, уставившись на треснутую чашку, размышлял о язвах желудка.

Встретился я с миссис Скрабс только на следующий день — вернее, я оказался в поле наблюдения одного ее глаза. Глаз этот смотрел на меня в щелку приотворенной двери ее квартиры, за которой смутно намечалась половина лица. Я невольно обернулся, успев поймать ее взгляд прежде, чем она отскочила от двери.

Потом я очень часто видел и хорошо узнавал этот глаз. Он появлялся в просвете между матовыми розами парадной двери, когда я шел провожать домой кого-нибудь из своих знакомых девушек и железная калитка с грохотом захлопывалась за нами. Глаз миссис Скрабс с самых выгодных позиций наблюдал за моими уходами и возвращениями, прикидывал, что и как, делал определенные выводы и своим заключениям явно радовался.

Жизнь миссис Скрабс заключалась в наблюдении за жизнью других людей. Ее ничуть не интересовали людское благородство и великодушие, она старательно выискивала в жизни окружающих все скандальное, порочное, неприятное, это было ее утешением и духовной пищей. Когда она говорила об «интрижках» жильцов, в ней с новой силой разгоралось желание жить. Миссис Скрабс, вероятно, зачахла и умерла бы в атмосфере благопристойности.

Первый мой разговор с миссис Скрабс состоялся у подножия лестницы; я с трудом спускался, неся щетку и банки «Изиуорк» — коричневой мастики для пола, которой я обычно натирал деревянные ступеньки лестницы по обе стороны ковровой дорожки.

Надо сказать, что лестницы во всех домах Мельбурна натирались в те времена мастикой «Изиуорк». После многолетнего наслоения мастика лежала пластами; случалось, я ножом отковыривал кусочек такого пласта — он был похож на плитку шоколада.

— Я люблю чистоплотных людей, — сказала миссис Скрабс.

Ей нравилась мастика «Изиуорк», я ее терпеть не мог.

Она начала разговор с заявления, что ее зовут миссис Скрабс и что у нее язва желудка.

— Да. Ваш муж говорил мне об этом, я очень огорчен, — сказал я. Надеюсь, вы скоро поправитесь.

— Я никогда не поправлюсь, — ответила она, и я вдруг живо представил себе миссис Скрабс ночью, когда жильцы безгрешно спят, и тишину не нарушают крадущиеся шаги, которые могли бы питать лихорадочное воображение этой дамы и не дать ей впасть в отчаяние и зачахнуть.

Это была очень худая, почти бесплотная женщина с плоской грудью, похожая на насторожившуюся птицу. Одевалась она во все черное и выглядела старше своих лет, — как мне кажется, ей было лет сорок.

Желая расположить к себе, она огорашивала собеседника тем, что сообщала ему доверительно про кого-нибудь разные гадости, в надежде встретить понимание и сочувствие. Она пригревала единомышленников, — возмущалась вместе с ними вероломством других и возбуждала в них подозрительность по отношению к окружающим.

Впрочем, такого рода союзы обычно бывали кратковременными. Осуждающий взгляд ее неизменно обращался на тех, кто только что поддерживал ее и разделял ее возмущение, и тогда они, в свою очередь, переходили на положение обвиняемых.

— Я не какая-нибудь сплетница, мистер Маршалл. Я — порядочная женщина, это знают все. Я всегда держусь в стороне. Перси, мой муж, постоянно повторяет: «Не сиди ты все время дома, гуляй, побольше встречайся с людьми». Ему легко говорить, мистер Маршалл, у него нет язвы желудка. А у меня есть, и мне приходится быть осторожной. Да, я держусь в стороне от всех и не вмешиваюсь в чужие дела, но чего только я не насмотрелась в этом доме, мистер Маршалл. Уму непостижимо! Я видела замужних женщин, подумайте только — замужних! Правда, мужья их… не буду договаривать, сами понимаете! Но я сама видела, как эти женщины по ночам приводили мужчин в свои спальни. И, боже мой! — что они только не выделывали! — пьянствовали, хохотали, развратничали — отвратительно, позор, вот что это такое! Да, да, да, отвратительно!

Я — порядочная замужняя женщина, мистер Маршалл, и я не могу рассказать вам обо всем, что делается тут, это слишком неприлично. Но предупредить вас я считаю себя обязанной: вам следует быть очень осторожным в выборе жильцов. Ведь люди просто приходят, спрашивают — не сдается ли комната, а вы даже не знаете, что они собой представляют.

Я видела, как у одной женщины за одну ночь перебывало четверо мужчин, а когда я утром спросила у нее, кто они такие, она сказала, что это ее дяди. Дяди! Слышали вы что-нибудь подобное? И один из них выскочил без штанов! Я это собственными глазами видела, и мой муж — тоже. Выскочил на площадку второго этажа. Перси втащил меня в кухню. Мне стало плохо от этого зрелища, а ведь мне никак, никак нельзя волноваться. Доктор не раз предупреждал: ни в коем случае не волнуйтесь, с такой язвой желудка надо всегда сохранять полное спокойствие.

И муж мой все время повторял: «Не волнуйся, дорогая», а я и не волновалась, просто мне было противно. Этот человек был ужасен. Он все горланил:

Перси еще тогда заметил, что этот человек, наверное, родом из Шотландии, ну а я тут же заявила, что раз там живут такие люди, то я ни за что, никогда в жизни туда не поеду.

Это только один случай, мистер Маршалл. А я могла бы целый день рассказывать вам про ужасы, которые творились в этом доме. Вы молоды и не знаете людей — приходите ко мне всякий раз, когда захотите что-нибудь узнать про жильцов, не обращайтесь ни к кому другому, от меня ничего не укроется.

Мне нужен был человек, который выходил бы на звонки, пока я был на работе. Висевшее на крыльце объявление «Сдаются комнаты» привлекало внимание людей, ищущих жилье; кто-то должен был показывать им комнаты и убеждать, что за такую цену лучшего не найти.

По субботам и воскресеньям я принимал посетителей сам, однако при этом не мог заставить себя сообщить им что-нибудь помимо основных сведений о квартирах, которые хотел сдать. Меня не покидала мысль о единственной уборной в доме, о скверной ванной комнате, где к газовой горелке было прикреплено объявление: «Каждая ванна стоит три пенса».

Я кратко отвечал, на вопросы, которые мне задавали приходящие пары, и не делал никаких попыток уговорить их, что эти безличные комнаты лучше, чем сотни других, сдававшихся в районе Альберт-парк.

Я молча ждал, пока они решат этот вопрос, и если они приходили к решению снять у меня квартиру, брал с них плату за неделю вперед и уходил к себе.

Однако найти жильцов было не так-то легко, тем более что в будни некому было отвечать на звонки приходящих, и мне поневоле пришлось просить миссис Скрабс принимать посетителей в мое отсутствие.

Я предложил ей уменьшить на пять шиллингов в неделю плату за квартиру, если она согласится заменять меня. Миссис Скрабс такая перспектива улыбалась: отныне она сама могла выбирать угодных ей жильцов, и это давало ей ощущение собственной важности и власти.

Она выразила согласие, и уже через неделю две пустовавшие квартиры были сданы. Я почувствовал почву под ногами и, чистя по утрам ванну и уборную, уже не думал о бессмысленности этого занятия.

«Каждая ванна стоит три пенса» — вешая это объявление, я рассчитывал покрывать стоимость газа, который расходовался для согревания воды. Но ни один из моих жильцов не обращал на объявление ни малейшего внимания.

— А как насчет ванн? — спрашивал я каждого жильца, приносившего мне квартирную плату.

— Мы ни разу не пользовались ванной на прошлой неделе, мистер Маршалл, — неизменно отвечали они.

Выходило так, что люди, которые у меня жили, либо никогда не мылись, либо просто лгали. Иногда кто-нибудь из них выходил из ванной комнаты в халате, с мокрыми волосами и, как бы отводя от себя обвинение, мимоходом замечал, что вымыл голову холодной водой.

В довершение всего жильцы двух верхних квартир по утрам опорожняли горшки прямо в ванну, и это не было простым подозрением, я сам видел, как они входили в ванную комнату с полными посудинами, а возвращались к себе с пустыми.

Горшки выливались под шум льющейся из крана воды, я прекрасно слышал это, пока, пятясь вниз по лестнице, протирал влажной тряпкой ступеньки и ежился от отвращения.

Памятуя советы агента, я каждое утро тщательно чистил ванну, и каждый раз меня чуть не тошнило от запаха дезинфекционных средств и сознания, что приходится иметь дело с такими нечистоплотными людьми.

Миссис Скрабс могла быть довольна — поведение выбранных ею жильцов в течение нескольких месяцев немало обогащало ее жизнь: «скандальные происшествия» следовали одно за другим, а она с горящими глазами то и дело шмыгала ко мне, чтобы в подробностях рассказать об очередной ссоре или драке.

Одну из квартир миссис Скрабс сдала молодой женщине лет двадцати, которая пришла с мужем — здоровенным парнем, механиком каботажного судна; он подолгу не бывал дома — иногда по нескольку недель подряд.

Женщина эта — крепкая, упитанная, с полными губами, округлыми щеками и гладкой кожей — обычно вела себя тихо, хлопотала по хозяйству, мурлыча себе под нос модную песенку. Но временами ее охватывало беспокойство, тогда она слонялась по дому, выглядывала на улицу или стояла неподвижно у дверей моей комнаты, словно погруженная в транс, молчаливая и напряженная.

В такие дни лицо ее пылало, ее тянуло бродить ночью по улицам, противоречивые чувства словно толкали ее в коридор, когда оттуда доносились голоса мужчин, и одновременно предостерегали ее от их общества.

Однажды вечером кто-то постучался ко мне, я открыл дверь; на пороге стояла эта женщина в халате. По выражению ее лица видно было, что она на что-то решилась, и тут же испугалась своей решимости. В ее руках была расчетная книжка, из которой высовывались две ассигнации по фунту стерлингов.

— Я принесла вам плату за квартиру, — сказала она.

Я пошел к столу за ручкой, чтобы подписать квитанцию, она вошла вслед за мной в комнату, и, повернувшись, я оказался лицом к лицу с ней — халат ее был распахнут.

Она молча протянула мне книжку, я положил ее на стол и стал расписываться. Женщина резко запахнула халат и сердито смотрела на меня, очевидно стараясь спасти остатки гордости. Затем она выхватила из моих рук книжку с подписанной квитанцией и торопливо выбежала из комнаты.

Третью квартиру в арендованном мною доме занимала молчаливая толстая особа лет сорока, которая предпочитала оставаться невидимкой. Я редко видел ее, по часто встречался с ее мужьями.

Когда она вела переговоры с миссис Скрабс насчет квартиры, рядом с ней стоял коренастый мужчина, по виду рабочий, с чемоданом в руке. Он не сказал ни слова, пока они разговаривали, и миссис Скрабс естественно решила, что они муж и жена.

Но недели через две коренастый исчез, и появился другой муж. Это был пожилой жокей; однажды в субботу, уходя из дома, он назвал мне двух лошадей, которые должны победить на скачках в Флемингтоне. Больше я его не видел.

Еще через две недели на горизонте появился третий муж. Это был весьма медлительный, грузный мужчина, склонный смотреть на вещи философски. Комбинезон его всегда был испачкан глиной, у него были толстые короткие руки с неуклюжими пальцами, и он курил трубку. Он поселился у пас, и я решил, что он и есть настоящий муж — он мне нравился.

— Приходится принимать жизнь такой, как она есть, — сказал он мне однажды. — Каждый человек сам за себя.

В один прекрасный вечер работяга муж не вернулся домой. Молчаливая женщина выждала два дня и поздней ночью скрылась с чемоданом и свертком в коричневой бумаге — в свертке, как потом выяснилось, было одно из моих стеганых пуховых одеял. В чемодане же, который она унесла, лежало несколько моих ножей, вилок и пастушка с отбитой рукой.

Я обнаружил эту пропажу, сверив подписанный ею инвентарный список с оставшимися вещами. Сидя в опустевшей комнате со списком в руках, я задумался о нечестном поведении этой женщины.

Я видел для себя нечто унизительное в необходимости проверять вещи по списку, когда жильцы съезжали с квартиры. Мне казалось, что это кладет какое-то пятно не только на квартирантов, но и на меня самого: делает меня жадным и подозрительным в их глазах. Я верил людям на слово, и в результате должен был без конца покупать подержанную посуду, чтобы заменить пропавшую.

— Большинство людей готовы тебя без штанов оставить, — философски сказал мне однажды работяга.

С некоторым злорадством я решил оставить его без сапог. Они остались в шкафу — новехонькая пара полусапожек фабрики Хью Томпсон, со штампом «высший сорт» на подошве; прекрасные сапоги ручной работы из мягкой, хорошо выдубленной кожи. Рядом с обыкновенными сапогами они — пахнущие новехонькой кожей, подбитые гвоздями, с подковками на каблуках, — казались аристократами. Черт с ней, с украденной пастушкой!

Я отнес сапоги к себе в комнату и поставил в гардероб; я решил взять их в счет квартирной платы за две недели, которую молчаливая женщина так и не внесла. И я считал, что поступаю справедливо, так как муж — законный или нет, — должен нести ответственность за долги жены.

Но работяга держался другого мнения. Он пришел в конце недели за своими сапогами. Я не утаил, что они у меня, но прибавил, что он, как фактический муж, живший в моем доме, несет ответственность за квартирную плату.

— Если каждый, кто переспит с бабой, должен считаться ее мужем, что с нами со всеми будет? — спросил он, красноречиво воздев руки к небесам.

— Не знаю, — ответил я.

— В тюрьму все сядем.

— За что?

— За многоженство.

— Вернемся к делу! — сказал я. — Вы должны за квартиру. Угодно вам заплатить?

— Я вам ничего не должен.

— Но вы жили здесь?

— Ничего подобного. Я просто заходил в гости.

— Я бы сказал, что вы несколько загостились, черт бы вас подрал!

— Что верно, то верно. Но ведь человеку надо же иметь крышу над головой.

— А как насчет барахла, которое она стащила?

— Стащила? — удивился он. — Неужто она прихватила ножи?

— Да, и пастушку тоже.

— Что? Ту дрянную штучку? Ну за это вы ей спасибо сказать должны.

Он помолчал, потом задумчиво произнес:

— Вот уж никак не думал, что она такая. Говорят, никогда не узнаешь женщину, пока не поспишь с ней. А выходит, что и поспав не узнаешь. Из моих вещей она никогда ничего не брала — но могу пожаловаться.

— Верно, ваших не брала, — подтвердил я. — Я, признаться, даже удивился, почему она не взяла сапоги.

— Ну, это понятно — ей пришлось бы объяснять следующему мужику, откуда они у нее. А самой ей они не нужны. Что же теперь делать? Мне нечем заплатить вам за квартиру. Я ей отдал все деньги, которые у меня были, Послушайте, верните мне сапоги. На кой черт они вам? Все вы, домовладельцы, одинаковы: из-за гроша удавиться готовы.

— Кто это тут домовладелец, черт вас подери? — рассердился я. — Я сам как рыба об лед бьюсь. А ну вас к черту с вашими сапогами! Только и смотрите, где бы что урвать! Ладно, забирайте!

Я достал сапоги из гардероба и поставил на стол:

— Вот, пожалуйста!

Мой гнев привел его в замешательство, но он справился с собой и взял сапоги.

— Хорошие сапоги, как по-вашему? — спросил он. — Я за них пятнадцать монет отдал.

— Высший класс, непромокаемые — лучше не бывает, — ответил я. Дайте-ка их мне. — Я взял у него сапоги. — Обратите внимание, как пристрочен язычок. Видите? Он доходит до самого верха. В таких сапогах можно стоять по щиколотку в воде, — ноги не промочишь.

— Как раз такие мне и нужны, — сказал работяга. — Я ведь целый день работаю в мокрой земле.

— Натрите их растительным маслом, — посоветовал я, — тогда кожа не затвердеет.

— Так и сделаю, — с готовностью сказал он. — Спасибо.

И, уходя, добавил:

— Вот что, я не из тех, которые любят урвать что-нибудь. Если вам надо будет выкопать яму для уборной, только скажите. Я выкопаю. И ничего за это не возьму. Она нас обоих облапошила, — меня на несколько фунтов, и вас тоже… что ж теперь делать!

Освободившуюся квартиру заняла буфетчица. У этой довольно полной женщины были черные волосы и невозмутимые глаза. Она обладала спокойствием человека, который видит правду и мирится с ней. Она прекрасно знала, что жизнь отнюдь не усеяна розами, она видела, как радостно вступают в нее люди и как жизнь их встречает. Звали ее Джин Оксфорд, работала она в баре небольшой гостиницы.

Пока я заносил некоторые сведения в ее расчетную книжку, она спокойно рассматривала меня. В ее взгляде не было любопытства, она не пыталась определить, что я робой представляю и как со мной следует держаться. Она рассматривала меня без всякой задней мысли, и я чувствовал себя с ней свободно.

— Подпишите вот здесь, — сказал я, протягивая ей книжку.

Она встала, подошла к столу, наклонилась, взяла ручку; на ней была блузка с глубоким вырезом, крестик на золотой цепочке, который она носила под блузкой, вывалился и повис, покачиваясь, над столом, словно приглашая заглянуть в охраняемый им заповедник.

Подписав бланк, она задержалась на минуту, как бы ожидая продолжения разговора, и я предложил ей сигарету.

— У вас, вероятно, интересная работа, — сказал я, зажигая спичку.

— Интересная. — Она снова уселась и затянулась сигаретой. — Я переменила много мест. Эта мне подходит больше всего.

— А интересно знать — почему?

— Ну… там ты будто во всем участвуешь — кипишь в самом котле.

— Встречаетесь со многими людьми, разговариваете с ними, — поэтому, да?

— Ага. Там никогда не соскучишься. Я работала в конторе, на фабрике, была официанткой. Торговала в собственной лавочке всякой всячиной — это, скажу я вам, была самая паршивая работа.

— Согласен, — сказал я. — Я бы возненавидел такую работу.

— Кое-чему она меня все же научила. Я даже рада, что испробовала это. Она задумалась. — Мужчины становятся совсем другими, когда заходят в лавку.

— Почему именно?

— Видите ли, они считают, что не их дело ходить в лавчонки. Это, по их мнению, должна делать жена. Они уже заранее злятся, когда идут туда. Всех покупок-то — бутылка-другая молока, пакетик аспирина да четверть фунта солонины. А платить надо из собственного кармана — из денег, припасенных на пиво и сигареты. Деньги на хозяйство у жены, и она их крепко держит, поэтому мужчины часто ведут себя грубо и ужасно торопятся. Ты для них пустое место, никто. Ты только и смотришь, как бы обобрать их. И не жди от них «спасибо». «Поскорее, я спешу», — ворчат они. В баре ты этих же мужчин не узнаешь: они относятся к буфетчице с уважением, приветливо. Если буфетчица простужена, они тут же дадут ей совет, как лечиться. Женам они таких советов не дают.

— Как это интересно, ей-богу! — воскликнул я. — Расскажите мне еще что-нибудь.

— Про что же еще рассказать? — спросила она, по глазам ее было видно, что она не понимает, что меня так заинтересовало.

— Расскажите о мужчинах — как они ведут себя в барах и вообще. Я очень люблю слушать о людях. А вы, наверное, очень наблюдательны. Вот и все. Я не собираюсь ничего выпытывать…

— Ну чего там у меня выпытывать. — Она улыбнулась.

— Конечно, нечего, — согласился я.

— Да вы сами скажите — что вам интересно, я расскажу.

— Бар — это место, где можно отдохнуть душой, забыться?

— Не для всех. Впрочем, для большинства, наверное, да. Ведь не из-за одного пива они туда идут; пиво пить можно и дома. В баре они встречаются с другими людьми. Разговаривают. Они чувствуют, что в баре им рады. А людям нужна компания. Они встречаются в баре с друзьями, забывают о своих заботах. Каждый выкладывает, что у него на душе. Всегда найдется человек, который охотно послушает тебя да еще посочувствует.

И домой можно прийти попозже. Знаете, ведь в большинстве семей нет счастья. Мужья и жены зачастую просто живут бок о бок и каждый считает, что заслуживает лучшей доли. Вот и притворяются друг перед другом — очень часто так бывает.

— Мне кажется, что это не совсем так, — возразил я, думая над тем, что она сказала.

— Нет, именно так. Мужчина обычно предпочитает говорить с мужчиной, а не с женщиной. Даже если это его жена. Жена и так знает всю его подноготную, все его слабости. Жена не станет его слушать, у нее и без того забот много. Бывает, что дети больны. А то еще жена, может, беспокоится, что стоит говорить и чего не стоит, чтобы, не дай бог, не испортить мужу настроение. Если жена и сядет послушать, видно, что половину она мимо ушей пропускает.

А мужчине «ухо» нужно. Все равно чье — лишь бы его слушали. Вроде как вы сейчас. Вот он и идет в бар. Для мужчины нет слаще, как в баре посидеть. У каждого есть свое любимое местечко возле стойки. Если мужчина придет и видит, что оно занято, он начинает злиться. Ему кажется, будто он один на него право имеет.

— Вроде того, как некоторые считают, будто они владельцы мест в пригородном поезде, — заметил я.

— Вот-вот. Когда постоянный посетитель, входит в бар, он идет прямо на свое привычное место. Там уж и дружки его должны быть. Я заметила, что когда кто-нибудь входит в бар и видит, что его приятель стоит не там, где всегда, он ни за что сам к нему не подойдет. Будет ждать на своем обычном месте, пока тот не подойдет к нему. Даже — поверите ли — не взглянет на дружка, просто ждет.

— Вы, конечно, хорошо знаете постоянных клиентов?

— Еще бы! Вдоль и поперек! Знаю, что они пьют, и никогда не спрашиваю, что наливать. Постоянные очень любят, когда им сама нальешь, не ожидая заказа. Это все равно, как когда при входе тебе кланяется официант. Чувствуешь, что ты, как-никак, важная персона!

— Но есть и такие клиенты, которым это не нравится. Это нельзя забывать. Ты отлично знаешь, что они пьют, но все равно сначала спрашиваешь. Их не так уж много, но если уж он так любит, надо ему угождать.

— К новичкам у вас, конечно, подход другой? — продолжал спрашивать я.

— У хорошей буфетчицы к новичкам подход самый приветливый. Как завидишь, что в бар входит кто-то незнакомый, надо с ним сразу же заговорить: «Вот свободное местечко», — скажешь ему. «Проходите сюда, здесь хоть поговорить можно. Подвинься, Гарри». Ему это понравится, будьте уверены, он обязательно придет опять. И из случайного посетителя превратится в постоянного.

Дело, видите ли, вот в чем, — им хочется, чтобы буфетчица хорошо к ним относилась, потому и они уважение к ней проявляют. Если суп на костюм клиента прольет официантка, клиент ее наверняка обругает. Извиняйся перед ним, не извиняйся — все равно. Если же буфетчица стакан пива перевернет ему на брюки, он только улыбнется: «Не беспокойтесь, пятна не будет». И даже поблагодарит за тряпку, которую подаст ему буфетчица, чтобы вытереть брюки.

— А что вы делаете с теми, кто не умеет пить — кто буянит, когда выпьет?

— Да видите ли, тут быстро определяешь, как на кого действует выпивка. Когда видишь, что парню уже довольно, что если еще выпьет, то обязательно набуянит, стараешься обслуживать возможно медленнее. Вы не поверите, как легко можно таким образом ограничить человека в выпивке, да так, что он никогда не догадается, что у тебя на уме!

К ругателям опять же нужен особый подход. Буфетчицу они никогда не обругают: в баре не найдется человека, который не встал бы на ее защиту. Нет, набрасываются они обычно на собутыльников или на посторонних. В баре всегда шумно, стоит гул голосов, но как только двое начинают ссориться, сразу же наступает тишина. Все прислушиваются, просто чувствуешь, как накаляется атмосфера.

Буфетчица должна вмешаться, как только услышит повышенные голоса. Нельзя дожидаться, пока они начнут махать кулаками. Сначала пробуешь уговорить их, успокоить, ну а если это не помогает, зовешь на помощь хозяина.

— До чего же у вас интересная работа! — невольно воскликнул я.

— А то нет! Буфетчицы вроде как водопроводчики или тещи — без них ни один анекдот не обходится. Но на деле-то они совсем не такие. Они должны все уметь. Повар ушел — буфетчица идет на кухню, пока нового не найдут. Жена хозяина уехала куда-то — буфетчица тут как тут, детей нянчит. Мужчины сплошь и рядом за выпивкой выкладывают ей свои неприятности, и она их слушает; советы она им не дает, просто рассказывает разные подходящие случаи из своей практики. Ни в каком случае она не должна теряться. Даже когда сама споткнется.

На «чистой» работе девушки работают себе и работают, пока замуж не выйдут, они и поговорить-то толком не умеют. Оттого-то мужчины охотнее разговаривают с мужчинами. Что там говорить — девушек воспитывают плохо, большинство их понятия не имеет, как вести дом, а это ведь самая важная работа в мире.

Несколько месяцев тому назад я лежала в больнице, сиделка принесла мне как-то обед. «Что это? — спрашиваю. — Говядина или баранина?» Она поглядела в тарелку. «Не знаю», — говорит.

А я, когда мне было двенадцать лет, умела приготовить обед не хуже, чем моя мать. У буфетчицы сердце отзывчивое и руки щедрые — запомните это.

Она встала.

— Спасибо, — сказал я.

— Не стоит, — ответила она. — Меня еще в жизни никто так хорошо не слушал.

Долли Тревис, — сказала мне как-то буфетчица Джин Оксфорд, — уже столько раз бросали мужчины, что она цепляется за своего Гарри, как за соломинку. Она вытерпит от него все, лишь бы он не ушел от нее совсем. Положение у нее унизительное, но она все еще на что-то надеется. Вот до чего иногда доходят одинокие женщины сорока пяти лет.

Мы говорили с Джин о ее приятельнице, которая недавно поселилась вместе с ней. Мне было сказано, что приятельница возьмет на себя половину стоимости квартиры и что она «никому не доставит хлопот».

Долли не работала, она была «содержанкой». Содержал ее Гарри шестидесятипятилетний толстяк с желтоватым цветом лица и красными пятнами на пухлых щеках.

Гарри вылезал из своего дорогого автомобиля, тяжело дыша, и хмуро смотрел на собственный живот, на котором, казалось, навсегда оставило след вдавившееся в него рулевое колесо.

Выйдя из машины, Гарри одергивал жилет, смахивал пепел с брюк, поправлял галстук и, преодолевая естественное стремление своего тела двигаться возможно медленнее и осторожнее, бодрой походкой шел к двери.

Ему не приходилось звонить, дверь сразу же распахивалась перед ним; Долли уже ждала на пороге после долгих часов, проведенных у окна в комнате Джин на втором этаже.

— Гарри! — восклицала Долли Тревис, и в голосе ее звенела благодарность.

Долли подолгу выстаивала так у окна, но это не было счастливым ожиданием возлюбленного; все это время она была погружена в мучительное сомнение.

Из окна их комнаты был хорошо виден дом, где находилась квартира Гарри и куда он часто привозил с собой женщин. Это был богатый человек, владелец прибыльного агентства, он легко и свободно тратил деньги на свои удовольствия.

С девушками, которых он приводил к себе, он, по всей вероятности, знакомился в холлах фешенебельных гостиниц, а может, они работали в конторах фирм, с которыми он имел деловые связи. Девушки эти были хорошо одеты, держались самоуверенно, некоторые с улыбкой заглядывали Гарри в глаза, когда он пропускал их в двери своей квартиры. Они оставались у него часок-другой, иногда целую ночь. Долли точно знала, сколько времени они там проводили. Она вела этому учет.

— Долли не смеет упрекать его, — рассказывала мне Джин. — Он сразу бросит ее, если она хоть слово скажет. Гарри выдает ей пять фунтов в неделю и иногда берет ее с собой куда-нибудь вечером, если ему не подвернется что-нибудь поинтереснее. Она веселая, умеет одеваться и все еще хорошенькая. Когда Гарри бывает где-нибудь с Долли, он даже внимателен к ней. Его устраивает постоянная содержанка, к которой он может заявиться в любое время. Бедняжка Долли — именно то, что ему нужно.

Затем Джин поведала мне, что Долли просто не в силах оторваться от окна — ей необходимо все время следить за квартирой Гарри.

Я сказал, что мне такое занятие кажется удивительно бессмысленным, и ото всей души пожалел Долли.

— Я уж и то ей говорила, — вздохнула Джин. — Говорила, что если она будет торчать у окна и прислушиваться к каждому звуку, то кончит сумасшедшим домом. Я пригрозила, что ей придется переехать от меня, если она не прекратит это. Если хотите знать, я сама начинаю нервничать. Места себе не нахожу. Стоит ей увидеть, что из его машины выходит девушка, она будто каменеет вся. Взглянет на часы и смотрит, смотрит не отрываясь, и лицо у нее делается… просто невозможно смотреть на такое лицо.

Мне пришлось однажды видеть, как машина сбила девушку, она лежала на мостовой вся в крови, платье задралось кверху, а девушка лежала и ничего не чувствовала. Это — скажу я вам — было очень страшно, кругом мужчины смотрят, а она ничего не знает. Когда она пришла в себя, она попыталась опустить юбку, но не смогла. Я подошла, поправила на ней платье, и она посмотрела на меня… никогда не забуду этого взгляда — в нем не просто благодарность была, а еще что-то, я даже выразить не могу, что именно…

И вот, когда Долли не отрываясь смотрит из окна на Гарри, который приехал в машине с другой женщиной, у меня бывает на душе так же плохо, как когда я увидела ту девушку на мостовой.

— Почему же она его не бросит? — не выдержал я.

— Вы — не сорокапятилетняя женщина, у которой ничего в жизни не осталось, — ответила Джин, глядя на меня с высоты своего жизненного опыта. Вам этого все равно не понять.

Случалось, Гарри брал с собой Долли, когда уезжал по делам в другой город. Подготовка к такому путешествию доставляла ей величайшее удовольствие. Она покупала новое платье, делала прическу в парикмахерской, долго втирала в увядшую кожу всякие лосьоны и кремы. С лица ее не сходила улыбка, в голосе звучала радость, она выискивала предлог, чтобы поговорить о Гарри, как будто ее распирало от любви к нему и ей нужно было поделиться с кем-то своими чувствами.

Она хотела, чтобы все знали о его щедрости, великодушии, о замечательном отношении к ней; слова хвалы и благодарности рвались наружу подобно детям, столпившимся у дверей школы в ожидании, что дверь распахнется и они вырвутся на волю.

Достаточно было одного слова, чтобы началось это восторженное словоизвержение. Вы тут же узнавали, что Гарри — прекрасный, добрейший человек, что он обязательно женится на Долли, когда придет время. Все, чего хотела Долли от вас, это чтобы вы соглашались с похвалами, которыми она осыпала Гарри.

Я, признаться, ни разу не мог на это отважиться.

Когда Долли возвращалась из таких поездок, радостного настроения ее как не бывало. Молчаливая, подавленная, она снова проводила долгие печальные часы у окна.

По возвращении Гарри всегда оказывался очень занятым, не бывал у Долли по две недели, потом неожиданно появлялся с цветами в руках.

Однажды вечером я стоял у подножья лестницы и вдруг услышал, как наверху кто-то закричал, крик оборвался, наступила тишина. Я подождал немного, раздумывая — не подняться ли наверх, но, успокоенный тишиной, пошел к себе, закурил и задумался.

Немного погодя в комнату ко мне вошла Джин, она села за стол против меня и сказала:

— Гарри попал в автомобильную катастрофу. Он погиб. Долли несколько минут тому назад прочла об этом в «Геральде».

Я откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул.

— С ним была девушка, — продолжала Джин. — Она осталась жива.

Несколько минут прошло в молчании; потом я сказал:

— А как Долли? Что она делает?

— Лежит на кровати, уткнувшись головой в подушку, — не хочет, чтобы я видела ее лицо. Джин встала и направилась к двери:

— Пойду к ней. Я только хотела сказать вам.

— Спасибо, — сказал я.

Джин остановилась в дверях, глядя на протершийся линолеум.

— Бедная Долли, — сказала она. — Ей больше незачем смотреть в окно.

Жену пароходного механика из второй квартиры верхнего этажа звали миссис Джордж Ричарде; жильцы называли ее просто по имени — Фэс.

После неудавшейся попытки изменить наши отношения, Фэс напустила на себя добродетельный вид, и я прикинулся, что этому виду верю. Часто по утрам, когда я убирал лестницу, она перегибалась через перила второго этажа и вступала со мной в разговор, в то время как миссис Скрабс, приоткрыв свою дверь, жадно подслушивала.

— Вам не следовало бы самому убирать лестницу, мистер Маршалл, это женское дело.

— Вы считаете, что мне пора жениться?

— Да как вам сказать. Сдается мне, что вы не будете счастливы, если женитесь.

— Почему?

— Вы тогда не сможете каждый вечер уходить из дому, как теперь.

— Разве это так уж важно?

— Да, очень важно, — сказала Фэс. — Раньше я часто бывала на вечеринках с Джорджем. Бывало так, что он но время рейса подружится с пассажирами своего парохода, а когда приезжает в Мельбурн, они приглашают его в гости. По-моему, надо как можно меньше сидеть дома. Когда бываешь на людях, хоть жизнь ощущаешь как-то.

— Может быть, вы и правы, — сказал я механически, лишь бы что-то сказать.

— Джордж разрешил мне устроить вечеринку, если я захочу. Сам-то он развлекается на разных вечеринках, когда попадает в Сидней или Брисбен.

— Почему бы вам с Джорджем не устраивать вечеринки, когда он приезжает в Мельбурн? Фэс помрачнела:

— Не знаю… Он ведь чудак. Как только попадает домой, вечеринки его уже не интересуют. Мужчины только о себе думают: когда им хочется куда-нибудь пойти, и ты иди, когда они желают дома сидеть, ты тоже сиди. Если они не хотят вечеринки — не смей ее устраивать.

Прежде, когда я только гуляла с Джорджем, он из кожи лез, лишь бы мне угодить, покупал мне шоколад и еще там всякую всячину. А теперь постоянно ноет из-за денег, а ведь все равно их нет. Джордж даже не разговаривает со мной, как прежде. Мы тогда часами болтали о том, о сем, а теперь — никогда.

Мама говорит — все мужья такие. Они просто не способны поговорить с женой по-хорошему. «Если он тебе ничего не говорит, ты тоже молчи», — вот как она считает.

Через несколько дней Фэс спросила меня, не буду ли я возражать, если она устроит вечеринку. В порту стоит немецкий крейсер «Кельн», она познакомилась с несколькими матросами оттуда, ребята они славные, и ей хочется пригласить в гости их и кое-кого из знакомых девушек.

Я не стал возражать, спросил только:

— Вы ведь не затеваете пьянку?

— О нет, что вы! — поспешила она меня успокоить. — Я не такая…

Вечеринку назначили на субботу. В этот день я собирался навестить родителей в Уэрпуне, в двадцати милях от Мельбурна, и, признаться, радовался, что меня не будет дома.

Однако миссис Скрабс решительно запротестовала против вечеринки у Фэс:

— Если вы разрешите этой ужасной девке устроить попойку с матросами, я тотчас же съеду с квартиры, — заявила она. — Матросы вообще ведут себя отвратительно, будут всю ночь горланить песни, пьянствовать и дебоширить. Ни одна порядочная женщина не потерпит такого безобразия. А у меня язва желудка, доктор велел мне беречься. Я сказала Перси: «Мистер Маршалл не ведает, что творит, он поощряет порок», — сказала я. А мисс Оксфорд, с которой я говорила об этом, посоветовала: «Крепко заприте дверь на замок в этот вечер, миссис Скрабс, мне будет неприятно, если вас изнасилуют». Да, она употребила именно это выражение, произнесла именно это слово. Я порядочная женщина, вы сами знаете, мистер Маршалл, и не выношу никакого проявления вульгарности, но я уверена, что мисс Оксфорд руководили добрые чувства, когда она сказала это. Она ведь знает, что такое матросы и как они бесчинствуют. А Перси услышал слова мисс Оксфорд и говорит: «Пока я жив, эти сволочи до тебя не дотронутся». А мой Перси никогда не ругается, не такой он человек, лучшего мужа не было ни у одной женщины на свете, можете мне поверить. А потом, я ведь и о нем подумать должна, — если вокруг будут пьяные девки и все такое? Ни за что ведь поручиться нельзя. Я решительно вам заявляю, если эта особа устроит свою вечеринку, мы съедем с квартиры! Ведь вот бедная мисс Тревис уже переезжает.

— Мисс Тревис все равно собиралась менять квартиру, — возразил я.

— Да, но даже если бы у нее не было такого намерения, она все равно съехала бы из-за этой вечеринки, это-то я уж наверное знаю.

— Хорошо, я скажу миссис Ричарде, что вы возражаете против ее вечеринки, — сказал я.

Миссис Скрабс неожиданно заволновалась:

— Нет, прошу вас, не делайте этого. Вы даже не заикайтесь, что я говорила с вами по этому поводу. Скажите, что вы сами все обдумали и не хотите, чтобы в вашем доме была пьяная матросня. Так и скажите.

— Ничего этого я говорить не стану, — рассердился я. — Пойду и скажу ей, что соседки против вечеринки.

Я поднялся наверх и постучал в квартиру Фэс. Она открыла мне дверь, лицо ее выражало простодушие невинного младенца.

— Привет. — Она улыбнулась, хотя догадывалась, зачем я пришел.

— Дело касается вечеринки… — начал я.

— Вот как, вечеринки! — Она насторожилась.

— Боюсь, — продолжал я, — что вам придется отказаться от этой затеи. Жильцы возражают, грозят съехать с квартиры. А в этом случае и вам придется уехать, потому что мне ничего не останется делать, как запереть дом.

— Вижу, что миссис Скрабс уже наговорила вам с три короба.

— Не только она.

Фэс колебалась, кусая губы. На меня она не глядела.

— Вот уж не думала, что они такие ханжи! — сердито сказала она. Я промолчал.

— Ладно, — сказала она наконец, — вечеринки не будет.

Но она все-таки ее устроила. В понедельник, после возвращения из Уэрпуна, я, не заезжая домой, поехал прямо на работу. В десять часов на моем столе зазвонил телефон. Я поднял трубку:

— Контора фабрики «Модная обувь».

— Это из полиции, — раздался голос. — Пожалуйста, попросите Алана Маршалла.

— У телефона.

— Это вы арендуете дом номер четыре по Роджер-стрит в районе Альберт-парк?

— Да.

— В вашем доме драка. Вам лучше сейчас же приехать. Мы подождем вас.

— Что случилось?

— Одна баба стукнула кулаком другую, та позвонила в полицию. Трудно разобрать, в чем дело. Сейчас они перестали орать, но обязательно сцепятся снова, если вы их не усмирите. Сколько вам надо на дорогу?

— Полчаса.

— Ладно, только, пожалуйста, поспешите.

Когда я подъехал к дому, двое полицейских стояли на веранде, разговаривая с буфетчицей Джин, которая, видимо, в то утро на работу не пошла.

— Я решила, что мне лучше дождаться вас… — сказала она мне потом.

У стоявших с ней полицейских был вид людей, вынужденных заниматься пустяками, тогда как им это по чину и по должности не положено.

Были они рослые, самоуверенные, казалось, сама профессия защищала их авторитет от всяких посягательств.

— А вот и вы! — произнес один из них; по его виду я заключил, что этот человек вполне доволен своим положением в жизни, что он уравновешен и привычки его сложились раз и навсегда.

— Да. Так что же все-таки произошло? — спросил я.

— Две ваши жилички сцепились, потом одна из них нам позвонила.

— Миссис Скрабс, — пояснила Джин Оксфорд.

— Она самая. Потребовала, чтобы полиция защитила ее от соседки.

— От Фэс, — добавила Джин.

— Вот-вот. Мы приехали и разняли их. Сейчас они поливают друг дружку грязью; драться они больше не станут, просто им хочется отвести душу. Потом тут затесался чей-то муж…

Полицейский повернулся к Джин:

— Как зовут того парня, с длинной шеей?

— Мистер Скрабс — Перси, — ответила она.

— Да, да. Он обвиняет девушку, живущую наверху, что она ударила его жену в живот.

— У нее язва желудка, — заметил я, считая, что это сообщение должно пробудить к ней сочувствие.

— Да ну, язва желудка! — усмехнулся полицейский. — Судя по всему этому, желудку изрядно досталось нынче утром.

Он посмотрел на часы.

— Уже без двадцати пяти одиннадцать, — обратился он к своему спутнику.

— Да, я вижу, — откликнулся тот. — Нам пора идти. — И повернулся ко мне: — Обыкновенная драка с похмелья; если они опять сцепятся, успокойте их. Пошли, Тед.

Когда они ушли, Джин сказала:

— Фэс устроила-таки вечеринку. С того все и пошло.

— Устроила все-таки? Господи! — я был вне себя. — Здорово же она меня провела! Бог и верь после этого женщинам! А вы знали, что она и не подумает отказаться от своей затеи?

— Конечно. Своим отъездом вы ей развязали руки. Кто бы мог ей помешать?

— И какая же это была вечеринка? — спросил я, смущенный своим легковерием.

— Известно какая, — сказала Джин. — Вы должны были знать наперед, что здесь может случиться. Половина парней приехали пьяными. Сначала пели, танцевали, потом начали ссориться из-за девушек.

Я решила, что на всякий случай надо пойти туда. Я выпила с ними и сказала Фэс, что нора расходиться, не то явятся фараоны, но она уже ничего не соображала. Повисла на каком-то парне, глаза шалые, говорить с ней было уже бесполезно.

Почти никто из матросов не понимал по-английски, так что с ними тоже бесполезно было говорить. Расселись прямо на лестнице, бродили по передней. Беда в том, что уборная-то внизу. Двое парней свалились с лестницы на радость миссис Скрабс.

— Но наверх она не ходила пли все-таки не утерпела? — спросил я.

— Не ходила. Она следила за ними из-за двери, подслушивала, подглядывала. Мне стало ее даже жалко. Я посоветовала ей лечь спать и не слушать, но уйти она просто не в силах была. Перси тоже все время бегал то туда, то сюда. По-моему, он и сам не прочь был повеселиться. Но он всю жизнь на такие развлечения только со стороны смотрел, и теперь ему кажется, что они отвратительны.

Потом одному матросу вдруг пришло в голову поднести миссис Скрабс стаканчик. Наверно, с ней еще никогда в жизни такого не бывало. Перси встал на пороге своей комнаты и стал гнать его. А матрос не понимал, он все пытался войти к ним в квартиру с бутылкой и выпить с ними обоими.

Перси и миссис Скрабс понятия не имеют, как обходиться с пьяными. Они его только раззадоривали, и он ни за что не хотел уходить. Ну тут уж я спустилась и увела его, дала ему крепкого кофе в своей комнате и завела разговор о его матери. Он был из тех пьяных, с которыми не трудно справляться, нужно только, чтобы они поверили, что ты относишься к ним с симпатией и готова их слушать.

Хуже всего было с девчонками. Всем им хотелось казаться эдакими искушенными светскими львицами — а доказали они одно: что так и не выросли, остались девчонками. До чего противно смотреть на пьяную девку!

— Когда же Фэс ударила миссис Скрабс? — спросил я.

— А это было уже утром, когда ушли последние гости. Миссис Скрабс обозвала Фэс проституткой. Фэс стояла наверху, на площадке, и смотрела вниз, но когда услышала это слово, в два мига очутилась внизу.

Она кинулась на миссис Скрабс, тут выскочил Перси, и они сцепились уже все трое. Фэс позиций не сдавала. А я не вмешивалась, решила, пусть выпустят немного пары — им всем это будет только на пользу. Орали они друг на друга просто ужасно.

Фэс сначала сильно досталось, но потом она стала пинаться ногами. Ударила миссис Скрабс так, что та согнулась вдвое, и Перси попало, так что бедняга даже охромел. Тут-то миссис Скрабс и позвонила в полицию.

— Ну и местечко — мерзость какая-то, — вырвалось у меня.

— Что и говорить. Бросьте-ка вы это дело. Ничего хорошего у вас тут не получится. Я переезжаю, Долли нашла комнату с ванной в Парквилле, и я буду жить вместе с ней. Работу она, конечно, не сразу найдет, так что мне придется ей пока помогать. А вам мой совет: передайте дом, пока хоть какая-то мебель уцелела.

— Так я и сделаю, — сказал я.

Я подождал, пока Джин не скрылась из вида, и вошел в дом. Миссис Скрабс встретила меня с обиженным видом, Фэс — с молчаливым вызовом. Миссис Скрабс, смотря исподлобья, заявила, что покидает дом сегодня же. Фэс тоже, как она выразилась, «решила смотать удочки».

Я не выразил ни сожаления, ни удивления по этому поводу. Я тоже решил «смотать удочки».

Продажу права на аренду дома с обстановкой я поручил тому самому агенту с благочестивым лицом, который ввел меня сюда. Он равнодушно принял это поручение, сделав, впрочем, несколько замечаний насчет падения цен на аренду и заверил меня, что сделает все зависящее от него, чтобы я не понес убытка. Уходя, он пожал мне руку — на этот раз безо всякого значения.

Джин еще не покинула квартиры, она в тот день осталась после закрытия бара подменить кого-то из официанток, чтобы немножко подработать.

— Ведь мне придется поддерживать Долли, пока она не справится со своим горем, — заметила она.

Я занялся уборкой квартир миссис Скрабс и Фэс, они не потрудились навести там перед отъездом хоть какой-то порядок. Неприбранные кровати, в раковинах на кухне грязные кастрюли и сковородки, на столах следы прощального завтрака — немытые чашки, тарелки, ножи, вилки… В квартире Фэс повсюду валялись пустые пивные бутылки, у стены лежал стул со сломанной ножкой, грязное белье было засунуто в ящик комода.

Я вошел в эти брошенные квартиры с таким чувством, словно вторгаюсь в чужие владения. Каждая из квартир еще хранила отпечаток своей обитательницы. Я заставил себя собрать одеяла, простыни, снять наволочки с подушек, чтобы отправить в прачечную. Мне противно было дотрагиваться до этих вещей.

Затем я вымыл грязную посуду, вычистил сковородки, вылил ночные горшки, которые жильцы оставили под кроватями. И все время, пока я занимался этим, мне было не по себе, будто я приобщился к жизни этих двух женщин, перенял какие-то черты их характера, усвоил их взгляды на жизнь. Это было крайне неприятное чувство, и когда позднее я рассказал об этом Джин, она сказала:

— Вы всегда будете близко принимать к сердцу жизнь других людей, смотрите только, не пачкайтесь сами в чужой грязи. Отойдите в сторонку, подумайте и о себе.

— Попробовать стать настоящим эгоистом? — улыбнулся я.

Она рассмеялась:

— Фантазер вы, вот кто.

Я продолжал уборку оставленных квартир. В той, где жила Фэс, стояли два медных подсвечника, я то и дело прерывал работу, чтобы посмотреть на них. В моем воображении эти подсвечники должны были украшать красивую комнату, где все дышало бы уютом и покоем, где много книг в кожаных переплетах, где люди слушают прекрасную музыку. Убрав квартиру Фэс, я бросил прощальный взгляд на подсвечники и запер дверь.

И после в своей комнате я продолжал думать о них. Поздно ночью, когда Джин уснула, я, крадучись, поднялся наверх и вошел в пустую темную квартиру, где на камине стояли подсвечники.

Торопливо взяв по одному в каждую руку, я тихонько спустился вниз. У себя в комнате я завернул их в бумагу и спрятал в гардероб.

Позже я подарил эти подсвечники своей сестре Мэри, воображению которой они говорили то же самое, что и моему.

— Я стащил их в одной из квартир того дома, — объяснил я. — Не знаю почему, но я просто не мог удержаться.

— Как же это ты их стащил, если они все равно были твои? — спросила сестра.

Право на аренду дома и мебель Я продал за девяносто пять фунтов, на пять фунтов меньше, чем заплатил сам. Затем я снял комнату и поселился в Брансвике, это была последняя неделя существования фирмы «Модная обувь».

Через несколько дней собранию акционеров предстояло подписать решение, отдающее судьбу служащих и рабочих в руки ликвидатора.

Штат сокращался постепенно, один за другим рабочие получали расчет и выходили на улицу, сжимая в руках конверт с последней получкой. Беда грянула. Произошло то, чего они так страшились. Они оказались выброшенными на улицу, почти без всякой надежды найти другую работу. Страх и отчаяние в последние дни прятались под маской напускной веселости.

— Давайте отпразднуем последний день.

— Пошли, ребята, выпьем вместе!

— Не утруждайтесь слишком, девушки; можете болтать теперь сколько хотите.

Мы вдруг ощутили потребность в дружбе. Мы с особенной теплотой пожимали друг другу руки. Нас связывала общая участь, и мы искали поддержки в заботах друг о друге.

У всех этих мужчин и женщин впереди были только бесконечные скитанья в поисках работы, скитанья, скитанья и скитанья…

— У нас все занято, девушка.

— У нас полно, сынок.

— У моего сына, слава богу, еще есть работа. Мать думает, что мы как-нибудь продержимся, но я, откровенно говоря, не очень-то верю.

На лицах пожилых людей застыло горькое выражение покорности судьбе:

— Что ж, Коротыш, будешь теперь стенку подпирать на углу.

Парни помоложе настроены были более оптимистично, им не приходилось думать, как прокормить семью.

— Где-нибудь да устроюсь. Недели на две деньжонок хватит.

Перспектива остаться без работы пугала управляющего фабрикой и мастеров различных цехов куда больше, чем их подчиненных. Безработица постоянно маячила перед механиками, упаковщиками обуви, уборщиками. Они жили по соседству с этим призраком и знали, что, если придется, встретят его не дрогнув.

Мастера по многу лет занимали свои места и представляли на фабрике известную власть. Они аккуратно делали взносы за купленный в кредит дом, чувствовали под ногами твердую почву. Женам их не приходилось подолгу стоять в нерешительности перед грудами овощей — купить надо, а денег мало; они-то всегда покупали, не раздумывая.

Возможность перемены в жизни, о которой скупо сообщали этим женщинам мужья, казалась им отдаленной и не слишком реальной. Мрачная перспектива отказывать себе и семье в пище и одежде, которую они считали неотъемлемой принадлежностью своей жизни, оставалась для них словами, а вовсе не грозной действительностью. Жены смутно сознавали, что будущему их что-то угрожает, но были далеки от понимания, насколько реальна и неотвратима эта угроза. Они испытывали тревогу, ноне сомневались, что мужья легко могут рассеять их страхи.

«Я получил другую работу» — вот волшебные слова, которые могли спасти их от всех бед. И они ждали этих слов, защищенные от отчаяния неосведомленностью о положении дел.

И еще они испытывали злорадство при мысли о том, что мужья скоро лишатся того, что дает им власть и самоуверенность, и будут больше зависеть от них — своих жен. Долгие годы эти женщины делили мужей с фабрикой, теперь мужья будут полностью принадлежать им.

Среди всей этой сумятицы, волнений и протестов фабрика неверной, спотыкающейся походкой шла навстречу своей гибели. Полнозвучный некогда гул ее машин превратился в жалобное повизгивание.

В дни процветания какая-то доля уверенности передавалась и людям, работавшим на фабрике. Девушки строили свою жизнь с расчетом на будущее, которое принесет им мужа, семью, детей. Их мечты подкрепляло сознание постоянного заработка, чувство известной обеспеченности, улыбки мужчин, не менее уверенных в своем будущем.

Любовь не была настоятельной неотложной потребностью, все понимали, что никуда она не уйдет, а раз так, можно и повременить.

А пока девушки забавлялись, удерживая в границах настойчивых поклонников, тогда как поклонники делали все, чтобы границу эту перешагнуть. Когда кто-нибудь пытался обнять девушку в укромном уголке, та со смехом увертывалась. Поцелуй был всего лишь обещанием, которое легко нарушалось. Если же дело доходило до объятия, это было объятие любви.

Теперь, когда будущее больше не сулило исполнения желаний, все преграды рухнули. Встревоженная, испуганная или несчастная девушка мечтает о любви, ищет в ней утешения; мужчина, у которого отнято будущее и возможность обеспечить любимую девушку, ищет приключений.

В беде одиночество воспринимается особенно остро, оно толкает мужчин и женщин друг к другу, им хочется дружеского участия, ласки, — и отсюда до близости один шаг.

Тот, кто раньше противился, — уступал. За тюками кожи, за перегородками люди спасались на время от одиночества. Объятие сильных мужских рук успокаивало, девичья любовь дарила забвение.

Мастеров, которых отделял от рабочих барьер власти, страшила бедность. Они тщательно изучали в газетах отчеты о скачках и, собравшись с духом, делали последние бесплодные попытки избежать надвигающейся нужды. Они часто склонялись над моим телефоном в конторе, неуверенность, сомнение, жадность и страх отражались на их лицах, когда они выкрикивали:

— Десять шиллингов на «Сынка»… Да, в первом забеге… Да, да… Хотя подожди… Вот что, — пускай будет фунт… Да… фунт… на «Сынка»… и еще фунт на «Опекуна» в третьем… Понял?..

Если лошадь, которую они называли, не приходила первой, лица их становились непроницаемы. Словно стараясь отделаться от какой-то неловкости и чувства вины, они энергичной походкой прохаживались по цеху, резким тоном отдавали приказания.

Когда мастера собирались вместе, они бранили Фулшэма за плохое руководство. Его одного они обвиняли в случившемся, не желая видеть причин, заложенных в самой системе.

— Еще шесть месяцев назад я предвидел, что дело кончится крахом. Если бы он меня послушал, все было бы в порядке.

— Ремень соскочил, мистер Робинсон, — прервала его работница.

Теперь это не имело значения.

— К черту ремень!

В припадке острого раздражения мастера вдруг начинали воровать. Они набивали сумки для завтрака подошвенной кожей, но вскоре поняли, что это бессмысленно:

— Кожей сыт не будешь!

Когда на фабрику пришел ликвидатор и стало известно, что это последний день фирмы, напряжение и тревога внезапно исчезли. Неожиданное веселье охватило рабочих и работниц, словно в цеха пришел вдруг праздник.

Между остановившимися машинами замелькали танцующие пары, девушки, напевая песенки, закружились перед улыбающимися кавалерами, которые подергивали плечами в такт воображаемой музыке.

Ликвидатор фирмы взирал на все это благосклонно — так смотрят на сцену, где разворачивается последнее действие хорошо знакомой пьесы.

Это был крупный человек с кудрявой головой. На нем был темно-синий костюм и новые ботинки, взятые, видимо, со склада другой обанкротившейся компании, где он уже совершил обряд погребения. Проходя по фабрике, он добродушно улыбался и давал стандартные указания, с видом аукционера, повторяющего правила торга:

— Все мужчины и женщины, за исключением старших служащих, прекращают работу сегодня вечером. Проверьте свои станки, они должны быть в исправности. Вы отвечаете за каждую пару обуви. Сейчас продолжайте работу, как обычно. Составьте список оборудования, за которое отвечаете.

Никто его не слушал, — впрочем, он принимал это как должное.

— Это что — постоянная ваша работа? — спросил я.

— Да. Больше я ничего не делаю — хожу с фабрики на фабрику и ликвидирую. Никогда мои дела не шли так хорошо, как сейчас.

— Вам, наверно, приходится видеть много человеческого горя, — сказал я, заметив его снисходительное отношение к рабочим.

— Нет, — ответил ликвидатор. — Ничего я не вижу. Понимаете ли наступает время, когда тебе уже на все наплевать.

И он стал рассказывать о своей работе, назвал еще с полдюжины фабрик, ожидающих его услуг, упомянул, что владельцы предприятий редко терпят убытки:

— Владельцы обычно неплохо обеспечивают себя, припрятывают кое-что из имущества, — говорил он, — жены их за один день становятся богачками, а когда времена исправляются, глядишь, они снова на коне. Вот ваш хозяин, как я слышал, настоящий ротозей — разорился всерьез. Я предполагал, что он устроил свои дела, прежде чем пригласить меня, но, оказывается, ничего подобного. Трудно понять некоторых людей.

Во время нашей беседы появился Фулшэм с тяжелым чемоданом. Он поставил его на пол и только тогда огляделся по сторонам. У него были очень усталые глаза. Он похудел, щеки его — прежде упругие и гладкие, свидетельствовавшие о регулярном питании и правильном сне, — теперь обвисли, как резиновые шары, из которых выпустили воздух.

Он подошел к нам, поздоровался с ликвидатором и, глядя прямо на него, спросил:

— Сведения, которые я вам сообщил, правильны?

— Да. Я составил список служащих, которые останутся работать еще неделю-две. У вас на складе гораздо больше товара, чем я ожидал. Остался большой запас. Надо думать, вы сможете заплатить по восемь шиллингов за каждый фунт.

Фулшэм не ответил. Он еще не знал тогда, что через несколько недель поступит на должность ночного сторожа в фирму, которой, помог когда-то своими заказами встать на ноги.

Должно быть, неясное предчувствие этого будущего отделило Фулшэма от мира владельцев и ликвидаторов; он отошел к скамьям, где собрались рабочие. Они окружили его, словно догадались, что он пострадал от краха не меньше, чем они, и хотели предложить ему поддержку и товарищеское участие.

— Я вот что думаю, Билл, — надо нам выпить всем вместе на прощанье, сказал Фулшэм одному из рабочих. — Созови-ка всех вниз, хорошо, Билл?

Билл побежал наверх, а Фулшэм раскрыл чемодан, вынул из него бутылки и выстроил в ряд на скамье.

— Достань какие-нибудь кружки, Гарри, или чашки — что найдется. — Он обернулся ко мне. — Нет ли у вас в конторе чашек?

— Сейчас принесу, — ответил я.

Девушки бежали вниз из машинного зала, шли заготовщики, оставив свои скамьи, закройщики. Люди несли жестяные кружки, надтреснутые чашки, консервные банки, которыми пользовались для питья. Все окружили Фулшэма, который с видимым волнением следил за всем происходящим.

Затем все — и рабочие и работницы — наполнили свои сосуды пивом. Молоденькие девушки, трогательно юные, только-только начавшие трудовую жизнь, с сомнением смотрели на пиво.

— Я его еще никогда не пила.

— Сделай один глоток, Энни, если тебе не понравится. Никто и не заметит. Все равно, ты с нами заодно, никуда не денешься.

Но тут Фулшэм решил высказать рабочим свои чувства, произнести речь. Я понимал, что он старается найти верные слова, чтобы выразить этим людям свою благодарность и дружбу; в день, когда он переставал быть хозяином, ему хотелось, как равному, войти в ряды рабочих, почувствовать их уважение. Наконец он заговорил.

— Я только хотел сказать, — начал он, потом остановился и опустил голову.

— Я только хотел сказать… — снова начал он, глядя поверх голов, все так же скованно. — Сказать, что…

Слова не находились. Он беспомощно обвел взглядом внимательные лица, спокойно устремленные на него, и вдруг у него вырвалось:

— Я ведь не причинил вам вреда…

С минуту он стоял в полной тишине, ожидая их ответа, потом протянул руку, как бы обращаясь с последней просьбой:

— Ведь правда, не причинил?

Рабочие двинулись к нему, кто-то похлопал его по плечу, кто-то пожал руку. Они подняли свои кружки и чашки и выпили за него. «Право, парень он хороший, мировой», — пели они и громко хлопали.

Фулшэм был растроган. Он с трудом справился с волнением. Постояв в задумчивости перед рабочими, пока не стихли аплодисменты, он сказал:

— Спасибо вам, — затем повернулся и решительно пошел к выходу на улицу.

Трое сидели у обочины дороги, они поднялись, завидев мою машину, окруженную облаком ею же самой поднятой пыли. Они наблюдали за моим приближением, и вид при этом у всех троих был крайне сосредоточенный. Они искали признаков, по которым можно было бы решить — остановлюсь я, чтобы подобрать их, или нет.

Автомобиль был старенький, обшарпанный, это внушало им надежду. Новая современная машина могла принадлежать только человеку богатому, на симпатию которого трудно было рассчитывать безработным; если уж кто-то тебя подвезет, то, скорее всего, владелец ветхого дребезжащего рыдвана. Но мой рыдван был двухместным, и это было плохим признаком. Один я мог разрешить сомнения людей, ждавших у дороги.

Я мог проехать мимо, не заметив их, мог прибавить скорость или заняться изучением спидометра, будто бы озабоченный неполадками в машине, мог даже заинтересоваться лугами по другую сторону дороги, где мирно пощипывали траву овцы.

Один из трех ожидавших сразу принял решение: он поднял скатку и вышел, улыбаясь, на самую дорогу. Я остановил машину, и в это время двое других подхватили свои скатки и котелки и тоже шагнули ко мне.

— Куда путь держите? — спросил я того, кто подошел первым.

— Куда ты, туда и мы, приятель, — ответил он, швыряя скатку в открытый багажник, где на добавочном сиденье лежали мои вещи.

Это было в двухстах километрах от Мельбурна. Я ехал в Квинсленд не только потому, что надвигалась зима, а там теплее, — дело в том, что мне становилось все более мучительно искать работу в Мельбурне. Я просто не в силах был больше сидеть в нетопленной комнате, лихорадочно просматривать в газетах объявления о работе или толкаться на углах улиц среди людей, находившихся в еще более бедственном положении, чем я.

Еще до банкротства «Модной обуви» я начал писать фельетоны. Я сочинял по одному в неделю, печатал их под копирку и рассылал в наиболее популярные газеты крупных городов разных штатов, в надежде, что какой-нибудь редактор рано или поздно что-нибудь да напечатает. Нужно было быть терпеливым рыбаком, чтобы снова и снова забрасывать удочку с наживкой в пруд, полный сытой рыбы.

Несколько месяцев никто не откликался, потом мои фельетоны стали появляться то в одной газете, то в другой, и в конце концов у меня появилась уверенность, что хоть раз в неделю какой-нибудь из моих фельетонов увидит свет.

Платили мне по фунту за фельетон. Таким образом, после закрытия «Модной обуви» у меня образовался небольшой постоянный заработок.

Вот при каких обстоятельствах я покинул Мельбурн и покатил в своей машине по дорогам, по которым сотни безработных двигались пешком на север. Когда кончались деньги, я делал привал и писал очередной фельетон. Я всегда находил общий язык с деревенскими жителями, и это давало мне уверенность, что голодным я не останусь.

Я уже целую неделю был в пути к тому времени, когда подобрал эту троицу у обочины дороги. После того как я покинул Мельбурн, мне не раз приходилось подвозить людей. Но я впервые вез в своей машине трех пассажиров сразу.

У парня, встретившего меня улыбкой, было лицо насмешливого гнома и тонкая шея с большим кадыком. Это был гибкий, худой, крепкий малый, с походкой кавалериста. На нем были сапоги для верховой езды, головки которых заметно отошли от подошв, и бриджи со шнуровкой на икрах, только шнурков сейчас не было, и пустые отверстия для них расползлись и превратились в зияющие дыры. Бриджи были подпоясаны плетеным поясом из кожи кенгуру; вылинявшая синяя рубашка дополняла его наряд. Шляпы на его голове не было, как не было и носков на ногах.

Спутники его были — каждый по-своему — на него не похожи.

— Добрый день, — коротко сказал один из них, бросив на меня быстрый проницательный взгляд, — этого взгляда ему, видимо, было достаточно, чтобы определить, что я собой представляю. Он был мрачноватый, коренастый человек с толстыми небритыми щеками и маленькими, глубоко запавшими глазами. На нем был коричневый костюм в белую полоску и совершенно пропыленные брюки. Встав с земли, он не сделал ни малейшей попытки отряхнуть пыль. Рубашка без воротничка была пропитана рыжеватой пылью, которая клубами носится по дорогам центральных районов, ботинки совершенно сливались с землей, на которой он стоял.

Последний из этой троицы, по-видимому, немало поскитался по свету, у него были уверенные развязные манеры и голос конферансье из бродячего цирка.

— Как поживаешь, приятель? — спросил он тоном хозяина балагана, вышедшего продавать билеты. — Если не ошибаюсь, этот автобус идет в солнечный Квинсленд, штат обетованный?

— Так точно, — ответил я тем же тоном. — Пожалуйста, проходите, билеты продаются у входа.

— Ты, я вижу, из нашей братии? — спросил он, забравшись на сиденье рядом со мной.

— Нет. Я один из тех простачков, без которых такие, как вы, совсем пропали бы.

Коренастый сел рядом с конферансье. Улыбавшийся парень устроился на скатках и ящиках, нагроможденных в багажнике.

Когда мы проехали несколько миль, я счел нужным предупредить своих пассажиров, что проезжаю каждый день лишь небольшое расстояние, приходится беречь бензин.

— В четыре часа я сделаю привал на ночь. Если захотите ехать дальше, придется вам, ребята, поискать другую попутную машину.

— На сегодня у меня никаких свиданий не назначено, — сказал малый с голосом конферансье. — Мы тебя не покинем.

Впоследствии я узнал, что на дорогах Австралии он был известен под кличкой «Гарри-балаганщик». Парень в бриджах, сидевший сзади, работал у него в труппе, пока она не лопнула, и считался одним из лучших цирковых наездников.

Наездника называли «Тощий из Даббо», в отличие от многих других «Тощих», заполонивших дороги.

В те времена бродяги часто прибавляли к своему прозвищу название города, в котором родились. В беседе с ними эта часть титула опускалась, но, говоря о них за глаза, их город обыкновенно упоминали — чтобы точнее установить личность.

Люди, шатавшиеся по дорогам, называли себя «хобо». Фермеры и городской люд называли их просто бродягами. Постепенно кличку «хобо» стали относить к бродягам определенного типа, в отличие от бродяг, именующихся «китоловами».

«Хобо» смотрели на «китоловов» сверху вниз потому, что имели обыкновение проезжать часть пути в товарных вагонах и уделяли внимание своей внешности.

В прошлом «китоловами» называли бродяг, которые курсировали взад-вперед по берегу реки Марамбиджи, питаясь подачками на прибрежных фермах. Теперь звание «китолов» получали бродяги, которые передвигались из города в город пешком и избегали ездить на поезде «зайцем».

Обычно это были люди пожилые, которым такие подвиги были уже не под силу, либо те, кому не улыбалась встреча с поездными сыщиками или железнодорожными полицейскими, устраивавшими засады на товарных станциях.

Коренастый малый по кличке «Чернявый», сидевший впереди, вместе со мной и Гарри, был как раз таким «китоловом». По его словам, он уже три года бродил по Австралии из города в город.

Он знал наизусть все места, где безработные могли найти ночлег, и все заслуживающие внимания уголки для привала. Под вечер он показал мне дорогу, ведущую к мосту, вдоль поросшего травой берега реки. Здесь под мостом было местечко, защищенное с одной стороны кирпичной стеной — опорой моста.

Стена эта была сплошь испещрена характерными надписями и именами бродяг, которые когда-то здесь проходили:

«Снежок, я шагаю в Таунсвиль. Встреть меня там. Рыжая Грета».

«Пекарь в Бандавилоке — сукин сын. У мясника можно разжиться горстью требухи. Полиция дает сроку три дня, чтобы убраться».

«Работа в Иннисфейле — ремонт дороги под дождем. Льет не переставая».

На земле виднелись следы многочисленных костров. Это было довольно уютное место, тишина нарушалась только шумом машин, проносившихся над головой. Кое-где по мосту проезжал тяжелый грузовик, пыль и гравий обильно сыпались на головы сидевших внизу людей, — впрочем, бродяги, привыкшие мириться с худшим, не обращали никакого внимания на это мелкое неудобство.

Чернявый разжег костер из сучьев и веток, которые набрали на берегу среди эвкалиптов Гарри и Тощий.

— Есть у тебя жратва, или придется занимать в городе? — спросил меня Чернявый тоном следователя, который уверен, что допрашиваемый будет всячески изворачиваться.

— В машине ящик с едой, — сказал я. — Принеси его и поставь поближе к костру. Сосисок хватит на всех, есть и хлеб. Захвати заодно и сковородку, завернутую в газету.

Чернявый пошел к машине, вернулся с ящиком и сковородкой и поставил все это передо мной. В ящике из оцинкованного железа, с отверстиями для циркуляция воздуха, лежали хлеб, масло, чай, сахар, перец и соль, две банки мясных консервов и четыре фунта сосисок в промасленной бумаге. На дно ящика были три эмалированные тарелки, несколько ножей, вилок и ложек.

Я поставил на огонь сковородку и заполнил ее сосисками. Тощий и Гарри наполнили водой из речки два закопченных котелка и пристроили их рядом со сковородкой.

Когда вода закипела, грязная пена, в которой плавали обрывки эвкалиптовых листьев, какие-то веточки и всякие водяные насекомые, стала с шипеньем переливаться на угли. Чернявый палочкой убрал все это с поверхности воды и бросил в каждый котелок заварку, заимствованную из моего ящика.

— Чай будет отменный, — сказал Тощий. — Что может быть лучше крепкого чая.

Гарри нарезал хлеб, намазал его маслом, мы уселись вокруг костра и принялись за еду. Горячий жир сосисок обжигал пальцы, приходилось класть их между двумя ломтями хлеба.

— В первый раз за три дня ем мясо, — сказал Тощий, потянувшись за второй сосиской. — На дороге легко можно добыть черствый хлеб, но я еще ни разу не видел, чтобы фермерша протянула тебе мясо.

— Всегда можно убить овцу, — веско заметил Чернявый.

— Да, как же, пойди, поймай эту тварь, — возразил Тощий.

— Надо загнать ее в угол и… — пояснил Чернявый.

— Так! А что делает владелец овец, пока ты гоняешься за овцой по его загону? — осведомился Тощий.

— Спит.

— Лично я убежден, — вмешался Гарри, — что хозяева никогда не спят. Это закон природы. Однажды — это было много лет назад — я лез в окно к девушке в три часа ночи. Мы заранее обо всем договорились; она оставила окошко открытым. Не успел я слезть с подоконника на пол, как ее старик уже был тут как тут. До сих пор слышу его шаги по коридору.

— И как же ты смылся? — заинтересовался Тощий.

— Через то же окно. Птичкой выпорхнул. Старики вообще чутко спят, продолжал он. — Чуть постареешь — сон уже не такой крепкий, как у мальчишки; заботы уснуть не дают. В дороге, например, на пустой желудок не очень-то спится. Но сегодня… сегодня, черт возьми, я храпану! Слушай, — обратился он уже деловым тоном к Тощему, — завтра двинемся пораньше — Бандавилок всего в миле отсюда. Я беру на себя мясников и пекарей; ты пойдешь по домам.

Гарри повернулся ко мне:

— А ты что завтра будешь делать? Куда держишь путь?

— Пару дней побуду здесь. Сестра обещала переслать письма, которые придут на мое имя в этот город. Придется подождать.

— Как у тебя вообще с деньгами? — заинтересовался Чернявый, враждебно и подозрительно оглядывая меня.

— У меня всего-навсего тридцать шиллингов, — ответил я, — продержусь как-нибудь, пока не получу по почте еще пару фунтов.

— Эх ты, на иждивении сестры живешь, — бросил Чернявый; я уловил в его голосе презрение.

— Ничего подобного! — возмутился я. — Сосиски, которые вы только что съели, куплены на деньги, которые я сам заработал. Сосисок, между прочим, еще осталось, — хватит вам на сытный завтрак.

Чернявый не ответил и хмуро уставился в огонь. Он так и не двинулся с места, когда Тощий и Гарри стали укладываться спать. Они завернулись в серые одеяла, подложили под головы сумки, набив их предварительно сухой травой, и растянулись близ костра.

Я достал из машины свой спальный мешок, снял ботинки и, не раздеваясь, полез в него.

Некоторое время я сидел в натянутом до пояса мешке и курил, раздумывая о молчаливом человеке, бодрствующем по другую сторону костра. Какие мрачные мысли бродят в голове этого Чернявого?

Я побаивался его. Он ненавидел людей, которым, по его мнению, жилось лучше, чем ему. Конечно, он считал их врагами. На протяжении многих лет он, верно, постоянно сталкивался с самодовольными обеспеченными людьми, которые обращались с ним презрительно, грубо и несправедливо. У меня была машина, у меня была сестра, посылавшая мне деньги, которые я, очевидно, не заработал; на лице моем он не видел следов отчаяния и голода.

Я бросил окурок в огонь и вынул бумажник.

— Послушай, — сказал я, — вот мой бумажник, хочешь взглянуть, что в нем?

Чернявый посмотрел на бумажник, потом на меня, посмотрел не испытующе, но достаточно враждебно.

Он не ответил, но я понял, какой ответ вертелся у него на языке. Игра пошла в открытую. Мой страх перед ним исчез.

— Хорошо, — я сам покажу тебе, что в нем лежит, — сказал я.

Я вынул из бумажника документы и две ассигнации.

— Вот тридцать шиллингов, о которых я тебе говорил. — Я показал ему деньги. — Теперь погляди, что в карманах…

Я вывернул карманы и подсчитал монеты.

— Восемь шиллингов и одиннадцать пенсов. Это все. Вот ключ от машины. Я показал ключ, — Бумажник, ключ и мелочь я положу вот здесь, около палки.

Он посмотрел на все это, и циничная улыбка мелькнула на его лице.

— Если ты решишь смыться ночью, — продолжал я, — знай, что тут все. Не трогай только меня. Не люблю, когда мне делают больно. И запомни еще одно: в полицию я не побегу, не имею такой привычки. А сейчас я ложусь спать.

Я залез с головой в спальный мешок и улегся.

Уже засыпая, я видел, что Чернявый все сидит у костра.

Утром, когда я проснулся, бумажник, мелочь и ключ лежали на прежнем месте, рядом со мной.

Чернявый спал, завернувшись с головой в одеяло, возле кучки золы. Вокруг нее кружком раскинулись не догоревшие за ночь сучья и ветки, образуя нечто вроде циферблата. В нескольких футах от моей головы стояли два припорошенных золой котелка со спитым чаем.

Я приподнялся на локте и осмотрелся. Тощий и Гарри стояли на берегу, слева от моста; там, примяв тростник, лежало поваленное дерево, верхушкой своей ушедшее под воду.

Приятели умывались, стоя на этом бревне. Над рекой клубился пар, радужный там, где его подсвечивали солнечные лучи, преломлявшиеся в мыльных пузырях на руках умывающихся. За рекой сороки славили утро. На лугу, в лучах восходящего солнца, мирно пощипывали траву овцы.

Я поспешно обулся и, захватив полотенце, присоединился к Тощему и Гарри.

— Вот это жизнь! — радостно воскликнул я.

— А то нет, — сразу нашелся Гарри. — Могу продать ее тебе за фунт. Она твоя. Получай все — и мост в придачу.

Я смутился, почувствовав скрытый упрек в его словах, и сознание какой-то неясной вины помешало мне ответить.

— Нет, — продолжал Гарри. — Ты не купишь. А жить, между прочим, стало приятней не из-за красивого утра, а благодаря сосискам, которых мы вчера наелись досыта. Мыло у тебя есть? На, держи. — Он протянул мне кусок мыла. Я стащил его в трактире, когда простачков там высматривал. Опустись на бревно и сунь голову в воду, освежишься маленько.

Тощий растирал полотенцем затылок и размышлял, видимо, о другом.

— Есть у тебя бекон и яйца? — спросил он меня.

— Нет, придется на завтрак приканчивать сосиски.

— А хлеба хватит? — осведомился Гарри.

— Хватит, — сказал я, — в ящике есть еще пара буханок, и масло найдется.

Пока я умывался, они развели костер и поставили котелки. Я заканчивал свой туалет, когда ко мне подошел Чернявый.

— Спал хорошо? — спросил он с иронией в голосе.

— Хорошо, — коротко ответил я.

— Довезешь нас утром до Бандавилока, ладно?

— Ладно.

— И табаку немного купишь?

— Пожалуй.

— Помочь тебе слезть с бревна?

— Нет, я сам.

— Отчего ты калекой стал?

— Детский паралич.

— У каждого свое. — Он, видимо, хотел еще что-то прибавить, но замолчал и только протянул руку: — Дай мне свое полотенце.

После завтрака я доставил их в Бандавилок, купил им табаку и постоял с ними на главной улице, пока они распределяли роли, готовясь приступить к «прочесыванию» города.

Тощему и Гарри предстояло заняться мясниками и пекарями, если же там ничего не выгорит, они пойдут с обходом жилых кварталов и будут попрошайничать по домам.

Тем временем Чернявый будет «удить, монету» у прохожих на главной улице. Я решил подождать и посмотреть, как он поймает первую рыбку.

Чернявый без видимого интереса приглядывался к прохожим, словно изучая обстановку. Тем временем Тощий посвящал меня в тайну «выуживанпя монет».

— Стоишь и ждешь, пока на горизонте не появится парочка, конечно, не муж и жена, а парень со своей девчонкой. Жди, пока не увидишь ошалевшего от любви молодца со своей кралей под ручку. Он на нее молиться готов, и она тоже глаз с него не сводит; такая парочка — это именно то, что тебе нужно, и попадаются они всюду. Увидал таких — сразу атакуешь парня. Действовать надо быстро и решительно. Он идет, будто по облакам шагает, а ты тут как тут, словно из-под земли перед ним вырос. Загораживаешь им с девушкой путь. Понимаешь? «Я без работы, приятель, — говоришь ты ему. — Трудно! Два дня ничего не ел. Может, поможешь немного?» Парнишка начинает быстро соображать, ему хочется, чтобы краля видела, какой он хороший. Она ждет. Ты, конечно, ей улыбаешься, чтобы она твою сторону взяла. Тут уж парень лезет в карман отказать ему никак нельзя, девчонка может подумать, что связалась с жадюгой, — и достает пару монет. Ты его вроде загнал в угол. У Чернявого это здорово получается.

Вскоре Чернявый на наших глазах выудил два шиллинга у юноши с девушкой, шествовавших под ручку. Подойдя к нам, он молча возобновил наблюдение за прохожими, следя уголком глаза, не появится ли полицейский.

Я попрощался со своими случайными спутниками и в глубине души пожалел, что снова остаюсь в одиночестве.

— Подвези, когда опять наткнешься на нас, — сказал Чернявый.

— Ладно, — пообещал я.

Я съездил на почту за письмами, пополнил запас еды и вернулся на прежнее место к мосту.

Под вечер я сидел в машине и перепечатывал свой фельетон. И вдруг увидел, что со стороны железной дороги, которая шла параллельно шоссе, только чуть подальше, ко мне направляется молодой парень.

За полчаса до этого в Бандавилок прошел товарный поезд, он так тяжело пыхтел, беря крутой подъем за лугом, что я невольно поднял голову от машинки и засмотрелся на выбивающийся из сил, пускающий в небо клубы дыма паровоз. По-видимому, парень, который приближался ко мне, соскочил с этого поезда на подъеме, не доезжая реки. Он шел к мосту по берегу.

С плеча парня свисала сумка для еды, веревка от сумки была перекинута через плечо к скатке. Поверх сумки — чтобы не пачкать одежду — был прицеплен котелок.

На парне был коричневый свитер с матросским вырезом и темные брюки клеш. На ногах красовались нарядные лакированные туфли. Позднее я заметил, что в туфлях у него лежат толстые брезентовые стельки, чтобы не ходить на собственных подошвах.

Молодые люди, странствовавшие пешком по дорогам, предпочитали легкую лакированную обувь не только из-за ее дешевизны — семь шиллингов шесть пенсов, — но и потому, что ее легко в одну секунду вычистить, протерев сырой тряпкой. Щегольские ботинки давали право входа на танцы, открывали путь к знакомству с приглянувшейся местной девушкой.

Эти юные рыцари дорог, подобно молодым повесам прошлого, любили щегольнуть: они носили брюки клеш, смазывали волосы бриллиантином и ввязывались в драки с местными юнцами — сынками зажиточных фермеров и садоводов, — раздражавшими их своим самодовольством и незнанием жизни.

В свою очередь, местные парни отвечали им неприязнью. По их милости легко было остаться без партнерши на танцах. Девушки, которым наскучила жизнь в обедневших из-за экономического кризиса городках, легко поддавались чарам бойкого «хобо», державшегося весьма уверенно, поскольку никто здесь не знал об унижениях и нищете, перенесенных им в родном городе. Здесь, в незнакомом месте, он мог выдавать себя за кого угодно — ведь завтра он все равно будет уже далеко.

Девушки охотно плясали с ним под враждебными взглядами с детства знакомых парней. Незнакомец всегда кажется интереснее. Вокруг танцулек постоянно вспыхивали драки, являлась полиция, и порядком избитый «хобо» попадал за решетку, где он мрачно мечтал о мести.

Эта бродившая по дорогам молодежь покидала родные города, так и не узнав, что такое труд, не изведав удовлетворения от того, что сам заработал себе на жизнь. Потеряв работу, родители не могли дольше содержать их, и они отправлялись в путь, в надежде прокормиться случайными заработками; дорога, однако, становилась для них не дорогой в жизнь, а постоянным полем битвы, где они на свой лад сражались против предавшего их общества.

Полиция безжалостно гоняла их из города в город, и они шли и шли зимой на север, летом — на юг. И если, случалось, им и предлагали работу, то на уважение они рассчитывать не могли.

Жители захолустных городков видели в них не безработных, стремящихся как-то прожить, а шайку мародерствующих бездельников, которые нарушают мирную жизнь Австралии. Фермеры и торговцы, уверенные в завтрашнем дне, считали этих юношей подонками общества, чуть ли не отбросами человечества, неполноценными австралийцами, людьми, которых надо остерегаться.

— Парни не хотят работать, предпочитают бездельничать. Того и гляди, стащат у тебя овцу, яблоки, курицу или хлеб…

— Плачу тебе фунт в неделю, спать будешь в сарае. От фермы до города десять миль. Начинаем дойку в пять утра, работаем дотемна все семь дней в неделю. Хочешь — бери, не хочешь — до свидания!

Кое-кто из «хобо» соглашался на такие условия, но потрескавшиеся руки, измазанные навозом штаны, и за все это какая-нибудь пара гиней в кармане озлобляли их, — они бросали работу и уходили обратно в город, и даже по их походке было видно, что они потерпели поражение.

Молодой человек, который приближался ко мне по берегу реки, вероятно, все это пережил, — так, во всяком случае, мне показалось.

Подойдя к машине, он приветствовал меня такими словами:

— Все печатаешь? Выстукиваешь письмецо банку, чтоб тебя там не ждали?

— Бежать-то мы оба с тобой бежим, — сказал я. — Да только не от банков. Тебя кто гонит?

— Меня-то? Главным образом фараоны, — рассмеялся он.

Внезапно он переменил тон, на его лице появилось жалобное выражение; он пододвинулся к окну машины и протянул руку:

— Послушай, — сказал он. — Я без работы, и у меня во рту…

— Ладно, ладно, знаю, — перебил я. — Думаешь разжиться монетой? Но ведь здесь нет девушки, разжалобить некого, так что ничего не выйдет. Достань-ка лучше из багажника мой ящик с провизией, и закусим.

— Мне так и показалось, что ты сразу клюнешь, — улыбнулся он, когда я выбрался из машины.

— А мне ты показался не слишком удачливым ловцом, — усмехнулся я, хлопая его по плечу. — Когда ты ел в последний раз?

— Вчера вечером хорошо заправился, а вот сегодня — только черствого хлеба пожевал.

— Сейчас мы поужинаем, — сказал я. — Под мостом у меня костер горит. Отнеси туда ящик, мне самому трудно.

Я целый день поддерживал огонь в костре. В котелке на углях потихоньку тушилось мясо. Шел уже шестой час, самое время поесть, убрать посуду и до темноты расстелить одеяла.

Мы сидели у костра на бревне, которое парень притащил с берега. Он собрал и сложил в кучу у костра запас веток, на случай, если ночь будет холодной. Все движения его были быстры и ловки.

Это был красивый молодой человек с волнистыми черными волосами и карими глазами. Он выглядел чистым, опрятным и благоухал бриллиантином.

Он выглядел старше своих лет — оказалось, что ему всего двадцать два года. Резкие морщины — быть может, следы горьких мыслей и разочарований изрезали его лицо, но, очевидно, природный юмор не дал им углубиться. Застыв, они могли превратить его лицо в маску неудачника, однако врожденная жизнерадостность взяла верх, и морщины на его лице говорили, скорее, об иронии, дружелюбии и веселости.

Прозвище его было «Кудрявый», хотя в полиции он был известен как «Оуэн Фэйрс» (что на языке «хобо» означало: «Я должен за проезд всем железным дорогам Австралии»). Это был интересный собеседник, умевший посмеяться и над самим собой.

Поужинав, мы долго сидели у костра. Стемнело, только поверхность реки еще сохраняла отсвет неба. Из зарослей тростника доносился хор лягушек; пронзительно перекликались водяные курочки, и нам было видно, как они прохаживаются по низкой траве у самого берега, вскидывая время от времени хвостики. Воздух, холодивший наши спины, был пропитан запахами зелени, опавших листьев, болотных растений и мхов, щедро отдававших ночи аромат, накопленный за день.

Мы сидели под мостом в кругу света, выхваченного из тьмы огнем нашего костра. Тени шарили по тяжелым балконам над нашими головами и легкими пальцами касались кирпичной стены.

Мы сидели рядышком в этом освещенном кругу, а за ним простирался мир, которому мы бросили вызов. Где-то там, в этом мире затерялся закадычный друг Кудрявого. До сих пор Кудрявый путешествовал с другом. А сейчас этот друг, возможно, лежал у железнодорожного пути где-нибудь милях в тридцати отсюда, с кровавым обрубком вместо ноги.

— Не думаю, чтобы Рыжий мог оступиться, — рассказывал Кудрявый, — но почему же его не оказалось в поезде? Я спрыгнул на подъеме, вон у того луга. Он же знал, что днем на станции в Бандавилоке сойти невозможно — нас тут же забрали бы фараоны. Нет, его в поезде не было.

Он встал, нервно прошелся взад-вперед в темноте, потом вернулся и сел.

— После того, как фараон в Тарабине велел нам убираться, мы шли по шпалам, пока не добрались до крутого подъема. Тогда мы решили вскочить на ходу в первый попутный товарный поезд.

Вдоль полотна ярдов на сто тянулась ровная дорожка, — ни выбоины, ни камней. Правда, впереди была большая яма, но мы должны были вскочить на поезд до того, как он подойдет к ней.

Мы прятались за эвкалиптами неподалеку, пока не услышали стук поезда. Пропустили паровозы — а их было два, сцепленных вместе, такие горбатые здоровенные черти, мы называем их «боровы». Они подъем берут в два счета мешкать тут нельзя. В Южной Австралии тоже такие ходят — модель «Пасифик». Когда у поезда такой паровоз — спрыгнуть с него на ходу очень трудно, да и заскочить не легче.

— Если бы у нас с Рыжим был жир, мы растопили бы его в жестянке и смазали рельсы. Тогда эти сволочи волей-неволей замедлили бы ход. На жире колеса сразу начинают буксовать, и паровозы пыхтят, как быки. Машинист в таких случаях открывает ящик с песком, но против жира это не очень-то помогает. Песок сам становится жирным, а потом и вовсе кончается. Один раз мы таким способом остановили поезд. Машинисту пришлось дать для разгона задний ход, поезд пятился, мили две, по меньшей мере.

Когда я увидел, что состав тащит пара «боровов», мне сразу стало ясно: заскочить на поезд будет нелегко. Он состоял из одних платформ, не покрытых брезентом. Все дело в том, чтобы ухватиться покрепче, а там залезть уже просто.

Я побежал первый, хотел дать Рыжему больше простора для разбега. Очень важно, чтобы между вами было достаточное расстояние. Мне нужно было закинуть на платформу скатку и сумку. В сумке у меня всегда есть всякие гайки, болты — они очень годятся, когда удираешь от железнодорожной охраны, можно швырять в них на бегу, — и я боялся, как бы она не угодила в голову какому-нибудь «хобо» на платформе; таких шишек понаставить можно, что бедняга не скоро очухается.

Выбрал, значит, я платформу, крикнул: «Берегись, сумка!» — и бросил ее так, чтобы она только-только через борт перелетела, потому что если бросить повыше, то на большом ходу она может как раз между платформами угодить, и тогда — пиши — пропало.

Поезд быстро набирал скорость, но сумка попала на место. На следующую платформу я успел забросить скатку. Тут, по правде говоря, я уже здорово запарился — мчался что есть духу. Приготовился, рванул, вцепился в борт, перевалился через него и оказался на платформе.

Оглянулся назад, чтобы посмотреть, где там Рыжий, но поезд как раз поворачивал, и увидеть, что делается позади, было нельзя. К тому же Рыжий, когда садится на ходу, всегда отбегает немного назад, это у него здорово получается. Одно только — поезд очень уже резво набирал скорость.

Я прошел по платформам, взял свою сумку и скатку и отправился назад думал, что Рыжий где-нибудь в хвосте поезда, — вперед-то мне идти было незачем, ведь я знал, что он должен заскочить после меня. Шестеро «хобо» преспокойно играли в карты на платформе неподалеку от вагона охраны. Рыжего они не видели. Я предупредил их, что Бандавилок город паршивый и что им лучше соскочить вместе со мной, чтобы фараоны не сцапали их там на станции. Но ребята очень торопились на север и решили рискнуть и остаться. Их платформа была покрыта брезентом.

— Доехал я с ними вон до того подъема, потом сбросил сумку, скатку и спрыгнул сам. Упал, правда, но довольно удачно, — остался цел, — закончил свой рассказ Кудрявый. — Теперь мне надо искать Рыжего.

— А как ты будешь его искать? — спросил я.

— Ну, до пяти часов завтрашнего дня уехать он не может — ни одного товарного поезда. Утром поеду назад, в Тарабин, посмотрю, не сцапали ли его там фараоны.

Он посмотрел в темноту — туда, где пролегало железнодорожное полотно.

— Ночь сегодня холодная, — задумчиво сказал он и, помолчав, добавил: В Тарабине у барака дров, по крайней мере, вволю…

— Вчера поздно ночью на Бандавилок прошел какой-то поезд, — вспомнил я. — Значит, и сегодня пройдет. Может быть, Рыжий сядет на него.

— Это пассажирский поезд. — Кудрявый подбросил полено в костер. — Хотя хорошие парни попадаются и в охране пассажирских поездов, может случиться, что они разрешат Рыжему проехать с ними.

— Если хочешь, я утром свезу тебя в Бандавилок, — предложил я. — Вдруг он окажется там в бараке? Во всяком случае, посмотреть стоит.

— Бандавилокские фараоны меня не любят, вот в чем беда, — сказал Кудрявый, разводя руками, с насмешливо-покорным видом. — Я там уже раз засыпался. Но все равно, давай попробуем, что они могут мне сделать, если я не стану шататься по улицам.

— Не могут же тебя забрать только за то, что ты будешь стоять где-нибудь на улице? — заметил я.

— Ну, это ты так думаешь. Полицейские могут схватить человека, даже если он просто пробежит через город. Ведь это для них монета.

— Как так?

— Чем больше людей они задержат, тем им выгодней. Это очень просто, я сейчас тебе объясню. Фараон в Бандавилоке наспециализировался на охоте за нашим братом — железнодорожными «зайцами». Там перед станцией есть виадук. Так вот этот полицейский подымается на него и смотрит вниз на проходящий поезд. Если ты не спрятался под брезент или еще как-нибудь, считай, что пропал. Этот тип спокойно пересчитывает «хобо» на платформах поезда, потом сбегает вниз и забирает всю братию — мы все прекрасно его знаем.

А мировые судьи там — мясник и пекарь, так что каталажка всегда забита до отказа. Кормить тебя неделю в каталажке должен все тот же фараон. Теперь понимаешь? Он получает столько-то монет в день на продукты для каждого заключенного. Тут уж он себе деньгу сумеет сэкономить, будь спокоен. А мясо и хлеб он покупает у тех же мировых судей — у мясника и пекаря. Все они одна шайка.

Фараон забирает тебя за бродяжничество, судья дает тебе семь дней каталажки. Этот проклятый городишко на нас и разбогател. Мясник и пекарь те просто пухнут от денег, никогда так не торговали.

Ты бы посмотрел, как кормят в этих каталажках. В Макее, в Квинсленде, например, один фараон оплел все стены каталажки «бобами бедняка», их еще называют — «новогвинейскими бобами». На кабачки смахивают. Он заставлял нас каждое утро обрывать эти бобы и только ими и кормил нас. Сунет для навара баранью ногу — вот тебе и еда на весь день. Он на «хобо» наживался — будь здоров.

На прощанье он мне сказал: «Давай, давай, живо сматывайся из города и не вздумай попрошайничать на улицах».

Этот сукин сын не знал, что когда я в последний раз собирал бобы на ужин — я в одном месте с лозы всю кору срезал. Совсем недавно один «хобо» рассказал мне, что тот фараон все еще меня разыскивает.

— А Рыжий и тогда был с тобой? — спросил я.

— Нет, я встретил его позже; год с лишком назад. С тех пор мы и стали друзьями.

— Где ты с ним встретился?

— В Брокен-Хилле, я там чуть не отдал концы. Видишь ли, как это получилось — я попал в Айвенго и никак не мог оттуда выбраться. К одному поезду, правда, прицепили несколько товарных вагонов, но ездить на них можно было только на крышах, а на крыше чуть зазеваешься и не пригнешься вовремя, так после первого же моста очутишься под колесами.

Я болтался на станции, стараясь не попадаться начальству на глаза, и вдруг увидел состав с цистернами для воды, который должен был вот-вот тронуться. Большие такие цистерны с люком наверху, в них возят воду в Айвенго из Дарлинга. Я залез в одну из цистерн, на дне плескалась вода, их ведь никогда до конца не опорожняют. Жарища в тот день была адовая, градусов сто, а то и больше; до железа снаружи дотронуться нельзя — обожжешься.

Как только состав тронулся, вода в цистерне стала перекатываться из конца в конец, ударяла по перегородкам, билась и плескалась по стенкам, волной взмывала вверх. Проклятая цистерна наполнилась горячим паром, я промок до костей и в то же время обливался потом.

Просидел я внутри цистерны, пока не отъехали от города, потом вылез и пристроился на краю люка. Меня спокойно можно было подать в этот момент на стол вместо тушеного кролика, уверяю тебя.

Сначала я просто блаженствовал на ветру, но когда наступила ночь, я чертовски замерз — совсем окоченел, ведь одежда-то на мне была мокрая, так что, когда я наконец спрыгнул с поезда, я уже еле передвигал ноги.

На следующий день я все-таки добрался до Брокен-Хилла, но к тому времени меня уже бросало то в жар, то в холод. Трясло, брат, ну прямо как с перепоя; залез я тогда под помост около водокачки, где заправляются паровозы, завернулся в одеяло и лег. Не знаю, долго ли я там провалялся, только, видно, в бреду я сам с собой много разговаривал, потому что подходит ко мне один «хобо»… Да, пожалуй, это было уже на другой день… Подходит он ко мне, нагибается и спрашивает: «Что ты сказал?»

Это и был Рыжий, долговязый такой парень с рыжими волосами. Должно быть, я сказал, что чувствую себя препаршиво, или еще что-нибудь в этом роде, только он пощупал мою голову и выругался. А у меня так болело горло, что я и слова не мог выговорить, даже если бы и соображал что-нибудь. Наверно, я просто пробормотал что-то невнятное.

Рыжий заглянул в мою продуктовую сумку — там было пусто, — положил около меня свою скатку и пошел в город разжиться чем-нибудь. Вернулся он вскоре с куском мяса, сварил суп и накормил меня. Рыжий успел побывать и у аптекаря, выпросил аспирину и все время пичкал меня им.

Больше недели, пока я не встал на ноги, Рыжий ухаживал за мной. До чего же, черт возьми, я был слаб тогда. А Рыжий, он все время читал. Сидит около меня, а сам носом в книжку уткнется. Когда ему приходилось выпрашивать деньги, он попутно и книжки просил и собрал их довольно много. Рыжий был коммунистом, и я узнал от него больше, — чем от кого бы то ни было на свете.

Пришлось нам там задержаться, пока я не встал на ноги. У меня тогда одно только желание было: погреться на солнышке. Однако с жратвой было очень трудно, ко времени нашего отъезда Рыжий, кажется, все улицы успел обойти, выпрашивая нам еду.

Решили, значит, мы отправиться в Аделаиду. Собирались сесть ночью на товарный поезд на сортировочной станции. Нас двое да еще человек восемь «хобо». Только мы приготовились лезть в вагоны, как откуда ни возьмись фараоны, и пришлось нам всем разбежаться. Я прополз под вагоном, залез на крышу и спрятался там, — туда они обычно не заглядывают.

Я, конечно, хотел слезть, чтобы отыскать Рыжего, но тут поезд тронулся, и мне ничего не оставалось, как распластаться на крыше. Но на первой же остановке я в каком-то захолустном поселке слез и проторчал там два дня, бегал вдоль каждого поезда, идущего на юг, и все искал и звал Рыжего, но его не оказалось ни на одном из них.

Тогда я поехал обратно «в Брокен-Хилл, но не успел сойти с поезда, как меня сцапал фараон и посадил под замок.

Этот фараон рассказал мне, что забрал Рыжего в ту самую ночь, когда мы всей братией пытались сесть в поезд, и что Рыжий получил три месяца. В Южной Австралии за бродяжничество полагается сидеть три месяца. В тот день, когда меня зацапали, Рыжего как раз должны были перевести в тюрьму в Аделаиду. Забавно, правда, что нас обоих застукал один и тот же полицейский.

Во всяком случае, я хоть узнал, где Рыжий. В каталажке я основательно почистился, выстирал свои рубашки, носки. Удобства всякие за счет правительства там предоставляются — это уж что правда, то правда. Я выпросил у стражника обмылок, выстирал брюки и даже погладил их старым утюгом, который он мне дал. Люблю, чтобы брюки у меня были со складочкой.

Настроение у меня, когда я предстал перед судьей, было прекрасное смотрю, сидит малый, морда ищейки, брови — клочки сена. Я решил рассказать ему правду. Описал, как Рыжий заботился обо мне во время моей болезни, как я хотел уехать отсюда в Аделаиду и вернулся, чтобы разузнать, что с ним сталось.

«Душещипательная история! — усмехнулся судья. — Вот уж не думал, что бродяги так беспокоятся о своих товарищах. Ты меня растрогал до слез. И раз уж у вас такая удивительная дружба, я позабочусь, чтобы вы больше не расставались. Приговариваю тебя к тюремному заключению сроком на один день меньше, чем твоего дружка — выйдете вместе. Просидишь три месяца!» — «Да я их хоть на голове простою», — говорю я судье. «А ты смотри, не нахальничай, — предупредил он. — Не то задержишься и не выйдешь со своим дружком».

— Пришлось заткнуться. — При этих словах Кудрявый лениво потянулся, на лице его появилась улыбка. — Ну, значит, присоединился я к Рыжему в тюрьме, отсидели мы вместе три месяца и вместе очутились на воле. А сейчас — видишь, какая история приключилась. — Кудрявый помешал палкой огонь и добавил, явно успокаивая себя: — Ничего! Как-нибудь обойдется.

— Ты бы не мог выклянчить в каком-нибудь гараже пару галлонов бензина? — спросил я Кудрявого.

— Пару галлонов! — воскликнул он. — Гм… не знаю… это же денег стоит. Впрочем, могу попробовать. А зачем тебе?

— Если мы не найдем Рыжего в Бандавилоке, я свезу тебя в Тарабин, поищем его там. У меня, понимаешь ли, бензин нормирован. А для такой доездки понадобится еще галлона два.

— Вот это здорово, ей-богу! — улыбнулся Кудрявый. — Это ты хорошо придумал! Раздобыть бензин будет, конечно, трудно, но тут уж я в лепешку расшибусь.

Шел ночной поезд. Кудрявый встал и проводил внимательным взглядом вереницу освещенных квадратиков, пробегавших мимо нас в темноте. Послышался паровозный свисток, вагоны ритмично загрохотали по мосту.

Кудрявый улыбнулся.

— Знаешь, я думаю, Рыжий едет на нем, — сказал он. — Утром мы найдем его в бараке. Вот увидишь!

На другой день, когда я проснулся, Кудрявый уже подпекал хлеб на костре. Солнце еще не взошло. Даже птицы молчали.

— Давай тронемся чуть свет, — сказал он. — Мне бы хотелось добраться до барака прежде, чем Рыжий уйдет на разведку в город. У него ведь нет с собой никакой жратвы.

Мы позавтракали, уложились и отправились в Банда-вилок; длинная тень машины скользила рядом с нами по краю дороги. Луга были еще покрыты инеем, но лучи утреннего солнца уже стирали его с вершин холмов. Застывшие деревья жались друг к другу, ожидая, чтобы ветерок разбудил их.

— В Северном Квинсленде можно спать на пляже всю зиму, — заметил Кудрявый тоном человека, который допускает, что и стужа имеет какие-то хорошие стороны, но что сам он предпочитает быть от нее подальше, — там никогда не подмораживает.

— За сколько дней вы доберетесь дотуда?

— За десять дней, за неделю, может… В Квинсленде мы всегда садимся на поезд с фруктами — они не задерживаются в пути. Многие «хобо» носят при себе расписание поездов, выпущенное квинслендскими властями, — они называют его «библия бродяги»! Когда подъезжаешь к станции, стараешься выглянуть из-под брезента, чтобы прочесть ее название, а потом, как настоящий пассажир, заглядываешь в расписание. Там указаны численность населения, чем оно занимается, всякие такие сведения. Я как-то слышал, как один «хобо» объявил: «Это Гатеринга, в Таунсвиль прибудем в девять тридцать вечера». Так время быстрее проходит — вдобавок знаешь, где находишься и когда сможешь следующий раз перекусить.

— Но так не должно быть, — сказал я. Внезапно меня охватила злоба при мысли, что существуют условия, лишающие людей нормальной жизни, будущего. Сотни парней едут «зайцем» в одну сторону, сотни — в другую. Едут в надежде, что найдут работу там, куда их привезет поезд. Именно этот поезд. Потом приходит время, когда надежды гаснут, и вы хотите только одного — продолжать двигаться дальше. Постоянная работа, свой дом — все это уходит в область мечты. Остается одна цель: попасть на пляжи Северного Квинсленда.

— Ты меня неправильно понял! — возразил спокойно Кудрявый. — Не так все это просто. Спроси у Рыжего: он тебе растолкует. «Мы делаем историю», говорит он. При том, как у нас в стране все складывалось, ничего другого и получиться не могло, — это Рыжий так считает.

Никакая полиция не может вечно перегонять людей с места на место. Когда-то «хобо» должен где-то приткнуться. На станциях в Квинсленде висит плакат: «Пользуйтесь железнодорожным транспортом; вы владеете им». Я сказал одному фараону: «Ведь я же хозяин этого поезда. Вон видишь, это ваши власти говорят». А он говорит: «Заткнись, босяк! Я тебе покажу, как со мной шутки шутить». И засадил меня на семь суток за непристойные слова и сопротивление при аресте.

Подожди, познакомишься с Рыжим, он тебе растолкует, что к чему. Не могу я объяснить, как он. Знаю только, что верх возьмем мы. Не скоро, может быть, но возьмем.

Кудрявый вдруг умолк и стал внимательно вглядываться в дорогу.

— Замедли немного ход, в город заезжать нам не надо. Этот перекресток проедем, а потом свернем налево, там и барак будет. Придержи на минутку, я разберусь, где мы. Пожалуй, лучше все-таки сверни здесь. Правильно… Вот черт… пылища какая. Теперь прямо. Куда же девалась проклятая плотина? А-а, вот она! Теперь опять поворот налево. Приехали. Вот он, барак, видишь, за деревьями спрятался. Какие-то парни у дверей стоят…

Барак с крышей из оцинкованного железа примостился края большой плотины. У входа стояли четверо мужчин.

За плотиной темнело высохшее болото, на растрескавшейся квадратами как плиты мостовой — земле росли самшитовые деревья, дальше виднелись мертвые кустики травы и чертополоха и ямки, оставленные проследовавшей мимо овечьей отарой.

Я остановил машину у входа в барак, там, где расположились парни. Один из них сидел на ступеньках. Местная газета, которую он просматривал, и котелок с молоком у его ног свидетельствовали о раннем налете на город, начинавшийся сразу за лугом.

Кудрявый быстро подхватил свою скатку и сумку и выскочил из машины.

— «Хобо» по прозвищу Рыжий в бараке?

— Нет, — ответил один из парней. — Здесь нас всего четверо. Ты что, дружка потерял?

— Похоже на то. Но сегодня я его обязательно найду.

— Где же ты его потерял?

— В Тарабине. Вчера еще мы там были вместе. Садились в поезд на ходу, только он не сумел сесть.

— А какой он из себя, твой друг? — спросил человек, читавший газету. Высокий парень с рыжими волосами?

— Да.

Человек с газетой вдруг замолчал, потом поднялся, протянул Кудрявому газету, ткнул пальцем в заметку на первой странице, повернулся и ушел в барак.

Кудрявый начал читать заметку. Внезапно он страшно побледнел, лицо его помертвело; на этом лице жили одни только глаза, и я отвел взгляд.

Он выронил газету, схватил скатку и сумку и быстро зашагал прочь. Он шел через луг, глядя прямо перед собой.

Я поднял газету и прочел: под поездом погиб неизвестный, высокого роста с рыжими волосами, — погиб Рыжий.

Я двинулся было к машине, хотел догнать Кудрявого.

Но в дверях появился человек, давший Кудрявому газету.

— Оставь его, — сказал он мне. — Он не ушел бы, если бы хотел быть с тобой.

Я вернулся и сел на ступеньку рядом с этим человеком.

И уже никогда больше я не видел Кудрявого.

Я не вернулся к мосту. Поехал на запад от города — в район крупных овцеводческих ферм. Я надеялся, что смогу собрать там среди стригальщиков и батраков австралийские легенды и баллады: соскучившись в одиночестве, эти люди охотно вступали в разговор с каждым заезжим человеком.

Я записывал все свои встречи, события, которым был свидетелем, наблюдения и мысли, однако чувствовал, что у моих заметок нет единого стержня. Я не умел сразу творчески переработать собранный материал; события должны были отодвинуться, стать воспоминаниями, занять свое место в общей картине моей жизни, охватывавшей и прошлое и настоящее, — только тогда я мог поведать о них людям.

Отдельный случай не может представлять большого интереса и значения. Для того чтобы в рассказе об этом случае отразилась, как в капле воды, жизнь множества людей, нужно было не только время, но и целый ряд других случаев, которые дополнили бы и обогатили его.

Позже я использовал этот материал в рассказах и статьях. Но когда я переезжал от фермы к ферме на западе Нового Южного Уэльса, мои все разбухавшие записные книжки казались мне порой ненужными и бесполезными. В них описывались события из жизни других людей. Я близко сходился с этими людьми и глубоко переживал испытания, выпавшие на их долю, но активным участником событий никогда не был, и это начало угнетать меня, внушало мысль о собственной никчемности. Я еще не сознавал тогда, до какой степени важен для формирования писателя — да, впрочем, и всех людей, стремящихся понять себе подобных, — интерес к окружающей жизни.

К концу зимы я повернул назад: в районе Мели, на севере штата Виктория, в провинциальных городках начинался сезон ярмарок, и мне представлялся случай потолкаться в пестрой человеческой толпе.

Бродячие комедианты, циркачи, актеры — в фургонах, на грузовиках, в старых машинах — переезжали из города в город… Они торопились разбить свои балаганы на территории ярмарки за день до ее открытия. Они строили подмостки, вывешивали выцветшие флажки и эмблемы, а потом появлялись под барабанный бой из глубин балагана перед вопящей толпой. Стоя на помостах, под кричащими афишами, они настойчиво зазывали публику:

— Ирландец Великан! Ирландец Великан — самый высокий человек в мире! Воплощение мужской силы! Семь футов, шесть с половиной дюймов, и все еще продолжает расти! Это — колосс! Не пропустите такое зрелище! Побеседуйте с самым высоким человеком в мире! Побеседуйте с Ирландцем Великаном!

— Пять вместо одного! — кричали под другой афишей. — Пять замечательных представлений, а плата как за одно! Заходите! У нас вы увидите женщину, которая затем исчезнет у вас на глазах! Как сквозь землю провалится. Это ново! Это невиданно! Познакомьтесь с мадам Арко — она умеет читать мысли. Да, леди и джентльмены, хотя вы никогда с ней не встречались, она скажет вам, о чем вы думаете, прочтет все ваши мысли! Она потрясающа! Она невероятна! Она чудо света! И еще вы увидите у нас Делию-танцовщицу. Смотрите в ее исполнении знаменитый танец Ламбет Уок с раздеванием. Дух захватывает от этого зрелища! Спешите, спешите, спешите! Делии-танцовщице не терпится сбросить одежду! Дети не допускаются на этот номер, ни в коем случае! Даже за пять фунтов! Посмотрите на нее — у вас десять лет с плеч скатится, а талия станет на десять дюймов тоньше. Мужчины, предупреждаю: любуйтесь издали! В нашем балагане вы увидите все, что пожелаете. Следуйте за остальными, следуйте за умными людьми… Видите, куда они идут. Пять замечательных представлений. Мы покажем вам человека — швейную машину. Он глотает иголки. Он глотает нитки. Он вдевает нитку в иголку в своем желудке. А сейчас, леди и джентльмены, сложите руки ладонями вместе, приветствуйте индийца — пожирателя огня! Сейчас, здесь на помосте, он продемонстрирует вам свое искусство! Совершенно бесплатно! Он извергает огонь. Видите, как огонь вырывается у него изо рта. Видите, как его тело извивается от нестерпимого жара!

— Фунт стерлингов мужчине, которому удастся поцеловать вот эту японочку прямо в ее прелестные губки! Целый фунт, и никакого подвоха. А вот три красивые девушки; они борчихи! Ну-ка, попробуйте сорвать у них поцелуй! Кто первый попытает счастья?

— Знаменитая дедовская игра скуэро[1]. Попадете в квадрат — получите с меня выигрыш. Не суйтесь в балаган бокса — там вам дадут взбучку. А здесь вы заработаете хорошие денежки!.. Единственная честная игра на всей ярмарке — у меня! За шестипенсовик вы получаете семь пенсов. Ставка — один шиллинг, выигрыш — три шиллинга. Знаменитая скуэро! Попадете на черту — деньги хозяину. В квадрат — выигрыш ваш!

Я поставил свою машину неподалеку от барака для путников, находившегося за городской чертой, и прожил там несколько дней, пока не записал свои последние впечатления, а потом двинулся по шоссе, к Босуэллу, процветающему городку на юге земледельческого района. Через четыре дня в Босуэлле открывалась ярмарка, там я снова должен был встретиться с бродячими труппами, которые гастролировали в этом округе.

Милях в четырех от Босуэлла река делала крутой поворот, в излучине ее росли старые эвкалипты и кусты акации. Я затормозил недалеко от этого места и стал приглядываться к травянистым кочкам между деревьями, соображая, пройдет ли по ним машина.

Под одним из эвкалиптов была раскинута палатка. Перед ней горел костер, над которым висел закопченный котелок. Из котелка поднимался пар. Крышка котелка валялась тут же, у костра.

Близ палатки стоял изрядно потрепанный «додж». Видимо, первоначально это был обыкновенный легковой автомобиль, но задняя часть кузова была снята, и вместо нее к шасси приладили небольшой фургон со стенками из размалеванного брезента.

Краска, покрывавшая брезент, давно пересохла и превратилась в ломкую корку, испещренную трещинами. В одном из углов брезент был продырявлен, и сквозь бахрому серых ниток виднелся край доски, лежавшей внутри фургона.

Когда-то на фургоне красовалась надпись, но солнце и дожди почти стерли желтые буквы. Надпись располагалась дугой через всю стену фургона. Мне удалось разобрать лишь слова — «Предсказатель судьбы» и пониже, внутри дуги еще «Гипнотизер» и «Хиромант».

В палатке обитали двое. Один — худой, долговязый молодой парень с буйной шевелюрой, помешивал в котелке длинной вилкой; другой — уже пожилой человек с морщинками у глаз, стоял у входа в палатку и внимательно следил за моим приближением.

Я подъехал и остановился в нескольких ярдах от костра.

— Вы не будете возражать, если я расположусь здесь? — обратился я к старшему.

— Конечно, нет. Места хватит. Давай располагайся. Ты куда путь держишь?

— В Босуэлл.

— На ярмарку?

— Ага!

— А сам ты из каких мест?

— Из Мельбурна.

— А, из Мельбурна! Что ж… Сидней, тот неплохой городишко, только, по мне, улицы узковаты. Вот Аделаида — это да! И улицы красивые, широкие. Может, конечно, кому и Мельбурн по вкусу, только…

Он помолчал и, угрюмо уставившись в землю, добавил:

— Ладно, провались он, этот Мельбурн. Как ты сказал — чем на жизнь зарабатываешь?

— Я пока еще ничего не говорил.

— Ладно уж! Короче — чем промышляешь?

— Получаю иной раз фунт-другой за статьи в газетах.

Старик улыбнулся:

— Значит, ты здоров врать.

— Не сказал бы.

— Еще бы ты сам признался. Могу предсказать тебе судьбу. Интересуешься?

— Нет.

— Нет так нет, — безропотно согласился старик. — Да, простачки теперь все реже попадаются. Образование — вот что нас губит. Спроси хоть у Альберта, он у нас тоже с придурью. — И старик кивнул головой в сторону парня у костра.

— Спорить не стану, умом не вышел, — добродушно подтвердил Альберт. Все его внимание было явно сосредоточено на содержимом котелка.

Три дня я прожил бок о бок с этими людьми. Я узнал, что старший носит кличку «Цыган».

— Это потому, что он всю жизнь бродяжит, — пояснил Альберт.

Альберт был сыном Цыгана. Ему было, вероятно, за двадцать, но на вид я дал бы ему не больше восемнадцати. Волосы у него были рыжеватые, а глаза ярко-голубые, они смотрели на все спокойно, с сочувственным любопытством. Глаза Альберта смеялись, даже когда его веснушчатое лицо оставалось серьезным. Смеялся он охотно, но беззвучно, запрокинув голову и прикрыв глаза.

На меня этот беззвучный смех производил странное впечатление. Казалось, он говорит вовсе не о радости, а о скрытой иронии.

Тем не менее Альберт был счастлив. Отец и сын относились друг к другу с ласковой терпимостью, хотя постоянно переругивались. Споры и перебранки вносили разнообразие и оживление в их жизнь, которая без этого могла бы стать пресной и монотонной, и давали возможность оттачивать довольно-таки соленое чувство юмора.

Настойчивое утверждение Цыгана, что Альберт не в своем уме, основывалось на полном отсутствии честолюбия у этого юноши. Он отказывался даже зазывать посетителей в палатку или учиться предсказывать судьбу. Его вполне устраивало ставить и разбирать палатку, готовить еду и возиться с машиной.

Альберту нравилось наблюдать людей и рассуждать о жизни. Он любил смотреть на луну, на звезды и мог часами изучать обыкновенный муравейник. А иногда он высказывал какую-нибудь нелепицу и смотрел, как я на это реагирую.

Однажды он спросил меня:

— По-твоему, ты чем живешь — умом?

— То есть как это?

— Есть у тебя душа — ты как считаешь?

Цыган сидел поблизости, штопая яркую хламиду, в которой он предсказывал судьбу. Услышав слова Альберта, он поднял голову:

— Ну, в тебе-то души не больше, чем вот в том чертовом булыжнике.

— Мой старик боится духов, — доверительно сказал Альберт, — он ни за что не хотел бы встретиться с духом лицом к лицу.

— Пошел ты к черту, — громко сказал Цыган.

— Я вот о чем, — продолжал Альберт. — Ведь когда человек умирает, душа вылетает из него как дым. Вот так, понимаешь. — Он помахал рукой, изображая полет мотылька.

— Я в это не верю, — сказал я.

— Откуда же тогда произошел человек?

— Когда-то давно землю населяли первобытные существа, — стал объяснять я. — Жили они в пещерах и были покрыты волосами. Изображения таких существ найдены на стенах пещер на севере Испании. Они охотились, убивали животных и питались ими. Вот из них-то мы постепенно и развились.

— Слыхал я это — насчет происхождения от обезьяны, да только я этому не верю, — возразил Альберт. — Опять же — Адам и Ева. Ведь их-то ты не можешь сбросить со счета?

— Конечно, могу, — отвечал я. — Это просто такая аллегория.

— Такая — что? — Аллегория.

— Наплевать мне на все мудреные слова. Как ни называй Адама и Еву, все ж таки человек произошел от них.

— Да не было их вовсе, — стоял я на своем.

— Хорошо. Допустим — не было. А для чего мы, например, живем?

— Это зависит от нас самих. К примеру, я должен решить, для чего я живу, — чтобы отнять у тебя твои часы или чтобы отдать тебе свои.

— Валяй дальше, — воскликнул он, улыбаясь. — Что же ты решил?

— Не торопись. Это еще не все. Может, я решу дать тебе за часы пять шиллингов и еще обещаю, что стану говорить, который час, каждый раз, как ты захочешь узнать время.

— Понятно. А как быть с моим стариком? Он ведь тоже хочет знать, который час. Он всегда спрашивает у меня. А у меня не будет часов, они будут у тебя.

— Верно. За шиллинг я и ему буду говорить, который час. Я захвачу монополию на часы и каждому, кто за пять шиллингов отдаст мне свои часы, буду отвечать, который час. Я построю башню и с ее верхушки буду выкликать время. А потом люди, у которых много денег, начнут платить мне, чтоб я говорил неверное время — для того, чтоб парни, которые на них работают, не знали, когда пора шабашить. В конце концов никто не будет знать верного времени.

— Но, между прочим, к вечеру ведь темнеет, — заметил Альберт. — По солнцу можно сообразить.

— Верно. Когда я стану объявлять полдень в полночь — люди меня наконец раскусят. Они объявят мне войну, а я заряжу пушки часами и стану стрелять в тех, у кого отобрал эти часы. И, может быть, убью тебя твоими же часами.

— Значит, для этого мы и живем?

— Нет, этого я не говорил.

— Тогда для чего же?

— Я хотел бы, чтоб у каждого были свои часы, и чтобы все люди знали верное время, — сказал я. — Тогда не из-за чего было бы затевать войны.

Альберт поковырял землю палочкой, улыбка слегка тронула его губы; он взглянул на меня:

— Думаешь, я не понял, куда ты клонишь?

— Ты прекрасно все понял.

Он сидел на корточках, подтянув колени к подбородку, как сидят аборигены. Пододвинувшись ко мне поближе, все также на корточках, он протянул руку и похлопал меня по груди. Глаза его озорно — как у мальчишки заблестели.

— Знаешь, я как раз посмотрел на твои часы, — сказал он. — Они отстают на пять минут.

И, откинув голову назад, беззвучно засмеялся. Потом он сказал:

— Мой старик считает, что человек только после тридцати лет начинает разбираться в жизни. А ты как думаешь?

— По-моему, он не прав. Если бы он был прав, мы с тобой оба ни в чем бы не разбирались. А сколько лет ему самому?

— Выходит, ты один из тех, кто у каждого спрашивает: сколько вам лет?

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мой старик считает, что возраст тела и возраст души человека — вещи разные. Люди, которые судят на возрасту тела, обычно относятся к другим свысока. И ты лучше не спрашивай моего старика, сколько ему лет, он этого не любит.

— Ладно, — согласился я и спросил: — Он что, был гипнотизером? Я прочел это на фургоне.

— Ну это когда он в расцвете был. Да он сам тебе лучше расскажет. Эй, отец, — позвал он. — Иди, расскажи Алану, как ты заставлял меня глотать свечи.

Цыган кинул одеяние прорицателя в палатку и подошел к нам.

— Свечи делались из воска и сахарной глазури, — пояснил он. — Мы вставляли в них фитиль и зажигали с одного конца.

— На вкус они были не так уж плохи, — заметил Альберт. — Я и сейчас согласился бы сжевать парочку. Может, состряпаешь несколько штук завтра, а, отец? А вечерком у костра мы бы их пожевали.

— Брось валять дурака, — сказал Цыган.

— Скажите, вы и вправду могли гипнотизировать? — спросил я.

— Нет. Просто тогда у меня были деньги, и я нанимал целую труппу. Представления мы давали в провинции, в небольших залах. — Он повернулся к сыну. — Альберт, сходи в палатку, достань какую-нибудь программку. Они в старом чемодане.

Выйдя из палатки, Альберт протянул мне розовую программу, в центре которой была фотография сравнительно молодого Цыгана, облаченного в вечерний костюм и бархатную накидку.

— Таков был мой старик — пока жизнь его не стукнула, — представил Альберт отца.

— Не обращай на него внимания, Алан, пусть болтает, — сказал Цыган. Читай лучше, что там написано. Сверху стояло:

Чуть пониже значилось:

Прочитав программу, я спросил:

— Кто сочинил все это?

— Я, — сказал Цыган.

— Ну, и как проходили представления?

— У меня в труппе были прекрасные артисты, — сказал он. — Они впадали в транс при первом же моем пассе. Только обходилось это слишком дорого. А когда гадаешь, довольно и одного человека.

— Двух, — поправил Альберт.

— Я же сказал — «человека».

— Вот именно. Я и подумал, что и ты ведь тоже человек.

— И вы хорошо гадаете? — спросил я.

— Без хвастовства скажу — да.

— Хвастать он у нас не любит, — вставил Альберт.

— Расскажите мне, как вы это проделываете, — попросил я. — Меня это очень интересует. Главное — наблюдать и на основе своих наблюдений делать выводы, так ведь?

— Пожалуй, что так, — неуверенно сказал Цыган. — Впрочем, это далеко еще не все. Надо уметь разбираться в людях. Сейчас я все тебе объясню. На женщин, например, надо сначала нагнать уныние. Они это любят. А перед концом сеанса можно их и подбодрить — предсказать наследство, или выигрыш в лотерее, или еще что-нибудь. Но для начала — обязательно нагнать тоску.

— Я думаю, здесь вы ошибаетесь, — сказал я.

— Думай что хочешь, — я знаю, что прав. — Узнаю своего старика что-что, а прав он всегда, — заметил Альберт.

— Заткнись, — невозмутимо сказал Цыган. — Кого интересует твое мнение?

— Никого, — согласился Альберт.

— Вот и помолчи. Значит, на чем я настаиваю? Каждой женщине нравится воображать себя несчастной. Уж я-то знаю женщин.

— Узнаю своего старика — все-то он знает, — опять вставил Альберт.

— Что бишь я говорил, — продолжал Цыган. — Сейчас ты все поймешь. — Он сделал жест, указывавший на твердую решимость убедить меня в своей правоте. — Представь, что перед тобой сидит женщина — пусть сейчас это будет Альберт. Вот именно, сейчас он — женщина. Сиди прямо, идиот несчастный! «Ах, миссис, — говорю я ему — ей то есть. — Ах, миссис, — говорю я и кладу руку ей на плечо. — У вас была трудная жизнь».

— А ведь меня ты не так учил, — вмешался Альберт. — Ты говорил, никогда не хватай женщин руками во время сеанса.

— Я говорил — не хватай за коленки.

— О коленках ты ничего не говорил, отец.

— Ну, так говорю сейчас. Итак, ты кладешь руку ей на плечо, вроде бы выражая сочувствие. Ей это нравится. Она уже думает, что лучше тебя гадальщика на свете нет. Потому, что ты ее понимаешь. А если бы ты ей сказал: «Миссис, у вас не жизнь, а сплошной праздник». Что бы из этого получилось? Предположим, ты бы ей это сказал…

— Держа руку у нее на плече? — поинтересовался Альберт.

— Провались ты — конечно же, нет. Когда хвалишь, держи руки при себе. Если бы ты сказал ей: «Миссис, у вас не жизнь, а сплошной праздник», — она сочла бы тебя дураком. Да ты и был бы дураком.

— Господи, помилуй нас, грешных! — на церковный лад пропел Альберт.

Я с удивлением посмотрел на него.

— Не обращай на него внимания, — сказал Цыган. — Милости божьей ему никакой не нужно. Это он так, перед тобой выламывается.

Отмахнувшись от Альберта, Цыган продолжал:

— Так о чем я? Да, насчет того, как нагонять на женщину тоску. Заходит как-то ко мне одна женщина, вид замученной жизнью домохозяйки и в руке сжимает кошелек.

— А какое значение имеет здесь кошелек? — спросил я.

— Очень большое. Если женщина цепляется за свой кошелек, значит, ее тревожат домашние дела. В этом кошельке все ее богатство. И ей приходится изо всех сил биться, чтоб в этом кошельке всегда водились деньги. Это яснее ясного. Ну я и говорю ей: «Вы устали от такой жизни. Вы сами выбрали ее, но теперь она вам, видно, не под силу. Вам хочется все бросить и уйти. Но не делайте этого. Не бросайте детей».

— Не вижу, как вы этим могли ее подбодрить, — заметил я.

— Слушай дальше! Потом я ей говорю: «Дети воздадут вам сторицей».

— Интересно, где тебе удалось подцепить это выражение? — сказал Альберт.

— Отстань. Значит, дальше я говорю ей: «Младший принесет вам большое счастье».

— А почему не старший? — удивился я.

— Потому, что матери всегда больше любят младших. Это каждому ясно.

— Моему старику все всегда ясно, — вставил Альберт.

— А другой женщине я сказал, — продолжал свой рассказ Цыган, — «у вас хороший муж. Но он вас не ценит».

— И что же она на это ответила? — спросил я.

— Она? Что она ответила? — повторил он за мной, видимо стараясь выиграть время, чтобы придумать подходящий ответ.

— Мой старик помнит только то, что сам говорит, — пробормотал Альберт.

— Она сказала: «Кому это и знать, как не мне». А я ей на это: «Вы отдали ему всю свою жизнь».

— И что она тебе на это ответила? — спросил Альберт.

— «Кому это и знать, как не мне» — вот что она ответила. «Да, — говорю я ей, — вы непонятая натура».

— Кому же это и знать, как не ей, — заметил Альберт.

— Ну, а как с мужчинами? — допытывался я. — Что вы делаете, когда приходят мужчины? Ведь с ними труднее иметь дело?

— Нет, что вы, гораздо легче. С мужчинами надо держаться недоступно. А если попадется, который много о себе воображает, надо сразу же показать ему его место.

— Ты сегодня в ударе, отец, — сказал Альберт. Цыган был явно польщен, но не стал отвлекаться и продолжал:

— Их надо держать в напряжении, тогда дело в шляпе.

— Держать в напряжении? — не понял я.

— Надо, чтобы они оробели. Это относится и к женщинам, и к мужчинам одинаково. Пусть чувствуют себя неловко.

— Короче, надо их одурачить, — пояснил Альберт. Цыган пропустил это замечание мимо ушей.

— Один мой знакомый зазывала любил говорить так: «Мужчин исследуем, женщин обследуем». Остряком он, видите ли, себя считал. Нельзя острить, когда люди приходят к тебе со своими надеждами. — Цыган умолк и посмотрел на собаку, спавшую перед входом в палатку. — Скоро ощенится, — сказал он и снова повернулся ко мне. — Так вот, про мужчин… Их надо сразу трахнуть по башке, чтоб они и думать забыли, что можно тебе не поверить. Один парень решил, видно, сбить меня и сразу, как вошел, заявил: «Я пришел просто позабавиться, не верю я в судьбу», — так этому парню я сказал: «У вас нет ничего за душой, вы — кочевник, странник, скитающийся по просторам земли. Скоро вам будет сорок, а чего вы добились? Жизнь ваша пуста. Гордость и тщеславие погубили вас. Была однажды у вас в жизни женщина…» — «Я ее очень любил», — говорит он. «Но вы обошлись с ней дурно, — говорю я. — И теперь вам приходится расплачиваться за это». — «Она сама ушла», — начинает он оправдываться. «Да, — говорю я. — Но почему она ушла?» — и грожу ему пальцем. На это «он ничего не ответил. Совсем сник парень. Я его, как говорится, вывел из равновесия, и после с ним уже не было хлопот.

— Как интересно! — сказал я.

— Еще бы! — улыбнулся Цыган. — Это только начало, а сколько я могу еще порассказать!

— Да, уж это точно, порассказать он может, — поддакнул Альберт.

— С мужчинами справиться легко, — продолжал Цыган, — а вот с женщиной иногда можно влопаться. Заходит однажды в мою палатку девушка. Явно беременная, и по виду одинокая. Я возьми да и скажи: «Итак, милая девушка, вы согрешили». — «Что вы плетете? — возмутилась она. — Я замужем». — «Вот вы не дослушали, я именно это и собирался сказать. Хотите узнать наклонности вашего будущего ребенка?» — «Я вас выведу на чистую воду, — кричит она. Мошенник вы, вот кто!» — «Спокойно, — говорю я. — Я четыре года учился в университете, а потом возглавлял кафедру хиромантии».

— Кстати, отец, — сказал Альберт. — Я вспомнил, что у нашего стула для посетителей ножка расшаталась. Придется завтра починить ее. Не то сядет какая-нибудь тяжеленная, стул не выдержит — и полетит она вверх тормашками, прямо тебе на колени.

— Провались ты, негодник, — огрызнулся Цыган и снова повернулся ко мне. — Так вот, значит, принялась она меня отчитывать: бессовестный вы, говорит, и все в этом роде… Пришлось прибегнуть к угрозам, чтоб успокоить ее. «Если вы не отстанете, говорю, я вызову полицию и вас арестуют за оскорбление действием». Тут же утихомирилась. Выскочила из палатки как ошпаренная.

— Боже праведный! — невольно воскликнул я.

— Он-то праведный, — вмешался Альберт. — А вот на земле праведника днем с огнем не отыщешь.

— А еще надо уметь ударить в самую точку, — продолжал Цыган.

— Что это значит?

— А вот что: говоришь человеку что-нибудь о нем. Можешь попасть в точку, а можешь и не попасть. Тут уж надо идти на риск. Стараешься по выражению лица увидеть — угадал ты или нет. Если не угадал — надо уметь, не теряя ни минуты, вывернуться. А вывернуться порой бывает очень трудно. Как-то подходит к палатке женщина лет сорока, а с ней мальчик лет шестнадцати. У меня в брезенте проверчена дыра, так что я вижу посетителей, прежде чем они входят в палатку, и уже знаю, кто с кем пришел. Ну, является ко мне эта женщина, и первым делом я говорю ей, «очень интересная у вас рука». Всегда следует говорить, что у них интересные линии на руке. Тут они проникаются к тебе доверием, и тебе легче бывает выведать у них то, что надо. И тут я бью в точку: «По вашей руке вижу, что у вас есть сын, примерно шестнадцати лет». — «Простите, нет, — говорит она, — я одинока». Тут я начинаю изворачиваться. «Правильно, говорю, но такой сын был бы у вас, если б вы вышли замуж за того человека, который ухаживал за вами двадцать лет назад».

— И она поверила? — спросил я.

— Конечно. А что ей оставалось?

— Она могла бы встать и уйти, — заметил Альберт.

— Как бы не так! Она же заплатила кровные два шиллинга! Не будь дураком!

— Ну, а фараоны? — спросил я. — Как вам удается их обводить? Ведь гадать и предсказывать судьбу — запрещено законом.

— У меня нюх на стукачей. Как-то перед представлением является ко мне один такой малый — а я видел, что до того он все шнырял между палатками. «Чем промышляешь?» — говорит. «Я — бродячий актер», — отвечаю. «Судьбу предсказываешь?» — говорит. «Ну да», — говорю. «На чем же ты гадаешь?» спрашивает. А я — в ответ: «Есть у тебя чайная кружка? Мне достаточно нескольких чаинок на дне, и я по ним прочитаю, что ты стукач…»

— А вот одному моему приятелю, Питеру… подработать ему, видишь ли, надо было. А на той ярмарке не было френолога, он и решил это обстоятельство использовать. Но у бедняги нюх подгулял — налетел на жену полицейского. И сел мой Питер на шесть месяцев за решетку. Женщин, которые хотят тебя засечь, можно определить по глазам — взгляд у них особенный, холодный, неподвижный.

— А как в Босуэлле? Фараоны не очень придираются?

— Нет. Там даже все азартные игры бывают на ярмарке. И, кроме меня, гадальщиков там не будет.

— А кто у вас зазывала — Альберт?

Альберт беззвучно рассмеялся.

— Он-то! — Цыган фыркнул. — Ничего он не умеет.

Мне приходится самому зазывать народ, а потом мчаться на свое место в палатке.

— Я, как только погляжу на толпу у палатки, так на меня тоска находит, — заметил Альберт. — Ну как подружишься с человеком, который думает, будто ты его насквозь видишь. — И добавил: — Пожалуй, самые лучшие друзья — это кошки и собаки.

— Но иногда они бывают очень надоедливы, — сказал я, думая о другом.

— Друзья тоже, — возразил Альберт.

— Помолчи, — оборвал его Цыган и обратился ко мне: — А не согласишься ли ты поработать у меня зазывалой?

— Мне бы больше хотелось самому предсказывать судьбу, — сказал я. — Давайте я вас подменю хотя бы на субботу. А вы будете зазывалой. Вы мне много чего рассказали, мне кажется, что самую суть я уловил.

— Тебе что, подработать надо?

— Нет, — ответил я. — Я это бесплатно. Просто меня интересуют люди.

— Я тебя научу всему, что сам знаю, — пообещал Цыган.

— И тогда ты будешь знать не больше, чем сейчас, — вставил Альберт.

— Десять лет тому назад я сказал ему это в шутку, — пожаловался Цыган. — Мог бы, кажется, придумать что-нибудь поновее.

— Твое воспитание, — любезно сказал Альберт. — Я не виноват, что из меня получился попугай.

— Думаю, что ты справишься, — обнадежил меня Цыган. — А есть такие, учи не учи, все равно ничего из него не получится. Ни самообладания, ни смелости, ни фантазии. Недавно в Олбери встретил я одного парня, знаю я его лет сто. Парень этот только и делает, что женится: в каждом городе у него жена. Но когда-то он был бродячим актером — и неплохим. Так вот, встретил я его на ярмарке и спрашиваю, как он сюда попал. «Да я тут женился на дочке одного фермера, — говорит. — Думаю, не удастся ли мне немного заработать на ярмарке. Я бы мог помочь тебе сегодня». — «Что ж, согласен, — говорю я. Беру тебя на сегодня в дело. Ты где хочешь работать — в палатке или зазывалой?» — «Лучше в палатке, — говорит. — Если я увижу, что ничего не получается, переменимся местами!»

Только сел он на мое место — подцепил я какого-то парня и запускаю его в палатку; а этот мой многоженец увидел его через дыру в брезенте и давай бог ноги — смылся через задний ход. Пропадал целый час, потом заявился. «Видишь ли, говорит, это ведь брат моей третьей жены. Черт бы его драл! У меня никакой охоты не было с ним встречаться».

— Это я вот к чему говорю, — пояснил Цыган. — Нет ли у тебя приятелей в Босуэлле? Если есть, так они, пожалуй, начнут трепаться, что ты — мошенник.

— Нет, я здесь никого не знаю, — успокоил я его.

— Да, скоро она ощенится. — Цыган снова кивнул на свою собаку. — Это плохо.

— Что ей надо, этой собаке? Каждый раз, как я подхожу к вашей палатке, она встает и начинает ходить за мной по пятам.

— Она старается загнать тебя в палатку, — сказал Цыган. — Я натренировал ее, чтоб она добывала мне клиентов.

— А что она делает, когда загонит кого-нибудь в палатку?

— Стоит у входа и не выпускает, пока я не войду с другого хода. Собаке этой цены нет, если хочешь знать. Каждые пять минут приводит по клиентке. С женщинами она не церемонится, ну, а на мужчин рычит издали.

— Помнится, отец, последний раз ты рассказывал эту небылицу в Джуни, заметил Альберт. — Между прочим, тогда у тебя это лучше получалось.

— Что ж, не всегда бываешь на высоте, — ответил Цыган.

В день открытия ярмарки в Босуэлле я стоял вместе с Цыганом у входа в его палатку и смотрел, как постепенно заполняется ярмарочная площадь. Было рано. Представления еще не начинались, но работа кругом кипела устанавливались балаганы, палатки для азартных игр, киоски, сколачивались дощатые помосты.

Над палаткой Цыгана, привлекая внимание стекающейся публики, была натянута парусиновая вывеска, гласившая:

Прочитав вывеску, я сказал:

— Три минуты — маловато, пожалуй.

— Вовсе нет, особенно если есть еще желающие. Кому хочется продлить сеанс, пусть платит. Если после трех минут они продолжают задавать вопросы требуй с них добавочную плату.

Мы смотрели на проходящих мимо людей, и Цыган высказывал мне свое мнение о каждом. Было ясно, что он склонен считать большинство людей несчастными, достойными жалости. Он приписывал им страдания и злоключения, которых, я уверен, они не испытывали. Я-то хорошо знал, что радостное лицо не всегда говорит о счастливой жизни, так же как горькая складка не обязательно является выражением большого горя. Лицо человека чаще всего отражает настроение момента, а настроение зависит но большей части от мелких неприятностей и случайных радостей.

Но, разумеется, куда заманчивей отыскивать на лицах отпечаток горестей и трагедий, чем объяснять кислое выражение несварением желудка. Импонирует воображению.

— У этой женщины трудная жизнь! — говорил Цыган, указывая на проходившую мимо тощую крестьянку. — Все родичи ее эксплуатируют.

Я выразил сомнение:

— А может быть, она сама их эксплуатирует? И нарочно напускает на себя печальный вид, чтобы вызвать сочувствие или жалость к себе?

— Может, и так, — согласился Цыган и добавил: — Посмотри-ка, здесь сегодня и из благородных дамочек кое-кто есть. Намотай это себе на ус. Не забудь предсказывать им, что скоро их мужья заработают на чем-то хорошие деньги. Выигрыши в лотерею подходят только для бедняков.

Но я уже решил предсказывать счастье всем клиентам: подряд, и потому ничего не ответил Цыгану. Немного погодя он сказал:

— Заметь, что все бродячие актеры выглядят много старше своих лет. А все это оттого, что они постоянно сравнивают себя с теми, кто помоложе. Им все кажется, будто все только и говорят, как они состарились. Ну, и старятся, конечно. Когда меня спрашивают: «Сколько вам лет?» — я отвечаю: «А к чему вам мой возраст? Может быть, по-вашему, я теперь должен меньше радоваться жизни? Или вас интересует, кто из нас двоих больше сдал с годами?» Все, что им нужно, — это подогнать вас под свой ранжир. Погляди-ка вон на того беднягу. Я его давно знаю — он ездит с труппой девушек. Сколько ему, по-твоему, лет?

— Ну, на вид он совсем старик, — ответил я. — Лет около семидесяти.

— Представь себе, не больше сорока. Беда в том, что уже много лет он без просыпу пьет метиловый спирт, вот и дошел бог знает до чего.

— Выходит, от метилового спирта люди стареют?

— А как же! Сначала человек усыхает внутри, а потом уж и снаружи. Становится вроде сморщенной картофелины, завалявшейся на дне мешка.

Цыган помолчал, потом, понизив голос, сказал:

— Я все приглядываюсь к парню, который стоит вон у той палатки. Посмотри на него. Видишь, какой затравленный. От кого-то он скрывается — это ясно. Сам не здешний, а все равно боится налететь на знакомого. Видишь, как он озирается по сторонам — смотрит, нет ли в толпе человека, которого ему вовсе не хочется встретить. Определенно не желает, чтобы его увидели. И все на нашу палатку поглядывает. Что-то ему нужно узнать. Вот увидишь, это будет наш первый клиент. Предоставь его мне. А сам приложи ухо к палатке и послушай. Это тебе будет полезно.

Он не ошибся. Незнакомец действительно вскоре подошел к нам.

— Это вы предсказатель будущего?

— Я. Хотите узнать свою судьбу? — спросил Цыган.

— Да. Вроде того.

— Заходите. — Цыган указал на вход в палатку и откинул полог.

Я не слышал их разговора, я отошел от палатки, считая унизительным для себя подслушивать. Но когда — через полчаса, не раньше — они оба вышли наружу, вид у них был как у родных братьев, встретившихся после долгой разлуки.

Незнакомец горячо пожал предсказателю руку и пошел к выходу с ярмарки. Цыган проводил его взглядом.

— Я изрядно подработал на этом парне, — сказал он. — Но он-то считает, что потратил деньги с толком, так что все довольны.

— Значит, правильно угадали, что его точит?

— Ну, это было проще простого. Я ему сразу брякнул: «Вас преследует женщина» — и попал в точку. «В том-то и беда, — говорит он. — Четыре раза она меня обирала — можно сказать, без гроша оставался. Сколько времени у меня в запасе, чтобы скрыться?» — «Четыре часа», — говорю я. «Пропади ты пропадом! Видно, разнюхала, что я здесь устроился на работу. Что же мне теперь делать?» — «Двигайте на север», — говорю я.

— Из-за вас парень бросит хорошую работу.

— Ничего подобного, мы и это с ним обсудили. Он хороший механик и найдет работу получше, чем ему предложили в здешнем гараже. Бедняга рассказал мне про свою жену. Дрянь, каких мало, уже сколько лет поедом его ест.

— Интересно, что бы вы говорили, если б вам пришлось предсказывать судьбу ей, — сказал я довольно иронически.

Цыган добродушно рассмеялся, он отлично понял, что я имел в виду.

— Да, — сказал он. — Ты прав. Тогда было бы совсем другое дело.

К этому времени все ярмарочные увеселения уже начали действовать. Народ толпился у палаток, и зазывалы выбивались из сил, стараясь заманить посетителей.

— Сегодня здесь слишком много всяких аттракционов, — сказал Цыган, задумчиво поглядывая в проход между палатками. — Когда дюжина зазывал надрывается одновременно, публика начинает колебаться. Люди слоняются от одной палатки к другой и никак не могут решить, что интереснее. У каждого отложено на развлечения столько-то монет. И если человек начинает бродить от палатки к палатке, это верный признак, что в конце концов он не потратит ни гроша. Надо заговорить их, задержать перед своей палаткой, пока не начнутся другие представления.

Я бы мог переманить к нам много народу, но тогда тебе придется работать вовсю. Ну как, ты не передумал?

— Нет. А что, пора уже? Он критически оглядел меня.

— Этот твой пиджачишко, может, и хорош для писателя, но для предсказателя судьбы он не годится. Сейчас я подыщу тебе костюм.

Мы вошли в палатку, и он достал из чемодана поношенный парчовый камзол. На нем были изображены зеленые и красные драконы.

— Вот. Надевай!

Я снял пиджак, облачился в камзол и почему-то почувствовал себя значительно увереннее. В палатке появился Альберт.

— Ты где болтался? — спросил Цыган.

— Разговаривал с одним парнем, у которого только что издохла корова. Свалилась на него и сдохла.

— Опять чушь мелешь. Ведь корова расшибла бы его в лепешку, — отозвался Цыган. Он уже надел японское кимоно и теперь закручивал на голове красный тюрбан. — Придумай что-нибудь поумнее.

— Так оно и случилось, — сказал Альберт, не моргнув глазом. — Она расшибла беднягу в лепешку. Мне приказано явиться на следствие. Я всегда держался такого мнения — можно купить другую корову, но жизнь человеческую уж не купишь.

— Теперь ты видишь, что у него не все дома, — сказал Цыган, указав пальцем на сына. — Убирайся, Альберт, — скомандовал он. — Мы начинаем.

Альберт заговорщически ухмыльнулся в мою сторону:

— Ну что, начинаешь-таки выкликать неверное время?

— Наоборот, верное, — поправил я. Беззвучно смеясь, он вышел.

— Значит, так: ты — профессор Ренуи из Новой Зеландии, — перешел на деловой тон Цыган. — Три минуты на каждого посетителя. Слушай и запоминай, что я тебе говорю. Как только войдет женщина, уставься ей в глаза и не отрывайся, пока она не сядет. Это вызывает у них чувство неловкости и делает более податливыми к внушению.

— Это похоже на фразу из книги, — заметил я.

— Это и есть фраза из книги, — коротко бросил Цыган и продолжал: Слушай дальше. Следи за выражением их лица, как овчарка за овцами. Прочитаешь ты их мысли по лицу, а не по руке. Они сами должны рассказывать о себе, подумать, что это ты им рассказываешь. Когда женщина начинает разговор о болезнях, отвечай — но руке видно, что на следующей неделе она пойдет к врачу. И если почему-нибудь не пойдет, ее ожидает несчастье. Если женщина спрашивает, не изменяет ли ей муж, отвечай; «Я вижу, что вам удастся удержать его» — и ни слова больше. Предсказывай выигрыш в лотерею и богатое наследство — но в отдаленном будущем. Замужним женщинам нравится думать, что они не утратили своей привлекательности. Говори каждой, что один мужчина влюблен в нее, но никогда не решится сказать о своем чувстве. Надо, чтоб вначале они жалели себя, но под конец постарайся вызвать у них чувство жалости к другим. Ну, хватит время терять. Ты как, готов?

— Да, боюсь только, что трех минут мне будет мало.

— Ладно. Я объявлю, что за каждый вопрос сверх трех минут — шесть пенсов. Вот увидишь, у тебя дело пойдет отлично.

Он торопливо вышел.

Я сел за стол лицом к входу. Стол был накрыт темно-синей бархатной скатертью, обшитой по краю золотой тесьмой. Для посетителей предназначался стул — тот самый, с починенной ножкой.

Мой стул стоял вплотную к задней стенке палатки, и посетитель, чтоб подойти ко мне, должен был пересечь всю ее. Таким образом, у меня было время для его изучения.

Цыган советовал приветствовать женщин словами: «Добрый день, мадам. Присаживайтесь, пожалуйста». Такая официальность была мне не по нраву, я решил держаться более непринужденно.

Снаружи Цыган начал зазывать народ. Меня поразили мощь и звучность его голоса — такого я не слышал ни у одного зазывалы. Слова его звучали настойчиво, многозначительно, и я почувствовал вдруг, что не подготовлен к важной роли, которую мне предстоит играть; паника охватила меня, однако усилием воли я взял себя в руки и стал смотреть на парусиновый полог, закрывающий вход в палатку.

— Слушайте! Слушайте! Слушайте! — Голос Цыгана гремел, казалось, по всей ярмарке. — Предсказания и пророчества Великого ученого, Великого ученого, Великого ученого! Только один день в этом городе! Великий ученый, Великий ученый, Великий ученый! Профессор Ренуи из Новой Зеландии. Последнее представление перед отъездом в турне по Америке, где он пробудет год. Внимание, только один день. Великий ученый! Спешите!

— Не забывайте — с вами будет говорить Великий ученый, к которому обращались за советом знатнейшие люди мира!

— Что ожидает вас: дурные или добрые вести, любовное письмо, обручальное кольцо? Кто ваш враг? Кто друг? Все это вы узнаете от Великого ученого, от профессора Ренуи из Новой Зеландии!

— Два шиллинга за вход. Сеанс три минуты. Продление сеанса по договоренности.

— Слушайте! Слушайте! Слушайте!

Он умолк; потом, громко проговорив:

— Одну минутку, мадам. Я узнаю, готов ли профессор Ренуи, — поспешно вошел в палатку.

— Она одна, — отрывисто прошептал он. — Без парня. Без родителей. Без обручального кольца. И, выйдя за дверь, пригласил:

— Пожалуйста, мадам, сюда. Проходите.

Вошла девушка лет девятнадцати. У нее были светлые волосы, только что уложенные у парикмахера. Она вся сверкала поддельными драгоценностями; дешевенький кулон, дешевые серьги, дешевый браслет.

Она была в новом пестром платье, новых чулках, новых туфлях и с новенькой сумочкой. Туфли такого фасона «Модная обувь» выпускала тысячами пар.

Она двигалась скованно — видно, больше привыкла к туфлям на низких каблуках. От нее пахло духами.

Это была здоровая девушка с пышными формами. (Свежий воздух. Сытная еда. Зажиточные родители.)

Мой пристальный взгляд ее смутил. Усаживаясь, она постаралась принять изящную позу — явно чье-то влияние или результат чтения статей в дамских журналах о манерах и поведении в обществе. Она скрестила ноги, сумочку положила на стол.

Лицо у девушки было круглое, туповатое. Что-то угрюмое читалось в его очертаниях. И губы у нее были надутые. «Нет, — думал я, — это не результат минутной хандры, это жизнь наложила на нее отпечаток, Впрочем, возможно, она мрачна по натуре».

— Будьте добры, — я улыбнулся ей, — положите левую руку на стол.

Рука была широкая, с большими промежутками между короткими пальцами. Кожа на ладони — блестящая, гладкая, как у всех, кому изо дня в день приходится доить коров; ногти короткие, кончики пальцев слегка сморщены от мытья посуды и полов, от стирки…

Несмотря на кажущуюся вялость, чувствовалось, что она может быть очень упрямой.

Таковы были исходные данные. О чем они говорили? Времени на то, чтобы сделать выводы, было в обрез.

Предсказатель судьбы делает умозаключение после первого же внимательного взгляда. Дальнейшее наблюдение увеличивает число данных, возникают все новые догадки, и к тому моменту, когда клиент занимает место напротив тебя, ты уже готов поделиться с ним своими соображениями. Вначале это осторожные, неокрепшие еще догадки, потом, когда выражение лица и реакция клиента подтверждают их правильность, догадки переходят в уверенность.

В этом случае суть дела стала мне ясна почти сразу же. Первое мое утверждение подсказывалось логикой, и вытекало оно из следующих соображений:

Босуэлл — провинциальный городок, окруженный деревнями; предприятий, которым требовались бы молодые работники, здесь нет. Девушка одета во все новое. Эти вещи — не подарены. Она купила их на свои деньги.

Деньги появились недавно — раньше их не было, — иначе вещи на ней не были бы одинаково новенькими. Если бы девушка покупала постепенно, это отразилось бы на их внешнем виде. Мать или подруга не купили бы ей таких драгоценностей, — значит, она покупала их сама.

Ее внешний вид, манеры и то, что пришла она одна, — все это говорило о том, что росла она не здесь и что друзей в городе у нее нет. Девушка, очевидно, была дочкой фермера. Разумеется, отец не стал бы платить ей жалованье — деньги достались ей другим путем.

Пришла она на ярмарку без родителей — значит, живет в городе одна.

Руки свидетельствовали, что занимается она работой по дому. Безусловно, прислуга. Кто в Босуэлле может нанимать прислугу? Хозяева ее должны быть люди состоятельные. Кто же эти хозяева? Ее походка, то, как она усаживалась, наводило на мысль, что девушка кому-то подражает. Возможно, это влияние дамы, принадлежащей к лучшему босуэллскому обществу, — дамы, которой знакома жизнь больших городов. Возможно, это жена врача или юриста. Во всяком случае, не кого-то из местных бизнесменов, владельцев магазинов, расположенных на главной улице. Торговля сейчас идет довольно вяло. Жена врача? Скорей всего. Да! Эта девушка работает в семье врача.

Почему она ушла из родительского дома? Неудовлетворенность жизнью на ферме? Это не могло не вызвать недовольства со стороны матери. Несомненно, у девушки были нелады с матерью, может быть, даже ссоры… Эти надутые губы, упрямое выражение лица…

Ей хотелось веселья, поклонников. Да, она относится именно к такому типу девушек. Но дружка у нее нет. Иначе он непременно пришел бы с ней на ярмарку. Ведь день сегодня праздничный.

И подруги у нее тоже нет. Значит, она одинока, склонна к мечтательности. И, несомненно, вообразила, будто влюблена в какого-то парня, пусть даже он в нее не влюблен и не ухаживает за ней. Ведь должен же быть какой-то парень, который соответствует ее идеалу будущего мужа. Но пока что это одни мечты — не больше. И, конечно, она разочарована, жизнь в городке серенькая, а ей хотелось бы жить в Мельбурне, там много развлечений и парней хватает.

— В последнее время у вас были нелады с матерью, — сказал я.

На лице девушки мелькнуло удивление. Она кивнула.

— Вы иногда даже ссорились, верно?

— Да.

— Мать не хотела, чтоб вы уезжали из дому. У ваших родителей ферма недалеко от города, но вам не нравится деревенская жизнь. Вам хотелось бы поискать работу в Мельбурне, но отец и мать не соглашались. Они считали, что это слишком далеко от дома, твердили, что вы слишком молоды, что у вас неправильное представление о жизни в городе. Они хотели бы, чтоб вы помогали дома по хозяйству, но в конце концов, после долгих споров, мать все же согласилась, чтоб вы нанялись к доктору в Босуэлл — это место вы нашли по объявлению в газете.

— Все это чистая правда, — сказала она, пораженная.

Скованность точно слетела с нее. Она напряженно слушала меня.

— Есть в городе один молодой человек, с которым вы хотели бы встречаться, только он вас не приглашает, — сказал я.

Щеки девушки вспыхнули. Она потупилась.

— Это не его вина, — прошептала она.

Итак, теперь мне стало известно еще, что какой-то юноша хотел бы с ней встречаться, но ему кто-то мешает. Кто ему мешает и почему? Кто был юноша, которого она могла постоянно видеть, который давал понять, что не прочь был бы сводить ее в кино или потанцевать, но ему этого не разрешают. Они должны были часто разговаривать, прежде чем он признался ей в этом. Возможно, речь идет о хозяйском сыне. Это было самое разумное предположение. И я сказал:

— Он — сын ваших хозяев.

— Да, — призналась девушка.

— Он сын врача, — сказал я, думая, как мне вывернуться, если я ошибся.

Но выражение ее лица говорило, что я прав. Я продолжал:

— Как сложатся ваши отношения с ним, будет зависеть от многих обстоятельств. Видеться вы будете по-прежнему часто, но родители его против того, чтобы он ухаживал за вами. У них другие планы насчет сына. А настоять на своем у него не хватает характера. Он — домосед и больше всего интересуется своими книгами.

Она слушала, не отрываясь, на лице ее я читал, что догадки мои справедливы.

— Вы найдете себе работу в Мельбурне. Службу в Босуэлле скоро бросите. Вы и сейчас ведь подумываете уехать.

В Мельбурне вы встретите юношу, который вас полюбит. Вы с ним поженитесь. У него темные волосы, ростом он выше вас. Лицо у него того типа, который вам нравится. У вас будут дети. Свою первую дочку вы назовете любимым вашим женским именем.

Я стал излагать подробности ее будущей жизни, исходя из того, что я знал о вопросах, с которыми сталкиваются все люди, и о трудностях, которые приходится преодолевать всем. Я рассказывал ей о будущих друзьях, о новых встречах, о счастье, которое ее ждет. Говорил о болезнях, конечно, излечимых, и о людях, которых ей следует остерегаться. Я говорил о мужестве, которое она проявит в горе, о ее внимании к другим людям.

Цыган просунул голову в палатку.

— Вы закончили, профессор? — спросил он. — Здесь собралась целая очередь.

Девушка поднялась.

— Не могу понять, откуда вы знаете все это обо мне, — сказала она. — По-моему, вы прямо чудо. Откуда вы узнали, что я поссорилась с матерью?

Я поклонился:

— Я прочитал это на вашей ладони.

Работа хироманта показалась мне очень утомительной, и я был рад, когда наконец наступил вечер. Я прочел сорок с лишним судеб — мужских, женских, детских, — и Цыган был в восторге.

— Давай ездить с нами, — предложил он. — Доходы будем делить пополам.

— Нет. Это не по мне, — ответил я. — Хорошенького понемножку.

Но на самом деле вышло все наоборот. Через несколько недель я вернулся в Мельбурн и вплотную занялся гаданием. Свой заработок я передавал безработным, больницам и в фонд помощи Испании.

Благотворительные комитеты, в пользу которых я выступал, брали на себя заботы о помещении и рекламе. Я стал известен как «Шабака, великий египетский прорицатель»; появлялся в тюрбане, с лицом, намазанным темной краской, и постепенно до такой тонкости овладел своей новой профессией, что предсказания мои производили впечатление даже на друзей.

Однажды моя мать, почти поверившая их россказням, протянула мне свою заскорузлую руку и спросила:

— Скажи, Алан, что ты видишь там?

Я смотрел на ее ладонь, на которой лежала, казалось, вся моя жизнь.

— Себя, — ответил я. — Я вижу себя.

Ремесло предсказателя сталкивало меня с очень многими людьми. Обычно, сев передо мной, они отбрасывали прочь притворство и становились самими собой.

В палатке предсказателя судеб жизнь превращалась в книгу, отдельные главы которой меня просили написать. Для этого требовалось умение истолковать каждый взгляд, жест, каждое слово.

Постепенно я стал сокращать время, уходившее на гадание, и вступать в беседы с посетителями. Проблема, кроющаяся за вопросом, заданным мне, становилась предметом обсуждения; постепенно я понял, что люди получают больше удовлетворения от своей исповеди, чем от моих предсказаний.

Я стал использовать этот прием не только в роли прорицателя, но и находясь среди своих друзей и знакомых девушек. Молодежь испытывала прямо-таки неодолимую потребность поделиться своими сомнениями, переживаниями и трудностями с человеком, который был не только способен выслушать их без предубеждения, но и понять.

Меня они считали именно таким человеком: им казалось, что раз я живу обособленной жизнью и со стороны наблюдаю за ними, значит, понимаю их трудности лучше, чем они сами. Так я оказался причастен к жизни многих людей и постепенно все больше развивал в себе те качества, которые, судя по всему, толкают собеседника на откровенность.

В молодости человек живет тройной жизнью: одна — открытая друзьям, вторая — родителям, кроме того, существует третья, подспудная, — жизнь чувств и поступков, о которых знает лишь он один. Именно в темных глубинах этой подспудной жизни ролсдалась тоска, облегчить которую можно было, только доверившись кому-то.

Одна девушка, которой я помог, сказала мне как-то: «Почему вы не напишете о том, что посоветовали мне? Вы ведь сможете помочь тогда и многим другим».

Так я стал писать статьи на темы, волнующие девушек; статьи эти регулярно, раз в неделю, появлялись в Сиднейском женском журнале. Первое время они печатались под рубрикой «Глазами мужчин», а затем — «Говорит Алан Маршалл»; название сохранялось все пятнадцать лет, пока журнал продолжал печатать эти статьи.

В течение пятнадцати лет я ежедневно получал письма читательниц. Я отвечал на все эти письма, в статьях или личным письмом.

Хейвлок Эллис в своей «Психологии пола» писал:

Подтверждение правильности этой мысли я постоянно находил в письмах, которые получал. Во многих семьях родители воспитывали детей, тщательно оберегая их от встречи с реальностью, лепя их сознание по собственному образцу, внушая им преклонение перед идеалами, которым поклонялись сами, направляя их по пути, с их родительской точки зрения, наиболее достойному.

В других семьях родители вообще не интересовались внутренним миром своих детей и ограничивались исключительно поверхностным общением.

Иные родители, решившись объяснить детям физиологию пола, считали свою задачу выполненной и тем ограничивались.

Встречались и такие семьи, где дети были брошены на произвол судьбы и вынуждены были сами ощупью находить дорогу в мир.

А там, в этом мире, гудели горны, взлетали кверху огромные молоты, готовые проверить на прочность результат родительского воспитания. На этот грозный испытательный полигон и попадали слабые девушки. Им предстояло пройти закалку среди гама и песен, смеха и объятий, криков о помощи, растерянности, благородства, бескорыстного участия и сочувственных речей.

И от девушек, дрогнувших под ударами, к которым они не были подготовлены, шли ко мне письма.

«Когда я начала встречаться с молодыми людьми, мне все было ясно, я знала точно, что можно и чего нельзя. Потом выяснилось, что существует много полудозволенных поступков (которые, к сожалению, доставляют мне удовольствие), и надо только уметь вовремя остановиться».

«Понимаете, я просто не знаю, как мне вести себя. Если в театре мы сидим три часа подряд, взявшись за руки, мне начинает хотеться поцелуев… хочется, чтоб меня обняли… Мама была бы в ужасе, узнав это».

«…и почти все молодые люди ведут себя так. Следует ли уступать им? Я пишу вам вовсе не потому, что у меня испорченное воображение, мне действительно нужна помощь. Видите ли, трудно принимать решение, когда знаешь, что потеряешь его дружбу, если не уступишь. Ведь если им отказываешь, они не хотят больше с тобой встречаться. С мамой я не могу говорить о таких вещах, потому и пишу вам».

«…Я пошла в школу шести лет, но из-за высокого роста мне можно было дать двенадцать. В начале года я сильно болела, и когда мама привела меня в класс, она сказала учительнице, что я «отстала». Тогда учительница посадила меня туда, где, по ее мнению, мне следовало сидеть — рядом с тремя слабоумными учениками, одинакового со мной роста. С этого и началось то, о чем я хочу вам рассказать…»

«…Я сильно хромаю, так как в детстве со мной произошел несчастный случай. Немало слез я пролила, потому что из-за моей хромоты мужчины не обращают на меня внимания… Там, где я работаю, у всех девушек есть женихи, мужья или дружки. А что ожидает меня?»

«…Моя мама не одобряет ваши статьи, но я с ней не согласна; мне нужна ваша помощь. Если вы можете ответить мне, пожалуйста, пошлите письмо по адресу моей подруги в…».

«…Я спросила об этом свою мать, и она дала мне книгу по вопросам пола, но мне от этого стало только тяжелей».

Вот о каких столкновениях с жизнью писали мне. Эти проблемы были невыдуманные, а настоящие, и помочь разрешить их мог только человек, сам обладающий жизненным опытом.

Отвечать на такие признания можно было только письмами, написанными в доброжелательном тоне, адресованными прямо встревоженной девушке, обратившейся к вам: ведь проблемы, какими бы типичными они ни казались, порождены в каждом отдельном случае множеством самых разнообразных причин, влияющих на девушку с младенческих лет.

Нет в мире двух людей, которые пришли бы к какому-нибудь решению одинаковыми путями. И, обращая к человеку слова сочувствия, протягивая руку помощи в тяжелый для него момент, нельзя упускать из виду, что у каждого за плечами свой неповторимый путь к решению общей проблемы — иначе помощь ваша не будет иметь никакой ценности.

В каждом отдельном случае внимания требует не сама проблема, а путь к ней.

Книги, рассказывающие девушкам о вопросах пола, предполагают ограниченное число путей к решению этих проблем, и сухие книжные фразы обычно кажутся читательнице далекими от жизни, не имеющими отношения к ее личным затруднениям.

Человеку нужен живой голос.

Читательницы моих статей отводили душу не только в письмах. Они узнавали мой адрес и являлись со своими бедами прямо ко мне домой.

Чаще всего это были девушки, дошедшие до отчаяния; не проходило недели, чтобы какая-нибудь из них не являлась ко мне со своей бедой, надеясь, что, взмахнув некоей волшебной палочкой, я зачеркну прошлое. Увы, на свете нет такой палочки. Прежде чем вновь обрести веру в себя и в будущее, ей предстояло пройти через новые страдания.

Это относилось к девушкам, ждавшим ребенка, на которых неотвратимо надвигалось объяснение с родителями.

Меня поражал ужас, охватывавший их при одной мысли об этом.

«Они убьют меня!»

«О, вы их не знаете».

«Мать с ума сойдет».

«Они будут говорить, что я их опозорила».

Вот какие восклицания приходилось мне слышать.

Под любым предлогом девушки старались оттянуть разговор с родителями.

Если девушка была совсем уж не в силах объясниться с родителями, я сам, случалось, делал это за нее. Для разговора с родителями, я выбирал время, когда самой девушки не было дома.

Вспоминаю пригородную виллу с гортензиями на внешнем выступе окна. Дверь открыла мать. Из освещенной комнаты позади нее выскочил пес и стал обнюхивать мои башмаки, виляя хвостом в знак приветствия.

— Вам кого? — неуверенно спросила женщина, вглядываясь в мое лицо.

Я назвал свое имя и сказал, что я журналист и мне хотелось бы поговорить с ней, если она не возражает. Есть одно дело, которое мне хотелось бы обсудить с ней, и я рассчитываю на ее помощь.

— А-а! Так это вы? — протянула женщина. — Ну, конечно… Я слыхала о вас. Заходите, пожалуйста. Она улыбнулась:

— Эдит читает ваши статьи, она будет жалеть, что вы приходили без нее. А сейчас ее нет дома.

Это была полная женщина в пестром платье; на талии оно собралось складками, открыв ноги выше, чем следовало. У нее было усталое, раздраженное лицо; но сейчас, когда произошло нечто необычное, обещавшее внести разнообразие в жизнь, лицо женщины просветлело, и жесткие линии рта смягчились.

Она одернула платье и пригласила меня в дом. Я вошел в комнату, где в кресле, протянув ноги к пылающему камину, сидел мужчина, одетый в старый серый джемпер и хорошо отглаженные брюки.

Он просматривал проспект скобяных товаров. Когда я вошел, он положил проспект на пол и встал, напряженно всматриваясь в меня, стараясь угадать причину моего появления.

— Это Алан Маршалл, Джим, — представила меня жена. — Ну, знаешь… тот, что пишет те самые статьи.

— Что?.. — неуверенно произнес мужчина, он повернул голову и озадаченно поглядел на жену, ожидая дальнейших объяснений.

— Статьи… ты же слышишь — статьи! — нетерпеливо пояснила жена, с трудом сохраняя приветливую улыбку. — Которые читает Эдит. Ну, ты же знаешь.

— А! Да, да. — Мужчина вновь обернулся ко мне. — Статьи? Верно, верно! Рад познакомиться. Садитесь, пожалуйста.

Мы пожали друг другу руки. Он опустил глаза, и я догадался, что он так и не понял, кто я такой.

— Холодно, не правда ли? — сказал он. — По радио говорили, что в горах снег выпал. Видимо, зима будет холодная.

— Да, похоже на то, — сказал я.

Он заговорил о том, как опасно водить машину ночью но мокрым дорогам, и пожаловался, что нынче развелось множество неумелых водителей.

— Это все молокососы, — сказал он. — Следовало бы запретить им садиться за руль.

Жена слушала его с растущим нетерпением. Наконец она не выдержала:

— Откуда вы нас знаете, мистер Маршалл? — спросила она, подавшись вперед на стуле.

— Я знаком с вашей дочерью, — сказал я. — Она мне очень нравится. Чудесная девушка. Вы — счастливые родители.

— Мы тоже так думаем, — самодовольно улыбнулась мать. — Временами, правда, с ней бывает трудно, что и говорить. Но в наши дни все девушки такие.

— Думаю, что в юности с нами со всеми бывает нелегко, — заметил я и добавил, кивнув на фотографию в рамке, стоявшую на каминной доске: — Это ведь Эдит?

— Да, — сказала мать. — Два года назад, когда она кончала школу.

Она встала, взяла фотографию с каминной доски и, проведя рукавом по стеклу, протянула ее мне.

— Очень похоже вышла, правда?

— Да, — сказал я. — Сразу можно узнать.

Это была цветная фотография, ретушированная, сильно приукрашенная, больше похожая на портрет кинозвезды, хотя сходство с оригиналом и сохранилось. Черные, резко очерченные брови, искусно вырисованные губы, карие глаза под темными штрихами ресниц.

Я видел другое лицо, — лицо, искаженное горем, когда она сидела у меня дома, комкая в руках мокрый платочек. Но в том лице была индивидуальность; в этом, на фотографии, ее не было.

— Действительно, снимок очень искусно раскрашен, — сказал я.

— Да, она совершенно как живая! Такие фотографии значительно лучше, чем обычные черно-белые. — Женщина поставила фотографию на место и снова села.

— За ней сейчас ухаживает превосходный молодой человек. Вы знакомы с ним?

— Нет, незнаком. — Мне нужно было собраться с силами, чтобы сказать ей правду. — Только боюсь, вы ошибаетесь, он отнюдь не превосходный молодой человек. Собственно, из-за него-то я и пришел к вам. Мне очень неприятно расстраивать вас, но, видите ли, ваша дочь просила у меня совета. Дело в том, что она беременна, а этот молодой человек вовсе не собирается на ней жениться.

При этих словах муж и жена резко повернулись, ища взглядом поддержки друг у друга. У женщины вырвалось какое-то восклицание, потом она умолкла, зажав рукой рот. В широко раскрытых глазах ее застыл испуг.

Муж ее вцепился в ручки кресла и наклонился вперед, точно готовясь встать. На несколько мгновений он застыл в этой позе, затем судорожно глотнул — гнев постепенно закипал в нем.

Гнев этот, как мне показалось, был направлен не только против дочери, но и против жены. Взгляд его, устремленный на жену, говорил о многом — муж точно обвинял ее и снимал с себя всякую ответственность за случившееся.

Некоторое время они сидели так, молча, потом жена, пытаясь уйти от взгляда мужа, умилостивить его видом собственных страданий, вскочила и, колотя воздух кулаком, стала выкрикивать с отчаянием:

— Что подумают соседи? Что они скажут? Что нам делать? Что же нам делать?

— Успокойся, — оборвал муж, и так же резко обратился ко мне: — Вы в этом уверены?

— Она сама мне сказала.

— И как давно это с ней случилось?

— Она говорит, три месяца.

Женщина опять страдальчески вскрикнула, потом с внезапной яростью обрушилась на меня:

— Но почему она не сказала нам? У нас не спросила совета? Почему обратилась к вам? Она же вам чужая. Теперь все об этом узнают. Все знакомые узнают. На улице будут тыкать в меня пальцами. Что будет с нами? Об этом она подумала? Почему сразу не сказала нам? Дождалась, когда уже ничего нельзя сделать… А потом пошла к вам. Она опозорила нас, вот что она сделала. Мы для нее ничего не жалели. Воспитывали как принцессу. Мы порядочные люди. Всякий раз, как она приходила после полуночи, я ее предупреждала, чем это кончится. И вот как она нас отблагодарила за все. Она нас опозорила, опозорила.

— Поздно теперь разговаривать, — отрывисто сказал муж. — Ничего не поделаешь. Придется ее куда-нибудь отправить. Необходимо замять дело. — Он обернулся ко мне. — Надеюсь, на вас можно положиться…

«…Отец придет в ярость, когда вы ему скажете! — предупреждала меня Эдит. — Он будет неистовствовать. Он вас возненавидит. Возненавидит меня. Он захочет меня выгнать». — «Этого он наверняка не сделает», — сказал я. «Но сделает?! Вы его не знаете!»

Она в отчаянии озиралась по сторонам, словно за ней захлопнулась дверца западни. «Лучше бы мне умереть…»

-..Я не стану говорить об этом никому, — сказал я ее отцу.

— Что ж, больше, пожалуй, обсуждать нечего. — И он встал, давая мне понять, что пора уходить.

— Прежде чем уйти, — сказал я, поднимаясь, — позвольте мне сказать вам одну вещь. Ваша дочь — порядочная девушка. Она не относится к числу тех девушек, которых люди невежественные называют легкомысленными. Она любила этого юношу и верила, что и он ее любит. Она не сомневалась, что со временем они поженятся. То, что произошло потом, вполне естественно, если люди любят друг друга. Ее ошибка была в том, что она поверила ему. Трагическая ошибка! Она не сумела его понять — в этом все дело. Но каково ей теперь! Она невыносимо страдает. Сейчас больше, чем когда-либо, ей необходимы ваша любовь и сочувствие. Она говорила мне, что иногда думает о самоубийстве. Все будущее вашей дочери зависит от того, как вы встретите ее сегодня. Обнимите ее, когда она придет, скажите, что любите ее. Скажите, что вы верите, что она порядочная девушка. Скажите, чтоб она не тревожилась: что бы ни произошло, вы поддержите ее. Улыбнитесь, погладьте ее по голове. Если вы сделаете это, вы спасете ее. Если же встретите с возмущением и злобой, вы погубите ее.

— Там увидим, — коротко бросил отец. — Приходится думать не только о ее будущем, но и о нашем. Благодарю за то, что пришли.

Жена его опустилась на стул, а я следом за хозяином пошел к двери.

Среди девушек, приходивших ко мне, были и такие, которые жили в вечном страхе. Им казалось, что они находятся на краю пропасти, скрывающей в своих безднах страшные призраки. Об этих призраках девушки иногда рассказывали мне.

Я почти не был знаком с основами психологии, а о душевных болезнях знал и того меньше. Бывали случаи, когда я заходил в тупик, не знал, что предпринять, и направлял своих посетительниц к психиатру, с которым у меня была договоренность на этот счет.

Передо мной сидела девушка. Она покачивала ногой и напряженно улыбалась. Я открыл дверь на ее стук, и когда она сказала, что хочет поговорить со мной, я пригласил ее в комнату; войдя, она села и стала молча озираться по сторонам.

Это была девушка лет девятнадцати, одетая в темно-зеленую юбку и красную блузку. У нее были тонкие, нежные руки, ногти покрыты красным лаком. Казалось, она изо всех сил старается сохранить неприступное выражение лица, — зачем ей было это надо, я пока понять не мог. Временами, однако, она теряла власть над собой, и тогда вместо застывшей маски я видел перед собой глаза, полные смятения и мольбы; но это выражение исчезало так же быстро, как появлялось, и вполне могло быть плодом моей фантазии.

Девушка была хорошенькая, с большими темными глазами и длинными ресницами. Казалось, она обладала большим обаянием, — впрочем, впечатление это, возможно, было обманчивым.

Я старался представить себе, что именно привело эту девушку ко мне. Какая беда заставила ее искать помощи у совершенно чужого человека? Я заметил на безымянном пальце ее левой руки обручальное кольцо и решил, что речь пойдет о женихе, уклоняющемся от брака. Такие случаи встречались сплошь и рядом.

Я сел за письменный стол и повернулся к ней.

— Ну, — сказал я. — Что же с вами случилось?

Казалось, она не слышала моего вопроса.

— Что это? — спросила она, показав на предмет, лежавший на столе.

— Череп коалы, — ответил я.

— Череп коалы, — удивленно повторила она. — Почему череп коалы? И почему — у вас на столе? Разве вас интересуют черепа и смерть?

— Нет, но меня интересуют коалы.

— Мертвые коалы?

— Скорее, живые. Я нашел этот череп в зарослях. Благодаря этому черепу я теперь больше знаю о живых коалах.

— Пройдет немного времени, и наши черепа будут такими же, — сказала она, вкладывая какой-то тревожный смысл в эти слова. — Такими же белыми, отполированными. И, наверное, они тоже будут валяться в траве — и жуки будут ползать по ним.

Я улыбнулся:

— Что это вы вдруг? Черепа в траве! Боже праведный! Вам больше пристало бы думать о цветах в траве. Видели вы когда-нибудь цветы в траве?

— Видела.

Мысли, казалось, унесли ее далеко от меня. Она подняла руки над головой, словно собираясь потянуться, потом, вздрогнув, опустила их. Подавшись вперед, она взглянула мне прямо в глаза. Однако мне показалось, что смотрит она не на меня, а на какую-то точку в пространстве между нами.

— Я не кажусь вам ненормальной? — спросила, она.

— Н-нет. — Я задумался. — На мой взгляд, вы — очень привлекательная девушка. Возможно, наш разговор показался бы кому-нибудь ненормальным. Может быть, оба мы немного ненормальны. Каждый человек в чем-то ненормален. А разве вы считаете себя ненормальной?

— Да.

— В каком отношении?

— У меня бывают галлюцинации.

— Да, это ощущение не из приятных, — сказал я; глядя в пол. — Что правда, то правда.

— Галлюцинации бывают у меня, когда я еду и трамвае.

Она помолчала и коснулась лба своими бледными пальцами. Потом снова заговорила, на этот раз быстро, взволнованно.

— Я вполне нормальная, работаю в конторе машинисткой, — печатаю письма.

Она вытянула перед собой руки, пальцы ее заплясали, точно по клавишам пишущей машинки. Потом одним взмахом руки она вынула воображаемый лист бумаги из машинки. Продолжая свою речь, она как бы изображала все, о чем рассказывала. Руки девушки ни на секунду не оставались спокойными, выражение ее лица поминутно менялось, как бы оттеняя каждое слово.

— Я болтаю с подругами, я обедаю, я возвращаюсь в пансион к себе в комнату. Я такая же, как все, нормальная. Делаю то же, что все нормальные люди. Хожу в кино, обсуждаю картины с подругами. Встречаюсь с молодым человеком…

Она помолчала и с горечью добавила:

— Когда он бывает в Мельбурне… — Сжав руки, она вдруг пригнулась к коленям, потом, распрямившись, снова взглянула на меня.

Я слушал молча.

— Я нормальный человек, как же иначе. Я была ребенком, росла, играла, шалила, получала шлепки. Потом начала работать, полюбила одного человека, но теперь… теперь…

Она вся подалась ко мне, вытянув руку с поднятым кверху пальцем.

— Мне все хуже и хуже. С каждой неделей. С каждым днем. Когда я еду в трамвае, мне начинают лезть в голову странные мысли, и я не могу совладать с собой. Я думаю о вечности. Ей нет конца. И никогда не будет. И в этой вечности я. Навсегда. И все теряет смысл. Иногда я сижу где-нибудь в уголке трамвая и словно раздваиваюсь — вдруг я уже в другом конце вагона, и вижу себя со стороны, вижу, как я сижу съежившись, в уголке с книжкой, которую не читаю. Вижу, как смотрю перед собой, мимо книги, и думаю: через сто лет все, что живо сейчас, станет прахом. Вы умрете, я умру. Все мы умрем. Все деревья и животные, которые сейчас живы, станут прахом. Я начинаю думать о вселенной. Эта огромная, бездонная пустота. Вечная пустота, в нее можно падать, падать без конца…

Иногда я оставляю себя в трамвае — он дребезжит, дребезжит, кругом гудят автомобильные рожки, — а сама выскакиваю из вагона и лечу вверх вверх, вверх, вверх… И вот я уже стала крошечной точкой, а все лечу. А потом — я исчезаю, меня уже нет.

Но я существую, я сижу в трамвае, прихожу на работу, работаю — и весь день не думаю ни о чем странном. Но вечером, когда я возвращаюсь домой на трамвае, все начинается снова. И дома, в моей комнате, тоже. Ночью, в кровати, когда тикают часы и на стене — тени, страшные, как призраки, я сижу в постели, и все кругом кажется мне ненастоящим.

Она замолчала, руки ее успокоились. Она сидела, сжавшись в комочек, опустив голову, и прекрасные волосы, точно занавес, скрывали ее склоненное лицо. Она рыдала.

Я подошел к ней, поднял ее голову рукой, поцеловал в щеку, потом вернулся на свое место и дождался, пока утихнут рыдания.

— Помогите мне, — сказала девушка; я едва расслышал ее слова.

— Где ваши родители?

— Они живут в Брисбене.

— Вы говорили с ними обо всем этом?

— Нет, нет. Я не хочу их расстраивать. — Она продолжала твердить в отчаянии: — Нет, нет, они не должны знать.

— Послушайте, — сказал я наконец. — И у меня бывают такие мысли. Должно быть, мы с вами очень похожи. Единственная разница между нами — в том, что я управляю своими мыслями, а ваши мысли управляют вами. Я могу забыть о них, заставить себя думать о другом, а вы не можете. И тогда они начинают брать над вами верх; вы просто потеряли контроль над мыслями — только и всего.

Чтобы успокоить ее, я стал рассказывать ей разные истории о себе. Истории, как мне казалось, похожие на ту, которая произошла с ней. Она слушала внимательно, но уже без прежней напряженности.

— Вы ведь знаете, — продолжал я, — что у нас бывают болезни — корь, грипп, простуда, всякие другие. Все они излечиваются. Иногда наш мозг тоже заболевает, и его тоже можно вылечить. Ваш мозг болен. Я не знаю причины болезни, но знаю человека, который может ее вылечить. Он — врач, психиатр, и он вам понравится, как нравится мне. Вот его адрес. Пойдите к нему завтра же. Утром я позвоню ему, он будет вас ждать. Обещайте, что вы пойдете к нему?

— Да, обещаю.

— Хорошо, — сказал я. — И больше ни о чем не тревожьтесь.

Она встала, я поднялся, чтобы проводить ее до двери.

— И еще, — сказал я, — если сегодня ночью вы проснетесь и увидите призраки, посмотрите на край постели, там буду сидеть я и улыбаться вам. И призраки исчезнут.

Она посмотрела на меня внимательно, серьезно.

— Я вам верю, — сказала она.

Уже на крыльце она обернулась ко мне и тихо сказала:

— Вас, вероятно, интересует, как это все у меня началось?

— Да, конечно, но если вы не хотите, можете об этом не говорить.

— Нет, я скажу. Несколько месяцев назад мне делали операцию, запрещенную законом. С тех пор я постепенно стала терять контроль над своими мыслями.

— Что ж, возможно, причина именно в этом.

— Понимаете, человек, за которого я собираюсь замуж, плавает на судне. Я вижусь с ним раз в три месяца. Это очень тяжело. Мы оба копим деньги, чтобы пожениться.

— Постарайтесь выйти замуж как можно скорее, — сказал я.

Год спустя я был на ее свадьбе. На ее лице не было и тени смятения и напряженности. Окружающий мир уже не таил в себе страхов.

Она подарила мне цветок из своего букета.

— Помните, — сказала она, — вы советовали мне искать в траве цветы. Я нашла цветок… Вот он!

Вначале я получал в журнале за ведение своего постоянного раздела тридцать шиллингов в неделю. Постепенно я заставил редактора довести эту цифру до трех фунтов десяти шиллингов, но на этом прибавки прекратились.

Между тем, помимо основной работы, мне приходилось отвечать на письма и принимать посетителей, обращавшихся в журнал, так что для другой литературной работы времени у меня уже не оставалось. Я считал, что платят мне мало, и решил потолковать об этом с человеком, который тоже вел целый раздел в нашем журнале.

Мой коллега писал под псевдонимом Колин Стрит: это был врач — сексолог[3] с мировым именем. Его статьи, вызывавшие нападки и часто суровое осуждение, неизменно пользовались широкой популярностью у читателей, благодаря чему их продолжали печатать, несмотря на все попытки религиозных обществ устранить его из редакции, а то и вовсе упрятать за решетку.

Он много лет прожил в Лондоне и имел обширную практику. Его перу принадлежали несколько книг о проблемах пола, его часто цитировали в работах, посвященных этим вопросам.

Меня довез до Сиднея на своем грузовике знакомый шофер. Приехав в город, я отправился искать квартиру Колин Стрита, жившего в Элизабет-Бэй. Долго пробирался я по узким, извивавшимся между зданиями улочкам и наконец очутился перед огромным доходным домом с отдельными квартирами, по виду больше похожими на кроличьи садки, чем на человеческие жилища.

Дом был мрачный и неприглядный. Гранитные ступени вели к облупленным дверям с большими бронзовыми кольцами. Я живо представил себе внутренность этих домов: высокие потолки, с лепными украшениями в виде купидонов и акантовых листов, мраморные часы и сохнущие аспидистрии.

Я постучался в одну из таких дверей, мне отворила экономка — женщина средних лет, с бесстрастным выражением лица отлично вышколенной прислуги. Ее глаза смотрели на меня холодно и равнодушно, — они оценивали и выжидали.

Я назвал свое имя, сказал, что ее хозяин ждет меня; по короткому, безразличному «проходите» экономки я понял, что мое объяснение принято, и пошел вслед за ней по устланной ковром прихожей.

Она провела меня через длинную комнату, по стенам которой стояли буфеты, полные серебряной утвари. Там были чайники, кофейники, вазы для фруктов, кувшины, подносы с красивой чеканкой. Два буфета были отведены под судки для пряностей. Каждый состоял из четырех миниатюрных сосудов — для перца, соли, горчицы и острого соуса, — вставленных в серебряные кольца, которые держались на одном стержне; стержень этот заканчивался ручкой, отполированной прикосновением многих людей, которых, вероятно, уже давно не было в живых.

Судки стояли тесными рядами, как символ того времени, когда их теперешний владелец находился в зените славы и богатства.

Начищенное серебро сверкало, на роскошном дереве буфета не было ни пылинки. Комната производила гнетущее впечатление, она была насыщена тоской о прошлом и ароматом лаванды, чьи листья лежали где-то в муслиновых саше в глубине буфетных ящиков. Здесь не было человеческих лиц, ничего живого, одни только вещи.

Экономка привела меня в библиотеку — большую комнату, обшитую панелями темного дерева, уставленную книжными шкафами и громоздкими креслами с кожаной обивкой. Большие окна прорезали одну из стен, и сквозь них виднелись углы и выступы зданий, как две капли воды похожих на то, в котором я находился.

Экономка вышла, и через минуту в комнате появился высокий мужчина, который направился прямо ко мне, протягивая пачку сигарет.

— Курите? Возьмите сигарету, — сказал он.

Вид его привел меня в замешательство. Я извлек из предложенной мне пачки сигарету и некоторое время разминал ее в пальцах, стараясь освоиться с впечатлением, которое произвел на меня этот человек.

Колин Стрит был высок — больше шести футов, на нем был темный тесноватый пиджак и такие же брюки. Длинные тонкие ноги поддерживали грузное туловище, жилет с трудом сходился на животе.

Плотно облегающие круглый живот брюки едва доставали до лодыжек, где начинались синие носки, на ногах были начищенные черные ботинки.

Шеи у него не было — голова уходила прямо в плечи, которые начинались от ушей и напоминали своей линией скат зонтика; скулы были шире висков. Он носил очки, черные усы его были аккуратно подстрижены.

Колин Стрит поднес пламя золотой зажигалки к моей сигарете и опустился в кресло, вытянув одну ногу и согнув другую так, что колено оказалось выше сиденья.

— Уф! — Он удовлетворенно вздохнул, будто радуясь долгожданному отдыху.

Мой пристальный взгляд, по-видимому, немного раздражал его. Разговаривая, он смотрел не на меня, а в потолок, сложив вместе кончики пальцев обеих рук. Но потом, очевидно составив определенное мнение о моих умственных способностях и решив, что я уступаю ему в остроте ума, он перестал интересоваться потолком. Выпрямившись, он устремил взгляд своих темных, слегка насмешливых глаз прямо на меня, уже уверенный в своем превосходстве.

Я изложил ему причину своего визита, объяснил, что, по-моему, мне платят слишком мало. Сравнив названную мной сумму с той, которую получает он сам, он, вероятно, сумеет определить, сколько мне следовало бы получать по справедливости.

— Дело вовсе не в ценности ваших статей, — ответил Колин Стрит. Оплата их зависит от вашего умения убедить, что они ценны и необходимы. Обладая этим умением, вы утверждаете свое положение и создаете репутацию. Я считаю, что вам платят как раз столько, сколько вы стоите. Сколько, вы сказали, вы получаете?

— Три фунта и десять шиллингов.

— Три и десять — да, все правильно. Так вот, мне платят пятнадцать фунтов за то же количество слов. — платят, воздавая должное моему умению убедить редактора в том, что я стою таких денег. Вы же не обладаете подобным талантом и, следовательно, всегда будете получать плату, которую лично я счел бы нищенской. На вашем месте я относился бы к этому спокойно. Довольствуйтесь своим положением. Обществу нужны и такие люди, как вы, чтобы обеспечить жизненный комфорт тем, чьи потребности превосходят ваши.

Я слушал его с наслаждением. Должно быть, думал я, подобное чувство испытывает энтомолог, наткнувшись на редкостную разновидность осы, о которой он читал, но которую никогда не видел. Мне хотелось, чтобы он продолжал излагать эти чудовищные, с моей точки зрения, взгляды и, тем самым, помог мне попять людей с таким же, как у него, складом мышления. Я только опасался, как бы он не сказал чего-то, с чем я мог бы согласиться, и не лишил меня радости первооткрывателя.

— Значит, по вашему мнению, мой долг — жить в бедности, чтобы другие могли жить в роскоши? — спросил я. — Вы, следовательно, считаете, что жизненных благ не может хватить на всех?

— Дело не в этом, — терпеливо стал объяснять мой собеседник. Разумеется, их хватит на всех, если каждый будет довольствоваться тем, чего он заслуживает. Вы не достойны того, чего достоин я. Моя служанка, например, может жить впятером в одной комнате. И быть при этом вполне счастливой. Ее нервы отличаются от моих. Должен ли я стремиться избавить ее от существования, которое соответствует ее вкусу и потребностям и удовлетворяет ее, для того, чтобы, подобно мне, она жила в роскоши? Какой вздор! Да это было бы для нее величайшим несчастьем!

— У меня два «роллс-ройса», — продолжал он, устраиваясь поудобнее в кресле. — У меня никогда не возникает желания ездить одновременно в двух машинах, но мне нужны именно две — на случай, если с одной произойдет поломка. Раз для моего спокойствия и счастья, а также успешных занятий своим делом мне нужны два «роллс-ройса», значит, я должен их иметь. А моя служанка должна иметь на семью в пять человек одну комнату. Благодаря этому она лучше выполняет свои обязанности. Мадам Мельба не могла бы жить так, как моя служанка. Она попросту была бы не в состоянии петь. Ей нужна роскошь. Следовательно, наш долг — предоставить ей эту роскошь, хотя бы ради удовольствия слушать ее пение.

— Значит, по-вашему, мне роскошь не нужна?

— Безусловно, нет. Вы одеты опрятно, но костюм на вас дешевый. По одежде можно судить о вашем вкусе. Вы не умираете с голоду. Жить в доме вроде этого было бы для вас поистине несчастьем. Если употребить избитое и весьма туманное выражение, которое я прочел в одной из ваших статей, вы видите счастье в борьбе за лучшее будущее. Вы находите удовольствие в сочувствии беднякам. Если бы вы жили в условиях, подобных моим, вы не могли бы сочувствовать беднякам: это было бы неуместно. Только живя в бедности, вы способны будете создать нечто достойное. Вы должны лелеять свою бедность, ибо ваш талант порожден ею.

Когда вы в первый раз упомянули о своем жалованье, вы сделали это неловко, точно разговор о деньгах кажется вам чем-то недостойным. Вы почти извинялись, когда говорили, что получаете слишком мало: тогда как в глубине души вы считаете большим счастьем то, что вам вообще что-то платят.

Нет, нет, для человека с таким характером, как ваш, вы получаете предостаточно. Работа ваша не имеет к этому ровным счетом никакого отношения. Дело отнюдь не в ее подлинной ценности, а в уменье убедить других в том, что она важна и необходима. Вся суть в умении смиренно довольствоваться жизнью в тех условиях, которые предоставило вам общество. Поднять вас до моего уровня жизни — если бы это даже было возможно, значило бы оказать вам дурную услугу. Вы были бы несчастны. Вы тратили бы свои деньги на ненужные вещи. Исчезла бы основная причина, побуждающая вас писать. Скудное существование вам просто необходимо — это стимул, в котором вы нуждаетесь. Талант художника расцветает в бедности: деньги и комфорт для него губительны.

Я улыбнулся ему.

— Вот это мне нравится, — сказал он. — За долгие годы у вас выработалась защитная реакция, которая вызывает у меня интерес. Сожалею, что не могу пригласить вас остаться пообедать. Я — диабетик и сижу на специальной диете. Да и вообще предпочитаю есть в одиночестве.

Я сделал движение, намереваясь встать.

— О нет, не уходите! — Он остановил меня, подняв огромную бледную руку с длинными пальцами. — Мы выпьем по рюмке мадеры. Ваше общество доставляет мне удовольствие.

Он достал из шкафа бутылку вина, наполнил две рюмки и одну из них протянул мне. Потом закурил вторую сигарету.

— Это сигареты особого сорта. Вероятно, вы с большим удовольствием будете курить свои.

— Их делают специально для вас? — спросил я.

— Да. На них моя монограмма.

Большими шагами он стал мерить комнату.

— Не думайте, — продолжал он, — будто мне неизвестно, что такое голод. Известно! Мой отец был поляк; он бежал из Польши, перешел границу под выстрелами. Мне тогда было двенадцать лет. Сначала мы жили в Англии, а когда мне исполнилось восемнадцать, переселились в Австралию.

Здесь отец разбогател на торговле готовым платьем. Я был младшим сыном, и мне единственному удалось извлечь какую-то пользу из отцовского состояния. Он смог дать мне университетское образование. Братьям повезло меньше. Я вернулся в Англию и открыл врачебный кабинет на Харли-стрит. Первое время пока я не завоевал прочного положения — я мог позволить себе тратить только шесть пенсов на завтрак и шесть пенсов на обед. Так что я знаю, что значит жить впроголодь. Я знаю, что значит сидеть без денег. И именно поэтому умею их ценить.

Он перестал шагать по комнате, выглянул в окно, потом снова повернулся ко мне.

— Я многого добился, — сказал он. — Перед тем как я покинул Англию, у меня было двадцать слуг, дом на Харли-стрит и загородный особняк.

Недавно я получил письмо от моего лондонского агента с предложением продать эти два дома за пятнадцать тысяч фунтов каждый. Я принял предложение; но сегодня утром узнал, что фунту угрожает девальвация. Я немедленно телеграфировал, чтобы продажа была приостановлена. Зачем мне эти тридцать тысяч, если фунт обесценится!

— Но ведь девальвация коснется всех без исключения, — возразил я. — Вы все равно останетесь богатым человеком.

— Вы — полный профан в денежных делах, — резко сказал Колин Стрит.

Он на мгновение задумался, глядя в пол. Потом прошептал:

— Деньги… — Повернув голову, он посмотрел мне в глаза. — Интересно, что стали бы с ними делать вы?

— Я знаю одного человека, — продолжал он с живостью, расхаживая по комнате, — меня уговорили лечить его даром. Он долго был без работы и устроился наконец на службу с жалованьем в двенадцать фунтов в неделю. И вы знаете, что сделал этот человек? Еще не начав работать, он купил радиоприемник за двадцать семь фунтов десять шиллингов.

— У вас есть радиоприемник, — заметил я. — Почему бы и другому не иметь его?

— То есть как это? — удивленно воскликнул он. — Даже я хорошенько подумал бы, прежде чем заплатить двадцать семь фунтов десять шиллингов за радиоприемник.

— Уж не хотите ли вы сказать, что согласны отказывать себе в желаниях. Ну скажите, положа руку на сердце, — вы ведь покупаете все, что вам захочется?

— Ничего подобного.

— В таком случае, вы просто копите деньги, как обыкновенный скряга.

Он начал оправдываться:

— Должен же я подумать и о старости. Приходится заботиться о будущем.

— Совершенно верно; и я тоже должен заботиться о своем будущем, потому-то я и обратился к вам.

— Вам нечего терять, — заявил он. — А когда терять нечего, нет причин для беспокойства. Если произойдет крах, на вас это не отразится, а я пострадаю. Мои деньги помещены недостаточно надежно. Я должен все время думать, как бы не потерять их. Богатство налагает огромную ответственность; вы и понятия о ней не имеете. Вам не требуется никаких усилий, никакого напряжения, чтоб сохранить свое положение. Всю жизнь вы будете вести существование, к которому привыкли. Я вовсе не уверен, что то же самое можно сказать обо мне.

— К счастью, у меня есть деловая хватка. — Он прошелся из конца в конец комнаты, размахивая гибкой, сильной рукой. — Я доказал это в Англии. Мои дома по-прежнему принадлежат мне. Да. — Он задумался. — В Англии у меня был свой «роллс-ройс», и я нанимал шофера за тридцать шиллингов в неделю.

— Какая нищенская плата! — заметил я.

— Со временем я повысил ее до двух фунтов, и шофер мой жил как король. Он был великолепный шофер. В этом заключалось его призвание — быть шофером, и ничем иным.

— А каково ваше призвание? — спросил я.

— Я — прирожденный буржуа, — сказал он.

— Любопытно, что вы говорите это с гордостью, — заметил я. — Какое тяжелое детство, должно быть, выпало вам на долю, сколько горькой зависти и неудач вы, наверное, испытали!

Он остановился и взглянул на меня с интересом. Некоторое время он внимательно рассматривал меня.

— А вы могли бы неплохо писать, — сказал он наконец; и добавил, как бы про себя: — Странное сочетание — мужчина и ребенок. Проблески безошибочной интуиции… — Потом, уже обращаясь прямо ко мне: — Вы ведь не получили образования?

— Не получил.

— Жаль.

Он снова закурил.

— Я часто думаю, — сказал он, — что пути господни неисповедимы. Каждый раз, как церковь обрушивает на меня свой гнев, мои доходы возрастают. Сейчас этот доход равен десяти тысячам фунтов в год. После того как некоторые католические патеры стали поносить меня с амвона, моя практика настолько выросла, что мне пришлось купить второй «роллс-ройс». А когда и протестантские священники включились в травлю, я вынужден был добавить к приемной еще одну комнату, так увеличился наплыв пациентов. Потом в бой вступила христианская ассоциация женщин, — в результате чего я нанял еще одну сиделку. Все это чрезвычайно радует меня. Одна церковная община послала депутацию к редактору с требованием перестать печатать мои статьи. Он исполнил это требование — и тираж журнала сразу же упал на несколько тысяч. Ему пришлось снова обратиться ко мне — предложив, разумеется, повышенную оплату.

Мои публичные лекции о проблемах пола тоже встречают в штыки. Однажды я узнал, что на мою лекцию придет целая группа религиозных фанатиков, чтобы освистать меня и добиться моего ареста. За два дня до этой лекции я послал комиссару полиции двадцать бесплатных билетов и учтивое письмо, поясняющее, как важно, чтобы полицейские, которым по службе приходится сталкиваться с сексуальными извращениями, послушали мою беседу, где в доступной форме я растолкую самую суть дела.

Я подчеркнул, что считаю своим долгом посвятить часть лекции разъяснению обязанностей полицейских, имеющих дело с сексуальными преступлениями. Словом, это было очень хорошее письмо. И вот перед началом лекции первые два ряда заполнились полицейскими в форме. Когда в задних рядах начался шум, полицейские, все, как один, поднялись с мест. В зале сразу же воцарилась полная тишина. Это была, пожалуй, самая удачная из моих лекций.

— Вот вы говорили о ненависти, которую возбуждаете в некоторых людях, сказал я. — Как вы относитесь к этому?

— Собака лает — ветер носит, — отозвался он. — Люди — те же скоты. Всех их следовало бы истребить. — В первый раз на лице его появилась улыбка.

— Включая вас, разумеется?

— Нет, немногие исключительные личности должны быть сохранены. — Он картинно взмахнул рукой. — Но у большинства людей разума не больше, чем у животных. Без них земля стала бы куда более приятным местом.

Эти типы звонят мне, — не называя себя; они ругают меня ублюдком и всячески поносят. Я не возражаю против того, чтобы меня называли ублюдком, так как, в сущности, ничего не имею против ублюдков. Скорей, они мне даже нравятся. Большинство людей почему-то бросается на вас с кулаками, стоит назвать их ублюдками. Я не из их числа.

Но против некоторых ругательств я возражаю из принципа. Одно время мне регулярно звонил какой-то субъект и, злобно прошипев: «Абортмахер проклятый», — тут же вешал трубку. Я безошибочно узнавал его голос, его звонки стали для меня своего рода развлечением. Я притворялся, будто ничего не слышу. Беседы наши обычно проходили в таком духе:

«Это доктор Стрит?»

«Алло, алло!»

«Абортмахер проклятый!»

«Алло, алло! Говорите же. Ничего не слышно».

«Я говорю — абортмахер проклятый!»

«Алло! Если вы звоните из автомата, нажмите кнопку».

«Абортмахер проклятый!»

«Алло, я вас все-таки не слышу».

«А-борт-махер про-кля-тый!»

«Алло! Постучите по аппарату!»

В конце концов «собеседник» бросал трубку.

— Меня чаще всего оскорбляют в письмах, — заметил я.

— О, таких писем я получаю несметное количество! Кто-то регулярно шлет мне письма из Америки. Должно быть, какой-то сиднеец отправляет их другу в Америку, а тот пересылает мне. Увы, приходится привыкать и к брани и неблагодарности человеческой. Одолжите человеку деньги, и он станет вашим врагом; займите у него — и лучшего друга вам не сыскать. Если вы свысока смотрите на людей, они сияют при первом знаке внимания с вашей стороны; проявите к ним уважение — и они станут вас презирать.

— В Австралии каждый поденщик воображает, будто он ничуть не хуже своего хозяина. В Англии у меня никогда не было хлопот со слугами; здесь же невозможно добиться, чтобы вас прилично обслуживали.

Некоторое время тому назад я дал в газете объявление, что ищу секретаршу. Явилась девица. По ее словам, она была сущим кладом. Я решил взять ее на испытательный срок. Не прошло и двух дней, как она прожгла мои резиновые перчатки. Дело не в цене, но их нелегко достать. Затем девица эта погубила весь мой запас редких медикаментов. А я выписываю их из Англии. Девица оказалась нерасторопной, печатала плохо, к тому же неграмотно. Я вызвал ее к себе.

«Я больна, — захныкала она. — Если бы вы знали, как я нездорова».

«Что с вами?» — спрашиваю.

«Вчера я три раза падала в обморок».

«Что-то я не видел, чтобы вы падали в обморок, — говорю. — Должно быть, это происходило в мое отсутствие».

«Я очень плохо питаюсь», — заявляет девица.

«Как плохо? — удивляюсь я. — Я же заплатил вам вперед четыре фунта десять шиллингов».

И, представьте себе, у нее хватило нахальства сказать:

«Мне этого мало».

«Сколько вы тратите в неделю на сигареты?» — спрашиваю ее.

«Пятнадцать шиллингов», — говорит девица.

«Раз вы позволяете себе тратить пятнадцать шиллингов в неделю на сигареты, вместо того чтобы прилично питаться, будьте любезны падать в обморок в свободное время, — заявляю я. — А в рабочее время — никаких обмороков».

— С тех пор девица немного подтянулась, но, боюсь, все-таки придется избавиться от нее.

То же самое и с моей служанкой. У меня диабет, и мне приходится ставить на ночь у постели две больничные посудины. Я попросил служанку опорожнять их каждое утро.

«Что? — возопила она. — Чтобы я выливала горшки?! Ну, знаете, это слишком!»

«Моя милая, — возражаю я. — Носили ли вы когда-нибудь свою мочу в больницу к доктору?»

«Как же, носила».

«Ему приходилось выливать бутылки, которые вы приносили. Так вот, я тоже доктор. Если вы отказываетесь делать то, что я говорю, вам придется взять расчет».

Служанка отправилась на кухню решать вопрос. Немного погодя она вернулась и опорожнила посудины. Надеюсь, что она и впредь будет это делать — мне очень не хотелось бы менять прислугу.

Закончив рассказ, он с видимым облегчением опустился в кресло.

Мои карманы были переполнены письмами от девушек. Я собирался обсудить с ним эти письма, если он согласится помочь мне. Я достал письма и попросил его высказать мнение о вопросах, затронутых в них; эти вопросы, — сказал я, — больше по его части, чем по моей.

Он очень быстро, внимательно разобрался в каждом письме: все, что он говорил, было дельно и справедливо.

Я заговорил о своем разделе в журнале и выразил удивление по поводу того, что письма, затрагивающие одни и те же проблемы, поступают циклически. Случается, что целыми неделями со всех концов Австралии все пишут мне чуть ли не об одном и том же. Внезапно поток таких писем прекращается, с тем чтобы через год-два опять возобновиться.

Создается впечатление, что по Австралии прокатывается волна недовольства чем-то, заставляя женщин и девушек из разных концов страны засыпать письмами журналиста, занимающегося этими вопросами. Потом волна спадает, жизнь входит в обычное русло.

Колин Стрит слушал меня с некоторым интересом, но чуть иронически, как человек, которому все это давно известно.

— Все журналисты, пишущие о том, что волнует женщин, сталкиваются с этим явлением, — сказал он. — Мне не раз приходилось беседовать на эту тему с журналистами в Англии и в Америке. И сам я тоже сталкивался с этим, — как и вы, очевидно. Истерия заразительна — вот возможное объяснение… Впрочем, никто в точности не знает, в чем тут дело. Да и вопросы, затрагиваемые в письмах, ничего не разъясняют. Вариантов много. То речь идет о грубом муже, то о девушке, притесняемой суровым отцом, о несчастной любви, о бегстве из дома — и так далее и тому подобное. Такого рода письма приходят всегда, но иногда они вдруг начинают идти потоком. Ваши корреспондентки, по всей вероятности, гораздо больше подвержены таким эпидемиям, чем мои. Ведь вы имеете дело с молодежью.

Меня не удовлетворили его слова, поскольку они ничего не объясняли. Причина этих эпидемий мне стала ясна лишь спустя два года, в течение которых я составлял своеобразные таблицы, пытаясь с их помощью проследить, в какой мере наплыв однотипных писем зависит от ряда факторов, оказывающих влияние на всю страну.

Скажем, в Австралии приобретала популярность песенка о неразделенной любви («Я хотела б, чтоб кто-нибудь меня полюбил») или песенка о суровом отце, запретившем встречи с любимым («Остались мне одни воспоминания»), и тотчас же на меня обрушивался поток писем, в которых речь шла именно о подобных вещах. И так до тех пор, пока эти песни не вытеснялись новыми.

Такой же поток писем вызывали и кинофильмы о проблемах молодежи, демонстрировавшиеся по всей Австралии.

Колин Стрит не стремился к новым открытиям в мире, который он однажды уже подверг исследованию; этого человека вполне устраивала тихая гавань, обретенная ценой прежних усилий.

— Существуют явления, которых мы не можем понять, — заключил он, вставая с кресла, и добавил: — А теперь пойдемте, я покажу вам свою коллекцию столового серебра.

Мы прошли в ту комнату, где шпалерами стояли буфеты, и тут он, как истинный знаток, стал говорить о своем увлечении.

— Почему вы питаете такую слабость к судкам? — спросил я.

— Потому, что из всего, что когда-либо украшало обеденный стол, они наиболее интересны и наиболее полезны. К тому же, они красивы. Очень жаль, что время их проходит. Вместе с ними уходит и изящная, красивая жизнь. Теперь соль у нас подается в солонках, перец в дешевых перечницах, горчицу мы покупаем в готовом виде — отвратительно!

Провожая меня к выходу, Колин Стрит сказал:

— Пожалуй, вы стоите больше, чем три фунта десять шиллингов в неделю. Потребуйте-ка семь фунтов…

На следующее утро я отправился к редактору Эдварду Рэмкину и получил свои семь фунтов; впрочем, он долго колебался, прежде чем согласиться на это.

— И все-таки я сомневаюсь, стоят ли ваши статьи таких денег, — угрюмо заметил он. — Я плачу деньги в зависимости от того, какую ценность статьи представляют для моего журнала; и тут мнение автора ни при чем. Я не допущу, чтобы мне навязывали свое мнение и диктовали, что ценно и что нет. Говорю это вам, чтоб вы не вздумали снова обращаться ко мне с просьбами о прибавке. Будь вы столь же благоразумны, как Колин Стрит, я был бы спокойнее за ваше будущее в моем журнале.

Слушая его, я испытывал странное чувство нереальности. Эдвард Рэмкин, Колин Стрит, я сам… Все мы были только марионетками, хотя и воображали себя независимыми, свободными людьми.

Мы все притворялись, все видели друг в друге врага, все были жертвами истории, которой сами же помогали повторяться. Освободиться, стать настоящими людьми мы могли, лишь избавившись от чего-то, что унижало каждого из нас.

И мне вдруг представилось, как я ползаю на коленях, бок о бок с другими, себе подобными, — ползаю, собирая монеты в комнате, за дверью которой слышится детский плач…

Любой ценой я должен вырваться из этой мрачной комнаты. Прочь отсюда, прочь!

Скуэро (от слова скуэр — квадрат) азартная австралийская игра, похожая на рулетку. (Прим. перев.)

Стоун — 6,36 килограмма.

Врач-социолог, занимающийся вопросами пола, (прим, перев.)