Родители с нежной заботой проводили Эйлин на автостанцию. Они могли бы отвезти ее на дачу на своей машине, но в соответствии со своими жизненными принципами предпочитали искать сложности во всем. Впрочем, как и всякие родители, они снабдили Эйлин перед отправкой домашним пирогом, консервами, кое-чем перекусить для начала, а также новой игрушкой для Гей, чтобы девочка могла скоротать это невеселое утро, обещающее дождь.

— Желаю тебе хорошо провести время, дорогая, — сказала мать, обнимая на прощанье Эйлин, — и помни: если возникнут какие-нибудь осложнения, нужно только снять трубку. Поцелуй свою бабулю, внученька. — Она приподняла девочку от земли и нежно поцеловала в розовую щечку. — Возможно и погода исправится, — сказал отец. — Прогноз, откровенно говоря, неважный.

Он подал Эйлин багаж — большую сумку с теплой одеждой для нее и для Гей, сапогами, теплыми рубашками, которые могли сгодиться даже для арктической экспедиции, и резиновой подстилкой на случай мокрой кровати.

— О Боже, я уезжаю всего лишь на уикэнд, — проворчала Эйлин, взглянув на поклажу. Она поцеловала родителей с выражением некоторой растерянности на лице и, поднявшись в автобус, протянула руки, чтобы взять Гей.

— Поцелуй дедушку, — приказным тоном сказал отец, но Гей отвернула свою черноволосую головку и спросила взволнованно:

— А где мой мишка? Гей хочет мишку.

— Ты взяла ее мишку? — мать испуганно посмотрела на Эйлин. — Она без него не засыпает.

— Конечно, взяла, — раздраженно ответила Эйлин.

— Пойдем, Гей. Прощайся с бабушкой и дедушкой. Автобус ждет.

Она взяла девочку на руки и села на переднее сиденье, поставив сумки рядом с собой. Вспомнив о том, что Гей может затошнить в автобусе, Эйлин вздрогнула.

Она выглянула из окна: родители махали им руками, посылая воздушные поцелуи и выкрикивая последние указания, которые она, к счастью, не могла слышать.

Эйлин помахала им в ответ и улыбнулась: ну-ка, Гей, помаши бабушке ручкой!

— Хочу к бабуле, — захныкала Гей, и ее нижняя губа плаксиво отвисла.

— Ты поедешь в красивом автобусе вместе с мамой, — сказала Эйлин, начиная раздражаться.

Автобус, выпустив облако сизого выхлопа медленно отошел от станции.

— Слава Богу, — вздохнула Эйлин, с облегчением на минуту закрыв глаза.

Чтобы занять девочку, она вручила дочери небольшой пакетик с леденцами, вспомнив о том, что они помогают от укачивания.

Гей словно сошла с картинки журнала детской моды — красные колготки, зеленая туника и красный свитер. Поверх этого на ней была миниатюрная, спортивного покроя курточка со вставками из шотландки, на голове — красная шапочка, а на руках — красные перчатки, которые она постоянно порывалась снять.

Поскольку никто из пассажиров не спешил занять пустующее место рядом, Эйлин расположила на нем вещи, посадив на них Гей, — так девочке удобней смотреть в окно. Затем она достала из небольшой сумки журнал. Ей попалась статья о том, как молодые женщины собираются проводить в этом году свои пасхальные каникулы, что лучше надеть на себя, какую использовать косметику и как флиртовать с кавалерами, иначе какой же без этого праздник.

Ну, конечно, все это может показаться страшно далеким, когда ты трясешься в автобусе с капризной трехлетней дочкой, собираясь провести уикэнд в маленьком коттедже в Бервикшире.

Только одна статья вызвала у Эйлин удовлетворение, она почувствовала нечто вроде материнской гордости, прочитав о том, что любая красавица-актриса, кинозвезда и популярная певица с радостью пожертвовала бы своей карьерой ради счастья стать матерью.

Да, конечно, материнство сейчас в моде. Эйлин читала о звезде телеэкрана, вспоминавшей этот период как самый волнующий в ее жизни: «Я не сожалею о том, что из-за Доменика (Ариадны, Себастьяна…) не хожу в ночные клубы и на вечеринки. Ребенок придал новый смысл моей жизни». Интересно, что она скажет через пять или десять лет, — подумала Эйлин.

Прочитанное успокоило ее, и она с нежностью посмотрела на Гей, на ее красивую одежду, блестящие прямые черные волосы (как у Джоэля), маленькие ушки (тоже как у Джоэля), напоминающие спелые фрукты щечки, живые цепкие пальчики, которые со знанием дела шуршали конфетными обертками, живые черные глазки, глядевшие из-под длинных загнутых ресниц, и слегка вздернутый носик.

— Великолепна, — подумала Эйлин, — нет на свете красивее ребенка.

Но Гей уже не считала себя ребенком. В маленьком сознании уже проснулась личность, которую надо уважать. Так все время говорила ее бабушка: «Ребенок становится личностью сразу с момента рождения. Я не выношу тех родителей, а также бабушек и дедушек,» — тут она обычно иронично улыбалась, — «которые видят в своих детях лишь продолжение самих себя.»

Да, она права. Гей ни в коей мере не была продолжением Эйлин или Джоэля, например. Она была сама по себе, гордая и загадочная. Эйлин доверено судьбой ввести это существо в этот сложный мир. И все же временами у Эйлин возникало чувство паники. Что же таится в этой крошечной головке?

Перебирая конфеты и раскладывая их по цвету, Гей мурлыкала себе под нос какую-то глупую, ею же сочиненную песенку, а когда Эйлин обратила на нее внимание, загудела чуть ли не на весь автобус. «Замолчи», — потребовала Эйлин. Но девочка не унималась, повторяя все время одно и то же.

— Посмотри, какие замечательные коровы, — в отчаянии предложила Эйлин. — А рядом с ними телята!

Но Гей совсем разошлась, делая ей назло и не обращая внимания на коров и телят.

Эйлин с опаской оглядела пассажиров, но ни один, к счастью, не обращал на них внимания. Она вновь склонилась над журналом, дав возможность Гей повредничать.

Дом, куда они направлялись, принадлежал друзьям ее родителей. Эйлин смотрела на лес, в котором просвечивала нежная свежая зелень, на поля, где кое-где уже паслись овцы и коровы с молодняком, темные холмы и небольшие речки, полноводные от недавнего дождя и растаявшего снега.

Действительно, неплохая идея — позволить ей провести этот уикэнд со своей дочкой; мать должна видеть дочь как можно чаще, быть может, именно тогда закладывается прочное основание для их будущих отношений, в которых Эйлин, да, только она одна будет отвечать за Гей. Эйлин уже видела будущее в розовом свете, в котором обе они возвращаются домой после школы и по очереди готовят обед, обсуждая события дня и общих знакомых. А когда Гей влюбится, она отнесется к этому с пониманием и даст ей мудрый материнский совет. «Они больше похожи на сестер или на подруг», — представила Эйлин, как будут говорить люди.

— Мамочка, я хочу пи-пи, — сказала Гей, прерывая ее раздумья.

— Тебе придется подождать.

— Я хочу пи-пи сейчас.

Эйлин попыталась что-то придумать.

— Гей хочет пи-пи.

— Разве ты не можешь подождать? — спросила Эйлин, считая ее личностью.

— Хочу пи-пи.

Да, о таких конкретных случаях почему-то ничего не писали в журнальных статьях о счастливом детстве. Эйлин взглянула на кондуктора, который с загадочным и очень довольным видом беседовал с одним из пассажиров — вроде неудобно прерывать их беседу. Она специально кашлянула, чтобы привлечь его внимание, затем, пройдя вперед, тронула кондуктора за плечо.

— Извините, — начала Эйлин, — моя малышка хочет… — Она замолчала в поисках подходящего слова. Ее родители терпеть не могли слова «туалет» и «ванная». «Она хочет… — Эйлин решила ничего не изобретать: — „…пи-пи“».

Услышав это, молодой рыжеволосый кондуктор сразу же забеспокоился. Автобус замедлил ход и остановился. Эйлин и Гей помогли спуститься по ступенькам вниз с пожеланиями успеха.

Эйлин заторопила Гей к придорожной траве. «Давай побыстрее», — деловым тоном произнесла она.

Гей стояла, озираясь вокруг, явно забыв о цели своего прихода. Она сорвала травинку и с восторгом ее разглядывала.

— Гей, — нетерпеливо окликнула ее мать.

Девочка продолжала смотреть с непонимающим видом подобно лунатику или человеку, приземлившемуся на чужой планете. Эйлин сняла с нее красные колготки и белые трусики и наклонила ее в нужном положении.

— Давай, Гей.

Похоже, что девочка пришла в себя, высвобождаясь из рук Эйлин.

— Сама, — заявила она, присаживаясь на траве и направляя струю прямо на левую ногу Эйлин.

— Ах ты, дрянь!

Эйлин вытерла ногу и туфлю обрывком туалетной бумаги, натянула на Гей колготки, надела туфельки, слетевшие во время всей этой операции. Затем она отвела девочку в автобус, пытаясь изобразить на лице безмятежную улыбку.

— Поехали, наседка! — добрым тоном произнес кондуктор, пока автобус заводился. — У меня та же история. — Он выудил из кармана фотографию. — Моя малышка, стоит лишь сесть в автобус, тоже хочет пи-пи.

Эйлин хмыкнула.

Она кипела от негодования из-за того, что ее такую молодую, привлекательную, хорошо одетую леди сравнили с наседкой, пусть даже сочувственно. Впрочем, в молодости сочувствие воспринимается как оскорбление.

Эйлин пожалела, что сказала «моя малышка» — ведь Гей вполне могла сойти и за младшую сестру, но потом взяла себя в руки. Она словно стеснялась своего материнства. С чувством угрызения совести она погладила Гей по голове.

Ее дочка, покапризничав и наигравшись вволю, вдруг прижалась к Эйлин и крепко заснула, обхватив одну руку Эйлин, что лишало ее возможности читать журнал. Испытывая некоторое неудобство, но решив не шевелиться, Эйлин стала глядеть в окно, обдумывая, как она проведет свой уикэнд.

Она разожжет огонь, включит водообогреватель, потом пойдет в небольшой магазинчик за покупками и на ферму за молоком, покормит Гей и будет играть с нею до того, как дочка уснет. Все очень просто и разумно — просто смешно, что ее мать сомневалась, будто Эйлин справится со всем одна. Это было, конечно, не в ее характере, но ведь и мать вела себя совсем не свойственным ей образом с самого рождения Гей, балуя ее так, как она никогда не баловала Эйлин.

— Я сама виновата, — подумала Эйлин, — в том, что позволила ей взять на себя всю заботу о ребенке. Мне следовало с самого начала больше уделять дочери внимания, а я повела себя слабовольно и трусливо. Но теперь все изменится. Гей — моя дочь. Я буду увереннее держать себя с дочерью, если рядом не будет бабушки. Дело не в том, что мама критикует меня, а в том, что она делает все гораздо лучше меня. Теперь я докажу, что могу заботиться о Гей одна. Я перееду, сниму квартиру, отправлю Гей в детский сад, стану совершенно независимой…

— Блэкхилл, — объявил кондуктор. Пока Эйлин впопыхах собиралась, пытаясь разбудить ребенка, он добавил дружелюбным тоном: «Вы выходите первая, а я вам подам багаж».

— Благодарю вас, — ответила Эйлин, запихивая все вещи в дорожную сумку. — У меня еще несколько сумок в багажном отделении.

Через несколько минут она уже стояла на сельской улице в окружении своих сумок. Разложив коляску, она, вопреки протестам Гей, посадила в нее дочку.

— Гей хочет идти ножками.

— Нет, здесь нельзя, — отрезала Эйлин. Повесив сумки на ручку коляски, она поставила маленький чемоданчик у ног Гей, а другой взяла в руку.

Блэкхилл представлял собой несколько домиков, сгрудившихся по одну сторону дороги, выходящих своими фасадами на холм, по названию которого получила свое название деревня.

Мать объяснила Эйлин, что домик Пирсонов предпоследний. Толкая одной рукой коляску, она медленно с большими усилиями двигалась в нужном направлении.

Домик оказался одноэтажным, не особенно привлекательным, с красной асбестовой крышей и окнами, отделанными затейливой каменной резьбой. Несколько нарциссов и примул цвело на крошечной клумбе возле входной двери.

Эйлин задержалась у входа, роясь в сумке в поисках ключа, затем открыла дверь. На нее пахнуло влажным сырым запахом деревенского дома, невыветрившимся после зимы.

— Ну, вот и мы, здорово здесь, правда? — произнесла Эйлин с показной веселостью. Нам здесь будет так весело в нашем собственном домике, правда, Гей?

— Дай сока, — требовательным тоном заявила Гей.

— Имей терпение, подруга, — возразила Эйлин, втаскивая чемоданы и запирая дверь от холодного апрельского ветра. — Сначала надо разжечь огонь.

— Хочу сока, — пронзительно закричала Гей.

Пришлось уступить — разыскала пластмассовую кружку в сумке и экстракт апельсинового сока, заботливо уложенный матерью, и сделала напиток для дочери.

— А теперь сиди спокойно и пей, а я пока разожгу огонь.

— Хочу печенье.

— Ну хорошо.

Эйлин удалось разжечь огонь, но бумага и дрова настолько отсырели, что пламя потухло через несколько минут. Эйлин порылась в шкафах, нашла парафин, затем снова разожгла огонь и щедрой рукой добавила парафину. Огонь ярко запылал в камине, и Эйлин решила осмотреть свои владения.

На кухне она обнаружила старомодную электроплиту, большой диван, два стула, маленький стол и старый буфет с бело-голубыми тарелками.

Прямо напротив входной двери располагалась крошечная ванная, а в прихожую выходили двери двух соединяющихся между собой спален. Эйлин выбрала для Гей кроватку, надо будет только не забыть согреть бутылкой с горячей водой простыни. Но раньше всего ей надо сходить за провизией.

Вернувшись на кухню, Эйлин увидела печальный результат детской фантазии: Гей разлила остаток сока на стол и что-то рисовала пальцем на его поверхности.

— А сейчас мы с тобой пойдем погуляем, — сдержавшись, сказала Эйлин. — Мы пойдем в магазин. Если будешь хорошо себя вести, я куплю тебе картофельные чипсы.

Она усадила девочку в коляску и бодро и уверенно покатила ее по дороге.

Дойдя до магазина, она с сожалением обнаружила, что он закрыт. В окошке заметила объявление: «Ввиду болезни продавца, магазин будет закрыт до нового распоряжения». Эйлин была близка к отчаянию.

— Хочу чипсов, — пробубнила Гей.

— Милая, магазин закрыт.

— Хочу чипсов.

— Я тоже хочу. Но нам не удастся купить их. — «А также хлеб, — с горечью подумала она, — масло, фасоль и шоколад, и многое другое». — Придется отправиться на ферму за молоком. Быть может, нам повезет, и мы увидим, как доят коровок. Это так забавно!

Сходив в коттедж за банкой для молока, она быстрым шагом направилась вверх по холму, где, как ей сказали, находится ферма. По мере того, как она поднималась с коляской по крутому склону, перед ней открывалась живописная панорама полей и лугов, и на фоне голубого неба вдалеке виднелась Чевиот-хиллз.

— Как хорошо в деревне! — подумала Эйлин, — сколько неба, такой чистый воздух, сколько негромких деревенских звуков, оживляющих тишину. Подумаешь, нет хлеба и масла! Гей может съесть кашу с молоком и выпить чаю, а себе она откроет одну из баночек с консервами, которую дала ей мать. Ничего страшного, она прекрасно справится со всем.

На ферме никого не было видно за исключением семейства серых кошек, усевшихся вокруг кувшина, где, очевидно, было молоко, и с остервенением умывавших свои мордочки.

— Посмотри, какие киски.

— Киски, — эхом отозвалась Гей, — а я хочу посмотреть коровок.

— Коровки, должно быть, все ушли спать.

Эйлин позвонила у входной двери, и на пороге появилась статная добродушная женщина.

— Я подруга Пирсонов, — стала объяснять Эйлин. — Они разрешили мне пожить в своем доме на уикэнд. Можно мне купить у вас немного молока и яиц?

— Да, конечно, — охотно ответила женщина. Подмигнув Гей, она выразила надежду, что погода исправится. Да, магазин будет закрыт несколько недель, но, может быть, придут машины с провизией.

— Но ведь вы, наверно, не одни приехали, — сказала она Эйлин с выражением материнской заботы.

— Да, мой муж скоро приедет ко мне, как только освободится от работы, — пробормотала Эйлин, предательски краснея. Она зашагала прочь от фермы, опустив голову и ругая себя за смущение.

— Никогда не ври насчет этого, — говорила ей мать. — Иначе ты просто создашь сложности для себя. Хотя Джоэль действительно мог приехать к ней, он не был ее мужем. Она ведь так и не вышла замуж.

Родители Эйлин всегда мужественно встречали неприятные новости, часто даже в стоическом молчании, и быть может, именно поэтому Эйлин терпеть не могла сообщать им неприятности. Суровое молчание иногда тяжелее вынести, чем сердитые слова.

За долгие годы она уже привыкла сообщать им такие неприятные факты как, например, провал по латыни или последнее место в классе по учебе — утром, во время завтрака так, чтобы, не дожидаясь их дальнейшей реакции, сразу убежать со словами: «О Боже, я опаздываю в школу». А к тому времени, когда она возвращалась домой, мать уже успевала смириться с неприятностью, обсудить ее с отцом, придя к какому-то общему мнению, словом, была в состоянии обсудить все с дочерью в своей обычной, спокойной и беспристрастной манере.

Но именно это обсуждение выдержать часто оказывалось не так-то легко. Однажды она выпалила как бы невзначай: «Мне кажется, что я беременна!» Эйлин заметила, как задрожало от боли лицо матери, как затуманились от горя ее умные серые глаза, услышала ее внезапный вскрик: «О Боже!» А потом воцарилось знакомое ей молчание, готовое взорваться от напряжения и боли.

Эйлин ожидала взрыва ярости или горя и вместе с тем знала, что этого никогда не случится. Эмоции всегда лишали ее мать дара речи, и она не в состоянии была произнести ни слова, пока к ней не возвращалось присутствие духа.

Отец ее, напротив, от гнева становился саркастичным, и тогда он ядовито заметил, поглаживая усы указательным пальцем левой руки, которая его не очень слушалась: «Ну что ж, довольно старомодный случай. Вот до чего довел нас технический прогресс. А я думал, что вы, молодые, знакомы с правдой жизни еще с колыбели».

— Генри, — сказала мать, барабаня пальцами по кухонному столу, а Эйлин раздумывала, что бы ей сказать в свое оправдание. Она не могла вымолвить: «простите меня» или какие-нибудь другие столь же неуместные слова. Эйлин опустила голову и беспомощно уставилась в свою тарелку.

— Я полагаю, что отец ребенка Джоэль, — наконец, произнесла ее мать.

— М-м, — кивнула Эйлин.

— Ты собираешься выйти за него замуж?

— Нет, — рассерженно ответила Эйлин. — Ни в коем случае.

— Так.

Они смотрели друг на друга, пока Эйлин первая не отвела взгляд и, уставившись на свои ноги, промямлила: «Я должна… мне пора… я сказала, что я в теннис… я обещала поиграть с Анной… я…».

— Теннис? — с закипающим возмущением повторил отец.

— Да, я… — Эйлин умоляюще взглянула на мать. Ей было ясно, что лучше всего ей сейчас побыть одной, или она может расплакаться.

— Хорошо, можешь идти, — ответила мать. — А мы с Генри можем опоздать в школу, если не поторопимся. Может быть, ты уберешь со стола.

— Да, — кивнула Эйлин.

— Мы поговорим об этом потом, когда у нас будет время подумать. И… — она помолчала и продолжила с огромным усилием: — Не волнуйся. Все проблемы разрешимы. Можешь довериться своей старой маме.

Исполненная благодарности Эйлин, краснея, прикоснулась к мягкой щеке матери губами.

— Спасибо тебе, — пробормотала она и вылетела из кухни.

По дороге в теннисный клуб она тысячу раз заново переживала эту сцену, изо всех сил сжимая ручку ракетки и пытаясь вновь представить все, как было, пока автобус с трудом пробивал себе дорогу по запруженному машинами утреннему шоссе. Конечно, Эйлин не хотела слез и обвинений, высоких слов и хлопанья дверьми, не хотела она, и чтобы ее выгоняли из дому, запирали в ее комнате или прижимали к материнской груди и рыдали над ней. И все же было что-то ужасно неестественное в только что имевшей место сцене, неестественно вела себя она, неестественно говорили с ней родители, скованные рамками цивилизованного поведения.

— Быть может, я немного старомодна в душе, — подумала она, вспомнив, как ее друзья в гораздо менее критических ситуациях в прошлом восклицали с завистью и энтузиазмом: «Твои родители — замечательные люди».

Они в самом деле были такими, — считала Эйлин. Преподавание в школе занимало в их жизни огромное место, они изучали все новейшие методы и книги по обучению и воспитанию и рецензии на них, участвовали в кампаниях по запрещению телесных наказаний и постоянно писали письма в «Скотсмен», «Новый государственный деятель», «Воспитательное приложение к „Таймс“», делясь опытом преподавания. Воспитывая Эйлин, они никогда не били ее, не старались подкупить чем-то.

Зная об опасностях, которые подстерегают ребенка, который воспитывается один в семье, родители всегда разрешали Эйлин приводить домой друзей и радовались, когда молодежь по выходным слушала у них дома музыку и пила кофе.

Но Эйлин они не баловали. Если она жаловалась, что плохо себя чувствует, первая реакция матери была: «Чепуха!» И только при достаточно высокой температуре ей разрешали лечь в постель и принять аспирин и ячменный напиток с лимоном. Бывало, Эйлин требовала, чтобы ей купили какую-нибудь дорогую вещь, тогда в ответ она слышала, что подобная экстравагантность нежелательна или невозможна.

Конечно, родители не могли не чувствовать разочарования из-за того, что она неважно училась в школе, с сожалением понимая, что ей не удастся поступить в университет. При данных обстоятельствах Эйлин могла рассчитывать лишь на профессию учителя и пойти по их стопам.

Теперь из этой затеи ничего не выйдет. Она испытала чувство вины. И все же ей было немного легче, ведь она освободила себя от тех тяжелых мыслей, которые так угнетали ее все последние несколько недель. Что свершилось — того не вернуть, и родители, конечно, тоже понимают это. К счастью, Анна, партнерша по теннису, не была ее близкой подругой. Она не станет задавать ей вопросы насчет Джоэля. Они будут играть в теннис все утро, потом зайдут к Анне поесть, послушают записи, а когда она вернется домой, гроза уже минует.

Бодрящий осенний воздух, яркое сентябрьское солнце и ветерок, играющий желто-зелеными листьями тополя за кортами — все это, вместе взятое, подняло ее настроение.

— Ты опоздала, — укоризненно сказала Анна, — но я уже заняла корт. Иди скорее переодевайся.

Анна была невысокая, крепкая девушка с каштановыми вьющимися волосами, коротко подстриженными под мальчика. Она собиралась стать тренером по физкультуре и была фанатом спорта: плавала, играла в хоккей и гольф и с восторгом следила за матчами школьной баскетбольной команды и спортивными состязаниями по телевизору. Как хорошо не иметь комплексов, подумала Эйлин, переодеваясь.

— О'кей, — сказала она. — Я готова.

— Бросаем жребий. В какой руке?

— В правой, — ответила Эйлин и подумала: «Если бы все решения так легко было принимать.»

Они начали играть, и игра поглотила целиком все внимание Эйлин и почти все ее мысли.

Когда она вернулась домой, родители сидели в гостиной. Заставленная мебелью, очень уютная комната, окна которой выходили в сад, где росли липы, вязы и платаны, поглощавшие шум, идущий с расположенной рядом Квинсферри-роуд. Книги, газеты и журналы топорщились из книжных шкафов, загромождали подоконники. На столе стояла пишущая машинка с вставленным очередным письмом или листком статьи.

Отец с худым интеллигентным лицом, жесткими усами и гладкими преждевременно поседевшими волосами, как обычно, сидел на своем любимом стуле. Время от времени он снимал своей длинной элегантной рукой большие очки в роговой оправе и задумчиво смотрел поверх книги, словно беседуя с кем-то невидимым. Он продолжал носить, как и в юности, серые мешковатые брюки, но одевал к ним темные рубашки и необычные галстуки, желая показать, что он и следит за современной модой, и презирает ее.

Мать расположилась напротив, слегка раскачиваясь в кресле-качалке из полированного бука. Эйлин была уверена, что она сохранила в себе такую же живость и подвижность, как и в двадцать лет. Чуть наклонившись вперед во время разговора, она нетерпеливо откидывала рукой черную прядь волос, спадавших на лоб, что придавало ее взгляду юношеское выражение. Ее честные серые глаза, смотревшие из-под утонченных темных ресниц, излучали убежденность. В школу на работу она носила строгого покроя блузки и не привлекающие внимания твидовые юбки, но сейчас она уже успела переодеться по домашнему в брюки и желтый свитер.

Родители казались довольно спокойными и дружелюбными. Никто бы не догадался, что они переживают, если бы не напряженное безмолвие и маленькая деталь: обе утренние газеты — «Скотсмен» и «Таймс» — лежали до сих пор нетронутыми на кофейном столике. Мать обратилась к Эйлин «дорогая», что делала только, когда была взволнована.

— Садись, дорогая, — сказала мать.

Эйлин села на стул, горестно сцепив пальцы, потом зажгла сигарету, ожидая начала сложного разговора.

— Мы хотим задать тебе несколько вопросов, — произнесла, наконец, мать, — но, конечно, ты можешь не отвечать на них, если не считаешь нужным.

Эйлин улыбнулась и кивнула.

— Как давно ты об этом знаешь?

— У меня задержка на три недели, — пробормотала Эйлин.

— Ты была у врача?

— Нет, но я знаю, — ответила Эйлин, надеясь, что ей не придется рассказывать о дальнейших деталях.

— Ты сказала Джоэлю?

— Да.

— И что же он ответил? — спросил отец, вступая в разговор.

— Он сказал, что женится на мне. — Она не собиралась рассказывать им, как оскорбительно это было сказано, без единого слова о любви.

— Хм, — ответил отец, — подходящий ответ для юного кавалера.

— И ты хочешь за него замуж? — спросила мать.

— Нет. Я бы не вышла за него замуж… даже если бы он был единственным мужчиной на свете. Я прекрасно знаю, что он не хочет жениться.

— Да, — снова произнес отец, хотя он мог бы и сказать так: «Жаль, что я не подумал об этом раньше».

У Эйлин вдруг появилось желание встать на защиту Джоэля: «Ему еще три года учиться в медучилище. Ты ведь всегда говорил, как глупо, когда студенты женятся».

— Мы совершенно согласны в том, что ни ты, ни Джоэль, в особенности Джоэль, не готовы к семейной жизни, — быстро вмешалась мать. — Никто не пытается заставить тебя насильно выходить замуж.

— Понимаю, — промямлила Эйлин.

— Таким образом, есть три варианта, — продолжала мать, — во-первых, операция, в этом случае ты должна как можно скорее принять решение; во-вторых — усыновление и в-третьих — сохранение ребенка. Что ты думаешь обо всем этом?

— Просто не знаю, — ответила Эйлин.

— Генри и я — мы оба считаем, что только ты сама должна принять решение, не так ли, Генри?

— Конечно, — согласился отец.

— Но мы хотим подчеркнуть, что, если ты решишь сохранить ребенка, мы сделаем все, что в наших силах, чтобы помочь тебе. Ты сможешь в отдельной комнате устроить детскую.

— Спасибо, — сдавленным голосом произнесла Эйлин.

Это прозвучало так, будто они хотели сохранить ребенка. Но они не настаивали на своем выборе, просто они считали, что самое трудное решение является самым правильным. Но Эйлин не слишком хотела самого трудного решения.

— Кроме того, надо подумать о твоей карьере, — вставил отец.

— Я не хочу быть учителем, — запротестовала Эйлин.

— Ах, дорогая, — тут мать впервые проявила разочарование, — по-моему, это ошибка.

— Я никогда не хотела стать учителем. Просто вы не спрашивали моего мнения.

— Это очень несправедливый упрек, — укоризненно произнес отец.

— Ты ведь знаешь, мы никогда не давили на тебя.

— Простите меня. — Но Эйлин разгорячилась, и ей хотелось быть несправедливой. Ей хотелось вспомнить мелкие обиды. «Почему, например, мне никогда не разрешали иметь собаку?» Но вместо этого она сказала с угрюмым видом: «Вам казалось проще всего, чтобы я стала учителем».

— Проще всего? — возмутился отец.

— А я этого не хотела.

Что правда, то правда. Все лето Эйлин старалась найти уловку и откладывала принятие решения.

— Ну, и что же ты хочешь делать? — холодным тоном спросил отец. — Как я понимаю, единственное, что ты знаешь, это то, что ты не хочешь делать.

И это тоже было правдой. Эйлин не хотела быть учителем, не хотела выходить замуж, делать аборт или иметь ребенка.

— Генри, — сказала мужу укоризненно мать. — Это слишком трудно для нее. Она расстроена, а люди не в состоянии ясно мыслить, когда они расстроены. Тем не менее, дорогая, — повернулась она к Эйлин, — тебе придется сделать свой выбор. Но, что бы ты ни решила насчет ребенка, тебе придется устраиваться на какую-то работу.

— Я понимаю.

— Может быть, самое лучшее для тебя — окончить курсы секретарей.

— Хорошо.

Эйлин чувствовала себя усталой, слишком усталой и несчастной, чтобы продолжать этот разговор. Она встала и подошла к окну, прислонившись лбом к холодному стеклу. Эйлин посмотрела на свои длинные загорелые ноги, торчащие из коротких теннисных шорт, и подумала: «Скоро я уже не смогу влезть в эти шорты».

Она услышала, как мать снова просит ее все обдумать и как можно скорее дать им знать о своем решении. Они не хотят торопить ее или давить на нее, но она должна прийти к разумному решению. Это вовсе не конец света: тысячи незамужних девушек рожают детей.

Просвещенные умы понимают, что эту социальную проблему нельзя решить только моральным осуждением.

Пробормотав что-то неразборчивое, Эйлин выскочила из комнаты, пошла на кухню, чтобы налить себе стакан молока, а после ушла в свою комнату. Она включила радио и легла на кровать, уставившись в потолок, думая ни о чем и обо всем сразу.

Ее родителям никогда не нравился Джоэль, размышляла она, хотя они, конечно, были слишком вежливы для того, чтобы сказать это прямо. Он был слишком хвастлив, слишком самоуверен и при всем этом какой-то несерьезный. Во время дискуссий и споров он намеренно ерничал по всякому поводу или вдруг высказывал такие дикие утверждения, вроде «цивилизация нам ничего хорошего не дала, мы были все счастливее, пока жили в пещерах» или «все дети — умные дьяволы или болваны, умные дьяволы каким-то образом пробьют себе дорогу, а на дураков наплевать».

Для родителей Эйлин это звучало как богохульство, поскольку они искренне полагали, что в каждом классе скрываются безгласные, бесславные Мильтоны.

— Если Мильтон безгласный и бесславный, Значит, это не Мильтон, — с раздражением отвечал Джоэль.

Он настаивал на том, что искусство уже отжило свой век и должно благородно уйти на покой, поскольку машины могут сочинять музыку, писать картины и стихи на вполне приличном уровне. «Сейчас у нас век машин, — агрессивно заявлял он, — и мы не должны вести себя, как динозавры».

Эйлин понимала, что он старается разозлить ее родителей, что бы означало для него победу в тайной войне темпераментов и поколений.

Но ей не хотелось сейчас думать о Джоэле. Это причиняло ей боль. Ей стыдно было вспоминать любую деталь этой неприличной ссоры, она даже с трудом припоминала свои собственные слова, помнила только взаимные оскорбления, напоминавшие извержения вулкана. Да, ей необходимо все обдумать насчет ребенка. Она отпила немного молока, которое показалось ей необыкновенно вкусным, и начала думать о том, что пора ей сделать что-то со своей комнатой.

Эйлин занималась ее украшением последний раз несколько лет тому назад, и с тех пор ее вкусы изменились. Ей надоели строгие белые стены, яркие цветастые занавески. Теперь она предпочла бы ярко-красные занавески, темно-красный потолок и белые обои в розовую полоску.

На книжной полке у нее царил кавардак: детские книги Беатрис Поттер «Железнодорожные дети» и «Маленькие женщины» рядом с современными романами и книгами по искусству. Пора, — подумала Эйлин, — ей решить для себя, кто она, кем она хочет быть и как она хочет жить.

Одно время она носилась с идеей пойти учиться в школу драматического искусства (она имела успех в школьных пьесах), школу изобразительного искусства (любила возиться с красками, холстом и глиной), но всякий раз она не могла принять определенное решение.

«Ты действительно думаешь, что у тебя есть талант?» — спрашивала мать, и Эйлин поспешно соглашалась, что, вероятно, нет. Оставалась лишь одна перспектива — стать учителем. Теперь, очевидно, ей придется быть секретарем. Эйлин попыталась представить себя в роли хорошего секретаря, но не смогла. Очевидно, она была из тех девушек, которые сами не в состоянии что-либо решить, но на этот раз ей придется это сделать. Думать об этом постоянно — все равно, что есть с больным зубом. Каждое движение причиняло мучительную боль.

Эйлин всегда воображала, что они с Джоэлем поженятся, но когда-нибудь в отдаленном будущем, а не в семнадцать лет. Но после их вчерашней ссоры даже это стало невозможно. Отказ от ребенка — нет, это невыносимо. Выдержать долгие месяцы беременности и роды и не получить никакой награды; идти по жизни, зная, что где-то растет твой ребенок в неведении о твоем существовании — нет, она не могла этого вынести. Кроме того, она читала об отказных детях, которые узнают, что они «отказные». Она не могла совершить такое преступление.

Когда очевидным решением является аборт, его можно сделать в безопасных условиях, это разрешено законом, но в этом случае как ей потом избавиться от чувства потери? Остается тогда родить и сохранить ребенка, стать полной и страшной, выносить сочувственные взгляды друзей, лишить себя веселья и свободы молодости — о нет, нет!

Тут она решила взять еще одну сигарету. Ее родители не курили — не столько по моральным и медицинским соображениям, сколько ради экономии. «Мы хотим тратить деньги на книги,» — говорили они. Для утверждения своей независимости Эйлин покупала десять сигарет в неделю, которые упрямо курила в присутствии родителей, чувствуя свою испорченность и позволяя им критиковать себя. Но они лишь снисходительно улыбались. Она перерастет этот период бунтарства, как и все остальные разумные, интеллигентные дети.

Эйлин зажгла сигарету, привычно втянула в себя дым. Вкус на этот раз показался девушке тошнотворным, напоминающим мокрую фланель, гнилые овощи, немытые железнодорожные вагоны.

Она в изумлении посмотрела на сигарету. Эйлин вынула еще одну, и результат был тот же самый. Она потушила сигарету и выбросила ее в пепельницу. Теперь вся комната пропахла этим мерзким запахом.

И тут внезапно до нее дошло. Все это из-за того, что она беременна. Она читала об этом внезапно возникающем у беременных отвращении к никотину.

А как насчет алкоголя? Она спрыгнула с кровати, раскрыла окно, чтобы выветрить запах и пошла в гостиную.

— Можно мне налить стаканчик шерри?

Отец и мать сидели в тех же позах, как она оставила их, хотя теперь отец читал «Таймс». Они обменялись взглядами, и мать спокойно ответила: «Конечно, дорогая. Ты чувствуешь упадок сил? Скоро будет готов обед».

Отец подошел к буфету и налил ей стакан шерри — кипрского, а не южно-африканского. Родители не покупали ничего из стран, чье правительство они не одобряли. Это сильно затрудняло покупки — отказались от апельсинов из Южной Африки, испанских помидор, греческого вина.

— Спасибо, отец, — сухо поблагодарила его Эйлин и села, чтобы выпить бокал. Вкус показался отвратительным: смесь микстуры от кашля и покрытой плесенью воды.

— Я выпью у себя в комнате, если вы не возражаете, — сказала девушка. Выходя из комнаты, по пути к себе, она вылила содержимое бокала в кухонную раковину.

Эйлин снова легла на кровать и подумала: «Я беременна. В этом нет сомнения».

До этой минуты беременность была для нее чем-то теоретическим, чем-то отдаленным, пугающим, тем, что могло случиться с другими, но не с ней. Ее прежнее беспокойство, аргументы «за» и «против», отказ от ребенка или аборта были в какой-то мере скоропалительными — так она реагировала на сложившуюся ситуацию, не имея за плечами личного опыта. Теперь все стало таким реальным. Ребенок начал жить внутри ее тела, новое живое существо. Несмотря ни на что, она почувствовала прилив какой-то безудержной радости.

Эйлин сразу и безоговорочно поняла, что даст жизнь этому ребенку и сохранит его. Для этого ребенка выбрано ее тело. Ее ребенка! Которого может родить лишь она. Для этого не требуется никакого особого таланта. Для этого не нужно кончать специальный курс обучения, не имеет значения плохо обставленная комната, загубленная карьера, за что ее всегда будут обвинять и критиковать. Это нечто изначально совершенное. Ребенок.

Она совершит самый смелый, самый трудный поступок.

Когда мать позвала ее обедать, она вошла на кухню с уверенным видом, уже ощущая себя сильной и сияющей от радости матерью.

— Мамочка, — сказала она, — я решила. Я очень хочу родить и сохранить этого ребенка.

— Тем лучше для тебя, — сказал отец.

— Ах, милая, я так рада, — воскликнула мать. — Уверена, что это правильное решение, и ты о нем не пожалеешь.

За чаем Гей вела себя прекрасно. Она ела холодную кашу с молоком и яблоко, а Эйлин, обнаружив банку кофе в буфете, налила себе чашечку и закурила сигарету. В камине ярко горел огонь. А за окном уже садилось солнце, напоминающее золотую водяную лилию, тонущую в пруду из розовых облаков. Вся природа вокруг приобретала серо-голубоватый колорит. Было так тихо, что, казалось, можно услышать, как падает роса. Эйлин задернула темнеющие окна занавесками и, посадив Гей к себе на колени, стала читать ей сказку о котенке Томе.

— И гуси пошли по дороге — пит-пэт-поддл-пэт, пит-пэт-пэддл-пэт…

— Пит-пэт-пэддл-пэт, — как эхо, повторила за ней Гей.

— А теперь пора принять ванну и в кроватку, — авторитетным тоном сказала Эйлин и встала, чтобы найти пижаму для дочки.

И тут она вспомнила: она забыла включить подогреватель, ванну набрать не удастся.

— Прости, милая, тебе сегодня придется только умыться. У камина. Так даже интереснее.

Она наполнила кастрюлю и поставила ее на огонь.

— Хочу ванну!

— Прости, лапочка!

— Хочу ванну!

— К сожалению, это невозможно, потому что нет горячей воды. Помоешься утром.

Когда кастрюля закипела, Эйлин наполнила кувшин горячей водой и приготовилась раздеть Гей. Но девочка начала с диким визгом носиться по комнате, отказываясь раздеваться. Эйлин притворилась, что это игра, и стала бегать за ней. Наконец ей удалось догнать ее, поцеловать и успокоить, а также, воспользовавшись паузой, снять с нее одежду. Гей продолжала хныкать. Эйлин завернула ее в полотенце и посадила к себе на колени.

— А кто хочет иметь чистое личико? — игриво спросила она. — Кто хочет лечь в кроватку с чистыми ручками?

— Я не хочу спать! — ревела Гей.

— Если будешь хорошо себя вести, я прочитаю тебе еще одну сказку.

— Не хочу никакой сказки.

— Ну, тогда я спою тебе песенку.

— Хочу к бабушке.

Чувство угрызения совести защемило в груди, но Эйлин подавила его и весело сказала:

— Скоро ты снова увидишь бабулю. А сейчас ты с мамочкой.

— Хочу к бабуле. Хочу ванну. Хочу к бабуле.

— Ах ты, дрянь! — возмутилась про себя Эйлин и стала вытирать Гей лицо, пахнущие мылом ручки, а потом надела на нее очаровательную цветастую нейлоновую пижамку.

— А теперь в последний раз перед сном давай сделаем пи-пи.

— Не хочу пи-пи.

— Все делают пи-пи перед тем, как лечь спать.

— Не хочу.

Эйлин сгребла ее в охапку и насильно подержала над туалетом. Но долгожданная струйка не потекла.

— Не хочу.

Легче отвести лошадь на водопой, — с горечью подумала Эйлин, — теперь кроватка будет мокрая.

— Пора спать.

— Не хочу.

— Пойдем, я поиграю с тобой в лошадки.

Она посадила девочку к себе на плечи и поскакала с ней по комнате.

— Эй, скачи, лошадка, — сказала Эйлин с напускным весельем.

Обычно Гей укладывала спать бабушка. «Ты, наверное, устала после целого дня в офисе,» — говорила она Эйлин.

Эйлин целовала ребенка перед сном. Потом из детской был слышен только тихий шепот и затем блаженная, блаженная тишина. Гей укладывали ровно в 6.30, минут через пять она засыпала и почти никогда не просыпалась до 7 часов следующего утра. Но сегодня они просрочили время почти на час.

— Гей хочется спать, — с надеждой произнесла Эйлин, направляясь с дочкой в спальню, — а там, в ее кроватке, есть чудесная бутылочка с горячей водой. А утром мы пойдем с тобой на ферму, возьмем молочка, а потом позавтракаем, а после этого пойдем гулять и будем играть в разные игры… — Она сделала паузу, чтобы перевести дыхание. Что же они будут делать потом? Эйлин положила девочку в постель и попыталась укрыть ее.

— Хочу к бабуле, — хныкала Гей.

— Завтра мы поговорим с бабулей по телефону и расскажем ей, как нам тут весело. Гей начала плакать. Потом вдруг подняла глаза, зло посмотрела на мать и выпрыгнула из кроватки, принявшись носиться по комнате, как розовая фея.

— Ты меня не догонишь, — дразнила она Эйлин.

Наконец Эйлин поймала ее и уложила обратно в кроватку. Эйлин начала приходить в отчаяние. Натянув на Гей одеяло, она принялась петь — ну что она могла ей спеть?

Гей продолжала сопротивляться, до нее не доходило очарование английских народных песен, поэтому Эйлин запела другую:

— Давай петь вместе: мяу-мяу…

Гей перестала сопротивляться, и хихикая, стала подпевать: мяу-мяу. У Эйлин поднялось настроение.

— Спокойной ночи, милая, — она поцеловала девочку и выскользнула из комнаты.

Эйлин включила, наконец, подогреватель воды, положила грязную посуду в раковину, еще одно полено — в камин и начала исследовать свои запасы, чтобы решить, что же съесть самой на обед: спагетти, макароны, язык.

Тут послышался стук в дверь. На пороге с мрачным видом стояла Гей. Эйлин подошла к ней, поцеловала, снова посадила к себе на колени и снова запела песенку о трех котятах, все четыре куплета. Казалось, Гей начала дремать, и Эйлин с нею на руках на цыпочках вошла в спальню, допевая за хор котят «Мур-мур», положила девочку в кровать.

Гей совсем разбуянилась.

— Нет, нет, — закричала она. — Не хочу, не хочу. Она каталась по постели, как рыба, выброшенная из воды на песок, и начала вопить таким диким металлическим криком, что нервы Эйлин натянулись до предела.

Через секунду-другую она потеряла самообладание и как следует шлепнула Гей по мягкому месту, потом снова запихнула ее под одеяло, всунула ей в руки мишку:

— Ты ужасный, дрянной, отвратительный ребенок, терпеть тебя не могу, — закричала Эйлин.

— Ааааа, ааааа, — плакала Гей.

— Если ты не будешь лежать в постели и не заснешь сию же минуту, ты получишь у меня еще, — пригрозила она, выключила свет и вышла из комнаты.

Придя в столовую, Эйлин рухнула на софу и расплакалась.

Дурацкая затея уехать сюда. Тут не было никого, чтобы помочь ей — ни матери, ни отца, ни мужа. Она здесь совершенно одна — несчастная, неумелая, жестокая мать. Все, задуманное ранее рушилось. — Шлепки — это оправдание для ленивых родителей, точно так же, как порка ремнем — оправдание для ленивого учителя. С детьми нужно разговаривать спокойным, но твердым тоном, следует избегать ссор с ними — не надо опускаться до их уровня, — вспомнила Эйлин родительские наставления и пугливо обернулась, словно в дверь могли постучать представители Королевского общества по борьбе с жестоким отношением к детям.

Зачем ей понадобилось привозить сюда Гей на этот ужасный уикэнд? Сама идея ехать одной с ребенком теперь казалась сумасбродством. Ей следовало принять предложение матери сопровождать ее. Она еще не готова брать на себя такую ответственность. Она не умеет заботиться о детях. У нее нет терпения. Теперь ее ребенок вырастет испорченным, неуправляемым и неумеющим себя вести, и во всем будет виновата только она одна — Эйлин. Она не любит Гей, это лишь одно воображение и сентиментальность. Во всяком случае, если бы она по-настоящему любила Гей, она бы не забирала ее от любимой бабули. Завтра же она уедет обратно и признает свое поражение.

Представляя себе, как мать будет сдерживаться, чтобы не сказать ей: «Я ведь тебе говорила», Эйлин стиснула зубы. Нет, она не вернется.

Она силой заставила себя встать с софы, вытерла лицо и стала ходить взад-вперед по кухне, говоря себе: «У меня получится, у меня должно получиться, я просто обязана сделать все».

Эйлин остановилась и прислушалась. Из дальней спальни не было слышно ни звука. Быть может, Гей задохнулась, уткнувшись в подушку? А вдруг она лежит на холодном полу и подхватит воспаление легких?

Эйлин на цыпочках подошла к двери спальни и прислушалась опять. Ни звука. Она взялась за ручку и открыла дверь. Все еще ни звука. Луч света из раскрытой двери упал на кроватку Гей, осветил ее черноволосую головку на белой подушке. Эйлин подкралась к кроватке и посмотрела на свою дочь, мирно спящую на боку и прижимающую к себе мишку. Она казалась прекрасной, как ангел, с черными волосами и изогнутыми ресницами на фоне нежной щеки, розовые губки сомкнуты — она была столь же совершенна, как персик или роза.

Слезы раскаяния застилали глаза Эйлин.

— Ах, милая Гей, — прошептала она. — Конечно, я люблю тебя. Ты мой прекрасный ангелочек. Как я могла быть так жестока к тебе? Ах, как я рада, что ты моя, моя собственная красавица-дочь.

Эйлин закрыла дверь спальни и быстро возвратилась на кухню. К ней вернулось чувство иронии. Она даже усмехнулась. Отчего она так расстроилась? Дочь плохо себя вела, и Эйлин нашлепала ее. Тысячи, нет, миллионы матерей делают это ежедневно, если не по нескольку раз в день, и не переживают из-за этого. Если ее собственная мать против телесных наказаний, это совсем не значит, что Эйлин должна соглашаться с нею. От шлепанья только польза. Она представила себе, как расскажет об этом случае знакомым. «Ах, знаете, мы великолепно провели уикэнд — вдвоем с Гей. Конечно, она немного покапризничала в первый вечер, дети терпеть не могут, когда нарушается их режим. Пришлось шлепнуть ее пару раз, и после этого она заснула, как ангел».

Эйлин разогрела себе банку макарон и налила еще чашечку кофе. Потом стала рассматривать книги на столе.

Пирсоны много читали. В поле зрения Эйлин попались триллеры Сименона, Майкла Иннса, Патриции Хайсмит; кроме того, здесь было множество невзрачных книг в простых обложках, в которых герои кипели от страсти, принимали наркотики и подростки совершали преступления.

Эйлин не любила триллеры, особенно если читать их одной в деревенском доме поздно ночью, поэтому она выбрала рассказ об изощренном убийстве в богатой пригородной зоне Нью-Йорка.

Ее очень успокаивало чтение о пороках богачей в то время, как она сама вела образцовую жизнь среднего сословия в пригороде Эдинбурга.

Огонь потрескивал в камине; ветер шелестел в ветвях бука в саду; часы мерно тикали.

Эйлин ощущала спокойствие и удовлетворение, но в этом здоровом чувстве наметилась небольшая червоточинка — некому было похвалить молодую, красивую женщину.

Эйлин впервые встретила Джоэля на новогодней вечеринке, когда ей было шестнадцать. До тех пор она всегда встречала Новый год с родителями, у которых по традиции в этот вечер двери дома были открыты для всех. Гостей угощали искрящимся «Бордо» и «Гиннесом», а затем кофе с сэндвичами, чтобы протрезвить тех, кто совершил слишком обильные возлияния. На этих милых и приятных вечерах Эйлин хотелось петь и танцевать, и играть в глупые игры вместо того, чтобы слушать бесконечные разговоры. Если к ней приходили друзья, то они закрывались в ее комнате и слушали музыку, но это было все же не то. В тот год Эйлин решила нарушить установленный порядок.

— Нас с Фионой пригласили на вечеринку к Мак-Дональдам, — объявила она.

— Кто такие Мак-Дональды? — спросил отец.

— Я познакомилась с Джоном в теннисном клубе.

— Мы его видели? — спросила мать, наморщив лоб. Она никогда не могла запомнить имена и лица многочисленных друзей Эйлин и часто отпускала шокирующие замечания, вроде: «Мы с вами раньше не встречались?», обращаясь к человеку, который появлялся в доме в течение многих месяцев, или «Привет, Сэлли, очень рада видеть тебя» — по отношению к Полин, которая пришла в гости в первый раз.

— Кажется, да, — ответила Эйлин. — Он был у нас несколько раз, такой высокий темноволосый мальчик.

— Такой лохматый?

— Ну, не такой уж он лохматый. Он живет в шикарном доме рядом с Барнтоном. И…

— С Барнтоном! Как же ты доберешься домой?

— Мама Фионы говорит, что я могу остаться у них.

Родители Эйлин обменялись взглядами, и Эйлин подумала, что они, наверно, опасаются диких оргий, о которых пишут в газетах, поездок на машине в пьяном виде, объятий в темноте или просто переживают сам факт, что в первый раз она будет не дома и не с ними встречать Новый год. Иногда в Новый год действительно происходит нечто непредсказуемое, и культурные и уравновешенные люди напиваются мертвецки пьяными.

Эйлин понимала родителей — их небольшое беспокойство по этому поводу было вполне уместно. Они всегда так дорожили скромной атмосферой их домашних праздников — дней рождений и других, из которых Новый год был, конечно, самым главным. Поскольку Эйлин знала, что они никогда не выскажут ей все это прямо — она решила устранить первую возможную причину их колебания.

— Родители Джона будут в квартире, чтобы следить за порядком, если это волнует вас, и во всяком случае мои друзья не напьются.

— Насколько я понимаю, — слегка обиженно сказал отец, — никто и не говорил, что они могут напиться.

— И все же, в Новый год разное случается, — добавила мать.

— Новый год — замечательный праздник, и, по-моему, мы с Марион за все эти годы многое сделали для того, чтобы дать людям возможность повеселиться, будучи трезвыми.

— И все же Эйлин имеет право сделать свой собственный выбор, — вставила мать.

После этого последовала долгая дискуссия о необходимости учить детей пить в разумных пределах, и Эйлин едва не потеряла терпение.

— Тогда о'кей, да? — спросила она, как только получила возможность вставить хоть слово.

— А ты бы не могла пойти туда пораньше и вернуться домой до полуночи?

— Ах, мамочка, ну ты же прекрасно понимаешь, что вечеринка не начнется до полуночи. И все же… — Ей пришла в голову блестящая идея. — Я позвоню вам в полночь и поздравлю вас с Новым Годом, и тогда смогу подтвердить вам, как замечательно и трезво мы проводим время.

— Это было бы прекрасно, — согласилась мать, и Эйлин поняла, что победила. Иногда Эйлин спрашивала себя, как бы сложилась ее жизнь, если бы ей многое запрещалось; очевидно, ей приходилось бы отвечать открытым вызовом, но родители придерживались иной тактики: от нее всегда ждали собственного решения.

Эйлин быстро подавила в себе сомнения. Она, как обычно, разочаровывала своих родителей, и, как обычно, они воспринимали это великолепно. Она стала звонить Фионе.

— Все в порядке.

— Ну и чудненько. Приходи пораньше, и мы вместе оденемся.

В школе Фиона была ее ближайшей подругой, хотя эта дружба была основана больше на контрастах, чем на сходстве. Фиона помогала Эйлин по латыни, а та исправляла ошибки в исторических очерках у Фионы. Фиона каждую неделю влюблялась в нового мальчика; Эйлин почти целый год вынашивала безответное чувство к учителю по искусству — она писала его имя разными почерками на обрывках бумаги, смотрела на них и вздыхала. Фиона была веселой и импульсивной девушкой, не любила зубрить, но всегда ухитрялась неплохо учиться. Эйлин была предупредительна и послушна и аккуратно выполняла все домашние задания. Фиона шила себе одежду из нарочито ярких тканей, молнии у нее все время ломались, пуговицы отлетали, потому что у нее не хватало терпения аккуратно доделать все до конца; гардероб Эйлин состоял из чистых, хорошо подогнанных вещей спокойных тонов, которые успешно сочетались друг с другом.

Тем не менее, они восхищались друг другом, и когда Эйлин пришла в черной вельветовой юбке, черном свитере и с черной вельветовой лентой в гладких каштановых волосах, Фиона восторженно воскликнула: «Ты выглядишь сказочно. Очень, очень изящно и женственно».

Эйлин надеялась, что черный цвет придаст ей взрослости и опытности. Посмотревшись в зеркало, она пожалела о том, что ее лицо выглядит столь круглым и детским. Если бы только у нее были большие глаза и впалые щеки.

На Фионе была туника резких — оранжевого, розового и малинового — цветов; ее длинные светлые волосы рассыпались на крысиные хвостики; один ее розовый чулок поехал, но общее впечатление от ее наряда было грандиозное, и Эйлин заверила ее в этом.

— Заколи мне сзади вырез безопасной булавкой, — попросила Фиона. — Этот проклятый крючок все время расстегивается.

— Ты прямо как уличная женщина, — радостно сказала Эйлин.

— Правда? Ах, я так надеюсь, что Дерек тоже придет сегодня. Он пообещал, что придет, но ты же знаешь, в мальчишек какой-то бес вселяется накануне Нового Года, и напиваются они в 3 часа дня не там, где надо.

Эйлин не рассчитывала познакомиться с кем-то. Правда, ей нравился Джон, но не больше, чем дюжина других парней, с которыми она встречалась или играла в теннис. Она просто предвкушала свою первую встречу Нового года вне дома.

Отца Фионы не было дома, а мать суетилась, прибирая все вокруг; ее волосы все еще были закручены в бигуди.

— Ах, девочки, желаю вам хорошо повеселиться, — с отсутствующим видом сказала она, протирая сервант. — На днях, Фиона, я возьму ножницы и займусь твоими волосами.

— Увидимся в будущем году, — игриво сказала Фиона. — Пойдем, Эйлин.

Фиона жила в небольшом доме в южной части Барнтон-роуд. В северной ее части стояли большие дома, некоторые из них были построены по особым проектам и окружены деревьями. Один из таких домов и принадлежал Мак-Дональдам.

— Они, должно быть, очень богаты, — заметила Фиона.

— Его отец работает в страховой компании.

— Наверно, ты встречала подобных типов в своем теннисном клубе.

— Джону к восемнадцатилетию подарят машину.

— Ничего себе! У Дерека даже нет велосипеда.

— Тогда, значит, у вас настоящая любовь.

Они подошли к дому Мак-Дональдов и позвонили.

— Обожаю вечеринки, — вздохнула Фиона.

— Я тоже, — с надеждой согласилась с ней Эйлин.

Первое, что она заметила в Джоэле, это его веселость. До того, как он пришел с двумя друзьями, вечер протекал довольно скучно — мистер и миссис Мак-Дональды наливали всем сидр, отпуская остроумные замечания, молодые люди стояли вокруг и с явным презрением созерцали друг друга, лишь включенный проигрыватель нарушал всеобщее молчание. И тут появился Джоэль. Он был очень смуглый с прямыми черными волосами и квадратным, бульдожьим лицом, которое, казалось, растягивалось, как резина, потому что он все время придавал ему какие-то формы. У него были очень белые зубы и удивительно низкий с английским акцентом голос.

Конечно, по дороге сюда с ним случилось нечто забавное, и он тут же со смаком рассказал историю, передразнивая кондуктора автобуса, утонченную эдинбургскую леди и примитивного эдинбургского пьяницу. Схватив стакан с сидром, он опрокинул его в себя.

— Надо же, вкусно, еще, пожалуйста. — Он одобрительно оглядел Фиону и Эйлин — красивые куколки, — поздоровался за руку с мистером и миссис Мак-Дональдами, восхищаясь их мужеством пригласить «жалкого студента» в их избранное общество.

Он направился к проигрывателю, просмотрел набор пластинок и воскликнул: «Ах, моя любимая, настоящий гвоздь сезона!» Он поставил диск и сказал: «Какую же куколку мне пригласить на танец? Я не могу устоять перед блондинками. Ах, мне нужно разоблачиться. Нужно выбрать кого-то, кто поможет мне потом надеть все это снова». Он прижал к себе Фиону, и они стали танцевать.

Эйлин смотрела на него широко раскрытыми от изумления глазами. Будучи единственным ребенком в семье и имея серьезных, преданных своей работе родителей, она не часто испытывала веселье в кругу семьи. У них в семье царили спокойные и дружелюбные отношения. И, хотя родители Эйлин часто посмеивались над журнальными публикациями в «Этой Англии», «Новом гражданине» или со смехом подмечали странности своих учеников и соседей, веселыми людьми их было назвать довольно трудно.

Веселость Джоэля казалась совершенно ненапускной. Он не делал вид, что ему весело, он просто вел себя естественно. Он влетел в комнату, как огненная хлопушка, и через пять минут родители, как и положено хорошим родителям, ушли в другую комнату, ребята нашли себе партнерш для танцев, а нетанцующие стали разговаривать и смеяться. Вечеринка началась.

— Кто он такой? — спросила Эйлин у Джона, с которым танцевала на незастеленной ковром части пола.

— Джоэль? Он студент мединститута, друг Ангуса. Он живет в Лондоне, но мы уговорили его провести Новый год у нас.

— Он что, пьян?

— Вовсе нет, он всегда такой. Не знаю, где он берет энергию.

Не успев устать от танцев, Джоэль вдруг обнаружил воздушные шарики, и они устроили соревнования по их надуванию. Все покатывались со смеху.

Вот такой и должны быть вечеринка, — думала Эйлин, представляя чинное, спокойное собрание дома. — Если бы он заговорил с нею.

Тут на сцене вновь появились мистер и миссис Мак-Дональд и их друзья.

— Уже без пяти двенадцать, — сказали они, и все соединили руки, готовясь спеть гимн.

Джоэль протиснулся между Эйлин и Фионой: «Впустите бедного иностранца в ваши родные пенаты», — попросил он.

— Я буду вашей наставницей, — пошутила Эйлин.

Включили радио, и, услышав перезвон колоколов, все замолчали, в то время, как Эйлин ощутила знакомое волнение — наступал Новый год, совершенно новый и удивительный год, в котором всякое могло случиться.

— А что мы будем делать теперь? — спросил Джоэль, поворачиваясь к ней.

— Мы… — поцелуем друг друга, — вдруг сорвалось у нее с языка, и она страшно смутилась. Но Джоэль, глядя по сторонам своими проворными, сияющими глазами, быстро смекнул, в чем дело.

— Дорогая, я начну с тебя, — сказал он.

Эйлин приготовилась к обычному дружескому поцелую в щеку, но Джоэль поцеловал ее в губы. Его рот был теплый и мягкий, и она не отвернулась.

Джоэль сделал преувеличенно глубокий вдох: «Ах, это было великолепно. Скажите мне свое имя и, если возможно, номер телефона. Теперь я больше никого не хочу целовать, чтобы не испортить вкус.»

Эйлин целовалась, и ее целовали много раз, но никогда она не отвечала на поцелуй так, как теперь. «Наверно, виноваты Новый Год и бокал сидра», — сказала она себе, и еще Эйлин заметила, что, глядя, как Джоэль подходит к другим девушкам, она испытывает чувство ревности — получал ли он от поцелуя с ними такое же удовольствие?

Снова наполнили бокалы, и всех пригласили на кухню, где на столе красовались бутерброды с сыром, холодной индейкой, салатом, поджаренной колбасой, фруктовым салатом, а также шоколадные пирожные и кофе.

Эйлин и Фиона, стоя рядом, с наслаждением поглощали лакомства.

— Великолепный вечер, — мечтательно сказала Фиона, и Эйлин ожидала, что подруга пооткровенничает с ней насчет Джоэля (все же он танцевал с ней первой), но та вдруг закричала: «Дерек!»

Дерек в этот момент входил с группой друзей.

— С Новым годом! — воскликнула Фиона, повиснув у него на шее.

— С праздником! — выдавил из себя Дерек, краснея до ушей.

Наблюдая за ними с некоторой завистью, Эйлин услышала голос рядом с собой: «Как тебя зовут и как тебе позвонить?»

Это был Джоэль.

— Эйлин, — ответила она. — Эйлин Форрест.

— А номер телефона?

Эйлин задумалась, — ей не хотелось отвечать прямо этому напористому юноше.

— Он есть в телефонной книге, моего отца зовут Генри, — сказала она, чувствуя скованность.

— Напиши его губной помадой на моей руке.

— У меня нет губной помады.

— И как это тебя угораздило, милашка, прийти на вечер без губной помады? Сдается мне, ты настоящее воплощение скромности. Ну хорошо, возьми мою ручку.

Засмущавшись, Эйлин написала на тыльной стороне его ладони: 337-1815.

— 1815 — дата битвы при Ватерлоо. Я запомню.

— Клянусь, ты его забудешь к утру.

— Клянусь, что не забуду. Если не веришь мне, выгравируй его на моем сердце. Черт побери, я забыл захватить свое сердце. Должно быть, оставил его в автобусе.

— Никогда не приноси свое сердце на вечеринку, — отплатила шутнику Эйлин.

— Очень метко сказано, если учесть, что здесь столько красивых куколок. — Он поймал взгляд Эйлин и с минуту молчал, а его глаза смотрели серьезно.

— Я хочу снова поцеловать тебя. Пойдем в сад.

Как загипнотизированная, Эйлин последовала за ним через парадную дверь в сад. Но вместо того, чтобы поцеловать ее, чего она одновременно с надеждой и ожидала и боялась, он поглядел на лужайку и сказал: Прекрасно. Мы будем танцевать «Лебединое озеро».

Он начал имитировать балетные па, и Эйлин после минутного колебания пришлось включиться в танец. Внезапно она перестала стесняться. Лужайка хрустела от белого снега, светили звезды, деревья напоминали темную декорацию, а две залитые лунным светом фигуры казалось парили в воздухе. Эйлин кружилась и поворачивалась; Джоэль ловил ее руки, осторожно придерживая за талию. Эйлин чувствовала себя такой грациозной, быстрой и легкой, как будто ее тело было наполнено воздухом.

Затем Джоэль поймал ее и на минуту прижал к себе. Она чувствовала, как бьется его сердце, слышала его дыхание.

— Эти проклятые скрипки снова фальшивят, — сказал Джоэль на ломаном немецком языке. — Я говорю и говорю им опять, что вы губите моего любимого Чайковского, и как могу я, мэтр балета… — он замолчал.

— Эйлин! — с восхищением прошептал он.

— Джоэль.

Они поцеловались.

— Ты похожа на скромного светящегося ангела, — прошептал Джоэль. — Ты слишком хороша для меня. Ах, какое прекрасное начало нового года.

Переполненная чувствами, Эйлин вздохнула.

Они снова поцеловались, она погладила жесткие волосы у него на затылке и теплую кожу на шее. Разомкнув объятия, он держал ее на расстоянии вытянутой руки, пристально вглядываясь в ее лицо.

— Да, — прошептал он, — я был прав. Ты единственная и неповторимая. Но я не могу позволить тебе простудиться. Он взял ее руку и с почтением поднес к губам. — Позвольте мне проводить Вас в дом.

Когда они чинно проходили по лужайке, Эйлин вспомнила, что она забыла позвонить родителям.

Проснувшись наутро в коттедже Пирсонов, Эйлин вдруг вспомнила о Джоэле. Она слышала, как Гей что-то бормочет и напевает, уткнувшись головой в простыни. Была только половина седьмого. Между занавесками просвечивало серое небо. Эйлин совсем не хотелось вставать.

То, что Эйлин тогда забыла позвонить родителям во время встречи Нового года, сразу же восстановило их против Джоэля. Если бы она могла так же, как часто делала Фиона, сразу же выпалить своей матери: «Я познакомилась с самым красивым мальчиком», возможно, все бы обошлось. Но она не могла придумать никакого объяснения, кроме того, что она… просто забыла. Ее голос звучал натянуто и неубедительно, когда она говорила: «Такой великолепный вечер — мы танцевали и играли воздушными шариками!».

— Где ты была? — обеспокоенным голосом спросила мать. — Когда ты не позвонила, я сама позвонила к Мак-Дональдам, но тебя не смогли нигде найти.

— Мы вышли погулять в саду.

— В саду? — В лице матери недоверия было больше, чем ужаса.

— Мы танцевали на лужайке.

— О Господи!

Эйлин казалось невозможным описать восторг тех минут на морозной лужайке под звездами.

Эйлин почувствовала себя неловко, вспоминая это. Она знала теперь, что существуют вещи, которые родители переживают очень сильно. Ведь тогда она даже не поздравила маму с праздником.

И когда бы ей потом ни случилось упомянуть имя Джоэля, она чувствовала неловкость и читала в глазах матери мысль: «Так, Значит, это тот самый молодой человек, который ранним утром танцевал с моей дочерью в саду?»

Мать не могла постичь подобной выходки и считала ее следствием разнузданности нравов молодежи, поэтому она с самого начала не доверяла Джоэлю, о чем бы после уже не рассказывала Эйлин.

Поскольку первый телефонный звонок Джоэля пришелся, естественно, на время ленча, каждое слово Эйлин было отлично слышно.

— У телефона герр доктор Швейзенберг, я хочу поговорить с моим старым пациентом.

— Ах, Джоэль, это ты.

— Как ты догадалась?

— А у меня видеотелефон.

— Отлично! Скажи, мы договорились встретиться завтра или сегодня?

— Мне кажется, сегодня.

— В этом все и дело. Так сегодня завтра или сегодня? Я совсем запутался.

— Ну, сегодня первое января, — предположила Эйлин.

— Замечательно. Послушай, я все еще у Мак-Дональдов, по крайней мере, мне так кажется. Пойдем погуляем? Я встречу тебя на автобусной остановке через полчаса.

Эйлин понимала, что отец и мать умирают от любопытства, пытаясь догадаться, кто звонит, и только приличие сдерживает их любопытство.

— Это парень, с которым я познакомилась на вечеринке прошлой ночью, — сильно краснея, сказала Эйлин. — Его зовут Джоэль.

— Симпатичный? — спросила мать.

— Просто бесподобный, — ответила Эйлин, — и мы сейчас собираемся погулять.

— Ах, Джоэль, Джоэль, — она перевернулась в постели, — почему же все стало так плохо? Приедет он к ней или нет? Он написал ей такую короткую и холодную записку, хотя чего же еще можно было ожидать после того, как он столько раз получал от нее отпор: «Я хотел бы кое-что обсудить с тобой, но на нейтральной территории, повторяю, не у тебя дома. Это возможно? Или ты все еще предпочитаешь не видеться со мной? Я бы также хотел увидеть малышку». И, наконец, последняя его записка: «Прошу тебя, Эйлин, прими своего покорного слугу. Джоэль».

Она написала дюжину писем то дружелюбных, то умоляющих, то сердитых, потом порвала их все и вместо этого послала ему открытку, на которой кратко написала адрес коттеджа и время ее пребывания там. Ей то страстно хотелось увидеться с ним, то становилось страшно, что он нарушит ее спокойную размеренную жизнь.

Если он приедет, — решила Эйлин, — она будет с ним очень холодна и учтива, и это станет их последней встречей.

Эйлин услышала, как Гей спрыгнула с постели, затем скрипнула дверь, и Гей просунула головку.

— Доброе утро, — пропела Эйлин, — если хочешь, подойди к моей кровати, мамочка тебя обнимет.

Она подняла ребенка к себе в постель — конец ее пижамы был мокрым.

Эйлин села на постели, расстегнула пуговицы, сняла мокрую пижаму и бросила ее на пол.

— Залезай сюда, иначе ты простудишься.

Гей извивалась, как зверек. Она была теплая, как только что выпеченная сдобная булочка.

— Лежи тихо, и мы еще немного поспим, — с надеждой сказала Эйлин, закрывая глаза.

— Проснись, мамочка, проснись! — закричала Гей, тыкая в глаза Эйлин острыми пальчиками.

— Перестань! — крикнула Эйлин. Но Гей решила, что это очень смешно, и повторила тот же фокус снова.

— Ну хорошо, — сказала побежденная Эйлин. — Мы сейчас встанем, и ты примешь ванну.

Утренние процедуры казались нескончаемыми: купание Гей, одевание, чистка зубов, уговоры пойти в туалет, мытье посуды, разведение огня, приготовление завтрака — каши с молоком — еда и мытье посуды, вслед за тем стирка простыни и пижамы и развешивание их для сушки на заднем дворе, уборка в спальне.

Наконец Эйлин без сил упала на софу, мечтая о чашке кофе и размышляя, когда может прийти машина с провизией. Она ведь не могла бесконечно кормить Гей кашей с молоком. Взглянув на часы, Эйлин увидела, что уже половина девятого. Впереди все еще было долгое, долгое утро.

Она попыталась вспомнить, что Гей обычно делает в это утреннее время дома, но не могла. Поскольку она уходила на работу, девочкой занималась мать, устроившая для нее специальный режим, по которому Гей ела, спала, делала физические упражнения, слушала сказку, занималась с красками и конструктором, спокойно сидела с книжкой, играла в саду, принимала ванну. Что же надо было делать именно сейчас? Кстати, а где же сама Гей?

Гей оказалась в ванной; оба крана были открыты, девочка старательно чистила зубной щеткой раковину.

— Ах, Гей, что за ужас! Ты плохая, плохая девочка!

Эйлин поспешно увела ее с места преступления. Гей начала плакать.

— Пойди нарисуй маме красивую картинку. Эйлин достала бабушкин подарок — новую коробку с красками и набор бумаги для рисования.

— Не хочу.

— Ну построй мне домик из конструктора.

— Не хочу.

Эйлин посмотрела на красное, сердитое лицо дочери и почувствовала непреодолимое желание нашлепать ее, но шлепки надо было приберечь для крайних случаев.

— Хочу домой, — рыдала Гей. — Хочу к бабушке.

— Это невозможно. Мы будем жить в нашем красивом коттедже.

— Ужасный коттедж.

— Мамочка прочтет тебе сказку.

— Не хочу сказку. Хочу к бабушке.

Эйлин закусила губу. Если бы это не выглядело смешным, она бы обвинила Гей в сознательно злом умысле. Но на самом деле ребенок так реагировал на изменение привычного режима. Эйлин смягчилась. «Садись ко мне на колени, и мы поиграем в лошадок, — сказала она. — Давай. Ним — ним-ним — вот так едет леди; трот-трот-трот — вот так едет джентльмен; галлоп-галлоп-галлоп — вот так едет фермер».

— Еще! — завизжала Гей.

После пяти поездок на лошадках стрелки подошли к девяти. Еще четыре часа до ленча.

Эйлин встала и раскрыла входную дверь, чтобы узнать, какая погода. Мрачные серые тучи мчались по небу, вдали темно и грустно маячил холм, ветер сгибал ветви бука и обдавал лицо холодом. Но дождя не было.

— Мы с тобой пойдем гулять и постараемся выяснить насчет машины. — Она надела сапоги и плащ и достала шерстяной спортивный костюм для Гей. Потом вспомнила, что необходимо надеть девочке перчатки, но они куда-то исчезли. Обнаружив пропажу, Эйлин заметила, что у Гей мокрые штаны, Снова надо переодеваться.

— Противная девчонка! — стала ругать ее Эйлин. — Тебе уже почти три года, а ты все писаешься в штанишки. Ты делаешь это нарочно, чтобы насолить мне, дрянь ты этакая.

Но Гей не обращала на ее слова никакого внимания, она стала петь одну из своих дурацких песенок.

Наконец, они собрались и медленно зашагали по тихой сельской улице.

В коттедже, соседнем с магазином, она заметила молодую женщину с бледным лицом, темные волосы которой были повязаны желтым шарфом.

— Здравствуйте, — сказала Эйлин.

— Доброе утро.

— Вы не знаете, когда привезут продукты?

— Мясной отдел открывается в полдень, и сегодня днем привезут хлеб.

— А бакалея?

— Будет закрыта до понедельника.

— Огромное вам спасибо.

Эйлин хотела продолжить беседу, чтобы напроситься на чашечку кофе.

— Я остановилась в коттедже Пирсонов, — сказала она.

— Понятно.

— Вам нравится жить здесь?

— Здесь хорошо, если вы любите деревенскую жизнь, — ответила бледная молодая женщина.

— Сегодня таких немного, — заметила Эйлин, и была вознаграждена короткой улыбкой.

— Это ваша маленькая дочка?

— Да.

— А я свою потеряла.

— Потеряли? — как эхо, повторила за ней Эйлин.

— У меня произошел выкидыш.

— Как ужасно. — Она с ужасом посмотрела на девушку. Она так редко встречала людей, с которыми случалось что-то ужасное. Ее собственный опыт — спокойная беременность, благополучные роды и семейная обстановка — был в этом смысле положительным. Ей хотелось сказать: «А я — незамужняя мама». Может это сделало бы ближе простую деревенскую девушку и городскую приезжую, благополучную с виду мать с дочкой. Но она не решилась на подобную откровенность. Вместо этого она спросила: «А далеко ли отсюда Гордон?»

— Около трех миль, я полагаю.

— Я думаю сходить туда. Мне нужно купить продукты.

— Попробуйте.

Бледная молодая женщина скрылась в доме.

Эйлин разочарованно отвернулась. Но, пожалуй, действительно стоило сходить в Гордон: это поможет скоротать утро, и Гей достаточно устанет, чтобы заснуть после ленча.

— Мы сейчас с тобой сядем в колясочку и прогуляемся по магазинам, и купим что-нибудь вкусненькое к обеду и картофельные чипсы для Гей, и немного шоколада, — импровизировала Эйлин.

Гей следила за тем, как мать раскладывает коляску, и делала из этого свои выводы:

— Гей пойдет ножками, — сказала она.

— Гей поедет, — ответила Эйлин.

— Гей пойдет! — закричала Гей.

— Послушай, дорогая, нам предстоит длинный, долгий путь, гораздо больший, чем ты можешь пройти. А мне нужно успеть туда побыстрее, до дождя. Если будешь хорошей девочкой, сможешь на обратном пути часть дороги пройти пешком.

Эйлин подкатила коляску и стала усаживать девочку, та подгибала ноги и сопротивлялась. Эйлин попыталась усадить ее силой, Гей заплакала. Эйлин шлепнула ее. Гей заплакала еще громче и упала на дорогу. Эйлин пришла в отчаяние. На этот раз шлепок не сработал.

— Ну хорошо же, — с негодованием произнесла она. — Мы не пойдем к Гордону и не будем покупать картофельные чипсы и шоколад. Мы умрем с голоду. Мне наплевать.

Эйлин вернулась домой, дрожа от злости и возмущения. Как она позволяет, чтобы ребенок так выводил ее из себя? Надо быть спокойной и непреклонной, не допускать никаких стычек — ах, какие мудрые, рассудительные советы, но почему-то не получается следовать им.

Ее взгляд упал на старый номер «Обсервера», лежащий на подоконнике, и она пробежала глазами статью об агрессии. «Ребенок в состоянии бешенства никому не угрожает,» — прочитала она. — «Мать понимает эти всплески характера и легко справляется с ними».

«Ха-ха,» — уныло подумала Эйлин.

Она закурила сигарету, чтобы успокоить нервы и снова вышла на улицу. Гей радостно собирала на дороге камушки и накладывала себе полные карманы.

— Пошли, — спокойным и твердым тоном сказала Эйлин.

Гей подошла. Она весело подпрыгивала, держа мать за руку, и спустя некоторое время сказала: «А сейчас Гей поедет».

— Хорошо.

Они отправились в путь. Начал моросить дождь.

Вот так всегда с малыми детьми, — подумала Эйлин. — То они спокойные, ласковые крошки, едят или спят, а то превращаются в капризных, орущих чудовищ. И второй период намного дольше.

С чувством собственной вины она склонилась над Гей.

— Как там мое чудовище?

Если бы не Гей, какая бы у нее была счастливая жизнь. Она могла бы выйти замуж — конечно, не за Джоэля, а за кого-нибудь гораздо мудрее него и добрее. Она могла бы жить в чудесной квартире с аппаратурой и новой мебелью. Она могла бы тратить деньги на одежду и путешествия, она бы могла проводить вечера с друзьями или пойти в кино, и могла бы допоздна нежиться в постели по воскресеньям, наслаждаясь кофе и читая воскресные газеты.

Но какой смысл теперь об этом думать. Слишком поздно. Родилась дочь, и Эйлин должна нести за нее ответственность. Долгие годы думать только о ней — о ее одежде, сне, каникулах, школе — все это должно заполнить ее жизнь. И даже если она уедет из дому, эмигрирует или подпишет бумаги об удочерении (которые ее мать, вздыхая, положила в верхний ящик стола), она все равно уже никогда больше не будет снова свободной.

Может быть, она завидовала девочке? Нет, она не ощущала зависти. Хотя Гей временами вела себя чудовищно, Эйлин никогда не жалела, что ребенок появился на свет. Постепенно она научится вести себя с ней.

Через час с небольшим они добрались до Гордона, и Эйлин купила кое-какие крупы, овощи, картофельные чипсы, шоколад и большую бутылку кока-колы. Сумка потяжелела от припасов, и коляску было теперь трудно везти. Эйлин решила поискать кафе, где бы можно было посидеть и выпить кофе, но вокруг не встречалось ничего подобного. Продрогнув, Эйлин решила ускорить шаг.

— Гей холодно.

— Ерунда, — ответила Эйлин, копируя свою мать. Она дала девочке пакет с чипсами, а это означало, что надо снять перчатки. Гей брала чипсы по одному маленькими, посиневшими от холода, пальчиками. Эйлин начала волноваться, потому что и ей самой было холодно. Мокрый плащ беспомощно развевался на ветру, почти не прикрывая ее. Брюки ее тоже промокли, а губы и нос, казалось, потеряли чувствительность.

Эйлин не терпелось поскорее добраться до коттеджа, разжечь камин, выпить горячего кофе и надеть сухую одежду. Она снова надела Гей перчатки и натянула ей шерстяную шапочку пониже на уши.

— Скоро мы будем дома, — добрым голосом сказала она.

Эйлин очень обрадовалась, увидев вдалеке в дождливой дымке склон Блэкхилла. Наконец, они почти дома!

Эйлин отперла дверь, опустила на землю сумку и привела Гей на кухню, тайно надеясь, что огонь еще не весь догорел.

Он был на последнем издыхании, поэтому она бросила в камин еще лучинок, ломая голову над тем, где она достанет дров в таком мокром саду.

Эйлин мечтала поскорее обсушиться, но сначала надо было заняться Гей. Она достала ей из чемодана чистую юбочку, штанишки и носочки и решительно стала переодевать капризничавшего ребенка.

— Хочу сока, — ныла Гей. — Хочу сока.

— Мама тоже хочет кофе. И мы с тобой поедим еще картофельных чипсов.

— Хочу чипсов сейчас.

— Немного подожди. Я не собираюсь простужаться только ради того, чтобы угодить тебе. Преодолевая сопротивление дочки, Эйлин сняла с нее мокрую одежду и вытерла себе и ей голову чистым полотенцем.

— Сока! — повторяла Гей.

— Ну хорошо, хорошо, — уступила Эйлин, наливая Гей апельсинового сока.

Как прекрасно было сидеть у огня, запивая чипсы горячим кофе, после того, как ты продрогла на ветру и промокла. И так приятно смотреть на дочь, такую спокойную и умиротворенную, когда та сидела рядом с ней на стуле. Может быть, радости материнства как раз и состоят в этих оазисах душевного умиротворения среди пустыни неприятностей и тревог?

Теперь ей надо приготовить ленч, потом уложить Гей спать. Когда проснется — поиграть с ней, пойти на ферму за молоком, попить чаю, снова поиграть с дочкой, каким-то образом уложить ее спать и затем, наконец, предаться радостям вечера. Была половина первого — до этого благословенного времени оставалось всего шесть часов. Ну какая же она ужасная мать — считает часы до того, как ее дочь пойдет спать!

Первые месяцы знакомства с Джоэлем запомнились Эйлин как сплошная вереница веселья — столько было радостного возбуждения, смеха и всяческих забав. Это время запомнилось ей как самое прекрасное. Ее подбрасывало вверх, как на качелях восторга, счастье кружило Эйлин голову. Они могли часами болтать о всякой ерунде, и эта ерунда казалась столь же приятной и сладкой, как самые любимые конфеты.

— Давай не будем жениться, — часто повторял Джоэль. — Я ведь недавно уже просил тебя не выходить за меня замуж? Неужели тебе хочется вести жизнь среди закладных…

— Мышеловок и нафталиновых шариков, — добавляла Эйлин.

— Поливальных машин, водоподогревателей и корзин для мусора.

— Счетов и грудных младенцев.

— Прачечных и потерянных библиотечных билетов.

— Подоходного налога и глажки белья.

— Ты знаешь, о чем я думаю, — говорил Джоэль.

— Что, ты опять думаешь?

— Я думаю, что люди должны жить в палатках и автоприцепах, и абсолютно ничего не должно принадлежать им. И тогда, когда хотят, они смогут отправиться в Стамбул, Владивосток или Лос-Анджелес.

— Неужели? — отвечала очарованная Эйлин.

— Когда я окончу мединститут, а ты получишь лицензию преподавателя, мы сможем на несколько лет поехать в Африку. Я хотел бы стать знахарем. Знахарство, возможно, гораздо более эффективно, чем лекарства и хирургия. Затем я стану лечить всех этих глупых богатых женщин с их воображаемыми недугами и зарабатывать миллионы. После этого мы купим замок в Хайлендах с центральным отоплением и чудесным видом на озеро. Из автоприцепа в замок, но без всяких хижин на промежуточном этапе!

Эйлин за все время их знакомства не удалось ничего узнать о его семье. Иногда, в зависимости от настроения, в рассказах Джоэля его отец выступал то цыганским графом, то профессором, открывшим секрет вечной жизни. А его мать представала то старой крестьянкой, общающейся с потусторонним миром, то всемирно известной оперной певицей, вышедшей на пенсию и живущей инкогнито, а то красавицей-шпионкой, нанятой русскими следить за американцами.

— Мы никогда не знаем, не услышим ли мы в полночь стук в дверь, и не представит ли нам ультиматум тайная полиция четырех стран, — выразительно говорил Джоэль.

— У тебя, должно быть, бывают кошмары по ночам?

— Кошмары? У меня бывают такие кошмары, по сравнению с которыми кошмары других людей можно считать приятными снами. Только ты можешь спасти меня.

Иногда Эйлин думала про себя, что он, возможно, стыдится своих родителей — быть может, его отец содержит кондитерский магазин или работает в банке, или делает что-то такое, что Джоэлю кажется невероятно скучным.

Джоэль водил Эйлин на каток, в бассейн и на длинные, длинные прогулки. Иногда он позволял ей навещать его на квартире, но, когда Эйлин предлагала приготовить ужин, он предпочитал обходиться фруктами, сыром и помидорами.

— Пища, — говорил он, — мешает работе мысли. Я приберегу радости гурманства для старческих лет.

Кроме всего прочего, он терпеть не мог приходить к ней домой, делал это лишь под давлением и вел себя там либо довольно вызывающе, либо подчеркнуто равнодушно. Эйлин не знала, какая его манера поведения смущает ее больше — когда он показывает свою непокорную сущность, приводя ее родителей в изумление, или, когда скованно сидит на софе, отпуская дежурные замечания насчет погоды, системы образования и политической ситуации.

— Я являюсь представителем новой жизни, а они боятся действительности, — с вызовом говорил он.

— Ты не прав, — возражала Эйлин.

— Они боятся меня, который представляет новое, — хвастался Джоэль.

— Это изречение построено на логике, — говорила Эйлин, — а я думала, что ты презираешь логику.

— Логика — это прибежище тугодумных людей.

Его посещения делали Эйлин несчастной и раздражали ее. Она хотела, чтобы люди, которых она любила так сильно, понравились друг другу. Но больше всего выводило ее из себя то, что, когда Джоэль не строил из себя идиота, его идеи были в общем сходны с идеями ее родителей. Ему просто нравилось шокировать их. В их обществе он вел себя по-детски и раздражал всех, но вне сомнения, — философски рассуждала Эйлин, — он должен это перерасти.

Если бы он поговорил с ними так, как он иногда говорит с ней — серьезно, — о своей работе, о книгах, которые читал.

— Я не хочу быть одним из тех безграмотных врачей, которые никогда не читают ничего, кроме «Журнала британской медицинской ассоциации», — говорил он ей. — Ты должна воспитывать меня, милая.

И Эйлин послушно давала ему читать свои любимые романы. — А я думала, ты презираешь искусство.

— Иногда, — отвечал Джоэль, — тебе нужен кто-то, кто бы сказал тебе, что Луна сделана из зеленого сыра, для того, чтобы сподвигнуть тебя выяснить, из чего же она сделана на самом деле. Я делаю резкие замечания в адрес искусства для того, чтобы услышать от людей, что же это такое на самом деле.

Непредсказуемость Джоэля приводила Эйлин одновременно в восторг и в отчаяние. Ей, привыкшей к людям, которые изо дня в день являли миру одно и то же лицо и всегда боролись за рационализм во всем, приходилось иметь дело с человеком, который гордился тем, что являл собой нечто обратное. Она никогда не знала, как он себя поведет — вообще никогда не знала, состоится ли их очередная встреча, поскольку пунктуальность тоже, согласно Джоэлю, была прибежищем тугодумных людей.

Он крайне редко приходил куда-либо вовремя, а однажды, когда Эйлин, уже одетая и готовая к выходу, с беспокойством ходила из угла в угол по квартире в ожидании его прихода, он вдруг позвонил ей и сказал:

— Догадайся, где я, моя прелесть. Я в Хайлендах. Если быть точным, в Авьенморе.

— Что?!

— Во время ленча я познакомился с человеком, который направлялся туда на машине, и я не мог устоять против искушения.

— Поздравляю, — произнесла Эйлин грустным тоном, понимая, что уикэнд окончательно потерян.

— Ты сердишься? Ты правда очень, очень сердита на меня? Ну так давай, сделай мне выговор.

Эйлин была воспитана на уважении прав других людей, и это пришло ей на помощь.

— Я абсолютно не вижу причины, почему бы тебе не поехать в Авьенмор, если тебе захотелось. Я ведь тебе не сторож.

Возникла пауза.

— Благодарю тебя. Это действительно очень мило с твоей стороны.

Эйлин могла бы и накричать на него. Она ждала извинений, каких-нибудь экстравагантных объяснений, но он сказал только:

— Скоро увидимся.

— Возможно, — огрызнулась Эйлин, швырнув трубку.

Встретившись с Джоэлем после этого случая, она вспомнила совет своей матери: «Если сомневаешься, лучше извинись». Поэтому она сказала:

— Прости, что я тогда была резка с тобой.

— Была резка?

— Я бы не вспоминала об этом, если бы это было не так… — глубоко тронутая, возразила Эйлин.

— Ну, я думаю, ты должна была рассердиться на меня. Я вел себя с непростительной безответственностью.

Эйлин подозрительно посмотрела на него. Может быть, он снова пародирует ее родителей?

— Ты свободен делать то, что тебе нравится, — холодно сказала она.

— Ну и чудесно. А теперь прояви великодушие и прости меня. Я в самом деле очень виноват перед тобой. Я даже не знаю, что вдруг на меня нашло. Наверное во мне взыграла кровь моих предков-цыган. Поцелуй меня, и давай забудем все.

Поцелуи разрешали почти все проблемы.

Лето было в полном разгаре. Эйлин готовилась к экзаменам и заполняла анкеты для поступления на курсы учителей. Джоэль тоже засел за подготовку к годовым экзаменам и появлялся бледный, измученный, с красными глазами.

— Давай сходим на какой-нибудь глупый фильм, — предложил он ей как-то вечером по телефону. — Я сегодня едва ли способен на членораздельную беседу. У меня все мозги отсохли.

— Мои тоже, — ответила Эйлин.

— Я займусь их массажем. Но пока тебе придется думать за меня.

В кино он заснул, держа руку Эйлин, и она чувствовала, как в ее душе разгорается чувство тепла и спокойствия. Джоэль так редко бывал тихим и усталым.

Когда зажегся свет, она слегка потрясла его, и он подпрыгнул, как зверь, которого вспугнули.

— О Боже, — воскликнул он. — Я, должно быть, заснул. Пойдем куда-нибудь и выпьем кофе.

— Мне кажется, тебе сейчас лучше пойти прямо домой и лечь в постель, — заботливо сказала Эйлин.

— Чепуха. Немного кофе поставит меня на ноги. Кстати, куда мы поедем во время каникул? У тебя есть деньги? У меня тоже нет.

— Я не думала об этом, — сказала Эйлин.

— Ну, так подумай. Я ведь сказал, что отныне тебе придется думать за меня.

Они зашли в бар.

Эйлин колебалась, помешивая кофе. Она не могла предсказать реакцию своих родителей на сообщение, что она с Джоэлем куда-то поедет.

— Мне бы так хотелось поехать на природу — погулять, полазить по горам, поплавать, — сказал Джоэль, разминая мускулы.

— Но ведь у нас нет денег.

— Мы заработаем немного.

— Мне кажется… — начала Эйлин, — …мои родители захотят, чтобы я поехала с ними.

— Ты не можешь ехать с ними. Я хочу, чтобы ты отдала предпочтение мне.

Когда они вышли из кофейного бара, Эйлин настояла на том, чтобы он ее не провожал. Она задумчиво брела по Квинсферри-роуд и остановилась на мосту, любуясь садами по другую сторону реки и наслаждаясь ее тихим шепотом.

Догадываются ли ее родители о том, что они с Джоэлем уже любовники? Иногда ей казалось, что они принимали это как должное и поэтому просто проявляли тактичность. А временами она думала, что эта мысль просто никогда не приходила им в голову. Она вовсе не желала «дискуссии» о столь щекотливом деле.

Хотя они придерживались высоких принципов поведения, данные вопросы касались не обычных отношений, а уважения, которое все люди должны питать друг к другу. Ее родители никогда не высказывали строгих суждений по поводу моральной неустойчивости общих друзей и знакомых — выражаясь их языком, люди проявляли либо благоразумие, либо беспорядочность.

Благоразумные люди были верны своим мужьям и женам, воспитывали детей в соответствии с современными методами просвещения, усердно трудились, пили умеренно, не влезали в долги, избирательно смотрели программы телевидения и благополучно сдавали экзамены.

Беспорядочные люди запутывались в проблемах своей несчастной любви, имели более одного развода, много пили, покупали дорогие безделушки, каждый вечер смотрели по телевизору все подряд, проваливались на экзаменах и рожали случайных детей.

Единственное, что вызывало у них открытый гнев, — это была расовая дискриминация, придирки и хулиганские выходки между мужьями и женами, родителями и детьми и, конечно, в международной политике — фашистские группировки и подавление малых стран большими.

Конечно, ее жизнерадостные, удивительные взаимоотношения с Джоэлем не подходили под категорию «беспорядочного поведения». И все же некоторая легкомысленность этих отношений внушала подозрение. У Эйлин с Джоэлем не было соответствующего разговора перед первой близостью, они не взвешивали «за» и «против» добрачного воздержания, очевидно, считая, что еще слишком молоды для того, чтобы рассуждать о зрелых сексуальных отношениях, — это просто произошло и все.

Она оказалась неподготовленной к взрыву страсти, когда они лежали вместе высоко в Пентландхилз в один жаркий летний день. Если бы Джоэль не предохранялся, она бы могла забеременеть с того первого раза, потому что весь ее рационализм и природная осторожность растворились в огненном приступе желания.

Потом он спросил: «Как насчет таблеток, наверное, надо сходить в консультацию?»

— Наверное, — ответила Эйлин.

— Ты не сердишься на меня? Ты не порвешь со мной и не выбросишь меня вон, как ненужную перчатку? Я хотел быть деликатным и тактичным и контролировать себя, но у меня не получилось.

— Я отвергну тебя, — улыбаясь пробормотала Эйлин, притягивая к себе его лицо, чтобы поцеловать.

Она все откладывала поход в консультацию — это так смущало ее; точно так же, как и обсуждение с родителями планов на каникулы. Ее родители любили поездки на машине, открывающие любопытные уголки Великобритании — полуостров Гауэр, границу с Уэльсом, Пеннины, Хайленды и Острова. Они обычно делали стоянку в редко посещаемых местах, готовили на костре. Только если погода была действительно невыносимой, жили в небольших отелях. Они останавливались у каждого полуразрушенного замка, аббатства, остатков римской цивилизации — и внимательно их изучали.

— Весь год я придерживаюсь жесткого расписания, — объяснял ее отец, — но во время каникул я — бродяга, путешествующий джентльмен, бездельник. Свободный, как вольная пташка.

Эти путешествия доставляли много удовольствия и Эйлин, хотя иногда ей становилось скучно. Девушке хотелось веселиться со сверстниками, принимать собственные решения о том, куда поехать, где остановиться и что смотреть.

Она устроится во время каникул на работу и поставит родителей перед свершившимся фактом.

Приняв решение, она быстро пошла домой.

— Как поживает Джоэль? — вежливо спросила мать.

— Он совершенно измучен, даже заснул в кино.

— Как он думает жить дальше? — поинтересовался отец.

— Он мне не говорил, но все, кто его знают, считают его блестящим студентом, который усердно занимается, — похвасталась Эйлин.

Несколько дней спустя, во время завтрака она сделала объявление.

— Я нашла себе работу на время каникул, — заявила она, как бы ожидая поздравлений. — В библиотеке.

— Тебе повезло, — сказал отец.

— Когда ты будешь работать? — спросила мать.

— В июле и частично в августе, — ответила Эйлин.

— Но мы же все уезжаем на каникулы в середине июля.

— Я знаю. Мне очень жаль, но я не смогу поехать, — соврала Эйлин, чувствуя себя виноватой в неискренности.

По лицу матери было видно, что она расстроилась.

— Но ведь тебе необходимо отдохнуть после столь трудных экзаменов.

— Да, ты права, — осторожно сказала Эйлин, — но Фиона, я, Джоэль и Дерек (она подумала, что к тому времени Дерек едва ли будет с ними) решили пожить летом в студенческом общежитии в Хайлендах. Для этого необходимо заработать деньги.

— Но ты же не можешь остаться здесь одна, — сказал отец.

— Почему же, папочка?

Отец замолчал. В самом деле, почему? Он всегда защищал необходимость одиночества, но редко применял это на практике.

— Мы обсудим это позже, — сказала мать, когда Эйлин встала из-за стола. Конечно, их не мог волновать именно тот факт, что две или три недели ей придется пожить дома одной. Вероятно, их гораздо больше обидело то, что она не хочет их общества, и они обвиняли себя, что в какой-то мере обманули ее ожидания или не учли в достаточной степени ее желания.

— Быть может, тебе хотелось бы по-другому проводить каникулы, — сделала предположение мать. — Например, за границей, и ты бы могла поехать с другом. Тебе, вероятно, скучно со своими старыми родителями.

— Вовсе нет, — возразила Эйлин. — Просто, мне кажется, настало время, чтобы я стала чуточку более независимой.

По ее мнению, это был блестящий последний выстрел. Но она все же чувствовала себя виноватой. Ей следовало быть честной и честно вести игру, сказать им, что она хочет поехать с Джоэлем. Если бы он им нравился, ей было бы просто сделать это.

Эйлин представила себе, как она говорит: «Но я честно думаю, что у нас с Джоэлем возможны хорошие взаимоотношения. Я понимаю, что еще слишком рано говорить о браке, но я чувствую, что все больше отдаюсь своим чувствам, также как и он. В одних вещах он опытнее меня, в других приоритет принадлежит мне. Мы растем вместе. Мы вполне можем контролировать себя. Конечно, было бы гораздо более безответственно пожениться прямо сейчас, когда мы еще не по-настоящему узнали друг друга».

Но были бы ее слова правдивыми? Ведь у них с Джоэлем ни разу не сложилось серьезного разговора по поводу их возможного совместного будущего или, скорее всего, Эйлин не знала, какие разговоры считать серьезными, а какие — нет. В настоящий момент они были счастливы жить изо дня в день в этой веренице забав и веселья. Потом, когда Джоэль оставит свои безумные идеи, и оба они закончат учебу, они поженятся. Но спешить некуда.

В конце концов, как и предполагала Эйлин, родители разрешили ей остаться в Эдинбурге одной, хотя собирались звонить ей через каждые несколько дней, чтобы узнать, все ли в порядке. Уехали они в прекрасном настроении, надев джинсы и спортивного покроя рубашки, изучать нормандские церкви в Восточной Англии, неоднократно напомнив Эйлин, чтобы она не забывала выключать свет и подогреватель воды, хорошо ела, не забыла о молочнике и о прачечной и никому не открывала дверь после десяти вечера.

— Хорошо, мама, хорошо, папа, — отвечала Эйлин в паузах. — Не волнуйтесь.

— Мы и не волнуемся, — возмущенно сказала мама. Затем она улыбнулась: «Все же я полагаю, что есть немного. Прошу прощения».

— Желаю вам чудесно провести время, — сказала Эйлин.

Придя после работы в библиотеке в пустой дом, она испытывала особое чувство. Он казался неестественно аккуратным: книги и газеты лежали на соответствующих полках и в ящиках, нигде не было видно кофейных чашек, радио не играло классическую музыку, не устраивались дискуссии по поводу «ее дня».

Эйлин приняла ванну, переоделась и стала ждать Джоэля. Это уже почти напоминало семейную жизнь. Она приготовит ему еду, а потом они займутся чем-нибудь восхитительным и в то же время обыкновенным — например, посмотрят телевизор.

Но у Джоэля были другие планы. Он устроился работать снабженцем фруктами и овощами на фруктовом рынке и пришел к ней, размахивая гроздью бананов.

— А вот и наш ужин.

— А я как раз собиралась приготовить для нас что-нибудь вкусненькое, — сказала Эйлин. — Мы съедим бананы на десерт — ты любишь их жареными с лимонным соком?

— Послушай, мы не будем становиться домоседами, — возразил Джоэль, — мы съедим их сырыми и пойдем гулять.

— Разве ты не устал? — с надеждой спросила она.

— Когда я устану, ты сможешь вызвать физиотерапевта или владельца похоронного бюро.

Эйлин вздохнула. Ей так хотелось провести спокойный вечер дома, с ним наедине.

— Я устала, — угрюмо сказала она.

— Ерунда. Сегодня такой прекрасный вечер. Слишком хороший для того, чтобы торчать дома.

— Ну ты и иди.

— Дорогая, как ты можешь быть такой жестокой? Посылать меня гулять одного. Как смогу я наслаждаться закатом и божественным вечерним воздухом без моей белоснежной жемчужины рядом со мной?

— Ах, ну ладно, — проворчала Эйлин.

Джоэль был капризным и упрямым любовником, и ей приходилось просто принять этот факт. Он всегда предпочитал свежий воздух. Он говорил, что в его комнатах пахнет мышами, и что в любую минуту может зайти его хозяйка и начать обсуждать с ним ее ревматизм и другие болезни — вот недостаток того, что он студент-медик. Теперь его не устраивает и просторная пустая квартира Эйлин. Это уже никуда не годится.

— Ты угрюмая особа.

— Неправда.

— Нет, правда, и это привычное поведение для женатых людей среднего возраста.

— Как часто ты женишься?

— Нет, милая, я серьезно, — сказал Джоэль, с чувством привлекая ее к себе. — Мне временами так грустно из-за этого. Ведь, понимаешь, в школе в детях столько таланта, живости и оригинальности, а через десять лет все они станут маклерами, банковскими клерками без единой мысли в голове, кроме как — не отстать от Смитов.

— Лучше Джонсов.

— Нет, пожалуй, Смитов лучше.

Эйлин получила удовольствие от прогулки.

Один из самых счастливых вечеров был у них, когда она заболела — не серьезно, головная боль, а потом тошнота — наверно, что-то съела.

— Доктор Швейзенберг позаботится о вас, — сказал Джоэль, придя к ней и выслушав. Через несколько минут Эйлин уже лежала в постели, и он мерил ей температуру, а когда ее тошнило, Джоэль держал перед ней тазик, вытирал ей лицо холодным полотенцем, а потом сидел рядом с ней и говорил, что скоро ей будет лучше.

Ей следовало смутиться из-за того, что Джоэль видел ее в такой неловкой ситуации, но тем не менее он оказался в этой роли вполне естественным.

— Мой бедный маленький гранатик, — нежно сказал он, — а теперь поспи. Я буду в столовой, поэтому крикни мне, если захочешь что-нибудь.

Эйлин с благодарностью заснула.

В конце концов Джоэль заявил, что не может уехать на каникулы. Она была настолько огорчена, что, как и ее мать, ничего не могла ответить.

— Прости меня, мой ангел, но долг обязывает.

— Какой долг? — пробормотала Эйлин, изо всех сил пытаясь не сказать то, что ей хотелось сказать.

— Моя дорогая мама… нездорова… ей предстоит небольшая операция, которая требует присутствия ее любимого сына.

— Понимаю, — унылым голосом сказала Эйлин.

Почему же мать Джоэля была важнее, чем ее собственная мать?

— В любом случае я должен поехать на несколько недель домой до того, как начнется осенний семестр. Я и так сильно пренебрегаю сыновним долгом.

— Но ты говорил… — начала Эйлин.

— Да, конечно, каюсь, но я действительно должен поехать, любимая. Я скоро вернусь.

Эйлин вспыхнула. Даже если он действительно должен ехать, он мог хотя бы выразить чуть больше сожаления об этом. Может быть, она ему надоела. В таком случае он может обращаться с ней достаточно бесцеремонно.

— Расстояние сближает сердца, — сказал Джоэль.

— С глаз долой — из сердца вон, — резко ответила Эйлин.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Подождешь — увидишь.

Она откровенно поговорила обо всем с Фионой.

— Ах, какая дрянь! — воскликнула Фиона. — Надеюсь, ты сказала ему это?

— Конечно, нет. Я просто разыграла холодную неприступность.

— Джоэль хорош собой, но немного сумасшедший. Мне кажется, ему время от времени надо давать поленом по голове.

— Давай тогда поедем без него, — продолжала Фиона. — Я бросила Дерека. Он начал становиться собственником и постоянно спрашивает меня, что я делаю, когда я не с ним. Мы замечательно проведем время, Эйлин. Мы сможем подцепить иностранцев, которые будут целовать нам руки и говорить комплименты.

Во время каникул Эйлин скучала по Джоэлю, но все равно ей было очень хорошо с Фионой, вместе с ней хихикать, сплетничать и спорить, будучи свободной от всяких обязательств. Вместе они бродили по дорогам Хайленда, поднимались на горы, пели в студенческом общежитии и жарили колбасу на коммунальной плите.

Именно там, во время отдыха, Эйлин впервые подумала, что она беременна. Она с презрением отбросила эту мысль, потому что Джоэль всегда предохранялся. А потом, наконец, она вспомнила. Она все время откладывала визит в консультацию и когда, наконец, набралась достаточно мужества, то обнаружила, что она закрыта на лето. Эйлин терпеть не могла обсуждать такие вещи с Джоэлем и лишь мимоходом сказала ему: «Я пойду туда сегодня вечером». А потом не стала говорить, что консультация оказалась закрыта. Страсть всегда охватывала их внезапно, и Эйлин нравилось, что она была непреднамеренной и спонтанной.

Она никогда не знала, когда Джоэль овладеет ею с помощью страстных поцелуев или, когда он просто скажет: «Давай пойдем купаться». Поэтому, когда через несколько дней после ее предполагаемого визита он, заключив ее в свои объятия, спросил: «Ты ведь теперь принимаешь таблетки, да, мой ангел?», Эйлин, вместо того, чтобы ответить «Нет», позволила себе отдаться этой восхитительной эйфории чистого чувства. Но мог ли один единственный раз быть столь опасным? Очевидно, мог.

Она вернулась в Эдинбург, с радостью воссоединившись со своими родителями, но все время, пока она слушала их рассказы о путешествии и рассказывала им о своем, мысли ее были далеко.

О, нет! — думала она, — Нет! Нет! Нет! Она считала, что разбирается в сексуальных вопросах. Но одно дело — секс, а другое — чувство любви.

Как ей сказать родителям? Для них любовь считалась спокойным, дружелюбным, рациональным чувством, и хотя они признавали страсть, Эйлин не была уверена в том, что они смогут понять ее. Как объяснить им про это состояние желания и бездумной отрешенности, когда даже она сама не могла разобраться в себе? Она лишь сделает им больно, предав их убеждения и разрушив их надежды.

Родители часто говорили о том, насколько разумна Эйлин, что, еще обучаясь в школе, она сама в определенное время ложилась спать, вела счет своим карманным деньгам, считала алкоголь и курение глупой тратой денег, не желала носить длинные приклеенные ресницы и облегающие джинсы и не лелеяла мечту стать фотомоделью или популярной певицей.

И тем не менее Эйлин оказалась столь же глупой и безответственной, как и другие, менее воспитанные девушки.

Начался школьный семестр, и она целые дни одна проводила дома. Словно наказывая себя, она занималась уборкой квартиры, все чистила и мыла, ходила в магазин и готовила еду для родителей.

— Какая же ты у меня умница, — смеялась мать, в то время как Эйлин про себя тяжело вздыхала.

— Да, нам будет недоставать твоего усердия, когда ты уедешь — добавлял отец. Эйлин вздыхала опять.

Когда основные хлопоты по дому были завершены, ей оставалось часами бесцельно бродить по квартире, пить многочисленные чашки кофе, включать и выключать радио, надеясь безо всякой надежды, что она ошиблась, и что никакой беременности нет. Эйлин пыталась читать, но, как только ее начинал поглощать читаемый сюжет, у нее возникало такое ощущение паники, что страница начинала плыть у нее перед глазами, и она вздыхала вслух. Что же ей сказать Джоэлю? Писать она не могла. Она должна подождать, пока он не вернется из Лондона.

Он подумает, что его нарочно поймали в ловушку, и будет взбешен. Это ведь не его вина. Она позволила ему считать, что она принимает таблетки, потому что ей не хотелось портить золотое мгновение практичной рассудительностью. Занятия любовью происходят в ином плане существования в отличии от того, в котором случаются несчастья. Быть может, она так только думала. Но, конечно, как бы он ни был сердит, он что-то предпримет. Джоэль не оставит ее в беде.

Затем она вспомнила, что в школе у них была толстая веселая девушка, которой «пришлось» выйти замуж.

— Ты хочешь замуж? — с любопытством спросила ее Эйлин.

— Не очень.

— А твой друг хочет?

Друг ее рассмеялся, как показалось Эйлин, довольно вульгарно:

— Да, ему не повезло. Следовало подумать об этом раньше.

Эйлин содрогнулась. Ни при каких обстоятельствах она бы не стала себя так вести. Джоэль может сделать ей предложение только по любви — или пусть не делает вообще.

Слава Богу, Джоэль позвонил ей, когда ее родители были на работе.

— Ах, Джоэль! — с облегчением воскликнула она.

— Что случилось, моя драгоценная! Ты как-то странно говоришь.

— Я не ожидала, что ты так быстро вернешься.

— Надеюсь, это для тебя не неприятный сюрприз?

— Конечно, нет.

Ей надо постараться, чтобы ее голос не звучал слишком страстно, на случай, если его чувства к ней охладились.

— Я приехал ночным поездом. Когда мы с тобой увидимся? Можно мне сейчас прийти?

Эйлин внезапно не захотелось видеть его в своей квартире. Пусть это произойдет на нейтральной территории, на природе. Ведь если он начнет целовать ее, она потеряет над собой контроль и все расскажет ему. И может получиться так, что расскажет с такими эмоциями, что он будет вынужден среагировать так, как ему бы совсем не хотелось. Она решила быть с ним абсолютно честной и обсудить проблему беспристрастно и благоразумно.

— Давай с тобой погуляем, — предложила Эйлин. — Мы можем отправиться в Крэмонд и пройтись вдоль реки.

— Хорошо, — несколько озадаченным тоном ответил Джоэль. — У тебя какой-то странный голос, милая, все ли у тебя в порядке?

— Ничего странного со мной нет, — огрызнулась Эйлин.

Они договорились, где встретиться, сердце Эйлин трепетало от волнения и печали. Она поняла теперь, как мало знает Джоэля и не может с уверенностью предсказать его реакцию.

Действительно ли они любят друг друга, и даже если так, подходит ли такая любовь для брака?

Единственное, что она знала о нем наверняка, так это то, что он невероятно честолюбив, хотя, опасаясь, что его сочтут занудой или педантом, он, как и многие другие студенты, старался не показывать рвения к работе. Эйлин впервые поняла это, когда однажды застала Джоэля в его комнате за занятиями. Он сидел за столом и, окруженный кипой книг, что-то увлеченно писал. Он поднял глаза, взглянул на нее отсутствующим взглядом, коротко улыбнулся ей и сказал: «Буду с тобой через полчасика». Все эти полчаса он совсем не замечал ее. Однажды он признался Эйлин, что собирается стать членом Королевского Хирургического колледжа до того, как ему исполнится тридцать.

Каким образом его амбиции смогут ужиться с семейной жизнью? Эйлин попыталась представить себе, как они живут в меблированной комнате, Джоэль пытается заниматься, ребенок плачет, пеленки сушатся перед камином. Она попыталась представить, как он качает коляску, меняет пеленки, готовит ребенку кашу, но у нее не получилось.

А она сама, действительно ли она хочет выйти за него замуж? Когда-нибудь в будущем — да, но не теперь. Определенно не теперь.

И в то же время, в полном противоречии с этим, ей хотелось, чтобы Джоэль пожелал жениться на ней, обрадовался перспективе иметь ребенка. Больше всего ей хотелось, чтобы он обнял ее и попросил не волноваться, он позаботится обо всем.

Когда Эйлин сошла с автобуса и спустилась с холма по дороге, ведущей к морю, мысли ее настолько путались, что она уже больше не знала сама, чего хочет.

Джоэль сидел на низкой дамбе. Он вскочил, чтобы поцеловать ее, его лицо засветилось от радости, когда он увидел ее. Конечно, он продолжает любить ее. Но не изменятся ли его чувства, когда он узнает?

— Я ужасно скучал по тебе, — сказал он, обнимая ее. — Я также скучал по Эдинбургу. Ты только вдохни этот опьяняющий аромат морских водорослей и нечистот. Ничего подобного нет в Лондоне. Но почему ты не захотела, чтобы я пришел к тебе домой?

— Мама сказала, что должен прийти мойщик окон, — соврала Эйлин с виноватым видом.

Джоэль проницательно посмотрел на нее, но Эйлин отвернулась и тут же спросила: «Твоей маме лучше?»

— Да, спасибо. Она, бедняжка, перенесла довольно неприятную женскую операцию, но теперь ее заслали фотографировать военные базы в Перу или Парагвае. (Его мать снова была красавицей-шпионкой, и это раздражало Эйлин. Почему он не может быть с ней искренним?)

— Хорошо, — глупо пробормотала она.

— А ты хорошо провела время? Познакомилась ли с юными обителями общежития, которые были выше, умнее и красивее меня?

— С целой дюжиной.

— Я с ними быстро разделаюсь. Немедленно дай мне их имена и адреса.

— Мы просто называли их А, Б и В, — уклончиво сказала Эйлин. Ей не хотелось болтать чепуху, когда она была так расстроена. Глупый разговор влюбленных восхитителен, лишь когда между ними существует глубокая гармония. Но сейчас между ними отсутствовало такое понимание, и Джоэль должен почувствовать это. Она посмотрела на него, как всегда жизнерадостного, пышущего здоровьем, на его блестящие черные волосы, и почувствовала, что горько обидит его, нарушив его веселое настроение.

— Я беременна, — вдруг выпалила она, не столь мужественно, сколько желая защитить себя.

Лицо Джоэля побледнело, и он на минуту закрыл глаза.

— О Боже, не может быть!

— Это правда.

Джоэль отвернулся, как будто не хотел, чтобы она видела его лицо, поднял камень и швырнул его в море.

— Надо же было случиться такой неприятности, — пробормотал он, все еще стоя спиной к ней.

— Неприятности? — с возмущением переспросила Эйлин.

— Да, ты не хочешь этого, и я не хочу. — Он повернулся к ней, и Эйлин, мечтавшая увидеть на его лице выражение радости и нежности, обнаружила лишь смятение.

Он предал ее. Рыдания душили ее, но она сдержала их и смотрела на него сверкающими глазами.

— Ты не ходила в консультацию, — обвиняющим тоном сказал Джоэль.

Эйлин была слишком рассержена, чтобы сказать правду. Почему он не должен страдать так же, как она?

— Ходила, — солгала она, и стыд оттого, что она сказала неправду, разозлил ее еще больше. — Это должно быть случилось раньше. Ты, наверно, был неосторожным.

Джоэль положил руку ей на плечо, но она увернулась.

— Ах ты, мой бедный маленький гранатик, — сказал он добрым голосом, но для Эйлин это прозвучало оскорбительно и покровительственно.

— Для тебя все очень хорошо, — бросила она, вспомнив избитое выражение. Джоэль смотрел на нее с обидой и изумлением. Он никогда прежде не видел Эйлин сердитой.

— Послушай, милая, — начал он спокойным голосом, но она с яростью прервала его.

— Не говори ничего.

— А что ты ожидаешь, чтобы я сказал? Что я готов сделать из тебя честную женщину? Да, конечно, я готов. Если ты этого хочешь.

Это была последняя соломинка. Пока в Эйлин вскипали слезы бешенства, он продолжал: «Нет, я сделаю это более галантно. Мадам, я так долго скрывал в своей груди страсть к вам. Позвольте предложить вам свою руку, свое сердце, свое имя, всего себя».

Эйлин изо всех сил дала ему пощечину свободной рукой и заорала так, как никогда и ни на кого прежде:

— Ненавижу тебя! Ты гнусная дрянь! Как ты можешь быть таким отвратительным и бесчувственным? Из меня не нужно делать честную женщину. Я бы не вышла за тебя замуж, даже если бы ты был последним мужчиной на свете. Я больше никогда не желаю тебя видеть!

Она вся была в состоянии страшного гнева, истерики и почти не осознавала, что говорит. Она никогда никого не била раньше и никогда ни на кого не кричала. А теперь, начав, она не могла остановиться.

Она забыла его веселость и щедрость, и нежность, когда она болела, а помнила только, когда он заставлял ее ждать, когда уехал в Авьенмор без нее, подвел ее во время каникул, тащил ее на прогулки, когда она была усталой, грубил ее родителям. А теперь, когда она нуждалась в утешении и защите даже больше, чем в любви, он просто отверг ее. Как он смел строить из себя клоуна в такую минуту?

— Ты подлец, свинья, ублюдок, — она пыталась вспомнить все ругательные слова из книг и подслушанных ссор на улице. Ей хотелось, чтобы каждое слово было, как острый камень, попадающий в это наглое, жестокое существо.

Наконец, Джоэль прервал ее. Сквозь огненный туман своей ярости Эйлин едва ли замечала, что Джоэль выглядел бледным и застывшим от оцепенения, и улыбка, наконец, появившаяся на его губах, казалась робкой и нерешительной.

— Ты все видишь в неправильном свете, — сказал он упавшим голосом. — Тебе следовало сказать: «Но, сэр, это столь неожиданно».

Была минута, когда они могли упасть в объятия друг друга, но Эйлин отвернулась. Оставив его на берегу, она убежала наверх по холму к автобусной остановке, слезы потоком бежали по ее лицу.

— Ненавижу его, ненавижу его! — рыдала она. — Как он мог быть таким жестоким?

Прошло воскресенье. Налетел ветер, и ледяной сырой туман окутал долину, добравшись до Блэкхилла. Окна в домах запотели. Эйлин развесила промокшую простыню и пижаму в саду, а предыдущие на стульях перед камином. Гей тут же решила, что это похоже на домик и ни угрозы, ни шлепки не могли заставить ее перестать носиться по комнате. Эйлин с досадой заметила, что ее спокойный тон нисколько не действует на Гей. Раздражение закипало в ней — пора кончить эти поблажки. Она и так позволила Гей есть на завтрак шоколадный пирог, копать кучу гравия во дворе кухонной ложкой, сделать отвратительный пирог из грязи в кастрюле. Все же благодаря «занятиям» Гей Эйлин удалось почитать книгу, хотя во время чтения ей приходилось все время прислушиваться в надежде угадать, какую еще кошмарную затею выкинет Гей.

Внезапно Эйлин увидела, что густой туман превратился в прозрачную пелену дождя, и заторопилась в сад, чтобы забрать дочку домой.

— Хочу еще поиграть!

— Тогда надень плащ и сапожки.

— Не хочу.

— Тогда ты не можешь идти играть.

— Хочу играть.

— Тогда надень плащ и сапожки.

Препирательства продолжались, пока не удалось-таки загнать Гей домой.

Эйлин начала чистить картошку для ленча, а Гей ползала у ее ног.

— Поиграй с конструктором.

— Нет.

— Нарисуй мне картинку.

— Нет.

— Тогда замолчи, — твердо сказала Эйлин.

— Обними меня.

Против этого Эйлин не могла устоять и, взяв это маленькое промокшее создание на руки, поцеловала его.

— Ах, Гей, ну почему ты так ужасно себя ведешь? Нам бы было так здорово здесь, если бы ты вела себя хорошо.

— Ужасно веду, — с удовлетворением повторила Гей.

Ленч явно не удался: картофель, говядина с кукурузой и горошком остались несъеденными. Может, Гей не привыкла к консервам, а может, не ела назло. Эйлин дала ей яблоко, но Гей бросила его на пол, требуя конфет. Теряя силы, Эйлин дала ей последний кулек с конфетами, запихнула девочку в постель, а сама рухнула на софу и тут же уснула.

Через полчаса Эйлин, вздрогнув, проснулась. Где она? Что случилось? — Успокойся, успокойся, — сказала она себе, — Гей спит. Хорошо, что дочка заснула до чая, быть может, она проголодается и съест яйцо. Эйлин потянулась и зевнула, положила в камин полено и решила выпить чашечку кофе. Нет, сначала она заглянет к Гей, чтобы убедиться, что она еще спит и не занята каким-нибудь кошмарным делом.

К своему ужасу Эйлин обнаружила, что входная дверь и дверь спальни открыты, а бросившись в спальню Гей, увидела, что кровать, на которой повсюду валяются (рантики от конфет, пуста.

Охваченная паникой, она выбежала на дорогу, крича: «Гей! Гей! Где ты? Сейчас же иди сюда!» Но дочь ее не подавала признаков жизни. Может быть, ее задавила машина? Или похитили? Эйлин в ужасе побежала вверх по дороге, сердце ее неистово билось, грудь теснилась от рыданий. Она ожидала увидеть машину скорой помощи, маленькую окровавленную фигурку, но не было ничего, кроме тишины и монотонного шума падающего дождя.

Она побежала по направлению к дому. Быть может, Гей вскарабкалась на каменную стену, ведущую к Блэкхиллу, упала, сломала ногу и потерялась в тумане. Эйлин решила поднять соседей, чтобы те организовали поисковую группу. Быть может, у кого-нибудь здесь есть телефон.

Тут рядом с кучей гравия, на дороге, ведущей вниз с холма, она заметила дочь, копошащуюся в траве. Темные волосы девочки поливал дождь, а одета она была лишь в нижнюю юбку и штанишки.

— Гей! — с бешенством и облегчением заорала Эйлин, подбегая к ней.

— Ты ужасная, ужасная девчонка! Как ты могла? Ты же вся мокрая и замерзшая. — О, Гей!

Ее сердитые обвинения смешивались с криками Гей, когда Эйлин тащила ее обратно в коттедж.

Именно в этот момент в нескольких ярдах от коттеджа остановился грузовик, и от него отделилась грузная фигура в рыбацкой куртке. Человек направлялся прямо к Эйлин, окликая ее по имени. Это никак не мог быть Джоэль. Но, тем не менее, это был он. Задыхаясь, прижимая к себе полураздетую дочь, Эйлин уставилась на него в состоянии полной растерянности. Вместо спокойных, запланированных ею приветственных слов, с ее губ сорвалось лишь взволнованное «Джоэль!»

Да, момент его появления трудно было назвать удачным! Что же она за мать, если позволяет ребенку играть полураздетому под дождем? Хорошая картина! И сама она промокшая, замерзшая, чувствовала себя несчастной, расстроенной. Она с досадой вспомнила, Что намеревалась изобразить перед Джоэлем картину спокойного, уверенного в себе материнства, вести себя сдержанно, с гордой и холодной грацией.

Она влетела в коттедж, посадила Гей у камина, схватила полотенце и начала с яростью вытирать ее, надеясь, что ее растерянность пройдет.

Джоэль последовал за ней в коттедж. Она услышала, как дверь за ним закрылась, и почувствовала, что он подошел к ней. Он ничего не говорил, и, наконец, Эйлин осмелилась поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Он смотрел на свою дочь, и глаза его потемнели, что случалось всегда, когда он был глубоко тронут.

— Так это… — произнес он наконец.

— Да, это Гей.

— Гей, — повторил он, удивляясь. — Гей! — Он взял полотенце из рук Эйлин и обмотал вокруг ребенка.

— Гей, — сказал он. — Меня зовут Джоэль.

— Джо, — повторила Гей.

— Хорошо, для тебя Джо. Давай я сниму с тебя все мокрое. Что случилось? — спросил он у Эйлин.

— Мы обе промокли, — коротко ответила Эйлин, не желая вдаваться в объяснения. Когда она впервые увидела их вдвоем, у нее появилось особенное чувство. Она выскочила из комнаты, чтобы подыскать смену белья для Гей, а потом остановилась в дверях и смотрела, как Джоэль уверенно снимает с Гей белье и носочки и заменяет их сухими с той же уверенностью.

Гей с важным видом смотрела на отца.

— Хочу сока, — сказала она. — Гей хочет сока.

— На каком языке она разговаривает?

— На чешском. А тебе, я думаю, немного кофе тоже не повредит.

— Может быть, ты сначала переоденешься? — нежно спросил он.

Вместо ответа Эйлин взяла чашку Гей и наполнила ее апельсиновым соком. Затем она налила в кастрюлю молока и поставила ее на огонь.

— Ты тогда посмотри за молоком.

— Конечно.

В спальне Эйлин с остервенением вытерла волосы. О, как бы ей хотелось, чтобы Джоэль не появлялся в доме. Он все еще обладал властью над ней, а Эйлин этого не хотела. Зачем она согласилась на его смехотворное предложение? Частично из чувства долга — ведь, несмотря ни на что, Джоэль был отцом Гей, а частично из любопытства — кто может устоять против желания снова увидеть бывшего любовника? Но большей частью из чувства мести — чтобы Джоэль мог увидеть спокойную, счастливую мать и дитя и понять, что он здесь не нужен. Он однажды отверг их, а на этот раз она отвергает его.

Беда заключалась в том, что она учла в своих расчетах все за исключением своих собственных чувств, а они как раз и вышли из-под ее контроля. И она не была больше единственной все решающей силой в данной ситуации. Со всей неизбежностью она, Джоэль и Гей — все вместе оказались вовлечены в сложный треугольник взаимоотношений.

Она переоделась в черный свитер и зачесала мокрые волосы со лба назад, решив обойтись без косметики, чтобы показать Джоэлю свое полное равнодушие к его присутствию. Глядя на свое отражение в зеркале — черный свитер, зачесанные назад волосы она вспомнила первый свой вечер с Джоэлем, когда он назвал ее светящимся ангелом и поцеловал в саду. Она силой отогнала от себя воспоминание и торопливо возвратилась на кухню.

К досаде Эйлин, ее деланное равнодушие как нельзя более подходило к равнодушию Джоэля. Сначала он пытался разговаривать с ней, описывал, как добирался до коттеджа, и бранил погоду, но Эйлин отвечала настолько односложно, что он вскоре оставил всякие усилия и сосредоточился на дочери. И все же Эйлин замечала, как украдкой Джоэль поглядывает на нее. Когда она поднимала глаза, то встречалась с его пристальным взглядом и понимала, что рано или поздно Гей придется уложить спать, и тогда разговор между ними окажется неизбежным.

Словно нарочно, нарушая спланированный сценарий, Гей с первых минут отнеслась к Джоэлю с обожанием и совершенно игнорировала свою мать. Хотела ли Эйлин переменить ей одежду, намазать маслом хлеб во время чая или вытереть ей нос, Гей отвечала с безумным упорством:

— Это сделает Джо.

И Джо делал.

Он отвел ее на ферму за молоком, и, естественно, на этот раз коровки не были в кроватках; напротив, Гей наблюдала за тем, как их подоили, и даже погладила теленка.

Джоэль пел Гей песни, рассказывал сказки, рисовал ей картинки и скакал с нею на плечах, как лошадка, по комнате. Эйлин кипела от ревности и чувства несправедливости.

В шесть часов она принесла пижаму Гей, чтобы согреть ее у камина, и стала наполнять ванну.

— Пора мыться, — сказала она.

— Не хочу, — автоматически ответила Гей.

— Пойдем, милая, — сказала Эйлин спокойным и твердым тоном.

Гей хитро посмотрела на отца — они сидели вместе на полу и строили башни из кубиков, которые Гей крушила с воплями удовлетворения — и сказала голосом, нетерпящим возражений:

— Это сделает Джо.

— Джо устал, — резко сказала Эйлин.

— Это сделает Джо! — закричала Гей.

— Конечно, сделаю, — ответил Джоэль, вставая.

Эйлин стояла, как перед судом Соломона, готовая разорвать своего ребенка пополам. Это было совершенно абсурдно. Конечно, любой ребенок предпочтет нового человека надоевшей маме. Все маленькие девочки флиртуют со своими отцами. Но чувствовала ли Гей, что Джоэль ее отец?

Эйлин вручила ему большое полотенце и произнесла с нарочитым спокойствием:

— О'кей. Она в твоем распоряжении.

Эйлин прилегла с книжкой на софе, делая вид, что читает, но краем глаза наблюдая за тем, что будет происходить. Она питала грешную надежду, что Гей сейчас устроит сцену и ляжет на пол, лягаясь и плача.

Но Гей не устроила сцену, не стала звать бабулю или убегать от Джоэля, когда он посадил ее к себе на колени для того, чтобы раздеть. Вместо этого она погладила его по лицу и проворковала:

— Джо — хороший.

Вероломная маленькая дрянь, — мстительно подумала Эйлин.

Она слышала, как из ванной доносятся звуки веселья, и наконец, оба вернулись оттуда в прекрасном расположении духа. Эйлин сцепила зубы. Она не стала рисковать, предлагая Гей вытереть ее, спеть ей песенку о трех маленьких котятах и уложить ее спать.

— Поцелуй мамочку и пожелай ей спокойной ночи, — сказал Джоэль, подталкивая к ней благоухающее розовое создание.

— Доброй ночи, милая, увидимся утром, — небрежно сказала Эйлин. Чтобы расслабиться, она встала и начала мыть посуду после чая с преувеличенным шумом, думая с горечью: «Что он знает о кормлениях через каждые четыре часа и о пеленках, об утомительных прогулках, когда толкаешь перед собой коляску, о сценах, которые постоянно устраивает ребенок? Для него все одна забава. Что он знает о поездках на работу в переполненном автобусе, о невозможности вести веселую светскую жизнь? Что он знает о моей борьбе и болезненных решениях? Он все еще безответственный студент.»

Джоэль, уложив Гей, вернулся в комнату с самодовольным видом. Он встал у камина, улыбаясь широкой улыбкой.

— Мне понравилась малышка.

— Хм! — презрительно фыркнула Эйлин.

— Хотя это несколько утомительно.

— Что ты этим хочешь сказать?

Джоэль взглянул на ее застывшее лицо и сделал еще одну попытку завязать разговор.

— Симпатичное местечко ты выбрала. Кому принадлежит этот дом?

— Друзьям моих родителей, — кратко ответила Эйлин, думая о долгой прогулке в Гордон, возне с огнем, и о том, где высушить мокрую одежду Гей.

— О Боже, — воскликнула она. — Я забыла принести с улицы постиранное белье.

— Я помогу, — предложил Джоэль.

— Я сама. Ты не знаешь, где оно висит.

Эйлин поспешила в темный сад, поскользнулась на ступеньках и стала снимать мокрые вещи с веревок. Простыня ударила ее по лицу. Эйлин вздрогнула и, выругавшись, открепила ее, сняла пижаму Гей и побежала обратно в дом.

— Ты похожа на фурию, — засмеялся Джоэль.

— Я и чувствую себя такой. Эти вещи кажутся более мокрыми, чем когда я развешивала их.

— Гей все еще мочится в кроватку?

— Прошлой ночью — да.

Она не стала объяснять, что дома такие случаи крайне редки.

— Дай мне белье. Я развешу его своими сильными руками хирурга.

Эйлин сдалась и начала отогревать мокрые руки у огня.

— Где мне развесить их?

— В бельевой, самой первой комнате. Остальное белье, наверное, уже высохло.

Вернувшись, Джоэль сел на стул у камина, задумчиво посмотрел на Эйлин и сказал:

— Давай поговорим.

— О чем?

— О кораблях и башмаках, и сургуче — о тебе.

— Что обо мне?

— О том, что мне хотелось бы знать.

Начался злополучный разговор. Теперь Эйлин могла расквитаться с ним и говорить холодным и деловым тоном, как она планировала. И она кратко рассказала Джоэлю, что окончила курсы секретарей и теперь работает в офисе, а ее мать заботится о Гей, но теперь она (Эйлин) решила взять воспитание дочери в свои руки. Она нашла себе квартиру и ясли. Это было не совсем так, но Эйлин хотела показать, что она в состоянии сама планировать свою жизнь, совершенно ни в ком не нуждаясь.

Она не стала ему рассказывать о своих вечерних занятиях, о том, что она учится сейчас на декоратора, о том, что ее мать предложила удочерить девочку, и о ее преданности внучке, о горькой войне, идущей между ними за право воспитывать Гей, о том, что Эйлин живет в своем узком кругу, не зная мужского общества.

— Ну и компетентный же ты цыпленок, — с восхищением пробормотал Джоэль.

Эйлин оставила комплимент без внимания.

— Ты счастлива? — спросил, наконец, Джоэль.

— Счастлива? — фыркнула Эйлин.

— Извини. Глупый вопрос. Я хотел спросить, ты сожалеешь..?

— Что родила Гей? — На это у Эйлин был заранее приготовлен ответ: «Нет, я не жалею. Многие одинокие женщины имеют детей. Просто надо быть в курсе опасностей, которые подстерегают тебя».

Как неестественно прозвучали ее слова!

— Давай лучше поедим, — сказала Эйлин.

Джоэль молча съел яичницу с ветчиной, а затем спросил:

— Не хочешь ли спросить обо мне?

— Не очень. Твоя жизнь теперь не имеет ничего общего с моей.

Джоэль зло посмотрел на нее. Наконец, ей удалось растопить его сдержанность, и цивилизованная дипломатичность изменила ему.

— Тебе не интересно узнать, что я заключил брак без любви?

— Нет, — ответила Эйлин.

— Ее отец — владелец фирмы по производству I лекарств. Знаешь выражение: монополисты всего мира, объединяйтесь — вам нечего терять, кроме своих цепей!

Эйлин взорвалась яростным смехом.

— Я должен советовать своим пациентам покупать эти чистые-чистые лекарства, и мы заработаем кучу денег. Очаровательная девушка, ее зовут Дафния, а может Синтия. Я не в состоянии запомнить. Я зову ее просто милашка.

— Ты в своем репертуаре!

— Конечно, я рассказал ей о тебе и о моем маленьком внебрачном ребенке, моем крошечном диком дубочке, но у нее такая широкая натура, она не против.

— Заткнись.

— Мы собираемся купить красивый дом в Саррей с двориком, садом и коктейльным баром из бамбука, а у меня будет частная практика, потому что я буду встречаться с изысканными людьми, у которых утонченные жалобы вместо жалких бедняков с их бронхитами и варикозными венами.

— Послушай Джоэль, замолчи. Ты не забавляешь меня, а только действуешь мне на нервы.

— А я хотел тебя рассмешить. Раньше ты всегда смеялась над моими шутками.

Эйлин в отчаянии уставилась на него. Ей захотелось упасть в его объятия, погладить по волосам, ощутить его теплую щеку рядом со своей, прекратить обмениваться бесцельными словами, но между ними вырос непреодолимый барьер.

— Я устала, — пробормотала она.

— Это противная женская жалоба, я говорил тебе об этом раньше. Честно говоря, Эйлин, я хотел бы поговорить с тобой. Поначалу я сердился, когда ты швыряла телефонную трубку и не отвечала на мои письма. Но недавно — все стало по-другому. Я все время думаю о тебе. И о Гей. Ведь она все же и мой ребенок. А ты разве не вспоминала обо мне?

Она с трудом вынесла мольбу в его голосе, но вслух ответила:

— Едва ли. — И, чтобы подчеркнуть свое равнодушие, поставила тарелки в раковину. Да, прежде она всегда смеялась над шутками Джоэля. Смех оставался важным компонентом их любви. А теперь у Эйлин вместо сердца холодная, каменная пустота, и виноват в этом он, Джоэль. Она с трудом сдерживала слезы.

— Я собираюсь принять ванну и лечь спать, — вызывающе сказала она.

Джоэль ничего не ответил. Он смотрел на огонь.

Эйлин с трудом смотрела на него. Должно же быть нечто такое, что сломало бы преграду между ними.

Эйлин нашла несколько одеял в бельевой и бросила их на софу.

— Спокойной ночи, — произнесла она.

— Спокойной ночи, любимая.

И снова ее посетило непреодолимое желание упасть в его объятия. Слово «любимая» напомнило ей обо всех его остальных выражениях нежности и привязанности: красивая куколка, милый цыпленок, гранатик, ангельское личико, любимая. Но она не дала сердцу увлечься воспоминаниями и ушла на кухню, специально затворив за собой дверь.

Эйлин, как ни странно, спала, как убитая, а когда проснулась, то увидела, что слякоть сменилась выпавшим за ночь снегом. Блэкхилл, что в переводе означает «Черный холм», превратился в «Белый холм», и овцы разгуливали по его мягкому искрящемуся снегу, как серые шарики.

Где-то в глубине души Эйлин почувствовала проблеск надежды, несмотря на вчерашний трудный разговор.

Из комнаты Гей не было слышно ни звука, поэтому Эйлин быстро оделась и пошла на кухню, решив покончить с делами, прежде чем дочка проснется.

К ее изумлению, Джоэль был уже одет, разжег камин и кормил Гей вареным яйцом. Эйлин почувствовала одновременно благодарность и унижение.

— Джо дал мне яичко, — капризно сказала Гей.

— Мамочка тоже съест яичко, — вставая, сказал Джоэль.

— Я могу его сварить сама.

— Я знаю, что ты можешь, но дай мне поухаживать за тобой.

Он продолжал своим командирских тоном:

— Мой отец в течение многих лет был шеф-поваром в Савое и поделился с любимым сыном несколькими секретами своей кухни. Я знаю семь способов варки яиц — очень жидких, всмятку, в умеренный мешочек, в мешочек, умеренной крутости…

Против своей воли Эйлин засмеялась. Она села и позволила ему накормить себя яйцами и кофе. В окна светило солнце. Джоэль пообещал слепить для Гей снеговика.

Конечно, она никогда не сможет снова полюбить Джоэля, но нет причин вести себя с ним столь недружелюбно. Эйлин немного смягчилась.

Гей родилась в мае крепышкой, весом в 7,5 фунтов, с черными волосами и красными ручками.

Эйлин лежала в постели, окруженная цветами, присланными ее родителями, распашонками и вязаными башмачками от их интеллектуальных друзей, которые могли себе позволить подобную фривольность, пришла и довольно глупая записка от Фионы — единственной из ее подруг, с которой она поддерживала связь.

Единственное, чего терпеть не могла Эйлин в больнице, была больничная еда, безвкусная и пережаренная, и часы посещений.

Во время родов с ней находилась мать, и Эйлин, слишком сосредоточенная на необходимых физических усилиях, не могла думать ни о чем другом. Но в ту минуту, когда акушерка подняла перед ней розовое извивающееся существо, которое стало Гей, и сказала: «Это чудесная маленькая девочка!», Эйлин ощутила боль полнейшего одиночества. Это Джоэлю следовало быть рядом с ней и воскликнуть, пусть и не совсем искренне: «Она красавица». Но очень скоро уверенность, что она многого достигла, помогла ей побороть это чувство одиночества.

Часы посещений были гораздо более болезненными. Когда она видела, как новоиспеченные отцы толпятся в палате и несут ее соседкам цветы, шоколад и фрукты, ей хотелось отвернуться лицом к стене и разразиться слезами. Но ее самоконтроля хватало на то, чтобы оставаться сидеть, вязать или читать с выражением замкнутости на лице, которое говорило о том, что существуют особые и очень веские причины, почему с ней нет обожаемого супруга. Родители приходили к ней то вместе, то порознь. Отец рассказывал ей о той тяжбе, которую он ведет по поводу нехватки материалов по искусству, а мать об одном из учеников, который из-за своих оценок наверняка получит три балла из четырех.

Пришла и Фиона с ворохом журналов в руках и кучей сплетен. — Как ты себя чувствуешь в роли мамы?

— Странно и забавно, — ответила Эйлин, — но приятно.

— Твои родители — просто замечательные.

— Я — их любимый случай, дело о защите прав незамужней матери.

— Перестань ехидничать.

Эйлин понимала, что несправедлива к родителям, но во время беременности ей труднее всего было вынести показную браваду, с которой они рассказывали своим друзьям о ее положении.

— Мы с нетерпением ждем нашего первого внука, часто повторяли они.

Их просветленное отношение к жизни теперь болезненным образом отзывалось в Эйлин.

Эйлин, однако, совсем не так просто было вынести свой крест. Когда ее живот стал более заметен, она перестала посещать курсы секретарей, отказывалась встречаться с друзьями и помогать в украшении и обстановке детской. Только оставаясь одна в квартире, Эйлин осмеливалась войти туда и восхититься кроваткой и столиком для мытья, кучей белоснежных пеленок, одеял, шерстяных вещей, принадлежностей туалета и представлять себе, что за крошечное существо будет здесь спать.

Долгими часами она лежала в постели, лениво читая, но еще чаще — глядя в пространство, ни о чем не думая. Она завела себе множество пластинок и к своему удивлению (быть может, это тоже признак беременности, как отвращение к сигаретам и шерри?) поняла, что больше не любит поп-музыку. Вместо этого она слушала Баха, наполняя комнату торжественным звучанием органа, которое, казалось, напоминало ей цвет солнца, просачивающийся сквозь листву яблони за окном.

Родители напрасно пытались заинтересовать ее чем-то, убеждали Эйлин прочесть нашумевшие книги, о которых все говорят, посмотреть последний шведский фильм в Камео и пообщаться с друзьями. Она замкнулась в себе. Когда позвонил Джоэль, ей было невыносимо слышать его голос. — Ну, птичка, восторженно сказал он, как будто они никогда не ссорились.

— Привет.

— Когда мы увидимся?

— Я не хочу видеть тебя, — ответила Эйлин.

— Но милая, ты же не можешь сердиться до сих пор?

Эйлин не столько сердилась, сколько горько стыдилась своего выпада. Чтобы она, Эйлин Форрест, кричала и распускала руки. Воспоминание было невыносимо для нее. Ей было настолько стыдно, как будто она напилась пьяной и ее стошнило при людях. И хотя она винила себя, Джоэля она обвиняла еще больше за то, что он вынудил ее так себя вести.

— Сержусь, — повторяла она с глупым упорством.

— Послушай, мой ангел, ведь мы же с тобой вдвоем ответственны за это.

— Нет.

— Ради Бога, Эйлин, не глупи.

Казалось, Джоэль с трудом сдерживается, чтобы не выйти из себя. И ей хотелось, чтобы он взорвался, и она могла бы опять обвинить его.

— У меня нет абсолютно никакого намерения заставлять кого-либо жениться на мне, и в меньшей степени — тебя.

— Ну и не заставляй. Но по крайней мере, давай все обсудим.

— Нам нечего обсуждать.

— Не шути. По крайней мере, дай мне возможность…

— Нет, — ответила Эйлин, кладя трубку.

В следующий раз, позвонив, Джоэль оказался холоден и вежлив.

— Послушай, мне все равно, что ты ненавидишь меня, но конечно…

— Ах, оставь меня в покое, — закричала Эйлин.

— Ну, хорошо.

На этот раз он первым положил трубку.

Эйлин возвратилась в свою комнату, дрожа от негодования.

— Ненавижу его, ненавижу, — повторяла она про себя. Она хотела, чтобы ее оставили в покое под крылышком любящих родителей наедине с переменами в своем организме. Джоэль означал для нее неразумную страсть, ссоры, бури. Он пугал Эйлин. И, когда речь шла о Джоэле, она боялась самое себя. Больше он не звонил, но написал ей длинное письмо, которое пришло вскоре после рождения Гей.

Эйлин читала его, как будто это послание из другого мира, с трудом понимая слова. Создавалось такое впечатление, что Джоэлю оно далось нелегко.

«Ты очень несправедлива, — читала она, — ведь это будет и мой ребенок тоже. Ты должна позволить мне принять участие…» Она положила письмо обратно в концерт и не стала отвечать на него.

А теперь, чувствуя слабость и лень, лежа в теплой больничной кровати, она почему-то стала надеяться на то, что Джоэль может вдруг прийти. Она не осмеливалась спросить своих родителей, звонил ли он. Его имя избегали произносить с тех пор, как было решено, что разрыв с ним будет лучше для всех.

Только у Фионы не было таких тормозов.

— Ты сказала Джоэлю? — с любопытством спросила она.

Эйлин покачала головой.

— Но ты должна.

— Это мой ребенок, — сказала Эйлин. — Он не будет принимать в этом участие. И вообще, если бы он хотел, он бы позвонил.

Фиона переменила тему и рассказала Эйлин об одном красавчике, с которым она познакомилась в автобусе, и который пригласил ее на танцы.

— Позвони мне, когда тебя выпишут, — сказала, уходя, Фиона.

Через три дня Гей воцарилась в бело-желтой детской, завернутая в темно-синее одеяло, предмет восхищения дедушки, бабушки и Эйлин.

— Мисс коротышка, — игриво сказал ее отец.

— Она набрала свой вес при рождении, — с гордостью сказала Эйлин.

— Она просто красавица, — задохнулась от счастья ее мать.

Эйлин с удивлением посмотрела на нее. Она никогда не представляла себе мать в роли любящей бабушки, но, вне сомнения, на лице ее был восторг.

Поймав на себе взгляд Эйлин, мать переменила тон и сказала отрывисто: «Теперь я уверена, дорогая, что ты захочешь все делать сама, но помни, я рядом».

— Спасибо, мама.

— Может быть, тебе вначале потребуется помощь во время купания.

— Нам показывали, как это делать, в больнице.

— Когда у тебя следующее кормление?

— Около двух, но в больнице сказали не беспокоиться, если это будет немного раньше или позже.

— Очень важно установить режим, — начала ее мать и осеклась, — наверно, мои идеи уже устарели.

— Не совсем. Няня просто сказала, что надо быть гибкой.

— Уверена, что у тебя прекрасно получится, — ответила мать, целуя ее.

В действительности Эйлин не была настолько уверена, как хотела показать. Первое купание оказалось кошмаром. Гей кричала, не переставая, Эйлин чуть не уронила ее; пеленки не ложились как положено; Гей срыгнула молоко и испачкала чистую пижаму. А через полчаса после того, как ее уложили спать, она начала плакать. Эйлин стала судорожно искать ответа у доктора Спока. Достаточно ли молока она выпила или слишком много?

Дома все отличалось от больницы, где всегда были рядом жизнерадостные компетентные няни, которые могли подсказать ей, что делать.

Мать просунула голову в дверь.

— Милая, все в порядке?

— Я н-не могу, н-не м-могу, — Эйлин расплакалась.

Как она могла родить такое странное капризное маленькое существо? Все происшедшее было ужасной ошибкой с ее стороны, а теперь ее жизнь потеряна. Она никогда, никогда не сможет со всем этим справиться. «Что же мне делать? — стонала Эйлин. — Ах, мама, что мне делать?»

Мать сразу же оценила ситуацию. За несколько минут она вынула Гей из кроватки, погладила ее по спинке, чтобы вышел воздух, и снова уложила ее.

Вскоре Эйлин тоже лежала в своей постели, а отец предлагал ей выпить шерри.

— П-простите меня, — всхлипывала она.

— Ничего, голубушка, такое может случиться с каждым, одобряюще сказал отец. — Помню, что твоя мать тоже рыдала от тебя.

— Правда? — в изумлении воскликнула Эйлин. Она вытерла глаза и отпила шерри. У него снова был восхитительный вкус.

— Не волнуйся, мы позаботимся о тебе.

Мать вошла в комнату с сияющим видом.

— Она заснула, эта милашка.

— Ну и хорошо.

— Принести тебе обед на подносе?

— Я не хочу быть вам обузой.

— Не будь смешной. А для чего же еще нужны матери?

Только лишь когда они вышли из комнаты, Эйлин начала осознавать смысл этого последнего замечания. Для чего действительно нужны матери? Она сама теперь была матерью и довольно симпатичной представительницей этого племени. Эйлин решила немедленно взять себя в руки.

Тем не менее, в последующие недели она неоднократно нарушала это решение, и ее мать постепенно взяла все в свои руки. Она делала это очень тактично, вначале лишь скромно советуя: «Попытайся положить пеленку так, дорогая» или «Подержи ее так на плече, быть может, выйдет воздух», или «Перед тем, как уложить ее спать, запеленай покрепче, так дети чувствуют себя спокойнее», и затем более настоятельно: «Ты выглядишь усталой, давай я покормлю Гей, искупаю ее и уложу спать».

В то лето мать отказалась поехать куда-нибудь. «Я не приношу жертву, дорогая. Мне хочется помочь тебе с Гей. Почему бы тебе не поехать с отцом на несколько недель порыбачить в Хайленды?»

Эйлин отказалась уехать, но она позволяла матери ежедневно гулять с Гей, благодаря чему и у нее самой появлялась возможность выйти из дому.

— Ты не должна все время сидеть дома, — настоятельно говорила мать.

Эйлин удивлялась перемене, происшедшей в матери. Казалось, она обрела новый смысл жизни; ее глаза сияли, лицо светилось, она выглядела на десять лет моложе. Она непрерывно вилась вокруг Гей, ворковала с нею, когда была уверена, что ее не подслушивают, говоря ей идиотским детским языком: «Бабулина девочка», «Бабулина красавица-малышка», «Иди бай-бай». Иногда Эйлин испытывала чувство ревности, видя, как бабушка, выглядевшая вовсе не как бабушка, так ловко управляется с ее ребенком.

— Боюсь, что я самая безрассудная бабуля, — с победным смехом объясняла она друзьям. И, вместо того, чтобы говорить с ними о текущих делах и проблемах образования, она выдавала длинные цитаты из доктора Спока. Конечно, его книга хороша, но некоторые ее места следует изменить. В один прекрасный день она сама напишет короткий трактат.

— Молодые матери приходят из роддома, не зная, как обращаться с ребенком, — говорила она, — и поскольку у нас сейчас прибавляется мам среди подростков, необходимо написать для них нечто особое. Я не имею в виду тебя, дорогая, — торопливо говорила она, видя вспыхнувшее лицо Эйлин. — У тебя совсем другой случай. Ты совершенно точно знала, что надо делать, у тебя просто не было достаточного опыта.

В начале нового семестра она с неохотой возвратилась в школу и поскорее неслась домой, чтобы успеть к чаю и иметь возможность искупать Гей и уложить ее спать, а Эйлин, уставшая после целого дня, обычно соглашалась на это.

Эйлин не хотелось признавать этого, но подобная политика давала свои плоды. Она стала завидовать девочкам, все еще учащимся в школе, девочкам, флиртующим с мальчиками, которые учились в колледжах, ходили на вечеринки, делили квартиры с друзьями. Она стала часами смотреть телевизор вне зависимости от программы — что угодно, лишь бы отвлечь свои мысли. Когда же она все же выходила из дому, то ощущала огромную пропасть между собой и своими бывшими друзьями — она не знала, о чем с ними говорить, никого не интересовало, что у Гей прорезался первый зубик, что она ест с ложки, что она весит 16 фунтов.

Однажды вечером, когда она включила телевизор, чтобы смотреть очередной нудный сериал, ее мать сказала:

— Не включай его, дорогая. Нам с тобой надо кое-что обсудить.

— Да? — безо всякого энтузиазма спросила Эйлин.

— Твое будущее. Ты когда-нибудь думаешь о нем?

Эйлин покачала головой.

— Ну, а мы с твоим отцом думаем. Мы считаем, что тебе следует пойти на вечерние курсы стенографии и машинописи и потом устроиться на работу.

— Но как я могу, с Гей?

— Я могу позаботиться о ней, пока ты будешь на работе. Я преподаю уже 15 лет без перерыва и действительно нуждаюсь в отдыхе. Я могла бы уйти из школы во время рождественских каникул. Ты могла бы платить мне, как будто я няня, — засмеялась она, — хотя, конечно, я не запрошу так много, как обученная няня.

— Скорее, помощница матери, — предположил отец.

— Это несправедливо, — возразила Эйлин.

— Ерунда, — сказала мать.

— Подумай об этом, голубушка. Лично я всецело «за», — сказал отец.

— В любом случае тебе придется начать зарабатывать на жизнь, — заметила мать.

Эйлин подумала над этим предложением. С первого взгляда оно казалось достаточно разумным. Ей надоело сидеть с Гей, а ее матери — нет. Она не может вечно жить дома и, чем скорее станет независимой в финансовом отношении, тем лучше. Это последнее положение убедило ее. Ее родители — замечательные люди, дома никогда не поднимался вопрос о финансовых проблемах.

— Конечно, я не собираюсь бездельничать, если останусь дома. Я буду проводить исследования и писать книгу. Я много лет мечтала об этом, — добавила мать, глядя на Эйлин.

Все это было, по сути дела, слишком хорошо. Но что-то здесь было не так, возможно, сама ситуация. Конечно, Эйлин любила Гей. Были минуты, когда она испытывала к ней страстную нежность — когда Гей улыбалась ей, гладила ее по волосам, засыпала на ее плече, но между всем этим находились периоды скуки. Ей следовало воспринимать заботу о ребенке как огромную, дарованную природой радость, как это воспринимала ее мать, и то, что она не могла так думать, рождало в ней чувство зависти и вины. Стараясь, чтобы ее голос прозвучал с энтузиазмом, Эйлин наконец ответила:

— По-моему, это разумная мысль. Если вы не возражаете, я не против. Конечно, это лишь на время — пока Гей пойдет в детский сад.

— Конечно.

— Помощница матери устраивается на испытательный срок, — сострил отец.

Эйлин слабо улыбнулась. Это прозвучало довольно грубо.

— Можно мне теперь включить телевизор?

Джоэль слепил снеговика, вернее, три снежные фигуры, которых он назвал «три медведя». Эйлин подумала, глядя на них из окна, пока резала мясо, морковь и лук для жаркого, что они очень похожи на скульптуры Генри Мура.

Гей в красной шапочке носилась вокруг фигур, то падала, то поднималась, громко и весело смеясь. До Эйлин доносился лишь смех, ослабленный оконным стеклом, и она видела в дымке румяное, розовое личико.

Если все это называется «семья», и если бы ситуация сложилась по-иному — наверно, было бы чудесно. Откуда у Джоэля такая власть над ее сердцем, когда все остальные молодые люди, с которыми она встречалась за эти три года, оставляли ее равнодушной? Она живо вспомнила один случай, когда Фиона вынудила ее пойти на свидание.

Это было вскоре после того, как она в первый раз устроилась на работу в небольшую организацию, которая ссужала деньги различным предприятиям в Хайлендах. Единственной неприятной вещью в офисе был для Эйлин копировальный аппарат, который забирал почти все ее время. Более того, в офисе, который располагался в старом доме, были покатые столы, и даже когда Эйлин удавалось убедить аппарат работать нормально, он вдруг ни с того ни с сего падал на пол, и Эйлин получала выговор.

И все же это была неплохая работа, и Эйлин очень гордилась, принося зарплату домой, платя часть «помощнице матери» и имея кое-что для себя. На свои деньги она купила Гей нейлоновый спальный мешок мелкие красные и розовые цветочки на ярко-синем фоне — первую вещь, которую она купила дочери на свои деньги. С огромным удовольствием она засунула в него Гей.

Фиона полностью одобрила покупку, а затем сказала:

— Тебе пора проснуться после зимней спячки. Ты должна снова начать встречаться с красивыми парнями. Ведь если тебе один раз не повезло… — Она тактично кашлянула. — Знаешь, Эйлин, я в субботу встречаюсь с бесподобным мальчиком, а у него есть друг, и он специально спросил у меня, нет ли у меня подруги, и я сказала…

— Нет, — быстро ответила Эйлин.

— Бога ради, Эйлин, ребята — это такие же люди, это же не рептилии. Мы просто вместе сходим в кино, а потом выпьем кофе.

— А какой фильм? — подозрительно спросила Эйлин.

— Совершенно классный фильм. Я не запомнила названия, но там какой-то фантастический сюжет, одна девочка из класса смотрела его и говорит, что отличный.

Наконец, Эйлин решилась пойти. Фиона оказалась совершенно права. Все молодые люди не были рептилиями, не были они и возможными кандидатами в любовники или мужья. Пора ей перестать метаться и жить нормальной жизнью, которую она должна посвятить Гей.

Она договорилась встретиться с Фионой и двумя ребятами на улице возле кинотеатра, где шел этот совершенно классный фильм «Доктор Живаго». По дороге туда Эйлин ощутила то знакомое предвкушение чего-то нового, которого она уже, казалось, не испытывала годами. После Джоэля она ни разу не ходила ни с кем на свидания. Она почувствовала себя снова молодой, привлекательной, на этот вечер она забудет о Джоэле и о Гей, которая неизбежно напоминала ей о Джоэле.

Эйлин посмотрела на свое отражение в витрине магазина и увидела юную девушку с гладкими каштановыми волосами, спускающимися на плечи темно-зеленого пальто, длинноногую, обутую в модные туфли, похожую на любую другую девушку, спешащую на свидание.

У кинотеатра Фиона оживленно болтала с двумя юношами. Увидев Эйлин, она весело помахала ей и закричала:

— Привет, Эйлин! Познакомься с Дэвидом и Робертом.

— Привет, — пробормотала Эйлин, чувствуя внезапную робость.

Слава Богу, ее сопровождающий, Роберт, был совершенно не похож на Джоэля — высокий, худой, светловолосый с резкими чертами лица и небольшими светло-голубыми глазами. Немного похож на ласку, подумала Эйлин, а Дэвид — да, Дэвид с умными, широко расставленными над низким лбом глазами и непрерывно облизывающим губы языком, очень напоминал ящерицу. — Ерунда, — сказала она себе, — обычные милые ребята.

Роберт смотрел на нее с уважением и восхищением. Он улыбнулся, показывая ровные белые зубы.

— Очень мило, что ты пришла.

— Очень мило, что ты пригласил меня.

— Пойдемте внутрь, — сказала Фиона. — Здесь холодно стоять.

— Давайте попросим четыре билета подальше, — предложил Дэвид, беря Фиону под руку.

Эйлин забеспокоилась.

— Ой, только не среди этих обнимающихся парочек, — быстро сказала она. — Я слышала, что это замечательный фильм, и я хочу посмотреть его.

— Как скажешь, — дружелюбно согласился Роберт.

Как оказалось, четырех мест вместе не было, и Дэвид с Фионой сели сзади, а Роберт с Эйлин впереди.

— Ты читал книгу? — спросила Эйлин, чувствуя своим долгом начать разговор.

— Я прочел только половину. А ты?

— Да, она очень грустная.

— Ты любишь грустные книги?

— Мне нравится, когда местами грустно, но чтобы был счастливый конец.

— Хочешь сигарету?

— Нет, благодарю.

— Фиона сказала, что ты ушла из школы.

Эйлин резко посмотрела на него. Интересно, что еще Фиона сказала ему? Может быть, она сказала так: «Бедняжка родила ребенка и несколько лет не видела никаких развлечений».

— Да, — натянуто ответила Эйлин. — Я работаю в офисе. Неплохо, но не очень увлекательно.

— Но, надеюсь, не менее скучно, чем в школе. Благодарю Бога, это мой последний год.

— А потом куда пойдешь?

— В университет, если поступлю.

Затем начался фильм, и беседа стала ненужной. Огромные снежные просторы, расставания влюбленных, суровые революционеры, романтический поэт, изменница-жена и рыжая красавица-любовница. Эйлин блаженствовала и вытирала глаза тыльной стороной ладони. Вполне естественно, что Роберт взял ее руку и нежно пожал. Она посмотрела на него, и оба улыбнулись. И вновь мелькнули перед ее взглядом его ровные белые зубы.

Роберт поближе придвинулся к ней, и их ноги соприкоснулись.

Эйлин отодвинулась, а потом подумала: «А почему бы и нет?» Ей было приятно теплое дружеское прикосновение этого юноши.

— Я могу одолжить тебе носовой платок, — прошептал он.

А когда они потом пили кофе, он уже не так нравился Эйлин. Он, Дэвид и Фиона болтали друг с другом, вспоминали школьные анекдоты, в то время как Эйлин едва слушала их, все еще находясь под впечатлением фильма. Она вновь переживала болезненное расставание Лары с доктором Живаго, когда ее увозят от него, и он остается один в ледяном доме со своими стихами. Расставание было показано не как приятное переживание, а как горькая, уродливая, болезненная агония.

Внезапно Эйлин почувствовала себя очень несчастной. Она не хотела больше слушать их глупый разговор, их страстные взгляды вновь напомнили ей дикую ласку и ящерицу, готовых вонзиться в свою добычу.

Эйлин посмотрела на часы и с удивлением воскликнула:

— О, Боже, уже так поздно. Я должна бежать.

— Я провожу тебя домой, — сказал Роберт, быстро вставая.

— Не беспокойся.

— Пустяки.

Он заплатил за кофе и, взяв Эйлин руку, вышел с нею на ледяной холод.

— Бррр! Давай-ка поторопимся.

Единственное, чего она хотела теперь, это оказаться дома в постели, но следовало соблюсти приличия. Он пригласил ее в кино, и она должна вести с ним приятную беседу и поцеловать его на прощанье.

— Когда мы увидимся снова? — спросил Роберт после краткого обсуждения фильма.

— Не знаю.

— Можно, я тогда тебе позвоню?

— Если хочешь.

Они остановились у подъезда дома, где жила Эйлин и, придя в ужас от мысли, что сейчас ей придется поцеловать его, она протянула ему руку.

— Большое тебе спасибо.

Вместо ответа он обнял ее и стиснул в своих объятиях, жадно ища ее губя. Эйлин отвернулась.

— Не надо.

— Не очень дружелюбно.

— Да, ты прав.

— Что ж, хорошо. Я тебе не позвоню.

Он сердито ушел, а Эйлин вбежала в подъезд, содрогаясь от необъяснимого отвращения. Ей понравилось держать его за руку, прикасаться к его ноге. Почему она так возмутилась при мысли о том, что ей надо поцеловать его? Может быть, он узнал о ее ребенке и подумал, что она будет ему «легкой подстилкой» или чем-то в этом роде, как мужчины иногда называют девушек «с опытом».

А может быть, она действительно понравилась этому парню, и тогда она напрасно оттолкнула его. Может после своего опыта с Джоэлем, она вообще стала фригидной.

Веселые крики Джоэля и Гей, барахтавшихся в снегу, прогнали воспоминания.

Она открыла дверь и прищурилась от света яркого апрельского солнца.

— Хватит сидеть дома. Иди сюда позабавиться с нами. Я запишу тебя в класс по снежной скульптуре профессора Швейзенберга, — позвал ее Джоэль.

— Но кто-то же должен готовить ленч, — прокричала в ответ Эйлин.

И все же она уступила. Оставив горячее блюдо на плите, она натянула перчатки и сапоги и вышла к ним.

Воздух был чистый, холодный и восхитительный, весеннее солнце уже начинало энергично растапливать снег. На ветвях деревьев щебетали грачи.

— Ты образцовый папа, — польстила она Джоэлю.

— Да, в нас сильны родственные чувства.

— Что ты хочешь сказать словом «нас»?

— В нас евреях, конечно.

— Почему? Разве ты еврей?

Джоэль перестал лепить снежного мишку и с удивлением посмотрел на Эйлин.

— Конечно. А разве ты не знала?

— Откуда я могла знать?

Эйлин была явно озадачена. Она не привыкла спрашивать людей об их национальности, религиозных или политических убеждениях. Если они цветные (тогда по крайней мере их происхождение видно), тем более не следует делать из этого поспешные выводы об их характере, — считала она. Почему Джоэль забеспокоился?

— Ты не знала? — снова спросил он.

— Нет.

— Ты хочешь сказать, что никогда не обращала внимания на мои глаза, в которых запечатлелась грусть по поводу пяти веков преследований, мой крючковатый нос, форму черепа, говорящего об алчности и обмане?

— Ну, теперь, когда ты указал мне, я заметила. — Она притворилась, что с интересом изучает его лицо. — Твое второе имя Соломон?

— Конечно, потому что я такой мудрый.

— Глупый осел, — машинально сказала Эйлин, начиная лепить снежный ком.

Джоэль оставил маленького медведя, подошел к ней и спросил серьезным тоном:

— А тогда, почему ты однажды назвала меня презренным евреем?

— Разве? — удивилась Эйлин.

— Тогда, помнишь, на берегу.

— А, тогда, — смутилась Эйлин. — Я просто называла тебя всеми словами, которые приходили мне на ум.

— Но почему презренный еврей?

— Однажды я слышала, как один таксист так назвал другого, потому что тот в него врезался — вот я и подумала, что это, должно быть, звучит оскорбительно.

— Ты действительно не знала, что это самое неприятное слово, какое можно сказать еврею?

— Конечно, нет, а что здесь такого?

— Это все равно, что назвать африканца ниггером или итальянца итальяшкой — только гораздо хуже.

— Боже праведный, — сказала Эйлин. — Я не имела понятия об этом. Но я не собиралась оскорблять твою национальность.

Джоэль уставился на нее.

— Конечно, — ответил он. — И все же это такое мерзкое слово.

— Мне очень жаль, — произнесла Эйлин с неловкостью. Воцарилось молчание, а затем резиновое лицо Джоэля растянулось в усмешку. Он взял ее за плечи и потряс. — Ах ты, глупый невоспитанный ангелочек! — и, набрав пригоршню снега, попытался залепить ей в шею. Эйлин побежала от него.

Он поймал ее, закидал снежками, и она кидала в него снегом в ответ, пока не поскользнулась на снегу. Он помог ей встать, и с минуту их лица были так близко друг от друга, что Эйлин заметила в его зрачках золотистые искорки от отраженного солнечного света. Она не могла не понять выражение его лица. Он хотел поцеловать ее. На минуту она размякла и тут же панически отпрянула в сторону. Она не хотела возобновлять отношения с Джоэлем. Он внесет в ее жизнь лишь смятение и боль. Тут, крича, подбежала Гей и попыталась забраться к Джоэлю на спину, поэтому Эйлин, воспользовавшись моментом, поднялась на ноги без посторонней помощи.

— Сними это чучело с моей спины, я сейчас упаду, — пробормотал Джоэль и затем добавил отрывисто: «Я хочу пройтись».

Она начал подниматься по склону холма, на вершине помахал рукой и скрылся.

Слегка встревоженная, Эйлин в сопровождении Гей вернулась в дом, и девочка упрямо потребовала сока.

Механически наливая апельсиновый сок и вынимая из пакета печенье, Эйлин размышляла над тем, действительно ли обиделся Джоэль на «презренного еврея». Эйлин знала, конечно, о том, что некоторые люди употребляют по отношению к другим выражения типа «грязный еврей» или «грязный ниггер», и видела плакаты вроде «Долой Папу Римского» или «Покончим с протестантами», но так вели себя малообразованные люди, как меньшинство, и уж во всяком случае такие люди не входили в число ее знакомых.

Неужели Джоэль все эти годы считал ее антисемиткой? Эта мысль показалась ей абсурдной. Быть злопамятным просто не в его характере. Но тут впервые до Эйлин дошло, что, назвав его «презренным евреем», она оскорбила его почти так же сильно, как он ее своим шутливым и оскорбительным предложением о браке. И после всего этого он звонил и пытался разговаривать с ней, а она швыряла трубку.

Эйлин попыталась четко припомнить в хронологическом порядке, что же произошло во время той их злополучной встречи, и понять, что двигало ею.

Что она чувствовала, когда впервые поняла, что беременна? Волнение и смущение. Она обратилась к Джоэлю в поисках защиты, а он спасовал. Тогда она обратилась к своим родителям.

Но действительно ли он подвел ее? Всякий раз, когда она думала об их ссоре, ей изменяла память. Почему она так рассердилась? Может быть, она просто выплеснула на Джоэля все свои чувства, надежды и ужасы, которые ей удавалось подавлять в присутствии родителей?

Она хотела, чтобы он обрадовался перспективе стать отцом. А разве сама она обрадовалась этому сразу же? Нет, минуты радости пришли позже, когда она была уже уверена, что родители помогут ей и полюбят ребенка.

И теперь Эйлин стало стыдно вдвойне за то, что она так несправедливо и эгоистично вела себя тогда. Вначале она полна была смелых желаний родить и самой воспитать Гей, а затем с готовностью переложила ответственность на родителей. Она и мысли не допускала о переживаниях Джоэля и о его праве голоса в данном вопросе. Если бы он сказал тогда: «Дорогая, я люблю тебя. Пожалуйста, будь моей женой» — но почему он должен был говорить эти слова? Она знала что Джоэль терпеть не может условности, и не ждала вовсе таких слов от него. Он среагировал на обстоятельства по-своему, как умел.

Да, все настолько запуталось, что сейчас, пожалуй, уже поздно расставлять все по своим местам. Все, что ей оставалось теперь, это освободить Джоэля от какой-либо дальнейшей ответственности и идти по выбранному жизненному пути с максимальным достоинством и целеустремленностью.

А теперь он вдруг отправился гулять один. Из-за того ли, что она не позволила ему поцеловать себя? Что за ерунда! Ему просто, как обычно, надо пройтись, чтобы растрясти лишнюю энергию. Если бы не Гей, он бы пригласил ее погулять с ним. Раньше он всегда так делал.

Эйлин заметила, что Гей, глядя на нее поверх чашки, скорчила недовольную рожицу.

— Вопрос в том, Гей, зачем он приехал? Возможно, он просто хотел узнать, как мы поживаем, прежде чем жениться на ком-то другом? А может быть, он думает, что все еще любит меня? Я конечно хотела, чтобы он поцеловал меня, только не дурачась и без слащавой сентиментальности. Впрочем, Джоэль никогда не бывает сентиментальным, Гей, хотя мне часто этого хочется. Вчера вечером он ужасно раздражал меня, потому что я не хотела с ним разговаривать. Но я просто не могла говорить с ним так, как будто ничего не произошло. Сегодня я настроена к нему дружелюбно, и он тут же воспринимает это, как приглашение целоваться. Я не понимаю его, Гей, я совершенно не понимаю. Я бы хотела, чтобы он уехал.

К ленчу Джоэль все еще не вернулся, и Эйлин разложила по тарелкам тушеное мясо и открыла банку с консервированными апельсинами. Гей, чувствуя, что внимание матери рассеянно, вела себя из рук вон плохо. Увидев апельсины, она тут же захотела начать с них.

— Сначала поешь мяса.

— Не хочу мяса. Хочу пелики.

— Тогда съешь сначала мяса.

— Не хочу. Хочу пелики.

Эйлин хотела впихнуть ложку в упрямый рот Гей и лишь с трудом сдержала себя.

— Сначала мяса, — отрезала она.

Гей отплатила тем, что сбросила тарелку на пол.

Эйлин нашлепала ее (О, Боже, опять!) и заткнула пальцами уши. «Ребенок в гневе ни для кого не представляет опасности», — с сарказмом подумала она, наблюдая за Гей в состоянии неуправляемой ярости.

Наконец, был восстановлен порядок, Эйлин всунула кусок мяса дочери в рот и весело сказала:

— Ну, а теперь Гей — хорошая девочка и может поесть апельсинов.

Единственным утешением после столь бурной еды было лишь то, что Гей, устав от препирательств за столом и валяния в снегу, позволила быстро уложить себя в постель и тут же заснула. Эйлин зажгла сигарету и позволила себе роскошь углубиться в болезненные воспоминания.

Чего греха таить, поведение Гей отравляло ей жизнь, и как мать, она была явной неудачницей. Ей следовало или полностью взять на себя всю заботу о ребенке с самого начала или позволить своей матери удочерить ее, как та предлагала.

Эйлин отчетливо помнила этот случай, как и тот, когда мать предложила ей стать няней. И все же в обоих предложениях было явно что-то не то. Эйлин понимала, что оба они сделаны ради ее благополучия и счастья, но на душе не было спокойствия.

Тот разговор имел место вскоре после второго дня рождения Гей, в летний вечер. Ее отец вдруг сказал: «Давай пройдемся, голубушка, я хочу кое-что с тобой обсудить». И они пошли в Дин Гарденз по широкой авеню, обсаженной деревьями.

— Мы с твоей матерью хотим удочерить Гей, — сразу же приступил он к делу.

— Что? — в ужасе воскликнула Эйлин.

— Нет, ты выслушай сначала. Тебе всего девятнадцать, и тебе о стольком еще надо подумать — о карьере, о путешествиях и, конечно, несомненно, ты… э… познакомишься с кем-то и захочешь начать все сначала.

— Я не собираюсь больше выходить замуж, — категорически заявила Эйлин.

— Люди обладают любопытной привычкой менять мнение по данному вопросу, — сухо заметил отец.

— Ах, я знаю, но…

— Подумай над этим предложением, — настоятельно посоветовал отец.

Эйлин подумала. Она окинула взглядом неподвижные деревья, бросавшие глубокие тени на траву, увидела, как по Дин Бридж идут автобусы проплывая под верхушками деревьев, будто какие-то воздушные чудовища. Ей захотелось почувствовать себя снова маленькой девочкой, которая вышла на приятную прогулку с отцом и разговаривает с ним о незначительных пустяках, и ничто не омрачает ее мысли.

— Ты хочешь сказать, что Гей будет расти, называя мою мать мамочкой, а тебя папочкой, в то время как я буду для нее… тетушкой или старшей сестрой? — спросила она наконец сдавленным голосом.

— Конечно, нет. Ты всегда будешь ей матерью. Но мы возьмем на себя полную юридическую и финансовую ответственность, и она будет жить с нами вне зависимости от того, что ты решишь делать.

Эйлин почувствовала себя совершенно несчастной. Неужели она именно этого заслужила — чтобы ее лишили единственного достижения ее жизни?

— Мы с твоей матерью, — продолжал отец, — заметили, насколько счастливее ты стала, начав работать. Мы очень рады, что ты решила ходить на вечерние курсы. Благодаря этому ты повысишь свою квалификацию. А поскольку ты превосходно говоришь по-французски, ты получишь работу, где угодно. Ты молода, и у тебя блестящие возможности.

Эйлин не могла придумать, что ответить. Он сочувственно сжал ее руку и продолжал: — Твоя мать обожает Гей, — примирительно кашлянул он, сделав это заявление, — и честно говоря, я считаю, что несправедливо позволять ей брать на себя полную заботу о Гей, зная о том, что в любой момент ты можешь увезти ее. Тут могут возникнуть проблемы… — Но она ведь сама хотела… — возразила Эйлин.

— Знаю, знаю, — ответил отец, — но чего я недооценил, так это степени эмоциональной привязанности… Он помолчал. — …Ты не могла не заметить.

Что он хотел сказать этим? Что ее мать любит Гей больше, чем она? Но ведь это неправда.

— Но она сказала, — чуть не плача вскричала Эйлин, — она говорила, что это будет лишь временное соглашение. Как только Гей немного подрастет и сможет ходить в детский сад, я смогу сама заботиться о ней и быть совершенно независимой.

— Не стоит так огорчаться, голубушка, — отступился отец. — Если ты хочешь именно этого, больше не о чем говорить. Мы не хотим оказывать на тебя давление, ты ведь понимаешь. У тебя абсолютное право вето. Но все же подумай об этом. Я забочусь о счастье твоей матери точно так же, как и о твоем. А настоящая ситуация чревата опасностью. Я никогда не видел, чтобы твоя мать была чем-либо настолько озабочена раньше…

Но Эйлин не слушала его. «Гей моя, моя, моя!» — безмолвно твердила она.

В то же время она понимала, что ей будет тяжело — плата за ренту, за детский сад, за еду и одежду составляла приличную сумму. Никакой новой одежды, — подумала она. — Запеченные бобы с чаем, никаких каникул, после работы приходить домой в холодную комнату, сидеть с усталым ребенком и заниматься всеми делами.

Но отдать Гей, ее собственную дочь, даже самой обожающей и разумной из бабушек — нет, она просто не могла пойти на это.

Ей нужно еще походить на вечерние курсы, изучить декорирование помещений, найти более оплачиваемую работу и тогда уже подумать о детском саде. Тем временем она должна заявить о своих правах на Гей, больше выходить с ней гулять, брать ее на выходные, подготавливая почву для полной независимости.

Все это привело к этому ужасному уикэнду, которому, казалось, не будет конца, и теперь Эйлин уже не была уверена в своих желаниях и мотивах. Когда Джоэль внезапно захотел увидеть свою дочь, ее неуверенность достигла высшей точки. Сможет ли Гей вырасти в нормальной и благожелательной обстановке, если она постоянно будет предметом раздора между нею и ее родителями, а теперь еще и Джоэлем? Кажется, нет предела сделанным ею ошибкам, и она продолжает их совершать.

Когда Джоэль вернулся, он был веселым, агрессивным и в то же время довольно сдержанным. Эйлин, ожидавшая с его стороны проявления больших чувств, также вела себя прохладно.

— Где моя дочь? — спросил он.

— Я задушила ее, — кратко ответила Эйлин.

— Ах, какой стыд. Такую маленькую. Я только начал узнавать ее. «Лишь узнать ее — значит, полюбить ее, любить лишь ее и никого другого», — запел он.

— Сколько ты здесь пробудешь? — с намеком спросила она.

— А сколько вы?

— Автобус будет завтра днем.

— Вы уезжаете с ним?

— Мне надо возвращаться на работу.

— И мне тоже, и мне тоже, милый цыпленок. У меня в июне выпускные экзамены.

— А ты их сдашь?

— Это государственная тайна. Моя мать собирается дать взятку экзаменаторам. Или шантажировать их. Она пока еще не решила.

— Наверно, ты хочешь есть. Я разогрею тебе мясо, — неохотно сказала она. Она была не в настроении вести бессмысленные разговоры.

— Я как раздумал, когда ты соберешься покормить голодающего.

Он с жадностью и благодарностью все съел, вытер рот, вздохнул и резко спросил:

— Так ты до сих пор ненавидишь меня?

— Конечно, нет, — возразила Эйлин. — Несмотря на то, что между нами произошло, я абсолютно не вижу причины, почему бы нам не быть друзьями и нормально относиться друг к другу.

— Очень достойный и благородный ответ. Но я не этого хочу. Меня бы устроило, если бы ты накричала на меня, рассказала мне, как ты страдала или что-то в этом роде — что ты действительно думаешь.

Эйлин подумала обо всем, что она говорила ему в воображаемых беседах, но не могла заставить себя высказаться вслух.

— Мне нечего сказать, — пробормотала она.

— Но, Эйлин, этого не может быть.

— Сейчас нет в этом смысла, ведь все уже прошло.

Джоэль проницательно посмотрел на нее, но Эйлин отвела глаза.

— Так, — сказал он, — значит, психологическая блокада, да? Доктору Швейзенбергу придется применить другую тактику. Я буду кричать на тебя. Ты была чертовски сердита в тот день на берегу, и я тоже. Но я позвонил, чтобы извиниться, а ты швырнула трубку. Почему? На тебя не похоже быть столь несправедливой.

— Мне было стыдно, — прошептала Эйлин.

— Своей беременности?

— Н-нет, того, что я кричала на тебя и ударила тебя.

— Правда?

— Правда.

— Постарайся быть более воспитанной, — сказал Джоэль, — иногда лучше проявлять человечность.

— Ты думаешь, следует пытаться?

— Конечно. Но не будь слишком строга к себе, если у тебя не получится. Я тоже старался быть воспитанным. Я хотел сказать тебе, что даже если ты не хочешь выходить за меня замуж, я разделю с тобой ответственность за Гей — буду платить тебе алименты или что-то в этом роде.

— Мне не нужны деньги.

— Но мне нужно было отдать их. Разве ты не можешь этого понять, ах, ты, глупый цыпленок?

Эйлин могла понять.

— Мне очень жаль, — запинаясь, сказала она. — Я не думала…

— О, Боже, она не думала. Для скромной интеллигентной девушки ты ведешь себя так, как будто у тебя птичьи мозги.

— Ты прав, Эйнштейн, где уж нам?

— Вот так-то оно лучше. Продолжай. Можешь сердиться, как только хочешь. Даже можешь меня снова ударить, если будет желание.

— Не хочу, — ответила Эйлин и потом медленно и с трудом произнесла: «Я нехорошо поступила, отказавшись разговаривать с тобой и не ответив на твое письмо. Теперь я это понимаю. Но я чувствовала себя… ужасно оскорбленной… когда ты сказал, что хочешь сделать из меня честную женщину».

— Это просто нервы. Я не хотел оскорбить тебя.

— Как и «презренный еврей»?

— Что-то вроде этого.

Они помолчали, а затем Эйлин, решив наконец, быть совершенно честной, сказала:

— Есть еще одна вещь, которой я стыдилась тогда. Я не ходила в консультацию, точнее ходила, но она была закрыта. Я солгала тебе. Теперь я понимаю, что поступила отвратительно.

Она с беспокойством посмотрела на Джоэля, чтобы увидеть его реакцию, но выражение его лица совсем не изменилось.

— Жаль, что ты не доверилась мне, — просто сказал он, и при этих словах в Эйлин снова закипела обида.

— Если бы только ты пришел ко мне в больницу, — закричала она. — Там так ужасно было одной. Я так хотела тебя увидеть, а ты даже не позвонил мне и не прислал записку.

— Я звонил, — воскликнул Джоэль, стукнув кулаком по столу. Фиона рассказала мне о тебе, но когда я позвонил твоей матери, она сказала мне, что ты плохо себя чувствуешь, и если я приду, тебя это расстроит. Она сказала, что ты решила расстаться со мной. Разве она тебе не говорила?

— Нет, — нехотя призналась Эйлин.

— Ну, вне сомнения, она думала, что так лучше. Но я никогда не прощу ее. Она с самого начала была против меня. Не возражай. Просто прими к сведению, нравится тебе это или нет.

— Но… — начала Эйлин.

— Она должна была позволить тебе выбрать самой.

— Она позволила, — закричала Эйлин. — Правда.

— Никогда не поверю. Уж конечно, она не говорила тебе, что я беспринципный, безответственный хам — хотя это неправда — или что-то в том же роде. Она не хотела, чтобы ты вышла за меня. Ты сказала ей, что я просил тебя об этом?

— Но ты не хотел этого. Ты всегда говорил, что не хочешь.

— Я говорил с тобой о браке как о формальности, устаревшей, ничтожной. Я не хотел, чтобы такое произошло с нами.

— Не хотел жениться на мне, — упорствовала Эйлин.

— Я хотел, чтобы у нас была волнующая, полная приключений жизнь. Допустим, я не хотел ребенка, но я на самом деле… любил тебя. Мы могли все устроить.

Он любил ее. О, могло ли что-либо причинить ей более сильную боль, чем услышать это в прошедшем времени? У нее зазвенело в ушах, и она с трудом удержалась от слез.

— Зачем ты приехал? — закричала она. — Ну, зачем ты приехал?

Джоэль подошел к камину и нежно погладил Эйлин по волосам.

— Мой бедный маленький гранатик.

На этот раз Эйлин не отодвинулась от него. Прикосновение его рук было и болезненно для нее, и приятно, и она не осмелилась поднять на него глаза, чтобы он не смог прочитать в них страстное желание.

Сделав над собой огромное усилие, Эйлин встала и положила новое полено в камин.

— Итак, зачем? — повторила она. Ах, если бы он только сказал, что все еще любит ее!

— Мне трудно ответить на этот вопрос, — ответил Джоэль, — но я постараюсь. Если я благополучно сдам выпускные экзамены, я немного поживу в Лондоне, а потом поеду за границу. И я не могу уехать с легким сердцем, пока не узнаю, что вы с Гей здоровы и счастливы. Теперь я вижу, что так оно и есть. Обе вы — красивые куколки.

— И теперь ты можешь уехать с легким сердцем? Эйлин в упор посмотрела на него, почти рассердившись от разочарования. Как глупо с ее стороны принять по ошибке его дружеское участие за возврат прежней любви, которую он уже признал прошедшей!

— С тех пор много воды утекло, — сказал Джоэль и посмотрел на нее с такой неожиданной нежностью, что ее сердце заколотилось.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Эйлин.

Джоэль подошел к окну и неуверенно сказал:

— Ты когда-нибудь думала о том, чтобы выйти замуж за кого-то другого?

Значит, он не был уверен в ней. Он боялся получить отпор, помнил, как она не хотела говорить с ним по телефону, не ответила на его письмо.

Эйлин почувствовала прилив радости, ей хотелось танцевать, петь, смеяться, кричать, хотелось сказать ему, что даже после трех лет отсутствия он продолжает быть для нее единственным мужчиной в целом мире, несмотря на его недостатки или благодаря им. Но Джоэль не любил сентиментальные речи. С выражением восхищения на лице Эйлин защебетала:

— Конечно. Он работает в страховой компании. Мы будем жить в красивом доме в Силверноуз, с витражами и центральным отоплением. В ближайшее воскресенье мы навестим его маму и мою маму, в четверг пойдем в кино, а раз в месяц будем устраивать вечеринки с вином и сыром с участием его коллег. Я оставлю работу, потому что ему не нравится мысль, что его женушка работает. Он ужасно милый — его зовут Джон или Дэвид — я никак не могу запомнить его имя. Я зову его просто «милый».

Джоэль разразился смехом, обнял ее и стал кружить в воздухе, пока она не упала на софу. Тогда он опустился на одно колено и торжественно произнес:

— Мадам, я так давно скрывал страсть, которая поглотила все мое существо. Могу ли я, смею ли я предложить вам свою недостойную руку, свое несчастное сердце, свое несуществующее состояние?

— Сэр, — пробормотала Эйлин, томно опуская ресницы, — это так неожиданно.

— Я должна позвонить маме и рассказать ей, — сонно сказала Эйлин. Она лежала на софе, ее голова покоилась на колене Джоэля. Быть с ним — больше не означало для нее кружиться на карусели веселья. Она чувствовала себя в безопасности. В будущем все решения они будут принимать вместе и ответственность поделят на двоих. Они изрядно намучились, укладывая Гей в постель, но это совсем не огорчило Эйлин.

Почувствовав новую связь между родителями, Гей попыталась настроить одного из них против другого. Эйлин предложила ей сэндвичи к чаю, а Гей сказала: «Нет, Гей хочет, чтобы это сделал Джо». Джоэль предложил почитать ей на ночь сказку, а она закричала: «Мамочка, мамочка. Гей хочет, чтобы мамочка».

Она отказывалась раздеваться, отказывалась мыться, а оказавшись в ванне, ни за что не желала вылезать из нее.

— Я выключил свет, а она все еще там сидит, — сокрушенно пожаловался Джоэль, придя на кухню за моральной поддержкой.

— Поговори с ней спокойным и твердым тоном, — сказала Эйлин.

— Я пытался, но она вопит, как сумасшедшая.

— Пускай вопит.

— Она может накричаться до грыжи или порвать голосовые связки.

— Для этого у нас есть дома врач.

— Я бы оставил ее, но так холодно, — пробормотал Джоэль. — Ну, ладно…

Он ушел, и Эйлин с некоторым удовлетворением слушала гневные крики Гей. Через несколько секунд он принес ее, сопротивляющуюся, завернутую в большое банное полотенце.

— Мамочка! — вопила Гей. — Плохой Джо, — бубнила она.

— Ужасная, ужасная, ужасная Гей, — крикнул Джоэль.

Эйлин хихикнула.

— И часто она себя так ведет? — в отчаянии спросил Джоэль.

— Ну, что ж, доктор Швейзенберг, вам следует знать, что это то, что мы, вульгарные непрофессионалы, называем «игрой на чувствах».

— А, «поведенческий синдром»?

— Именно.

— Может быть, она влюбилась в своего отца? Страдает от беззащитности, ревности и неумения выразить свои чувства?

— От всего перечисленного сразу, — сказала Эйлин, — кроме последнего. В этом у нее нет проблем.

— Ты права, скажи, ты когда-нибудь шлепала ее?

— Это бессмысленно.

— Значит, ты пробовала?

— Иногда. Но я не думаю, что это правильно — это, скорее свидетельствует о ленивом родителе.

— Ну, так значит, я ленивый родитель. Гей! — сказал он суровым тоном. — Сиди спокойно и веди себя как следует, иначе папочка устроит тебе такую порку, какой ты еще не видывала.

— Папочка, — Гей сделала ударение на незнакомом слове.

— С этой минуты я буду твоим папой, нравится это тебе или нет. Поэтому веди себя нормально!

Общими усилиями им удалось надеть на нее пижаму и засунуть в постель.

Выйдя из спальни, Джоэль взял Эйлин за руку.

— Знаешь что? Дети не должны рождаться случайно. Право иметь ребенка надо выстрадать, надо за него молиться, надо, чтобы тебя признал достойным Совет Родительских Цензоров, чтобы твою душу испытали с помощью новейшей электромагнитной душеграммы.

— В этом случае, — тихо сказала Эйлин, — у нас бы не было Гей.

— Я понимаю. Но это единственный правдивый аргумент против всего, что мы натворили, а теперь она нам за это покажет.

— Джоэль, ты действительно считаешь ее… неуравновешенной… в психологическом отношении?

— Я считаю, что она самая упрямая, самая здоровая и уравновешенная ведьмочка во всей округе, и проблема выживания касается только нас.

Эйлин почувствовала себя такой усталой, как будто она сыграла в хоккейном матче, но это была восхитительная усталость. Она лежала с полузакрытыми глазами, слушая слова Джоэля.

— Я не смогу часто видеться с вами, пока не сдам экзамены, но я завалю вас букетами цветов, страстными телеграммами и открытками. Лучше открытками, так дешевле.

— М-м, — промурлыкала сонно Эйлин.

Тут она вспомнила, что пообещала позвонить матери. Она не собирается повторять ту же ошибку дважды.

— Ты действительно должна? — рассерженно спросил Джоэль.

— Я обещала. Она волнуется из-за Гей.

— Ей пора перестать.

— Ты очень несправедлив, — холодно сказала Эйлин, вставая с софы.

— А когда она была ко мне справедливой? Во всяком случае, скоро мы будем вне ее покровительства. Как только я сдам экзамены, мы поедем на юг.

Эйлин внезапно почувствовала дрожь. — А как же моя работа?

— Посмотрим. А где ты работаешь? Ты ведь еще не сказала мне.

— Сейчас я готовлюсь стать декоратором внутренних помещений. Я изучила коммерческий французский и теперь веду всю переписку на французском языке, — с гордостью сказала Эйлин. — Я продолжаю посещать курсы, и скоро меня, наверно, возьмут в качестве ассистента.

— Ты умная малышка. Но то же самое ты сможешь делать и в Лондоне, — беззаботно сказал Джоэль, а для Эйлин это прозвучало так, как будто он считал ненужными все ее усилия и усердную работу. — Французский понадобится в Африке, — добавил Джоэль. Мы могли бы поехать в Гвинею.

— А я совсем лишена права голоса? (Совместные решения? Какой абсурд!)

— Ты же говорила, что любишь путешествовать.

— Это было много лет назад.

О Боже, они снова начинают ссориться. Она разочарованно посмотрела на Джоэля, лежащего на софе. Он на самом деле хочет в Африку! Тут Эйлин почувствовала угрызения совести.

— В Гвинее, наверно, интересно, — осторожно сказала она, — но мне бы хотелось вначале это обсудить.

— Ты — моя храбрая исследовательница. Иди посиди еще.

— Нет, я должна позвонить матери.

— Тогда мне тоже придется позвонить моей, и остаток вечера мы проведем в плохом настроении.

— Какие они, твои родители? — спросила Эйлин, воображая, какую фантазию она услышит на этот раз.

— Они, — начал Джоэль, осторожно произнося каждый слог, как будто повторял урок, — очень уважаемые столпы еврейской общины. Мой отец — врач, работящий, честно делающий свое дело, а моя мать обожает его, а также и меня.

Так все стало на свои места. Фантазия Джоэля насчет хайлендских крестьян, шпионов и оперных певцов были защитной реакцией на снобизм мелких буржуа, как и его стремление путешествовать и искать приключения. Неудивительно, что будучи так любим собственной матерью, он горько переживал критическое неодобрение Форрестов. Эйлин почувствовала, что, наконец, начинает понимать его.

— Они что-нибудь знают обо мне?

— Нет, ни звука не слетело с моих губ. Я не привык трепать имя женщины даже в респектабельных клубах Голдерз Грин.

— Они будут возражать?

— Моя мать придет в бешенство из-за того, что я лишил ее возможности быть бабушкой в течение трех лет, а отец выставит на стол мерзкое сладкое вино и выразит надежду, что в следующий раз это будет мальчик.

— О! — воскликнула Эйлин. Теперь, когда его родители стали для нее реальными людьми, она почувствовала некоторую нервозность. — Мне они понравятся? — робко спросила она.

— Вероятно, они поставят тебя к стенке, — весело ответил Джоэль, — а потом твои поставят меня.

— О! — снова сказала Эйлин.

— Не обижайся, крошка. Никого нельзя заставить любить другого человека в приказном порядке. Ведь ты выходишь замуж за меня?

— Я должна позвонить, — повторила Эйлин. Она надела плащ и вышла на освещенную светом звезд дорогу. Хлопья снега еще сверкали на склоне холма, но деревья уже стояли черные и голые. Она медленно спустилась с холма и подошла к телефонной будке, думая о том, что ее воображаемый хрустальный шар счастья дал трещину. Ей не хотелось, чтобы их личные дела стали общественным достоянием. И все же Эйлин считала своим долгом сказать матери правду. Любое умолчание будет воспринято как оскорбление.

Она вошла в отсыревшую будку и назвала оператору номер своей матери.

— Мама, это Эйлин. Как вы?

— Привет, милая. Как Гей?

— Прекрасно. Здесь шел снег.

— Как Гей ведет себя?

— Более или менее, — усмехнувшись, сказала Эйлин.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Так, я просто шучу, — торопливо ответила Эйлин. — Она замечательная.

— Я очень рада. И у тебя все в порядке? У вас не слишком сыро? Ты не забываешь проветривать постель Гей? Я положила достаточно теплой одежды?

— Да, да, конечно. Мама, здесь Джоэль.

— Что?

— Я сказала, что здесь Джоэль.

— Ах, дорогая, разве это разумно? — Эйлин безошибочно услышала в ее голосе разочарование.

— Он хотел увидеть Гей, и я сказала, что он может навестить ее, если хочет. Ведь все же он ее отец.

— Не поздно ли вспоминать об этом?

Эйлин сделала глубокий вдох.

— Мама, я думаю, что все будет хорошо.

Она не смогла удержаться от торжествующих ноток в голосе.

— Ты хочешь сказать…

— Да, мы собираемся пожениться.

На несколько секунд воцарилось молчание, и мать произнесла с самым большим выражением тепла и восторга, на какое была способна — Эйлин понимала, чего ей это стоило:

— Дорогая, это великолепно. Но ты уверена?

— Мы разговаривали несколько часов, — объяснила Эйлин, оказывается, мы многого друг в друге не поняли. И, — тактично добавила она, — Гей обожает его. Он чудесно относится к ней.

Возникла долгая пауза. Потом мать сказала:

— С нетерпением ждем вас обоих. Передай Джоэлю наши наилучшие пожелания.

— Он тоже передает их вам, — солгала Эйлин. — Пока. Передай привет папе.

— Когда ты вернешься?

— Завтра днем. Но встречать нас не надо. Джоэль возьмет такси.

Эйлин быстро пошла назад к коттеджу.

— Мать передаст тебе наилучшие пожелания, — сказала она Джоэлю.

— Это героизм или лицемерие?

— Не будь таким противным.

— Хорошо. Наверно, это героизм. Я никогда не считал ее очень человечной.

— И все же, она такая, — вызывающе ответила Эйлин.

— Успокойся, цыпленок.

— Если бы ты знал, какой замечательной она была…

— Я знаю. Если бы она не была столь замечательной, ты бы ответила на мои телефонные звонки.

— Не надо так говорить.

— Извини. Во всяком случае, я смогу доказать свою благодарность ей, сняв бремя с ее шеи. Вообрази, что мы снимем с нее заботу по воспитанию Гей — это мало назвать героизмом.

— Но… — начала Эйлин и замолчала. Было бы предательством по отношению к матери рассказывать Джоэлю о ее страстной любви к Гей и выслушивать остроты о преданных бабушках.

— Она пишет книгу, это главная причина, почему она сидит дома. Но после окончания лета она снова вернется к преподаванию. Эйлин почувствовала себя в столь необычном положении, защищая собственную мать. И еще больше ей захотелось защитить ее на следующий день, когда они приехали домой, и она увидела, как засветилось лицо матери при виде Гей. Она вспыхнула, глаза ее засияли, и полным восторга голосом она позвала:

— Гей, ах, милая Гей, иди сюда и поцелуй бабулю.

Эйлин обрадовалась, что Джоэль, нагруженный сумками и чемоданами, немного отстал и не видел того, с какой жадностью она припала к внучке. Он не хотел заходить, но Эйлин настояла на этом, боясь, как бы не возникла новая ссора с родителями. Эйлин тепло ответила на поцелуй матери.

— Милая, я так рада за тебя, — сказал мать. Потом она пожала руку Джоэлю — «Поздравляю вас».

Джоэль пробормотал в ответ нечто невразумительное, и они пошли в гостиную поздороваться с отцом Эйлин. Она ощущала какую-то робость и смущение, как будто отсутствовала несколько месяцев, а не три дня. Только она начала снимать с Гей верхнюю одежду, как Гей закричала:

— Пусть бабуля!

Эйлин и Джоэль переглянулись. Теперь их трое, и Гей может «выступать» перед каждым из них.

— Голубушка, ты прекрасно выглядишь, — сказал отец.

— Я вдоволь наглоталась свежего воздуха. — Она хотела добавить: «И Джоэля», но вместо этого покраснела.

— Я думаю, нам следует это отметить, — сказал ее отец. Он пошел на кухню и вернулся с бутылкой шампанского.

— Ах, папочка, замечательно!

— Прекрасно! — отозвался Джоэль.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке; стоя перед камином, он гладил ковер ногой, как норовистая лошадь, и лихорадочно теребил края карманов. Если бы он вел себя более естественно!

— Хочу сока, — протянула Гей, когда всем раздали бокалы.

— Давайте дадим ей капельку, — предложила Эйлин.

— А почему бы и нет? Выпей папиного сока, Гей.

Эйлин заметила, как мать вздрогнула при слове «папиного», а затем она бодрым голосом произнесла:

— За вас обоих. Надеюсь, что вы будете очень счастливы вместе.

— Правильно! — согласился отец Эйлин.

— Постараемся, — промямлил Джоэль.

— Какая гадость, — пожаловалась Гей, с отвращением кривя личико.

— Я дам ей апельсинового сока, — сказала мать Эйлин.

— Мама, давай я.

— Сиди спокойно, сегодня твой праздник.

Эйлин мечтала о том, чтобы все поскорее закончилось. Она хотела, чтобы Джоэль перестал выглядеть, как побитая собака, и снова стал самим собой, жизнерадостным и веселым; чтобы ее мать была обычной добродушной бабушкой; хотела не испытывать стеснения от многого недосказанного.

— У Гей появилось новое слово — «ужасный», — объявила Эйлин, пытаясь разрядить атмосферу. Она умоляюще посмотрела на Джоэля.

— Ужасный Джо, ужасный Джо, — сказала Гей, забираясь к нему на колени.

— Гей Форрест, так говорить нехорошо, — начала мать Эйлин и вдруг замолчала. На этот раз вздрогнул Джоэль.

— Скоро она будет Гей Браун, — сказал он, краснея от смущения. Звучит не очень хорошо, правда? Может быть, добавим какое-нибудь имя типа Йанти или Пруденс, или что-то еще. Гей Пруденс Браун будет звучать неплохо.

— Но не подходит к имени Гей, — холодно сказала Эйлин, оживляя в памяти ту обиду, которую она ощущала в больнице, когда, не имея мужа, вынуждена была дать Гей свою собственную фамилию.

— Выпейте еще шампанского, — предложил ее отец, — а об именах поговорите в какой-нибудь другой раз. Каковы ваши планы, если вы уже успели их построить?

Эйлин испытующе посмотрела на Джоэля. Сейчас у него появилась возможность проявить себя разумным и ответственным человеком.

— Естественно, мы бы хотели сразу пожениться, — сказал он. — Но мы думаем, что лучше подождать, пока я сдам выпускные экзамены.

— Очень разумно, — согласилась с ним мать Эйлин.

— Затем я повезу Эйлин и Гей в Лондон познакомиться с моими родителями. Вчера вечером я позвонил матери, и, хотя она немного огорчена, она ждет не дождется увидеть свою внучку.

— Я подумала, — деликатно заметила мать Эйлин, — что если вы хотите провести каникулы вдвоем, я могла бы позаботиться о Гей.

— Это очень мило с вашей стороны. — Джоэль помолчал. — …но в этом нет необходимости. Вы уже внесли свою лепту. Даже больше, чем следовало. Теперь мы с Эйлин справимся сами.

Мать Эйлин закусила губу, а отец снова спас положение, сказав спокойно:

— Это очень правильно и своевременно. А имеете ли вы какое-нибудь представление о том, где вы будете работать?

— У меня различные перспективы на этот счет, — беззаботно ответил Джоэль. — В течение года я должен вести практику, вероятно, в Лондоне или в пригороде. А потом мы подумали, что, может быть, нам стоит провести несколько лет за границей.

— За границей? Где именно?

— Возможно, в Африке.

— В Африке? — воскликнула мать с нескрываемой болью. — И вы заберете с собой Гей?

— Конечно, — вежливо ответил Джоэль.

— Простите, я должна… — Ее голос задрожал, и она выбежала из комнаты.

— Говорят, что путешествия расширяют кругозор, — продолжал Джоэль, — а мне надоел здешний холодный климат. Снег в апреле, скажите на милость.

— Снег был очень красивый, — возразила Эйлин.

Почему Джоэль не мог рассказать о настоящей причине — о своем желании работать в Африке, потому что он так же, как и ее родители, считает, что развитые страны в долгу перед остальным миром? Но нет, он болтает какую-то чушь насчет климата, который, как она отлично знала, совершенно его не волновал.

Гей, думая, очевидно, что пора развлечь дедушку, заговорила:

— Гей построила снеговика. И мы играли в снегу и мы играли в снегу и…

— А что еще вы делали?

— Мы ходили на ферму и видели му-у — коровок, и мамочка была ужасная, и Джо был ужасный.

— А как насчет Гей? — резко спросил Джоэль.

— И Гей была ужасная.

— Рад, что ты понимаешь это.

— Для нее это просто новое слово, — опять объяснила Эйлин.

— Нам надо научить ее другим.

Тут снова появилась мать Эйлин, она несла поднос с кофе и тортом. Эйлин пристально посмотрела на нее и подумала, что, наверно, она все сильно преувеличивает. Мать была спокойной и собранной. Она села рядом с Джоэлем и стала с обаянием и тактичностью расспрашивать его о родителях и работе, о его планах насчет свадьбы и каникул. Она даже высказала мысль, что, несмотря на то, что ему придется усердно потрудиться следующие несколько месяцев, он должен постараться выкроить время для Гей, «чтобы она постепенно привыкла к вам»; она хвалила намерение Эйлин повысить свою квалификацию; спросила его совета относительно какого-то вопроса из педиатрии. Слегка коснувшись рукой его колена, как бы для того, чтобы подчеркнуть значимость произносимых слов, она сказала ему, что необычайно рада окончанию прежнего непонимания и тому, что они с Эйлин снова вместе.

Джоэль медленно оттаивал, и к тому времени, когда он поднялся, чтобы уходить, Эйлин счастливо подумала: «Скоро они понравятся друг другу, я уверена в этом».

— Мне так не хочется уходить от вас, мой драгоценный гранатик.

— И мне тоже не хочется, чтобы ты уходил.

— Давай отбросим всю эту ерунду насчет разумности и поженимся завтра. К черту экзамены. Я хочу быть с тобой каждую минуту дня и ночи.

— Я выйду за тебя замуж завтра.

— Не говори таких вещей, — пробормотал Джоэль, нежно целуя Эйлин. — Кроме того, на этот раз мы должны как следует все обставить. И в довершение всего, если я буду все время смотреть на тебя, разговаривать с тобой и заниматься с тобой любовью, разве я смогу открыть книгу? Нет, мы будем встречаться раз в неделю и часто-часто звонить друг другу. Доброй ночи. Доброй ночи, моя смелая, прекрасная любимая.

Эйлин в опьяняющем восторге проплыла наверх.

— Я собираюсь купать Гей, — пропела мать.

— Иди и отдохни, — твердым голосом сказала Эйлин. — Я уложу Гей спать.

Родители Эйлин отвезли ее, Джоэля и Гей на вокзал, чтобы они успели на ночной поезд до Лондона. Она надеялись, что в поезде Гей заснет, но теперь она прыгала взад и вперед, вертелась на коленях у пассажиров и была явно перевозбуждена. Эйлин пыталась взять ее за руку, но девочка извивалась, как рыбка.

— Гей поедет на поезде, Гей поедет на поезде! — пела она, увертываясь от Эйлин, чтобы ее поймала бабушка.

Эйлин следила за тем, как носильщик погрузил чемоданы отрепанные — ее и Джоэля, и новенький синий чемоданчик Гей (подарок от бабули) — на тележку, и думала:

— Наконец-то, наконец-то! Я действительно замужем. Теперь я вместе с Джоэлем навсегда — в радости и в горе — Джоэль, я и Гей — одна семья!

Ее отец с видом знатока покупал железнодорожные билеты, а мать сказала: «Я упаковала апельсиновый сок и яблоки в маленькую сумку на всякий случай — но она должна заснуть. Она так вымоталась.»

Джоэль поискал свой бумажник. Все они вышли на платформу вслед за носильщиком, и Джоэль с отцом Эйлин стали проверять списки их вагона.

— Имея такое имя, как Браун, — сказал Джоэль, — следует проявлять осторожность, а то можно оказаться в одном купе с орнитологом и двумя его ручными совами.

Выглядывая из-за его плеча, Эйлин, наконец, увидела в списке долгожданные фамилии — мистер и миссис Джоэль Браун, мисс Г.Браун. Она едва не лишилась чувств от волнения, как будто по телу пропустили электрический ток. И все вокзальные шумы — объявления поездов, рычание моторов, хлопанье дверей — усиливало ее возбуждение.

Последние два месяца тянулись ужасно медленно. Обычная каждодневная деятельность прерывалась многочисленными телефонными разговорами и глупыми открытками типа: «Для Вашего душевного здоровья необходимо проконсультироваться с доктором Швейзенбергом в 7 вечера, в субботу» или «Скажи мне, где находится сдоба? Кофейный бар в Уэст Энде, во вторник в 9.30 вечера». Неоднократно присылал он ей и цветы, а однажды даже глупого пушистого зверька с плакатом «Секс запрещен!».

Как всегда, Джоэль был непредсказуем, и Эйлин никогда не знала, когда он может позвонить, требуя ее немедленного прихода, а в другой раз проворчать, что он весь зарылся в книгах, и никто не может его вовремя разрыть, чтобы он не опоздал на свидание с ней.

Но в одном на него можно было полностью положиться: почти каждый день он заходил и вел Гей гулять. Иногда он приходил, когда Эйлин все еще была на работе, а иногда после чая, так что они могли погулять с ней вместе. Постепенно Гей начала воспринимать Джоэля как нечто само собой разумеющееся и относилась к нему, как к обычному отцу, а не как к очаровательному незнакомцу.

Сама свадьба представляла определенные проблемы. Очевидно, следовало пригласить родителей Джоэля, хотя Эйлин казалось, что теперь наихудшее время для знакомства с ними. Она живо воображала себе, как родители с обеих сторон подозрительно изучают друг друга, стараясь вести вежливую беседу. Возможно, родители Джоэля сочтут ее испорченной женщиной, которая сбила их дорогого сына с пути истинного. К счастью для Эйлин, его мать написала в письме, что они решили не приезжать. Они были сильно задеты как прежним молчанием Джоэля, так и всей этой затеей. «Это не будет свадьба в том смысле слова, в каком мы понимаем ее, — писала она. — Поэтому мы с твоим отцом останемся дома и встретим вас здесь». Джоэль пытался скрыть свое разочарование, точно так же как Эйлин — свое облегчение.

— Так, наверно, лучше. Терпеть не могу всякие семейные неурядицы. Теперь мы можем устроить такую свадьбу, какую хотим, и пошли все к черту.

Кроме того, была проблема с Гей. Родители Эйлин с их современными либеральными взглядами не видели причины, почему она не должна присутствовать на свадьбе своих родителей. Но Эйлин и Джоэль смотрели на вещи более старомодно. Кроме того, они не были уверены в поведении Гей, которая могла нарушить церемонию регистрации брака.

В конце концов Гей оставили с добрыми друзьями, а в числе приглашенных на свадьбе были только родители Эйлин, Фиона и Ангус, друг Джоэля по мединституту.

Поначалу казалось, что удовольствие получает от церемонии лишь одна Фиона. Она надела по этому случаю невероятно короткое платье с яркими цветными узорами, а к нему — белые чулки, оранжевые туфли и громадные солнечные очки.

— Обожаю свадьбы, — радостно сказала она, — хотя для себя лично я бы предпочла более пышную церемонию. Но и здесь очень мило. — Ах, Джоэль, ты выглядишь таким респектабельным.

— Это мой экзаменационный костюм.

Эйлин впервые увидела его в темном костюме, и хотя с квадратным лицом и вздернутым носом его нельзя было назвать красивым, он выглядел очень сильным, бодрым и изысканным. Эйлин вдруг представила его ответственным врачом, разумным и симпатичным, очень сведущим в своей области. Да, он будет очень хорошим врачом. А она будет женой врача, и ей придется забыть о своем стремлении стать декоратором. Жаль, конечно, потому что ей это интересно, но ничего не поделаешь.

Друг Джоэля, Ангус, высокий худой юноша, явно выросший из своего экзаменационного костюма. Он очень стеснялся и нервно потирал руки. Он не спускал глаз с пышных форм Фионы и застенчиво улыбался.

Что касается родителей Эйлин, они не уступали свадебному ритуалу. Мать была без шляпы и без перчаток, как обычно, а отец надел один из своих самых ярких галстуков. Все же, — подумала Эйлин, лучше уж так, чем если бы они выглядели неестественными. Они были бы счастливы, если бы Джоэль надел джинсы и спортивную рубашку, и, вероятно, были слегка разочарованы, что он не сделал этого.

— Неудивительно, что многие браки разрушаются, если семейные пары начинают свой совместный жизненный путь в новой неудобной одежде, — сказала однажды ее мать. Она часто хвасталась, что они с Генри поженились во время ленча, когда оба были еще студентами, и после этого вместе пошли на лекцию.

— Мне бы хотелось новое платье, — сказала Эйлин.

— Конечно, но ничего вызывающего.

— Я никогда не ношу вызывающие вещи, — сердито ответила Эйлин.

В конце концов она купила себе совсем простое платье оранжевого цвета, коричневые замшевые туфли и коричневую замшевую сумочку.

— Ты красавица, моя медовая конфетка, — прошептал Джоэль, сжимая ее руку. — Ты счастлива? Ты хочешь убежать отсюда? Ты в этом уверена?

— Да, — ответила Эйлин. — У меня в кармане единственный билет к Архангелу.

Как можно быть уверенным на все сто? Она почувствовала привкус сомнения, но тут же подавила его.

Все сидели в зале ожидания, пока, наконец, регистратор не пригласил их войти, и короткая церемония состоялась.

Потом у них был очень веселый ленч. Вино развязало языки. Фиона болтала с Джоэлем; Ангус разошелся и обсуждал проблемы медицины с отцом и матерью Эйлин; Эйлин молчала, но сидела сияющая. Она их всех любила. Лишь в редкие минуты она вспоминала, что, должно быть, чувствует ее мать.

Она была столь приятна и спокойна, так готова помочь, относилась к Джоэлю с неожиданным дружелюбием; говорила об их предстоящих планах с таким сердечным одобрением, что Эйлин начала думать, что мать со всем смирилась. Она даже сказала, что собирается вернуться на работу.

— Эти два года были необычайно интересны, но теперь мне хочется испытать себя в чем-то новом. Думаю, что попробую работать с трудными детьми.

— Хорошая мысль, — одобрил отец.

Лишь однажды она задумчиво произнесла: «Как вы думаете, вы сможете навестить нас на Рождество? В этом году Гей уже достаточно подрастет, чтобы оценить елку и подарки».

— Не знаю, — пробормотала Эйлин.

Потом, проснувшись как-то ночью и отправившись на кухню выпить глоток воды, она услышала из спальни родителей звуки рыданий.

Слушать под дверью так же презренно, как и читать чужие письма, и все же есть мало людей даже среди тех, у кого высокие принципы, кто не откажется от этого. Ее мать плакала. Ее мать, которая редко повышала голос, никогда не теряла терпения и не выражала мнения, не будучи полностью уверена в его правильности.

— Я не могу выносить этого, — доносился голос матери, такой странный, прерывающийся от слез. — Я не могу выносить этого, Генри.

И затем голос отца, более уверенный.

— Ты моя хорошая смелая девочка. Конечно, ты вынесешь это.

— Но Генри, я… я люблю этого ребенка.

— Я знаю.

— Я не смогу пережить ее отъезд.

— Что поделаешь, нам обоим придется смириться с этим.

— Помоги мне, Генри, помоги!

Слезы застилали глаза Эйлин, и она вернулась в свою комнату, не дослушав конца беседы.

Надо же, два человека, прожив вместе двадцать лет, все еще чувствуют теплоту по отношению друг к другу. Будет ли она испытывать такую же уверенность в Джоэле, а он в ней после двадцати лет совместной жизни?

Лежа в постели, Эйлин думала над тем, что ни секунды не считала она «этим ребенком» себя. Мать любила ее спокойно и разумно, но Гей она любила с такой безумной непосредственностью, какой Эйлин никогда не замечала в ней раньше. Она не могла пережить мысль об отъезде Гей. Мать никогда не беспокоилась об Эйлин так, как о Гей, она покупала ей дорогие игрушки и одежду, часто ласкала ее, употребляя ее детские словечки.

Было что-то в ней и в ее матери такое, что соответствовало характеру столь своенравных и импульсивных людей, как Джоэль и Гей. Брак с ним не будет спокойным, разумным, построенным только на любви. У нас будут бурные взаимоотношения с несчастьями и восторгами. Джоэль никогда не изменится. И полного счастья с ним не будет никогда. И ради таких взаимоотношений она собирается совершить самый жестокий поступок в своей жизни — лишить свою мать Гей, и ее мать, с ее острым чувством справедливости, даже не разрешает себе выплакаться вслух! Эйлин вспомнила, как она прочитала где-то, что человек взрослеет, когда осознает, что может причинять боль другим. Да, она теперь повзрослела, и невозможно снова стать маленькой девочкой, какой она однажды была.

— Я вынуждена сделать это, я должна быть жестокой, — простонала она. Эйлин ничего не могла сделать или сказать, чтобы смягчить удар. Только отец мог помочь матери залечить рану.

Теперь на платформе Эйлин смотрела на мать и жаждала найти в себе силы, чтобы сказать ей честно и прямо, сказать ей, что она все понимает.

Багаж был упакован, носильщики захлопали дверями, отъезжающие и провожающие неловко жались у вагонов.

— Ну все, пора, — сказала мать наконец. — Глупо тянуть время. До свидания, Джоэль. До свидания, милая Гей, желаю вам хорошего путешествия.

Она поцеловала внучку и не выпускала ее из своих объятий до тех пор, пока та не высвободилась.

— Гей поедет на поезде, — объявила она. — Гей поедет в Лондон.

Эйлин обняла отца. «Заботься о маме,» — сказала она. Затем она обняла мать.

— До свидания, мамочка. Спасибо тебе за то, что ты такая замечательная, спасибо тебе за все.

— Ты не должна благодарить меня, что за ерунда, — отрывисто сказала мать. — Я не выношу благодарности со стороны детей.

— Но я так благодарна.

— Почаще пиши и посылай мне побольше фотографий.

— Конечно. Обещаю.

Эйлин взяла на руки Гей и передала ее Джоэлю, который уже вошел в поезд. Эйлин вытерла слезы. Конечно, она была ужасно счастлива. Но можно одновременно испытывать и очень сильную грусть. Она в последний раз обняла родителей и поднялась в поезд. Потом стояла у окна, пытаясь не расплакаться. Как бы часто потом она ни навещала их в будущем, она уже будет больше женой Джоэля, чем их дочерью.

Прозвучал свисток, и поезд медленно отошел от платформы.

Эйлин высунулась из окна, продолжая махать, и видела, как две знакомые фигурки становятся все меньше и меньше. Она увидела, как мать достала носовой платок, отец обнял ее, потом оба их очертания слились в одно, и они исчезли из виду.

Эйлин повернулась и увидела рядом с собой Джоэля. Он обнял ее и поцеловал в мокрую щеку.

— Ты храбрая девочка, — нежно сказал он. — Давай больше не будем жениться.

— Давай, — всхлипнула Эйлин.

— Пойдем в купе. Твой отец дал мне полбутылки шампанского, чтобы с чего-то начать. Ты не возражаешь, если я налью в бумажные стаканчики?

— Не возражаю.

Гей подпрыгивала на нижней полке, прижимая к себе мишку, и нетерпеливо кричала:

— Гей хочет сока, хочет сока!