Схлопотать по башке — это ерунда. Получить снотворное два раза подряд за один вечер тоже терпимо… Но выйти на улицу подышать свежим воздухом и очутиться в чужой комнате с незнакомой женщиной, да еще в костюмах Адама и Евы, — это, пардон, уже перебор. Ну а если вспомнить, что со мной случилось дальше…

Однако вернемся к началу того самого первого вечера, летнего вечера, чтобы быть точнее. Какого это было числа, значения не имеет.

Сам не знаю почему, но ближе к ночи в тот день мне не сиделось дома. Как правило, я ложился спать и вставал как можно раньше; но бывают такие дни, когда появляется желание немножко выпить, ощутить рядом человеческое тепло, короче, побыть в компании. Может, я просто сентиментален. По моему виду этого, конечно, не скажешь, но внешность часто обманчива: иод мощной мускулатурой бьется сердце, достойное Золушки. Я очень люблю друзей. И очень люблю подруг. И тех и других у меня всегда было предостаточно, поэтому я периодически мысленно благодарю своих родителей за внешность, которой они меня наградили. Знаю, многие возносят хвалы за это Господу, но, между нами, я считаю, что они хотят приписать Ему то, к чему Он не имел абсолютно никакого отношения. Как бы то ни было, а у матери я вышел просто на славу… и у отца тоже… ведь и он в какой-то мере к этому причастен.

Так вот, дома мне не сиделось, и я вышел прогуляться. Какая благодать, когда твои родители еще и обеспеченные люди! Друзья ждали меня в «Зути Слэммер»: Гарри Килиан, работавший репортером в «Колл», приятель по университету Кларк Лэйси — он, как и я, жил недалеко от Лос-Анджелеса — и наши постоянные спутницы. Только не подумайте, будто они из тех девиц, что таскаются за каждым, у кого водятся хоть какие-то деньжата, нет, они не из безголосых певичек, не из слишком опытных танцовщиц. Этого я не люблю… Они так и норовят прижаться к вам покрепче. Только не это. Ни за что. Я говорю о настоящих подругах — это вам не фигурантки, ищущие контракта, но и не наивные простушки слегка «того», а обычные милые и симпатичные девушки. Просто ужас, каких трудов мне стоит найти именно таких. Вот у Лэйси их сколько угодно, и ему удается встречаться с девушкой десять дней подряд, прежде чем она полезет к нему целоваться. А я произвожу на них совсем другое впечатление, и, можете поверить, как мне осточертело постоянно отцепляться от красивых девушек, которые так и кидаются на шею. При этом я бы все-таки не хотел иметь такую рожу, как у Лэйси. Но тут уже другой разговор. А сейчас я знал, что в «Слэммер» увижусь с Берил Ривс и Моной Coy, а уж они-то на пакость не способны. Похоже, будто все остальные девушки почему-то решили, что главная цель в жизни — это любовь, особенно когда видят перед собой парня весом в девяносто кило и ростом шесть футов два дюйма… Я всегда объясняю, что держусь в такой форме именно потому, что исповедую воздержание. И если бы им вдруг пришлось таскать на себе такую гору мяса, то просто не оставалось бы сил еще и приставать ко мне… Во всяком случае, Берил и Мона не такие, они-то знают, что соблюдение гигиены в личной жизни куда предпочтительнее тех затасканных острот, коими принято обмениваться в постели.

Я вхожу в «Зути Слэммер». Довольно милое заведение. Хозяин, чернокожий толстяк Лем Хэмилтон, был когда-то пианистом в оркестре у Лезеберда. Он знаком со всеми музыкантами побережья, а уж только Господь знает, сколько их в Калифорнии. В «Слэммер» всегда можно послушать настоящую музыку. А это я люблю, музыка расслабляет, а поскольку по натуре я парень раскованный, то вся здешняя атмосфера воздействует на меня исключительно благоприятно. Гарри ждет меня, Лэйси танцует с Верил, а Мона бросается мне не шею…

— Добрый вечер, Мона, — здороваюсь я. — Что новенького? Привет, Гарри.

— Привет, — отвечает Килиан.

Он, как всегда, безупречен. Красивый брюнет с бледной до голубизны кожей. Ярко-красный галстук-бабочка на шее настолько выглажен, что кажется накрахмаленным. За что я особенно люблю Гарри, так это за его умение одеваться со вкусом — я имею в виду, что наши вкусы полностью совпадают.

Мона не сводит с меня глаз.

— Знаете, Роки, это уже не лезет ни в какие ворота! Вы хорошеете день ото дня.

С Моной я не чувствую ни капли смущения. Ее тон… как бы это сказать… вполне выносим.

— Вы чудо, Роки! Эти светлые волосы… оранжевая кожа… м-м-м… так и хочется укусить.

Все-таки я краснею. Да, я такой. А Гарри сразу начинает подзуживать:

— Вот ты уже и не протестуешь, Роки, — говорит он. — Раньше от таких текстов тебя как ветром сдувало.

— Вообще-то она уже доказала, что неглупая девочка, — парирую я, — но если и дальше будет продолжать в том же духе, мне действительно придется уйти.

И все же хорошо, что рядом нет Лэйси… Терпеть не могу, когда девушки начинают распинаться насчет моей внешности в присутствии Кларка. Это самый замечательный парень на свете, но если мне скажут, что его отец был крысой, а мать жабой, я не удивлюсь — Лэйси и впрямь сильно смахивает на помесь этих двух зоологических тварей. И поэтому он, ухаживая за девушками, ведет себя очень скованно.

А Мона опять за свое:

— Послушайте, Роки, ну когда же вы решитесь признаться, что влюблены в меня?

— Никогда, Мона… Зачем мне тысячи несчастных девушек?

Похоже, она выпила чуть больше обычного, поскольку редко пристает с такой настойчивостью. К счастью, тут возвращаются Кларк и Берил, и мы меняем тему разговора. Хозяин ресторана садится за пианино. Как и у всех толстяков, у него необыкновенно легкое туше, и я не могу удержаться от радостного смеха, настолько мне нравится, как он играет. Гарри идет танцевать с Берил, а я собираюсь пригласить Мону, но меня опережает Лэйси. Однако сейчас мне уже безразлично, с какой девушкой танцевать, игра Хэмилтона всегда действовала на меня, как электрический разряд. Я стою, озираясь по сторонам, и тут-то входит мой спаситель. Им оказался дубина Дуглас Трак. Я вам еще расскажу о Дугласе, но теперь я бросаюсь к его спутнице и тащу ее танцевать. Девушка вовсе не дурна и танцует вполне достойно… Хотя нет… вот и она уже начинает прижиматься…

— Полегче! Я дорожу своей репутацией, — говорю я.

Заявление, конечно, довольно хамское, но, вы же понимаете, с моей рожей мне все сходит с рук. Девушка только улыбается и продолжает в том же духе, а наблюдая за телодвижениями, которые она выделывает всем корпусом, нетрудно догадаться, что у нее на уме.

— Жаль, что это не самба, — преспокойно отвечает она мне.

Девушка смеется, и Гарри — тоже. Смех передается и мне. Да, вот это мои друзья.

— Почему же, — продолжаю я, — мне кажется, и так неплохо.

— Нет, самба горячит кровь, — отвечает она. — А эта музыка все-таки холодновата.

Ну ребята, если она называет холодной эту музыку, то самбу я, пожалуй, с ней танцевать не стану.

Да черт возьми! Что-то все-таки необходимо предпринимать. Я как-никак поздоровее этой фурии — и мне удается оторвать ее от себя. Мы продолжаем танцевать на расстоянии вытянутой руки. Нет, я прихожу к выводу, что нельзя посвящать жизнь спорту и танцевать с подобными девицами. Это вещи несовместимые. А для меня спорт важнее всего остального.

С досады девушка слегка прикусывает нижнюю губку, но все равно улыбается. Ну ничем ее не проймешь! В следующий раз наклею усы и уж тогда смогу потанцевать спокойно.

Музыка умолкает, и я возвращаю девушку законному владельцу Дугласу Траку. Кстати, Дуглас заслуживает того, чтобы рассказать о нем поподробнее. Высокого роста, светлые вьющиеся волосы, а главное, огромный, вдвое больше обычного и вечно смеющийся рот. Он очень молод, пьет как прорва и в некотором роде журналист: ведет колонку в какой-то киношной газетенке, а в свободное время кропает фундаментальный опус в шести томах под названием «Эстетика кино». Все это, по замыслу автора, должно занять лет десять. Дуглас курит сигары. Ну а кроме того, повторяю, он просто бездонная бочка.

— Привет! — говорит он. — Вас познакомить?

— Конечно!

— Это Рок Бэйли, — объясняет он красивой брюнетке, которая только что пыталась атаковать мою чувственность. — Сандэй Лав[1], — кивает он в ее сторону, — надежда «Метро Голдвин Майер».

— Рад с вами познакомиться.

Я церемонно кланяюсь и жму ей руку. Девушка смеется. Она все-таки милашка. Надежда «Метро». Бог мой, на месте «Метро» я тоже без колебаний возложил бы кое-какие надежды на эту крошку — оснований предостаточно.

— Она в тебя втрескалась, — со свойственным ему тактом заявляет мне тем временем Дуглас Трак.

Мне самому хамства не занимать, но тут все-таки… я решаю поставить его на место.

— Это она нарочно сказала, чтобы ты от нее отвязался.

— В самую точку! — смеется Сандэй Лав.

Она придвигается ко мне поближе. Ну и отрава же эти самки, чтоб их всех… и что за дурацкое имя — Сандэй Лав!.. Взбредет же такое в голову! Звучит как-то по-деревенски. И ей абсолютно не подходит. Готов спорить, эта красотка отнюдь не ограничивается любовью по воскресеньям!

— Давайте еще потанцуем, — предлагает она мне, потому что Лем Хэмилтон снова сел за инструмент.

— Нет, — возражаю я. — Вы хотите вконец развратить меня, а такого рода, фантазии жутко вредят занятиям спортом. Так что идемте-ка, лучше я вас чем-нибудь угощу, если вы не прочь выпить.

— А разве спортсмены пьют? — ничуть не смущается она.

— Еще как! — заверяет Дуглас — он не упускает ни слова из нашего разговора. — Послушайте, Сандэй, вам все равно не соблазнить старину Роки. Он непоколебим, как скала, сколько девчонок о него уже зубы пообломали. И вообще у этих спортсменов напрочь отсутствуют высокие чувства. В том, что вас интересует, интеллектуалам равных нет.

Ителлектуал — это, естественно, он сам. Ну Бог с ним. Я угощаю всех по кругу… Потом Дуглас. Потом опять я. А в промежутках я танцую с Берил, с Моной… Еще раз с Сандэй Лав. Меня забавляет, что, несмотря на все ее усилия, я сохраняю полное хладнокровие. Девушка это поняла и уже откровенно включилась в игру. Сегодня я в прекрасной форме и уверен, что при желании многие из присутствующих женщин могли бы стать для меня легкой добычей. Приятно все-таки быть красивым парнем.

— Послушайте… — говорит мне вдруг Сандэй Лав.

— Я весь внимание.

Сандэй прикасается щекой к моей щеке. От нее очень вкусно пахнет. Запах волос замечательно сочетается с запахом губной помады. И я говорю ей об этом.

— Что за глупости, Роки, прекратите, пожалуйста. Вы ведь все это выдумали.

— Отнюдь нет, моя дорогая. Я как нельзя более серьезен.

— Тогда, может, уедем куда-нибудь отсюда?

— Ну почему вы хотите уехать? Вам что, не нравится музыка старины Лема?

— Нет, нравится… но вам она нравится слишком. Думаете, очень приятно танцевать с типом, который слушает музыку?

— Я знаю, что некоторые танцуют ради девушек, а не ради музыки, — отвечаю я. — Но я лично люблю такую музыку, а женщины, еще раз говорю, меня не интересуют.

— Да ну, бросьте! — говорит Сандэй с укором и ощупывает мои бицепсы. — Не может быть, чтобы вы…

Я догадываюсь, что она принимает меня за «голубого», и начинаю смеяться.

— Конечно же нет! — успокаиваю я ее, — мужчин я тоже не люблю, если вы это имеете в виду… но вот чем я особо дорожу, так это состоянием собственного органона… а для этого только одно средство — спорт.

— О! — отвечает она, состроив кокетливую гримасу, — уж я-то вам вреда не причиню.

Если откровенно, девочка чертовски хороша, и я уже почти созрел, чтобы поступиться своими принципами. Но, чтоб меня головой о скамейку, ведь я же твердо решил… черт… — ладно, раскалываюсь — я твердо решил оставаться девственником до двадцати лет. Это, скорее всего, полный кретинизм, но бывает, по молодости вобьешь себе в голову такое. Это все равно что ходить только по бордюру тротуара или плевать в раковину, не прикасаясь к ее краю… но не могу же я ей об этом рассказать… Так что мне прикажете делать?

— Конечно, уж я на вас полагаюсь, — таинственно говорю я и слегка сжимаю ее руку, — но по одной причине, которую не могу вам открыть, я вынужден оставаться серьезным.

— Вы наделали глупостей?

Ну здравствуйте! Нет уж, пусть думает что угодно, только не это.

— Не знаю, как вам объяснить, — слегка смущаюсь я, — но, если хотите, давайте встретимся в день моего двадцатилетия, и право первой ночи за вами.

Если я надеялся таким образом охладить ее пыл, то явно угодил пальцем в небо: Сандэй бросает на меня взгляд роковой женщины и начинает учащенно дышать…

— О, Роки… Вы шутите, мой маленький Роки…

Только подумайте, соплячка, которой едва стукнуло семнадцать и которую я мог бы поднять на одной вытянутой руке, уже называет меня своим маленьким! Уверяю вас, женщины — существа не совсем обычные!

— Слово мужчины… — отрезаю я. — И я от него не отступлюсь.

— Могу предложить вам то же самое, — говорит Сандэй, глядя мне прямо в глаза.

В общем, если хотите знать мое мнение, наступает довольно неприятный момент. К счастью, на помощь приходит старина Гарри. Он хлопает меня по плечу:

— Моя очередь!

Я кланяюсь и уступаю ему место. У малышки еще слегка надуты губки, но ясно, что она не сердится, потому что Килиан тоже очень недурен собой. Сандэй опускает ресницы и одаривает меня очаровательной улыбкой. Она похожа на тепличный цветок с киноэкрана, типа Линды Дарнелл…

Я возвращаюсь к стойке бара и присоединяюсь к Кларку Лэйси, который болтает с Берил. Мона танцует с Дугласом. В «Зути Слэммер» ходят только очень симпатичные люди. Почти всех я знаю в лицо. Я потягиваюсь. Как же все-таки хорошо жить, иметь бабульки в кармане и таких чудесных приятелей. Хочется смеяться от счастья. В пепельнице лежит сигара Дугласа и воняет так, что просто святых выноси. Это отвратительное итальянское изделие, узловатое, подобно старой ревматической кости, и пахнущее хуже, чем канализация в аду. Внезапно я испытываю острую потребность подышать свежим воздухом и сообщаю об этом Лэйси.

— Я сейчас вернусь… Выйду на секундочку.

— О’кей… — бросает он.

Я иду к двери и на ходу делаю знак Лему, который широко улыбается в ответ.

Стоит чудная погода. Ночь полна синевы и ароматов, а все огни города сливаются в мерцающее свечение у меня над головой. Я делаю несколько шагов и прислоняюсь к своей машине, смирно дожидающейся меня в двух шагах от «Слэммера». Вдруг сзади появляется какой-то тип и топает в мою сторону. Он крепкого телосложения, коренастый, смахивает на бандита, но не так чтобы очень.

— Огоньку не найдется? — спрашивает он.

Я протягиваю ему зажигалку и вспоминаю, что это классический прием гангстеров перед тем, как сотворить какую-нибудь гадость. Мне становится смешно. Я смеюсь.

— Спасибо, — благодарит незнакомец.

Он тоже начинает смеяться и закуривает свою сигарету. Жаль. Это вовсе не гангстер. Я принюхиваюсь к дыму. Странный запах. Заметив мое любопытство, он протягивает портсигар.

— Вас угостить?

Воняет почти так же, как от сигары Дугласа, но на улице это не столь заметно. Я закуриваю и говорю «спасибо» — все-таки тоже в школе не лаптем щи хлебал.

У сигареты едва ли менее противный вкус, чем у сигары Дугласа, но я даже не успеваю толком это осознать, потому что падаю в полном отрубе, как если бы хватанул залпом четвертную дозу коктейля «Зомби». А мужик, оказывается, просто прелесть, ибо в последний момент я чувствую, как он поддерживает мою голову, чтоб я ею не ударился об асфальт, и тут же уношусь в страну летучих вшей.

Я просыпаюсь в самой обычной комнате. По всей видимости, еще ночь, так как шторы на окнах задернуты и горит электрический свет. Смотрю на часы. Прошло, наверное, часа полтора с тех пор, как я затянулся той сигареткой… Я все прекрасно помню, за исключением того, что произошло между сигаретой и этой кроватью, на которой я сейчас лежу… совершенно голый.

Я озираюсь по сторонам в поисках одежды, простыни, ну хоть чего-нибудь. Не думайте, что очень приятно очутиться нагишом в незнакомой комнате. А комната ничего, симпатичная: оранжево-бежевые стены, ненавязчивое освещение. Но странно, никакой мебели. Только эта низкая и очень мягкая кровать. И больше ничего. Лишь дверь вон там, в стене.

Я встаю, подхожу к окну. Раздвигаю шторы. Однако с ними та же история, что и с моей одеждой. Это лишь оптический обман, а на самом деле передо мной крепкая глухая стена.

Дверь. Пробовать — так все подряд. Но если и дверь окажется липой, то непонятно, как же я вообще сюда попал.

Дверь не открывается. Все довольно прочно. Но хоть она явно настоящая.

Ладно, чего волноваться-то? Я бросаюсь на кровать и пытаюсь пораскинуть мозгами. Однако ненадолго… из-за этих мыслей начинает трещать голова. Мне все еще неловко от того, что я раздет, но, во-первых, я ничего не могу поделать, а во-вторых, к этому, наверное, можно привыкнуть — говорят, некоторые чудаки ходят так всю жизнь. По-моему, где-то в Африке или в Австралии. Ну, это их дело. Мне лично трудно представить себя танцующим самбу с Сандэй Лав в таком наряде.

Да-а. Только если я решил, что меня оставят в покое, так это фигушки. Дверь открывается, потом снова закрывается, а в промежутке между этими двумя операциями мое состояние духа претерпевает легкое изменение.

Дело в том, что теперь в комнате — женщина, причем в таком же, как и я, виде.

Боже мой, ребята, какой же это лакомый кусочек! Я быстренько возношу молитву Всевышнему, потому как если я произвожу на нее то же впечатление, что и она на меня, то о благих намерениях должно забыть.

Незнакомка очень красива, но такая красота кажется даже неестественной. Слишком идеальна, если вы понимаете, что я имею в виду. Можно подумать, ее сделали на заказ, взяв для этого грудь Джейн Рассел, ноги Бетти Грейбл, глаза Бакалл и так далее. Девушка смотрит на меня, я — на нее, и, по-моему, мы краснеем одновременно. Она придвигается поближе. Я снова мысленно молюсь, хотя, черт возьми, на меня это вовсе не похоже. Быть может, она просто хочет со мной поговорить. Я делаю усилие, чтобы оставаться в рамках приличий, и мне это удается, но, Господи, какой же ценой! Я думаю об отце и его очках в золотой оправе, о матери в сиреневом платье, о сестричке, которая у меня могла бы быть, о бейсболе и о чудном холодном душе… Но вот девушка присаживается на кровать, смотрит мне прямо в лицо и слегка прищуривает глаза. У нее ресницы в полметра длиной и такая гладкая кожа…

Ну чего вы от меня хотите? Вот я лежу, совершенно голый, рядом с девятнадцатилетней, Божьей милостью, красоткой, одетой не более моего, да еще посреди комнаты, где, кроме кровати, ничего нет. Таких задач мы в университете не проходили. Я вообще-то предпочитал уроки французского… а у этих лягушатников столько неправильных глаголов…

Наконец эти неправильные глаголы возвращают мне равновесие. Я чувствую себя более уверенно. Черт побери, если я решил оставаться умницей до двадцати лет, то вовсе не для того, чтобы напрочь забыть о своих благих намерениях при виде первой женщины, вошедшей ко мне в комнату. А это моя комната, так как я очутился здесь раньше. И дело тут не в количестве одежды. Я ей сейчас докажу, что и без штанов можно сохранять достоинство.

Я встаю с кровати и скрещиваю руки на груди:

— Чего вы хотите?

— Вас, — следует незамедлительный ответ.

У меня перехватывает дыхание, и я захожусь кашлем, как старый дымоход.

— Нет, не согласен, — говорю я. — Для меня главное — спорт, а он требует абсолютного целомудрия.

Девушка изумленно вскидывает брови, улыбается и встает. Потом делает шаг ко мне и пытается обнять за шею. Я перехватываю ее запястья и стараюсь сохранить дистанцию… Перед глазами встает Сандэй Лав. На танцплощадке все-таки легче, да еще в вечернем костюме.

Я просто не знаю, что делать… красотка сильна, как лошадь… и от нее тоже очень вкусно пахнет. Нет, это просто сумасшедший дом… я хочу одного — понять, в чем дело.

— Кто меня сюда притащил? — спрашиваю я. — Где мы находимся? И вообще, что это за дела, что все это значит? Нет, что бы вы сказали, если бы вас усыпили, привезли в незнакомую комнату, раздели, а потом впустили мужчину с вполне очевидными намерениями?

— Я бы ничего не сказала, — отвечает она и перестает вырываться. — По-моему, при столь странных обстоятельствах слова теряют всякий смысл… Вы не согласны?

Девушка улыбается. Ну просто ни одного изъяна! Даже зубы — хоть перстни из них делай.

— Вам легко рассуждать, вы знаете, что к чему, а я — совсем другое дело.

Я смутно осознаю, насколько глупым может показаться этот разговор, тем более что мы в таком наряде. Девушка, очевидно, тоже оценила комизм ситуации: она смеется и снова льнет ко мне, причем сейчас она уже почти у цели, потому что, черт возьми, хоть я и отбиваюсь изо всех сил, ее грудь уже касается моей, и я слабею… слабею… она, похоже, считает меня полным идиотом, меня, человека, у которого есть принципы. Я выхожу из себя. Вот именно, у меня есть принципы, и я ими не поступлюсь! Тут я начинаю вопить, как будто с меня живьем сдирают кожу…

— Отпустите меня! Вампир! Оставьте меня в покое!.. Не хочу!.. Чего вы пристали… Мама!..

На этот раз она окончательно сбита с толку. Девушка опускает руки, отстраняется, потом прислоняется спиной к стене и устремляет на меня взгляд. Да, ребята, если вам приходилось читать по глазам, то можете сразу сказать, что я самый законченный кретин, какого когда-либо носила земля. Я так орал, что у меня заболело горло и вообще появилось желание провалиться сквозь землю.

Тут дверь снова открывается, и в комнату входят двое, на вид крайне неприятные типы. Оба, как санитары, одеты в белые халаты, а телосложением напоминают сан-францисский мост. Мне плевать, но я все же протестую:

— Уберите отсюда эту ненормальную и верните мне одежду. И не рассчитывайте, что я вам, козлам вонючим, устрою тут спектакль.

— В чем дело? — спрашивает тот, что вошел первым.

Он толстый и глупый на вид. На лице— небольшие усы.

— Может, клиент предпочитает мужчин? — интересуется второй.

Ну старина, об этом ты сейчас пожалеешь! Я размахиваюсь и что было сил бью его в живот кулаком. По всей видимости, ему это приходится не по вкусу, потому что туловище складывается пополам, а лицо искажает гримаса боли. Да, он явно не слишком доволен!

Усатый толстяк осуждающе смотрит на меня.

— Парень, конечно, был не прав, — говорит он, — но зачем же так грубо? Чего ты добиваешься?

Второй тем временем поднялся с пола. Кожа вокруг его рта позеленела, а из глотки раздаются довольно оригинальные звуки.

— Я не хотел вас обидеть, — удается выдавить ему, — не стоит так заводиться.

Я не жду опасности с его стороны, но, как выяснилось, напрасно, потому что у мужика в руке вдруг появляется дубинка, которой он лупит меня по голове с такой силой, что вся Солнечная система начинает бешено вращаться перед глазами. Толстяк делает шаг вперед и принимает меня на руки. Я отчаянно стараюсь не потерять сознания и с трудом снова встаю. Наверное, у меня на макушке появляется что-то вроде страусиного яйца, и я чувствую, как яйцо это растет прямо на глазах. Еще минут пять — и точно кто-нибудь вылупится. Причем этот «кто-то» сразу будет жареным, потому что моя башка просто пылает.

— Ну хорошо, мы квиты, — говорю, вернее, бормочу я.

— Вот и ладненько, — отзывается усатый, — я так и думал, что ты будешь умницей. Сам понимаешь: двоих тебе не осилить. Поэтому лучше не упирайся. Значит, с мадам ты остаться не хочешь?

— Она очаровательна, но у меня есть свои причины, — возражаю я.

— Хорошо, — цедит сквозь зубы второй. — В конце концов дело ваше. Пошли.

Моя голова гудит, как старый колокол, зато он идет скрючившись и в лице — ни кровинки. Какое ни какое, а утешение.

Внезапно чувствую, как что-то опускается мне на ногу.

%Это подкованный шипами ботинок усатого толстяка. Он не нажимает.

Просто жуть, насколько безоружным ты ощущаешь себя босиком, когда все остальные в ботинках. Особенно с шипами. А раскалывающийся череп ко всему прочему не дает как следует шевелить мозгами.

Девушка с равнодушным видом растянулась на кровати. Я уже почти сожалею… хотя, ну и пусть… Может, это у меня и предрассудки, но должно все же быть нечто незыблемое, пусть даже и предрассудки. До двадцати лет мне осталось полгода, и я просто перестану себя уважать, если не смогу продержаться еще шесть месяцев. Я бреду следом за этими типами по длинному голому и чистому коридору, похожему на больничный. Они наблюдают за мной краем глаза, причем второй не вынимает руки из кармана. Я знаю, что у него там дубинка… И надеюсь, что больше он для меня ничего не припас. Вдруг меня будто током ударило — перед глазами возникает «Зути Слэммер» и оставшиеся там ребята… Видали бы они меня сейчас!.. Я опять краснею, вспомнив, в каком виде я здесь нахожусь. Чего бы я только не дал за то, чтобы перестать наконец краснеть вот так, по любому поводу. Это же просто глупо!

Мы входим в помещение, чем-то напоминающее операционную. Стоят какие-то аппараты. Мое внимание привлекает горизонтальная никелированная штанга, свисающая с потолка примерно на высоте плеч, как спортивная перекладина. Они подводят меня прямо к ней.

— Поднимите руки, — приказывает тот, что шел вторым.

Я подчиняюсь. В мгновение ока мои запястья оказываются привязанными к концам перекладины. Я пытаюсь брыкаться, но попадаю в пустоту.

— А ну отпустите меня, скоты недобитые!..

Я говорю им еще много разных слов, всех и не упомнишь. Да оно и к лучшему. Мужики хватают меня за ноги и привязывают к иолу. Чего же им надо? Будут хлестать меня плеткой? Я ору пуще прежнего. Наверное, я попал в лапы одной из тех шаек, которые промышляют специальными фотографиями или устраивают изысканные зрелища для пресыщенных жизнью светских старперов и увядающих дам.

— Оставьте меня в покое, мерзавцы, грязные сволочи!.. Ну смотрите, вы мне еще попадетесь…

Да-а… Это все равно, что разговаривать со стенками. Мужики тем временем не стоят на месте. Один из них поставил передо мной небольшую фарфоровую миску, укрепленную на ножке, как пепельница, а другой склонился над каким-то электроагрегатом.

— Мы лично предпочли бы первый вариант, — говорит мне усатый, — но тебя он вроде не устраивает. Так что ты уж извини…

И он прицепляет мне к животу какую-то штуку, которая соединяется с аппаратом одним гибким проводом. Второй заходит мне за спину, держа в руке другой электрод. Боже праведный! Ах ты свинья! Я чувствую еще большее унижение, чем если бы мне засунули туда градусник. Со мной обращаются, как с подопытным кроликом. Я напрягаю память и осыпаю их самыми отборными эпитетами.

— Да не волнуйся ты, — успокаивает толстяк. — Это совсем не больно. А потом, ты ведь сам это выбрал. Замри, включаю.

Он включает один раз, другой, третий… я подпрыгиваю каждый раз и наконец понимаю, для чего нужна была фарфоровая миска. От стыда у меня пропадает дар речи, а эти подлецы начинают ржать.

— Можете не беспокоиться, — участливо произносит второй. — Все останется между нами.

Я хорохорюсь, пытаясь сохранить достоинство.

— Да мне наплевать, — цежу я сквозь зубы. — Вы просто подлецы, но мы еще встретимся.

— Всегда пожалуйста, сынок, — говорит первый и гогочет во всю пасть…

А еще помню, как они дали мне что-то выпить…

Очнувшись, я услышал пение синих габонских зябликов в апельсиновом саду, расположенном где-то внизу у шоссе, на обочине которого я лежу. Я одет. В нос ударяет запах сигары Дугласа, и я пытаюсь сообразить, как же этому идиоту удалось меня найти.

При ближайшем рассмотрении оказывается, что это не его сигара. Прямо передо мной стоит оранжево-черное такси, на подножке которого сидит симпатичный старикан и смотрит на меня, посасывая трубку.

— Что я здесь делаю? — спрашиваю я.

— Я как раз сам собирался спросить вас об этом, — отвечает незнакомец.

— Я одет… — констатирую я.

— Ну я надеюсь, что это так! — восклицает он. — Или у вас было что-нибудь еще?

Я ощупываю карманы. На первый взгляд все на месте.

— Который час?

— Около шести, — отвечает он.

Я встаю. Шум в голове явно свидетельствует о том, что это не сон. Наверное, я застонал, потому что вдруг увидел сочувственный взгляд незнакомца.

— Там у вас такая шишка, старина…

— Да.

Я чувствую непривычную усталость внизу живота. Ну и мерзавцы с этими электрическими штуками. Хотя… если это было все, то я еще легко отделался. На мгновение я задумываюсь.

— Вы можете отвезти меня в город?

— Я надеялся, что вы об этом попросите, — улыбается он. — Поэтому и ждал. Меня зовут Энди Зигман.

— А меня Рок Бэйли, — представляюсь я. — Ну что ж, рад с вами познакомиться.

— Да чего уж там, — смущается он. — Я как раз возвращался порожняком. Так что мне тоже повезло.

Я погружаюсь в размышления, но ровно через минуту череп дает мне почувствовать, что это предел его возможностей.

— Ладно, поехали, — говорю я. — Мне надо в «Зути Слэммер». Сначала на угол Пико-бульвара и Сан Педро-стрит, а там дальше я вам покажу.

— Да я знаю, где это, — отвечает Энди. — К Хэмилтону?

— Точно.

Я усаживаюсь рядом с ним, хотя это и не положено, зато гораздо удобнее, когда хочется поболтать, а все таксисты в городе болтливы, как старухи-негритянки. Я все стараюсь сочинить какую-нибудь более или менее правдоподобную историю. Не буду же я рассказывать в деталях, что со мной на самом деле произошло!

— Да, опасайтесь женщин, — начинаю я.

— Гнусная порода, — соглашается он.

— Особенно когда сначала дают себя потискать минут двадцать, а потом выталкивают из машины.

— Ну машина-то, наверное, не быстро ехала, — говорит Энди, глядя на мою одежду.

— К счастью, нет, — соглашаюсь я, — мы трогались с места.

— Только мне странно, чтобы какая-нибудь девушка не захотела с вами целоваться, — в его голосе появляется легкая подозрительность. — Конечно, не мне судить, учитывая, что у вас на голове такая шишка, но, по-моему, грешно им вас за нос водить… вы скорее из тех, к кому они липнут как мухи.

И в голосе ни намека на лесть. Наверное, старина действительно так думает.

— Обычно так оно и есть, — отвечаю я. — Но ведь нет правил без исключений. Во всяком случае тут я попал впросак. Вряд ли вспомню, что было со мной с тех пор, как я отрубился.

— Видимо, вы так тут и заснули, — предполагает таксист.

Я киваю:

— Похоже на то.

— Повезло вам, что у меня был клиент до Сан-Пинто.

— Да уж и вправду подфартило.

— Вот когда я был в Шанхае, — начинает он, — так там на улицах полно было таких, которые лежали прямо у дороги.

— А вы были в Шанхае?

— Работал управляющим представительства французской трамвайной компании. О, это та еще история!

Я смеюсь:

— Да вы шутите!

— Ничуть. Я действительно возглавлял эту контору. Уж если хотите все с самого начала, то в девятнадцать лет я поступил в Институт восточных языков, как он у них там называется, и записался на турецкий. Но в первый же день ошибся классом.

Тут он сам начинает смеяться.

— Вы правы, — продолжает Энди, — это все и впрямь похоже на шутку, но на самом деле правда. Так вот, в этом классе было всего-навсего два студента. Со мной стало трое. И впервые за одиннадцать лет у этого преподавателя оказалось столько слушателей… а мне просто не хватило духу его разочаровать.

— Ну и?…

— Ну и когда я выучил китайский, то пришлось поехать в Китай. Я пробыл там двадцать лет и за это время выучил английский.

— И вот вы…

— И вот я здесь. Калифорния — шикарное местечко!

Да, шикарное местечко, где вас угощают снотворной сигаретой, а потом везут Бог знает куда и подвергают позорной обработке. Расскажи я ему об этом — у него бы волосы встали дыбом. Это пострашнее, чем если бы все трамваи Шанхая задребезжали у него под окнами в четыре утра. Нет, скорее в четыре пополудни… ведь он, наверное, отсыпается днем.

Оказывается, меня увезли не так уж и далеко. Они оставили меня на дороге в Сан-Пинто. Но это ровным счетом ничего не значило. Это было одно из многих направлений в радиусе сорока миль…

Энди Зигман сворачивает за угол. Вот и мой «бьюик», на том же месте, а рядом старый рыдван Дугласа.

— Приехали, — говорю я Энди. — Остановите здесь, и еще раз спасибо.

— Если я вам когда-нибудь понадоблюсь… — говорит он и как-то странно на меня смотрит.

Потом Энди берет мой блокнот и записывает номер своего телефона.

— У вас есть телефон? — удивляюсь я.

— Да. Я неплохо устроился. Если честно, то мне нравится быть таксистом. Но я мог бы и так обойтись.

После этих слов я уже не осмеливаюсь предложить ему чаевые.

— Я звякну вам как-нибудь на днях, встретимся, выпьем по стаканчику, — обещаю я на прощание и жму его сухую крепкую руку.

— Договорились, — отвечает Энди. — До встречи.

Я взглядом провожаю его машину.

Мои часы показывают ровно половину седьмого. Я (во второй раз) открываю дверь кабачка Лема и сразу же вижу спину Сандэй Лав, которая пятится задом, закрыв лицо руками, и истошно кричит:

— Мертвец!.. там… в телефонной будке!..

Таким образом, мое появление проходит совершенно незамеченным и я ощущаю, как во мне растет комплекс неудовлетворенности. Старина Лем изменился в лице, потому что такая история чревата неприятностями для репутации заведения. Гарри и Дуглас направились к телефонной будке справа в глубине зала, и я вижу, как они разглядывают что-то на полу. Надо сказать, что к этому времени в «Зути Слэммер» почти не осталось посетителей. Даже Мона и Берил уже ушли, да и Кларка Лэйси тоже не видно. Гарри и Дуглас возвращаются, они постарались ни к чему не прикасаться.

— Звоните в полицию, Лем, — говорит Гарри. — Он мертв. Лучше сообщить им как можно скорее. Вам нечего бояться. Спросите лейтенанта Дифато. Ника Дифато. Это мой друг.

И тут он замечает меня.

— Где тебя носило?! Бросил, понимаешь, компанию… А вернулся как раз вовремя! В самый что ни на есть интересный момент.

— Да просто вышел воздухом подышать, — отвечаю, — я же тебе говорил.

— Ну да, а сам попал в какую-нибудь историю… — добавляет Дуглас, и рот, как всегда, до ушей.

Да, одного трупа ему явно маловато, чтобы перестать веселиться. Он намекает на шишку у меня на голове. Пожалуй, лучше сменить тему.

— А ты пошел бы утешил бедняжку Сандэй, чем тут придуриваться, — говорю я ему.

Тем временем Гарри подошел к Лему, взял у него телефонную трубку, и я услышал, как он требует соединить его лично с Ником Дифато.

— Нет, ну серьезно, — продолжает приставать ко мне Дуглас, — чем ты занимался?

— Угодил в лапы одной красотке — как выяснилось, она в меня тайно влюблена, — отвечаю я. — А еще познакомился с мужиком, который курит гадость похлеще твоей.

— Ну ладно тебе, — канючит Дуглас, — чего ты… ну правда, расскажи, где был?

— Это просто кошмар какой-то, — к нам подходит Сандэй Лав. — Вы думаете, он взаправду мертвый?

Она еще не отошла от потрясения. Гарри и Лем закончили звонить и возвращаются к стойке. Два или три еще оставшихся посетителя тоже встали, сходили взглянуть на труп и снова вернулись в бар. Так что сейчас мы все стоим вокруг Лема и ждем, чтобы он приготовил нам для поднятия духа какую-нибудь жуткую смесь, так как его бармен уже давно отправился спать.

— Что это за тип? — спрашиваю я у Килиана. — Он был тут сегодня вечером?

— Да, — отвечает Гарри, — я вроде видел его часа два назад или даже раньше. Кстати, по-моему, вскоре после того, как ты ушел… Я вышел тебя позвать, а он стоял там на улице… Разговаривал еще с одним, а потом они вошли… Я обратил на них внимание, потому что вышел за тобой, а тебя там не было.

И тут меня осеняет одна занятная мысль… Я быстро направляюсь в дальний конец зала. А вдруг это тот же самый?… Я смотрю на лежащего. Он действительно мертв, наверное, выпил какую-нибудь гадость, потому что его физиономия довольно необычного цвета. Но это не он угощал меня сигаретой. Может, его приятель… И не исключено, что Гарри видел именно их. Я возвращаюсь, надеясь расспросить его поподробнее, но тут замечаю красный отблеск полицейской мигалки и слышу сирену. Звук ее очень короток. Это они ради нас деликатничают.

В зал входят двое полицейских в форме и один в штатском, вид у него какой-то сонный. Он здоровается с Килианом за руку. Очевидно, это тот самый Дифато. Потом входят еще двое. У первого — лицо лошади и черный чемоданчик в руках, а второй, вероятно, фотограф. Они проходят мимо стойки и направляются за полицейскими в полной амуниции. Ну в добрый час, по крайней мере приехали быстро.

А дело продвигается даже скорее, чем я ожидал. За какие-нибудь полчаса все было кончено. Они переписали наши имена, адреса, сняли показания и, прихватив жмурика, убрались восвояси.

— Хорошо иметь такие связи, — говорю я Килиану.

Он только улыбается. Добродушный толстяк Лем воспрянул духом и угощает нас по последней. Дуглас уже не стоит на ногах, но, собрав остаток сил, вываливается на улицу. Что он будет делать дальше со своей тачкой, уже никого не волнует, но это и к лучшему. Мы тоже выходим.

— Я вас подброшу, — обращаюсь я к Сандэй Лав. Она смотрит на меня и явно делает мне глазами какие-то знаки, но я совсем глупый, ничего не понимаю и сначала подвожу ее. Дело в том, что мне надо поговорить с Гарри.

Мы прощаемся с ней и провожаем ее взглядами. Девушка широко улыбается в ответ и исчезает за матовым стеклом входной двери. Уже рассвело, и я немного хочу спать. Гарри, наоборот, свеж как огурчик. Но стоило нам оказаться наедине, он резко обращает ко мне тревожный, натянутый как гитарная струна взгляд.

— Рок… Где это тебя так?

Он тоже обратил внимание на мою шишку, хотя только слепой ее может не заметить. Я поворачиваю к выезду из города, прикидывая, что неплохо бы съездить на пляж в Санта-Моника и что там сейчас нам никто не помешает спокойно поговорить.

— Это подарок, — отвечаю я, — от неизвестного поклонника.

— Где? Когда?

— Сначала ответь мне на один вопрос, — останавливаю его я. — Те два типа, помнишь, ты видел, как они вошли в «Зути». Один из них мертв. А второй, скажи, он был такой крепыш с неприятной рожей и одет в бежевый костюм и белые ботинки?

— Да, — подумав, отвечает Гарри.

— И галстук вроде твоего?

Он машинально поправляет бабочку.

— Да, — опять подтверждает он.

— Ну ладно, теперь слушай, что было со мной.

И я рассказываю, как тот мерзавец, которого я узнал по описанию Гарри, усыпил меня. Как я очутился в незнакомой комнате раздетый догола. Рассказываю о красотке и о том, как по-хамски со мной обошлись потом, об ударе дубинкой по голове и, наконец, об Энди Зигмане.

Гарри внимательно слушает и, когда я умолкаю, тоже какое-то время не произносит ни слова. Потом вдруг бросает взгляд в окно и вздрагивает.

— Куда это ты едешь?

— А ты не думаешь, что неплохо бы искупаться?

— Искупаться! Да с тобой все в порядке, Рок? — восклицает он. — Шутки кончились. Дай-ка я сяду за руль.

Мы поменялись местами, и, уж можете мне поверить, Гарри тут же дает по газам. Однако это не мешает ему продолжать разговор:

— Ты знаешь, кто это был, — тот, который откинул коньки у Лема?

— Откуда же?

Я лишь заметил, что это был высокий светловолосый парень, вероятно, с голубыми глазами, но особо разглядывать его было мало удовольствия.

— Это Вольф Петросян, — говорит Килиан. — Поэтому они и приехали так быстро. Дифато уже давно разыскивал Вольфа и был рад заполучить его даже в таком виде.

— А кто такой Вольф Петросян? — спрашиваю я. — Никогда о нем не слышал.

— Занятый паренек, — бормочет Килиан. — Чем он только не занимался… Он, пожалуй, единственный в своем роде, по крайней мере я не знаю больше никого, кому удалось бы заставить работать на себя целый женский монастырь.

— Просто так, за ради Бога?

— Он придумал версию, что якобы снимает мультфильм о жизни святого Мартина, — продолжает Гарри. — И все монашки служили у него на побегушках. Gratis pro Dao[2], естественно… а на самом деле Петросян был самым крупным торговцем наркотиками на всем побережье…

— Ну и дальше?

— А дальше мне интересно, кто же его убрал… и поскольку вариантов тут всего ничего… предлагаю прямо сейчас это и проверить… Ты сегодня свободен?

— Да…

— Тогда, малыш, давай немножко поиграем в детективов…

— А-а… — тяну я без особого энтузиазма.

По фильмам Хэмфри Богарта я знал, что люди этой профессии значительно чаще получают по чайнику, чем дают сдачи, но было как-то неудобно накладывать в штаны в присутствии Гарри.

— Что ж, повеселимся, — храбрюсь я, стараясь выдавить радостную улыбку. Но ему, видно, нужно что-то другое.

— Знаешь, — говорит он, — тут дело рискованное. Может быть, даже опасное.

Тут уж я начинаю открыто хорохориться и даже щелкаю пальцами.

— Подумаешь! Уж мы им покажем!

— Кому это мы покажем? — хитро спрашивает Гарри.

— Ну… не знаю… но ведь ты что-то придумал, да?

— Да, — отвечает Гарри, — кое-какие мыслишки имеются.

И тут мы подъезжаем к управлению полиции, и я передаю слово Гарри, который желает сам рассказать, как развивались события дальше. Ну если быть точнее, то не дальше, а после того как Дифато и «скорая помощь» с телом Петросяна отъехали от «Слэммера»… Обо всем этом Гарри узнал от самого Дифато.

Первым в сопровождении двух мотоциклистов от ресторана отъехал фургон «скорой помощи», а за ним Дифато на своем автомобиле. Ник уже окончательно проснулся, что не мешало ему не без нежности размышлять о том, что очень скоро он вернется в мягкое тепло собственной постели, оставленной но зову служебного долга. Лейтенант удовлетворенно откинулся на заднем сиденье. За рулем сидел Перри, рядом с ним — Линн. Полицейский участок находился довольно далеко от «Зути Слэммера», и Перри старался ехать как можно быстрее — улицы были почти пустынны и машин на дороге было еще мало.

Флауэр-стрит осталась позади, и уже пора было сворачивать к северной окраине, как вдруг раздался сильный удар, а за ним — ровный стрекот автоматной очереди. Машина резко затормозила, и Дифато мгновенно нырнул на пол между передним и задним сиденьями. Одновременно он услышал крик Перри и сухие щелчки разбиваемых стекол. Линн уже выскочил из машины и тоже открыл огонь. Мотоциклисты столкнулись друг с другом на полном ходу, а водитель фургона уткнулся носом в руль. На его лице сияла широкая улыбка, так как большую часть нижней челюсти снесла автоматная очередь. Дифато замер и лишь прислушивался к жалким хлопкам кольта, из которого палил Линн. Однако его стрельба, наверное, все же мешала действовать нападавшим — огонь усилился, и Дифато услышал, как пули снова прошили кузов автомобиля и впились в тело Перри. До лейтенанта дошло, что Линн тоже ранен, так как где-то совсем рядом снаружи раздался стон, приглушенный лишь толщиной дверцы и пола автомобиля. Потом послышались шум мотора, хлопанье дверей и взволнованные голоса. Дифато поднялся, вытер вспотевший лоб. Тут он сообразил, что сирена его машины все это время не переставала выть. Приближались другие сирены: это спешила подмога, но было уже слишком поздно. Лейтенант выпрямился, открыл дверцу и бросился к фургону. Дверь была распахнута, и рядом на шоссе лежал голый истерзанный труп Вольфа Петросяна. Возле него валялись разорванные в клочья детали костюма. Дифато удивленно вскинул брови и обернулся к полицейским из второй патрульной машины, которые пытались собрать по кусочкам своих подстреленных коллег. Линн еще шевелился. Его рука что-то искала под кителем с золотыми пуговицами, но вот и она, покраснев от крови до самого запясться, бессильно повисла. Дифато стиснул зубы.

Не теряя времени, он вскочил в одну из машин и велел водителю трогаться. Через несколько минут лейтенант уже сидел у себя в кабинете и непререкаемым тоном отдавал приказания. Раздался звонок внутреннего телефона. Его хотели видеть Гарри Килиан и Рок Бэйли.

— Пусть поднимаются, — разрешил он.

Услышав этот рассказ, мы вышли из кабинета Ника слегка остывшие. Гарри о чем-то задумался.

— Ник сказал, что у Петросяна в карманах ничего не было. По крайней мере ничего интересного.

— Я тоже так понял, — отвечаю я.

— Повезло, что он обыскал труп еще в «Зути Слэммер», — бормочет Гарри.

— Ну это как сказать, — возражаю я. — Если они не нашли то, что искали, шухер еще не кончился.

— Что ты имеешь в виду?

— Вольф умер в телефонной будке, так? — говорю я. — И сдается мне, если ему надо было спрятать что-то компрометирующее, то лучшего места и не найти.

— Не совсем понятно, — признается Гарри.

— Он, наверное, чуял опасность. Судя по тому, с какой скоростью орудует эта банда, Петросян явно торопился поскорее избавиться от документов, наркотиков или еще чего-нибудь в том же духе. А убили его уже после того, но, по-моему, убийца был не из этой банды.

— Почему? — спрашивает Гарри.

— У них разные стили, — говорю я.

Он с подозрением смотрит на меня.

— Послушай, старина, если ты берешься за это дело с подобными идеями в голове, то рискуешь нарваться на жестокое разочарование: мы, во-первых, не знаем, кто убил Петросяна, — те же, кто похитил тебя, или нет — а во-вторых, может, они нашли то, что искали.

— Нет, где же тут логика? — возражаю я. — Петросяна сначала травят какой-то мерзостью, а через два часа с него сдирают одежду, явно с целью обыскать. Дифато же уверяет, что в карманах у того ничего не было. Поэтому у меня возникли кое-какие соображения. Сейчас объясню подоходчивее — ты что-то врубаешься с трудом.

Мы все еще торчим в коридоре перед дверью в кабинет Ника, и Гарри тянет меня за рукав:

— Пошли, еще надо зайти в отдел розыска пропавших, у меня тоже есть одна идея. А ты пока продолжай.

— Ну, во-первых, когда Вольф отбросил копыта, убийца уже ушел. Мы знаем, что его отравили. А в будке Вольф явно ничего не пил. Значит, он пил в баре или за столиком. Потом вышел позвонить и там, уже без чьей-либо помощи, оттопырился. Следовательно, убийца его не обыскивал.

— Мудро, — одобрительно кивает Гарри.

— Далее, Дифато нам сообщает, что на трупе ничего не обнаружил. А уж тут легавого учить не надо.

— Согласен, — говорит Гарри.

— В-третьих, те, кто напал на фургон, тоже решились на это не просто так. Значит, они непременно что-то искали. А в-четвертых, ставлю десять против одного, что Петросян как раз звонил им, надеясь вернуть эту штуку. И тут внезапно умер. Скажи, там, в будке, трубка была снята?

— Да.

— Ну вот, это доказывает, что он не успел им сказать, куда спрятал эту штуку. Теперь усек, почему я так решил?

— Да, — отвечает Гарри. — Если бы он успел, то они не стали бы нападать на фургон, а сразу махнули в «Слэммер».

— Все верно, — киваю я.

Гарри смотрит на меня с нескрываемым восхищением.

— Ну старина, — говорит он, — я от тебя тащусь. Сообразить такое, да еще с обалденной шишкой… Ты настоящий спортсмен.

— От этого я и пришел в себя, — поясняю я. — По-моему, надо срочно рвать в «Слэммер», пока они не очухались.

— Да ладно, ерунда, — мычит Гарри… — Я же еще хочу зайти в отдел розыска, кое-что проверить… Вон он… а, черт!..

— Да это же дело считанных минут! — кричу я. — Давай предупредим Дифато.

— Нет, сначала попробуем сами. Бог с ним… еще вернемся. Пошли.

Лифт стоит на нашем этаже. Мы ныряем внутрь.

— Гони вниз, — говорит Гарри лифтеру.

Он протягивает парню доллар, и мгновение спустя мы уже внизу. Я пускаюсь бегом, Гарри следом. Машина срывается с места. Мне удается попасть в «зеленую волну» светофоров, и мы мчимся не останавливаясь. Я торможу, проехав «Зути». Ресторан закрыт, и я вхожу через соседнее здание, где находится бар. Я остановил машину дверь в дверь. Мне везет, как повешенному: сразу натыкаюсь на Лема, болтающего с привратником.

— Лем, — обращаюсь я, — мне нужно войти через боковую дверь. Это очень важно.

Он таращит на меня растерянные глаза и протягивает ключ.

— Не беспокойся, — добавляю я, — мне всего на минутку.

Не проходит и десяти секунд, как я влетаю в будку. Стоит зловещий полумрак, и тошнотворно воняет окурками остывших сигарет. Стараюсь не смотреть по сторонам. Свет отключен, и я чиркаю спичкой, чтобы хоть как-то сориентироваться. Вытягиваю шею, как страус, и заглядываю за аппарат. Вроде пусто. Проклятье! Ведь больше некуда… Я некоторое время соображаю, потом наклоняюсь. Снизу под столиком нащупываю конверт, прикрепленный по углам четырьмя шариками жевательной резинки.

Я отцепляю его и тут же слышу на улице перед дверью визг тормозов. Я рву к выходу и умудряюсь побить все рекорды, удирая быстрее, чем примчался сюда. Парадная дверь разлетается в щепки в тот самый миг, когда я захлопываю за собой боковую. Швыряю ключ Лему, который ждет меня снаружи.

— Атас! — что есть силы ору я и галопом вылетаю на улицу.

Гарри уже заметил меня, и, к счастью, дверца машины осталась открытой. Я делаю бросок, и, как только моя задница опускается на сиденье, Гарри рвет с места как сумасшедший. Такой старт производит на улице некоторый переполох, но я думаю, что бандиты принимают нас за двух перепугавшихся зевак, потому что больше ничего не происходит. В нас никто не стреляет.

— Нашел! — говорю я Гарри. — Это конверт.

— Ну ты даешь…

Он хмурится и смотрит в зеркальце заднего вида. Потом прибавляет газу, и мы вдавливаемся в спинки сидений. Машина берет крутой поворот и тут же останавливается.

— Вылезай, — командует Гарри. — Живо!

Он делает то же самое и ловит такси даже раньше, чем я успеваю обойти машину кругом. Мы садимся в такси, и Гарри называет свой домашний адрес.

— А почему не ко мне? — спрашиваю я.

— Тут одно из двух. Они тебя видели. Это, скорее всего, дружки Петросяна и знают, кто ты такой, — ведь не случайно же тебя похитили!

— На сей раз ты прав, — соглашаюсь я и с сожалением смотрю на свою машину.

— В этом случае домой тебе лучше не соваться, там они нас точно найдут. Либо они не знают ни тебя, ни меня. Тогда вообще без разницы, куда ехать — к тебе или ко мне.

Я киваю и достаю из кармана конверт. Гарри вскрывает его. Бог мой, ребята, видали бы вы, что лежало в этом конверте!

Гарри достает фотографии и протягивает мне одну за другой. Он сбледнул с лица, сжал челюсти и при этом судорожно сглатывает слюну.

Дойдя до четвертой фотографии, он останавливается и сует мне в руки всю пачку.

— На, забери, — говорит он. — Я больше не могу.

Я продолжаю рассматривать. Должен признаться, тут надо иметь крепкий желудок. По правде, я ожидал, что это будет обычная порнография. Но нет, это далеко не порнуха! Просто не могу представить такого фотографа, который мог бы это хладнокровно снимать!..

На двух первых были изображены операции. По-научному это, наверное, называется овариэктомия. Но только не думайте, что белые простыни закрывают все, кроме оперируемого участка. Тут все видно было в деталях.

Остальные снимки — еще ужаснее. Я даже не в силах это описать, вот уж никогда бы не подумал, что человеческое тело можно пропустить через такую мясорубку.

Какое-то время мы сидим молча. Гарри что-то хрипит, затем, прочистив горло, бормочет:

— Автора за такие штуки надо сразу сажать на электрический стул, а помощников как минимум на нары.

— По-твоему, это не просто хирургические операции? — спрашиваю я…

Он невесело усмехается.

— Кое-что подобное я уже встречал, — признается Гарри, — и название этому вполне определенное. Чистой воды вивисекция. Такие вещи проделывают в лабораториях с обезьянами или морскими свинками. Но, извини, просто ума не приложу, с кем можно творить то, что изображено на двух последних фото из тех, что я тебе передал.

— Ты бы взглянул на остальные, — предлагаю я.

— Нет уж, мерси, хорошенького понемножку!

Гарри задумывается.

— А знаешь, эти снимки оттуда, куда тебя затащили прошлой ночью, — вдруг с уверенностью говорит он. — Ты же сказал, что там был зал вроде операционной?

— Да.

— Не думаю, чтобы подпольных операционных было так уж много, — поясняет Гарри.

— Да, но в округе полно всяких полулегальных домов отдыха, — возражаю я, — клиник для алкоголиков, заведений для богатых придурков… ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

— Рок, нам совершенно необходимо узнать, где ты был прошлой ночью. Помнишь, я тебе говорил, что у меня возникла идея? И мы сейчас проверим, годится она или нет, — у нас остается еще один шанс.

— Какой?

— Ты случайно не разглядел типов, которые только что ворвались в Лему?

— Не успел.

— Если они ничего не нашли, а это именно так, потому что конверт у нас, то потом обязательно захотят наведаться к тебе домой.

— Тогда моей мебели крышка, — говорю я.

— Мы сейчас поедем к тебе, и ты постараешься их увидеть. Если нам опять повезет, ты, может быть, опознаешь среди них того орла, который тебя усыпил.

— Ну, это уж будет слишком…

— Вовсе нет… Если это та самая банда, скорее всего, они пошлют того, кто знает тебя в лицо.

Он наклоняется вперед и что-то говорит водителю.

— А если они уже там и этот парень поднялся в квартиру? — спрашиваю я.

Он улыбается:

— Не бойся, я не заставлю тебя подниматься наверх.

Мы останавливаемся возле моего дома и начинаем ждать. Они еще не приехали, так как вокруг нет ни одной машины. Я замечаю, что Гарри уже с минуту как-то странно поглядывает на меня.

— Послушай-ка, помнишь, о чем ты только что говорил?

— Да, — с гордостью отвечаю я, хотя его взгляд мне что-то не нравится.

— А с чего ты взял, будто в «Слэммер» ворвались те же самые, кто напал на Дифато?

Я раскидываю мозгами и понимаю, к чему он клонит. Убийца Петросяна обязательно принадлежит к соперничающей банде… И если телом Петросяна пытались завладеть его друзья, то на «Слэммер», скорее всего, напали приятели его убийцы. Или же наоборот. Но в любом случае эти происшествия спокойно могли быть делом рук двух разных банд.

Я чешу затылок.

— Понимаю, что ты этим хочешь сказать, — говорю я Гарри.

Но легче от этого не становится. Гарри кивает, открывает дверцу и выходит из машины. Я вижу в зеркальце, как сзади появляется еще какой-то лимузин. Он замедляет скорость, потом удаляется. Ложная тревога. Гарри просовывает голову ко мне в окно.

— Я буду вон там, в подъезде, — он показывает на дом, возле которого мы остановились. — Торчать обоим в такси слишком подозрительно, но остаться должен ты, а иначе как узнать того мужика, который тебя усыпил? Если приедут, то именно те, кто тебя знает. Остается только выяснить: они за Петросяна или против.

— Ладно, иди, — ворчу я. — Вон еще кто-то подъезжает.

Гарри исчезает в глубине дома, а я краем глаза наблюдаю за приближающейся машиной. На этот раз она проезжает мимо нашего такси и останавливается прямо у моего подъезда. Они входят в дом.

Оба типа мне незнакомы. Но, подавшись вперед, я вижу, что в машине еще кто-то сидит на заднем сиденье плюс шофер. Итого, значит, четверо.

Но как же все-таки разглядеть лицо этого четвертого? Ломаю голову как никогда. Вдруг меня осеняет.

— Послушайте, — обращаюсь я к таксисту. — Хотите заработать еще пять долларов сверху?

— Это смотря как… — бурчит он.

Он не мог слышать наш разговор. Правда, может, прислушался к тому, о чем мы говорили, когда остановились, но вряд ли что-нибудь понял.

— Вот что, старина, — говорю я, — я хотел бы увидеть лицо господина вон в той машине. Вы сейчас выйдете, вежливо откроете дверцу и скажете, что у него спустило колесо. Пойдет, за пятерочку?

— Но у него колесо в порядке… — отвечает водила.

— Н-да… Это верно, но он-то этого не знает.

— А если шофер выйдет посмотреть?

— Ну, значит, не повезло, — отвечаю я, — но вас это не касается. Хотя, скорее, шофер с места не сдвинется.

Он чешет в затылке.

— Хорошо, я пошел, — наконец соглашается он.

Водила выходит и открывает дверцу той другой машины. Это старый закрытый «крайслер». Таксист наклоняется и что-то говорит пассажиру. По чистой случайности колесо и в самом деле чуть приспущено. Водитель возвращается, и у меня перехватывает дыхание. В этот момент Гарри спускается по ступенькам крыльца и усаживается в такси, а тот тип выходит из своего автомобиля.

Господи, это и правда он. Я откидываюсь в глубь салона — только бы он меня не узнал — и говорю водителю:

— Ну-ка, любезный, отвезите нас… — В башке у меня совершенно пусто, и я называю первое, что приходит на ум: — На Голливуд-бульвар в Мехико.

Это явно не здесь. Но шофер не врубается и трогается с места.

— Посмотри, какой у них номер, — я с силой толкаю Гарри под ребра.

Он оборачивается, смотрит сквозь заднее стекло и что-то записывает в блокнот.

— Это был он, — сообщаю я Гарри.

— Ясно, — спокойно отвечает он. Потом опять наклоняется к шоферу: — Послушайте, старина, вы знаете, где находится отдел розыска пропавших? Вот нам туда, и как можно скорее.

Таксист жмет на газ, протискивается, как крыса, в самые узкие щели переулков, и вскоре мы во второй раз за сегодняшнее утро подъезжаем к полицейскому управлению. Мне приходит в голову, что я не спал всю прошлую ночь. Но Гарри свеж, словно только что снесенное яйцо, а его галстук-бабочка трепещет как никогда.

Мы выходим, и я протягиваю шоферу двадцать долларов. Больше он не требует, но парню в конце концов и не надо знать, что он только что рисковал жизнью.

— А знаешь, — говорит мне Гарри, пока мы поднимаемся на десятый этаж, — это отчаянные ребята. За ними носится вся полиция Лос-Анджелеса, а они себе разъезжают хоть бы хны. Я, кстати, поэтому и решил, что там две банды. Одной просто не хватило бы пороху натворить столько дел за такое короткое время.

— А мне все-таки интересно, в каком виде они оставят мою квартиру, — печально подытоживаю я.

— В легком беспорядке, уж это как пить дать, — ехидничает каналья Килиан.

Я вхожу вслед за ним в кабинет и вижу пожилого полицейского в форме, который роется в папке с документами.

— Добрый день, Мак, — здоровается Гарри.

— Добрый день, Килиан, — отвечает полицейский. — Чем могу быть полезен?

— Мне нужны фотографии последних двадцати девушек, которые пропали без вести в Лос-Анджелесе или в предместьях, — говорит Гарри.

Мак встает и вытаскивает верхний ящик одного из шести металлических шкафов, стоящих в кабинете.

— Тут вся подборка, вплоть до прошлой недели, — объясняет он. — С тех пор вроде ничего интересного не было. Смотрите сами. Здесь все в порядке поступления. А есть еще регистрация по алфавиту, если хотите.

— Нет, сойдет и так, — успокаивает его Гарри, — иди-ка сюда, Роки, ты мне сейчас понадобишься.

Мы внимательно рассматриваем первые шесть фотографий. На седьмой я хватаю Гарри за руку.

— Послушай, не гони волну. Со мной сейчас надо поосторожнее, а то при таком темпе я свихнусь прежде, чем у меня прорежутся зубы мудрости.

А дело в том, что девушка, которая так мило улыбается нам с фотографии, без тени сомнения, та самая куколка, которая прошлой ночью пыталась столкнуть меня с праведного пути.

Это действительно она, я узнаю светлые волосы, четко очерченные губы, прямой тонкий нос и огромные голубые глаза. Я знаю, что они голубые, потому что видел их так же близко, как вижу сейчас глаза Гарри. Но в этих последних я читаю вопрос.

— Она, — просто говорю я ему.

— Ну старик, на тебя не угодишь! — без всякого удивления отвечает он, не сводя глаз с красивой мордашки этой первосортной девицы.

— Кто это? — спрашиваю я.

Гарри переворачивает фотографию и читает отпечатанный на машинке текст:

— Беренис Хевэн, девятнадцать лет. Пропала без вести шесть дней назад.

— Родители считают, что она просто сбежала из дома, — объясняет полицейский, который тоже подошел к нам. — Ушла вечером на танцы и не вернулась. А на этой неделе еще одна девушка исчезла при точно таких же обстоятельствах.

Он протягивает четвертую фотографию из нашей стопки:

— Синтия Спотлайт, дочь командора Спотлайта. Тоже красотка. И она якобы поехала к друзьям в ночной ресторан.

— Но, послушайте, — удивляюсь я, — ни о той, ни о другой в газетах не было ни слова, а вот тут лежат фотографии Филлис Барни и Лесли Дэниэл — про них трубили по всему штату. Это как же так получается?

— По просьбе родителей, — объясняет Гарри. — Можешь не сомневаться, мистер Хевэн и командор Спотлайт вполне обеспеченные господа и наверняка отстегнули кучу бабок, чтобы избежать скандала.

— Но это же глупо, — возмущаюсь я. — А если девушек похитили?

— Полиция их и так разыскивает, — отвечает дежурный.

Гарри еще что-то записывает, и мы выкатываемся из кабинета.

— Понимаешь, — поясняет мне Гарри, — родителям не очень-то удобно кричать на весь город, что их дочки смылись из дома, особенно если их хотят выдать замуж за человека из общества.

— Понятно, — отвечаю я. — А что будем делать дальше? По-моему, мы зря не поехали за тем козлом, который дал мне покурить своего отравленного сенца.

— Да ты чего! — сердится Гарри. — Захотел очутиться в канаве и чтобы из ноздрей полезли одуванчики? Нет, старина, я так не играю. Лучше вот что. Ты, наверное, проголодался. Сейчас иди позавтракай, потом встретимся в два у меня в редакции. А я пока постараюсь разнюхать, чья это была тачка.

— Да номер-то наверняка поддельный, — замечаю я.

— Не скажи… — возражает Гарри. — Уж очень они хамят, чтобы вешать поддельные номера на все свои машины. Есть способ уйти от полиции и ненадежнее.

— Это какой же?

— Иметь настоящие номера и быть крупной шишкой. Уж будь уверен, когда мы все раскопаем, то выйдем не меньше чем на сенатора, а может, и на губернатора округа, но уж никак не на какого-нибудь мистера Смита или мистера Брауна.

— Можно, конечно, и так попробовать, но все-таки лучше бы мы за ними проследили.

— Не бойся, — отвечает Гарри, — даже если я ошибаюсь, они от нас никуда не денутся… Ты забыл об одной маленькой детали.

— О какой?

— Фотографии-то у нас!

Бог ты мой!.. А ведь он прав, зараза! У меня даже мурашки по спине побежали.

— Что же мне с ними делать?

— Сунь их еще в один конверт и пошли вот по этому адресу.

Он что-то чиркает на листке блокнота, потом вырывает его и протягивает мне.

— А главное… — продолжает Гарри, — ни в коем случае не возвращайся домой. Перекуси где-нибудь в другом месте… Ну пока, Роки, до скорого.

— Будь здоров!

Я уже знаю, куда мне податься. Сначала сажусь в такси и еду забирать свою машину. Она на месте. Протискиваюсь за руль и жму к Дугласу Траку. По дороге заезжаю на почту, отправляю конверт и ровно в час пополудни вхожу в квартиру Дугласа.

Он дрыхнет.

Если вы никогда не были у Дугласа, то понятия не имеете, что такое беспорядок. Он живет в гостинице на Пойнтсеттиа-плэйс, одинаково удаленной от всех голливудских киностудий, и это позволяет ему спать допоздна и не тратить лишнего времени на свои идиотские статейки. Пойнтсеттиа находится между Уилшир Кантри-клубом и Стадионом Гилмор, и обычно здесь не более шумно, чем во всем этом чертовом городе. Чтобы подъехать с моей стороны, лучше проскочить по Второй стрит и Беверли-бульвару, так быстрее всего. Но вернемся к Дугласу, которого я, стало быть, застаю в койке. Он лежит, сложившись вчетверо, причем одна рука застряла между правой лодыжкой и левым коленом, что, наверное, придает его снам особую пикантность. В комнате жуткая духота — это я почувствовал еще с порога, и, несмотря на открытое окно, ни за что не скажешь, что находишься на берегу океана. Ну ладно, хватит ему дрыхнуть! Я иду в ванную и наливаю стакан воды. Я же не зверь, поэтому набираю воду из-под крана, а не беру ледяную из холодильника, потом возвращаюсь и без малейшего колебания выливаю ему на голову. Физиономия Дугласа перекашивается, и он просыпается, громко причмокивая своими «шлепанцами».

— Что-то слишком разбавленное это виски, — бормочет он, но тут замечает меня.

— Ты что делаешь, скотина! — рычит он.

— Не сердись, Дуглас, я же мог вылить и пониже, — отвечаю я.

— Бесполезно, — лопочет он. — Не поверишь, я уже все перепробовал, и холодную воду тоже. А сколько сейчас времени?

— Как раз пора обедать, пошли, приглашаю, — говорю я.

— Ну хорошо, хорошо… Значит, мне бифштекс с луком и яблочный пирог.

Наверное, мне следует признаться, что именно привело меня к Дугласу, но, думаю, вы и сами догадались об этом.

— Слушай, — как бы ненароком замечаю я, — по-моему, нам вдвоем будет скучновато… Может, звякнешь Сандэй Лав?

— Ты за кого меня принимаешь? — он бросает на меня укоряющий взгляд. — За торговца живым товаром? Да чтобы я отдал эту невинную девочку в лапы такого извращенца, как ты…

Он все же снимает трубку и набирает номер, а четверть часа спустя мы втроем уже сидим за столиком одного из лучших кафе в Голливуде. Дуглас погружается в бифштекс с луком, а я решаю начать с вареных яиц и честерского сыра — мне кажется, будто я не обедал как минимум года полтора.

Сандэй Лав выглядит просто восхитительно, и жизнь прекрасна.

Она тут же начинает с упреков:

— Вы почему это смылись вчера вечером?

— Во-первых, не вчера вечером, а сегодня утром, — отвечаю я. — У меня было неотложное свидание.

Она недоверчиво смотрит на мой затылок. А я-то напрочь забыл, что кое-какие следы еще остались.

— Я бы на вашем месте так не торопилась, — замечает Сандэй. — Это опасно.

— А он вообще буйный, — заверяет Дуглас. — Рок всегда был драчуном, драчуном и останется. Уж поверьте, моя дорогая…

Он нежно наклоняется к Сандэй Лав с полным ртом жареного лука. Она отталкивает его.

— Уж не рассчитываете ли вы соблазнить меня таким амбре? — морщится она. — Я бы предпочла «Шанель».

Но Дугласа трудно обидеть. Удовольствие, с которым он заглатывает свой бифштекс, передается и мне, и я едва не опережаю его, доедая яйца.

Мы переглядываемся с Сандэй Лав, и наверняка в атмосфере происходят какие-то изменения: от этакого взгляда нас обоих бросает в жар. Моя салфетка падает на пол, и, наклоняясь за ней, я для себя констатирую, что под столом можно увидеть много чего интересно, особенно когда вам это хотят показать, и что на Сандэй Лав нет ничего такого, что помешало бы ей сделать шпагат или, скажем, поиграть в классики.

— Никакой я не драчун, — говорю я. — Я вас, конечно, бросил, но это случилось не по моей воле. И все равно, нижайше прошу прощения. Сами видите, — я наклоняю голову, демонстрируя шишку, — мне было не до веселья.

Она улыбается и, очевидно, уже не сердится. Это обстоятельство побуждает меня заказать двойной бифштекс со шпинатом. Официант принимает заказ, а я оглядываюсь по сторонам, и, когда моя голова поворачивается направо, кто-то хлопает меня по левому плечу. Я подпрыгиваю, как от укуса гремучей змеи, и оборачиваюсь. Это, оказывается, другой официант.

— Вас спрашивает дама, — говорит он мне.

— Где она? — я не меняю позы.

— Вон там. — Он кивает на высокую стройную девушку, которая в ожидании топчется у двери.

— Что ей надо?

— Говорит, что по личному делу, — отвечает официант и удаляется.

— Ну вот, — хмыкает Дуглас, — еще одна несчастная, да? Бедная девочка, — он поворачивается к Сандэй Лав, — по-моему, вам опять придется довольствоваться моим обществом.

Я встаю и убираю руку с коленки Сандэй Лав. Она делает движение, чтобы удержать ее, так как мой массаж, вне всякого сомнения, именно то, что ей прописал доктор.

— Не волнуйтесь, я скоро вернусь, — говорю я.

Я подхожу к незнакомке, и она сразу обрушивает на меня поток слов. Не сказать, чтобы она была уж очень красива, но у нее большой рот и приятные глаза.

— Где фотографии? — спрашивает девушка.

— Какие фотографии?

— Нечего дурака валять! Я вам вот что скажу: или вы вернете нам снимки, или мы найдем их сами. Но вы знаете, чем это кончилось для Петросяна.

— Да, только вам от этого не полегчало, — отвечаю я, — ведь вы их ищете до сих пор.

Однако ей не до смеха. Девушка смотрит на меня в упор с явным разочарованием.

— Жаль. Вы были красивым парнем.

Поверьте, уж если я чего и не люблю, так это когда обо мне говорят в прошедшем времени.

— И я намерен еще какое-то время оставаться таким же, — с уверенностью заявляю я.

На ее лице застывает ледяная улыбка — так смотрят на мальчишку, который только что сморозил глупость. Я хватаю ее за руку. На вид я мягок, но, когда захочу, могу сдавить довольно сильно.

— Идемте, выпьем вместе с нами, — говорю я. — У меня замечательные друзья, я вас познакомлю.

Она упирается и пытается вырваться, но надо же быть реалистом: моя рука и ее — две большие разницы. Говорю так, вовсе не желая ее обидеть. Я тащу девушку к нашему столику, и ей волей-неволей приходится сесть между мной и Дугласом.

— Познакомьтесь, — говорю я, — это Дуглас Трак, это Сандэй Лав.

Потом вопросительно смотрю на нее.

— Синтия Спотлайт… — цедит незнакомка.

Я с трудом проглатываю слюну и чуть не задыхаюсь. Только ее и не хватало… Теперь как раз все в сборе!..

— Как поживаете? — машинально произносит Дуглас.

— Хотите чего-нибудь выпить, Синтия? — с трудом выдавливаю я.

— Послушайте, Рок, ну я, правда, очень-очень спешу, — отвечает она, — меня ждут.

Если я буду настаивать, девушка может устроить скандал, а я не могу рисковать и позволить ей улизнуть таким образом.

— Ну ладно… я не хочу, чтобы вы из-за меня опаздывали, — говорю я как можно более невинно. — Давайте я вас подвезу. Пошли.

Игра идет ва-банк. Я встаю, она тоже. Я опять хватаю ее за руку и тащу на улицу к машине. Меня так и разбирает, стоит только подумать о бифштексе со шпинатом, а вспомнив о том, как мне угрожала эта идиотка, пытающаяся выдать себя за Синтию Спотлайт, я просто выхожу из себя.

Перед моей машиной стоит еще одна, а в ней — здоровенный брюнет, и рассматривает он меня, на мой взгляд, слишком пристально. Парень повернулся в полоборота и продолжает невозмутимо курить. А сзади припарковалась третья машина — за рулем еще один тип — чернявый и краснорожий. Этот пялится на меня совсем уже нахально. Чего они все так на меня вылупились? Мне становится не по себе. Я вталкиваю лже-Синтию в машину, захлопываю за ней дверцу и быстро усаживаюсь за руль. Ну и пусть едут за мной. Я уже знаю, что надо делать. Я завожусь все больше и больше, потому что, помимо бифштекса со шпинатом и того, что она мне наговорила, я думаю еще и о том, что эта паршивка оторвала меня от Сандэй Лав — ну как же мне теперь перед ней оправдаться?

— Вы что, так мечтаете схлопотать пу…

Я прерываю ее на полуслове и рву с места как сумасшедший и мне в высшей степени наплевать, едет за мной кто-нибудь или нет. Со мной уже лучше не связываться, и я несусь как угорелый к ближайшему полицейскому участку. Торможу прямо у входа.

— Если вашим друзьям так уж приспичило, — говорю я, — пусть начинают. А пока мы с вами чуть-чуть побеседуем. Откуда вы взялись и как вас зовут на самом деле?

— Не ваше дело, — отрезает она. — Отдайте мне фотографии — и с вами ничего не случится. А то отправитесь к Петросяну в лос-анджелесский морг. Больше не скажу ни слова, и нечего уши развешивать. Я глупая, невоспитанная девчонка, у меня даже грудь накладная.

Я искоса смотрю на нее. Да, должен признать, эта девица — крепкий орешек. Обнимаю ее за плечи: большой и свежий рот, глаза цвета светлого золота — соблазнительная все же девчонка!

— Ну что я вам сделал, сестричка? — дружелюбно начинаю я. — Неужели вам будет так приятно, если со мной случится несчастье? Вы же совсем не злюка!

Она смеется. Смех звучит скорее вульгарно. Ну и черт с ним! Зато грудь настоящая.

— Нечего пудрить мне мозги, — говорит она.

— А может, сходим в кино? — предлагаю я.

— Да отстаньте вы… — шепчет она.

— Знаете, я на вас очень сердит… но уже почти готов простить, — говорю я. — …А что, эта работа вам нравится?

— Мне за нее платят.

— Понятно… но я уверен, что платят мало, да и вообще вы уже заработали отпуск… Как насчет того, чтобы провести его вместе? Ну хоть недельку?

— О Господи, — стонет девушка, — вот пристал как банный лист!..

Ну вот, в кои-то веки потребовалось кого-то охмурить — и, как назло, не получается. Вот была бы у меня рожа, как у Мики Руни! Скорее всего, мне тут делать нечего: ей, видимо, подавай извращенцев. Я убираю руку с ее плеч и снова завожу мотор — мне уже не требуется стоять перед полицейским участком, учитывая то, что я собираюсь сейчас предпринять.

Примерно через четверть часа я спрашиваю, не глядя в ее сторону:

— Куда вы отвезли Синтию?

Она не отвечает. Я готовлюсь — вот и вполне подходящее местечко: парк, народу мало. Сворачиваю в узкий поднимающийся вверх переулок и торможу. Потом без предупреждения хватаю ее, затыкаю рот одной рукой, а другой несильно давлю на шею. Девица лягается, и от удара острым каблуком я тихонько вскрикиваю — очень больно, но не ослабляю хватки, и она мало-помалу затихает, так как начинает задыхаться. Тут я отпускаю девицу и легонько бью по голове.

Сумочка выскальзывает у нее из рук, и тело бессильно обмякает. Я подбираю сумочку и ощупываю ее. Что поделаешь! Нехорошо, конечно, но надо.

У девушки при себе ничего нет. Ничего, в самом широком смысле слова. От этого у меня начинают слегка гореть уши и появляется желание провести кое-какие исследования, имею же я в конце концов право узнать, из чего сделана женщина, а тут такая возможность — девица лежит и шевелится не больше чем свинцовое грузило. Моя левая рука ползет вверх по ее ногам, и там, где кончаются чулки, я ощущаю теплую и нежную кожу и инстинктивно ищу такое место, где она наиболее теплая и нежная и где не спрятаны никакие документы. Для очистки совести я проверяю все тщательнейшим образом и слышу, как девушка тихо стонет во сне от удовольствия. Когда мне случается схлопотать по башке, то удовольствия я при этом не испытываю, но женщины — странные создания. Я останавливаюсь, так как чувствую: еще немного — и я тоже начну облегченно стонать, и убираю руку, чтобы переместиться повыше. В бюстгальтере тоже никаких тайников. Там и так едва хватает места для содержимого — куда там этим девицам, которые подкладывают себе резинки, чтобы смахивать на Полетт Годдар! Черт! Слишком я силен для таких деликатных устройств, надо же, сломал застежку этого самого лифчика… вот теперь она наверняка рассердится. Я останавливаюсь и пулей выскакиваю из машины… а то минут через пять я уже перестану отвечать за свои действия…

Открываю правую дверцу, вытаскиваю девушку и сажаю ее, все еще без чувств, прислонив к ограде ближайшего участка. Потом быстро сажусь в машину и трогаюсь с места.

Отъехав чуть поодаль, жму на газ. Место назначения — редакция газеты «Калифорния Колл».

А кстати, как получилось, что за мной никто не следил?

Надеюсь, Гарри уже вернулся.

Вдруг боковым зрением я замечаю, что рядом со мной осталась лежать сумочка этой лже-Синтии. Совсем новая и довольно большая. И как будто набита чем-то до краев. Меня так и подмывает в нее заглянуть… Не считая того, что у меня в машине ей вообще не место. Это может оказаться опасным.

Но теперь, мысленно оглянувшись назад, я вдруг так пугаюсь, что пулей долетаю до лифтов и останавливаюсь там полумертвый от страха. Хреновый из меня детектив. Я чуть было не лишился девственности.

Бросаюсь к первому лифту. Он уходит прямо из-под носа. Вхожу во второй, и лифтер сразу понимает, что я спешу.

— Шестнадцатый, — говорю я. — Редакция «Колл».

— О’кей, — кивает он и улыбается.

Чтобы не оставаться в долгу, я протягиваю парню доллар и угощаю сигаретой, которую он прячет в боковой карман. Мы летим вверх, словно ракета, и чуть было не проскакиваем мимо нужного этажа. Я оказываюсь в коридоре раньше, чем лифтер успевает закрыть решетку, и уже собираюсь бежать дальше, как вдруг меня останавливает чья-то рука. Я оборачиваюсь и вижу Гарри — он только что проскочил мимо меня.

— Я тебя обогнал, — пыхтит он, — пошли скорее ко мне.

Сумка так называемой Синтии здорово выпирает у меня из-под куртки, и мне не терпится от нее отделаться.

— Ну что скажешь? — спрашивает Гарри. — Есть новости?

У него такой же возбужденный вид, как и у меня. Забавно, меня охватывает такое чувство, как тогда, лет двенадцать назад, когда мы с друзьями играли в прятки на пустыре, среди резервуаров для газа.

Мы входим в какую-то дверь. Вот повезло — у него отдельный кабинет. Я уж не знаю, кем в точности он работает в этой газете, но, видимо, Гарри по совместительству сотрудничает где-то еще, а иначе откуда такая привилегия — личные апартаменты?

— У меня вот что, — сообщаю я, как только за нами закрывается дверь, и выкладываю сумку на стол.

Гарри смотрит на меня, вытаращив глаза. На его загорелом лице написано полное непонимание.

— И что это значит? — интересуется он. — Ты теперь терроризируешь женщин на улицах?

И тут я окончательно огорошиваю его:

— Это уникальная и подлинная сумочка одной девушки, которая выдает себя за Синтию Спотлайт.

От неожиданности Килиан растерянно моргает.

— Ну ладно, — наконец говорит Гарри. — Один — ноль в твою пользу. Рассказывай.

Я пересказываю все, чем занимался до этого, и замечаю, что он совсем не сердится.

— Ты уверен, что за тобой не было хвоста?

— Наоборот, уверен, что был. Даже не один, а целых два. Минимум два.

— Так… — подытоживает он. — Ну, об этом мы еще поговорим. А что в сумке?

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Не лазил.

На этот раз Гарри смотрит на меня с нескрываемым восхищением. Чувствую себя весьма польщенным.

— И откуда в тебе столько терпения! — восклицает он, хватая сумочку. — Я-то думал, ты молчишь, потому что в ней ничего нет.

Гарри открывает застежку и вытряхивает содержимое на стол. Оказывается, там полно всякой всячины, в основном женских принадлежностей: пудреница, губная помада, зажигалка, сигареты, какие-то фотографии и два конверта.

Гарри не обращает внимания на разную дребедень и сразу берет в руки бумажки. На первом конверте значится имя: Кора Лезерфорд и адрес где-то у черта на рогах в Южной Пасадине. Сам конверт пуст. На втором ничего не написано, но внутри, по всей видимости, лежат фотографии размером девять на двенадцать. На какой-то миг у меня мелькает мысль, что это могут быть те же, что мы нашли в телефонной будке. Вероятно, Гарри сообразил, что у меня в голове, и протягивает мне конверт. Но прежде чем заглянуть в него, я рассматриваю остальные фото. Это любительские снимки, на которых я сразу узнаю ту девушку с большим ртом: вот тут она одна… а вот тут рядом с каким-то громилой, в котором я без труда признаю нашего старого приятеля Вольфа Петросяна… ныне покойного…

Я переворачиваю карточку. На обороте три слова: Коре от Вольфа. Значит, это она. Объясняю все Гарри.

— Ясно, — говорит он. — Вот почему твое обаяние оказалось бессильным. Она еще в шоке после такой жестокой потери.

— Черта с два! — самодовольно возражаю я. — Еще пара дней — и она раскололась бы как миленькая.

— Ну ладно, ты чего остановился, посмотри, что в конверте! — говорит Гарри.

— Я думаю, здесь другие фотографии. Ведь те, что мы добыли, она требовала у меня.

— Ну и что, они могли ей понадобиться, чтобы просто-напросто их уничтожить, — предполагает Гарри. — Так что здесь вполне могут быть те же.

— Давай лучше посмотрим, — предлагаю я.

И открываю конверт нетвердой рукой.

Облегченно вздыхаю. Но расслабляться нельзя. На первом же снимке — Беренис Хевэн.

На втором, вне всякого сомнения, Синтия Спотлайт. Настоящая!.. Та, которая пропала без вести. Девушка на третьем снимке нам не знакома. Гарри берет у меня из рук фотографии и переворачивает. На обороте написаны имена. И они действительно совпадают. Так мы узнаем, что третью зовут Мэри Джексон.

Я подытоживаю, что нам известно, как для Гарри, так и для себя самого.

— Значит, дела обстоят следующим образом, — говорюя.

Во-первых, меня усыпляет некто «X», потом меня похищают какие-то незнакомые личности и пытаются заставить переспать с некоей Беренис Хевэн, пропавшей без вести. Это им не удается, и тогда в ход пускают технологические средства, позволяющие получить определенное количество того, что могло бы компенсировать проявленную мной несостоятельность.

Во-вторых, в двух шагах от места, где меня похитили, в телефонной будке был найден труп приятеля того самого «X», Вольфа Петросяна, который успел спрятать в этой самой будке настолько чудовищные фотографии, что нам обоим становится от них дурно.

В-третьих, некая банда «А», охотясь за этими фотографиями, убирает нескольких полицейских, но безрезультатно. Затем та же банда, или банда «Б», ищет снимки в телефонной будке и у меня дома, причем последний факт доказывает, что в деле замешаны две разные группировки, одна из которых знает, кто я такой, — это банда, в которую входит «X».

В-четвертых, нам известно, что пропала без вести еще одна девушка — Синтия Спотлайт. И что третью ждет, если уже не постигла, та же участь.

Гарри прерывает мои рассуждения:

— Все это очень интересно, но ведь мы знаем еще и вот что: те, кто похищает этих девушек, не ограничиваются тем, что заставляют их переспать с парнями. Мы же видели снимки. И еще один любопытный факт: на машине, которая стояла сегодня утром у твоего подъезда, были поддельные номера.

— Это ты точно выяснил? — спрашиваю я.

— Да.

— Ну что я тебе говорил?…

— Видишь, старичок, — говорит Гарри, — кое-что у нас все-таки есть. Если бы мы нашли все сразу — это было бы слишком! Сегодня утром нам просто повезло, а теперь пора поработать… Вот увидишь, мы уже можем столько всего наворотить!

Я снова вспоминаю Сандэй Лав, и по ассоциации перед глазами появляется двойной бифштекс со шпинатом.

— Я, кстати, так и не дозавтракал, — ворчу я, — да еще пришлось бросить такую девушку…

— Что за черт! — восклицает Гарри. — Ты вроде бы у нас самый целомудренный или уже нет?

— Знаешь, сейчас, когда я стал детективом и рискую в любую минуту погибнуть, мне начинает казаться, что просто глупо терять оставшееся время попусту.

— Ах, вот как! Ничего, придется потерпеть, — ехидничает Гарри. — Давай-ка лучше для разнообразия позвоним Дифато.

Он снимает трубку, а я набираю номер. Потом беру второй наушник и тоже жду.

Сначала отвечает оператор, но вот уже на проводе сам Дифато.

— Ну, какие новости? — спрашивает у него Гарри. — Предупреждаю, мы тут серьезно взялись за это дело.

— Да что вы говорите! — кисло-сладким тоном изумляется полицейский. — Лучше б вы не лезли в дела полиции.

Но он, бесспорно, и в самом деле дружит с Гарри, потому что сразу же выкладывает нам следующее:

— Есть для вас кое-что новенькое, Килиан. К нам только что поступили два клиента, оба дырявые, как решето, но еще живые. Одного зовут Дерек Петросян, это брат Вольфа. Второй пока молчит, и у него вообще нет никаких документов, только черный «нэш» с поддельными номерами. Петросян сказал, что ему заплатили за то, чтобы он следил за здоровенным светловолосым парнем, который обедал в «Эль Гато» с девушкой и еще одним приятелем, у которого довольно-таки гнусная рожа. Выяснилось, что оба клиента проскочили несколько красных светофоров и что следили они за одним и тем же типом. Наконец, один врезался в зад другому, ну а поскольку ребятишки попались нервные, то решили немножко друг в друга пострелять. Вообще-то ничего страшного. Но раны довольно болезненные, особливо на ощупь, так что если постараться, то, я думаю, они нам скоро много чего порасскажут. Ну вот, скажи теперь, и кто меня за язык тянет?

Гарри смеется:

— Понятия не имею, — отвечает он. — Спасибо, Ник. За мной не заржавеет.

— Пока! — бросает Дифато и вешает трубку.

— Хороший парень! — говорит Гарри. — Теперь понимаешь, почему сегодня за тобой никто не следил? Эти козлы сами друг друга убрали.

— Не нравятся мне их нравы, — комментирую я. — Чуть что — сразу жмут на гашетку. А чем это ты так умаслил Дифато, что он выкладывает тебе все свои служебные секреты?

— А это тоже секрет, — улыбается Гарри. — Ну а сейчас…

— А сейчас я пошел обедать.

— Ты и так хорошо поел, — возражает Килиан. — Сейчас будем звонить Мэри Джексон. Дай-ка телефонную книжку.

Я открываю справочник. Господи, помилуй! Только в Лос-Анджелесе Джексонов на целую страницу.

— Ты что, спятил, — возмущаюсь я, — если по каждому звонить, то это минимум на полдня!

— Ошибаешься. Сначала надо исключить все служебные телефоны.

И он тут же начинает отмечать карандашом отдельные номера. Потом хватает телефон, устраивается в кресле поудобнее и принимается за работу, каждый раз с подлинным артистизмом меняя свой образ. То он представитель страховой компании, то приятель Мэри, которому срочно надо с ней поговорить, и так далее…

Я тем временем сижу жду и немножко мечтаю о сокровенном. Я снова вижу Кору Лезерфорд рядом с собой в машине и себя рядом с ней… и опять-таки думаю, что, попадись она мне под руку еще раз, я бы действовал совсем иначе. Обидно как-то получается. Стоит мне оказаться с девушкой в подходящей обстановке, как я просто трушу… эти дурацкие мысли о целомудрии ударяют в голову и напрочь парализуют волю. А ведь тот переулок, где я оставил Кору, был таким тихим… маленькие домики, а в них — маленькие комнатки с толстыми коврами… а как, наверное, удобно на таком ковре… Черт!.. Кажется, мои представления об окружающем мире меняются самым радикальным образом по сравнению, допустим, со вчерашним днем. Взять хотя бы то, что сегодня я не делал зарядки и мне на это глубоко наплевать, я бы предпочел заняться гимнастикой с той желтоглазой девушкой. А может, с Сандэй Лав… или с Беренис Хевэн… но о ней лучше не думать, так как я видел ее только в таком наряде, от которого у меня повышается давление.

Гарри, похоже, что-то нарыл. Я на какое-то время отключился, но когда обращаю на него внимание, то вижу, что Килиан с кем-то оживленно беседует о Коре Лезерфорд, выдавая себя за ее друга. Он все больше возбуждается, но вдруг резко бросает трубку, и я понимаю, что над ним просто кто-то издевался.

— Я уже обалдел, — признается он. — Тут действительно на целый день. Ты прав.

— А если бы мы решили на них посмотреть, — подливаю я масла, — то вообще понадобился бы месяц, как ты думаешь?

Гарри пожимает плечами:

— Последняя сказала мне, что она племянница президента Трумэна, представляешь?

— А вдруг это правда?

— Ну да… особенно, если вспомнить, что она потом добавила… Племянница Трумэна должна все же быть повоспитаннее. А ты не хочешь меня сменить?

— Ну уж дудки, — протестую я. — Хочешь поиграть в полицейского? Давай, только один. Вот соблазнить кого-нибудь — это пожалуйста, но не больше.

— А главное, у тебя это классно получается… — бормочет Гарри себе под нос.

Он снова берет аппарат и начинает накручивать диск. Между двумя номерами звонит в редакционный бар и заказывает чего-нибудь выпить и перекусить. От этого мое настроение поднимается минимум метра на два с половиной. А адская игра все продолжается.

Худо-бедно, а через два часа в руках у Гарри остается список, в котором значатся только пять Мэри Джексон. Я тем временем изрядно подкрепился и чувствую себя значительно лучше. Я беру список и начинаю чертить план, так как все эти пять оставшихся девушек живут отнюдь не по соседству друг с другом.

Через двадцать минут мы уже несемся по улицам города в поисках нужного адреса. Я не очень-то надеюсь на успех, но, как знать, у той, кого мы ищем, вполне может оказаться телефон, а Гарри не такой уж дурак, как можно подумать.

Двух первых вычеркиваем довольно быстро. Затем подъезжаем к дому, где, по идее, живет третья, и Гарри вылезает из машины. Я иду следом, потому что вдвоем не так кисло.

Он звонит. Проходит минута, и дверь открывается. Я смотрю на Гарри и тут же отворачиваюсь.

— Мисс Мэри Джексон? — спрашивает он и улыбается как можно любезнее.

Перед нами стоит тетка с морковного цвета волосами и великолепной заячьей губой, открывающей в улыбке всю челюсть без остатка.

— Да, это я… — говорит она.

Уж не знаю, что вдруг находит на Гарри.

— Вот как!.. Ну тогда это не мы… — вежливо отвечает он.

Я скатываюсь вниз по лестнице и на семь ступенек опережаю Гарри, а мы все еще слышим, как она костерит нас обоих на чем свет стоит. Усаживаясь в машину, я чувствую некоторую растерянность. У нас осталось только две Мэри Джексон — на Фигероу Террас и на Мэйплвуд-авеню, и сначала я еду по второму адресу, потому что Фигероу, которую я и так с большим трудом нахожу на карте, оказывается уж совсем у черта на куличках.

Итак, едем на Мэйплвуд. По указанному адресу стоит красивый дом. Мы снова высаживаемся, но не успеваю я захлопнуть дверцу, как хватаю Гарри за руку. В десяти метрах от нас в подъезд входит Кора Лезерфорд. А перед нашей машиной стоит припаркованный голубой «додж».

— Стой… — говорю я Гарри. — Это она…

— А ты куда? — спрашивает он.

— Ну не пойдем же мы за ней вот так…

— Что значит за ней?

— Послушай, девушка сейчас опять выйдет. Она приехала за Мэри Джексон…

— Кто приехал? — не понимает Гарри.

— Да Кора же! — поясняю я. — Та самая, у которой я забрал сумочку. Она только что сюда вошла. Здесь наверняка живет та самая Мэри Джексон, и они сейчас вместе выйдут. Я пойду пока позвоню Энди Зигману.

— Послушай, Рок, я тебя прошу, объясни, в чем дело? — просит Гарри. — По-моему, после того как ты получил по башке, у тебя там что-то зашкаливает.

— Да Господи, Гарри… — урезониваю я его. — Помнишь, я говорил, что меня на дороге в Сан-Пинто подобрал таксист, которого зовут Энди Зигман? Он предложил помочь, если что. Я лично этому типу доверяю. И сейчас пойду ему позвоню… потому что мне не очень нравится то, что произошло сегодня утром… Подкрепление нам не помешает. Я еще не знаю, во что мы впутались, но те шутники, что делают операции, которые мы видели на снимках, явно не самая лучшая компания, уж поверь.

— Думаешь, эту Мэри повезут туда же, где был и ты? — допытывается Гарри.

— Это, по-моему, очевидно, — ворчу я. — И чем больше нас вслед за ними поедет, тем лучше.

— Чудной из тебя детектив… — говорит Гарри, качая головой. — По-моему, не очень умно вмешивать в это дело кого-то еще.

— А мне плевать, умный я или нет. Главное не оставаться наедине с этими девицами — я от них комплексую.

— Ну давай, — соглашается все же Килиан. — Дело в конце концов твое.

Мы очень быстро обмениваемся этими репликами, и еще быстрее я оказываюсь в телефонной кабине и набираю номер Зигмана.

Энди дома… голос довольный… И он сразу узнает меня.

— Мне нужна ваша помощь, — говорю, — и такси. Но желательно, чтобы в тачке сидел еще и надежный клиент. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

— Да вроде понимаю. У меня как раз есть подходящая кандидатура. Племянник. Очень хороший мальчик, не любит болтать и силен как бык. Кстати, служил в морской пехоте.

— И его зовут?

— Майк Бокански. Отвечаю за него, как за себя самого.

— О’кей, — соглашаюсь я. — В темпе дуйте сюда. Вы ведь знаете Мэйплвуд-авеню? Остановитесь возле дома номер двести тридцать.

— Через десять минут буду, — отвечает Энди дрожащим от возбуждения голосом.

— Давайте, одна нога там, другая здесь — я ведь не знаю, сколько все это еще продлится, — поясняю я. — Она может уехать в любой момент.

Других объяснений Энди не требует и вешает трубку.

Он появляется уже через восемь минут, а из дома, к счастью, еще никто не вышел. Я подходу к машине Зигмана и пожимаю ему руку. На заднем сиденье — симпатичный крепкий загорелый парень. У него подвижные черты лица и очень острый для такой физиономии взгляд.

— Это Майк, — указывает на парня Энди. — Мой племянник.

— Добрый день, — здоровается Майк.

— Значит, вы… — говорю я, — решили поработать вместе с нами? Ничего сложного не требуется: поезжайте следом, как только я тронусь с места. Старайтесь держаться не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы не потерять нас.

— Годится, — кивает Энди, — мы согласны.

Майк Бокански с размаху шлепает по спине еще одного пассажира, которого я сразу и не заметил. Это огромный пес, великолепный боксер, такой же невозмутимый на вид, как и его хозяин.

— Это Нуну… — представляет Майк Бокански своего зверя, который улыбается мне широкой собачьей улыбкой.

— Ну, тогда вообще все в полном порядке, — радуюсь я. — Даже если вы нас потеряете из виду, он в два счета отыщет след.

— Это точно! — соглашается Майк Бокански.

И снова награждает своего пса ласковым шлепком, способным уложить и быка, причем собаке это явно доставляет удовольствие. Я иду прочь и возвращаюсь в свою машину, где меня ждет Гарри. Надо же, он спит! Я тихо усаживаюсь рядом, стараясь не разбудить старину Килиана.

Я жду. Он ждет. Они ждут. Все ждут. Не знаю, быть может, и я начал клевать носом, но тут меня вывел из оцепенения вид открытой дверцы голубого автомобиля. Промелькнуло знакомое платье Коры. Она усаживается, а следом за ней — высокая стройная девушка в белом костюме, из-под очаровательной шляпки (а так ли уж она очаровательна? Может, я просто не разбираюсь в шляпках?) струится копна светлых волос. Я бесшумно трогаюсь с места. «Додж» отъехал уже метров на сто, я бросаю взгляд в зеркальце и вижу пристроившееся в хвосте такси Энди Зигмана. Не знаю, прав я или нет, но так мне гораздо спокойнее.

Кажется, Гарри пробуждается.

— В чем дело? — ворчит он. — Мы уже в море?

— Пока нет, — отвечаю я, — сначала нам светит загородная прогулка. Не возражаешь?

— Только смотри, не сбейся с дороги, — бормочет Килиан и снова засыпает.

Бужу его ударом локтя под ребра.

— Послушай, Гарри, чем дрыхнуть, лучше пораскинул бы мозгами.

— Бу-у… — гудит он, — но это же элементарно. Дерек Петросян работал с братом, а тот, второй, — с другими, и оба до сих пор ищут эти чертовы снимки.

— Мне от этих фотографий как-то не по себе, — признаюсь я.

Теперь мы едем уже довольно быстро, а «додж» маячит где-то вдалеке. Не дай Бог, красный свет — и я, как пить дать, его потеряю, реши они свернуть куда-нибудь в сторону.

Он таки сворачивает, но я не зеваю и, сохраняя ту же дистанцию, выскакиваю на Футхилл-бульвар. Здесь я увеличиваю скорость еще больше, естественно в пределах, любезно допускаемых местной полицией, и мы, кажется, едем прямо на Сан-Пинто.

Я делюсь этими соображениями с Гарри. Совершенно ясно, что жара не идет ему впрок; я, кажется, забыл упомянуть, что этот веселенький денек сопровождается еще и отупляющей мозги жарой.

— Ты хоть знаешь, чем мы сейчас занимаемся? — интересуюсь я, в надежде вернуть его к реальности.

— Да, — отвечает он. — Мы следим за Мэри Джексон, которую пытается похитить та самая девица, у которой ты стащил сумочку.

— О! — говорю я. — А ты, оказывается, еще соображаешь. Но, между нами, это не очень похоже на похищение — она скорее согласна… Интересно, чего эта Кора ей наплела.

— Проще пареной репы, — ворчит Гарри… — Наобещала что-нибудь вроде римской оргии, да такой, что последний писк. Судя по тому, что ты рассказал об этой Беренис Хевэн, им только это и подавай.

— Наверное, ты прав… — соглашаюсь я. — Стоило мне только перестать сопротивляться… Ладно, давай о чем-нибудь другом, а то уж очень гнусные воспоминания…

— Сам виноват, — ехидно констатирует Гарри.

И ведь черт возьми! Я же знаю, что он прав. Чем дальше, тем больше меня поражает то, что творится в моей голове. Я, еще вчера само благоразумие, вдруг обнаруживаю в себе черты старой развратницы. Мне приходит в голову, как было бы классно подхватить обеих девчонок и пригласить на ужин в один из этих ресторанчиков в мексиканском стиле, которых полно вдоль шоссе.

Делюсь своей гениальной идеей с Гарри.

— По-моему, за тобой уже пора присматривать, — улыбается он.

Между тем я продолжаю жать на газ, потому что голубой «додж» скрывается в тумане… Пардон, это я просто образно выразился. А туман был бы очень кстати — как раз освежить голову! Машина безо всякого усилия несется по ровной глади шоссе, а во мне все больше и больше зреет желание тормознуть этот «додж» и покадриться с девчонками.

— Ну ты не очень-то, — теперь Гарри наблюдает за мной краем глаза, — не забывай, что разок она тебя уже отцепила. Нечего так возбуждаться… Да, похоже, сыскная работа действует на тебя скорее отрицательно.

— Черт! — продолжаю я. — А ведь мысль не так уж глупа. Сам подумай, против нас обоих им не устоять, и потом, это даже приятно — провести вечер в обществе таких красавцев, как мы. А заодно, глядишь, и разузнаем что-нибудь.

Что ж, Сандой Лав придется подождать. Гарри сдается, и я прибавляю газу. Вот я уже поравнялся с ними и обгоняю, пытаясь прижать к краю шоссе. За рулем Кора, отчаянная девчонка. Она, видимо, сразу узнала меня и, вместо того чтобы остановиться, сначала резко тормозит, пропускает меня вперед и тут же снова нахально обгоняет. Но куда ее мотору тягаться с моим!.. Я повторяю маневр, на этот раз она не сопротивляется, и вот обе машины стоят на обочине, одна за другой. Я просовываю голову к ним в кабину и опять разыгрываю роль старого приятеля:

— Привет, Кора, как настроение?…

— Спасибо, Рок, — отвечает она. — Познакомьтесь, мисс Джексон, Мэри Джексон. Да, та самая, вы видели ее снимок у меня в сумке.

Мне есть чего опасаться, особенно после того, как я с ней обошелся. Но с виду все нормально. Ясно, что в лифчике она не прячет револьвер, он и без того все так же заполнен до краев.

Энди Зигман и Майк отъехали метров на двести вперед, остановились, и я вижу, как они начинают менять колесо, в чем вовсе нет необходимости.

Я же продолжаю гнуть свое:

— Ну так как, Кора, мы же вроде собирались пообедать вместе… Лучшей возможности и быть не может… Со мной как раз мой приятель Гарри Килиан, предлагаю отметить это дело вчетвером. Согласны? Надеюсь, мисс Джексон не возражает?

— Что вы, мы с удовольствием! — отвечает Мэри Джексон.

Такое впечатление, что она выпалила это слишком поспешно. Кора явно недовольна и бросает на подругу не очень теплый взгляд, но меня это не смущает.

— Вот и отлично, — говорю я. — Гарри тоже согласен, он и так уже целых два километра дергает меня, чтобы я вас догнал. Он первый узнал вас. Значит так, Кора, идемте ко мне в машину, а Гарри сядет сюда, на ваше место.

Я делаю ему знак. Гарри подходит, и я знакомлю его с девушками. Через пять минут мы снова едем по шоссе. Я веду «додж» и что-то напеваю, а чуть поодаль вижу машину Энди и Майка, успешно завершивших ремонт несуществующего прокола.

— Что это вы искали сегодня утром? — невинно спрашивает Кора. — Вы меня совершенно раздели.

Да, раньше я никогда не встречал таких крутых девчонок. Абсолютно никакой обиды в голосе — это, пожалуй, пострашнее, чем если бы она накинулась на меня со всей злостью.

— Видите ли, я решил воспользоваться тем, что вы потеряли сознание, — отвечаю я. — Обычно с девушками я очень робок — ну и стараюсь улучить момент, когда они спят, чтобы посмотреть, как они скроены.

И это почти чистая правда. Во всяком случае, эта Кора, без сомнения, из тех девиц, которым надо дать по шее, чтобы они сделались полюбезнее.

— Ну, мне это доставило мало радости, — скривилась она. — А может, все-таки объясните, что вы со мной сделали, пока я… спала?

— О таких вещах не рассказывают, — возражаю я, — но если нам выдастся еще свободная минутка, я надеюсь пополнить ваше образование. Да, кстати, вы тут знаете какое-нибудь местечко, где мы могли бы приятно провести вечерок?

— Да их тут немало… как раз не доезжая до Сан-Пинто.

Мне с трудом удается скрыть волнение.

— Вот и отлично, — говорю я.

— Тогда давайте поднажмите, — продолжает Кора. — А то денек у меня выдался тяжелый и живот от голодухи уже крутить начинает!

Да, вот что значит честный противник. Примерно через час я останавливаюсь возле очаровательного ресторанчика прямо у дороги, усыпанного цветами и выкрашенного белой и красной красками. Во дворе на площадке, покрытой гравием, стоит большой лимузин.

Вот в сущности и все, что я успеваю заметить. Гарри уже рядом, и в тот момент, когда мы входим внутрь, на нас сразу набрасываются четверо каких-то типов. Вернее было бы сказать, четверо горилл.

Я валюсь на пол, как кегли, потому что один из них нырнул мне в ноги… И тут начинается одна из самых замечательных драк, в каких мне только доводилось участвовать.

Эх, если бы я мог посмотреть на нее со стороны!

Ясное дело, эта Кора Лезерфорд привезла нас именно сюда, потому что здесь ее ждали сообщники, без сомнения, те самые, кому она должна была передать похищенную Мэри Джексон. Но вот чего я не могу понять: как это ей удалось предупредить их и почему они прямо с порога налетели на нас. Эти мысли пулей проносятся в голове, как в тумане, потому что одновременно я занят тем, что бедрами сжимаю шею одного из этих типов, а второго душу руками… Да, это тоже шея, так как под пальцами я слышу хруст. Мельком замечаю, что и Гарри пока держится. Собираюсь с силами и сдавливаю еще крепче — как ногами, так и руками. Внезапно тот мужик, которого я схватил за глотку, перестает колотить меня по ребрам и ноги у него подкашиваются. Я деликатно отодвигаю его в сторону, хватаю второго за волосы и резко дергаю. Он принимается вопить как дикий кот, извивается как угорь и вырывается из моих рук. Потом берет разбег, чтобы снова кинуться на меня. Я встаю наизготовку и уже собираюсь окончательно «выключить» его, как вдруг мне на голову обрушивается ваза весом не менее десяти килограммов. На несколько секунд я теряю ориентацию. Тем временем второй противник со всего маху опускает мне на физиономию свой кулак, и по мягкости прикосновения я сужу, что он, должно быть, вырублен из куска гранита. Я принимаю этот удар правым глазом и отвечаю левой ногой в нижнюю часть живота. Парень складывается пополам, и я с облегчением перевожу дыхание. Но кто же запустил в меня вазой? Я оборачиваюсь и вижу Кору.

— О! — восклицаю я. — Как нехорошо нападать на своего жениха, да еще сзади!

Она ухмыляется. В этот момент мне на спину бросается один из тех двоих, что напали на Гарри. А с Гарри дело дрянь. Он растянулся на спине и блаженно улыбается, уставясь в потолок. Я откидываюсь назад, делаю мостик, потом резко выпрямляюсь и перебрасываю нападающего через голову. Он с глухим стуком обрушивается на пол. Я радостно смеюсь, но в этот момент мне на череп опускается вторая ваза — весом килограммов пятьдесят — и я падаю на колени рядом с типом, который только что летал у меня по воздуху. Он представляет собой печальное зрелище: вместо лица какое-то месиво, а левая рука вывернута в другую сторону. Из угла, где лежит Гарри, раздается стон, и над ним склоняется первый из нападавших — здоровый детина в костюме из светлого габардина и в серой шляпе; видимо, Гарри достался им легче, чем я рассчитывал… Я опять жду нападения со стороны Коры Лезерфорд, а сам бешусь как черт, потому что у меня так болит голова, что я просто не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В последний момент я с удовольствием вижу, как вдруг обе ноги Гарри выпрямляются и опускаются точнехонько в челюсть господина в габардиновом костюме, который выплевывает три дюжины зубов и валится на пол, ругаясь как извозчик. Гарри встает. Видимо, он только притворялся. Но все это происходит очень быстро, и я плохо соображаю, что к чему. Я все еще в полугрогге стою на коленях перед своей последней жертвой и замечаю, как Кора вскакивает мне на спину верхом и начинает долбить по чайнику китайским бронзовым пресс-папье. Один, два, три, четыре… хана! Я очень музыкально хрюкаю и выпадаю в осадок.

Когда я прихожу в себя четверть часа спустя, обстановка вокруг (я, кстати, так и не успел вам ее описать) ничуть не изменилась. На полу красивый ковер в индейском стиле, на нем несколько темно-красных пятен, так как все мы малость в крови. В комнате мебель с медными ручками, видимо, из красного дерева, хотя я и не уверен. В стене маленькие необычной формы окошки с длинными шторами. Сам я сижу у стены, связанный как сарделька. Я едва в состоянии пошевелить головой, и все тело ноет от боли. Рядом сидит Гарри. Нос распух настолько, что почти упирается в грудь, и во всем его облике сквозит явная усталость. Напротив нас четверо остальных участников маленькой дружеской потасовки вяло помогают друг другу прийти в себя. Среди них замечаю одного, кому жизнь уже совсем не в радость. Это тот, которого я слегка придушил. Над ним копошатся двое других, шлепают его по щекам, дергают за руки, но, увы, парень по-прежнему больше смахивает на тюфяк, нежели на что-то более путное. Господин в габардиновом костюме тоже выглядит довольно неважно: он не переставая промокает физиономию платком уже ярко-красного цвета, и стоит парню закрыть рот, как становится видно, сколько у него осталось зубов, вернее, что их у него вообще больше нет. Что же касается цвета глаз, выросших у него аж до середины щек, то он напоминает спелый баклажан, только поярче. Двое других — толстяк в синем костюме, который упражнялся со мной (это его я перекинул через голову), и чернявый шкаф с плечами под стать готической башне — ощупывают себя с ног до головы, соображая, что же у них переломано, и их стоны бальзамом льются мне на сердце. В целом я почти доволен результатами сражения, хотя и чувствую себя так, будто по мне прошелся каток. Гарри предпочитает пока ни с кем не делиться впечатлениями. Кроме того, в комнате находится еще и свежая, как роза, Кора Лезерфорд (она сидит верхом на стуле) и несколько озадаченная Мэри Джексон. Но я-то знаю, что женщины любят наблюдать, как дерутся мужчины, даже если не из-за них. Мэри Джексон сосредоточенно пудрит нос, словно это она только что участвовала в потасовке.

— Странные у вас манеры, кто же так благодарит мужчин, которые приглашают вас поужинать? — говорю я.

— А сами вы как обращаетесь с женщинами, которые садятся к вам в машину? — в тон мне отвечает Кора.

Эта мерзавка еще смеется!

— Вы просто не в моем вкусе… — ехидно уточняет она.

Я стараюсь вывести ее из себя, потому что эта улыбка начинает давить мне на психику.

— Да я знаю того, кто в вашем вкусе, — говорю я. — Он сейчас как раз в морге прохлаждается, а вся его гнусная рожа пошла синими пятнами. Кстати, этих чудил ждет то же самое.

Я киваю в сторону четверых искалеченных приматов, которые продолжают копошиться у противоположной стены, и вижу, что мое предположение отнюдь не приводит их в восторг. Кора же при упоминании о своем любезном поджимает клюв и бросает на меня взгляд чернее ночи.

— Вольф Петросян был поумнее вас, Рок Бэйли, — цедит она сквозь зубы. — Его застали врасплох, подсыпали чего-то в стакан, но он никогда бы не облажался так, как вы, и не стал бы бросаться прямо волку в пасть.

— Однако ему хватило ума проглотить какую-то хреновину и отбросить копыта в телефонной будке, — возражаю я.

— Да, как раз насчет телефонной будки, — подхватывает Кора, — вам еще придется дать объяснения по поводу кой-каких фотографий.

— Кому? — спрашиваю я. — Вам? Или этим господам? — я окидываю взглядом всех четверых. — Или кому-нибудь еще?

Означенным «господам» наш разговор приходится, видимо, не по вкусу, и невысокий крепыш подходит ко мне. Прежде чем я успеваю увернуться, его кулак въезжает мне в нос, и голова моя звонко ударяется о стену…

Вероятно, Кора соображает, что эта сцена производит нежелательное впечатление на подружку. Интересно, как она собирается объяснить это Мэри Джексон? Скорее всего, все девицы, которых она поставляет для опытов господину «X», те еще оторвы. Да и насчет мужского пола — только подавай! Вот почему родители Беренис Хевэн и Синтии Спотлайт (двух первых исчезнувших девушек) не обратились в полицию с официальным заявлением. И вероятно, так же поступят родители Мэри Джексон. Но родители не видели тех снимков и, наверное, воображают, что речь идет о банальном загуле.

Пока я так размышляю, Кора наорала на моего обидчика, и тот, ворча, возвращается на место. В этот момент раздается шум, и в комнату врываются еще два молодца. Они смотрят на нас, ухмыляются, потом видят остальных и перестают ухмыляться. По их реакции я определяю, что к нашим противникам подошло подкрепление.

Кора встает со стула.

— Забирайте обоих, — говорит она, указывая на нас с Гарри, — и везите, сами знаете куда. Пошли, Мэри, — добавляет она после короткой паузы.

Вновь пришедшие подходят к нам. Один из них — среднего роста, хорошо одет и глуповатый на вид. А другой… Его я узнаю. Это тот самый толстый санитар, который прописал мне процедуры с Беренис Хевэн (о которых теперь я не могу вспоминать без сожаления) в самый первый вечер моих приключений.

Толстяк перерезает веревки у меня на ногах.

— Подъем! — говорит он. — Постой-ка, да это же старый приятель! Что, уже соскучился?

— Ага, в самую точку! — отвечаю я. — Сентиментальное путешествие к месту первого свидания.

Он выдавливает из себя толстый ломоть смеха граммов на двести. Но я и без того успел заметить, что у парня жизнерадостный характер.

— Все такая же скромняжка с голубыми волосами? — интересуется толстяк. — Наверное, отказал Коре, вот она тебя и приложила?

— Размечтался… — говорю я. — Минут за пятнадцать до вашего приезда мы как раз сидели друг на друге верхом.

И это чистая правда, только я забываю уточнить, что я сам был снизу, а она занималась любовью с пресс-папье. Тем временем мне удается встать, но ноги настолько затекли, что я вынужден уцепиться за этого «санитара», чтобы не упасть. Его дружок пытается поднять Гарри. Но старина не желает и пальцем пошевелить. Он уже вообще ничего не желает, лишь испускает стон и продолжает лежать неподвижно. Мэри Джексон смотрит на него с интересом, а Кора встает и подходит. И не успеваю я набрать в легкие воздуху, как она размахивается и бьет его спереди под коленку своим острым каблуком. Гарри подскакивает, как от удара током, и начинает истошно орать. Мэри Джексон проявляет все возрастающий интерес к происходящему, и ее розовый язычок облизывает блестящие от помады губы. Эта девушка явно из тех, кто обожает точить чьи-нибудь пальцы лезвием бритвы. Гарри вышел из оцепенения и, продолжая вопить, перекатывается по полу, стараясь увернуться от Коры. Он цепляется за стену, раздается скрежет ногтей. И наконец, собрав все силы, Гарри удается встать на ноги. А Коре Лезерфорд смешно. Только смех вдруг замирает, потому что кулак Гарри с размаху опускается ей на правую грудь. И вот уже Кора сама орет благим матом и приплясывает на месте, схватившись обеими руками за свой бюст.

«Санитары» вытаскивают нас на улицу. Мы пересекаем двор, усыпанный гравием. Все машины стоят на месте: большая, моя и последняя — «додж» Коры. Мы устраиваемся в большой. Наши стражи, очевидно, собираются оставить Кору здесь, потому что, усадив нас, весельчак опять идет в ресторан и возвращается, ведя за собой только Мэри Джексон. Я подталкиваю Гарри и стараюсь устроить его поудобнее. Мэри садится рядом со мной, и машина трогается с места. За рулем — коротышка, а толстяк наблюдает за нами в зеркальце заднего вида.

— Куда едем? — интересуюсь я.

— Да вы уже угадали, — отвечает он. — В гости к одному очень любезному господину, который предоставляет посетителям — и леди, и джентльменам — спальни со всей необходимой обстановкой!

Он умолкает, поворачивает какую-то ручку на передней панели и вызывает кого-то по радио. Скорее всего, они установили на своих машинах переговорные устройства типа «уоки-токи», какими пользуются в армии. Теперь становится ясно, почему те четверо поджидали нас прямо в ресторане: передатчик Коры был включен, и они слышали весь наш разговор с того момента, как я сел в «додж».

Я чувствую, как ко мне прислоняется Мэри Джексон и тут же начинает ерзать. Руки мои все так же связаны, и я не могу пошевельнуться, но ощущаю прикосновение ее ладони к своему бедру, и мне это не нравится. Все мои фантазии и желания как-то странно притупились с тех пор, как Кора приласкала меня по черепу произведением искусства.

— А вы симпатяга, — ни с того ни с сего заявляет мне Мэри Джексон, — только надо, чтобы физиономия чуть-чуть зажила, и будете совсем в порядке… Ну почему вы позволили этим громилам так себя отделать?

— Да если бы ваша подруга Кора не напала на меня так предательски, — отвечаю я, — ни в жисть бы им со мной не совладать!

Мэри Джексон тихо смеется. У нее очень красивые светлые волосы, и от нее пахнет чем-то неуловимо знакомым.

— Я сама совершенно не понимаю, что происходит, — говорит она. — Кора пригласила меня провести уик-энд на вилле у своих друзей.

— Это у кого же? — спрашиваю я.

— У Маркуса Шутца… у доктора Маркуса Шутца. Говорят, у него всегда полно народу. Ну вот мы и поехали. А потом нам повстречались вы со своим другом. Как, кстати, его зовут?

Я стараюсь отвечать как можно спокойнее. Ее рука, как бы сама по себе, продолжает гладить меня по коленкам.

— Его зовут Килиан, — отвечаю я. — Гарри Килиан.

Думаю, нет причин вешать ей на уши лапшу.

Эта Мэри Джексон — обыкновенная нимфоманка. Вот и все. Наконец она оставляет в покое мои ноги и пристраивается в глубине машины, обняв меня одной рукой за шею. Что за чертовщина! Ну неужели меня так всегда и будут заставать врасплох именно в тот момент, когда я не в силах за себя постоять?

У меня в башке не мозги, а фарш, я весь в синяках, на вид, должно быть, просто ужасен, да еще со связанными руками — а этой психопатке все до лампочки, и она начинает увлеченно колдовать над моим лицом, где-то в районе большой скуловой мышцы, — и все это в машине, которая везет нас к Маркусу Шутцу, к доктору Маркусу Шутцу. К тому, кто похищает людей и заставляет ложиться друг с другом в постель! А заодно устроил операционные, где делают снимки… Такие снимки, что мне недавно посчастливилось повидать и за которые полдюжины молодцов уже перестреляли друг друга.

Мэри поворачивается ко мне лицом, притягивает к себе, от чего мне делается ужасно больно, и принимается целовать. Рот ее сладок и свеж, а учитель был просто мастером своего дела. У меня кружится голова, и я мечтаю, чтобы этот миг продлился как можно дольше. Впрочем, он и так достаточно продолжителен. Я закрываю глаза и совсем перестаю сопротивляться… Как прекрасно, что когда-то изобрели этих женщин… Я уверен, что толстомордый наблюдает за нами в зеркальце, но мне совершенно наплевать. Мэри Джексон отстраняется от меня и едва слышно вздыхает.

— Лучше я устроюсь между вами, — говорит она. — А то здесь в углу как-то неудобно.

— Как вам будет угодно, — отвечаю я.

Не скажу, что сидеть со связанными руками доставляло мне особенное удовольствие, потому что в этот момент я бы нашел куда их деть. Она приподнимается и переползает через меня, в то время как я пытаюсь подвинуться вправо. На девушке лишь одно легкое платьице, и я замираю от прикосновения ее упругого тела… Я готовлюсь к восстановлению контакта… Но эта чертовка поворачивается к Гарри, обхватывает голову моего друга и проделывает с ним то же, что и со мной. Я отнюдь не против — ведь это старина Гарри, но чувствую, что сам как-то уменьшаюсь по отношению к ней, причем как в переносном, так и в прямом смысле этого слова. Я пользуюсь передышкой и любуюсь пейзажем за окном. Толстяк на переднем сиденье устроился вполоборота к нам и развлекается, как в цирке. Он меряет меня саркастическим взглядом, потом опять крутит ручки радиопередатчика и продолжает еле слышные переговоры с невидимыми собеседниками. Они, должно быть, где-то неподалеку, так как мне известно, что радиус действия таких маленьких передатчиков невелик. А за окнами все та же картина: ярко палит солнце, начинающее уже клониться к горизонту, да кое-где мелькают чахлые деревца и яркие цветы. Иногда машина проезжает мимо валяющегося у дороги верблюжьего скелета, и тогда перед глазами возникают кочевавшие здесь когда-то караваны. Мэри Джексон отпускает Гарри и снова придвигается ко мне.

— Ну что, еще не надоело? — недовольно ворчу я.

— Подождите, я хочу выбрать… — безо всякого стеснения заявляет она. — Вообще, если разобраться, вы мне нравитесь больше.

Вот чертовка… а ведь соображает! Я, конечно, понимаю, что это самая вульгарная лесть… Но все-таки приятно. На этот раз она берется за дело с еще большим пылом… а его у этой девицы в избытке!

— Если бы вы все же перерезали веревку… — удается выдавить мне, — то я по крайней мере не чувствовал бы себя таким бесполезным.

— Да я бы с радостью, — отвечает она, — но нечем… Давайте не будем терять времени, и так очень хорошо.

Гарри, который было очнулся, снова впал в совершенное забытье. Предполагаю, что это поцелуи Мэри добили его. А сейчас волна блестящих волос спадает мне на щеку, перед глазами мелькает ее нежное ушко и мой взгляд теряется в тенистых изгибах тонкой круглой шеи. Нежное тепло начинает охватывать меня, и я перестаю сердиться на этих мужиков, которые везут меня к доктору Маркусу Шутцу… неужели я наконец узнаю, кто такой этот доктор Шутц?

Этот вопрос проносится в голове, но довольно смутно, так как я чувствую себя очень далеким от всяких криминальных проблем. Машина замедляет ход, сворачивает направо на проселочную дорогу и снова мчится вперед. Этот маневр буквально приклеил меня к Мэри. Я чувствую смутные угрызения совести при мысли о Сандэй Лав. Тем временем упругий бюст Мэри расплющивается о мою грудь, и я слышу, как ее дыхание учащается. Машина подпрыгивает на колдобинах. Но вот снова тормозит, еще раз сворачивает, теперь налево, проезжает еще двести метров и резко останавливается.

Сквозь рассыпавшиеся по моему лицу светлые волосы Мэри я вижу высокую кирпичную стену.

Оба охранника вылезают из машины. Я слышу, как один из них чертыхается, потом раздается скрип тормозов еще одной машины, и вижу, как толстяк валится на землю под тяжестью молнией метнувшегося на него зверя, в то время как его напарник падает в глубокий нокаут… Узнаю работу Майка Бокански и его собачки Нуну… а также улыбающуюся лукавую физиономию Энди Зигмана.

Да, это Энди и Майк, они ехали за нами и вовремя пришли на помощь. Энди Зигман открывает дверцу, достает из кармана нож и разрезает на мне веревки. Мэри Джексон продолжает неподвижно сидеть рядом. Такое впечатление, будто ей чихать на все, что происходит вокруг. Я вылезаю из машины и не могу сдержать стона. Кровь снова струится по жилам, и в первый момент меня так и корчит от боли. Майк достает дубинку и в несколько ударов этого замечательного инструмента укладывает рядом друг с другом обоих моих недавних похитителей, завершая тем самым столь удачно начатую его псом операцию, — да, теперь мальчики проснутся не скоро. Я от всей души благодарю Энди, который действительно вытащил меня из суровой переделки. А он тем временем развязывает Гарри и пытается привести его в чувство. Майк Бокански отдает мне честь, и его пес тоже, причем Майк только что в очередной раз дружески шарахнул его по заду, от чего оба испытали чувство глубокого удовлетворения.

— Я думаю, не стоит тут особо задерживаться, — говорит мне Майк, кивая на высокую кирпичную стену, у которой остановилось наше такси. — Вас, наверное, уже встречают, и если мы еще потянем резину, то они всем скопом свалятся на нашу голову.

— Вы правы, — соглашаюсь я. — Но что же делать? Неужели теперь, когда нам наконец известно, где находится логово этих господ, мы уедем, так и не узнав, что же там творится?

Я чувствую, как рука Мэри Джексон обвивает меня за шею. Она уже стоит рядом, и такое впечатление, что ей просто не терпится продолжить то, что мы так славно начали в машине.

— Сначала надо отогнать эти тачки подальше и где-нибудь припрятать, — говорит Майк. — А потом вернемся и все тут обыщем.

— Гарри уже не помощник, — говорю я. — А идти туда нужно как минимум вдвоем.

Итак, к Маркусу Шутцу со мной отправится Майк Бокански. Клянусь честью, грех пренебрегать таким напарником. Особенно если и псина тоже принимает участие в экспедиции.

Но что же нам делать с Мэри Джексон? Она все продолжает прижиматься и обниматься, только сейчас, когда мы стоим, это выглядит менее непристойно, так как она едва достает мне до плеча. Руки у меня уже окончательно размялись, и, поскольку шишки слишком плотным слоем покрывают все тело, чтобы обращать на них внимание, я чувствую себя почти в форме. Лишь бедняга Гарри напоминает мешок с песком после тренировки дюжины боксеров. Кожа вокруг глаз окрашена в прекрасный густочерный цвет, все одежда в крови — своей и противников. Он прихрамывает, с отвращением шмыгает носом и, прежде чем заговорить, делает несколько жевательных движений ртом — видимо, пересчитывают языком оставшиеся зубы.

— Ну как? — шепелявит он мне. — Доволен? Классно поужинали!.. А где же наши девочки?

— Никуда не денутся.

Энди ухмыляется, Майк тоже расплывается в улыбке.

— Мы заглянули в эту харчевню узнать, что там происходит… — смеется Майк. — Вы их и сами неплохо отделали, но уж теперь, я думаю, о них услышат не раньше чем месяца через два… И еще там была какая-то девица?

— О да, — отвечаю я, — совершенно очаровательная девушка… вы с ней знакомы, Мэри? Это ваша подруга Кора…

— Нуну малость порвал ей платье, — поясняет Майк. — Так что если она не додумается сшить себе новое из занавесок, то вряд ли рискнет выйти сегодня на улицу — в таком виде ее враз заметут.

— Но Кора же поднимет тревогу, — замечаю я. — Да ладно, так я и поверил, что вы только раздели ее при помощи Нуну и этим ограничились.

Лицо Майка Бокански заливает краска.

— Все в порядке, — говорит он, — девица в надежном месте. — И тут, не в силах удержаться, он взрывается хоботом: — Ваша красотка в багажнике такси.

Я успокаиваюсь. Все это время Энди Зигман старательно массирует руки и торс Гарри, и тот внезапно встряхивается и издает слабый боевой клич:

— Вперед!

— Ага, сейчас! — говорю я. — Вот что: садись-ка ты в эту машину (я киваю на лимузин, который доставил сюда Гарри, Мэри Джексон и меня) и поезжай за Энди! Эти тачки нужно спрятать, а то нас живо обнаружат. А мы с Майком пока заглянем внутрь. По дороге найди какое-нибудь кафе и обязательно позвони Нику Дифато.

— Да… как раз недавно я уже заезжал в одно такое кафе, — ворчит Гарри. — Нет, с меня хватит…

— Ладно тебе, — продолжаю я, — не могут же нас поджидать повсюду. Поточнее расскажи Нику Дифато, где мы находимся, и, как только спрячете машины, немедленно возвращайтесь к нам. Да, и не забудьте вытащить из багажника Кору Лезерфорд!

— Будь моя воля, — признается Гарри, — я бы ее там так и оставил помирать — надеюсь, ждать долго не придется.

— Ладно, ладно, — говорю я, — а еще заберешь нашу подругу Мэри Джексон, и уж позаботься о ней тоже.

— О! — восклицает Мэри, которая явно прислушивается к нашему разговору. — Я, значит, поеду с ним? Вот это здорово!.. Вы угостите меня ужином.

— Давайте скорее… — тороплю я.

Они усаживаются, и Энди трогается в путь.

— Через полчаса вернемся, — заверяет он.

— Хорошо, можете не спешить.

Гарри с трудом протискивается между креслом и рулем, а Мэри Джексон уже прижимается к нему… Будем надеяться, что он не свалится из-за нес в кювет… Ну и девчонка!

Я поворачиваюсь к Майку Бокански:

— Теперь наша очередь… надо как-то пробраться туда внутрь.

Перед нами стена высотой не меньше двух с половиной метров. За ней виднеются макушки ухоженных деревьев. Спускается вечер, и уже холодает, потому что Сан-Пинто расположен на высоте восьмисот метров, а мы торчим как раз неподалеку.

Во-первых, надо отойти подальше от дороги. Те двое, что привезли нас сюда, остановились прямо у стены. Но ведь где-то вокруг этого парка должна быть и решетка, а в решетке — ворота. Чем больше я думаю, тем больше удивляюсь тому, что дорога упирается прямо в стену. Делюсь своими мыслями с Майком.

— Возможно, вход действительно где-то здесь, — говорит он. — Только он замаскирован.

— Давайте обойдем вокруг весь участок, — предлагаю я. — Справа или слева?

Мы идем вправо. Внезапно Нуну рычит и бросается к небольшой сторожке, стоящей за деревьями, которую мы сразу и не заметили. Я смотрю на землю и замечаю следы шин, но почва здесь твердая и каменистая, поэтому они еле различимы.

Подходим поближе к строению — это что-то вроде сарая. Сразу не сообразишь. На вид какая-то старая развалюха, но довольно просторная.

— Тихо… — говорю я. — Может, там кто-нибудь есть.

— Нуну предупредит, — успокаивает меня Майк.

Сарай стоит метрах в тридцати от кирпичной стены. Я дергаю за ручку ворот. Они, естественно, заперты. Еще раз оглядываюсь по сторонам. Ни звука. Майк осматривает замок, усмехается и нажимает плечом на створки ворот. Потом изо всех сил наваливается на них и нехорошо ругается. Ему, наверное, очень больно, а ворота не поддались ни на волосок.

— Не такие они старые, как кажется, — бормочет Майк, потирая плечо.

— Давайте попробуем открыть замок, — предлагаю я.

— Я захватил кое-какие инструменты, — отвечает Бокански и достает из кармана плоскую изогнутую металлическую пластину. Но стоит ему сунуть эту штуку в замочную скважину, как его отбрасывает метров на пятнадцать. Майк приземляется на задницу и отчаянно трясет рукой.

— Ах, сволочи! Скоты! Мерзавцы! Гады! Подонки рогатые! — извергает он.

Парень, не останавливаясь, продолжает этот перечень, а я корчусь от смеха. Это всегда очень смешно — наблюдать за типом, которого шарахнуло током. Хоть это и безвредно, но встряхивает будь здоров!

— Занятно, — говорю, — если замок под напряжением, значит там, внутри, точно что-то есть.

— Ладно, ладно… — ворчит Майк. — Все это интересно. Даже очень… Но нам от этого ничуть не легче.

Я хватаюсь за ручку… И до меня доносятся какие-то звуки изнутри ограды.

— Тихо! Прячемся…

Сарай окружен довольно высокими кустами, и мы в один миг оказываемся под их прикрытием. Майк поймал своего пса за ошейник и укладывает на землю рядом с собой.

Из-за ворот раздается шум мотора (похожий на шум лифта). Затем следует глухой щелчок, напоминающий звук открываемого сейфа. Ворота со скрежетом распахиваются. С моего места наблюдения трудно что-либо разглядеть. Я вытягиваю шею и стараюсь выглянуть наружу. В ту же секунду оттуда с ревом вылетает автомобиль, резко поворачивает направо и мчится прочь по едва заметной дорожке между деревьями, которая, вероятно, ведет прямо к шоссе.

Ворота медленно закрываются. Не сговариваясь, мы с Майком одновременно бросаемся вперед. И вот мы внутри. Земля под ногами довольно круто уходит вниз. За спиной слышится звук захлопывающихся ворот. Мы проходим еще несколько метров по слабо освещенному подземного ходу, и я останавливаюсь. Тяжелые створки шумно смыкаются у нас над головой и закрывают вход в подземелье. Я наклоняюсь, чтобы не задеть их, и быстро спускаюсь вниз по склону, чтобы можно было стоять, не наклоняя головы.

Майк стоит, прижавшись к стене. Я бесшумно подхожу к нему.

— Вот так они и попадают сюда через стену, — говорит он мне.

— Да, вижу… — отвечаю я. — Только вот не знаю, найдут ли нас Гарри и Энди?

— Найдут…

— Странно, что нет охраны!

— Да, мне это тоже непонятно, — хмурится Майк. — Можно подумать, кругом одна автоматика.

— Ну все-таки… Должны же быть часовые.

— Нет… Нуну бы их учуял.

Мы снова двигаемся вперед. Коридор продолжает спускаться. Наконец мы достигаем горизонтального уровня. Собака замирает, рычит и начинает пятиться.

— Тс-с-с, — шепчет Майк.

Думаю, нет смысла повторять, что мы двигаемся совершенно бесшумно вдоль стены, вжимаясь в нее, как ящерицы. В суете событий я как-то даже забыл об ударах, полученных в той харчевне, но внезапно вспоминаю о них с новой силой: тело начинает ныть, и я чувствую, что не очень готов к новым суровым испытаниям. К счастью, немного успокаивает присутствие Майка.

Собака затихла. Майк наклоняется ко мне:

— Оставайтесь здесь, а я взгляну, что там такое.

— Я с вами.

— Нет…

В его голосе звучит нечто такое, что заставляет меня подчиниться.

Спрятаться в этом подземелье проще простого! Стены, как в галерее шахты, укреплены подпорками — толстыми, неравномерно выпирающими столбами, за которыми можно прекрасно укрыться и даже двигаться вперед, не опасаясь, что тебя заметят. Майк сует мне что-то в руку и удаляется вместе с Нуну, следующим за ним по пятам. Я рассматриваю предмет, который мне оставил Майк. Это маленькая дубинка, вроде той, которую он сам только недавно использовал. Очень милый инструмент, вселяющий чувство независимости и комфорта. Мои глаза начинают привыкать к полумраку подземелья, но Майк передвигается так быстро, что мне с трудом удается удержать в поле зрения его силуэт. Вдруг я вздрагиваю и впиваюсь пальцами в деревянный столб. Раздается выстрел, потом еще один. Слышится вопль, переходящий в бульканье. Я забываю о наставлениях Майка и бросаюсь вперед. Шум затих. Я подхожу к Майку. Он стоит на коленях рядом с каким-то мужиком, лежащим навзничь. Возле руки незнакомца — револьвер, а рукав Майка вымазан кровью.

Он поднимает голову и улыбается:

— Ну, этот уже приехал!

— Это он стрелял в вас?

— Да так, царапина. Нуну прокусил ему руку.

— Он мертв?

— Нет, — отвечает Майк, — я его только слегка усыпил.

Я вижу дверь в стене. Она ведет в маленькую клетушку с земляным полом и бетонированными стенами. На столе — переговорное устройство типа радиотелефона. Если он включен, то «там» наверняка слышали выстрелы, и нам с минуты на минуту надо ожидать нового нападения. Майк встает с колен и затаскивает в кабину бесчувственную тушу. Я показываю на рацию и подношу палец к губам. Он кивает в ответ.

Мы укладываем охранника на стол, и я перерезаю провода радиотелефона. Это тоже не очень осторожно, но… будь что будет.

Уже не скрываясь мы бежим до конца подземного коридора и выходим на воздух. Вот и дорога, обсаженная деревьями. Площадь этой усадьбы, должно быть, огромна. Мы идем по краю дороги, прячась за необъятными стволами деревьев. Нуну — во главе колонны. Уже почти стемнело, и его светлая шерсть смутно выделяется на фоне ночи. Вдруг собака останавливается, и шерсть ее встает дыбом. Майк замирает, и я с ходу налетаю на него.

Перед нами открывается поляна. Справа и слева по краям виднеются два сооружения на высоких опорах: это, без сомнения, сторожевые вышки.

Пока все тихо и безлюдно, но все равно следует быть начеку. Боксер явно учуял чей-то запах.

Что делать?

Майк с силой тащит меня назад, подзывает тихим свистом собаку и ложится на землю. Я следую его примеру. Он что-то ищет в кармане, потом его рука описывает дугу и он затыкает уши ладонями.

Граната взрывается точно под правой вышкой. Раздается жуткий треск, и строение обрушивается на землю. Мы слышим крики, ругань. На другой вышке загорается прожектор и начинает обшаривать темноту. Мы пулей кидаемся в эту сторону и прячемся под вышкой. Здесь прожектору нас не достать. Раздается звук пулеметной очереди, и пули прошивают листву.

— Внимание! — шепчет Майк. — Сейчас будет жарко!

Часовой, который сидел на первой вышке, уже выбирается из-под обломков. Если верить тому, что мы слышим, он немножко ушибся, когда падал. Но мы просто законченные эгоисты, и нам его ни капельки не жаль.

Майк опять лезет в карман плаща, и так как я догадываюсь, что он оттуда достанет, то меня охватывает чувство неловкости, и я в свою очередь затыкаю уши.

— Я все-таки попробую… — бормочет он и вытирает лоб рукавом.

Вдруг над нашими головами начинается какая-то адская возня, и внезапно свет заливает все вокруг. На каждом дереве вспыхивают электрические лампочки.

Майк не теряет ни секунды. Он отскакивает на метр в сторону и швыряет гранату прямо над головой. Потом хватает меня и тащит как можно дальше. Я успеваю услышать стук гранаты, падающей на пол вышки, и вопль часового:

— Вот они! Огонь!

Бедолага… ему явно не хватает голоса, чтобы перекрыть грохот второго взрыва.

А мне начинает казаться, что Майк Бокански слегка выходит за рамки полицейского-любителя.

Ясное дело, ребятам с вышек уже не до нас, и можно спокойно гулять посередине аллеи. Но мы продолжаем двигаться под прикрытием деревьев.

— Я рассчитываю, что они все сбегутся на этот шум, — бросает Майк между двумя перебежками. — А мы пока поглядим, в чем там дело.

— Будем надеяться, — соглашаюсь я.

Интересно, когда же кончится эта чертова гонка, — мне отнюдь не доставляет удовольствия через каждые два метра застревать ногами в кустах, корнях и колдобинах — и все это в кромешной темноте и безо всякой ясной цели. Майк Бокански забил на все болты и прет вперед как танк. Я прикидываю, что у него с собой еще не меньше дюжины гранат, и мне делается слегка не по себе. Но, подумав, я решаю, что раз он умеет с ними обращаться, то в состоянии и ответить за свои деяния. И все же мне как-то неспокойно при мысли, что Гарри должен позвонить в полицию… Мы влипли в ту еще историю…

Однако и здесь можно найти положительные моменты — ведь уже несколько месяцев, как я начал пренебрегать занятиями спортом. А тут за какие-то два-три дня полностью наверстал упущенное. Мускулы подчиняются мне уже беспрекословно, и я настолько привык к ударам по голове, что тяжесть от последних уже почти прошла. Осталась лишь припухлость. Вдруг я слышу, что пес Майка остановился и рычит, а сам налетаю на его хозяина, который замер в ту же секунду. Эта собака действительно классный разведчик.

— Все, пришли, — шепчет Майк.

Перед нами возвышается большое белое сооружение с плоской крышей — кирпичный куб с редкими окошками-бойницами.

Несколько секунд мы настороженно прислушиваемся. Просто невероятно, чтобы обитатели этого дома не слышали взрывов. Однако вокруг царят тишина и спокойствие.

— Пошли, — говорю я Майку.

— Подождите.

Я присматриваюсь. В одном из окон зажегся свет. Мелькает чья-то тень — и снова темнота. Ладно. Теперь все ясно. Мы здесь не одни. Но, может быть, хозяева просто-напросто туговаты на ухо?

— Ну и как же мы войдем?

Это я обращаюсь к Майку, и он задумчиво качает головой.

От нас до дома остается добрый десяток метров по открытому пространству. В таких случаях рекомендуется действовать как можно естественнее. Майк смело идет вперед, держа руки в карманах. Эти карманы вызывают у меня улыбку.

Ничего не происходит. Мне это начинает действовать на нервы.

Майк подходит к стене дома, и мне становится ясно: то, что я принял за цоколь здания, на самом деле — идеально подстриженный ряд кустарника высотой примерно в рост человека. Не хочу выглядеть трусом и двигаюсь следом за ним.

Впереди идет собака, и меня несколько успокаивает то, что она не проявляет признаков беспокойства. Я захожу за кусты.

Майк исчез.

Ощупываю стену. Никаких следов. Стена крепкая, глухая и без пустот. Делаю шаг вперед. Откуда-то, по-моему от подножия стены, слегка несет хлоркой. Где-то здесь должно быть подвальное окно. Я присаживаюсь и действительно вижу окно, в которое можно просунуть голову, туловище и ноги, однако я действую в обратном порядке и приземляюсь рядом с Майком.

— Это невероятно: тут никого нет.

— Но ведь были же часовые — у ворот и на вышках, — Майк пытается рассуждать логически. — Что-то они должны охранять, да?

— А может, они просто создают видимость того, что здесь что-то есть, — с не меньшей логикой отвечаю я, почесывая крестец.

— Ну это мы сейчас увидим… — говорит Майк. — Нам известно, что по крайней мере кто-то один тут есть — это он мелькал там в окне.

— Я поверю, только когда сам увижу его… — возражаю я.

И в ту же секунду нас ослепляет луч мощнейшего электрофонаря. Майк застывает на месте и поднимает руки. Я тоже. Вот мы и влипли. Майк свистом подзывает пса, и тот ложится у его ног: так будет надежнее.

Мы ничего не слышим. Ни единого слова. У нас над головой загорается лампочка, и мы наконец видим, где находимся, — до сих пор этому мешали либо полная тьма, либо ярчайший свет, бьющий в глаза.

Перед нами с фонарем в руках стоит какой-то тип в форме охранника. Он выключает фонарь.

— Что вам здесь надо? — спрашивает он. — Зачем вы залезли в подвал?

— Просто хотели посмотреть, — набравшись наглости, отвечает Майк.

Незнакомец чешет в затылке. С виду он явно неагрессивен. Нуну встает, идет обнюхивать его, потом возвращается и с растерянным видом прячется в ногах у хозяина.

Это очень странно.

— Видите ли… — говорит сторож (я предполагаю, что он сторож), — сейчас у нас в клинике неприемные часы… и потом, мы вообще не пускаем посетителей…

— А это клиника? — вежливо интересуюсь я.

— Ну конечно! — отвечает незнакомец. — Самая лучшая в округе! Доступные цены, при желании, твердые расценки, целебный воздух, близость гор, обильное питание…

И он продолжает в том же духе как заведенный.

— Стоп! — говорит Майк. — Довольно. И вынь руку из ширинки.

Словесный поток прекращается, как если бы вдруг завернули ручку крана. Я слегка ошарашен. Мы с Майком переглядываемся. Наши глаза уже начинают привыкать к свету, и мы видим, что у этого типа какой-то странный вид. Он говорит неестественно высоким голосом и все время смотрит прямо перед собой. Парень смахивает скорее на чокнутого, и, видимо, он не вооружен.

Майк демонстративно опускает руки и направляется в его сторону. Парень и бровью не ведет.

— Как вас зовут? — спрашивает Майк.

— А как хотите, — отвечает тот, — но обычно меня называют по номеру серии.

— Что?… — Майк явно не понимает.

Я впервые вижу Бокански таким растерянным. Да, здесь ему гранатами не обойтись.

— Что это за номер серии? — спрашиваю я.

Незнакомец снимает фуражку и проводит рукой по голове. Парень лыс, как биллиардный шар. Да, вид у него забавный. Я тоже подхожу поближе. Такое впечатление, что его не доделали.

— Мой номер серии, — говорит он, — шестнадцать, серия «СИ». Можете называть меня СИ.16.

— Нет, давайте лучше Джеф Девэй, — говорю я.

— Почему? — спрашивает Майк.

— У меня в университете был приятель, которого так звали, — объясняю я. — Правда, потом у него были неприятности. А сейчас он журналист. А главное, вы на него совсем не похожи.

— А что, красивое имя, — говорит СИ.16. — Беру с удовольствием. А то доктор Шутц забыл дать мне имя. Я его не интересовал. Кстати, у нас вся серия получилась неудачной. Нас и осталось-то всего двое, я и СИ.9. Но СИ.9 сумасшедший, он занимается онанизмом.

— Послушайте, — говорит Майк Бокански, — скоро вы перестанете забивать нам голову своими небылицами, от которых просто уши вянут? Отвечайте, какого черта вы здесь делаете? И вообще, вы собираетесь выпустить нас из этого подвала? Мы хотим посмотреть, что творится в этом доме.

— С удовольствием, — отвечает Джеф Девэй (мне больше нравится называть его так). — Только мне придется идти с вами. В принципе я должен бы поднять тревогу. Но я из неудачной серии и поэтому иногда действую не по инструкции. А то вы были бы уже более или менее трупами.

Этот парень с полным приветом. Я смотрю на Майка и замечаю, что он пришел к такому же выводу. А, кстати, я был бы вообще не прочь очутиться у себя в постели с Сандэй Лав — но из целомудрия я не осмеливаюсь этого сказать вслух.

— Доктор недавно ушел, — продолжает Джеф, — но у него сейчас идут опыты, поэтому остались некоторые из помощников. А хотите взглянуть на эти опыты? Красивое, скажу я вам, зрелище. Это в восьмом зале, они там работают над одной девушкой — такая красотка, честное слово! Зовут, по-моему, Беренис.

Я хватаю его за руку.

— Вы что, издеваетесь тут над нами, старина? — говорю я.

Наверное, я сжал слишком сильно. Все время забываю, что спокойно могу раздавить руками кокосовый орех. Парень бледнеет и начинает быстро-быстро бормотать:

— Отпустите меня, прошу вас. Прошу вас! Вы что, не понимаете, что во мне полно производственного брака? Пусть у меня лишь один недостаток, зато он вдвое больше, чем другой…

— Хорош придуриваться, старина, — говорит Майк. — Идемте-ка лучше в этот зал номер восемь. А все остальное расскажете потом.

— Хорошо, хорошо, — отвечает он, — я вас провожу. Но я вам все же объясню: доктор Шутц сделал меня искусственным путем, но что-то у него там не получилось. Поэтому я и выкладываю тут все, чего не надо. Этот доктор Шутц проводит опыты с мужчинами и женщинами, а потом искусственно делает новых, только очень быстро. Он великий доктор! Правда, я-то ему не удался, я же вам сказал, но я на него не в обиде, это его помощники не доглядели… Они забыли вытащить меня из сушильной камеры. Всех остальных из нашей серии перекалили, кроме СИ.9 и меня… — Он смеется, как пустельга. — Вас все это удивляет… Я-то уже привык. И все помощники доктора Шутца тоже, как и я, искусственные. Можно подумать, это очень просто… Сначала они брали настоящих людей, но это оказалось слишком опасным — они могли проболтаться. А среди нас болтливых нет. — Он опять крайне неприятно хихикает. — Кроме меня, конечно, но ведь я неудавшийся!

— Ясно, ясно, — говорит Майк. — Мы поняли. Значит, доктор Маркус Шутц проводит опыты над мужчинами и женщинами и экспериментирует в области воспроизводства?

— Да, — отвечает Джеф Девэй, — он улучшает расу. Доктор отбирает красивых юношей и красивых девушек и заставляет их воспроизводиться. За этим, кстати, очень любопытно наблюдать. Я уверен, что вам тоже будет интересно посмотреть, как сто пятьдесят или даже двести парочек одновременно делают детей. Он изобрел массу всяких штук: как ускорить развитие зародыша, как за один месяц воспроизвести таким образом три или четыре поколения — доктор берет половые железы эмбриона и вновь оплодотворяет яйцеклетку женского эмбриона… я, наверное, плохо все это объясняю. Я только слышал, как об этом говорили другие, вот и повторяю, потому что я сам из пережаренной серии, и поэтому я злой, у меня дурные намерения, и еще меня гложет ненависть к доктору Шутцу, хотя он здесь и ни при чем.

На какое-то время у нас с Майком просто дух захватывает от того, что мы только что услышали. Пес Майка рычит и забивается в угол комнаты, как можно дальше от этого человека.

— Это он из-за меня, — продолжает СИ.16, показывая на Нуну, — потому что от меня не пахнет человеком, помимо всего прочего. Это его и смущает.

Внезапно дверь, прислонясь к которой он стоит, распахивается настежь, и на меня устремляется такая прекрасная и круглая, правда немного напоминающая куриную жопку, улыбка револьвера… Чья-то здоровенная лапа хватает СИ.16 и тащит его назад. Перед нами возникают еще двое, одетые в такую же форму, как и он.

— А мы вас уже обыскались, — выдавливает один из них, высокий, худой смуглый парень с очень белыми зубами и маленькими усиками. Второго я никак не могу разглядеть. Но вдруг он делает резкое движение, и его лицо попадает в свет. Мне с трудом удается сдержать крик удивления. Оба охранника абсолютно на одно лицо. Майк не теряется:

— Вы, наверное, оба из одной серии?

Они меряют его взглядом, и ни один мускул на их лицах не шевелится ни на четверть волоска.

— Идите за нами, — следует приказ.

Номер один отходит в сторону, пропуская нас, а номер один прим шагает впереди по белому коридору, странным образом напоминающему мне тот, в котором я объяснялся с двумя санитарами тем самым вечером, когда эта история только начиналась.

— Куда вы нас ведете? — на ходу спрашивает Майк.

— Молчать! — отвечает тот, который сзади. Коридор кажется бесконечным. Что-то надо делать.

Майк начинает насвистывать сквозь зубы. А я пытаюсь сообразить, куда подевался СИ.16. Может быть, его увел третий? И что же с ним сделали? Когда его потащили за дверь, мне было плохо видно. Я начинаю горько упрекать себя в глупости. Сколько же драгоценного времени мы потеряли за разговором с этим недоделком! А ведь могли бы с его помощью осмотреть все здание. Но я не могу удержаться и все время возвращаюсь в мыслях к тому, что понарассказал нам этот чудила… Кто же такой Маркус Шутц? Я, конечно, догадывался, что он занимается какой-то научной деятельностью, ведь я же видел фотографии, а они сомнений не оставляют. Но что это за байка о воспроизводстве? Какой-то человеческий инкубатор? Быть не может, чтобы такое творилось в Калифорнии. Я думаю, тут на самом деле вот что: этот доктор Шутц руководит частной клиникой для душевнобольных, один из которых сбежал… Ну а кроме этого, наверное, еще занимается всякими делишками. Но такое объяснение я тоже отбрасываю. Это невероятно. Как это ни глупо, но, скорее всего, тут и правда что-то страшное… что-то ужасное… и еще эти двое, похожие друг на друга как две капли воды, которые ведут нас… Кто они?

Черт, хорошо бы обсудить все это с Гарри Килианом! Чем он, интересно, сейчас занимается? Дозвонился ли в полицию?

Какой же я глупец… Ясное дело, никуда он не дозвонился… Ник Дифато, может быть, и всемогущ в Лос-Анджелесе, но он вряд ли может помочь здесь, в Сан-Пинто. В такой маленькой дыре ничего не стоит купить весь полицейский участок целиком… Вместе с шерифом и заместителями.

Так, хорошо. С этим все ясно. От полиции помощи ждать нечего. А Гарри? А Энди Зигман? Они-то где?

А гранаты Майка? А те мужики с вышек?

Боже мой, чем дальше, тем больше все это напоминает мне кошмар. А мы все идем по этому белому коридору. Майк насвистывает. Я слышу, как когти Нуну тихо цокают по бетонному полу — он плетется за охранником, идущим у меня за спиной.

Майк вплотную приблизился к тому, который идет впереди. Неожиданно я вижу, как он бросается вперед и орет сквозь зубы:

— Фас, Нуну! Взять его!

Сзади раздается вопль, я оборачиваюсь и вижу, как охранник хватается руками за шею, пытаясь оторвать от себя немедленно выполнившего приказ боксера. Вот он уже наполовину вырвался, его рука поднимает револьвер, сейчас грохнет выстрел — но я перехватываю эту руку и выворачиваю ее в другую сторону. Слышится треск, и она подается совсем без усилия. Надо же, сломал — что делать, издержки профессии.

А в это время Майк старательно долбит другого охранника головой о бетонную стену. Он широко улыбается и считает вслух удары. На пятнадцатом решает остановиться. Что же, вроде не обидел. А тот, которому я изменил конфигурацию руки, спокойно отрубился прямо у меня в объятиях. Кладу его вдоль стены и слегка обыскиваю — не следует терять полезные навыки. Естественно, в карманах у него ничего нет. Вернее, ничего интересно.

— Теперь надо поторопиться, — вполголоса говорит Майк. — А куда делся этот хвастун?

— Кто? — спрашиваю я. — Джеф?

— Да… Джеф… Что они с ним сделали? Он один может показать нам дорогу…

— Да тут ничего сложного… — говорю я. — Все время прямо.

— Мы прошли мимо каких-то дверей, — возражает Майк… — хотел бы я знать, что там за ними…

— Тогда пошли обратно. Но скорее всего, Джеф где-нибудь сейчас сидит и делает свои маленькие делишки…

Напоследок мы еще раз прикладывем по башке своих недавных пленителей. Я стараюсь не смотреть — уж слишком они похожи друг на друга — и бегом возвращаемся назад.

Дверь оказывается закрытой. Прямо перед нами коридор раздваивается: проходя мимо первый раз, мы этого не заметили. Но где же лысый Джеф? Что с ним сделали?

— Может, их все-таки было трое, — говорю я Майку.

— Не исключено, — бормочет он. — И собаку бесполезно просить помочь — этот тип вообще ничем не пахнет… Ну козел!

— Его наверняка где-нибудь заперли, — предполагаю я. — Давайте открывать все двери подряд!

— Слишком рискованно, — поясняет Майк. — Ну куда теперь?

Мы можем пойти направо, налево или вернуться назад, туда, где оставили лежать наших жалких тюремщиков.

— А может, отвалим куда подальше, — эта мысль не дает мне покоя, — опять так же, через подвал?

— Там дверь закрыта, — отвечает Майк.

И он смотрит на меня так, что я краснею. Идиотская привычка — краснеть. Но все-таки… как же хорошо дома…

— Да я не испугался, — оправдываюсь я, — просто хочется немножко вздремнуть.

— Эх, старина, — говорит Майк Бокански, — да я на вашем месте скорее бы мечтал о холодных компрессах и о паре костылей… Уж не знаю, из чего вас сделали, но материал оказался прочным… Ладно, чем так стоять, откройте-ка лучше эту дверь — вдруг действительно придется сматываться — будет хоть один знакомый выход.

Я подхожу к двери и разглядываю ее поближе. Крепкая дверь. Слегка пробую ее плечом. Бесполезно.

— Поберегись! — кричу я Майку и беру разбег.

Затем со всего маху леплю в эту дверь свои девяносто килограммов. Она трещит по всему периметру, и я растягиваюсь на полу среди дюжины деревянных обломков. Майк помогает мне подняться. Все это сопровождается приличным грохотом.

— Ничего не понимаю, — признается он, — тут уже полчаса стоит такой шум, а на него прибежали всего трое каких-то придурков.

— Да, странное местечко, — говорю я, потирая правую ключицу. — Оно мне уже порядком осточертело.

Майк входит в комнату и убеждается, что окошко все еще на месте. Я иду за ним и неожиданно вздрагиваю. Это Нуну вдруг коротко и глухо тявкнул. Мы резко оборачиваемся и тут же прижимаемся к стене по обе стороны искалеченной двери.

— Кажется, я начинаю понимать, — ворчу я, — эта комната служит им мышеловкой.

Звук шагов приближается. Майк подозвал собаку.

Мы ждем. Шаги замирают возле двери. Нуну с отвращением ныряет в ноги к Майку. В комнату кто-то входит.

— Ну что, — говорит он (и я узнаю голос СИ.16, или Джефа Девэй). — Пришли все-таки взглянуть на операцию в зале номер восемь?

Мы стоим разинув рты.

— Они уже начали, — настаивает Джеф, — если хотите успеть, то пошли прямо сейчас. Обычно такие операции продолжаются недолго.

— Показывайте дорогу, — говорит Майк. — Где тут этот восьмой зал?

— Надо спуститься еще на два этажа, — объясняет Джеф. — Лучше на лифте. А что, это вы сломали дверь?

— Да, — отвечает Майк, — но лучше забудьте об этом, просто маленькая неувязка.

— Не надо мне таких рекомендаций, — протестует Джеф, — вы же знаете, я повторяю все, о чем меня просят забыть.

— Извините. И выньте, пожалуйста, руку из кармана.

Джеф поворачивается к двери, и мы пускаемся в путь. Но не успеваем пройти и трех метров, как Нуну замирает и, виляя хвостом, бросается назад в комнату. Мы слышим чьи-то удивленные голоса, оборачиваемся и видим Гарри Килиана и Энди Зигмана, с интересом рассматривающих изуродованную дверь.

Я рад видеть их вновь. Гарри, судя по виду, уже отошел после сегодняшних потасовок. Не стану описывать его лицо, так как в самом начале я говорил, что Гарри — красивый парень, а в настоящий момент такое определение никак не соответствует состоянию его физиономии.

Не стоит терять время на разговоры. То, что они оказались тут, уже само по себе удивительно. В двух словах Майк рассказывает, что было с нами, с тех пор как мы расстались возле высокой кирпичной стены. Потом мы знакомим своих друзей с лже-Джефом Девэй, который только рад пополнению честной компании, и снова трогаемся следом за ним по коридору. Его правая рука все время делает четкую отмашку.

Мы опять попадаем в широкий коридор, затем сразу поворачиваем направо, а через несколько шагов оказываемся возле вереницы лифтов, в каждом из которых могут спокойно разместиться целый «паккард» и двадцать два раздвинутых тромбона.

Джеф Девэй подталкивает нас к третьему лифту, нажимает на кнопку — и дверь распахивается. Мы входим, и кабина устремляется вниз.

Мы даже не почувствовали, как лифт остановился, и попадаем точно в такой же коридор, как и двумя этажами выше. Ясно, что постройка такого сооружения обошлась нашему другу Маркусу Шутцу в кругленькую сумму.

Джеф двигается вправо. Майк не спускает глаз с собаки, готовый действовать по первому же сигналу тревоги своего рыжего друга. Этот чертов Майк опять упрямо держит руки в карманах, и я все время жду, что он в любую минуту начнет разбрасывать направо и налево свои пасхальные яички… Мне становится как-то неловко. Да еще вспоминаются все оплеухи, что я успел огрести за последние два дня — ей-Богу, я бы предпочел принять стаканчик прохладительного где-нибудь с девочками, лет этак по восемнадцать, чем идти за этим сбежавшим из дурдома психом по коридору, воняющему эфиром, да еще у черта на рогах — до ближайшего города пешком не добраться.

Джеф останавливается и открывает едва заметную в стене дверь.

— Входите, — говорит он, — сначала надо приодеться.

Мы пропускаем его вперед, и Джеф входит в комнату. Это скорее безупречной чистоты кубический бокс. Вдоль стен — дверцы металлических шкафчиков, выкрашенных белой лаковой краской. Джеф открывает пять из них и жестом приглашает нас не стесняться.

— Будьте любезны облачиться в эти очаровательные наряды, — говорит он, — и тогда сможете входить куда пожелаете.

— А они стерильные? — спрашивает Гарри.

— Нет, — улыбаясь, отвечает Джеф, — но мы все пройдем сейчас через стерилизатор. Не волнуйтесь. Тут все прекрасно оборудовано. Пусть я им не удался, но это, можно сказать, не их вина. Просто невнимательность, да и опыты еще только начинались. А кстати, это очень приятно — целый день заниматься мастурбацией.

Такие выступления Джефа Девэй явно производят впечатление на Энди и Гарри — им это еще в новинку, но этому болтуну до них нет никакого дела, и он уже тащит нас к другой двери, расположенной между платяными шкафчиками. Мы опять пропускаем его вперед, идем следом и попадаем в какую-то камеру, где на одной из стен — целый ряд всяких табло и циферблатов. Вместо дверей — двойные люки с уплотнением из мягкой резины, а возле циферблатов — несколько ручек с указанием отметок и чисел.

— Пять минут — и все, — говорит Джеф.

Он подходит к приборам, поворачивает первую рукоятку, и люк, через который мы вошли, резко закрывается. Потом он нажимает еще на какие-то кнопки, и помещение заполняется теплым и пахучим паром — это, очевидно, дезинфектант. Температура постепенно поднимается, туман густеет. Но дышится по-прежнему легко. Наверное, какой-то новый способ. И видимо, у доктора Шутца в запасе еще немало сюрпризов.

Проходит чуть более пяти минут, мы слышим чистый низкий звук гонга, и Джеф возвращает все рукоятки на ноль. В результате на стене, противоположной той, через которую мы вошли, открывается еще один люк, куда мы и направляемся. Псу Майка Бокански очень понравилась дезинфекция, и прежде чем проследовать за хозяином, он раз пять или шесть радостно чихает.

Но вот мы опять упираемся в дверь.

Легкое нажатие кнопки, и она бесшумно скользит по специальным пазам. Перед нами открывается круглая стена, какие бывают в театре, и мы ступаем на нечто вроде крытой галереи, идущей по кругу между ложами, только вместо них в стене располагаются круглые иллюминаторы, закрытые толстым стеклом, через которые бьет ослепительно яркий свет, заставляющий нас попятиться.

Джеф двигается вправо по галерее, Энди Зигман — за ним. Гарри тащит меня за рукав. Шествие замыкают Майк и его боксер, слегка смущенный происходящим. Должно быть, ему непросто разобраться во всех этих запахах, царящих вокруг.

Джеф останавливается, мы тоже. Но теперь, когда наши глаза уже привыкли к свету, мы жадно приклеиваемся к иллюминаторам.

Сначала я ни черта не мог разглядеть. И вдруг вижу: в двух метрах от нас на операционном столе лежит человек, полностью закрытый белыми простынями. Между ними — лишь оперируемый участок размером сантиметров двадцать на двадцать. Над телом склонились трое, одетые так же, как и мы.

Рядом, еще на одном столе, лежит женщина. Здесь видимый участок тела значительно шире: к столу привязаны ее ступни, лодыжки и бедра, да плоская блестящая полоска стальной ленты охватывает ее на уровне живота — все остальное открыто нашему взору. Женщиной пока никто не занимается.

В изголовье каждого стола установлена сложная аппаратура. Вероятно, для анестезии.

Я пытаюсь разглядеть, есть ли в операционной еще другие ассистенты, но сумрак, покрывающий ту часть зала, которая не попадает под ослепительный свет двух гигантских рефлекторов, не облегчает мою задачу; однако, думаю, кроме этих троих, тут больше никого нет.

Мужики возятся вокруг первого стола, и я пытаюсь сообразить, чем же именно они заняты, но один из них как раз стоит ко мне спиной. Наконец он слегка отодвигается в сторону, и я вижу, что оперируемый — мужчина. Но смотреть на это я не в силах…

Такого не станешь творить и со злейшим врагом. Я отворачиваюсь. С меня довольно. Теперь понятно, откуда взялись те снимки. Мне достаточно и их. Я хочу уйти. И погрузиться в холодную воду. Лучше всего — в Тихий океан. В нем столько воды, что как раз должно хватить.

Едва я отворачиваюсь от иллюминатора — замечаю слева какое-то движение. Слышу рычание Нуну и, как при вспышке, успеваю заметить, что он приседает, пятится и исчезает в другом конце круглого коридора. Дальше все происходит очень быстро. Передо мной вырастает человеческая фигура на добрую голову выше меня… Это невероятно, я, должно быть, свихнулся. Парень без маски и весь в белом.

— Майк! Гарри!..

Мне едва достает сил сдавленно прокричать их имена, и на меня обрушиваются лапы чудовища. Жесткие, холодные голубые глаза смотрят на меня… как на клопа. Я чувствую, как эти пальцы, точно стальные тиски, сдавливают мне лопатки.

Выстрел, еще один… я ору… Мне больно. Я извиваюсь в руках монстра… Его буркалы таращатся на меня в упор. Господи! Они совсем пустые… Между глаз на лбу появилась красная дыра, все лицо заливает кровь, а он все продолжает сжимать… все сильнее и сильнее… Я чувствую, как из моих глаз брызнули слезы. Сейчас он сломает меня пополам…

Еще два выстрела… Мы падаем почти одновременно. Майк вытаскивает меня из-под гигантского трупа, который так и рухнул, ни разу не содрогнувшись.

И только я успеваю встать на ноги — слышу тихий голос Джефа:

— Теперь нам лучше отсюда уйти. А то доктор Шутц не обрадуется, узнав, что вы убили представителя серии «Р».

Это Гарри добил его двумя выстрелами в спину на уровне сердца. Дальше события развиваются слишком быстро, и мне просто некогда думать о своих помятых стальной лапой чудовища плечах. Мы галопом несемся вглубь по коридору следом за Джефом Девэй. Ныряем в какой-то узкий проход, поворачиваем направо, еще раз направо… Я вконец потерял ориентацию. Папаша Зигман веселится от всей души, и я слышу, как у меня за спиной он от удовольствия что-то кудахчет сквозь маску.

А я… ей-Богу, даже не знаю, говорить или нет… Матерь Божья, мне двадцать лет, я вешу двести фунтов, одни мускулы, и меня мало что может напутать… черт… будь что будет… так и быть. Так вот, на бегу я замечаю, что…

Совершенно верно. Как трехлетний младенец. Да, я надул в штаны от страха, когда меня схватило это чудище.

А сколько их еще таких в этом адском вертепе?… Теперь ясно, почему этим гадам наплевать, залезет к ним кто-нибудь или нет…

С такими амбалами вместо полиции нечего опасаться, что кто-то станет докучать им дольше положенного.

Но какие еще ужасы ждут нас впереди? Я настолько погружаюсь в эти размышления, что опять налетаю на Майка Бокански, который замирает прямо у меня перед носом. И как выяснилось, вовремя, потому что иначе я бы врезался в стену. Но тут я просто содрогаюсь, вспомнив о его гранатах, и подскакиваю на месте, как от укуса тарантула. Майку не до меня… У него такой же испуганный вид, как у Гарри и Энди. Один Джеф продолжает выглядеть бесстрашным.

— Все в порядке, — говорит он нам. — Здесь мы почти в безопасности. Я лично рад, что вы ухлопали Р.62. Он все время издевался надо мной, что я слишком пережаренный. У него-то все было в полном порядке… конечно… но вот он взял и помер. Будет теперь знать!

— Хватит болтать, — обрывает его Гарри. — Как отсюда выбраться?

— О, — необычно светским тоном продолжает Джеф, — но было бы просто нелепо и неучтиво покинуть образцовое заведение доктора Шутца, не посетив еще хотя бы инкубационные камеры и отделение ускоренного старения эмбрионов. Там я смогу подробно объяснить, что именно произошло со мной — не сомневаюсь, вам это будет в высшей степени интересно.

— Черт… — ворчу я, — с меня хватит! Пошли отсюда, и побыстрее. Бог с ним, с доктором Шутцем. Я лучше поеду выращивать виноград где-нибудь в Сан-Берну. А вас, если хотите, — добавляю я, — можем взять с собой. Как сувенир.

— Да вы что, ребята… — говорит нам Майк. — Тут такая возможность увидеть кучу всяких занятных штук…

— Вот именно, — подхватывает Энди Зигман. — Рок, Гарри, ребятки, я понимаю, вы устали после всего, что уже сделали, но сами подумайте, сейчас-то как раз и начинается самое интересное. Ну пожалейте хотя бы беднягу Энди… какая скучная жизнь у старика… Ведь нечасто удается взглянуть на такое, как сегодня.

— Послушайте, — возражаю я, — нас и так уже ждут крупные неприятности из-за этих гранат, без которых ваш Майк не в силах обойтись… но если и дальше придется убивать всех, кого мы тут встретим, только потому, что с ними нельзя договориться, то я не представляю, как мы сможем объяснить все это полиции.

— Это мы берем на себя, — отвечает Майк. — Мы с Энди все уладим.

Джеф Девэй тем временем начинает терять терпение.

— Давайте скорее, — торопит он. — Они и так целый день выносили какие-то ящики, большинство залов уже пустые. Завтра вывезут и остальное. Так что давайте побыстрее. А то не на что будет смотреть.

Мы настораживаемся и опять топаем следом за ним.

— А что они там выносили? — как бы невзначай спрашивает Майк.

Джеф хитро улыбается:

— Вот-вот, теперь видите, что я за тин? Меня заставили поклясться, что буду молчать, а я, с тех пор как тут появились ваши друзья, просто рта не закрываю.

Мы подходим еще к одной двери, и она распахивается перед Джефом. За ней — что-то вроде тамбура, слабо освещенного люминесцентным фиолетовым светом. После жесткого освещения коридоров и ослепительного света в операционной здесь, несмотря на некоторую мрачность, наши глаза просто отдыхают.

— А вы не знали, что доктор Шутц уезжает из Сан-Пинто? — спрашивает Джеф.

Мы останавливаемся перед крышкой люка из матовой стали. Вокруг полная тишина. И вообще здесь царит какая-то странная атмосфера, похожая, скорее, на огромные залы аквариума: влажная, теплая, таинственная.

— Хватит болтать попусту, — говорит Гарри, — еще расскажете про своего доктора Шутца, только как-нибудь в другой раз.

— Да нет уж, — протестует Майк. — У нас полно времени, пусть говорит…

— Да мне вообще-то ничего не известно, — мямлит Джеф. — Вчера приехали грузовики, и сегодня весь день они грузили оборудование, аппаратуру и воспитанников целыми сериями. Всех начиная от серии «Д» и до серии «П» уже вывезли. И сам доктор Шутц тоже уехал сегодня вечером. А завтра и этот зал тоже перевезут. По-моему, он продал эту клинику.

— А куда он переезжает? — вдруг резко спрашивает Майк.

— Но… не знаю, — бормочет Джеф, — не надо так со мной разговаривать, а то я боюсь…

Он поворачивает рычаг управления, стальная панель убирается в правую стену, и мы входим внутрь. Освещение здесь такое же, как в тамбуре. Мы уже начинаем к нему привыкать.

Помещение — очень просторное, метров тридцать или даже сорок в длину. Скорее, это даже галерея, вдоль которой через равные промежутки стоят белые фарфоровые тумбы… нет, это все же сталь, покрытая белым лаком, а на тумбах установлены ящики из толстого стекла, слегка подсвеченные снизу. Мы делаем несколько шагов вперед. Здесь очень жарко, гораздо жарче, чем в тамбуре, и дышать значительно труднее, несмотря на то что мы уже сняли маски. Я склоняюсь над одним из ящиков, но не могу сразу сообразить, что же там находится. Каждая из его сторон закрыта пластиной из толстого стекла.

Неожиданно я вскрикиваю от ужаса и невольно начинаю пятиться. Из ящика с другой стороны на меня уставились кошмарные красноватые выпученные глаза человеческого зародыша. Ну, уставились — это я просто образно выразился… на самом деле его зрачки закрыты тонкими натянутыми веками. И все это колышется в какой-то мутноватой жидкости. Да, без содрогания не взглянешь!

Майк, Гарри и Энди тоже подошли к этим ящикам… и, очевидно, увиденное не привело их в восторг. Рядом с каждым ящиком — специальный пульт управления, но смысла изображенных на нем отметок я постигнуть не в силах.

Прохожу еще чуть дальше, но везде только ящики, а так как мне уже известно, что там внутри, то иного желания, кроме как свалить отсюда, не возникает.

Я хватаю Джефа Девэй за плечо.

— А ничего повеселей у вас тут не найдется?

— Да они не все одинаковые, — говорит он, — там дальше, в глубине, есть уже более развитые.

— Спасибо, я уже сыт по горло, — отвечаю я.

— Но они там уже без воды, — продолжает Джеф, — они уже… ну, в общем, живые. Они уже… родились, если так можно выразиться.

— Можете не стесняться в выражениях. Я все равно ничего не понимаю.

— А! — восклицает Джеф. — Короче, со мной получилось вот что: тут сбилась регулировка, и у меня все время была слишком высокая температура.

— Да, вам не очень повезло, — сочувствую я.

Потом подхожу к Гарри, Энди и Майку.

— Зрелище не из приятных, — комментирует Майк. — Но все-таки познавательно.

— Остается только узнать, как он их производит, — говорит Гарри.

Тут опять вмешивается Джеф:

— Ну, во-первых, он берет их еще совсем неразвитыми. Тут несколько методик. Иногда он оплодотворяет специально отобранную женщину при помощи специально отобранного мужчины самым обычным путем, а иногда оплодотворяет непосредственно яйцеклетку, полученную хирургическим путем, но, так или иначе, и в первом случае оплодотворенная яйцеклетка берется у женщины в течение первого же месяца. Есть еще и другие способы… но я их не знаю.

— Тебя он хотел использовать для первого способа, — догадывается Гарри.

— Да. Когда я смотрю на эти штуки… прямо мороз по коже.

— Идемте, — продолжает Джеф, — я покажу вам следующий зал. Когда они вырастают до года, их помещают в специальную инкубационную камеру для искусственного старения при помощи кислородных ванн и всяких других систем. А уже начиная с трех лет пациенты могут размножаться сами. Иногда в течение десяти лет доктору удается получить до четырех поколений. Я сейчас не могу показать вам трехлеток — он вчера перевез их… но зал расположен вон там, дальше.

— Ладно, — бросает Майк… — и так все понятно.

— Вот черт! — с явным разочарованием говорит Джеф. — Думаете, весело вот так сидеть всю жизнь в этой клинике для психов, да еще делать вид, что доволен? Уж в кои-то веки пришли гости — так хоть сделайте вид, что вам интересно… Подождите, у меня есть еще кое-что… Я вообще-то не хотел вам показывать, потому, как сам считаю, что это слишком утомительное зрелище. Но там сейчас наверху еще одна девушка, которую… ладно, пусть это будет для вас сюрприз.

Мы все четверо переглядываемся, а Нуну с отвращением сплевывает на пол.

«Ну, достали… — рычит он. — Неужто у вас тут нет ни одной суки?»

Мы впервые слышим, чтобы он протестовал, и поэтому Майк не слишком орет на псину.

— Ну, минут пять у нас еще найдется, — замечает Энди Зигман. — И выньте же, наконец, руку из кармана, — добавляет он, обращаясь к Джефу. — Вам уже раз пятнадцать об этом говорили.

— А я делаю это гораздо больше, чем пятнадцать раз, — беззлобно отвечает Джеф. — Вы сами, наверное, просто боретесь со старой привычкой, но ничего, скоро перестанете. Идемте.

Мы с явным облегчением выходим из этого зала, и стальной люк снова скользит по направляющим, издавая звук хорошо смазанного металла и идеально отполированных роликовых катков. Мы опять, уже в шестьсот шестьдесят девятый раз, оказываемся в коридоре, и Джеф снова занимает место во главе процессии.

— Если бы я сказал вам, что вы сейчас увидите, — совершенно бесстрастным тоном заявляет он, — вы бы просто не смогли идти.

— Да хватит трепаться, Девэй, — говорит Майк. — Сейчас сами поглядим.

Но мы невольно ускоряем шаг. Лифты уже рядом.

Мы поднимаемся на верхний этаж здания. Никто уже не знает, что сейчас: день или ночь, так как вокруг все то же безупречное искусственное освещение. На всех дверях светящиеся номера, а кое-где и еще какие-то пометки, которые, впрочем, ни о чем нам не говорят. Джеф уже несется вприпрыжку, как кролик при виде морковки, а за ним мы с Энди Зигманом. Дальше Майк, потом Гарри, и замыкает шествие Нуну с явно недовольным видом.

На этот раз я абсолютно уверен, что мы находимся именно в том самом коридоре, по которому меня вели тогда, в первый раз. А одна частица моего естества вспоминает об этом с особой точностью. Я уже наступаю на пятки Джефу Девэй, который и без того перешел на галоп, и наконец мы снова оказываемся перед дверью — да сколько же их тут всего? — в самом конце коридора.

Джеф входит без каких-либо предосторожностей, а четыре секунды спустя мы протискиваемся следом.

— Все происходит прямо под нами, — говорит он. — Идемте.

Джеф закрывает дверь и зажигает маленький ночник, который светит так слабо, что просто плакать хочется от облегчения. А Нуну даже задирает лапу у стены и выражает свои чувства уж слишком откровенно.

Джеф вышел на середину комнаты и наклонился над полом. Он берется за ручку, которая в обычном состоянии утопает в полу, и открывает квадратное отверстие размером сантиметров пятьдесят на пятьдесят. Мы склоняемся над ним, и — мамочки родные! — не знаю, как у других, а у меня лично — все как на ладони. Я успеваю бросить последний взгляд на Джефа, замечаю, что он, как ни странно, совершенно успокоился, и тут же погружаюсь в созерцание прекрасных бедер Синтии Спотлайт, которую, двумя метрами ниже, обрабатывает парень из серии как минимум «Дубль вэ», судя по калибру его инструмента.

Губы Джефа прижимаются к моему уху:

— Меня-то все эти штуки уже совершенно не трогают. Я столько насмотрелся… По-моему, когда сам с собой, гораздо приятнее.

— Прошу прощения, — говорю я. — Но я отвечу вам попозже.

Слышится возглас Гарри. Он, наверное, тоже узнал Синтию — мы видели ее фотографию в отделе розыска у Мака. И кстати, эти снимки и привели нас сначала к Мэри Джексон.

Никогда прежде я не видел, чтобы девушка была способна выдержать подобное, да еще с такой улыбкой на лице. Правда, я ведь девственник… Он поворачивает ее, трясет, теребит, переворачивает, ставит на голову, щекочет, ласкает, сплющивает… и начинает все сначала каждые пять минут.

Вдруг мне кажется, что рядом со мной Сандэй Лав, и я хватаю ее за плечи, но слышу голос Майка:

— Тихо, братишка… это всего лишь я… извини…

— Хотите звуковое сопровождение? — почти тотчас же предлагает Джеф — он все так же любезен и предупредителен.

Джеф подходит к стене и нажимает на пульте какие-то кнопки. Пока усилитель нагревается, девушка успевает сменить пять позиций. Никогда раньше не доводилось мне встречать таких самцов, как тот, который старательно трудится внизу, под нами. Джеф уже вернулся, и я толкаю его локтем:

— Тоже работа Шутца?

— Да, — отвечает он, — серия «Т», это специальная серия для воспроизводства.

Я как завороженный смотрю на великолепную мускулатуру. Грудная клетка не меньше метра шестидесяти в обхвате, и такое впечатление, что тело этого парня написано кистью — некоторые бедняги и за десять лет не могут добиться подобного рельефа, даже занимаясь по восемь часов в день. Я всегда считал, что сам неплохо скроен… В прошлом году завоевал звание Мистер Лос-Анджелес… Теперь могу признаться… Так вот… по-моему, этот парень выглядит покруче…

Кстати, эти мысли проносятся у меня в голове не задерживаясь, так как уже несколько секунд, как мы имеем возможность слышать, что происходит внизу… мне очень жаль, но я просто не в состоянии передать вам те слова, которые сейчас произносит эта девушка. Вот он поставил ее вертикально и держит на вытянутых руках, не давая приблизиться к себе, и она орет… Она орет такие вещи, что даже Нуну смущенно отворачивается. Парень начинает очень-очень медленно приближать ее к себе… Она вырывается, пытаясь ускорить движение, но даже самому Гераклу было бы непросто бороться с железной силой этих медленно сокращающихся мускулов. Девушка откидывает голову назад… Ее полуоткрытый рот дышит все быстрее… Глаза закрываются, и два сверкающих от пота тела вдруг сливаются воедино… Синтия глубоко впивается ногтями в гигантские плечи партнера… А я пытаюсь понять, что это со мной происходит.

Медленно до меня доходит голос Джефа.

— Им тут в таком же духе еще часа на два работы. Если вам интересно, можете оставаться, лично я предпочел бы поиграть в улиточьи бега или в салочки…

Я с трудом встаю на ноги. Мы с Майком и Энди стараемся избегать друг друга взглядом. А Гарри… он спит. Просто уму непостижимо…

— Благодарю за чудесное зрелище, Джеф, — говорит он. — Теперь мне, вероятно, придется сменить карьеру, и этим я буду обязан только вам.

— Да? — говорит Майк, — м-м-м… действительно, тут есть над чем задуматься…

— Ты уверен, что только задуматься? — бормочет под нос Энди. — Нет, я уже староват для таких развлечений.

У него подавленный вид. Я с размаху хлопаю его по спине.

— Да ладно, Энди… нечего так расстраиваться… вот закончим эту работу — и уж тогда повеселимся. Я вам обещаю: когда все это будет позади, я закачу такую попойку — долго потом вспоминать будете.

Джеф подходит к обзорному окну и закрывает его. Теперь лишь из динамиков раздаются стоны Синтии. Майк направляется к пульту управления, вырубает питание и вытирает пот со лба.

— Теперь пошли отсюда, — говорит он. — Насмотрелись вдоволь. А можно сначала зайти к Шутцу в кабинет?

— Его кабинет перевезен, — отвечает Джеф. — Я уже говорил, что доктор уехал. Точно не знаю, но где-то в океане, километрах в семнадцати или восемнадцати от берега, у него есть собственный остров, и он все перевез туда.

— На корабле? — интересуется Энди.

— Вот еще! — говорит Джеф. — На «Б-29». У него их целый аэродром. Во время войны на этом острове была военная база, и все сооружения остались нетронутыми, а потом ее продали, как и другие военные излишки.

— Ну надо же, — удивляется Энди, — вам известно и это. Да, Джеф, вы действительно много знаете.

— О, когда весь день сидишь без дела, — отвечает Джеф, — волей-неволей стараешься как-то повышать свой уровень. А половой эгоцентризм, особенно в паузах, очень способствует развитию мыслительной деятельности и позволяет изрядно шевелить фосфорными клетками. Ну ладно, пойдемте отсюда… Можете мне поверить, больше ничего интересного не осталось.

Мы опять идем за Джефом, и он без труда выводит нас к тому же самому подвальному окошку, через которое мы сюда проникли. Я уже потерял способность удивляться: нам никто не препятствует, в нас никто не стреляет и мы без проблем достигаем бреши в главной стене, которая кажется мне совсем недавней.

— Это мы с Килианом здесь вошли, — объясняет Энди.

Гарри кивает. Он еще не до конца проснулся. А Джеф, кажется, не хочет с нами расставаться. Куда же нам его пристроить?

— Главное, держите себя в руках. Здесь еще туда-сюда, но снаружи это будет бросаться в глаза.

— Значит, нужно придумать что-то другое, — вздыхает Джеф. — Скажите, а как, по-вашему, жевательная резинка успокаивает?

— Да, это неплохо, — соглашается Майк.

И он протягивает Джефу пачку резинки, которую тот сразу принимается старательно жевать. Мы уже подошли к машине Зигмана.

— А где Мэри Джексон? — спрашивает Майк. — Все еще в багажнике?

— Мы оставили ее и всех остальных у начальника полиции в Сан-Пинто, — отвечает Энди.

— Вы с ума сошли, — говорю я. — Шутц наверняка купил его.

— Я имею в виду нового шефа полиции, — уточняет Энди. — Посмотрите-ка лучше сюда, Рок, вам многое станет яснее.

Он достает бумажник, вытаскивает оттуда какой-то листок и протягивает мне. Я читаю и узнаю, что все ознакомившиеся с ним лица обязаны поступить в распоряжение агента ФБР Фрэнка Сэй, занимающегося расследованием деятельности Маркуса Шутца, врача и математика… Далее следует целый перечень инструкций, в которых я ничего не понимаю. Я совершенно огорошен.

— Это вы — Фрэнк Сэй? — спрашиваю я Энди.

— Да, я.

— А Майк?

— Это его настоящее имя. Он тоже из ФБР.

— Значит, за гранаты ему ничего не обломится? — несколько разочарованно спрашиваю я.

— У каждого свой бзик… — поясняет Энди, — но нам приходится с ним мириться — Майк превосходный агент. И все же начальство смотрит на это довольно косо.

Мы усаживаемся к Энди в такси (никак не могу привыкнуть к его новому имени), и он трогает с места.

— Теперь мы тут все расчистим, — резюмирует он.

Стоит уже глубокая ночь, и мы только сейчас начинаем отдавать себе в этом отчет. Фары нашего «шевроле» освещают дорогу. Майк о чем-то толкует в микрофон, и я только догадываюсь, что он им там сейчас плетет; оказывается, тетка Клара только что родила четверню, но, ясное дело, эти ребята из ФБР используют массу разных кодов. Гарри вновь заснул под шум мотора, а Джеф с остервенением жует свою резинку. Хороший он парень, только малость с приветом.

— Куда едем? — спрашиваю я у Энди.

— Надо немножко поспать… — отвечает он.

— Черт… Я совсем не хочу спать…

— Нет, старина, надо набраться сил. Завтра нам предстоит завершающий удар…

— Завтра?

— Завтра мы высадимся с парашютом на остров этого Шутца. А в это время к острову двинется миноносец, а когда он подойдет, все должно быть уже закончено, и ему останется только погрузить всю эту шатию-братию на борт.

— И это должны будем сделать мы? — удивляюсь я.

— Если, конечно, вы не возражаете. Вы с самого начала участвуете в операции, знаете что к чему, а главное…

— Что главное?

— Вы прекрасно можете сойти за одного из типов серии «Т».

Я несколько ошарашен, но в то же время польщен. Значит, все-таки не стоит пасовать перед продукцией доктора Шутца. Скорее всего, Энди не стал бы отвешивать мне комплименты за просто так. Если он что говорит — значит, так и думает, а с мнением этого человека стоит считаться.

— И я с вами, — говорит Джеф.

— Я на это очень рассчитываю, — отвечает Энди. — Вы сможете смешаться с людьми Шутца, не привлекая внимания, и заняться своей работой. Мы вдвоем спрячемся где-нибудь неподалеку… С нами, кстати, будут еще четверо, надежные ребята…

Гарри просыпается.

— Я тоже лечу… — говорит он. — Такой сенсации «Калифорния Колл» еще никогда не выдавала!

Вот уж на что мне действительно плевать…

В половине седьмого утра я наконец оказываюсь дома, причем в полном одиночестве. Энди и все остальные только что уехали. Мы встретимся в час дня на аэродроме, откуда и отправимся в сторону Тихого океана.

Но о том, чтобы сейчас лечь спать, и речи быть не может. Напротив, гораздо приятнее и полезнее кое-кому позвонить.

Я раздеваюсь, натираю все тело «бергамутным» спиртом и облачаюсь в великолепный халат из оранжевого шелка, под которым на мне надеты только узкие плавки. Затем, не снимая кожаных сандалий, вытягиваюсь на кровати, беру телефон и, как положено, щекочу его пальцем шесть раз подряд.

Мне отвечает заспанный мужской голос, и я начинаю хмуриться.

— Алло? Кто говорит?

— Рок Бэйли. Дуглас, ты, что ли? Тебе что надо у Сандэй Лав?

— Это просто стерва, — бормочет Дуглас. — Дрянь. Мерзавка. Лесбиянка проклятая.

— Я спрашиваю, что ты у нее делаешь?

— Я проводил ее домой, — неожиданно с чувством начинает Дуглас, — а перед этим накормил ужином, сводил в кино, на танцы, по полной программе. Истратил за вечер сорок семь долларов. Ну, потом поднялся к ней выпить винца. Я, естественно, решил, что все в ажуре, начал раздеваться, а она вдруг рассердилась. Тогда я попытался ее поцеловать, а мерзавка огрела меня пепельницей по тыкве и ушла, хлопнув дверью, причем прихватила мои брюки. Она сказала, что я могу ложиться спать к ней в постель, если уж так этого жажду, но она, видите ли, лучше будет спать одна, чем с сатиром, а тем более, если этот сатир с такой рожей, как у меня. Поэтому я сижу без штанов и не могу вернуться домой — ключи-то остались в кармане. Вот я здесь и остался.

Я в трубку слышу, как он зевает.

— Ты просто животное, — говорю. — Ну что ты все время пристаешь к женщинам? Нет чтобы стать чемпионом по бейсболу? Обычно спортсмены держатся от женщин подальше. Вот и не было бы у тебя таких обломов.

— Ага… — говорит он. — Ну ладно, я пошел спать дальше. Вообще ты прав, одному в кровати не так уж плохо. Чао!

Я нажимаю на рычаг и набираю номер Дугласа. Интуиция меня не подводит. Прелестница снимает трубку, и я слышу недовольный голос:

— В чем дело?! Опять вы со своими глупостями?

— Это Рок, — отвечаю я. — Старина Бэйли.

— О! — восклицает она. — А я решила, что опять этот кретин Дуглас Трак хочет предложить мне свой дивертисмент на древнеримский манер. Что случилось, Рок? Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Да, у меня слишком жесткий матрас, и его просто необходимо немножко взбить.

Ну ребята, если она и сейчас не врубится, то я не знаю… Боже мой, да будь что будет… Я в конце концов девственник и могу не знать, как надо обращаться с женщинами.

— Гм… — говорит Сандэй. — Довольно странное предложение для порядочной женщины. Но с другой стороны, откуда вам знать, что я порядочная женщина?… Поэтому я лучше приеду и сама вам все объясню. Вы где сейчас?

Я называю свой адрес, и мое сердце начинает как-то странно колотиться. Черт, видимо, не зря все болтают и на самом деле первый раз что-то да значит. Но как же я узнаю, что надо делать?… У меня нет под рукой даже элементарного пособия…

Нет, кажется, все-таки соображу… Надо только вспомнить, что я видел у доктора Шутца.

Я быстро навожу порядок в комнате, запихивая в шкаф все, что попадается под руку… Завтра горничная приведет все в порядок. Потом лечу в ванную и намереваюсь принять душ, чтобы хоть немного освежиться, — боюсь, если и дальше пойдет в том же духе, придется начинать без нее… но в ту самую секунду, когда прохладная вода начинает струиться по моим плечам, я слышу звук открывающейся двери и нежный голосок:

— Роки? Вы где?

Сандэй слышит шум воды и без малейшего стеснения входит в ванную… На ней брюки и свитер, такие же черные, как и волосы, а вокруг очаровательной круглой шейки сверкает нитка жемчуга, и этот наряд идет ей не меньше, чем Венере Милосской полное отсутствие такового.

— Какая чудная мысль, Роки… Душ нам действительно не повредит.

В мгновение ока брюки падают на пол, свитер летит к потолку, а все остальное — да простит меня Господь — она, видимо, сочла иметь на себе излишним. Я уже не знаю, куда деваться… А она перешагивает через бортик и входит в квадратный бассейн, у которого я так и не задернул шторки.

— Да подвиньтесь же… у, вы просто чудовище! Разбудить в такой час хорошую девочку… Роки, мой дорогой… Вы такой, что… просто хочется встать перед вами на колени…

Сказано — сделано… Да, все идет не совсем так, как я думал… Ничего сложного… Все даже слишком просто… Мне и делать-то ничего не надо… А вот ей в умении не откажешь… Что и говорить, настоящая ручная работа — это вам не электрические примочки папаши Шутца…

Я беру ее под мышки и приподнимаю.

— Сандэй… малышка… А вы не хотите сначала подзаняться теорией? Вы же знаете, я совсем неопытный…

Она прижимается ко мне, и моя спина прикасается к переключателю душа. На нас обрушиваются струи горячей воды, и моя кожа начинает клубиться паром… Я тянусь к Сандэй губами, продираясь сквозь тысячи буравящих нас фонтанчиков воды. Рука девушки направляет мои движения… Я приподнимаю ее на несколько сантиметров — все-таки я изрядно выше ростом… И совершенно не ощущаю тяжести. А сам нервничаю так, что просто не передать… А она настолько влепилась в меня — и на миллиметр не оторвешь.

— Сандэй… Это уже опасно!

Она закрывает глаза, улыбается и обзывает меня полным идиотом, дубиной стоеросовой, мальчиком на первом причастии и что есть силы кусает мои губы… Становится совсем невмоготу, и я выбираюсь из душа, продолжая нести ее на руках… Шатаясь, иду по комнате, цепляюсь ногами за ковер и умудряюсь приземлиться прямо поперек собственной кровати… Сандэй, приклеившись ко мне намертво, заставляет меня лечь на спину…

— Роки… Давайте, я вам покажу, если это первый раз…

Я не сопротивляюсь. Пытаюсь анализировать свои ощущения… Чего нет, так это сожаления… Но то, что происходит сейчас, не похоже ни на что, доселе мне известное…

Матерь Божья! Это даже приятнее, чем мороженое с ананасами.

А время летит… как письмо, посланное авиапочтой…

В общем, выходит, что потерей невинности за полгода до намеченного срока я обязан доктору Шутцу. Ему и Сандэй Лав. Эта мысль приходит мне в голову как раз тогда, когда я рассеянно целую Сандэй Лав в то место, которое оказалось в пределах досягаемости моих губ… Отборное, кстати, место, упругое и достаточно округлое, как калифорнийское яблочко, только значительно слаще.

Мои глаза уже заволакивает легкий туман, и я стараюсь понять, происходит ли это из-за полученных по голове ударов или благодаря стараниям моей подруги, которая за те четыре часа, что прошли с момента ее прихода, не убавила ни капли прыти…

— Сандэй… — шепчу…

Она всем телом подается вверх, закрывая мне таким образом рот, и до меня доходит, что ей от меня нужно, — пусть я невежда, но на одиннадцатый раз уже врубаюсь без подсказки. Я так стараюсь не оплошать, что в конце концов у меня сводит челюсть, но даже и эта судорога настолько приятна, что я с удовольствием сохранил бы ее на несколько дней…

К счастью, я уже кое-чему научился, и поэтому ее тело вдруг обессиленно откидывается на подушки, давая мне понять, что девушке необходимы пять минут передышки… девушке — да, но не мне, так как я ощущаю новый прилив сил…

— Сандэй, — торопливо говорю я, — давайте немножко отдохнем, я просто падаю… Сейчас что-нибудь перекусим, а потом продолжим. Знаете, я не спал уже четыре дня…

— Я тоже, — шепчет она, приподнимаясь на локте и приближая свое лицо к моему… — Я так вас хотела, что просто не могла заснуть.

— Но у вас же был Дуглас Трак, — я лицемерно разыгрываю полное неведение. — Ну хоть чтобы скоротать вечерок…

— Я и так скоротала с ним целых два вечера, выслушивая общий план введения в эту его «Эстетику кино», презрительно бросает Сандэй, устраиваясь поудобней между моей рукой и торсом.

— И вам этого хватило?

— Я лично предпочитаю вашу эстетику… — шепчет она, кусая меня в грудь.

Моя левая рука ласкает ее торчащие соски. Внезапно я спохватываюсь и резко сажусь, приподнимая Сандэй вслед за собой. Смотрю на часы. Одиннадцать. Через два часа мне нужно быть там!.. Я выпрыгиваю из постели и тут же шарахаюсь головой об пол. Ноги просто не держат… К счастью, слабость быстро проходит. Дело в том, что сейчас я вообще предпочитаю вертикальному положению горизонтальное.

— Рок!.. — кричит Сандэй Лав. — Неужели вы собираетесь уйти?!

— Так надо, радость моя.

— Ну вот… — хнычет она, — стоит раз в жизни встретить мужчину, которого не нужно кормить помидорами под красным перцем…

— Это еще вы нарвались на меня, уставшего как собака, — бахвалюсь я. — Вот подождите, когда я буду по-настоящему в форме.

— Роки, мой мальчик… Это невозможно… Чтобы вы когда-нибудь уставали…

— Да, — я сладко потягиваюсь, — не часто… Ладно, вот вернусь, тогда и посмотрим… Но если хотите послушать доброго совета, то лучше подыщите себе на тот день подружку — в подмогу… Поскольку теперь я разобрался, что это за музыка. Мы, пожалуй, немножко ускорим темп…

С огромным трудом мне удается вырваться из объятий моей очаровательной подруги, но стрелки на часах не ведают, что такое любовь, и приходится им подчиниться. Сандэй в чем мать родила остается стоять посреди моей спальни, а я включаю четвертую скорость и вылетаю на улицу в поисках такси. Сначала надо заскочить за моей машиной.

Прекрасно. Вот она, прямо у дверей. В оперативности Энди Зигману не откажешь. Благодаря этому мне удается сэкономить целых четверть часа… и не придется теперь нестись как сумасшедшему.

По дороге я перебираю в памяти последние эпизоды этого приключения и — можете поверить — чувствую себя каким-то опустошенным — все это кажется мне настолько бесцветным…

Даже сегодняшнее утро, проведенное с Сандэй Лав… Боже мой, а ведь не зря я все время откладывал свое, скажем, посвящение… То, чем я сейчас с ней занимался, представляется мне совершенно нормальным, несомненно, приятным и способным освежить и сделать быстротечными ваши утренние часы… но явно недостаточным… Такое впечатление, что теперь у Сандэй Лав не осталось от меня абсолютно никаких секретов… Я напрягаю память, вспоминаю… А существует ли еще что-нибудь, что я с ней не испробовал?

В этом плане мое образование просто достойно сожаления. Мне совершенно необходимо все разузнать. Должны же быть еще какие-то технические тонкости, ускользнувшие от меня с первого раза. А иначе… Я так ей и сказал. Да, надо попробовать с тремя или четырьмя сразу… или найти девицу побольше размером, чтобы было куда руки деть…

Я с большим трудом уворачиваюсь от грузовика, который, кажется, решил, что мне плохо виден его фирменный знак, и начинаю думать об овсяной каше, чтобы хоть как-то сбросить давление в крови. Я терпеть не могу овсяную кашу, а когда мне было одиннадцать лет, мама настолько набивала меня этой гадостью, что приходилось засовывать два пальца в рот, чтобы вернуть хоть ту часть, которая причиталась бедным. Воспоминания не из самых приятных, и я чувствую, что мой пульс вот-вот остановится. Это как раз то, что мне и нужно.

К аэродрому я подъезжаю за десять минут до назначенного часа. Майк и Энди уже на месте, и они знакомят меня с несколькими парнями крепкого телосложения и с одним худеньким темноглазым и умным на вид мужичком. Он меряет меня холодным взглядом, который затем неожиданно смягчается в улыбке.

— Обер Джордж, — представляет его Майк Бокански, — один из лучших местных агентов.

Я пожимаю ему руку. Кажется, вся команда уже в сборе.

— Знаете, Рок, — говорит Энди, — самолет будет готов минимум часа через полтора. Я на вашем месте пошел бы в ресторан чего-нибудь выпить, а потом вздремнул бы чуть-чуть.

— Я не устал, — отвечаю я.

— Ничего другого предложить вам не могу, — продолжает Энди. — Мы с Майком должны торчать тут и следить за приготовлениями, да еще надо закончить первый отчет… А Обер может составить вам компанию.

— А Гарри?

— Мы успели ему позвонить, — отвечает Энди… — Так что ваш приятель будет вовремя. А вы уже выехали. Ваша… гм… секретарша нам так сказала.

— А… да-да, — подхватываю я, — это моя секретарша.

Обер увлекает меня к ресторану, огромные стеклянные окна которого выходят прямо на летное поле.

— Там есть и комнаты отдыха, — сообщает он, — может быть, вы захотите прилечь…

— Никогда не ложусь один, — отвечаю я…

— О, — бормочет Обер, — я уверен, что вы легко себе кого-нибудь найдете… Здесь полно официанток и горничных… Только, понимаете… там на улице в машине моя жена, и я хотел бы с ней попрощаться…

— Конечно, — говорю, — я как-нибудь сам разберусь.

Он уходит, а я оборачиваюсь и нос к носу сталкиваюсь с Берил Ривс и Моной Coy, старыми подружками, с которыми я вас познакомил в самом начале в «Зути Слэммер» у Лема Хэмилтона.

— О! Рок… ну вот и вы, наконец!.. — восклицает Берил. — Мы разыскиваем вас с самого утра. Гарри не пожелал сказать нам, где вас можно найти, и… гм… ваша секретарша тоже была не очень любезна… А давно это вы обзавелись секретаршей, а, Роки?

— С сегодняшнего утра.

— Мне показалось, что я ее узнала, — шепчет Мона Coy.

— Вы, наверное, видели ее с Дугласом, — поясняю я. — Это он мне ее рекомендовал…

— Да… в общем… она все-таки сказала, где вас нужно искать, — говорит Берил.

Откуда же она сама-то узнала?! А! Понятно. Ведь Энди звонил мне домой.

— Вы что, были у меня дома?

— Ну да, Роки… Вас уже три дня не видно… Идемте, вон там наша машина. Поедем, покатаемся. Вы же еще не сейчас уезжаете?

— Да, еще есть немного времени… — отвечаю я.

Мы садимся в «кадиллак» Моны — я в середине между девушками, а Берил за рулем — и выезжаем на шоссе. Но очень скоро машина тормозит возле очаровательной виллы.

— Тут у меня родственники живут, — объясняет Берил. — Только сейчас дома никого нет. Так что пошли, выпьем чего-нибудь.

Мы оставляем «кадиллак» на улице у ворот, чтобы потом не терять времени, а сами выходим из машины и устремляемся в сад. На улице так хорошо, как может быть только в Калифорнии. Воздух такой мягкий и теплый, что стоит его вдохнуть — и сразу понимаешь, что значит жить…

— Давайте побудем здесь, — предлагаю я. — Благодать-то какая…

— Нет, нам нужно с вами поговорить, — возражает Мона.

Ну и ну! Сразу быка за рога… Мы устраиваемся в гостиной, и Берил тут же переходит в наступление:

— Это что еще за девушка у вас дома, Рок? Вы с ней спали?

— Да… гм… а вас это вообще не касается, — мне явно не по себе.

— Касается! — вмешивается Мона. — Еще как касается! Мы все это время не приставали к вам только потому, что знали, что вы ни о чем не хотите слышать до двадцати лет, но если вы так держите свои обещания, то и мы про них забудем. Раздевайтесь.

— Но, Мона, — пытаюсь возразить я умоляющим голосом, — я падаю от усталости… Ну подождите еще несколько дней. Вот когда я вернусь…

— Это мы уже слышали, — говорит Берил. — Нечего, попались, теперь мы вас не отпустим. Подумать только — пройти боевое крещение, и с кем — с этой маленькой уродиной!..

— Где же ваш вкус? — подхватывает Мона. — Ведь у нее ни груди, ни задницы, сама тощая, как гвоздь.

— Но в конце концов, — я все еще не сдаюсь, — не здесь же. Ведь кто-нибудь может прийти… И потом, у меня нет времени.

— У вас есть целый час, — протестует Берил. — Этого более чем достаточно. А мы и так собираемся облегчить вашу задачу. Ну давайте… снимайте все это, а то сейчас мы возьмемся за дело сами… Носки можете оставить.

— Закройте хотя бы дверь…

— Так и быть, закрою, — соглашается Мона, — только чтобы доставить вам удовольствием. А ты, Берил, пока помоги ему раздеться. И никаких возражений! Тоже мне, прельститься такой вертихвосткой!

Она захлопывает дверь, оборачивается и расстегивает платье. Грудь выпрыгивает наружу… Конечно, у Сандэй Лав нет ничего похожего… У меня по пояснице уже забегали мурашки. Черт возьми, это будет уже двенадцатый раз за сегодняшний день… Не многовато ли?

— Эй, Мона, только не надо так спешить, — протестует Берил, — дай же и мне привести себя в соответствующий вид.

А Мона уже суетится вокруг меня… На ней остались только чулки и еще какая-то штучка из кружев телесного цвета, которая их поддерживает. Она такого же оттенка, как и… ну, в общем, точно такого же оттенка. Девушка разгорячилась, и от нее вкусно пахнет женщиной… а старина Роки, похоже, не так уж и валится с ног, как может показаться… Мона стягивает с меня рубашку, снимает брюки. Я не сопротивляюсь. С нижним бельем ей приходится чуть труднее, так как оно уже цепляется…

— Мона, назад, я тебе говорю, — визжит Берил. — Сейчас будем тянуть жребий.

На ней уже тоже ничего не осталось… Чулки она скатала до щиколоток… А я лежу и пытаюсь сравнивать.

— Эй, — я поднимаю голову, — вы за кого меня принимаете?…

— Молчать, — приказывает Мона. — Она права. Мы вас сейчас разыграем…

— Нет, так не годится, — протестую я. — А если мне кто-то из вас нравится больше?

Я с трудом выговариваю слова. Эти девушки довели меня до такого состояния, что я мечтаю лишь об одном: все равно которую — только немедленно.

— Хорошо, — соглашается Мона, — мы сейчас завяжем вам глаза и приступим к делу, а вы скажете, с кем вам приятнее.

— Надо еще связать ему руки! — кричит Берил, возбуждаясь все больше и больше…

Она бросается к окну и срывает один из шнурков, которыми задергивают шторы… Я даю им себя связать, так как уверен, что могу порвать эту веревку в любой момент, и, как только дело сделано, Мона опрокидывает меня прямо на ковер…

— Берил, давай сюда шарф.

Я лежу на спине… к счастью, а то мне просто было бы больно… и ничего не вижу. Две руки ложатся мне на грудь, а чьи-то длинные ноги вытягиваются вдоль моих… Я уже готов завопить, настолько нестерпимо это ожидание, и вдруг одна из девушек ложится на меня сверху… Я вонзаюсь в нее изо всех сил… но почти в ту же секунду она отстраняется, и ее место занимает другая. Я отчаянно напрягаю мышцы… и веревка, связывающая мне руки, разлетается на куски… Но девушка не замечает этого, и в тот момент, когда она в свою очередь собирается встать, мои руки смыкаются у нее на спине… Я продолжаю удерживать ее одной рукой, а второй умудряюсь поймать за ноги другую красотку. Я заставляю ее опуститься рядом и скольжу губами вдоль ее бедер, вверх… вверх, насколько вообще возможно… И мне это нравится, очень нравится… Они обе ничинают чуть слышно постанывать…

…А время идет.

Сегодня оно идет особенно быстро.

«Кадиллак» Моны доставляет меня к месту сбора в пять часов, все как раз готово к вылету. А девушек я оставил у родственников… Надеюсь, они проснутся раньше, чем кто-нибудь туда заявится — обе в таком виде, что на них впору ставить гриф: «для служебного пользования». Я и сам с трудом держусь на ногах, а стоит поставить себя на их место… кто-кто, а я-то их понимаю. Энди смотрит на меня с усмешкой.

— Ну что, Рок… я вижу, вы ездили попрощаться со старушкой мамочкой.

— Гм… Да. Правда, я не ожидал, что она меня так задержит. В общем, я готов.

— Вы вполне успеете вздремнуть, — успокаивает меня Майк. — Туда еще ой-е-ей сколько лететь.

— Мы же не можем прибыть на место засветло, — уточняет Энди.

Все действительно готовы к вылету. Обер Джордж тоже вернулся, и если у меня под глазами такие же круги, как и у него, то понятно, почему Зигман сразу принялся надо мной подтрунивать!

Нас уже дожидается большой самолет, стоящий неподалеку носом вверх и по ветру. Вокруг него суетятся какие-то люди. Возле нас останавливается автомобиль. Из него выходит Ник Дифато. С ним Гарри… А ведь и правда, не хватало еще старины Гарри…

Мы здороваемся с Ником за руку. У него такой вид, будто ему донельзя все осточертело.

— Что-что, а уж с вами я без работы не останусь, — не слишком радостно бросает он мне.

— Я не виноват, шеф, — отвечаю я с наигранным смущением.

— Вы уж поосторожнее, ребятки, — напутствует Ник. — Сегодня вечером в каньоне много кондоров…

Гарри прыскает. Наверное, это у них дежурная шутка. Лицо у Килиана сплошь заклеено пластырем и вымазано йодом, он сильно смахивает на египетскую мумию, только что вынутую из стиральной машины. Если он не смоет всю эту дрянь до высадки на остров Шутца, то нас в два счета заметут.

Затем Ник Дифато обменивается с Энди Зигманом кое-какими оперативными сведениями, и вот уже летчики делают нам знак подниматься на борт. Если и дальше пойдет в том же духе, то мы и впрямь скоро поднимем якорь.

Я пристраиваюсь рядом с Обером Джорджем, и он принимается рассказывать, как начинал в свое время с театральной карьеры, правда, за все время ему удалось сыграть только в одной пьесе, да и та продержалась не больше месяца, а кроме того, вся роль состояла из десяти или двенадцати строчек: Обер играл покупателя, который входит в книжный магазин, спрашивает какую-то книгу и выходит. Обер говорит, что пьеса была совершенно кретинирующая (это его выражение!), но что публика все-таки достаточно много смеялась.

Чтобы не оставаться в долгу, я рассказываю ему о том, как лишился сегодня невинности. Конечно, я не вдаюсь во все подробности, а то глаза выскочат у него из орбит и покатятся по полу, как янтарные шарики, однако и этого достаточно, чтобы слегка разбудить парня.

При этом замечаю, что самолет начинает движение, и вот мы уже взлетаем. Поскольку полет развлекательный, то стюардессы не предусмотрены (кроме того, это же военный самолет!). Я не впервые поднимаюсь в небо, и все эти ощущения мне не в новинку. Энди где-то там впереди, возле кабины пилота, Майк и Гарри сидят через два кресла впереди меня. Внутри самолет оборудован как грузопассажирский, поэтому все устроились с удобствами. Какое-то время я любуюсь пейзажем и удаляющимся берегом. Самолет набирает высоту, и я засыпаю в своем кресле, разложенном чьей-то заботливой рукой.

Я просыпаюсь оттого, что меня энергично встряхивает рука Энди Зигмана. Мне приснилось, будто я занимаюсь любовью с жирафой, и Энди прерывает все это как нельзя кстати. Я выражаю ему благодарность, и мы начинаем готовиться к высадке на острове.

За окнами еще светло, так как мы летели вслед за солнцем, почему самолет и задержался на несколько часов. Майк уже почти готов, а его люди заканчивают экипировку. Обер утопает в стеганом комбинезоне, который велик ему размера на четыре, и начинает декламировать Шескспира. Однако текст он перефразирует по-своему. Уже то, что написал сам Шекспир, довольно кучеряво, но Обер превращает его в такое, с чем я не стал бы выступать перед комиссией в военкомате. В салоне нашего «Б-29», который, пока мы все спали, члены экипажа оклеили обоями в цветочек, воцаряется прекрасное настроение и даже веселье. Мне не терпится скорее добраться до места.

Энди Зигман кладет передо мной гору совершенно невероятных приспособлений, и я интересуюсь:

— Что я с этим должен сделать?

— С этим вы будете прыгать… — отвечает он. — А то скорость падения получится недостаточной.

Здесь есть абсолютно все, что только можно себе вообразить, если, конечно, вы не извращенец. Продовольствие, оружие, одежда, боеприпасы, сигареты — в общем, какой-нибудь несчастный путешественник, затерявшийся в джунглях Бирмы четверть века назад, пришел бы от всего этого в полный восторг. А я что-то не горю желанием взваливать это барахло себе на горб… Нет, нужно спрыгнуть налегке и покончить с этим делом одним махом! Тут есть даже бинокль и фотоаппарат — с ума сойти можно!

Да что говорить! Надо так надо. Я вижу, как на моих глазах Майк исчезает под горой одежды и разных свертков. Такое впечатление, будто он только что вышел из супермаркета «Мэйси». Да, ну и работенка…

Дальше все идет без сучка без задоринки. Мы пролетаем над островом. Он довольно большой… Я боялся промахнуться и приземлиться рядом, но теперь спокоен. В центре острова — симпатичный кратер старого вулкана, конечно давно потухшего, а на самом верху — живописнейшее голубое озеро, сверкающее сквозь густую листву деревьев. Мы выпрыгивали по очереди, один за другим, а последний закрыл за собой дверь — культурная подобралась компания… И вот спускаемся на расстоянии нескольких сотен метров друг от друга, слегка позвякивая взгроможденным на спину снаряжением. Первым прыгнул Энди, я — четвертым. Мне не было страшно, скорее как-то не по себе: во-первых, теряешь ориентацию, а во-вторых, все время думаешь: раскроется или не раскроется… Я обогнал всех остальных уже метров на пятьдесят, и ничего удивительного — со своим весом я, конечно, падаю быстрее. Приближаются деревья — по плану операции мы должны проскочить между ними… На открытой местности высаживаться невозможно — слишком близко от предполагаемого убежища доктора. Поэтому мы идем на риск, и каждый, кто как сумеет, постарается не свернуть себе шею. Я уже различаю верхушки деревьев и начинаю слегка натягивать стропы и раскачиваться, направляя падение в наименее опасную точку.

Чем ниже спускаешься, тем больше возрастает скорость… Я сгруппировался и уже готов схватиться за первую попавшуюся ветку. Хоп! Вот она… Я обдираю об нее руки и врезаюсь черепом в ствол… удар получается отменным! Я кубарем лечу вниз, слыша треск ломающихся веток, причем умудряюсь вывихнуть несколько берцовых костей и наконец безнадежно застреваю в ловко подставленном мне разветвлении. До земли еще минимум метров десять. Где-то неподалеку слышится аналогичный шум, сопровождаемый отборной руганью. Видимо, это кто-то из моих дружков… Впрочем, сейчас не время придуриваться. Уже довольно светло… Я без труда ориентируюсь. Ствол находится от меня на расстоянии вытянутой руки, и я прикидываю, что могу добраться вон до той ветки внизу, а от нее до земли останется не больше трех метров… Ладно. В общем, Энди был прав. Я проверяю, крепко ли сижу, и разматываю веревку, которую он закрутил мне вокруг пояса. Веревка оканчивается небольшим стальным крюком, и я втыкаю его прямо в дерево. Затем надеваю перчатки, висящие на шее, и хватаюсь за веревку… Отлично… Я спрыгиваю вниз, скользя руками по веревке… Господи, какой же я тяжелый! Вглядываюсь в темноту: еще пара метров… Вот так… И разжимаю руки.

Я громко вскрикиваю, почувствовав, что приземлился верхом на огромную жабу, поджидавшую меня уже добрых пять минут. Жаба смущается: ей хотелось со мной поздороваться, только и всего… И она тут же исчезает. Я подавляю желание рвануть отсюда со всех ног и начинаю двигаться в направлении недавно услышанного шума. Местом общего сбора намечен северный берег маленького озерца. Компас? На месте!.. Пристегнут к правому запястью.

Оказывается, это Майк приземлился рядом со мной. Он тоже в порядке… только ковыляет явно с трудом, так как толстая ветка угодила бедняге прямо между ног. Аккуратный Майк уже сложил свой парашют, и я сразу вспоминаю, что свой так и бросил на дереве, вместе с веревкой. Я сообщаю ему об этом.

— Надо пойти достать его, — говорит он, — а то нас могут обнаружить.

— А по-вашему, нас еще не засекли?

— Надеюсь… Но это мы скоро выясним.

Мы возвращаемся к моему дереву и после нескольких попыток стаскиваем вниз веревку и парашют… Так я узнаю, что для этого существует специальный фокус под названием: «возврат переброшенной веревки»… Очень хитрый трюк.

Затем мы двигаемся по направлению к озеру. Лес густой, заросший высокой и острой травой. К счастью, нас спасают комбинезоны, да и остров, как выясняется, исхожен вдоль и поперек — мы то и дело набредаем на вполне проходимые следы протоптанных когда-то тропинок. Минут через пятнадцать мы выходим на берег озерца. Толстые отроги застывшей лавы круто спускаются к воде, сверкая в лунном свете.

Вдруг неподалеку замелькал огонек. Майк замирает и вглядывается в темноту…

— Это Зигман, — шепчет он, — ждет нас на той стороне.

Мы подходим поближе и видим, что Обер тоже на месте. Вскоре из леса один за другим выходят и остальные, и вот все восемь человек уже в сборе. Только один Картер вывихнул запястье. Гарри дрыгается, как кузнечик в тарелке: спуск разбудил его окончательно. А Обер толкает меня локтем:

— Жаль, что тут нет моей жены… Берег озера, лунный свет — это бы ее вдохновило, она ведь венгерка…

Я не очень улавливаю смысл сказанного и честно говорю ему об этом, но Обер ничуть не смущается.

— У моей жены романтичная натура, понимаете… этим все и объясняется.

В романтичных натурах я не силен, а потому помалкиваю. Энди начинает отдавать распоряжения. Решено, что двое — Картер и еще один здоровенный рыжий малый с птичьим лицом — останутся здесь. Они оборудуют лагерь, где мы оставим снаряжение, и постараются замаскировать его как можно лучше. Остальные отправляются штурмовать «Форт Шутца»… Я думаю, тут найдется сарай, который можно будет так обозвать.

— Когда трогаемся? — спрашивает Гарри.

Он стоит, перекинув свою «лейку» через плечо, и аж дымится от нетерпения. Словно охотничий пес, учуявший в степи аромат рагу из зайца (один знакомый специалист уверял меня, что собака может представить себе зайца только в таком виде, отсюда и особая нацеленность на этот вид дичи и стремление к обязательному воплощению в жизнь своего первоначального ощущения).

— Уже скоро, — отвечает Энди.

И он прав, так как через десять минут мы снимаемся с якоря. Энди хорошо сориентировался, и мы начинаем довольно быстро продвигаться сквозь чащу леса…

Я не считаю шагов, но когда мы наконец выходим в долину, их количество составляет что-то между тремя тысячами четырьмястами семью и тремя тысячами четырьмястами девятью. Лес остается позади, и мы чапаем напрямик через поля, поросшие травой и усыпанные японскими касками, оставшимися со времен войны, которая не так давно шла в этих краях.

Сейчас что-то около трех часов утра.

Мы бесшумно двигаемся вперед, но волнение не утихает. Что ждет нас дальше? Земля под ногами сухая и твердая, и стебли травы ритмично скрипят, по мере того как мы прокладываем себе путь в направлении, указанном Энди.

По некоторым признакам я чувствую, что жилье уже где-то рядом. То тут то там попадаются следы, оставленные человеком. Неожиданно перед нами во всем своем бесстыдстве возникает дорога, и кажется, что даже желтый глаз луны нарочно делает вид, будто смотрит в другую сторону.

— Стой! — приказывает Энди.

Мы останавливаемся. Энди снова сверяет ориентиры.

— Пошли.

Забираем левее.

— Не шуметь! — советует Энди. — Мы уже недалеко.

Еще четверть часа — и я натыкаюсь на Джеймсона, который вдруг замирает передо мной как вкопанный. Обер тоже не промахивается и от всей души врезается мне в спину. К счастью, он не тяжелый, спасибо и на этом.

— Не надо подходить ко мне так близко, Обер, — увещеваю я. — Венгры — народ жутко ревнивый, особенно женщины. Да, кстати, а почему у вас такое имя? Вы что, родом из Канады? Или откуда?

— Я могиканин… — отвечает он. — Но чтоб мне сдохнуть, если я знаю, почему меня окрестили таким образом.

— Тс-с-с, — вполголоса цыкает на нас Энди и тут же добавляет: — Ну и ну! Это будет покруче, чем пойти на рыбалку в роликовых коньках, да еще с крыльями.

Нашим глазам открывается огромная усадьба, полускрытая живой изгородью из высоких деревьев… Большой дом, освещенный сверху донизу, вернее, во всю ширь, ибо что верх, что низ — один черт, потому как дом одноэтажный.

До нас доносятся звуки джазовой музыки, причем хорошей. За окнами мелькают силуэты… Но мы еще слишком далеко, чтобы как следует все рассмотреть.

Энди присаживается на корточки, мы тоже.

— Рок, — подзывает он, — и вы, Майк, ну-ка подойдите поближе.

Я подползаю, Майк уже рядом. Он протягивает мне большой бинокль. Свой я, естественно, оставил в лагере.

— Взгляните-ка туда…

Я смотрю. Все расплывается — я навожу резкость.

Вот это да-а… действительно забавно!

Вместо одежды вся публика украшена восхитительными жемчужными ожерельями и браслетами из цветов… нет, это я хватанул… На одном из парней я вижу целую гирлянду, спускающуюся на грудь, и венок из разных цветов.

— Раздевайтесь, — приказывает Энди. — Вы, Обер, идите собирать цветы… вместе с Джеймсоном и сплетите из них венок…

— Но я не умею! — стонет верзила Джеймсон.

— Ладно, расслабься, — говорит Обер. — Это же примитивно… Сразу видно, что ты никогда не играл в театре… Вот где действительно учат всему.

Я же выполняю приказ Энди и скоро остаюсь в самом легком облачении… Те, кто не занят сбором цветов, сразу обступают меня…

— Мамочки! — восклицает Николас. — Так это же вы — Мистер Лос-Анджелес прошлого года!

Я усмехаюсь… У меня хороший портной, и когда я одет, трудно догадаться, каких результатов я добился в плане совершенствования собственной анатомии (в самом начале, конечно, родители помогли).

— Точно, — говорю, — только славы мне этот титул не прибавил. Все почему-то принимают меня за идиота.

— И не слишком ошибаются, — встревает Гарри.

Тем временем Майк Бокански тоже сбросил одежду, и, ей-Богу, между нами почти никакой разницы… Мальчик Майк явно на высоте!

Обер уже закончил очень миленький браслет из каких-то там эдельвейсов и протягивает его мне. Смотрится замечательно… Джеймсон смирился и собирает цветы, и первая же попытка сотворить нечто путное оборачивается у него каким-то жутким свинством, и он решает не упорствовать…

— Сейчас вы пойдете к ним, — объясняет нам Энди, — и постараетесь вернуться как можно скорее, как следует разузнав все, что только сумеете.

— А если мы ничего не разузнаем? — спрашивает Майк.

— Ну, тут я на вас вполне полагаюсь, — отвечает Энди.

— Не нравится мне все это, — говорит Майк. — Во-первых, я без собаки, а во-вторых, без гранат. Я же абсолютно безоружен!

— Придется выкручиваться так, — напутствует его Зигман. — И вообще, давайте проваливайте отсюда.

— Есть, шеф, — кивает Майк, — считайте, мы уже ушли.

Он тоже нацепляет на себя цветы, и мы удаляемся, нежно взявшись за руки — это у нас шутки такие. Ребята, зажимая рты, корчатся от хохота.

Какое-то время меня не покидает чувство неловкости, но погода удивительно хороша, и все-таки еще ночь. А кроме того, складывается впечатление, что на этом странном острове всем на это глубоко наплевать… Я-то, честно говоря, ожидал увидеть бронированные укрепления, за которыми Шутц штампует роботов, чтобы потом захватить всю Америку или что-нибудь в этом роде… А тут — ничего подобного. Можно подумать, дружеская вечеринка голых мужиков…

Мы идем по тропинке, с обеих сторон окаймленной цветами. Музыка слышится уже очень отчетливо…

Вдруг на повороте я вижу, как Майк, который идет впереди, вздрагивает всем телом.

Прямо у дороги стоит крест с распятым на нем мужчиной… Он тоже обнажен… очень светлые волосы… страшно бледен… Слева в груди огромная рана. Тело прибито к стволу дерева стальным стержнем, пронзившим сердце. На шее висит табличка: «Дефект внешнего вида».

Майк хватает меня за руку. Ой явно не соображает, что жмет слишком сильно, правда, я тоже не чувствую боли. Он стоит как вкопанный.

— Что это значит? — шепчет Майк. — Вы заметили у этого типа какой-нибудь дефект внешнего вида?

— Ну… — тяну я, — сейчас я не хотел бы поменяться с ним местами, а раньше — с удовольствием! Он мертв, — добавляю я чуть позже.

— Мертвее не бывает, — отвечает Майк. Он, как обычно, хладнокровен, но видно, что и ему слегка не по себе.

— Возвращаемся или идем дальше?

— Идем дальше, — говорит Майк, — а там посмотрим.

Да, тут я вдруг замечаю, что на улице совсем нежарко, особенно когда у тебя даже задница ничем не прикрыта… И что это еще за дефект внешнего вида, которого не видно! Не исключено, что это лишь надуманный предлог…

Мы замедляем шаг… Праздник уже совсем близко… Впереди появляются двое… Сейчас они пройдут мимо. Так и есть…

— Хм, — выдавливает Майк вполголоса, — если они там все такие же, как эта парочка, то понятно, почему убрали того приятеля.

Да, мы оба в жизни не встречали таких красивых людей, как эти… Такое не поддается описанию. При виде нас они даже головы не подняли. Просто равнодушно прошли мимо, держась за руки. Мужчина и женщина, одетые не больше нашего… так, немножко цветов…

— Послушайте, Майк… вы и вправду считаете, что у нас есть шанс остаться незамеченными? Мне кажется, я состою из одних дефектов внешнего вида… А уж там, в доме, лучше и вовсе не показываться…

— Да вы-то еще ладно, — бормочет Майк, — а вот я даже не могу сообразить.

Я изучающе смотрю на него: да нет, ничего не скажешь. Ну, может, только волосяной покров малость густоват.

Делюсь с ним этими соображениями.

— Да черт с ним, — говорит Майк. — Если дело только в шерсти, то как-нибудь обойдется… Не буду же я рвать на себе всю эту красоту, только чтобы понравиться доктору Шутцу. Взгляните-ка налево, — продолжает он безо всякого перехода.

Я поворачиваюсь налево и вижу еще один иссиня-бледный труп, на этот раз коленопреклоненный… Длинный железный прут насквозь пронзил ему горло… Голова откинута назад, а металлический штырь одним концом уходит в землю, на шее — та же табличка с тремя роковыми словами…

— Матерь Божья! — восклицаю я. — Вот так приемчик!.. Как вы думаете, они выставили это в нашу честь?

— Да нет… Тс-с-с… — шепчет Майк.

Мы выходим на широкую поляну. Несколько пар — двенадцать или пятнадцать — танцуют медленный танец, а все остальные ходят, прогуливаются, смеются, выпивают, курят.

Теперь уже нам ошибаться нельзя.

В нескольких метрах от нас — три женщины. Они ведут рассеянную беседу и, кажется, за кем-то наблюдают. Собрав все свое нахальство, я склоняюсь перед первой из них.

Клянусь вам, я впервые в жизни танцую вот так — без тени паутинки на теле, с партнершей, у которой одежду заменяет всего лишь широкий венок из красных цветов на шее. Еще повезло, что Сандэй Лав и старые подружки Берил с Моной дали мне небольшую фору… Да и то мне уже кажется, что это было сто лет назад. Я чувствую, как два упругих шара упираются мне в грудь, а мои ноги прикасаются к гладкой и прохладной коже ее бедер… Я привлекаю ее поближе, а сам думаю только о том, чтобы пластинка, если это пластинка, крутилась подольше или чтобы музыка не прекратилась прямо сейчас…

Майк тоже танцует. Я ищу глазами третью из подруг и вижу, что она удаляется, даже не удостоив нас взглядом.

Неожиданно я вздрагиваю, увидев два совершенно одинаковых лица, но посещение клиники в Сан-Пино уже внесло некоторую ясность на сей счет. Но, послушайте-ка, а Джеф Девэй? Что сталось с ним? С тех пор как я вернулся в Лос-Анджелес, произошло слишком много событий, и у меня совершенно вылетело из головы, что Джеф должен был лететь с нами.

Даже не представляю, что делать дальше. Заговорить с этой женщиной? Но она начинает первая.

— Вы из какой серии? Похоже на «С».

— Совершенно верно, — соглашаюсь я, благодарный за подсказку. — А вы?

— Всего-навсего серия «О», — униженно произносит она. — А я думала, доктор не разрешит вам прийти… Это праздник только для серии «О».

— Я пришел по собственной инициативе, — поясняю я. — А то, знаете, в своей серии уж слишком все друг на друга похожи… Вся прелесть пропадает.

— Да, — соглашается она, — доктор, конечно, старается разнообразить элементы лица, но все равно остается много общего. Мне очень приятно пообщаться с «С»…

Девушка тут же доказывает, что ей это и в самом деле приятно, и мне остается только ответить тем же.

— А доктор сегодня появится? — спрашиваю я, не особо рассчитывая на удачу.

— Да, к концу вечера… Думаю, уже скоро… А хотите, пойдем в прерию прямо сейчас?

— Гм… — несколько смущенно выдавливаю я.

А что там делают, в этой прерии? Впрочем, я, кажется, начинаю догадываться…

— Сегодня нам можно, — продолжает девушка. — День безопасный.

Это уже более чем прозрачный намек.

— А может быть, лучше поболтаем? — предлагаю я.

— О-о, — без энтузиазма тянет она, — поболтать… Это тоже ничего, но скучно… А мне бы так хотелось заняться любовью с «С»…

Ну как тут откажешь… ведь не могу же я ей ляпнуть, что мне это неприятно, тем более что сам именно сейчас невольно доказываю обратное… Боже, ну и денек!

Девушка увлекает меня к деревьям, и как только их тень укрывает нас, мы отстраняемся друг от друга. Она хватает меня за руку и пускается бегом. Но где же Майк? Да черт с ним…

Мы падаем в густую ароматную траву.

Девушка уже потеряла всякий контроль над собой.

— Ну скорее, — стонет она. — Скорее… умоляю…

Дьявольщина, нет, так быстро — даже не интересно. Я как раз начал входить во вкус всяких предварительных штучек и не премину ей это продемонстрировать. К тому же это вовсе не утомительно.

После старта проходит минуты три, а мне уже приходится закрыть ей рот рукой, так как девушка начинает оглушительно орать, извиваясь при этом как угорь, разрубленный натрое. Впрочем, ее красота слишком идеальна. Я пытаюсь найти хоть малейший изъян, какую-нибудь аномалию… Тщетно. Внешний вид безупречен. Но и в упорстве тоже не откажешь.

Ладно… Давай-ка поменяемся местами… Травка — это, конечно, хорошо, но ощутить под собой нежную девичью кожу — тоже, несомненно, приятно… Нет, я слишком трезво все соображаю… А как хотелось бы потерять голову…

— И чему же вас все-таки научили? — интересуюсь я.

— Подчиняться приказам, — отвечает она прерывающимся голосом…

Это что же, придется ей все объяснять? Ну уж нет, мне просто не хватит духу… У меня слишком богатое воображение… и слишком сложное…

— Давайте я лучше покажу… — шепчу я ей на ухо, — так нам будет удобнее…

Дело в том, что остались еще кое-какие мелочи, которые я не осмелился попробовать с Сандэй, Берил и Моной. А какие именно, извините, не ваше дело.

На этот раз через полчаса я уже устаю… Нехватка опыта или, может, наоборот, перетренировался. Что касается девушки, то она лежит совершенно неподвижно… То есть сердце пока еще бьется… Ну и ладно. Пошатываясь встаю на ноги…

Решаю, что девушку лучше оставить лежать, где лежит… Да, место действительно странное. Но в конце концов не затем же нужна эта фабрика по производству людей, чтобы учить их играть в шашки…

Я возвращаюсь на бал. И сталкиваюсь нос к носу с Майком.

— Куда же это девались ваши цветочки? — ехидно спрашиваю я.

— А кто вас тяпнул за плечо? — парирует он.

— Это секрет, мой мальчик… Ну как, разузнали чего-нибудь?

— Бабы тут горячие просто до безобразия… — бормочет Майк.

— А мне они нравятся, — говорю, — только для Энди этого, думаю, будет маловато. Майк! Смотрите! А вот и дедуля!..

Этот человек внезапно возник неизвестно откуда и сразу попал в окружение молодых людей… Высокий, стройный, седовласый, одетый в брюки и рубашку из белого шелка.

Он направляется в нашу сторону.

— А вы что здесь делаете? — строго спрашивает он. — Сегодня не ваш день.

Потом внимательно присматривается ко мне, и уголки его губ расходятся в улыбке.

— А! Это же сам мистер Рок Бэйли! Какая честь… А я было принял вас за… гм… одного из своих воспитанников.

— Из серии «С», — добавляю я.

Его улыбка становится шире.

— Совершенно верно, из серии «С».

— Майк Бокански, — представляю я своего спутника.

Майк кланяется. Доктор отвечает ему тем же.

— Меня зовут Маркус Шутц. Ну что ж, мистер Бэйэи, я очень рад, что счастливый случай наконец привел вас ко мне. Насколько я понимаю, вы уже побывали у меня в Сан-Пинто… Но здесь гораздо приятнее. Такое спокойствие…

— И никто не мешает убирать тех, у кого вдруг обнаружатся дефекты внешнего вида, — замечает Майк.

Доктор протестующе поднимает руку.

— Они сами кончают с собой. К сожалению, здесь это так… Я воспитываю в них вполне определенное мировоззрение… Так получается, что одна только мысль о внешнем уродстве приводит их в ужас и, обнаружив в себе какой-либо недостаток, они сами уничтожают себя… Но так как, даже несмотря на это, они все равно прекрасны, мы на несколько дней сохраняем их тела… Мои садовники специально выставляют их при входе в усадьбу.

— А ваши опыты идут успешно? — интересуюсь я.

— Боже мой, в последнее время не обошлось без неприятностей… Должен признаться, мои секретари — братья Петросян — доставили мне немало хлопот… Я вдруг обнаружил, что оба занимаются за моей спиной темными делишками. В общем, ничего особенного: снимки моих операций. По-моему, дела у них шли неплохо, но потом у меня начались из-за этого проблемы, и я попросил их прекратить…

— Странная у вас манера просить, — говорит Майк.

— Среди моих людей есть превосходные стрелки, — отвечает Маркус Шутц. — Но, послушайте, Бэйли… Помните, я пригласил вас как-то к себе… Почему вы тогда отказались от дамы, которую я вам предложил? Вы ведь любите женщин, не так ли? Заметьте, у меня лично несколько иные вкусы, но я действительно не понял, что вызвало у вас такое отвращение.

— А я запомнил ваших санитаров, — объясняю я. — Кстати, с одним из них я уже расплатился, но попадись мне только другой…

— Да бросьте, он хороший мальчик, — говорит Шутц. — Послушайте, ну почему вы так предвзято настроены? Вы все это скоро забудете… Идемте лучше выпьем, я угощаю вас обоих…

Мы с Майком обмениваемся ошарашенными взглядами.

— Не надо так удивляться, — говорит Маркус Шутц, — у всех, кто встречается со мной впервые, реакция одинаковая. Я вовсе не похож на того, кем являюсь на самом деле. Скажите-ка, — он поворачивается в мою сторону, — вы не откажетесь погостить у меня несколько дней?… Мне не терпится познакомить вас с одной очаровательной девушкой. И, надеюсь, вы будете менее… воздержанным, чем в первый раз… И если мистер Бокански тоже не против, для него у меня тоже кое-кто найдется. Габариты как раз подходящие…

— Вы, кажется, принимаете меня за хряка, — довольно грубо протестует Майк.

— Что вы, что вы, — возражает Шутц, — не надо таких слов… Просто я люблю красивых людей и стараюсь наделать их побольше. Но мне необходимо разнообразие, а его можно добиться только используя разных базовых производителей… Видите, я с вами вполне искренен. И надеюсь, между нами всегда все будет откровенно… Ваш друг, видимо, прямой человек, — продолжает он, обращаясь ко мне, — он использует такие редкие слова — тоже своего рода откровенность. И это приятно.

Следом за доктором мы поднимаемся по белокаменному крыльцу и входим внутрь огромной и восхитительной виллы.

— Я должен кормить много ртов, — продолжает рассказывать Шутц, — поэтому пришлось купить целый остров… У меня есть специальная серия для полевых работ, и вообще все предусмотрено… Стоит сделать одного, а дальше никаких особых сложностей.

— И что же навело вас на мысль делать живых людей? — спрашивает Майк.

— Нас окружают такие некрасивые люди, — замечает Шутц. — Вы не обращали внимания на то, что невозможно пройти по улице, не увидев массу некрасивых людей? А я, видите ли, обожаю гулять по улицам, но терпеть не могу уродства. Тогда я построил себе улицу и наделал красивых прохожих… Это было самое простое. Раньше я лечил миллиардеров от язвы желудка и заработал на этом кучу денег. Но потом мне это надоело. Сыт по горло… Теперь мой девиз: «Смерть уродам!» Правда, смешно?

— Нет слов! — подхватываю я.

— Конечно, тут есть некоторое преувеличение, — добавляет он. — Никто их просто так не убивает.

Мы подходим к большому столу. На белоснежной скатерти сверкают бокалы, бутылки, лед и масса прочих принадлежностей, при виде которых у нас мигом пересыхает в горле. Снующие мимо парочки не обращают на наше трио никакого внимания.

— Я вообще изрядный шутник, — опять продолжает Шутц. — И конечно же, не ограничиваюсь выращиванием детишек в банках, это все мелочи. Я развиваю их тело и дух, а затем выпускаю на волю или оставляю себе в помощники. Да, мне есть чем похвастаться… Например, кинозвезда Линда Дарнелл — моих рук творение… Именно поэтому никто не может раздобыть ее биографию. Десять лет назад она еще сидела в банке… Кстати, самое легкое — это искусственное старение… На какое-то время убыстряется ритм жизнедеятельности, повышается степень окисления и дальше — как по маслу… Самое сложное — это селекция и совершенствование породы, поэтому возрастает и степень отходов — что-то около шестидесяти процентов…

— А многие из ваших воспитанников стали известными? — настаивает Майк.

Шутц смотрит на него в упор.

— Дорогой Бокански, если бы вы думали иначе, то не заявились бы сюда ко мне.

— Да вы ошибаетесь, — заверяет его Майк, — я вообще впервые обо всем этом слышу.

— Так уж и впервые… — иронически бросает доктор. — Уж поверьте, я, как следует, навел справки.

Он поворачивается ко мне:

— Гарвард уже проиграл Йелю пять матчей.

— В футбол?

— Да, и, заметьте, подряд. Это важно. А почему, как вы думаете?

— Потому что команда Гарварда слабее, — отвечаю я.

— Нет, — возражает Шутц, — потому что команда Йеля сильнее. Команда Гарварда — лучшая в Соединенных Штатах, а йельская просто вышла из моей лаборатории, — Ухмыляется он. — Только все это еще нужно доказать… вот почему Майк Бокански и Энди Зигман решили посетить мою клинику в Сан-Пинто. Сколько же Гарвард заплатил вам, чтобы учинить у меня такой разгром? — продолжает он, обращаясь уже к Майку.

— Ни цента, — говорит Майк. — Даю слово.

— Да нет у вас слова… ведь вас это ни к чему не обязывает.

— А здесь я оказался совсем по другой причине, — продолжает Майк. — Кстати, очень далекой от спорта. И вы это прекрасно знаете.

— Да? — удивляется Шутц. — Вы все время говорите загадками. Я просто отказываюсь вас понимать. Пойдемте лучше посмотрим на моих девочек, мы и так уже потеряли много времени… Прошу уделить мне всего час, и я оставлю вас в покое.

— Послушайте, — говорю я, — я только что одну уже скушал, и это, поверьте, не метафора. А всего лишь двадцать четыре часа назад я вообще был девственником, и если честно, то уже начинаю скучать по тем временам. Потому что с восьми утра вчерашнего дня я никак не могу остановиться…

— Подумаешь, — смеется Шутц, — разом больше, разом меньше. Пошли, пошли…

Следом за ним мы идем через анфиладу огромных комнат, выкрашенных в светлые тона, с гигантскими окнами, выходящими прямо на море, которое уже начинает смутно угадываться в темноте ночи. Утро едва-едва забрезжило. Наконец перед нами лестница, ведущая вниз.

— Опять под землю? — замечаю я.

— А что, там очень хорошо, — отвечает Шутц. — Постоянная температура, полная звукоизоляция, абсолютная безопасность — все прелести сразу.

Мы погружаемся во чрево земли… довольно чистое и с хорошей вентиляцией. Доктор идет впереди, за ним Майк, а я замыкаю шествие.

— Кстати, вернемся к нашему разговору, — вдруг говорит Майк. — Я хотел бы знать, кто такой Поттар?

Шутц не реагирует и продолжает невозмутимо идти вперед.

— Неужели вы ничего не слышали в Поттаре? — продолжает Майк. — А вы знаете Поттара, Рок?

— Ну… да, так же как и все, — говорю. — Я читал его статьи, но самого никогда не видел.

— Никто не знает, кто такой Поттар, — задумчиво, как бы про себя, продолжает Майк, — но двадцать миллионов американцев уже готовы идти за ним по первому сигналу. А Каплан?

— Я знаю, кто такой Каплан, — отвечаю я. — Это он проводил недавно кампанию против губернатора Кинд-жерли.

— Каплан возник на политической арене четыре года назад, — поясняет Майк, — и ему удалось разрушить все проекты Кинджерли, а ведь тот занимается политикой уже лет двадцать… О самом Каплане тоже ничего не известно, но стоит сравнить теории Каплана и Поттара — и сразу обнаруживаешь занятные сюрпризы…

— Я мало увлекаюсь политикой, — роняет Шутц.

Мы уже достигли самого низа лестницы, и доктор снова ведет нас вдоль светлых и пустых коридоров. Пол под ногами покрыт толстым ковром персикового цвета, а хромированные бра бросают на стены яркий отсвет.

— Каплан и Поттар стали любимцами толпы, — продолжает Майк. — Оба красивы, умны, у них море обаяния, и они играют в очень опасные игры. Эти ребята становятся угрозой для всех Соединенных Штатов.

— Вы, несомненно, правы, — говорит Шутц, — но, повторяю, меня это совершенно не интересует… Я прежде всего эстет.

— Каплан и Поттар тоже вышли отсюда, — холодно отчеканивает Майк.

Наступает тишина. Шутц останавливается и пронзает Майка взглядом серых холодных глаз.

— Слушайте, Бокански, избавьте меня от ваших шуток. Давайте поговорим о чем-нибудь другом, сделайте одолжение.

— Пожалуйста, — соглашается Майк, — я не настаиваю. Только не надо мне рассказывать, будто вы занимаетесь исключительно внешним видом своих воспитанников… Нам абсолютно точно известно, что три пятых всех политических деятелей, опасных для существующего правительства, были выращены и запрограммированы лично вами… Кстати, примите мои поздравления: ваша система безупречна.

Шутц опять начинает смеяться.

— Послушайте, Бокански. Я уже собрался было рассердиться, но вы изрекаете все это с таким серьезным видом, что приходится вас простить… Выходит, я, Маркус Шутц, занимаюсь какой-то подрывной деятельностью и пытаюсь захватить власть? Ну милейший, это несерьезно… Тут, у себя на острове, я король, пусть даже без короны, и могу преспокойно заниматься своими опытами.

— Ладно, забудем об этом, — говорит Майк. — Где же ваши девочки?

— О! — восклицает Шутц, — вот это уже лучше. Мы почти пришли.

Он пропускает нас вперед, и мы входим в просторный кабинет с большим рабочим столом в центре. Доктор подходит к нему и выдвигает ящик с картотекой.

— Так, — говорит он, — палаты триста девять и триста одиннадцать. Я сейчас вызову девушек, и через час вы свободны в том смысле, что вы вольны уйти… Я хоть и ценю юмор, но только без преувеличений.

— Поверьте, доктор, мы и сами не собираемся тут застревать, — говорю я. — Если бы не ваша настойчивость, нас бы здесь давно уже не было.

— Вы, наверное, чувствуете, что попали в дурацкое положение, — продолжает Шутц. — Сесть на «Б-29», прыгнуть с парашютом, как настоящие десантники, потом раздеться догола и вломиться в дом к бедному старику, который всего-навсего занимается разведением человеческих существ, как кто-нибудь другой разводит орхидеи или розы, — такая операция вряд ли покроет вас славой…

— Согласен, со стороны это выглядит глупо, — признается Майк.

Но мне чудится, что он насторожился до предела.

— Ладно, что бы то ни было, идемте, — приглашает нас Шутц, — я вас провожу.

Он снимает телефонную трубку:

— Пришлите П.13 и П.17 в палаты триста девять и триста одиннадцать.

Потом поворачивается к нам.

— Обе девушки абсолютно идентичны. Естественно, если захотите все вместе, вчетвером, то пожалуйста — палаты смежные.

— Благодарю вас, — отвечает Майк. — Не преминем воспользоваться разрешением.

Шутц задумчиво кладет трубку:

— Ну что ж, пошли.

Мы идем за ним по пятам как верные охотничьи псы.

Доктор останавливается перед дверью с номером триста девять, и Майк входит в палату. Я переступаю порог следующей двери.

— До скорой встречи! — уходя кричит нам Шутц.

Да, у него в коридорах просто идеальный порядок. С тех пор как мы спустились вниз, нам не встретилось ни одной живой души.

Войдя в свою палату, я обнаруживаю очень симпатичную девушку с ослепительно рыжими волосами. От этого она вся кажется как бы облитой золотом.

— Добрый день, — говорит она мне. — Надеюсь, вы по меньшей мере «С»?

— Я вольный стрелок, — отвечаю я. — Работаю сам на себя.

Девушка приходит в некоторое замешательство.

— Как же вы здесь очутились?

— Это жизнь. А жизнь была бы пуста, не будь в ней тайн.

Я направляюсь к двери, ведущей в соседнюю комнату, и вхожу без стука.

Майк сидит на кровати, а перед ним — точная копия моей красотки.

— Эй, Майк, — вопрошаю я, — вы что, еще не отошли?

— Это все уже начинает мне осточертевать, — говорит он. — Во-первых, меня вообще тошнит от этих дел, а во-вторых, одного раза в неделю мне хватает по горло. А может, пусть они разберутся сами между собой?

— Отличная идея!

Я возвращаюсь в свою комнату.

— Идемте, Сэлли, — говорю я, — мы придумали очень интересную игру.

— Я с удовольствием.

По ходу она приклеивается ко мне и начинает выделывать всякие фокусы бедрами. Я не реагирую.

— Я вам не нравлюсь? — спрашивает девушка.

— Что вы, лапочка, нравитесь, только я гомосексуалист.

— А что это такое?

— Это значит, что я люблю только себе подобных. Поэтому если вы не против, то будете сейчас развлекаться вдвоем с Мэри.

— Но почему вы называете нас такими именами? — спрашивает она.

— Мне не нравятся номера.

Девушка позволяет увлечь себя в соседнюю комнату, но смотрит на меня с тревогой. При виде ее Майк не может скрыть удивления.

— Невероятно! Просто сказки какие-то. Ну не могут они быть настолько похожими.

— Почему же? — протестует Мэри. — Мы близнецы из одной серии, вы сами прекрасно знаете…

— Нет, это возмутительно, — Майк никак не может успокоиться. — Вот женишься на такой, а потом каждую секунду будешь думать, что она тебе изменяет с другим!

— Но нас же две, — говорит Сэлли, — две, понимаете?

— А вам хоть известно, — спрашивает Майк, — что могут делать вместе две красивые девушки?

— Но это строжайше запрещено, — недоуменно смотрит на него Мэри.

— Послушайте, что я вам скажу, — продолжает Майк. — Я не могу лечь с вами в постель, потому что мне такие вещи запретил врач. У меня слабое здоровье, и время от времени организму требуется отдых.

— Но вам же вовсе не хочется отдыхать, — уличает его во лжи Сэлли. — Сами посмотрите.

— Не обращайте внимания, — не смущается Майк. — Это чистый рефлекс. А на самом деле ничего не значит, как трупное окоченение… Ну-ка, подойдите сюда. Я все-таки хотел бы как-нибудь отличать вас друг от друга…

Он хватает Сэлли и усаживает к себе на колени. Она изо всех сил старается добиться хоть какого-нибудь результата… но Майк лишь сжимает ее покрепче и сильно кусает в левое плечо. Девушка вскрикивает и начинает вырываться. Майк всасывает несколько раз губами ее кожу, чтобы отметина приобрела красивый фиолетовый оттенок, и отпускает девушку.

— Вот так, — говорит он, — теперь вас не спутаешь. Так, Мэри, ну-ка, ложитесь сюда, на постель.

Он берет ее за руку и укладывает на кровать. Девушка не сопротивляется, а, наоборот, начинает учащенно дышать. Затем Майк так же хватает Сэлли, переворачивает и кладет сверху на подругу.

— Вот сейчас вы на исходных позициях, если так можно выразиться, — продолжает он. — Что ж, дети мои, предлагаю вкусить того, чем наградил вас Господь Бог.

Порозовев от смущения, девушки слегка отстраняются друг от друга.

— Но… мы никогда этого не делал и… — бормочет Сэлли.

— Этим занимаются многие очень хорошие люди, — уверяет Майк. — Ну-ка, поцелуйтесь, нежнее… Вот увидите, будет очень приятно.

Он опускается рядом с ними на колени и придвигает девушек друг к другу. Мэри начинает соображать и уже отвечает на поцелуй Сэлли, которая тоже перестает сопротивляться, и при помощи Майка, который продолжает ласкать обеих, через какое-то время девушки полностью включаются в игру. Время от времени Майк с размаху шлепает то одну, то другую по заднице, приговаривая:

— Вот так, мои кошечки… От этого еще никому плохо не бывало, зато полная гарантия не залететь.

Да, что может быть приятнее, как наблюдать, как две красивые девушки занимаются любовью?… Для меня это зрелище в новинку, но я быстро врубаюсь. Волосы Мэри разметались по атласным бедрам подруги, и вот уже Сэлли не выдерживает, стонет от удовольствия и в изнеможении откидывается на подушки… Но вторую девушку это явно не устраивает…

— Продолжай… эгоистка… Разве я останавливаюсь?…

— Ну-ну, малышка, — опять вмешивается Майк. — Не надо так волноваться… Наверное, все-таки мой доктор был не прав…

Он вытягивается рядом с Мэри и обнимает ее сзади, лаская одной рукой за грудь. Девушка выгибает спину, прижимается к его животу, а дальше Майк действует ну просто с удивительной точностью…

Вот черт! Я вроде как не у дел… Да, видимо, я слегка погорячился… Опять иду в соседнюю комнату… Веселитесь, веселитесь, дети мои, а я немного вздремну… Ложусь и закрываю глаза… Пять секунд… Я сплю.

Просыпаюсь оттого, что меня трясет чья-то крепкая рука. Смотрю. Рядом весь в поту и тяжело дыша стоит Майк.

— Рок, на помощь… — стонет он. — У меня больше сил нет их сдерживать. Пошли, врежем обеим как следует, и они оставят нас в покое…

— Майк, старина, — я еще не до конца проснулся, — вы сами виноваты…

— Я прошу об услуге, Рок, — настаивает он.

— Да вы и один прекрасно можете надавать им по шее. Нечего прикидываться старым импотентом, а то развели тут самобичевание какое-то…

— Рок, — уже серьезно говорит Майк, — клянусь, я был девственником, когда прилетел на этот остров. Я, конечно, начитался книг и теоретически все в принципе знал, но сам никогда раньше к женщине не прикасался.

— Вот это да! И вам не стыдно?!

При виде его сильно помятой физиономии я больше не в силах сдерживать смех.

— Но это правда, — смущенно кивает Майк, — меня всегда больше интересовал спорт…

— Мальчик мой, — говорю я, — в жизни так много интересного…

Я иду за ним в соседнюю комнату. Оказывается, все это время Майк удерживал дверь. На беднягу тотчас же набрасываются две фурии… Я хватаю одну из них за то место, которое первым подворачивается под руку, перекидываю через колено и устраиваю одну из тех порок, о которых можно прочесть в Святом Писании. Затем снова ставлю на ноги и с размаху посылаю ей свой кулак прямо в глаз. Это Сэлли… Я узнаю ее по укусу на плече. Но девушка все не успокаивается. Я увожу ее в другую комнату и запираю там. Потом возвращаюсь и обнаруживаю Майка верхом на спине у Мэри, которая лежит ничком на кровати и уже, похоже, не шевелится.

— Ненавижу бить женщин, — говорю я, — но стоит ли считать эти создания женщинами?

— Нет, — отвечает Майк. — Пора сваливать…

— Чешем назад? А чем порадуем Энди?

— Ничем. Все это он и так знает. Зигману про Шутца и его делишки известно столько, что можно написать толстенный том вроде «Вебстера»[3].

Я усаживаюсь рядом с ним, прямо на ляжки Мэри. От них веет теплом.

— А классно работать детективом, — говорю я и сладко потягиваюсь. Однако время, наверное, уже приближается к шести утра, и я начинаю помирать с голоду. — А то, что вы говорили про Шутца, действительно правда? И про этих Поттара и Каплана? Чего же он хочет?

— Стать президентом Соединенных Штатов, — отвечает Майк.

— Но ведь каждый американский гражданин может стать президентом Соединенных Штатов, — возражаю я. — Об этом везде написано. И чем он плох? При нем у сенаторов будут хоть красивые рожи.

— Знаете что, — говорит Майк, — сейчас вы скатываетесь в лагерь противника. А вспомните-ка про таблички насчет «дефекта внешнего вида», про то, что с вами было в Лос-Анджелесе, про похищенных девушек…

— Да фиг с ними, — говорю, — все они извращенки. Особенно если такие, как Мэри Джексон, то пусть Шутц подавится…

— А операции? — настаивает Майк. — Вы что, Рок, забыли про операции?

— Но он же утверждает, что это его секретари оказались мошенниками. Док, кажется, назвал братьев Петросян, да?

— Нет, это недопустимо, — возмущается Майк. — Мы не можем позволить каждому вершить правосудие по-своему.

— Вы, может, предпочитаете, чтобы этим занималась банда продажных политиканов? — не унимаюсь я. — Конечно, насчет того, чтобы поубивать всех уродов — та еще идейка. Но мы же с вами в другой категории, так?…

Тем временем Мэри явно решила, что наша с Майком беседа слишком затянулась, и она начинает дергаться, пытаясь скинуть нас на пол.

— Спокойно! — приказывает Майк и громко шлепает ее по попке.

— Ой-ой-ой! — стонет девушка. — По мне как будто прошелся каток…

— По мне тоже, — говорит Майк, — так что заткнитесь. — И продолжает: — Вы только подумайте, Роки, сколько же людей придется убрать! С ума сойти!

— Но если это уроды… Зато как потом будет хорошо!

— Да поймите, они просто необходимы, — не унимается Бокански. — Боже мой, без уродов нам никак не обойтись… Я же говорю, вы просто не отдаете себе отчета… Ну, например, кто пойдет в кино, если все вокруг будут красивы, как Аполлон?

— А что, пойдем смотреть на уродов, — говорю я. — Достаточно будет оставить несколько дюжин.

— Неужто вы не понимаете, что в таком случае придется быть уродом, чтобы иметь успех у женщин? — продолжает Майк. — Все эти козлы с кривыми рожами будут ходить королями, ну а нам останется только перейти на самообслуживание… Вот это и будет класс, как вы говорите?

— Да, я сражен, — это убедительный аргумент, тем более он ad hominem[4]. Ясно, что сейчас у нас с девушками проблем никаких… но посмотрите, к чему это нас приводит? Храним невинность до двадцати лет и даже больше.

— Да просто мы — идиоты! — рявкает Майк. — Но это вовсе не повод обрекать на гибель все человечество, даже если оно состоит из еще больших кретинов.

— Нет, с этим я никак не могу согласиться. Во-первых, мы вовсе не идиоты, мы целомудренны, а это похвально, а во-вторых, что до всех прочих, то видал я их в одном месте…

— Я тоже, — кивает Майк, — но стоит мне заикнуться об этом Энди Зигману, он разорется и будет доказывать, что я вообще деревня. Поэтому лучше уж останусь верен клятве секретного агента. Давайте уберемся отсюда, доложим Энди, а дальше пусть он сам разбирается.

— Ладно, пошли. Только как?

— Откроем дверь и выйдем.

— И наткнемся на напашу Шутца с автоматом. Нет, так не годится.

— Да что вы? — возмущается Майк. — Чепуха какая! Док у себя в кабинете, работает.

— Ну пошли, посмотрим.

Мы разом поднимаемся, а Мэри остается лежать. Она лишь облегченно вздыхает и тотчас погружается в сон. Что ей сейчас не повредило бы — так это расческа и ершик для мытья бутылок.

Майк подходит к двери, открывает ее и выглядывает в коридор: сначала направо, потом налево.

— Порядок, — говорит он. — Можем топать.

Он выходит за дверь, я следом. Делаем несколько шагов. Все тихо и спокойно. Начинаем искать лестницу.

— Это там, — уверяет Майк.

Эх, сейчас бы сюда его собаку — не было бы проблем… Это место нагоняет на меня тоску. Вот и лестница. Все очень просто. Но наверху двери оказываются запертыми. Тоже, кстати, ничего сложного.

Мы пытаемся открыть первую дверь. С четвертой попытки она поддается. Мы стараемся шуметь как можно меньше, но силы уже на исходе… Оказывается, делать что-либо бесшумно ужасно утомительно.

А за первой дверью, естественно, вторая.

— Мне это обрыдло, — говорю. — Все, я зову кого-нибудь. Сейчас буду кричать. Вернее, орать. Точнее, вопить как резаный… У-а-у-а-у-а-у-а!

Я визжу так, что самому Тарзану стало бы стыдно, и мне сразу легчает. От стен огромного зала, где мы сейчас торчим, отдается мрачное эхо.

— Вы чокнутый, Бэйли, — комментирует меня Майк. — Ну, наорались, а дальше что?

— Облегчение, Майк, попробуйте сами. Класс!

И я снова принимаюсь вопить. Только на этот раз я чувствую, что уже синею от натуги, и слышу, как бокалы зазвякали на столе.

— Это что! — восклицает Майк. — Я еще не так умею! Вот, послушайте.

Он расставляет ноги пошире, складывает руки рупором и испускает самый могучий рев, какой только слышали стены славного Иерихона. Я не собираюсь отставать и вторю ему что есть сил. Так мы стоим и орем друг другу в физиономию, как вдруг мне на спину обрушивается ведро ледяной воды. Я-то уже забыл, что стою совсем голый, но тут мигом вспоминаю об этом. Майк оборачивается… С ним обошлись точно так же…

— Ах ты свинья, чтоб тебя разнесло на куски! — кричит он. — Дайте же людям спокойно повеселиться!

А сзади нас… но это же он, подлец, гнусный мужлан…

Короче, тот самый тип, который тогда засунул мне в задницу электроды. Ну все, приятель, ты — труп. Я подпрыгиваю и опускаюсь уже на бегу. Но он предвидел такую реакцию и несется метра на два впереди. Майк пускается следом, и коридоры шутцевой виллы сотрясаются от топота скачущих вприпрыжку диких кенгуру.

Мерзавец отрывается от нас все больше и больше, так как местность ему знакома, и он то и дело открывает нужную дверь и прибавляет прыти. Но вот я почти достал его, обзывая при этом на бегу разными словами:

— Сукин сын! Придурок! Тупая рожа! Ну-ка стой, если ты не трус!

Куда там, ведь я килограммов на тридцать тяжелее… В душе я, конечно, сам тот еще трус… Вот мы сворачиваем в очередной коридор, и я припускаю так, что почти касаюсь коленями подбородка. Он уже рядом, метр, два метра… До него метра три, не больше. Коридор заканчивается дверью — парень даже не снижает скорости, летит прямо на нее… Бум! Врезается в дверь — она заперта, но тут уже не до раздумий. Дверь все равно распахивается… И вот я уже почти схватил его… Мы на улице! Боже, наконец-то свобода! В приливе чувств я теряю целых четыре метра, и Майк вырывается вперед… Мы бежим по узенькой песчаной тропинке. Но на подлеце-санитаре спортивные тапочки, а мы уже сбили себе все ноги. Ну ничего, все равно от нас не уйдет…

Он несется по склону прямо через заросли красных цветов и еще каких-то растений. Свежий ветер бьет прямо в лицо, и мы слышим совсем близко шум океана… Этот чертов тип ориентируется здесь, как у себя дома, а для меня сейчас главная цель — обогнать Майка, и я с вожделением слежу за его приближающейся спиной. Да, мускулы у парня что надо… А тот, впереди, уже скачет как кузнечик и при каждом приземлении распахивает полы своего халата, чтобы спланировать как можно дальше… Спуск оказывается довольно крутым, и он летит вниз, словно стрела в мишень. Никогда бы не подумал, что этакий плюгавый человечек способен так быстро бегать, правда, он не прелюбодействовал двадцать четыре часа кряду… хотя здесь, у папаши Шутца, лучше не зарекаться…

Наконец ноги у беглеца заплетаются, и он катится по земле… но и это его не останавливает… Мы уже почти на краю обрыва… Маленького обрывчика, метров шести высотой. Санитару удается вскочить на ноги, и он кидается вниз головой…

Черт. Вот тут ему повезло. Нырять я пока не собираюсь, так как знаю, что вылезти уже не хватит сил, — там, в воде, должно быть, слишком хорошо.

Справа от нас простирается живописная песчаная бухта. Берег ее усажен зелеными деревьями и усыпан красными обломками скал… Недалеко от берега на якоре стоит судно. Маленькая яхта с мотором, метров тридцать в длину. Такие бывают только у миллиардеров…

— Там есть спуск? — спрашивает меня Майк.

— Да, — я только что заметил тропинку.

— А этого бросаем?

Санитар продолжает барахтаться в воде метрах в пятидесяти от нас, а мы забрали вправо и приближаемся к бухте… Вниз ведет очень пологий спуск, покрытый асфальтом и усаженный по бокам цветами. Доктор Шутц и впрямь отгрохал себе неплохой загородный домик.

У нас за спиной слышится шум чьих-то торопливых шагов. Мы оглядываемся: это сам Шутц, легок на помине.

— Ну как, — говорит он, — приятно провели ночь?

Мы снова балдеем. Доктор держит в руке легкий саквояж из крокодиловой кожи. У него свежий, отдохнувший вид, и вообще доктор выглядит моложе, чем когда-либо.

— Вы что, уезжаете? — интересуется Майк.

— Да, каждый год именно в этот день я отправляюсь в отпуск. Надеюсь, вы меня извините.

— А… как же ваши опыты? — недоумевает Бокански.

— Все необходимое я беру с собой, — отвечает Шутц. — Можете не беспокоиться.

— А ваши воспитанники? — спрашиваю я.

— Они остаются, им не впервой продолжать работу без меня. У нас в серии «Дубль вэ» есть очень способные мальчики.

— Значит, Поттар и Каплан тоже из серии «Дубль вэ»? — подхватывает Майк.

— Надо же, как вас задел этот вопрос, — смеется Шутц. — Но вы знаете, кроме Поттара и Каплана есть еще граф Гилберт и Льюисон… и еще некоторые другие…

— Но тогда… — начинает Майк.

— Тогда, сами понимаете, что ваш миноносец будет делать только то, что ему прикажет граф. Главный адмирал флота — это вам не фиг собачий, прошу простить меня за столь вульгарные выражения, которые, кстати, почему-то вам очень по душе.

— А Льюисон… Это же секретарь Трумэна, — обалдеваю я.

— Да, — соглашается Шутц, — нашего дорогого президента… Знаете, а мало-помалу мы все-таки продвигаемся вперед… Ладно, в этот раз придется подождать, пока все уляжется, но через пять лет уродов больше не останется.

— Ну и ну! — поражается Майк. — Вы и в самом деле феномен!

— Вовсе нет. Я просто люблю красивых юношей и красивых девушек. Вы оба мне глубоко симпатичны. И я еще приглашу вас поработать со мной в Белом Доме. Но, простите, мне пора идти. До свидания, Роки, до свидания, Бокански!

— Нет, у меня просто захватывает дух, — бормочет Майк.

— Энди Зигман получит повышение, — добавляет доктор, — пусть это вас не заботит…

— Насчет гранат… — продолжает Майк. — Уж извините… это было скорее для шума, чем для чего-то еще.

— Какая чепуха! Прошу вас, забудьте об этом… Ну все, мальчики, до свидания.

Доктор прощается с нами за руку и удаляется непринужденной походкой… Мы смотрим ему вслед. Элегантная фигура ступает на прибрежный песок, и вот он уже садится в легкий катер, который устремил к нему от яхты… Он машет нам рукой… и катер скрывается из виду, огибая яхту с другой стороны. Почти в ту же минуту маленькое судно приходит в движение, и вода вспенивается у него за кормой. Яхта медленно разворачивается носом к океану и начинает удаляться от берега, а вскоре набирает полную скорость…

На палубе появляется высокий мужчина в белом и снова машет рукой… мы отвечаем тем же.

Майк опускает свою лапищу мне на плечо.

— Послушайте, Рок, я совершенно не представляю, что делать дальше.

— Ну, можем пойти пошвырять камнями в башку этому санитару, — предлагаю я.

— Нет, — возражает Майк, — сейчас я промахнусь четыре раза из пяти. Пусть барахтается дальше, его в конце концов сожрут какие-нибудь акулы или другие кошмарные чудовища Тихого океана.

Мы медленно идем вверх по асфальтированной дорожке.

— А что скажет Энди? — спрашиваю я.

— Ну что он может сказать? — в тон мне отвечает Майк.

— А как же ребята на миноносце?

— Если Шутц сказал правду и граф Гилберт, главнокомандующий военно-морскими силами Соединенных Штатов — тоже один из его парней, то они будут выполнять только то, что угодно Шутцу.

— Надо пойти рассказать все это Энди, — говорю я.

— И надеть наконец штаны, — подхватывает Майк. — Эти игры в нудистов у меня уже вот где сидят. Как же неудобно в таком виде бегать!

— Ага, — со вздохом резюмирую я, — хорошо еще, что не пришлось лазить по деревьям.

Мы снова вернулись к Зигману и остальным ребятам. Майк заканчивает повествование о наших приключениях, а Обер с завистью толкает меня локтем в бок.

— Так, говорите, они были рыжие?

— Да, Обер, как огонь.

— Но черт, не будь моя жена венгеркой, да еще такой ревнивой, я бы не отказался от парочки этих девчушек доктора Шутца…

— И вам не стыдно? — возмущается Джеймсон. — Женатый мужчина называется…

— Вот именно, — возражает Обер, — когда мужчина женится, то берет на себя большую ответственность, и было бы только справедливо компенсировать ее хоть какими-нибудь дополнительными льготами. Так-то.

— Это отвратительно, — говорит Джеймсон. — Я лично предпочитаю мужчин.

— Ишь, размечтался!.. Да лучше я сдохну!

— Вы вовсе не в моем вкусе, — успокаивает его Джеймсон. — Мне больше по душе мистер Бэйли.

— Да ну!.. — бормочу я все еще вполголоса, чтобы не мешать Энди и Майку.

А они только что закончили шушукаться.

— Ну ладно, — говорит Энди. — В целом все идет хорошо.

— Полный порядок, — подхватывает Майк. — А как насчет пожевать чего-нибудь посущественнее? Этот ваш шоколад и сухари, конечно, тоже неплохо, но я предпочел бы дюжину гамбургеров с яйцами и сыром.

— Хватит, Майк, — останавливаю его я, — не надо о недоступном. Я бы сейчас сожрал собственную мамашу, только с хлебом…

— Послушайте-ка, — говорит Оберт, — если ваша мать похожа на вас, то, может, вы меня с ней познакомите?

Да, Обер уже окончательно потерял покой.

— Кстати, босс, — вдруг предлагает он Энди, — а что если нам устроить досмотр на камбузе у папаши Шутца, пока эти гады-матросы не приплыли сюда и не утащили у нас из-под носа всех красоток?

— Ребятишки, — говорит Зигман, — я действительно не знаю, что делать. Думаю, надо вернуться в лагерь и предупредить тех двоих, которые там остались, ну а потом, наверное, все-таки придется ждать миноносца… Да? Что такое?

На тропинке неожиданно вырастает какой-то тип… Мы сидим кружком в высокой траве. Погода чудесная, дует легкий ветерок и пахнет цветами и зеленью…

— Мистер Зигман? — вопрошает незнакомец.

В нем нет ничего страшного. Джеймсон и Обер одновременно вскакивают и обступают его с обеих сторон.

— Это я, — отвечает Энди.

— Доктор Шутц поручил мне передать вам, что у нас приготовлено восемь комнат, которыми вы и ваша группа можете располагать столько времени, сколько вам будет угодно… Сейчас подойдет машина, заберет вас, а потом заскочит за вашими друзьями.

Зигман слегка краснеет, но быстро справляется с собой и встает на ноги.

— Ну что ж, — говорит он, — пошли, ребятишки.

— Машина уже идет, — опять говорит незнакомец, — оставьте свой багаж тут.

— Хорошо, показывайте дорогу.

Мы снова проделываем тот путь, который уже знаком нам с Майком. «Дефекты внешнего вида» куда-то исчезли — видимо, доктор любезно позаботился… Странный все же тип… Оберу уже совсем невтерпеж.

— А скажите, мистер Бэйли… как вы думаете, эти рыженькие не сочтут меня слишком страшным?

— Да что вы, Обер.

Но на самом деле я понятия не имею, понравится он им или нет, хотя, думаю, должен понравиться. Однако сейчас меня гораздо больше греет перспектива хорошенько подкрепиться, чем всякие скабрезности. В этом плане я свое получил уже на несколько дней вперед…

Ко мне подходит Майк.

— Ну что ж, посмотрим, — говорит он.

— Что посмотрим?

— Что будет, когда высадятся эти матросы…

— А что, во флоте есть красивые мужчины, — говорю я.

— Да, — соглашается Майк, — только среди них попадаются такие тощие и такие уроды…

— Я абсолютно уверен только в одном, Майк. Чем они будут страшнее, тем в больший экстаз придут эти девицы. Вот увидите, что будет с Обером, который в общем-то неплох, только весит сорок пять кило и смахивает на блоху. Они сожрут его живьем. Это верняк, старина. За уродов они будут драться руками и ногами, помяните мое слово.

Мы подходим к вилле, и тут же звучит сирена корабля. Энди подпрыгивает на месте.

— Это миноносец! — восклицает он. — Давайте, ребята, выбирайте, только поскорее, тут, ясное дело, против Шутца мы бессильны. Но мы должны хотя бы утереть нос этой матросской шушере и доказать, что ФБР всегда поспевает к столу первым. Быстрее, быстрее, малыш, — торопит он нашего проводника и подталкивает его вперед.

Мы с Майком выдвигаемся в первый ряд.

— А где тут кухня? — спрашиваю я у парня.

— Вон там. Надо обойти вокруг дома.

Я хватаю Майка за руку, и мы переходим на галоп. А все остальные быстро исчезают в недрах дома.

— Как, по-вашему, что сейчас произойдет? — спрашиваю я у Майка.

— Во всяком случае мы с вами сейчас натрескаемся от пуза, — отвечает он, — а все остальное — их личное дело.

Мы с Майком входим в гигантскую кухню, рассчитанную на то, чтобы прокормить одновременно минимум человек пятьсот. Майк останавливается перед холодильником и падает на колени, вознося молитву Всевышнему… Однако это длится недолго, так как он вскакивает и открывает огромную эмалированную дверь.

При виде содержимого у меня немедленно пересыхает во рту… Вот это класс! Тут есть чем поправить пошатнувшееся здоровье: лангусты, холодная рыба, цыпленок в желе, молоко. Ура! Мы хватаем все это руками и тут же принимаемся усиленно пережевывать.

Следующие четверть часа сопровождаются лишь работой челюстей и довольным пощелкиванием языка. Наконец Майк переводит дыхание.

— По-моему, все это дело начинает попахивать жареным, — говорит он.

— Чего ж тут плохого? — удивляюсь я. — Особенно, если это жареная рыбка…

— Что собирается делать Зигман?

— Увидим.

— А ребята с миноносца?

— Думаю, они уже высадились…

Между тем к нам на кухню вваливается какой-то тип, одетый во все белое.

— Это вы Бокански? — обращается он ко мне.

— Он, — я киваю в сторону Майка.

— Энди Зигман сказал, что вы его заместитель, — продолжает маленький человечек, повернувшись лицом к Майку.

— А что, Энди сильно занят? — интересуется Майк.

— Он окончательно взбесился, — объясняет незнакомец, сохраняя полное спокойствие. — Снял четырех девчонок и заперся с ними один, а только что я слышал, как за дверью все четверо уже молят его о пощаде.

Я с гордостью смотрю на Майка:

— А?! Вот это я понимаю, командир!

— Ну еще бы, — соглашается незнакомец. — Но там пришел какой-то матрос и принес Зигману бумагу. Он ждет ответа. Что мне делать?

— Давайте сюда! — Майк протягивает руку.

Бумага отпечатана на бланке Адмиралтейства и подписана графом Гилбертом.

«Настоящим приказываю Энди Зигману и его группе поступить в полное распоряжение доктора Маркуса Шутца или его доверенных лиц, а в случае отсутствия таковых принять все меры для оказания содействия его работам, проводимым в интересах национальной безопасности. В последнем случае на исполнителя возлагаются неограниченные полномочия».

— Это то самое, о чем я говорил, Майк, — подхватываю я. — Уж коли в правительстве сидят люди Шутца, то работать на них — значит действовать на благо страны… А когда до власти доберутся Поттар и Каплан, с ними тоже придется мириться.

— Бог ты мой! — с грустью восклицает Майк. — Ну и денечки нас ждут впереди! Уж это я вам обещаю…

— Да ладно, Майк, возьмите себя в руки. Теперь вы командир!

Майк выпрямляется.

— Где этот матрос? Пришлите его сюда, — просит он посыльного.

— О’кей, — соглашается тот, затем выходит и тут же возвращается, ведя за собой плюгавого и, пожалуй, самого жуткого на вид урода, когда-либо надевавшего морскую форму.

— Вам известно, что вы обязаны мне подчиняться? — спрашивает Майк.

— Так точно! — матрос отдает честь.

— Тогда… — Майк, как бы раздумывая, смотрит на меня. — Тогда пусть сюда немедленно явятся двадцать пять самых красивых и двадцать пять самых некрасивых матросов с вашего корабля. Велите им построиться во дворе и ждать моих указаний.

— Есть! — опять козыряет матросик и быстрым шагом уходит прочь.

— А вы, — обращается Майк к тому типу, который вошел к нам первым, — приведите в сад перед домом пятьдесят самых красивых девушек папаши Шутца. В рабочей одежде.

— Ясно, шеф! Из серии «П»?

— Из серии «П».

Этот тоже удаляется, а Майк вытирает вспотевший лоб.

— Пошли, Рок, — говорит он, — сейчас все и выясним. Я считаю, этот опыт продвинет работы Шутца как ничто другое.

— За сколько времени они соберутся? — интересуюсь я. — Мне просто не терпится посмотреть, как все это будет происходить…

— А мне страшновато, — признается Майк. — Если бы вы только знали, Бэйли, как мне сейчас страшно…

Мы выходим на улицу и снова оказываемся на поляне напротив большого низкого дома. Погода отменная. Пальмы чуть заметно покачивают ветвями, а от цветов начинает рябить в глазах — так ярко взрывается их разноцветье под палящими лучами солнца.

Девушки уже начали выходить во двор. Естественно, обнаженные… группами по четыре или пять человек, все на одно лицо: рыжие, вроде тех, с которыми мы провели ночь; брюнетки, блондинки… словно отлитые по единому образцу, и такие красивые — любой голливудский продюсер душу прозакладывает!

— Всем встать вон туда! — приказывает Майк и начинает их пересчитывать.

— Сейчас вам приведут мужчин, и вы сможете выбрать, кого захотите. Ясно? По команде вы подойдете и покажете на него пальцем… Мужчин будет столько же, сколько и женщин.

В этот момент во дворе появляются матросы.

— Всем раздеться! — командует Майк.

Они не моргнув выполняют приказание. Ребятам, видать, тоже ясно, что так гораздо удобнее.

— Всем построиться вот здесь! В один ряд. Есть ли среди вас такие, кто не желает принять участие в эксперименте из области прикладной физиологии во имя процветания Военно-морского флота Соединенных Штатов?

— Я, — вперед выходит толстый и мордастый матрос, — я вообще отказываюсь нести военную службу по религиозным соображениям.

— Все в порядке, — успокаивает его Майк, — в этом случае у вас нет причин не участвовать в нашем эксперименте. Есть библейский прецедент из времен царя Соломона.

Итак, женщины построены. Мужчины тоже. Да, в группе слабаков есть такие ублюдки, при виде которых даже у техасской коровы может свернуться молоко. Я думаю, подобные типы попадают на миноносцы только потому, что там низкие потолки, а вербовка явно стеснена в средствах.

— Готовы? — спрашивает Майк у женщин.

Это, бесспорно, кульминация. Кажется, бабы уже на пределе…

— Вперед! — командует Майк.

Они атакуют. Бокански в ужасе закрывает лицо руками. Сорок семь девушек из пятидесяти как одна бросились на кучку недоносков, и только три — в другую сторону. Причем все три вцепились в одного и того же типа — гиганта, наподобие Геракла, с огромным крючковатым носом, масляными глазами и, словно сатир, покрытого густой черной шерстью.

— Остановитесь! — кричит Майк. — Отпустите их! Довольно. Хватит…

Слишком поздно. Все смешалось в единый клубок. А двадцать четыре отвергнутых красавца с отвращением смотрят на своих товарищей и вот-вот начнут одеваться. На другой же половине царит такое переплетенье тел, что я отворачиваюсь, вконец очумев от этого зрелища. Майк опускает глаза и краснеет. Воздух наполнен кряхтением женщин и возгласами их избранников, молящих о снисхождении. Время от времени какие-нибудь два слившихся воедино тела отделяются от общей массы, делают несколько нетвердых шагов и рушатся наземь здесь же, неподалеку… но в тот же миг на них непременно накидывается какая-нибудь другая женщина, силясь оторвать соперницу от тела мужчины и самой занять ее место. Мало-помалу мы смелеем и начинаем с интересом наблюдать за происходящим. Да, тут можно увидеть занятные комбинации, свидетельствующие о высоко развитом духе коллективизма…

— Шутц ошибался, — говорит Майк. — Обидно. Хороший он в сущности старикан, но тут угодил пальцем в небо… Представляете, каких монстров они ему нарожают?

— Ба! Ну, тут-то я за дока спокоен! — возражаю я. — Уж он найдет, куда их пристроить.

Вдруг от горы кишащих тел отделяется совершенно ошалевший тип и рвет галопом куда-то вдаль, схватившись руками за задницу.

— Там кто-то жухает! — бормочет он на ходу. — Черт бы их побрал! Неужели баб не хватает?…

— Вот видите, — говорит мне Майк. — Крах всей системы…

Я не соглашаюсь:

— Думаю, это просто по ошибке. Беднягам даже не видно, что они делают.

Отвергнутые матрасы встали в кружок, а один из них то и дело щелкает маленьким портативным фотоаппаратом. У остальных явно обиженный вид. Правда, некоторые, наиболее смелые, подходят поближе. Троим первым даже удалось внедриться в общую кучу и поучаствовать в кое-каких двойных бензольных кольцах… но четвертого опознали, вышибли из самой гущи, и сейчас две растрепанные фурии с яростью преследуют несчастного, царапаясь и извергая потоки проклятий. Они обзывают его недоделком и угрожают самой мучительной кастрацией…

Майк берет меня за руку.

— Идемте, Рок, нам здесь делать нечего. Надо постараться скинуть несколько кило, стать дряблым и вконец запаршиветь… А в данной ситуации у нас с женщинами нет ни малейшего шанса.

Я поворачиваюсь, и мы удаляемся в сторону моря в тот самый момент, когда двадцать обиженных матросов, вскинув сабли, гурьбой бросаются на штурм. От всей этой свалки идет такой сильный запах пота и разгоряченной плоти, что у меня голова идем кругом.

Мы двигаемся молча, только Майк с сожалением покачивает головой.

— Нет, это не жизнь, — говорит он. — Шутц прав — смерть уродам! А то все достанется только им.

— Вы исходите из ложных предпосылок, Майк, — отвечаю я. — Поставьте себя на место этих богинь, которые целый день напролет только и делают, что занимаются любовью с такими же прекрасными мужчинами, как вы. Их уже воротит…

— И меня, кстати, тоже, — заключает Майк. — Уж слишком они идеальны.

— Вы сами не знаете, чего хотите, — ворчу я.

Мы приближаемся к пляжу. Я толкаю Майка локтем:

— Кто это?

Нам навстречу идет молодой человек высокого роста с чуть тронутыми серебром волосами… На нем гражданский костюм. При виде нас он улыбается. Держится очень прямо. У молодого человека приятная внешность, и вообще он необыкновенно привлекателен…

— Граф Гилберт! Вот это да… — шепчет Майк.

Да, у парня прямо на лбу написано, что он от Шутца… Раньше я видел его только на фотографиях. Но чтобы он сам, лично, приехал сюда! Я не могу прийти в себя от изумления. Это все же очень крупная шишка.

Мы останавливаемся и приветствуем адмирала.

— Мистер Бэйли? — говорит он мне. — Я видел ваши фотографии в спортивных журналах. А вы кто? — продолжает он, поворачиваясь к Майку.

— Майк Бокански, — отвечаю за него я. — Он замещает Энди Зигмана.

— Счастлив с вами познакомиться, — раскланивается граф. — Но у вас какой-то удрученный вид? Надеюсь, все в порядке? А куда вы подевали пятьдесят моих матросов?

— О… им как раз есть чем заняться, — говорит Майк. — Я провожу один эксперимент. Боюсь только, Маркус Шутц пожалеет об этом.

Я объясняю графу Гилберту, о чем речь, и он хохочет во все горло.

— Идемте, — приглашает он нас. — Все образуется само собой. А вам я хочу предложить выпить… Сам я приехал сюда как частное лицо.

— А я сыт по горло! — вдруг восклицает Майк.

Он останавливается, и гнев его неожиданно прорывается наружу.

— Все женщины — шлюхи! Ты выворачиваешься наизнанку, чтобы накачать себе мышцы, чтобы стать красавчиком, чтобы быть всегда чистым, чтобы не воняло изо рта, чтобы ходить не качаясь, чтобы соседи не шарахались от твоих ног, чтобы быть здоровым и крепким… но стоит появиться первому попавшемуся огрызку — и они уже кидаются ему на шею и сами готовы изнасиловать его, даже не разобравшись, что у него, помимо всего прочего, вставная челюсть и легкие, как решето. Это мерзопакостно. Это гнусно. Это несправедливо, незаслуженно и недопустимо!..

— Напрасно вы так, — успокаивает его Гилберт.

Мы следуем за ним. Я лично чувствую себя превосходно. Сандэй Лав, наверное, уже проснулась у меня в спальне, там, в Лос-Анджелесе. И ждет меня… Мона и Берил тоже… Жизнь прекрасна!

— Я разочарован, — продолжает Майк, — эти женщины мне просто противны! Вот найду себе огромную вонючую обезьяну…

Мы выходим на пляж. Серый катер с миноносца уже ждет нас.

— Прошу вас, — говорит Гилберт. — Как только вернутся мои люди, мы тут же берем курс на Лос-Анджелес… а там я обещаю вам немало сюрпризов.

Он наклоняется к Майку.

— Я, конечно, не хочу вас слишком обнадеживать, но недавно у меня появилась горбатая секретарша…

У Майка загораются глаза.

— И на рожу страшная?

— Да меня тошнит от одного ее вида! — лицо Гилберта расплывается в широкой улыбке. — И к тому же у нее деревянная нога!

Комната была самой простой, ничем не отличающейся от тысяч других в квартале Альфама. И только кровать, широкая и удобная, выделялась на фоне убогой обстановки. Приветливое солнышко, проникавшее в комнату сквозь тонкие хлопчатобумажные занавески, украшало потолок и стены световыми кружками.

Если комната сама по себе была довольно обычной, то этого нельзя было сказать о занимавшей ее паре. Они лежали на кровати со смятой простыней, откинув одеяло. Молодой человек заложил руки за голову, и казалось, что он дремлет, однако взгляд его глаз, смотрящих из-под полузакрытых век, был жестким и даже жестоким. Совсем юная девушка, еще подросток, лежала рядом с ним, обнажив свои еще несозревшие формы. Ее рука потянулась к стоящему на ночном столике транзистору. Она нажала на кнопку, и комната наполнилась музыкой. Она убавила звук, когда диктор объявил следующую песню.

— Выключи, — резко сказал молодой человек. Девушка послушалась, после чего положила руку на живот своего партнера.

Хуанито повернулся к девушке и поцеловал ее. Его дыхание участилось, и их тела переплелись в бесконечно долгом объятии…

Час спустя «остин купер» остановился на улице Декобертас, напротив сквера, в нескольких метрах от входа на виллу Эдгара Джонса. Солнце уже скрылось за горизонтом и в соседних домах зажглись огни. В машине все молчали, внимательно осматривая окрестность. Все было спокойно в роскошном квартале. Трое молодых грабителей вынули из карманов по платку и обвязали ими свои лица на манер бандитов из вестернов. Все трое вышли из машины, и в соответствии с разработанным планом Хасинта заняла место за рулем.

Хуанито и Мигель направились к вилле с перекинутыми через плечо полотняными сумками. Подойдя к ограде, они ловко перепрыгнули через нее. Три окна были освещены: два на первом этаже и одно — на втором.

Бесшумно ступая по краю лужайки, они подошли к крыльцу, поднялись на него и встали спиной к стене по обе стороны от двери. Хуанито помахал рукой, и Энрико, остававшийся снаружи, дважды нажал на кнопку звонка, вмонтированного сбоку от решетчатой калитки.

Через несколько минут послышалось шарканье ног, а затем щелчок замка.

Дверь открылась, и на крыльцо вышел крупный, лет пятидесяти мужчина с лысиной. На нем была сорочка с короткими рукавами и белый передник, доходивший до лодыжек.

Однако Хуанито не успел заметить все эти детали. Он бросился на мужчину сзади, обхватив одной рукой его голову, а другой закрыв ему рот. После этого он втолкнул его в дом. Следом за ним в дом вошли Мигель и Энрико, заперев за собой дверь на замок.

— Тихо, или я сверну тебе шею, — сказал Хуанито. — Понятно, батя?

Он грубо толкнул мужчину в сторону Мигеля, принявшего его в свои руки. Затем тем же ласковым голосом добавил:

— Быстро скажи нам, где твой хозяин прячет бабки, разумеется, если хочешь жить…

Повар от страха потерял дар речи. В этот момент из комнаты, выходящей в холл, дверь которой была приоткрыта, послышался мужской голос, спросивший с сильным американским акцентом:

— В чем дело, Луи?

В ту же секунду в дверях появился высокий рыжеволосый мужчина и застыл с открытым ртом. Его оцепенение продолжалось не более секунды. Овладев собой, он стремительно бросился в комнату. Мигель поднял руку и с силой ударил повара в затылок. Повар упал, стукнувшись головой о край комода, и бандиты бросились в комнату вслед за американцем. Когда они влетели в комнату, Джонс выдвигал ящик стола, чтобы взять свой револьвер. Однако он не успел этого сделать, так как трое португальцев уже бросились на него. Ему оставалось защищаться только кулаками.

Ударом в челюсть он уложил Мигеля на ковер. Второй удар был предназначен для Энрико, но тот увернулся от него с ловкостью тореадора. Так закончилась для Эдгара Джонса безнадежная борьба. Тяжелое пресс-папье, брошенное Хуанито, ударило Джонса по голове, и он упал на колени, затем рухнул на пол, оглушенный.

— Это не входило в программу! — заметил Энрико хриплым голосом. — Ты говорил, что он никогда не возвращается домой раньше девяти…

Хуанито не удостоил его ответом. Он один сохранял спокойствие. В его взгляде сверкнуло злорадство.

— Быстро! — сказал он. — Слуга…

Не глядя на Мигеля, держащего руку на челюсти, он стремительно выбежал в холл и остановился как вкопанный.

Входная дверь была настежь открыта, а повар исчез. Энрико изменился в лице:

— Надо быстро уходить, пока он не вернулся с полицией.

Охваченные паникой, Энрико и Мигель выбежали из дома.

Хуанито и бровью не новел.

Подождав, когда оба приятеля пересекут сад, он вернулся в комнату, где стонал лежащий на полу лицом вниз американец. Он подошел к нему, просунул под его живот ногу и перевернул его на спину, после чего опустился на колено. Он вынул из кармана длинный нож со стопорным вырезом и щелчком открыл его. Без колебания, уверенным жестом убийца вонзил лезвие под левую челюсть своей жертвы и перерезал ему горло. Из горла, рта и носа Джонса брызнул поток крови. По его телу прошла судорога, словно его подключили к электрическому току, и он замер.

Хуанито вытер лезвие о брюки американца и спокойно сунул нож в карман, затем встал и быстро вышел из комнаты мягкой походкой андалузского танцора. Он выполнил свою миссию. Вернувшись в «остин купер», где его ждали Хасинта и оба напарника, он грубо выругался.

Они уже собирались уехать, но им помешала Хасинта.

— Ты что, спятил? — спросил Энрико. — Или хочешь, чтобы мы все попались?

— Заткнись! — оборвал его Хуанито, садясь рядом с шофером.

Энрико, сидевший за рулем, нажал на акселератор, и машина тронулась, громко скрипя шинами.

Юбер Бониссер быстрым шагом обогнал толпу пассажиров, устремившуюся к выходу из лиссабонского аэропорта Портела де Сакавем.

Он подошел своей плавной походкой к полицейскому в коричневой форме и плоской фуражке, который следил за распределением такси. Полицейский свистнул в свисток, и к нему подъехало несколько машин.

Юбер сел в одну из них, бросив чемодан на заднее сиденье.

— Отель «Риц»… Я очень спешу.

Тон его был повелительным. Шофер, толстый мужчина с брюшком, обернулся и мрачно взглянул на своего клиента. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали. Однако, встретившись взглядом с холодными голубыми глазами пассажира с аристократическим лицом, он предпочел воздержаться от комментариев и молча включил сцепление. Через несколько минут такси выехало на круглую площадь и затем свернуло направо, на Бразильский проспект. Спустя четверть часа, не проронив ни единого слова, шофер остановил машину у отеля «Риц». Юбер рассчитался с шофером, дав ему хорошие чаевые. Шофер что-то пробурчал в знак благодарности.

Швейцар в бежевой форме и белых гетрах взял чемодан и открыл дверь отеля. Юбер последовал за ним. Войдя в просторный современный холл, он направился к администратору.

— Меня зовут Дэвид Левис… На мое имя должен быть заказан номер.

Служащий за прилавком заглянул в толстый журнал и покачал головой:

— Ничего нет, сеньор. У нас все занято.

Юбер положил перед служащим двадцатидолларовую бумажку:

— Прошу вас посмотреть внимательнее, — сказал он улыбаясь.

— Разумеется, господин Левис, одну минуту…

Юбер по привычке быстро огляделся вокруг. В холле было полно народу, но он не заметил ни одного знакомого лица.

— Господин Левис, — обратился к нему служащий, протягивая ключ коридорному, — ваша комната № 208. Все в порядке. Приятного пребывания в Лиссабоне.

— Спасибо.

Юбер сунул в руку коридорного доллар.

— Отнесите мой чемодан в комнату и скажите, где находится бар.

— В глубине холла, направо, — сказал молодой лакей, направившись к лифту.

В баре было пусто. Дорогие кожаные кресла, однако, плохо сочетались с полом, выложенным из плит белого и голубого цвета. Подойдя к стойке бара, Юбер заказал рюмку виски со льдом. Напротив бара он заметил три телефонные кабины. Выпив виски, Юбер решил немного пройтись. На улице к нему сразу подбежал посыльный и предложил такси. Юбер отказался, спросив, где находится авеню Агияр.

— Напротив, сеньор.

Юбер перешел улицу и остановился на перекрестке.

Пройдя мимо интересующего его дома, он, успокоившись, прогулялся минут десять по улицам и вернулся назад. Никто не обращал на него внимания. Он уверенно вошел в дом № 103 и направился прямо к лифту, мимо комнаты привратника, находящейся слева. На площадку седьмого этажа выходило две двери, на одной из которых была прикреплена табличка с именем Фрэнка Дьюсона.

Юбер позвонил. За дверью послышались шаги, и дверь осторожно открылась. На Юбера смотрели испуганные и недоверчивые глаза молодой метиски.

— Я к сеньору Дьюсону.

Молодая женщина смерила его взглядом с головы до ног и сказала на негритянский манер:

— Сеньора Дьюсона нет. Зачем он вам понадобился? Что вы хотите от сеньора Дьюсона?

Юбер улыбнулся ей своей обаятельной улыбкой, против которой могли устоять лишь немногие женщины.

— Я в Лиссабоне проездом, и мне бы хотелось с ним повидаться. Мы старые друзья.

Улыбка не помогла, и женщина не впустила его. Однако она переспросила:

— Как вы говорите вас зовут?

— Дэвид Левис. Я привез сеньору Дьюсону подарок от его кузена Смита…

Юбер бросил эту фразу, фигурирующую в «подробных инструкциях», на всякий случай, но сразу заметил, что она произвела эффект. На лице цвета рома появилась улыбка, украсившая молодую женщину.

— Входите, сеньор, — сказала она, широко открыв перед ним дверь.

— Сеньор подождет здесь. Сеньор Дьюсон придет…

Юбер вошел в большую комнату, загроможденную безвкусной современной мебелью. Он сел в кресло, скрестив длинные ноги, и стал терпеливо ждать. Спустя несколько минут в дверях появился Фрэнк Дьюсон. Это был мужчина лет сорока, высокий и крепкий, приятного вида. У него были серые глаза и подстриженные ежиком волосы. На нем были полотняные брюки и спортивная сорочка. В руках он держал трубку.

— Простите, что заставил вас ждать, — начал он приветливо, — но, учитывая некоторые обстоятельства, я стал очень подозрителен…

Юбер встал и пожал ему руку. Они познакомились год назад в Вашингтоне, в кабинете Смита…

— Скажу вам откровенно, что я очень рад видеть вас здесь, — продолжал Дьюсон. — Виски будете?

— Охотно.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Нам есть о чем поговорить.

— Действительно, — подтвердил Юбер, садясь на свое место. — Вас охраняет настоящий цербер.

— Да, — подтвердил Фрэнк. — Она у меня на службе уже три года и очень предана мне…

В этот момент в комнату вошла метиска, катя перед собой столик, на котором стоял поднос с бутылкой виски «Дж. и Б.», ведерком со льдом и двумя стаканами.

Оставив столик, она молча вышла, закрыв за собой дверь.

Дьюсон налил виски и, подняв свой стакан, поморщился:

— Вы не суеверны?

Юбер вопросительно посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

— Дело в том, что я не осмеливаюсь предложить тост за ваше здоровье. Когда я в последний раз произнес такой тост, бедняга Эдгар Джонс как раз сидел в вашем кресле, и это не принесло ему счастья. Три дня спустя его нашли на вилле с перерезанным горлом.

— Обо мне можете не беспокоиться, — серьезно сказал Юбер. — Я не суеверен.

Фрэнк Дьюсон прокашлялся:

— Кто будет следующей жертвой? Боюсь, что я. Сначала Эдгар Джонс, потом Гарри Лесли…

Юбер поставил стакан на стол и посмотрел на Дьюсона:

— Вы пессимист, старина. В вашем положении ничего не может быть хуже, не забывайте об этом.

Фрэнк Дьюсон смущенно отвернулся.

— Расскажите мне о Гарри Лесли, — продолжал Юбер. — Нам известно, что он получил нож в спину, выходя из такси, доставившего его домой. Спустя два часа он умер в госпитале святой Марты, не произнеся ни единого слова. К чему пришла полиция? Нашли свидетелей?

Дьюсон закурил трубку, прикрыл глаза и, прежде чем ответить, сделал глубокую затяжку.

— Свидетелями убийства были два человека. Шофер такси и молодая женщина, Анжела Олейра, танцовщица в дансинге «Бико Дурадо» на улице Мизерикордия. Лесли пригласил ее к себе…

— Вы разговаривали с девушкой? Дьюсон покачал головой.

— Она мне ничего не сказала. Впрочем, полиции тоже… Она не видела убийцу, только его тень…

— А шофер такси?

— Он просто-напросто сбежал, и полиция разыскивает его…

— Вы думаете, что он связан с убийцей? — спросил Юбер.

— Не исключено, — ответил Дьюсон неуверенно.

— Вы так не думаете?

— Я склонен думать, что шофер не хочет связываться с полицией и предпочел уйти от неизбежных и бесконечных допросов.

Юбер согласно кивнул.

— Как вы связывались с Лесли? — спросил он.

— Очень просто, — ответил Дьюсон. — Когда у него была интересная информация, он прямо являлся сюда или в «Америкэн Экспресс». Будучи корреспондентом «Нью-Йорк Таймс», он был знаком со многими людьми и посещал разные круги. Он был человеком приятным и энергичным…

Юбер задумчиво отпил глоток виски и неожиданно сказал:

— Я хочу встретиться с Анжелой Олейра… Расскажите мне теперь о Джонсе.

— Джонс был стреляным воробьем. Профессионал, осторожный и недоверчивый, всегда начеку…

— Любопытно все-таки, что такой человек так легко дал себя убить, — заметил Юбер. — Он был женат на португалке?

— Это было четыре года назад. Он женился на дочери офицера морского флота, но они прожили вместе всего шесть месяцев. Она изменяла ему напропалую.

— Рогоносец, — резюмировал Юбер. — Что с ней теперь?

— Джонс не любил об этом вспоминать, но как-то упомянул, что замуж она больше не вышла. С кем-то живет…

— У вас есть ее адрес?

— Нет, но я могу его узнать. Вы хотите с ней встретиться?

— Возможно. Сейчас я хочу составить список людей, с которыми общались Джонс и Лесли, но я уже вижу, что он не очень длинный.

— Однако есть один человек, с которым было бы интересно встретиться. Полиция разыскивает его. Это повар Джонса, француз по имени Луи Транелли. Он исчез в день убийства своего хозяина.

— Любопытно, — прошептал Юбер. — Если я не ошибаюсь, Джонс был убит между девятнадцатью и двадцатью часами?

— Таково мнение судебного эксперта.

— Следовательно, когда убийца или убийцы вошли в дом, повар находился на вилле.

— По всей вероятности, да. Тем более что Джонс почти никогда не ужинал в городе. Для этого он взял на службу повара.

— Поскольку Луи Транелли исчез, — продолжал Юбер, — то это означает, что он либо виновен, либо похищен убийцами, либо в сговоре с ними. Скорее же всего, последнее. Однако в этом загадочном деле логика неуместна… Что вы об этом думаете, Дьюсон?

Американский резидент в Лиссабоне пожал плечами и вздохнул:

— Не знаю что и думать. Не могу найти другого объяснения этим убийствам, кроме того, что наша сеть засвечена… Я боюсь, что…

— Продолжайте, — сказал Юбер, заметив, что Дьюсон колеблется.

— Я боюсь, что кто-то решил убрать по очереди всех членов нашей сети…

Он снова вздохнул.

— Единственное, чего я не понимаю, так это с какой целью… Как вы думаете?

Юбер с горечью улыбнулся.

— Я разделяю ваше мнение, Дьюсон. Кроме того, я должен вам сообщить, что после убийства Джонса и Лесли были убиты еще трое наших агентов в Мадриде. Поэтому Смит и отправил меня сюда.

Дьюсон побледнел, и трубка застыла в воздухе. В его взгляде был испуг.

— Кому нужны эти убийства, как вы считаете? — спросил он изменившимся голосом. — Левым группировкам или иностранным державам, использующим профессиональных убийц?

— Надеюсь, что в ближайшее время я смогу ответить на этот вопрос. А пока нам остаются гипотезы…

После короткой паузы Юбер спросил Фрэнка:

— Вы заказали мне номер в отеле?

Дьюсон заметил, что его трубка погасла, и положил ее в пепельницу.

— Да, я позвонил вчера в «Амбасадор», как было условлено. Это отель с четырьмя звездочками, расположенный на авеню Луле. Надеюсь, что он вам понравится.

— Я знаю его, — перебил Юбер. — Я останавливался в нем не так давно.

Дьюсон вздрогнул. Юбер весело рассмеялся:

— Ах да, вы об этом ничего не знали. Я обошелся без вашей помощи, но сейчас дело другое и непосредственно касается вас… Я назвался тем же именем, что и в прошлый приезд: Дэвид Левис, служащий Госдепартамента, изучающий возможности инвестирования для США.

— О’кей. Однако это необычно: пользоваться одним и тем же прикрытием дважды в одной и той же стране, не правда ли? — спросил Дьюсон.

— Да, вы правы, но, поскольку меня не раскрыли, сейчас это может быть моим козырем. Я приехал с тем же паспортом, в котором отмечен мой предыдущий приезд. Однако, чтобы спутать карты, на этот раз я остановился в «Риц», напротив вас.

— Надеюсь, вы не вернетесь сразу в отель, и мы поужинаем вместе? — предложил Дьюсон. — Августина прекрасно готовит, и нам есть еще о чем поговорить.

Юбер согласился, отметив про себя, что Фрэнк Дьюсон облегченно вздохнул, наполнив рюмки скочем. Он не мог скрыть мучившую его тревогу.

Юбера вывел из задумчивости вопрос Дьюсона:

— О чем вы думаете?

— Об этом поваре, Луи Транелли, — ответил Юбер. — Если бы нам удалось найти его, он поведал бы нам немало интересного…

— Да, но все поиски, предпринятые полицией, остаются безрезультатными…

После непродолжительного молчания Дьюсон неожиданно вскочил:

— Извините, я должен отдать некоторые распоряжения Августине относительно ужина. Если вы не против, мы поужинаем в девять часов.

В одиннадцать часов вечера Юбер вышел от Фрэнка Дьюсона и прямо направился в отель «Риц». Он вошел в комфортабельный номер. Открыв чемодан и разложив вещи в шкафу, он решил принять душ. После душа он побрился, оделся и решил отправиться в дансинг «Бико Дурандо» в надежде встретиться там с Анжелой Олейра. Он не рассчитывал много узнать от этой танцовщицы, которая, по словам Фрэнка Дьюсона, ничего не смогла сказать полиции об убийстве Гарри Лесли, но тем не менее он хотел с ней встретиться.

Тот факт, что она направлялась к Лесли в три часа ночи, говорил о том, что она была профессионалкой и являлась по вызовам, а Лесли был, вероятно, предпочитаемым ею клиентом. Она могла знать людей, с которыми он встречался: между постоянным клиентом и девушкой по вызову часто устанавливаются дружеские отношения. Она, например, могла бы вспомнить о некоторых деталях, несущественных для нее, но представляющих интерес для Юбера.

В холле отеля два человека беседовали с администратором. Юбер не стал оставлять ему ключ от комнаты и прямо направился к двери. Он остановил проходившее мимо такси и, устроившись на заднем сиденье, сказал шоферу адрес:

— Улица Мизерикордия. Шофер согласно кивнул.

— Бар «Бико Дурадо», — уточнил Юбер.

Шофер снова кивнул. Спустя пять минут такси остановилось у входа в ночной клуб. Юбер рассчитался с шофером, дав ему щедрые чаевые в обмен на тысячу благодарностей.

Он вошел в кабаре, где к нему сразу же подбежал любезный портье, указав на лестницу, ведущую на второй этаж. Поднявшись по лестнице, Юбер был встречен метрдотелем, проводившим его в ночной клуб.

В глубине зала, на эстраде, освещенной многоцветными огнями, тихо играл оркестр. На небольшой площадке танцевали пары. Приятная атмосфера способствовала налаживанию контактов…

Юбер сел за свободный столик. К нему, улыбаясь, подошла красивая блондинка, одетая в облегающую блузку из красного шелка и черные облегающие шорты. У нее были точеные загорелые ноги.

— Меня зовут Мари-Хосе, сеньор. Надеюсь, вы предложите мне что-нибудь выпить. В настоящий момент я чувствую себя сиротливо.

Она говорила медленно и с легким акцентом.

— С удовольствием, Мари-Хосе. Присаживайтесь. Я делаю для сирот больше, чем соцобеспечение.

Девушка хрипло рассмеялась. К ним подошел метрдотель.

— Виски, — заказал Юбер. — Предпочтительно «Дж. и К.»

— Мне то же самое, Пабло. Вы не против, сеньор?

— Разумеется, нет, но при условии, что бутылка будет стоять на столе с достаточным количеством льда.

Почти все столики были заняты. Они были накрыты красными скатертями и освещены небольшими лампами. Танцовщицы, почти все очаровательные, не долго оставались «сиротами».

Юбер взял с Мари-Хосе дружеский тон. Он сразу узнал, что кабаре посещают в основном иностранцы или богатые португальцы. Они искали здесь девушку на ночь. Действительно, в отличие от других ночных клубов, здесь танцовщицам разрешалось уходить с клиентами.

Метрдотель вернулся с бутылкой виски «Дж. и К.» и открыл ее в присутствии клиента.

Юбер положил в свою рюмку много льда. Он решил сам поухаживать за своей дамой.

— Осторожно, сеньор, — предупредила она его. — Когда я выпиваю лишнее, я становлюсь влюбчивой.

Юбер протянул ей рюмку.

— За ваше здоровье! И если бы это с вами случилось, то я постарался бы вас не разочаровать.

Мари-Хосе отпила глоток виски и поблагодарила своего спутника взглядом, говорившим, что она не осталась равнодушной к обаянию этого высокого, светлоглазого мужчины.

— Скажите, пожалуйста, — прямо спросил Юбер, — Анжела Олейра — ваша приятельница?

— А вы ее знаете?

— По правде говоря, нет. Я бы хотел, чтобы вы представили меня. Я хочу поговорить с ней об одном моем друге. Вы ничего не слышали о Гарри Лесли?

— А, вот почему вы хотите ее видеть. Вы полицейский?

— Нет, я ведь американец. Американские полицейские не ведут расследований в чужих странах.

— Значит, вы частный сыщик?

— Да нет же, — сказал Юбер с самым невинным видом. — Меня зовут Дэвид Левис, я — чиновник Госдепартамента и изучаю возможности инвестирования США в Португалии. Гарри был моим другом, и я хочу узнать, почему его убили. — Отпив глоток виски, он добавил: — Он был славный парень и не имел врагов. Анжела Олейра может мне что-нибудь рассказать…

Некоторое время Юбер молчаливо созерцал лед в своей рюмке, затем неожиданно спросил:

— Так вы знали Гарри Лесли? Вы мне ничего не ответили…

Красивое лицо Мари-Хосе стало очень серьезным, и она сказала:

— Да, я в курсе, ведь Анжела — моя подруга, но ваша история с инвестированием кажется мне подозрительной.

— Между тем это правда. Мы инвестируем в Португалии и в Испании.

Юбер старался говорить как можно убедительнее. Мари-Хосе внимательно посмотрела на него и покачала головой:

— Понятно… Я полагаю, что это очень увлекательная работа. Но Гарри был журналистом…

— Да. Мы познакомились с ним в Калифорнийском университете, — солгал Юбер. — Я узнал, что его убили, когда он возвращался домой в компании молодой женщины по имени Анжела Олейра.

— Вы вычитали это в одной из американских газет? — иронично спросила Мари-Хосе.

— Я не помню. В это время я находился в Европе, на Майорке. Поэтому я и решил приехать сюда, чтобы узнать обо всем подробнее на месте.

Танцовщица задумчиво молчала. Она обвела зал глазами и, повернувшись к Юберу, неожиданно сказала:

— Я вас оставлю на минутку. Я только посмотрю, нет ли поблизости Анжелы. Я надеюсь, что вы не хотите, чтобы у нее были неприятности?

Она быстро удалилась в соседний зал, где находился бар.

Оставшись один за столиком, Юбер огляделся вокруг, размышляя о поведении Анжелы Олейра. В отличие от Мари-Хосе, в ней было нечто загадочное, что ускользало от него.

Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову, он встретился глазами с Мари-Хосе. Юбер дружески помахал ей, но она не ответила.

К столику вернулась Анжела, и Юбер приподнялся, чтобы подать ей стул.

— Спасибо, — поблагодарила она и закурила новую сигарету. — К сожалению, я должна уйти.

Юбер разочарованно спросил:

— У вас свидание?

— Нет, как раз наоборот, чтобы избежать встречи с одним типом. — Она сделала глоток шампанского. — Моя работа заключается в том, чтобы подсаживаться к клиентам и развлекать их, но в остальном я свободна. Ко мне прилип один очень назойливый клиент. Я сидела с ним за столиком, когда его неожиданно позвали к телефону, и он вынужден был срочно уйти. Так вот, сейчас он позвонил мне и попросил подождать его, он возвращается… Я не хочу с ним встречаться.

Юбер воздержался от замечания о том, что назойливый клиент был вынужден удалиться из-за него…

— Жаль, — вздохнул он. — Мне бы хотелось поговорить с вами еще немного. Может, мы пойдем в другое место?

Она посмотрела на часы:

— Мне не хотелось бы показываться в другом клубе… Если хотите, можете проводить меня. Я приглашаю вас к себе, но без всяких обязательств с вашей стороны, если хотите, как знакомого.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал Юбер с завораживающей улыбкой. — Хорошо. Я постараюсь не поддаться вашим чарам, но это будет не просто…

Анжела оценила столь тонко сделанный комплимент и в свою очередь улыбнулась, польщенная, что хорошо воспитанный мужчина обращается с ней как с дамой.

— Я не ответила на ваш вопрос относительно Гарри, — напомнила она. — Я не понимаю, почему вас интересует моя частная жизнь. Хочу вас заверить, что я очень любила Гарри.

Она задумчиво смотрела на кончик своей сигареты, затем сказала без всякого перехода:

— Я выйду первой под предлогом, что неважно себя чувствую, так как в принципе я должна оставаться до закрытия. Мне будет приятно поговорить с вами о Гарри.

— Хорошо, — сказал Юбер.

Она убрала пачку «Кэмела» в сумочку и протянула ему руку, как бы прощаясь:

— Пока… Когда она шла к выходу, Юбер проводил глазами ее стройную фигуру и красивые ноги. После того как она сделала прощальный жест Мари-Хосе, Юбер подозвал официанта, заплатил по счету и двинулся к выходу. Заметив, что он уходит, Мари-Хосе подошла к нему и спросила:

— Вы удовлетворены?

— Да, — ответил Юбер, — не считая того обстоятельства, что сеньор Хименес решил вернуться сюда.

— Значит, это он звонил Анжеле?

— Она не хочет с ним сегодня встречаться и предпочла уйти. Но наш разговор не закончен… Я тоже ухожу, но могу вам предложить на прощание выпить со мной рюмку скоча.

Мари-Хосе кивнула, и они прошли в бар, где сели на табуреты за стойкой. Сделав заказ бармену, она повернулась к Юберу и спросила:

— Мы увидимся еще?

— Противоположное удивило бы меня, — дипломатично ответил Юбер.

Юбер услышал сзади себя едва уловимый шорох, и чувство опасности заставило его инстинктивно отстранить Анжелу. Он обернулся с молниеносной быстротой как раз в тот момент, когда на них бросился какой-то удлиненный гибкий силуэт.

Юбер не заметил, как в руке бандита блеснуло длинное лезвие ножа. Он схватил напавшего за руку, и лезвие вонзилось в плечо Анжелы Олейра. Она вскрикнула от боли, в то время как Юбер нанес бандиту удар ногой в низ живота. Тот рухнул на землю, скорчившись от боли.

В это время из темноты появился второй силуэт и бросился на Юбера, но он успел упасть на спину и подтянуть ноги к груди: классический и очень эффективный прием. Нападающий пролетел над Юбером, получив сильный удар в живот, и приземлился в четырех метрах от него с диким воплем.

Юбер быстро вскочил на ноги, и весьма кстати, так как в следующую секунду на него напали еще двое противников. Он понял, что имеет дело с целой группой и что одному против четверых ему придется трудно. Полностью владея собой и не поддаваясь панике, он полагался на свою реакцию и знание тактики ближнего боя. Двое из его противников на ближайшие несколько минут были выведены из строя. Юбер бросился на третьего и свалил его сильным ударом локтя в висок. Сделав полуоборот, он схватил четвертого за лацканы пиджака. Пригнувшись на согнутых коленях, он нанес ему головой сильный удар в подбородок, и бандит рухнул, как марионетка.

Теперь ночная тишина была нарушена стонами и хрипами его противников. Юбер подбежал к Анжеле, которая стояла, опершись о стену дома, держа одну руку на окровавленном плече. Он подобрал валявшуюся на земле сумку и схватил девушку за руку:

— Надо быстро уходить…

Анжела была парализована страхом и не могла сделать ни шагу. Юбер обхватил ее одной рукой за талию, наклонился и, просунув вторую руку под ее колени, поднял ее, словно перышко. На самом деле она оказалась тяжелее, чем он думал, но, к счастью, улица Прата спускалась вниз и он мог бежать без особых усилий.

Анжела, наконец, вышла из оцепенения.

— Опустите меня, — сказала она изменившимся голосом, — я уже могу идти.

— Мы должны бежать, а не идти, если не хотим, чтобы нас догнали, — сказал Юбер.

— Я могу бежать, здесь недалеко.

Юбер поставил ее на ноги, взял за руку, и они продолжили бег по пустынной улице. Наконец Анжела, запыхавшись, остановилась перед входом в дом. Юбер с облегчением вздохнул: их никто не преследовал. Юбер протянул Анжеле ее сумочку, и она дрожащей рукой вынула ключи. Они вошли в подъезд и поднялись на лифте на шестой, последний этаж.

Девушка жила в однокомнатной квартире, со вкусом обставленной. Кроме комнаты, была еще небольшая кухня и ванная. Закрыв за собой дверь, Анжела прошла в комнату и опустилась в кресло. Она была очень бледна, ее трясло как в лихорадке. Из глубокой раны в плече текла кровь на платье. Юбер внимательно осмотрел рану: ничего опасного, так как кость не была задета.

— Надо позвонить в полицию и вызвать машину медицинской службы, — прошептала Анжела.

— Сначала я продезинфицирую вашу рану и сделаю временную повязку, — со знанием дела заявил Юбер. — После этого мы вызовем «скорую помощь».

Анжела кивнула:

— В ванной, в аптечке, есть все необходимое…

Юбер снял пиджак, засучил рукава сорочки и направился в ванную комнату.

Секунду спустя он вернулся в комнату с ватой, марлевым бинтом и пузырьком ртутного хрома.

— Во время воинской службы я был санитаром, — объяснил он. — Я постараюсь не причинить вам боли.

— Я не боюсь боли, — сказала молодая женщина. — Меня больше беспокоит то, что может остаться шрам и мне всегда придется носить платья с рукавами.

— Через две недели все пройдет, не останется и следа, вам только наложат швы…

Лицо Анжелы оставалось серьезным.

Юбер осторожно промыл рану ватой, смоченной в ртутном хроме, и наложил повязку.

Анжела крепко сжала зубы, но мужественно перенесла боль…

— Вот и все, — сказал Юбер. — Я не очень заставил вас страдать?

— Нет, ничуть, — ответила она.

Юбер весело добавил:

— Рюмочка скоча не повредила бы ни вам, ни мне… Анжела внимательно посмотрела на него своими темными глазами:

— Вы как будто не осознаете, что этот удар ножа был предназначен вам, — серьезно заметила она. — Вас пытались убить точно так же, как Гарри…

— Вы ошибаетесь. Эта мысль мучает меня неотвязно. Я не понимаю, кто заинтересован в том, чтобы я разделил судьбу Гарри…

— Надо предупредить полицию, — повторила Анжела.

— Вы вольны поступать как знаете, но я хотел бы вам дать один совет: на вашем месте я бы этого не делал: слишком много будет неприятностей…

Анжела нахмурила брови и задумалась.

— А как я объясню в больнице ножевое ранение? — спросила она наконец.

— Да, вы правы. Я не подумал об этой детали, — солгал Юбер. — Вам наверняка придется давать объяснения.

— Скажите откровенно, что вы не хотите, чтобы полиция совала нос в это дело.

Юбер улыбнулся: Анжела была не глупой.

— Вы опять правы, — согласился он. — Я чиновник Госдепартамента и не хочу, чтобы из-за этого досадного инцидента газеты склоняли мое имя, что в результате сильно повредит моим делам.

— Почему? Разве вы занимаетесь незаконными делами?

— Нет, напротив, совершенно законными… Мое правительство поручило мне изучить возможности американского инвестирования на Иберийском полуострове.

— Серьезно? Это ваша работа? — заинтригованно спросила Анжела.

— Да. Любопытно, что недавно Гарри писал мне об одной женщине…

— Что же он о ней писал?

— Сначала я хотел удостовериться, что речь идет о вас. Мы еще вернемся к этой теме.

Анжела иронично улыбнулась.

— Как угодно, — сказала она. — Что касается меня, то можете не беспокоиться, я не скажу ни слова о том, что вы меня провожали домой. Это не в моих интересах. Я скажу, что возвращалась одна и на меня напал хулиган, пытавшийся вырвать мою сумочку.

Юбер одобрительно кивнул головой.

— А какое вы дадите объяснение по поводу повязки?

— Я не буду вызывать «скорую помощь», а просто вызову такси и попрошу шофера отвезти меня в больницу Сан Хосе. А повязку я попрошу вас снять. Я скажу, что сама продезинфицировала рану…

Она подошла к телефону, стоящему на небольшом столике, сняла трубку и набрала номер.

Она сказала несколько слов по-португальски и дала свой адрес, после чего повесила трубку. Затем повернулась к Юберу, надевавшему пиджак:

— Такси будет через пятнадцать минут… У нас есть время что-нибудь выпить и снять повязку.

Анжела отправилась на кухню и минуту спустя вернулась, держа в здоровой руке маленький поднос с двумя рюмками скоча со льдом.

Юбер снова сел в кресло и, взяв рюмку, спросил:

— За что мы выпьем на этот раз? Анжела рассмеялась нервным смехом:

— Давайте выпьем за жизнь, Дэвид, поскольку сегодня вечером один из нас мог быть уже мертвым.

— Вы правы, — сказал Юбер. — Выпьем за жизнь.

Анжела сделала несколько глотков, и ее лицо снова стало серьезным. Она опустила глаза и стала смотреть на кусочки льда в рюмке.

— О чем вы думаете, Анжела? Она не сразу ответила:

— Мне кажется странным, что на вас напали после того, как вы пришли в «Бико Дурадо» задать мне несколько вопросов, касающихся смерти Гарри…

— И что же это означает?

— Это означает, что вас тоже пытались убить… Я не думаю, что дело в случайном совпадении. В Лиссабоне людей не убивают просто так, без всякой причины, особенно американцев. Насколько мне известно, никто не боится гулять по ночам по городу, независимо от района…

Юбер поставил рюмку на столик и внимательно посмотрел на свою собеседницу:

— Я полностью согласен с вами: это не случайное совпадение. Кому-то не понравилось, что я пришел в «Бико Дурадо» с расспросами об убийстве Гарри… А сейчас постарайтесь не думать больше о случившемся и о нашей встрече. Через несколько дней от вашей раны останется лишь небольшой шрам, можете не волноваться. Я позвоню вам, и мы снова встретимся.

Он посмотрел на часы и добавил:

— Пора снимать вашу повязку: сейчас приедет такси.

Было ровно девять часов утра, когда полицейская машина остановилась перед Кастело Сао Хорже, расположенном на одном из холмов города, возвышающемся над Лиссабоном. Комиссар Альфонсо Альмейра хлопнул дверцей машины и торопливыми шагами направился к воротам замка. Стоящий у входа солдат поприветствовал его. Комиссар был маленьким, кругленьким, с полным лицом красноватого оттенка, обильно потевший при малейшем физическом усилии.

Днем прилегающий к замку парк был открыт для публики. Комиссар Альмейра быстро шел мимо старинных пушек, нацеленных в сторону города. Он остановился, запыхавшись, перед решетчатыми воротами из кованого чугуна, ведущими в парк с многовековыми деревьями. Он достал свой носовой платок и вытер вспотевшее лицо, после чего решительно пошел по аллее, в глубине которой стояла наполовину скрытая деревьями вилла. Подойдя к двери, он перевел дыхание, поправил галстук и дважды нажал на кнопку звонка.

Минуту спустя дверь виллы открылась, и на пороге появился крупный мужчина в черных брюках и белой куртке. Он удивленно взглянул на посетителя.

— Комиссар Альмейра, — представился посетитель с достоинством, соответствующим его должности. — Генерал Ловарес у себя?

Слуга утвердительно кивнул.

— Да, генерал у себя в кабинете, но я не знаю, примет ли он вас.

Альфонсо Альмейра холодно улыбнулся.

— Я в этом не сомневаюсь. Соблаговолите доложить ему… Комиссар Альмейра, из криминальной полиции.

Это было сказано с некоторым вызовом. И хотя на слугу это не произвело особого впечатления, он тем не менее впустил визитера в холл, указав ему на одно из двух кресел.

— Подождите минутку, я предупрежу генерала. Альфонсо Альмейра не привык ждать, однако сел в кресло. Сложив пухлые руки на портфеле, он рассеянно взглянул на современную живопись, украшавшую холл.

Минуту спустя слуга вернулся. На этот раз он казался гораздо любезнее.

— Генерал ждет вас, господин комиссар. Я провожу вас в его кабинет.

Они пошли по широкому коридору, застланному толстым ковром. Слуга остановился перед дверью, бесшумно приоткрыл ее и доложил:

— Комиссар Альмейра, мой генерал…

Генерал Ловарес был высоким человеком с худым лицом, глубоко посаженными маленькими глазками и густыми бровями. Он поднялся из-за стола и приветливо улыбнулся комиссару, протягивая ему руку.

— Чем обязан столь раннему визиту, комиссар? Давненько мы не встречались. Вы по службе или это визит вежливости?

Альфонсо Альмейра пожал протянутую ему руку.

— Если я позволил себе ворваться к вам, то только по службе и потому, что нуждаюсь в вашем совете…

Педро Ловарес указал комиссару на кресло возле окна.

— Я буду очень рад, если смогу вам чем-нибудь помочь. Так в чем дело?

Генерал взял с маленького столика коробку сигар, открыл ее и протянул своему гостю. Комиссар поблагодарил и отказался.

— Спасибо, но я никогда не курю утром. Итак, я думаю, вы слышали об убийстве американских граждан Эдгара Джонса и Гарри Лесли. Они были убиты с интервалом в несколько дней…

— Да, я в курсе, — перебил генерал, закуривая сигару. — Расследование этих убийств было поручено вам и, насколько мне известно, продвигается очень медленно. Неприятное дело, однако не вижу, чем я могу помочь…

— Вы можете обратиться в Службу контршпионажа и попросить, чтобы мне дали разрешение продолжать расследование. Ведь пока вы не перешли в штаб-квартиру НАТО, вы руководили в течение пяти лет Службой контршпионажа Португалии, мой генерал.

Педро Ловарес утвердительно кивнул.

— Меня отстранили от следствия, и я прошу вашего вмешательства… Мне невыносимы издевательства прессы…

Педро Ловарес вынул сигару изо рта и положил ее в пепельницу.

— Что заставляет вас думать, что убийство двух американцев связано со шпионажем? — строго спросил генерал.

Альфонсо Альмейра загадочно улыбнулся, открыл свой портфель, вынул из него лист бумаги и протянул его своему визави.

— Вот что я обнаружил сегодня в моей почте. Анонимное письмо, адресованное мне лично… Оно составлено из слов, вырезанных из газеты, что свидетельствует об осторожности отправителя. Прочтите, мой генерал.

Педро Ловарес молча встал и взял очки с письменного стола. Вернувшись в кресло, он погрузился в чтение письма:

«Господин комиссар, убийства двух американцев, Эдгара Джонса и Гарри Лесли, не входят в вашу компетенцию. Вы никогда не сможете найти мотивы этих убийств, так как этим делом должна заниматься Служба контршпионажа. Джонс и Лесли ликвидированы как агенты ЦРУ. Вполне возможно, что в ближайшие дни будут ликвидированы другие американские агенты, как, например, некий Дэвид Левис, недавно прибывший в Лиссабон для расследования убийств своих коллег. Я не подписываю письмо из соображений личной безопасности, так как для меня это вопрос жизни или смерти».

Педро Ловарес дважды перечитал странное послание, снял очки и посмотрел на комиссара.

— Письмо действительно любопытное, — пробормотал он сквозь зубы. — Вероятно, я вас удивлю, комиссар, но я сомневаюсь в подлинности утверждений анонимного автора. Создается впечатление, что вас разыгрывают и что вы имеете дело с мистификатором. Разумеется, я могу ошибаться… Во всяком случае, не мешает проверить, действительно ли Джонс и Лесли работали на ЦРУ. Однако, коли вы здесь, вы не разделяете моего мнения?

Комиссар Альмейра провел рукой по седеющему виску.

— Вы правы, мой генерал, и я объясню, почему. Вчера вечером произошел один случай, заставивший меня поверить в достоверность этого сообщения и в то, что оба убийства имеют отношение к шпионажу. Вчера вечером, около десяти часов, было совершено новое убийство. Третьей жертвой убийц стал не американец, а французский гражданин по имени Луи Транелли, работавший поваром у Джонса в течение двух лет. Он скрылся из дома своего хозяина в тот вечер, когда тот был убит… Я полагаю, что он знал о секретной деятельности Джонса, и вполне вероятно, что, узнав убийцу, или убийц, он решил их шантажировать, что закончилось для него трагически…

Педро Ловарес слушал, не перебивая. Глубоко задумавшись, он сказал:

— Теперь многое проясняется. Где и как был убит этот повар?

— Его убили тремя выстрелами в упор напротив церкви Фатима. Стреляли из пистолета с глушителем. Один прохожий, находившийся неподалеку, услышал три приглушенных выстрела и звук удаляющейся на большой скорости машины. Разумеется, он не заметил ни марки автомобиля, ни номерных знаков.

Педро Ловарес закурил новую сигару и стал барабанить пальцами по ручке кресла. Внезапно он сказал резким тоном:

— Если я вас правильно понял, комиссар, вы неожиданно вышли на шпионское дело, ввели меня в курс и теперь просите хранить молчание?

Альмейра попытался улыбнуться.

— Да, мой генерал, вы правильно поняли. И более того, если Служба контршпионажа пронюхает об этом, я прошу вас разубедить их.

— Это уже очень серьезно, — сказал Ловарес, глядя на кончик сигары. — И, если вы меня об этом просите, значит, вам известно нечто большее. Вы напали на след, комиссар?

— След — это слишком громко сказано, но у меня есть план, который поможет мне пролить свет на это дело, если мне не будут мешать.

Педро Ловарес оставил последние сомнения:

— Хорошо, комиссар, я даю вам неделю. По прошествии этого срока вы сами свяжетесь со Службой контршпионажа и введете их в курс дела, ничего не утаивая…

— Даю вам слово, — заверил Альфонсо Альмейра, поднимаясь с кресла. — Я никогда не забуду об оказанной мне услуге, мой генерал.

Генерал тоже поднялся и, сопровождая свои слова жестом фаталиста, сказал:

— Меня бы мучили угрызения совести, если бы я не оказал доверия лучшему сыщику Лиссабона.

От комплимента, сделанного генералом, щеки комиссара приобрели медный оттенок. Рассыпаясь в благодарностях, он простился с генералом.

Юбер вернулся в отель «Риц» около одиннадцати часов на взятом напрокат «опеле». Рано утром он отправился на квартиру Дьюсона и оставался там более часа, пытаясь подвести итог сложившейся ситуации. Юбер поручил американскому резиденту узнать фамилию и адрес Мари-Хосе, танцовщицы из «Бико Дурадо». Он был уверен, что очаровательная Мари-Хосе была причастна к попытке убийства, предпринятой предыдущей ночью. Кроме нее и Анжелы, никто не мог его знать в «Бико Дурадо», значит, убийц могла предупредить только Мари-Хосе. Анжела отлучалась из зала только на несколько минут, чтобы ответить на телефонный звонок Хименеса, торгового представителя и отца четверых детей, волочившегося за ней. Обнаружив, что над ним кто-то подшутил, он перезвонил ей, чтобы сообщить о своем возвращении.

Юбер вышел из машины и своей легкой, плавной походкой направился в отель. Возле стойки администратора толпились иностранные туристы, загромоздив холл чемоданами.

Молодой лакей, нагруженный тяжелыми дорожными сумками, поприветствовал Юбера и сказал:

— Сеньор Левис, с вами хотел поговорить один человек.

— Кто это?

— Он мне назвал свое имя, но я его уже забыл, — сказал лакей с извиняющейся улыбкой. — Я его только что видел в баре. Он ждал вас.

— Спасибо, — сказал Юбер, — пойду посмотрю. Юбер вошел в бар и заметил сидящего на табурете Фрэнка Дьюсона, нервно курившего свою трубку.

— А, наконец-то, — воскликнул тот, вскакивая с табурета. Он протянул Юберу руку.

— Вы давно меня ждете?

— Около часа.

— Вы узнали адрес, о котором я вас просил? Фрэнк Дьюсон подозрительно огляделся.

— Да, я выполнил вашу просьбу, но я пришел не только поэтому. У меня есть и другие новости.

— В таком случае лучше подняться в мою комнату.

— Да, я как раз собирался вам это предложить.

Оба американца вышли из бара и направились к лифту. Войдя в комнату, Юбер закрыл дверь на ключ.

— Я вас слушаю. Что вы хотели мне сообщить? Фрэнк Дьюсон опустился в кресло и закурил свою трубку. Он был очень возбужден.

— Что касается адреса танцовщицы, — сказал он, выпустив клуб голубого дыма, — то она живет в пансионе, на проспекте Республики, № 48 бис.

Он вынул из кармана небольшую записную книжку.

— Пансион называется «Дом святого Франциска». Она снимает на втором этаже комнату № 8. Вот ее номер телефона…

— Поздравляю. Как вам удалось выяснить такие подробности?

— Через одного информатора, который работает в префектуре полиции, — сказал Дьюсон. — А вот кое-что посерьезнее.

Он сунул руку в карман и достал конверт. Протягивая его Юберу, он сказал:

— Вот что находилось сегодня в моей почте в «Америкэн Экспресс». Анонимное письмо.

Юбер взял в руки конверт и прочитал указанный печатными буквами адрес: Фрэнк Дьюсон, Америкэн Экспресс, авеню Симонио Пиаса. Он вынул из конверта лист бумаги, исписанный аналогичными печатными буквами:

«Вам не удастся уйти от расправы, уготованной нашей организацией всем американским агентам на Иберийском полуострове. Мы будем уничтожать американских агентов и их союзников во всем мире, начиная с сил НАТО в Португалии».

Подписи не было, но был постскриптум.

«P. S. Наша организация располагает документами относительно оборонных сил НАТО в Португалии».

Поскольку Юбер молчал, Фрэнк Дьюсон спросил его с тревогой в голосе:

— Что вы думаете об этом письме?

— Ничего не понимаю, — откровенно сказал Юбер. — Почему письмо адресовано вам? Вас предупреждают о том, что хотят убрать, в то время как Джонса, Лесли и прочих убили без всякого предупреждения. Здесь что-то не вяжется… Но больше всего меня удивляет приписка…

— Если я не ошибаюсь, — вставил Дьюсон, — то речь идет о системе теле- и радиокоммуникаций с использованием ионосферы?

— Именно так, — подтвердил Юбер. Дьюсон сделал несколько коротких затяжек.

— Мне кажется, это серьезно.

— Очень серьезно. Преимущества этой системы заключаются в том, что она не чувствительна к глушению и обладает гораздо большей степенью надежности, чем любой другой способ радиопередач, известный до сих пор.

Кроме того, она может работать на большой дистанции. НАТО использует ее как систему тревоги в случае внезапного нападения. И она годится для передачи приказов и для наблюдения за силами противника. Дьюсон провел рукой по лицу:

— Я согласен с вами. Не понимаю, почему эта таинственная организация сообщает нам, что располагает такими документами?

Юбер задумался.

— Объяснение в данный момент может быть только одно: один из членов этой организации по неизвестным нам причинам ведет двойную игру. В таком случае в ближайшее же время он объявится снова, а пока мы должны действовать без промедления. Правда, у нас нет никакого следа, и, кроме того, даже если мы вернем документы, у нас нет гарантии, что они не были пересняты. Мы должны немедленно поставить в известность высшее командование НАТО.

— Я не располагаю такими полномочиями…

— Я знаю. Я беру это на себя. Достаточно позвонить и оповестить шефа в Вашингтоне, и он сделает все необходимое.

— Как вы думаете, — задумчиво проговорил Фрэнк Дьюсон, — это одни и те же люди?..

— Что вы имеете в виду? — спросил Юбер.

— Вы знаете наверняка, что сейчас в Португалии участились нападения на установки НАТО, покушения следуют одно за другим… В июне было совершено нападение на новую телефонную подстанцию в Лиссабоне, в октябре — на генштаб иберийско-атлантической зоны НАТО, в прошлом месяце — на новый центр телекоммуникаций НАТО в Капарика…

— Да, я в курсе. Вашингтон должен безотлагательно принять меры безопасности. Если будут еще какие-нибудь новости, немедленно сообщите в Вашингтон. Ваши люди уже решают эту проблему?

Фрэнк Дьюсон молча кивнул. Юбер, зная, как не любят резиденты раскрывать свои источники, не стал настаивать. В комнате наступило молчание. Каждый погрузился в свои размышления. Первым нарушил его Фрэнк Дьюсон.

— Единственное, что я знаю, это то, что дела осложняются с каждым днем. Может быть, Мари-Хосе Сардоаль прольет немного света на это темное дело?

— Хорошо, что вы не забыли в конечном счете назвать ее фамилию, — заметил Юбер.

— Как вы думаете заставить ее говорить? — спросил Дьюсон. — Разумеется, в том случае, если ей что-нибудь известно, что, впрочем, еще не доказано…

— Это мой секрет. Оставьте, пожалуйста, это письмо. Кто знает, может быть, оно мне пригодится?

Юбер взглянул на часы и, вдруг повеселев, предложил:

— Не выпить ли нам скоча, Дьюсон? Мне кажется, вам он не повредит.

Резидент кивнул в знак согласия.

— С удовольствием. Можно даже двойной. Возможно, это мой последний…

Юбер оставил эту ремарку без комментариев и подошел к телефону, чтобы заказать две рюмки двойного виски. Не успел он положить трубку на место, как раздался звонок. Юбер поднес трубку к уху.

— Алло, — сказал он.

— Сеньор Левис? С вами хочет поговорить комиссар Альмейра из криминальной полиции…

Юбер нахмурил брови.

— Он вам не сказал, о чем именно?

— Нет… Что мне ему сказать: вы спуститесь вниз или он поднимется к вам?

— Скажите, чтобы он поднимался… я жду его. Юбер положил трубку и повернулся к Дьюсону.

— Мы выпьем скоч в другой раз, старина. Через минуту-другую здесь будет комиссар Альмейра из криминальной полиции.

Дьюсон живо поднялся.

— Только этого не хватало! — воскликнул он. — Повсюду сует свой нос. Что ему нужно?

— Думаю, что он мне это сейчас скажет.

— Как будто у нас кроме него нет дел, — проворчал Дьюсон, направляясь к двери. — Во всяком случае, я не хочу с ним встречаться. Он мне антипатичен.

— Встретимся позднее, — сказал Юбер, открывая ему дверь. — Я позвоню вам.

— При условии, что Альмейра не арестует вас. Он на все способен, — ворчал Дьюсон, пожимая Юберу руку.

Юбер закрыл за Дьюсоном дверь и прошел в комнату. В глубине души он в отличие от своего коллеги ничего не имел против этого визита. Комиссар Альмейра при всей своей проницательности ни в чем не мог заподозрить Юбера, приехавшего в Лиссабон по туристической визе. Это неожиданное посещение было как нельзя кстати. Юбер не сомневался в том, что комиссар сообщит ему новые, еще неизвестные обстоятельства дела.

Минуту спустя в дверь комнаты постучали. Открыв дверь, Юбер увидел двоих мужчин: одного маленького и кругленького, лет пятидесяти, в котором он сразу узнал комиссара полиции, и другого, более молодого и высокого, его заместителя.

Юбер улыбнулся своей очаровательной улыбкой и вежливым жестом пригласил их пройти в комнату.

— Входите, господа.

Полицейские вошли. Юбер закрыл дверь и, обращаясь к маленькому человеку, непринужденно спросил:

— Комиссар Альмейра?

Комиссар не ожидал такого радушного приема. Он с удивлением смотрел на высокого парня атлетического телосложения.

— Чем обязан, комиссар Альмейра? — В тоне Юбера по-прежнему звучала любезность.

Альфонсо Альмейра слегка улыбнулся.

— Сеньор Левис, мы хотим вам задать несколько вопросов. Вы не могли бы сначала показать мне свой паспорт?

— Охотно, комиссар. Полицейский контроль иностранных граждан?

Альмейра внимательно изучил паспорт и протянул его Юберу.

— Вы служите в Госдепартаменте, сеньор Левис? — спросил он с неожиданной иронией в голосе.

— Так точно, комиссар.

— Когда вы приехали в Лиссабон?

— Вчера вечером. Я уже не в первый раз в Португалии…

— Вы заказывали номер в отеле?

— Нет… Мне было все равно, в каком отеле остановиться. Я в отпуске…

— В отпуске, — повторил Альмейра. — Вы остановились в отеле «Риц». Тут же вышли и вернулись в одиннадцать часов вечера. Где вы были?

— Я гулял по городу, комиссар. Это запрещено?

— Нет, не запрещено, сеньор Левис, — резко ответил Альмейра. — В Португалии туристы имеют право гулять, где им вздумается.

Резкий тон комиссара неожиданно сменился на самый учтивый:

— Туристы могут посещать любые ночные клубы, в том числе «Бико Дурадо»…

Юбер криво усмехнулся.

— Хочу заметить, что вы прекрасно осведомлены о времяпрепровождении туристов, комиссар.

Инспектор Акунто кашлянул, и комиссар сердито посмотрел на него.

— Сеньор Левис, меня настораживает то, что вы проявляете повышенный интерес к вашему соотечественнику Гарри Лесли, убитому на прошлой неделе ножом в спину. Вы расспрашивали об убийстве двух танцовщиц и ушли из бара с одной из них, Анжелой Олейра. Ночью она была госпитализирована с ножевым ранением. Удар, впрочем, предназначался вам, сеньор Левис…

— Это только ваши домыслы, комиссар, — спокойно заметил Юбер.

Задетый за живое, Альфонсо Альмейра нахохлился, как боевой петух.

— Это подтвердила Анжела Олейра час назад. Вы провожали ее домой, когда на вас напали бандиты, которых вы обратили в бегство. Перестаньте блефовать, сеньор Левис, если не хотите, чтобы я арестовал вас по всей форме в соответствии с законом.

— Позвольте, комиссар, по-моему, вы напрасно нервничаете…

— Вы не служите в Госдепартаменте, и вы не турист. Вы приехали расследовать убийства Джонса и Лесли, которые оба работали на американские секретные службы. Вы тоже американский агент, сеньор Левис, отрицать это бесполезно. Я уже в течение сорока лет…

Неожиданно он умолк и опустился с кресло, побагровев от ярости.

Юбер попытался успокоить его.

— Не будем ссориться, комиссар, никто из нас не выиграет от этого. Допустим, что вы правы. Побеседуем спокойно.

Альфонсо Альмейра смягчился, искоса посмотрел на своего заместителя и обратился к Юберу:

— Что вы хотите сказать? Юбер спокойно предложил:

— Я хотел бы поговорить с вами тет-а-тет, чтобы это не походило на допрос при свидетеле.

Альмейра посмотрел на инспектора и проворчал:

— Подождите меня в холле, Акунто.

Как раз в этот момент в дверь постучали. Комиссар вскочил с кресла, подошел к двери, открыл ее и столкнулся нос к носу с лакеем, принесшим на подносе две рюмки с двойным виски.

— Поставьте поднос на стол, — сказал Юбер.

Лакей протянул Юберу счет и направился к выходу. Комиссар Альмейра закрыл за ним дверь и сразу перешел в наступление:

— Вы кого-то ждали?

— Нет, я всегда заказываю себе две рюмки.

— Любопытно…

— Уверяю вас, комиссар, но, поскольку вы здесь, предлагаю вам выпить со мной, — сказал Юбер, протягивая ему рюмку.

— Спасибо, но обычно я не пью на службе, хотя с коллегой, пожалуй, выпью.

— У нас общие интересы, комиссар. Я вижу, что имею дело с умным человеком, поэтому не собираюсь играть с вами в прятки. Вы правильно догадались, что убийства Лесли и Джонса связаны со шпионажем. Это дело не входит, следовательно, в вашу компетенцию, а относится к компетенции Службы контршпионажа. Вас могут просто отстранить от него, что пагубно скажется на вашей карьере.

Юбер умышленно провоцировал комиссара, так как все в его поведении свидетельствовало о том, что он человек гордый и с большим самомнением.

— Вы согласны со мной?

— Куда вы клоните?

— Если мы объединимся, мы сможем вдвоем кое-что успеть, но надо спешить. Вы будете продолжать расследование с вашей стороны, а я со своей. Вы закроете глаза на мои методы, даже если они будут противоречить португальским законам, а в случае необходимости вы мне поможете. Я буду держать вас в курсе всего, что узнаю нового относительно этого дела. Одним словом, я предлагаю вам сотрудничество.

Альфонсо Альмейра некоторое время молчал, вертя в руке рюмку виски.

— Если я приму ваше предложение, кто мне гарантирует, что вы сдержите свое слово, то есть будете держать меня в курсе дел?

Юбер вынул из кармана анонимное письмо, оставленное Дьюсоном, и протянул его комиссару, оставив, однако, в кармане конверт с адресом резидента.

— Я получил его сегодня утром. Если хотите, можете оставить его у себя и приложить к делу. Вы видите, что я не мухлюю.

Альмейра поставил рюмку на стол, надел очки и стал читать письмо. Выражение его лица резко изменилось.

— Вы говорите, что получили письмо сегодня утром?

— Да.

— Это невероятно.

— Невероятно и непонятно.

— Я могу взять его?

Юбер утвердительно кивнул.

Комиссар аккуратно сложил письмо и убрал его в портфель, после чего спросил:

— Может быть, вы хотите мне сообщить еще что-нибудь, сеньор Левис?

— Две вещи: во-первых, я подозреваю, что танцовщица «Бико Дурадо» Мари-Хосе Сардоаль имеет отношение к покушению на меня прошлой ночью, но, разумеется, это лишь предположение. Я хочу с ней встретиться снова, но в более спокойном месте… Надеюсь, вы не имеете ничего против?

Альмейра согласился.

— Можете в случае необходимости рассчитывать на мою помощь. Что у вас еще, сеньор Левис?

— Прошлой ночью на меня напало четверо человек, все были вооружены ножами. Было очень темно, и я не знаю, смогу ли их узнать, но в одном уверен: трое из них были очень молодыми — от восемнадцати до двадцати одного года, четвертый был гораздо старше и он не был португальцем. Я видел его лишь мельком какую-то долю секунды, но заметил его раскосые глаза. Это был азиат.

К Альфонсо Альмейра вернулось чувство юмора, довольно неожиданно для него:

— Расправиться с четырьмя — это просто великолепно со стороны чиновника Госдепартамента! Запишите номер моего телефона, на всякий случай…

Четырьмя бандитами были Хуанито, Энрико, Мигель и Йойо, крепкий и коренастый камбоджиец двадцати восьми лет. Они ждали уже около часа и за последние десять минут не проронили ни слова.

Расположенная на четвертом этаже старого дома комната была маленькой, загроможденной мебелью, грязной и пыльной. Единственное окно, выходившее на задний двор, было закрыто, и в комнате царила удушающая атмосфера.

Высокий заржавленный железный шкаф занимал почти всю правую стену. У другой стены стоял длинный низкий столик, заставленный пустыми стаканами и бутылками.

Хуанито, чистивший ногти лезвием своего ножа, внезапно нарушил молчание и обратился к камбоджийцу:

— Ты думаешь, он придет?

— Уверен. Он просто опаздывает.

— А как ты думаешь, что он нам предложит?

Йойо загадочно улыбнулся, но ничего не ответил. Хуанито сложил нож и сунул его в карман.

Было очевидно, что он томится ожиданием.

— Я знаю, — вставил Энрико, — он предложит нам войти в организацию. Я не хочу терять свободу, поэтому я откажусь.

— Я тоже, — сказал Мигель. Камбоджиец снова улыбнулся.

— Чтобы быть членом организации, нужно иметь идеал и веру, — сказал он спокойно.

— Веру во что? — спросил Энрико.

— В идеологию Китайской Народной Республики, Республики Мао…

— Коммунистический Китай, — перебил Мигель, — мне ни о чем не говорит.

Хуанито собирался сказать свое слово, когда на лестнице послышались шаги.

Все четверо напряженно застыли. Хасинта, оставшаяся на улице за рулем автомобиля, не дала сигнала. Следовательно, это был тот, кого они ждали. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина в соломенной шляпе и темных очках.

Это был человек, которого Хуанито называл Диасом. В руке у него была папка.

— Здравствуйте, — сказал он высоким голосом, обведя поочередно взглядом всех присутствующих. — Я с удивлением узнал, что прошлой ночью вы не выполнили порученной вам миссии…

После короткой паузы он продолжил:

— Будем надеяться, что завтра вы не оплошаете. Интересующий нас человек остановился в отеле «Риц», и я абсолютно уверен в том, что сегодня вечером он вернется в «Бико Дурадо». Я рассчитываю на вас…

Пообедав в ресторане отеля «Риц», Юбер поднялся в свою комнату. Пора было звонить Мари-Хосе Сардоаль, которая, как все работающие по ночам, вставала поздно.

На другом конце провода раздался хриплый женский голос:

— Пансион святого Франциска…

— Извините за беспокойство, но я хотел бы поговорить с сеньорой Мари-Хосе Сардоаль, — вежливо попросил Юбер.

— Подождите секунду, сеньор, я посмотрю, у себя ли она…

Прошло несколько минут, прежде чем Юбер снова услышал ее голос:

— Вы слушаете, сеньор?

— Да.

— Подождите немного, сеньора Сардоаль сейчас подойдет.

— Благодарю вас.

Прошло еще несколько минут, когда наконец в трубке раздался голос танцовщицы.

— Алло, я слушаю.

— Это Мари-Хосе?

— Да… Кто говорит?

— Дэвид Левис. Последовала пауза.

— Вы уже забыли меня? — с упреком спросил Юбер. — Мы встретились с вами вчера вечером в «Бико Дурадо».

— Нет, я не забыла. Я просто удивлена, что вы мне звоните. Как вы узнали мой номер?

— От Анжелы, — солгал Юбер.

— От Анжелы?

— Да. Вас это удивляет?

— Признаться, да…

— Я звоню вам по очень важному делу. Мне бы хотелось поговорить с вами. Вы не против встретиться со мной?

Последовала новая пауза, прежде чем Мари-Хосе ответила:

— Вы не могли бы сказать мне в двух словах, о чем идеть речь?

— Нет, по телефону не могу, — сказал Юбер. — Анжелы не будет сегодня вечером в «Бико Дурадо», и я хотел объяснить вам, почему.

— Сегодня днем я занята… Я уже собиралась уходить.

— Мы могли бы вместе поужинать, — предложил Юбер.

— К сожалению, я уже приглашена. Приходите в «Бико Дурадо» после десяти… В это время в клубе уже не так много народу…

— Я бы хотел поговорить с вами с глазу на глаз. В котором часу вы заканчиваете работу?

— По-разному, около трех или четырех часов утра…

— Да, это поздно. Вот что я предлагаю. Я буду в «Бико Дурадо» в одиннадцать часов. Попытайтесь освободиться к полуночи, и мы пойдем в другое место, где можно спокойно поговорить. А потом посмотрим… Он придал голосу теплоту:

— Я очень хочу с вами встретиться, Мари-Хосе. Договорились?

Мари-Хосе все еще колебалась.

— Хорошо, — наконец ответила она. В голосе ее не было энтузиазма.

— Значит, до вечера? — попрощался Юбер.

— До вечера…

Юбер повесил трубку и некоторое время оставался задумчивым.

Было ясно, что его звонок застал врасплох Мари-Хосе и что она не хотела с ним встречаться в другом месте, кроме «Бико Дурадо».

Для этого должна быть причина…

Юбер снова снял трубку и набрал номер коммутатора больницы Сан Хосе. На вопрос о самочувствии сеньоры Олейра он получил ответ, что вечером она будет выписана из больницы.

Часы на щитке приборов «опеля» показывали пятнадцать минут второго, когда Юбер свернул на проспект Республики, освещенный тусклым светом высоких фонарей.

По совету Мари-Хосе он свернул на маленькую дорожку.

— Какой номер дома? — спросил он.

— 48 бис. Я скажу, когда остановиться… Поведение Мари-Хосе удивляло Юбера: до сих пор она не задала еще ни одного вопроса относительно Анжелы.

— Это сразу за тем большим белым домом, — сказала Мари-Хосе. — Машину можно оставить у тротуара.

— О’кей!

Юбер уже начал сбавлять скорость, когда внезапно заметил в зеркале появившуюся сзади него черную американскую машину с погашенными огнями. Юбер инстинктивно, продолжая держать одну руку на руле, другой резко схватил Мари-Хосе, заставляя ее пригнуться. В ту же секунду ночная тишина была нарушена автоматной очередью. Стекла машины были выбиты, и в то время как Юбер въехал на тротуар и поставил машину под фонарь, над их головами опять просвистели пули.

Открыв правую дверцу, Юбер перешагнул через Мари-Хосе и вышел из машины.

Американская машина на полной скорости удалялась.

— Черт побери! — процедил Юбер сквозь зубы, — еще немного, и мне пришел бы конец.

Он обернулся и холодно посмотрел на вылезающую из машины Мари-Хосе. Вид у нее был перепуганный, и она дрожала всем телом.

— У тебя приятные друзья, — иронично заметил он. — Они прекрасно все рассчитали. Однако ты не предусмотрела, что они могут спокойно пристрелить и тебя.

Мари-Хосе взглянула на него с удивлением и сжала кулаки, однако ничего не ответила и, обхватив голову руками, разрыдалась.

— Ладно, оставь, — сказал Юбер. — Будешь оплакивать свою судьбу в другой раз. Ты меня пригласила к себе, так пойдем. Нам есть о чем поговорить.

Мари-Хосе, пошатываясь, поплелась за Юбером.

— Где твой пансион?

У нее не было сил говорить, и она жестом указала ему на дом. Подойдя к двери, она попыталась открыть сумочку, чтобы достать ключи, но ее руки так дрожали, что она протянула ее Юберу. Едва держась на ногах, она прислонилась к стойке двери, пока Юбер открывал дверь.

— Входи, — сказал он, — возьми себя в руки.

Не встретив никого на лестнице, они вошли в комнату Мари-Хосе, и Юбер запер дверь. Молодая женщина, бледная как полотно, легла на кровать.

Юбер быстро осмотрелся. Комната была просторной и хорошо обставленной, одна дверь вела в маленькую кухню, а другая — в туалет. В кухонном шкафу Юбер обнаружил бутылку водки и бутылку портвейна. Он взял бутылку водки и наполнил рюмки, затем вернулся в комнату и подошел к кровати.

— Держите, — сказал Юбер. — Выпейте, и вам станет лучше.

Мари-Хосе посмотрела на него все еще испуганными глазами и взяла рюмку дрожащей рукой.

— Теперь мы снова на «вы»? — спросила она. Юбер насмешливо ответил:

— Прости, дорогая, это от волнения…

Мари-Хосе поднесла рюмку к губам и залпом выпила ее, закашлялась и покраснела. Юбер взял у нее рюмку и поставил на ночной столик, после чего присел на кровать.

— Скажи мне, деточка, — начал он ласково, — кто эти типы, которые только что обстреляли нас, и на кого они работают? Кому ты говорила, что я приду сегодня вечером в «Бико Дурадо»? Может быть, это тот же самый бандит, который пытался меня убить в тот вечер, когда ты ему рассказала, что я интересуюсь Гарри Лесли… Итак, я внимательно слушаю тебя…

Мари-Хосе смотрела на него взглядом виноватого ребенка, в котором смешались страх, удивление и упрек.

— Дэвид, — сказала она дрожащим от волнения голосом, — ты заблуждаешься… Я не знаю, кто был в этой машине, и, клянусь, я никому не рассказывала о тебе.

Юбер смерил ее ледяным взглядом.

— Неужели ты думаешь, что я клюну на твою приманку?

— Я говорю правду, Дэвид, клянусь, — повторила Мари-Хосе, заламывая руки. — Если тебя кто-то предал, то не я…

— Кто же?

— Анжела, — сказала Мари-Хосе сдавленным голосом. — Ты помнишь, что вчера вечером, когда ты был с нею в зале, ее позвали к телефону?

— И что же?

— Я первая сняла трубку. Это был не Эмилио Хименес, а другой мужчина. Он отказался назвать себя.

— Ты в этом уверена? Мари-Хосе утвердительно кивнула.

— Поговорив по телефону, Анжела подошла ко мне и сказала, что должна уйти. Кроме того, она попросила меня сказать тебе, если ты спросишь, что ей звонил Эмилио Хименес.

Она умоляюще посмотрела на Юбера.

— Клянусь, что это правда, Дэвид. Если ты мне не веришь, позвони Хименесу. Ты найдешь его имя в справочнике. Он подтвердит, что не звонил в «Бико Дурадо». Дэвид, умоляю тебя, скажи, что ты мне веришь.

— Черт возьми, — прошептал Юбер.

Он готов был предположить все что угодно, только не это. Убийцу направила по следу не Мари-Хосе, а Анжела. Она получила приказ заманить его в ловушку, где его поджидали четверо парней.

Внезапно он вспомнил, что Анжела остановилась в темном углу, чтобы достать из сумочки ключи… Это было нелогично, но в тот момент он об этом не подумал. Теперь он понимал, почему… Все было предусмотрено, кроме того, что нож, предназначенный для него, ранит ее…

Юбер улыбнулся, черты его лица расслабились.

— Почему ты ничего не сказала мне об этом? — мягко спросил он.

— Мне и в голову не приходило, что случится… Кроме того, я боюсь Анжелу, вернее, ее приятелей.

— Ты их знаешь? Девушка пожала плечами.

— Видела мельком двоих… Они заходят время от времени в бар «Бико Дурадо», чтобы пропустить стаканчик. Но я не знаю, как их зовут.

Слушая Мари-Хосе, Юбер думал о том, что таким же образом Анжела заманила и Гарри Лесли с той лишь разницей, что согласилась отправиться к нему домой. Затаившиеся убийцы подстерегли там американского агента…

— О чем ты думаешь? — спросила Мари-Хосе. Юбер горько улыбнулся:

— О визите, который я нанесу завтра твоей подруге Анжеле.

Мари-Хосе неожиданно обхватила Юбера за шею и снова разрыдалась.

— Не бойся, — сказал Юбер, — с тобой ничего не случится. Никому не рассказывай о том, что произошло сегодня ночью, веди себя завтра как ни в чем не бывало.

— А если меня будут допрашивать полицейские? — спросила она.

— Я все улажу, тебя не станут беспокоить. Мари-Хосе отстранилась от Юбера и пристально взглянула на него своими большими золотистыми глазами:

— Теперь я начинаю бояться тебя. Кто ты на самом деле?

— Ты сама догадалась об этом, ты ведь только что сказала, что я дьявол…

Мари-Хосе с девичьим порывом бросилась в его объятия, крепко прижавшись к нему. Юбер нежно погладил ее по голове. Неожиданно она вскочила на ноги, щеки ее пылали, а голос немного охрип:

— Я поняла, ты не дьявол, ты — лев, поэтому я так дрожу…

Она начала расстегивать сорочку Юбера, и через несколько секунд их переплетенные обнаженные тела лежали на кровати.

Мари-Хосе была наверху блаженства. Она не часто встречала мужчин, так хорошо знающих тайные желания женщины.

Юбер Бониссер позвонил в больницу Сан Хосе, где ему подтвердили, что сеньора Олейра была выписана накануне вечером. Он решил незамедлительно отправиться к ней домой, чтобы заставить ее говорить.

Было начало первого, когда он вышел из отеля и взял такси, чтобы доехать до улицы Прата. Через несколько минут послышались звуки сирен. Пожарные и полицейские машины направлялись в сторону квартала Сао Себастьян, расположенного на возвышающихся над городом холмах. Оттуда шло огромное облако дыма.

Юбер узнал от шофера, что в этом квартале находится генштаб военного командования, здание которого сейчас было окутано пламенем. Шофер такси высказал предположение, что речь идет об очередном покушении подпольной организации левых экстремистских сил.

За несколько минут движение на улицах Лиссабона было перекрыто. Когда стало очевидно, что ждать придется долго, Юбер расплатился с шофером, поблагодарил его и отправился пешком на улицу Прата. В огромной пробке, образовавшейся на улице, было невозможно определить, следят за ним или нет. Войдя в дом, в котором жила Анжела Олейра, он постоял в подъезде, чтобы убедиться, что хвоста нет. Лифт был вызван наверх и остановился на последнем этаже, где жила Анжела.

Юбер вышел из подъезда и укрылся за большой американской машиной. Появилась Анжела Олейра. Она перешла улицу, огибая стоящие и едущие черепашьим шагом машины. Юбер спокойным шагом двинулся следом за девушкой.

Анжела шла быстро и не оглядывалась, мало заботясь о том, идет ли кто-нибудь за ней. Она направлялась в сторону квартала Альфама. Десять минут спустя они свернули в узкий переулок, где дома тесно прижимались друг к другу. «Лишь бы она не шла в какое-нибудь бистро», — подумал Юбер. Но Анжела Олейра остановилась в дверях одного меблированного дома и после некоторого замешательства вошла внутрь.

Юбер прошел мимо дома, заглянув в темный коридор. Он заметил силуэт Анжелы перед одной из дверей. Через несколько минут он вернулся. В коридоре никого не было. Юбер прислонил ухо к двери, возле которой он видел Анжелу. Его положение было незавидным: в любую минуту мог кто-нибудь войти в подъезд… С улицы и со двора раздавались крики…

Из квартиры неожиданно донесся шум возни и послышались оскорбления.

— Он мне за это заплатит, — сказал женский голос, в котором Юбер узнал голос Анжелы.

— Шлюха, — раздался пронзительный крик. — Плевал он на тебя, ты для него слишком стара.

Юбер вовремя выбежал во двор. В следующее мгновение дверь открылась и с шумом захлопнулась.

Анжела Олейра уже бежала по улице…

Когда они вернулись на улицу Прата, был час дня. Юбер огляделся по сторонам и вошел в дом следом за Анжелой. Он поднялся на лифте на последний этаж и, остановившись перед дверью, ведущей в квартиру Анжелы, дважды позвонил.

Транзистор, передающий последние известия, сразу умолк.

Несколько секунд спустя дверь приоткрылась и Юбер увидел Анжелу в лиловом пеньюаре и босиком. Узнав Юбера, она отпрянула назад.

— Это вы?..

— Да, я… Сожалею, если вы ждали кого-то другого, но я ведь вам обещал, что мы еще увидимся. Можно войти?

— Конечно, только я не одета.

— Неважно, — сказал Юбер, уверенно входя в коридор. Он закрыл за собой дверь на замок, и Анжела изменилась в лице.

— Почему вы это сделали? — спросила она.

— Я боюсь убийц… — ответил Юбер, стараясь не замечать, что у Анжелы разбита губа и оцарапана щека.

Увидев транзистор, Юбер подошел к нему и нажал на кнопку:

— Я обожаю музыку. Вы позволите?

Он прибавил звук почти до максимума и, подойдя к застывшей посередине комнаты Анжеле, обнял ее за плечо.

— Ну как дела? — спросил он. Она вскрикнула от боли.

— Осторожно, мне больно, я ведь ранена…

— Да, действительно, — сказал Юбер. — Я совсем забыл, извините меня.

Тем не менее он не снял руки с ее плеча, а, напротив, больно сжал его своими пальцами как клещами.

— Вы с ума сошли! — вскрикнула она, схватившись за плечо. — Дикарь!

— Это только начало… в память о Гарри Лесли, — уточнил Юбер. — Я очень люблю женщин, но когда нужно, я могу заставить их говорить…

Быстрым жестом он достал из кармана тонкую нейлоновую веревочку. Сделав петлю на одном конце, он накинул ее на голову девушки и резко потянул. Анжела начала задыхаться.

— А теперь слушай меня внимательно, — сказал Юбер угрожающим тоном. — Одно из двух: либо ты все расскажешь, либо я удушу тебя как тварь… Даю тебе десять секунд на размышление.

— Я все скажу, — прохрипела Анжела в ужасе.

Юбер ослабил немного узел, чтобы она смогла вдохнуть воздух. Она дышала, как астматик… Продолжая держать в руке конец веревки, он начал допрос.

— Предупреждаю, что у меня мало времени. Если начнешь врать, пеняй на себя. У тебя нет шанса уйти, поняла? Теперь первый вопрос: на кого ты работаешь?

— На одну китайскую организацию, — икнула танцовщица.

— На ту, которая ликвидировала Джонса и Лесли?

— Да.

— Кто входит в нее?

— Я знаю только одного человека… Его зовут Диас, но это, разумеется, не настоящее имя.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он китаец.

— Где он живет?

— Не знаю…

Юбер немного натянул веревку, и Анжела поднесла обе руки к горлу.

— Я, кажется, задал вопрос, — напомнил Юбер.

С выпученными глазами молодая женщина пыталась жестами объяснить ему, что она не может говорить. Транзистор продолжал играть на полную громкость, и Юбер подумал, что соседи могут быть недовольны этим и постучать в дверь.

Он отпустил веревку и одним мягким прыжком оказался возле транзистора. Убавив звук, он быстро вернулся на свое место и снова взялся за кончик веревки. Анжела успела воспользоваться этой передышкой, чтобы расслабить узел, но Юбер понял, что в том состоянии, в котором она находится, она не способна предпринять что-нибудь против него. Сейчас она была во власти только одной мысли: спасти свою шкуру.

— Итак, ты не знаешь ни где живет этот Диас, ни чем он занимается помимо того, что убивает людей?

— Нет, — прошептала Анжела, покачав головой.

— Откуда тебе известно, что речь идет о китайской организации?

— Он сам мне это сказал…

— Как он вышел на тебя?

— В «Бико Дурадо». Меня познакомил с ним один парень.

— А как вы контактируете? — продолжал Юбер. — Где встречаетесь?

— В городе. Обычно он сначала звонит и… Внезапно Анжела замерла, и ее глаза округлились.

— Что ты хотела сказать?

— Он собирался прийти сюда сегодня во второй половине дня. Он еще ни разу не приходил ко мне сам. Обычно это…

— Продолжай.

— Обычно сюда приходит другой, молодой.

— Один из тех, кто напал на нас?

— Да, — выдавила из себя танцовщица. — До прошлого года он был моим любовником. Я хотела потребовать от него объяснений до прихода Диаса и пошла к нему, но его не было дома, и я наткнулась на его новую подружку, настоящую фурию…

Она провела языком по распухшим губам. В глазах Юбера вспыхнул голубой огонек.

— Ты уверена, что Диас придет сюда?

— Он мне только что звонил и сказал, что придет в промежутке от двух до трех часов.

Юбер размышлял, каким образом он мог использовать полученную информацию.

— Послушай, — сказал Юбер. — Я дам тебе шанс спасти свою шкуру, хотя ты этого и не заслуживаешь, так как из-за тебя погиб Лесли.

Анжела посмотрела на него с надеждой в глазах.

— Вот что я предлагаю, — продолжал Юбер. — Я сниму веревку с твоей шеи, и ты отправишься в ванную, чтобы привести себя в порядок. После этого мы продолжим беседу. Я хочу, чтобы ты рассказала мне подробно все, что тебе известно.

Молодая женщина поспешно согласилась.

— Когда придет Диас, — продолжал Юбер, — я спрячусь за дверью кухни, а ты пойдешь открывать. Остальное я беру на себя. Но хочу тебя предупредить, что я вооружен и стреляю быстро и метко. Если попытаешься меня провести, то моя первая пуля будет предназначена тебе.

На самом деле Юбер не успел раздобыть себе револьвер, но Анжела была слишком подавлена, чтобы заметить это.

— Итак, что ты решила?

— Я сделаю все, как вы скажете, — прошептала она.

— И будешь права, это в твоих же интересах. Ты понимаешь, что я мог бы просто оглушить тебя и сам открыть дверь Диасу.

Юбер освободил шею девушки от веревки и убрал ее в карман, задержав в нем руку, как если бы нащупывал пистолет.

Анжела провела рукой по затекшей шее и с трудом пошла в ванную. Пока она смачивала лицо холодной водой, он не оставлял ее в покое:

— Что еще тебе известно об этой организации? Почему они убивают американцев?

— Я не знаю… Диас говорил, что они уничтожат всех американцев, проживающих в Португалии и Испании.

— Любопытно, — пробормотал Юбер. — В США, напротив, намечается тенденция наладить контакты с Китаем. Ты уверена, что речь идет именно о китайской организации?

— Да. Во всяком случае Диас прибыл из Пекина, по крайней мере он так говорит.

— Ты думаешь, что прошлой ночью на меня напали китайцы?

— Нет… Диас нанял профессиональных убийц, португальцев и испанцев.

В этот момент в дверь позвонили.

Анжела замерла, затаив дыхание.

— Открой, — тихо сказал Юбер. — И без глупостей, если ты дорожишь своей шкурой. В противном случае я уложу тебя первой.

Он подтолкнул ее к двери, а сам одним прыжком оказался на кухне, оставив дверь приоткрытой на несколько сантиметров, чтобы иметь возможность видеть то, что происходит в передней.

Анжела, пошатываясь, подошла к двери и повернула замок. Дверь резко открылась, и Юбер увидел входивших в комнату двух длинных худых парней не старше двадцати лет, в которых не было ничего китайского.

Он сразу понял, что Диас предпочел отправить убийц и не приходить самому.

— Привет, кукла, — насмешливо бросил Хуанито, закрывая за собой дверь на замок.

Мигель подошел к пятившейся назад девушке.

— Я знал, что прошлой ночью попал в твое плечо, но, признаться, не знал, что у тебя изуродован рот. Хороша, ничего не скажешь!

Посмотрев на транзистор, он так же насмешливо продолжал:

— Ты слушаешь музыку? Хорошая мысль, но, по-моему, недостаточно громкости…

Анжела обрела, наконец, дар речи.

— Что тебе нужно? Почему ты пришел вместо Диаса? Хуанито подошел к транзистору и прибавил громкость, затем с улыбкой спросил Анжелу:

— Ты не шутишь? Ты в самом деле еще не поняла? Диас не терпит непослушания. Если кто-то отказывается выполнять его приказы, он становится опасным для организации и его необходимо убрать.

В руке Хуанито блеснуло лезвие ножа. Анжела отступила еще на шаг и машинально бросила взгляд на дверь кухни.

Юбер резко распахнул дверь, держа правую руку в кармане пиджака.

— Брось оружие! — приказал он властным тоном. Хуанито и Мигель от неожиданности остолбенели.

— Мразь! — процедил Хуанито, глядя на танцовщицу. В тот же миг он с невероятной быстротой бросился на девушку и, схватив ее за голову, стал прикрываться ею как щитом, уперев кончик ножа ей в спину.

— Брось свой пистолет, или я прирежу ее.

— Делай с ней что хочешь, мне плевать.

Он медленно приближался к ним, но в этот момент Мигель сунул руку в карман своих брюк. Юбер быстро сообразил, что если парень вооружен револьвером, то следует прежде всего заняться им. Вынув руку из кармана, он бросился на Мигеля, лягнув мимоходом Хуанито. Мигель успел достать револьвер и уже собирался снять предохранительный взвод…

Ребром ладони Юбер наотмашь ударил его по запястью. Револьвер упал на пол, в то время как сзади раздался крик, сопровождаемый хрипом. В ту же секунду Юбер был сбит сильным ударом в бедро и рухнул на колени. Мигель наклонился, чтобы поднять револьвер. Юбер пинком ноги отправил револьвер под одно из кресел. Не успел он вскочить на ноги, как на него с ножом в руке бросился Хуанито.

Юбер попятился назад, сделал шаг в сторону, а затем ударил его локтем по виску. Хуанито медленно осел, дав возможность Юберу переключиться на Мигеля, которого он со всей силой ударил в солнечное сплетение. Скорчившись от боли, Мигель опустился на пол, но в ту же секунду на Юбера уже бросился с налитыми кровью глазами, немного оправившийся Хуанито.

Юбер понял, что он был так же опасен, как змея. Он медленно попятился, расставив руки в стороны. В комнате по-прежнему оглушительно играл транзистор. Хуанито неожиданно издал дикий вопль и бросился на Юбера с ножом в руке, целясь ему в живот. Юбер отскочил в сторону, и лезвие задело край его пиджака. Сила инерции отнесла португальца вперед, и он, не удержавшись на ногах, растянулся во всю свою длину на паркете. Только сейчас Юбер заметил безжизненное тело Анжелы, лежащее в луже крови.

В следующее мгновение Хуанито уже стоял на ногах и снова бросился на Юбера, размахивая длинным лезвием ножа перед его глазами. Несмотря на боль в бедре, Юбер полностью сохранял самообладание. Он отскочил в сторону и со всего размаху ударил Хуанито в низ живота.

Точный удар отправил Хуанито в сторону ванной комнаты, и он стукнулся головой о косяк двери. Удар был таким сильным, что его череп раскололся пополам. Хуанито даже не успел крикнуть.

Юбер наклонился над ним и увидел, что он мертв. Он подобрал нож, сложил его и сунул в карман. Когда он обернулся к Мигелю, то увидел, что тот на четвереньках ползет к креслу, под которым лежал револьвер. Юбер настиг его двумя прыжками и изо всех сил ударил ногой в ребра. Мигель сдавленно крикнул и рухнул на пол.

Юбер извлек револьвер из-под кресла, приглушил транзистор и подошел к молодому человеку. Приподняв его рукой за кудрявую гриву, он поставил его на ноги.

— Посмотри… Твой приятель мертв… девушка тоже… Юбер толкнул его в кресло.

— Советую отвечать на мои вопросы. Как тебя зовут?

— Мигель, — еле слышно вымолвил португалец.

— А дальше?

— Ловарес.

— Надо же, как у генерала… Вы случаем не родственники?

— Это мой отец…

Юбер изменился в лице, пристально глядя на молодого убийцу. Затем он спросил резким тоном:

— Ты сын генерала Педро Лавареса, причисленного к штаб-квартире НАТО?

— Да.

— Так, так, — пробормотал Юбер. — Ты живешь с отцом?

Мигель опустил голову.

— Отвечай…

— Нет, я живу один. Мы не ладим…

— Я бы удивился, если бы было наоборот. Но ты навещаешь отца?

— Изредка.

— Когда ты был у него в последний раз? Мигель неуверенно ответил:

— Я не помню…

Юбер наотмашь ударил его по лицу. Из носа Мигеля потекла кровь. В его глазах стоял страх.

— Когда ты был у отца в последний раз, ты проник в его кабинет и переснял документы… Не пытайся отрицать…

Юбер взял его за подбородок.

— Кому ты передал эти документы?

— Хуанито, а он передал их Диасу.

— Ты действовал один или с помощью одного из служащих твоего отца?

— Один.

— Кто из вас убил Гарри Лесли?

— Хуанито, — поспешил ответить Мигель. — Меня там не было…

— Хуанито, это он? — спросил Юбер, указывая на тело, лежащее в дверях ванной комнаты.

— Да.

— А потом вы убили Джонса?

— Это Хуанито, — повторил Мигель.

— В общем, ты ни при чем. Ты хочешь заверить меня в том, что ты не замешан в этих убийствах?

— Я был в доме Джонса, но горло ему перерезал Хуанито. Мы вышли раньше, он только потом нам все рассказал.

— А Луи Транелли, повара Джонса и бывшего повара твоего отца, тоже убил Хуанито?

— Нет.

— Значит, ты? Или ваш третий приятель? Мигель отрицательно покачал головой.

— Когда мы проникли на виллу Джонса, повар улизнул, пока мы занимались с американцем. Больше мы его не видели.

— Ты узнал его?

Молодой человек ответил не сразу.

— Да.

— А он тебя?

— Думаю, что узнал.

— Что тебе известно о Диасе и о его организации?

— Это китайцы.

— Ты в этом уверен?

— Да. Диас спрашивал меня, хочу ли я войти в организацию и верю ли я в идею.

— Кого ты знаешь, кроме Диаса?

— Йойо.

— Он португалец?

— Нет, камбоджиец.

Юбер некоторое время оставался задумчивым, затем продолжил:

— Я даю тебе шанс выбраться из этого дерьма в обмен на адрес Диаса. Если ты его не знаешь, тем хуже для тебя. Я пущу тебе пулю в живот.

Мигель сглотнул слюну.

— Он живет на улице Херонимоса в маленьком доме, неподалеку от дома Джонса, — выдавил он из себя дрожащим голосом. — Я знаю это от Хуанито… Я никогда там не был.

— Какой номер дома? — спросил Юбер.

— Не знаю, но на воротах есть табличка: нефритовые изделия и китайская мебель.

— В конечном счете это не важно, так как мы пойдем туда вместе, — заявил Юбер, холодно улыбаясь. — Если ты солгал, то знаешь, что тебя ждет… Вставай. Вы приехали на машине?

Мигель с трудом поднялся с кресла.

— Да, Хуанито угнал ее сегодня утром, только… Он провел дрожащей рукой по вспотевшему лицу.

— Только что?

— В машине сидит Хасинта.

— Кто такая Хасинта?

— Подружка Хуанито.

— Она одна?

— Одна.

— Хорошо, пошли…

Мигель направился к двери, стараясь не смотреть на окровавленные трупы.

Юбер поднял руку и ударил его по затылку рукояткой револьвера. Мигель рухнул на пол.

Юбер подошел к телефону и, набрав номер, сказал в трубку:

— Соедините меня с комиссаром Альмейра.

— Кто его спрашивает?

— Я по личному делу.

— Секунду…

Почти в тот же момент Юбер услышал голос комиссара:

— Комиссар Альмейра слушает.

— Говорит Дэвид Левис.

— Где вы? — спросил комиссар.

— В квартире сеньоры Анжелы Олейра, на улице Прата.

— Я знаю. Есть новости?

— Да, очень серьезные. Относительно трех личностей, из которых только один в состоянии передвигаться, если вам понятно, что я имею в виду.

— Вы не можете выразиться яснее?

— Нет, вы все увидите на месте.

— Вы хотите, чтобы я приехал?

— Да, но только один… Вас особенно заинтересует один человек, которого вы здесь встретите. Речь идет о парне, которого зовут Мигель Ловарес, это сын генерала. Это он переснял секретные документы своего отца, относящиеся к телерадиокоммуникациям НАТО.

У Альмейра пересохло в горле. После минутного молчания он спросил:

— Вы отвечаете за свои слова?

— Он сам вам все подтвердит.

— Немедленно выезжаю, — голос комиссара звучал взволнованно.

— Минутку, — сказал Юбер. — Перед домом стоит машина, украденная, разумеется. В ней сидит девушка по имени Хасинта. Может пригодиться…

Юбер повесил трубку, вынул нож из кармана, вытер отпечатки пальцев и вложил его в руку Хуанито. Предпочтительно, чтобы оружие убийства было найдено в руке самого убийцы.

Юбер подошел к Мигелю, наклонился над ним и удостоверился, что, раньше чем через Полчаса, он не придет в себя.

Альмейра приедет гораздо раньше, и один…

Юбер увидел из такси прикрепленную к решетчатым воротам сада табличку из черного мрамора с надписью: «Чен Кьян. Изделия из нефрита и китайская мебель». Он остановил такси на углу улицы, вышел из машины и вернулся назад. Сквозь решетку была видна аллея, обсаженная по обеим сторонам кустарником и цветочными клумбами. Она вела к маленькому белому домику с желто-зелеными ставнями, по-видимому принадлежавшему садовнику.

Юбер толкнул калитку, открывшуюся с легким скрипом, и вошел в сад. Вдоль ряда кустарников он направился к главному зданию красивой старинной постройки, окруженному величественными кедрами. В дом можно было проникнуть через веранду, на которую выходила широкая застекленная дверь, открытая настежь. Слева, на одинаковом расстоянии от дома и от того места, где стоял Юбер, находился небольшой гараж.

Когда Юбер приблизился к гаражу на расстояние десяти метров, из него вышел плотный человек с седеющими волосами, одетый в синий рабочий комбинезон. В одной руке он держал ведро с водой, в другой — огромную губку. Юбер быстро спрятался за дерево. Расстояние между ними быстро сокращалось.

Мужчина вылил ведро грязной воды на лужайку и, насвистывая, направился к водопроводной трубе, используемой для поливки. Теперь шофер был от Юбера на расстоянии трех метров. Когда он наклонился над краном, Юбер стремительно бросился ему на спину, но в тот же момент мужчина выпрямился. Юбер зажал его голову одной рукой, а другой приставил к подбородку дуло револьвера, который он взял у Мигеля.

— Ни звука, — тихо предупредил Юбер, — иначе я размозжу твой череп. Говори быстро, сколько в доме человек?

— Трое, — ответил мужчина дрожащим голосом.

— Кто они?

— Сеньор Чен Чу Кьян, сеньор Цанг Пен Хуа и сеньор Чи Тин Фей.

— Ты уверен, что больше никого нет?

— Нет, сеньор, клянусь.

Юбер высвободил его из своих железных объятий для того, чтобы в следующее мгновение сильным ударом рукоятки в макушку отправить его в страну сновидений… на несколько часов.

Юбер оттащил тело в гараж, где стояли две машины: «кадиллак» и черный «форд» с кремовой крышей. Зажав оружие в руке, он в несколько бесшумных прыжков достиг дома. Он остановился внизу лестницы и прислушался. Все было тихо. Юбер поднялся на веранду, пересек ее и, словно тень скользя вдоль фасада, подобрался к окну. Рискнув заглянуть внутрь, он увидел большую, хорошо меблированную комнату, два других окна которой выходили на южный фасад.

В доме царила абсолютная тишина. Юбер тихо вошел в комнату. Не успел он сделать и трех шагов, как услышал звук открывающейся двери, ведущей в соседнюю комнату. Он быстро спрятался за бар. В тот же момент в салон вошла женщина лет тридцати. Это была китаянка, одетая в европейский костюм. В руках она держала поднос с тремя чашками и чайником. «Я попал на чай», — подумал Юбер, преодолевая желание выйти из укрытия и попросить женщину принести четвертую чашку. По всей вероятности, это была сеньора Чен Чу Кьян. Она поставила поднос на маленький столик, окруженный тремя пуфами, и вышла из салона.

Юберу не пришлось долго ждать. Она вернулась в сопровождении двух мужчин азиатского типа, беседовавших между собой по-китайски. Один из них был моложе тридцати лет, маленького роста, другому было около сорока, на нем были очки с толстыми стеклами. Продолжая разговаривать, они сели на пуфы, а сеньора Чен Чу Кьян стала разливать чай.

Юбер внезапно вышел на середину комнаты, держа в руке револьвер.

— Мне три кусочка сахару, — сказал он холодным тоном.

Только разорвавшаяся бомба могла вызвать подобное потрясение. Сеньора Чен Чу Кьян застыла с чайником в руке, а оба мужчины казались статуями Будды.

Юбер отошел в сторону и, увидев, что мужчины приходят в себя, спросил:

— Кто из вас Диас?

Не получив ответа, он направился к телефону.

— Если вы не хотите отвечать мне, господа, то вам придется ответить комиссару Альмейра. Это человек упрямый и последовательный в своих действиях.

Не спуская глаз с трех азиатов, неподвижно сидящих на пуфах, Юбер левой рукой снял трубку и стал набирать номер телефона Альмейра, прекрасно зная, что не застанет его в комиссариате. Но не успел он набрать двух цифр, как китаец помоложе с молниеносной быстротой спрыгнул с пуфа на ковер, поднося руку к карману пиджака.

Юбер бросил трубку, присел на колени и дважды выстрелил. Первая пуля не достигла своей цели, однако вторая попала в бедро Чи Тин Фея. Он вскрикнул и, не целясь, выстрелил три раза в направлении бара. Юбер снова выстрелил в Чи Тин Фея, проскользнувшего как змея за кожаное кресло. В этот момент второй китаец вскочил с пуфа и помчался к застекленной двери, ведущей на веранду. Юбер пустил в него две пули.

Цанг Пен Хуа закружился на одной ноге как волчок. Его очки упали на пол, а следом за ними и он сам, схватившись руками за живот.

Сеньора Чен Чу Кьян наконец поставила чайник на стол с невероятной медлительностью, словно в замедленном фильме, и прощебетала:

— Вы убили обоих. Теперь можете убить меня… Юбер сначала не поверил ей, но, перегнувшись через кресло, увидел, что молодой китаец лежит на спине бездыханный. Юбер встал с колен и подошел к убитому, держа оружие в руке. Чи Тин Фей был убит пулей в лицо: из открытого рта на подбородок стекала кровь. Юбер подошел ко второму азиату, чтобы удостовериться, что он мертв.

— Это Диас? — спросил он китаянку.

— Да, — ответила она, отвернувшись.

— Прежде чем вызвать полицию, я хотел бы с вами поговорить.

Она посмотрела на него своими раскосыми глазами и еле слышно вымолвила:

— Что вас интересует?

— Все… Почему китайская группа уничтожает американских агентов?

Китаянка презрительно улыбнулась.

— Мы не имеем ничего общего с коммунистическим Китаем. Мы — китайцы с Формозы… Соединенные Штаты предали нас… Ваш президент Никсон собирается отправиться в Пекин, чтобы встретиться с этим псом Мао Дзэ дуном. Кроме того, националистический Китай только что исключен из ООН.

Теперь все было понятно. Китайцы Формозы создали сеть подпольных убийц, чтобы уничтожать агентов секретных служб США, выдавая себя за китайцев КНР. Они надеялись развязать холодную войну между Пекином и Вашингтоном и, возможно, заставить ООН пересмотреть свое решение.

— Мне все ясно. Ваши действия преступны и не умны, сеньора Чен Чу Кьян. Таким образом, вы не только не оказали услуги националистическому Китаю, но, напротив, достигли совершенно обратной цели… Вы убили пять американских агентов ЦРУ, не считая Луи Транелли.

— Мы не имеем никакого отношения к его смерти, — спокойно сказала китаянка. — Кроме того, многие ваши соотечественники разделяют наши взгляды. Некоторые из них оказывали нам помощь в исполнении нашей миссии.

Она наградила Юбера полной ненависти улыбкой и добавила:

— Было бы несправедливо, если бы они не разделили нашу участь после нашего поражения.

Она медленно повернулась к окровавленному телу псевдо-Диаса и продолжала мягким голосом:

— Цанг Пен Хуа был моим сводным братом… — Она поднялась с пуфа: — Я принесу вам список ваших соотечественников, знающих о существовании нашего движения и доказавших нам, что не все американцы думают, как вы.

Твердым шагом она подошла к небольшому секретеру из красного дерева. Юбер следовал за ней, не выпуская из рук револьвера. Она выдвинула нижний ящик и достала из него кожаный блокнот. Молча протянула его Юберу, затем задвинула ящик и вернулась на свое место. Юбер стал листать блокнот, исписанный именами и адресами американцев, живущих в США, на Дальнем Востоке и в Европе. Напротив имен были короткие примечания.

Неожиданно Юбер застыл в оцепенении, наткнувшись на одно имя. Он поднял глаза на китаянку, но по выражению ее лица понял, что больше ничего от нее не добьется. Она погрузилась в оцепенение, словно все происходящее здесь уже не имело к ней никакого отношения.

Юбер сунул блокнот в карман и посмотрел на часы. Комиссар Альмейра в данный момент возится с молодым Мигелем Ловаресом. Он подошел к китаянке и достал из кармана свою нейлоновую веревку.

— Прошу прощения, что должен вас привязать, сеньора Чен Чу Кьян, но я вынужден уйти, и мне бы не хотелось, чтобы вы воспользовались моим уходом и скрылись.

Она ничего не ответила и не стала оказывать ни малейшего сопротивления. Юбер попросил ее пересесть на стул и, крепко привязав к нему, подошел к телефону и набрал номер покойной Анжелы Олейра.

Юбер узнал голос комиссара Альмейра.

— Алло, комиссар?

— Да, сеньор Левис…

— У меня есть еще работа для вас.

— Но я еще не все закончил здесь. Я снова должен приехать один?

— Во всяком случае, ситуация очень напоминает предыдущую.

— Вы можете подождать меня?

— Нет… Запишите адрес. Один из этих парней был известен под именем Диас.

— Почему «был»?

Юбер продолжал, будто не слыша вопроса.

— Женщина, которую вы здесь увидите, может многое рассказать по данному делу. Не задерживайтесь, комиссар.

Юбер повесил трубку и вышел из дома через веранду. Он направился прямо к гаражу. Шофер начал приходить в себя. Юбер снова оглушил его рукояткой револьвера…

Юбер Бониссер отложил кожаный блокнот, который он изучал почти целый час. Он пометил имена рассеянных по всему свету агентов ЦРУ, в большинстве случаев резидентов, занимающих высокие должности. По словам китаянки, все они либо симпатизировали их делу, либо были скомпрометированы. Отделить зерна от плевел будет не просто. Две недели назад на внеочередной сессии ООН Китай (Формоза) был исключен из ее членов, вопреки мнению американцев. Юбер снова позвонил по коммутатору и попросил соединить его с «Америкэн Экспресс», но Фрэнк Дьюсон до сих пор не возвращался.

Тогда Юбер связался с квартирой резидента; трубку сняла Августина, молодая метиска. Она сказала, что хозяин уехал в Сетюбал и вернется в девять часов вечера. Юбер поблагодарил ее и предупредил, что либо перезвонит, либо зайдет в это время.

Он продолжал размышлять, шагая по комнате из угла в угол. Убийство Луи Самбрини оставалось загадкой. Никто не взял на себя ответственность за него: ни молодые убийцы, ни китайцы. Комиссар Альмейра наверняка найдет ключ к этой загадке. Впрочем, это была его работа, а Юбер свою почти закончил. Он посмотрел на часы. Пора отправляться в посольство США.

Юбер сунул в карман черный блокнот, который с первой же дипломатической почтой будет доставлен Смиту.

Комиссар Альмейра взглянул на мраморную табличку с надписью: «Чен Кьян. Изделия из нефрита и китайская мебель». Комиссар вытер носовым платком пот со лба… События разворачивались слишком быстро. «Надо подумать, — сказал он себе в двадцатый раз. — Надо подумать». Он толкнул скрипнувшую калитку и направился по аллее к главному зданию.

Все было спокойно. В доме царила абсолютная тишина. Комиссар поднялся на веранду и едва не наступил на труп китайца. Он вынул свой револьвер и сделал несколько шагов.

— Входите, господин комиссар, — услышал он певучий голос.

Он увидел привязанную к стулу китаянку.

— Я ждала вас, комиссар.

— Я вижу… Вы одна в доме, не считая… Альмейра обошел салон и обнаружил второй труп.

— …не считая этих господ? — закончил он.

— Где-то должен быть еще наш шофер, живой или мертвый, я не знаю.

— Пойду посмотрю, — сказал комиссар и вышел, держа оружие в руке.

Он обнаружил безжизненное тело шофера в гараже. Тот еще не пришел в себя. «Надо поразмыслить», — пробурчал он про себя. Сев в кресло напротив связанной китаянки и вынув из кармана блокнот, комиссар начал допрос:

— Ваше имя, пожалуйста, и имена этих людей…

— Шофер тоже убит? — спросила она.

— Нет, нет, — возразил Альмейра. — Он оглушен, но, надеюсь, скоро очнется. В противном случае мы отправим его в больницу.

— Это хорошо, что есть хоть один свидетель, — вздохнула молодая женщина. — Что вы хотите знать помимо наших имен?

— Все, что касается вашей деятельности, а также почему эти двое убиты…

— Это сведение счетов между секретными службами, — начала китаянка.

— Правда ли, что один из них, некто Диас, виновен в смерти двух американских граждан?

— Да, — подтвердила китаянка. — Если это необходимо, я могу сделать заявление. Я готова сотрудничать с вами, но при условии, что вначале я изложу мотив наших действий, то есть моих соотечественников из Китая (Формозы)…

Она кивнула головой в сторону небольшого секретера.

— Вы найдете там все канцелярские принадлежности, — сказала она.

Альмейра взял блокнот и авторучку и развязал китаянке руки, оставив ее привязанной к стулу.

Она положила блокнот на колени и начала писать.

— Сначала я должна сообщить имена? — спросила она, взглянув на комиссара.

— Да, конечно…

Альмейра стоял сбоку от нее и читал то, что она писала. Когда она закончила писать заявление, комиссар приказал:

— Остальное я буду диктовать вам сам. Вы можете, разумеется, добавить кое-что… Пишите. Я заявляю, что сеньор Цанг Пен Хуа, известный под псевдонимом Диас, виновен в убийстве…

Китаянка молча писала под диктовку комиссара.

— Теперь подпишите.

— Разве этого достаточно? Вам трудно будет найти его сообщников.

— Неважно, тем более что они уже мертвы. Китаянка протянула ему бумагу, которую комиссар положил возле телефона, набирая номер комиссариата.

— Алло, говорит комиссар Альмейра. Пригласите инспектора Акунто… Акунто? Вы взяли показания у девушки?

— Да, шеф. Она сказала слово в слово, как вы и предполагали, — ответил инспектор с восхищением в голосе.

— Чутье, — скромно прокомментировал комиссар. — Но это не все, есть еще работа… Берите машину и двух-трех человек и приезжайте на улицу Херонимос…

Объяснив, как ехать, он повесил трубку.

— Теперь, когда все кончено, я могу предложить вам чашку чаю, — сказала китаянка мягким голосом.

Видя, что комиссар колеблется, она добавила:

— Конечно, он уже остыл… Пожалуйста, комиссар. «Надо подумать, — сказал себе комиссар. — Когда мои люди приедут и увидят эту женщину связанной, они решат, что я вынудил ее написать заявление, в то время как если она будет свободно сидеть…»

— Подождите, — сказал он, — мне надо посмотреть, как чувствует себя шофер…

Он вышел из дома и направился в гараж. Шофер слабо стонал, но был еще в бессознательном состоянии. Альмейра не решился еще раз ударить шофера по голове: его люди будут здесь через пять минут.

Он вернулся в дом и отвязал китаянку.

— Большое спасибо, — поблагодарила она и взяла поднос, чтобы отнести его на кухню.

Альмейра последовал за ней. Женщина поставила кипятить чайник и заменила чашки, после чего они вместе вернулись в салон. Когда в салон вошел Акунто в сопровождении трех солдат, он не поверил своим глазам при виде этой идиллической сцены. Не обращая внимания на вошедших, сеньора Чен Чу Кьян разливала чай. Потом она медленно поднесла чашку к губам.

Альмейра подошел к телефону, возле которого лежало заявление китаянки, взял его и обратился к полицейским:

— Господа, мадам сделала заявление, которое я охотно прочитаю вам в ее присутствии… Трупами займемся позднее, — заключил он с мрачным юмором.

Прочитав, он протянул ручку китаянке.

— Подпишите…

Она снисходительно исполнила то, о чем попросил ее комиссар, затем потеряла всякий интерес к происходящему, продолжая пить чай…

— Пойдите в гараж и посмотрите, не нуждается ли шофер в медицинской помощи, — распорядился комиссар.

Затем он пробормотал себе под нос, что нужно предупредить секретные службы Португалии, но сначала перевезти мадам в комиссариат.

— Вы поедете с нами, Акунто.

Его слова сопроводил звон разбитого фарфора.

Маленькая тонкая рука с ухоженными ногтями повисла в воздухе, а из склоненной набок головы вылезали из орбит глаза…

Женщина была мертва…