Спустившись по трапу вместе с остальными, весьма немногочисленными пассажирами, которые тут же растворились в белесоватом снежном мареве, Гвендолин вдохнула морозный воздух. Какова погодка! Да, конец марта здесь, на северо-западе Канады, не сравнить с теплыми деньками на Калифорнийском побережье. Подхватив свой нехитрый багаж и чемодан с аппаратурой, она направилась к смутно виднеющемуся сквозь хлопья густо падающего снега зданию местного аэропорта.

Огни чуть ли не во всех окнах были потушены — вот так штука! Неужели все рейсы отменены из-за погоды? Тем не менее Гвендолин смело направилась вперед и вскоре уже толкнула стеклянную дверь зала ожидания и уверенной походкой вошла в небольшое теплое помещение. Так, где же персонал, где пассажиры? Впрочем, нимало не смущенная их отсутствием, девушка уселась в кресло и принялась разматывать пушистый шарф.

У нее важное задание и она его выполнит во что бы то ни стало! Чарлз Конрад, владелец их кинокомпании, за удачно сделанный рекламный ролик обещал отправить ее на стажировку в Европу, и ничто не в силах помешать ей. Главное, снять на видеопленку самый настоящий глухой уголок девственного леса, безмолвное замерзшее озеро. Да она за отведенные ей двое суток точно управится!

До сих пор мистер Конрад не доверял девушке самостоятельную операторскую работу, использовал только как своего личного помощника. Но всем давно было понятно — и прежде всего самой Гвендолин Кестнер, — что она прекрасный специалист, знаток своего дела и после окончания еще и режиссерских курсов ее ждет большой профессиональный успех. Многие ей даже завидовали и порой устраивали мелкие пакости. Да, все это было.

Но час ее торжества близок. Ее уже ждет смотритель заповедника, заранее предупрежденный по телефону. А здесь Гвендолин предоставят самолет, на котором она и полетит к своему заснеженному озеру...

Главное — доказать всем и каждому, что она может работать самостоятельно и с ней стоит считаться как с профессионалом. Ибо, трудясь в тесном контакте с Чарлзом Конрадом уже около года, она была посвящена в некоторые его секреты. Правда, не самые важные. О самом главном только догадывалась. Как и многие сотрудники, Гвендолин подозревала, что Чарлз намерен продать киностудию. Но вместо неудовольствия относилась к этому решению с пониманием и испытывала трогательное сочувствие к нему и его жене.

Неожиданная смерть сына, погибшего в автокатастрофе, полностью разрушила их жизнь и планы на будущее. Вполне естественно, что Чарлз впал в отчаяние и потерял интерес к работе.

Гвендолин тихо вздохнула. Она надеялась, что сможет сработаться с новым владельцем, который, как ей доверительно сообщили, скорее всего назначит управляющего для повседневной работы в кинокомпании, а сам будет наведываться на студию два-три раза в неделю. Поскольку у него, как говорят, и других дел хватает. А значит, ее непосредственным шефом будет не сам хозяин, а человек попроще, подоступнее.

Тем не менее в прошедшие выходные Оскар высказал отнюдь не польстившие ей сомнения в том, что вряд ли ее оставят в штате. Интересно, с чего он это взял, если никоим образом не связан с ней по работе и вряд ли знает о том, как складывается ее карьера в кинокомпании? Неужели его мнение о ней просто настолько невысоко?

Девушка обиделась на его слова, но виду не подала. Их с Оскаром отношения были довольно старомодными и лишенными эмоциональной насыщенности. И Гвендолин полагала, что в этом виновата его мамочка. Это была одна из тех дамочек, которые за вечным хныканьем и нарочитой беспомощностью скрывают властность и редкое умение манипулировать людьми.

Как это ни грустно, а Гвендолин все чаще и чаще стала замечать, что, проводя время с Оскаром, чувствует лишь раздражение, лишний раз убеждаясь в том, какие они разные люди. Они были знакомы почти всю жизнь, хотя регулярно стали встречаться лишь два года назад. В прошлое Рождество Оскар намекнул, что им пора уже объявить о помолвке, однако Гвендолин удалось увильнуть от прямого ответа.

Вся беда заключалась в том, что в таком маленьком городке, как их, незамужней женщине очень непросто бывать в обществе, вести активную культурную жизнь без компании мужчины. Люди здесь отличаются особо строгими взглядами и с плохо скрываемым предубеждением поглядывают на незамужних женщин в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами.

Конечно, у Гвендолин осталось немало подруг, с которыми она когда-то ходила в школу и которые с тех пор успели выйти замуж и обзавестись детьми. И, честно говоря, она предпочитала развлекаться вместе с ними, а не ходить на однообразные свидания с Оскаром.

Ее мама Элизабет Кестнер уже не раз сухо замечала, что жизнь, проведенная с Оскаром, может показаться слишком долгой, и дочь порой соглашалась с ней. Но Оскар олицетворял собой респектабельность и старомодную мораль, а у Гвендолин были особые причины считать, что именно это ей и нужно. И хотя Оскар действительно был малоинтересным и чрезвычайно скучным в общении, хотя ей бывало очень сложно ладить с его матерью, она считала его единственным мужчиной, с которым может и должна прожить свою жизнь...

Гвендолин посмотрела на часы. Куда же все подевались? Еще немного — и наступит время вылетать. И тут по коридору мимо помещения, где она предавалась размышлениям, прошел высокий бородатый мужчина, одетый в куртку с поднятым капюшоном, отороченным мехом. Вот и пилот! — обрадовалась она. Но мужчина прошествовал дальше, удостоив ее лишь беглым взглядом, и неожиданно расхохотался.

В ту же секунду лицо девушки вспыхнуло. Гвендолин не имела ни малейшего представления о том, что вызвало смех незнакомца, очень может быть, что она была тут вовсе ни при чем. Однако ей захотелось убежать подальше и спрятаться от всех на свете.

Бремя стыда, которое ей приходилось нести, иногда казалось нестерпимым; и все же она не могла отделаться от него. Но нельзя же только из-за одной-единственной ошибки, из-за досадного промаха, случившегося пять лет назад, наказывать себя всю жизнь! Однако, что бы ни делала, Гвендолин была не в силах забыть о том, что произошло.

В минуты глубочайшего отчаяния, когда девушка чувствовала себя совсем несчастной, ей хотелось поделиться с кем-нибудь, попросить совета. Но затем панический страх возвращался, и Гвендолин вспоминала, сколь многим пожертвовала, лишь бы никто на свете не догадался, что она одна из тех женщин, которые...

Гвендолин почувствовала, как по телу пробежали мурашки сродни тем, которые вызывает нервное потрясение.

Господи, ну почему же именно сегодня она вздумала так переживать из-за своего прошлого?! Или, может, на нее просто подействовал мороз на улице?..

Да, конечно, мороз, схватилась девушка за спасительное объяснение. Ведь сегодня ничто не должно лишить ее душевного равновесия. Сегодня ей надо быть особенно внимательной и старательной, чтобы выполнить задание на «отлично». Мистер Конрад не терпит в своем окружении людей несобранных или же безынициативных. Возможно, он предъявляет к своим подчиненным завышенные требования, но те, кто хочет остаться работать, должны соответствовать им. А рекомендации, которые он даст сотрудникам, если все-таки решится продать киностудию, наверняка будут учтены новым владельцем.

Уже неделю все тайком обсуждали возможные меры, которые, несомненно, предпримет человек, придущий на смену Чарлзу Конраду, в организации работы... если, конечно, такое все-таки произойдет. А Гвендолин лучше многих знала, что компания отнюдь не процветает, прибыль, если говорить начистоту, мизерна, а многие работники недобросовестно выполняют свои обязанности... Знала она и о том, что Эрвин Шроттер, занимающийся распределением работ, частенько закрывает глаза на то, что некоторые из его подчиненных подхалтуривают на стороне, используя студийное оборудование, чтобы за деньги снимать частные вечеринки, свадьбы, юбилеи и прочие мероприятия, устраиваемые людьми с толстыми кошельками.

Собственно говоря, если они до сих пор более или менее успешно держались на плаву, так потому лишь, что в этом небольшом городе их киностудия была единственной, снимающей рекламные ролики. Она обслуживала обширный регион, где до недавнего времени просто не было ничего интересного для потенциальных конкурентов.

Теперь, однако, положение круто менялось. Многие стали переезжать в этот район, приобретая недвижимость, расцвел туристический бизнес. Гвендолин отдавала себе отчет в том, что, если их студия не станет собственностью более активного человека, то, вполне возможно, в городке появятся конкуренты, способные разорить Чарлза Конрада.

Многие сотрудники либо не могли этого понять, либо же не хотели перемен. Поэтому к переходу компании в другие руки относились настороженно и без особого энтузиазма. О самом же возможном владельце говорили, что он думает только о себе, что он хитер и проницателен как черт.

Только двое из сотрудников компании находили в новом хозяине что-то хорошее. Одна из них — секретарша мистера Конрада, хорошенькая двадцатилетняя девушка по имени Кэтти Дорен, только что окончившая колледж, — с воодушевлением заявила, что мистер Даниел Хартли выглядит на редкость молодо для своего возраста и если бы у нее не было дружка, она бы им точно заинтересовалась. Вторым был нынешний владелец киностудии.

Гвендолин рассмеялась, услышав утверждение секретарши. Ведь со слов шефа она заключила, что этому Хартли нет еще и тридцати пяти. Сам Конрад дал ему такую характеристику: «Проницательный бизнесмен с нетрадиционным подходом...» Но кто он, откуда? Этого никто Гвендолин не говорил, а она стеснялась проявлять излишнее любопытство.

О его частной жизни было известно совсем немного, лишь то, что он холост и любит пропадать где-то в дебрях Северной Канады. Сфера его деловых интересов поражала: он контролировал пушной промысел на огромной территории, владел деревообрабатывающими предприятиями, а теперь вот пожелал приобщиться к рекламному бизнесу.

Вероника, одна из замужних подруг, услышав это, поддразнила Гвендолин:

— Дай Бог, чтобы он оказался обаятельнее Оскара. Ведь твой Оскар такой зануда, что иногда в это просто трудно поверить!.. Нет, конечно же настоящий, крепкий брак — это не только безумная любовь и потрясающий секс. Но послушай меня, Уинетт, милочка! Дружба и надежность значат много, но ведь Оскар ни то ни се. А уж что касается его мамочки... — И она выразительно закатила глаза к потолку.

Гвендолин улыбнулась, подумав, что едва ли Веронику можно назвать тактичной особой, она всегда говорит то, что у нее на уме. Но ведь подруга явно желает ей добра. Однако о том, чтобы закрутить роман с новым шефом, даже если это станет великой и романтической любовью всей ее жизни, и речи быть не может.

Судя по тому, что она слышала о Даниеле Хартли, ему наверняка нравятся женщины по-настоящему красивые и утонченные, а уж о ней никак нельзя сказать ни того, ни другого.

Гвендолин наградила свое отражение в зеркале на противоположной стене неодобрительной гримасой.

Роста она была невысокого, сложения субтильного, с хрупкими запястьями и щиколотками. От матери унаследовала нежную белую кожу и темные волосы, а от отца — глаза глубокого синего цвета.

Такое редкое сочетание вкупе с тонкими чертами лица и мягкими полными губами заставляло мужчин, видевших ее впервые, оборачиваться и бросать на девушку повторные, оценивающие взгляды. Однако же представители сильного пола, которые были знакомы с ней, считали, что яркая женственность ее лица и фигуры резко контрастирует с ее характером.

«Недотрога», «святоша» — именно так характеризовали ее наиболее беспощадные, особенно после того, как она решительно пресекала любые попытки сблизиться. Другие, не страдающие от уязвленного самолюбия, а потому менее критичные, обходились без таких ядовитых комментариев, считая девушку спокойной, независимой... и скучной.

Гвендолин было отлично известно, что говорят и думают о ней мужчины. Однако она не держала на них зла. Честно говоря, она предпочитала, чтобы ее считали недотрогой.

Апрель был великолепен, погода выдалась теплая, солнечная, а посему Кэтти Дорен облачилась в кричащего розового цвета блузку, заправленную в изумрудно-зеленые брюки. Ее светлые волосы были собраны на макушке в пышный короткий хвост, а огромные пластмассовые серьги цвета сочной фуксии никоим образом не подходили к карминно-красной помаде на губах.

Вряд ли можно представить двух более несхожих людей, чем мы с ней, с усмешкой подумала Гвендолин, глядя на секретаршу Конрада.

Двадцатилетняя Кэтти казалась яркой и жизнерадостной, как попугай. А она с коротко подстриженными блестящими темными волосами, в строгом костюме приглушенно-синего цвета и накрахмаленной белой блузке в свои двадцать шесть лет выглядела скучной и бесцветной, как... Как и положено выглядеть образцовому помощнику главы киностудии, напомнила себе Гвендолин, стараясь не замечать, что настроение у нее испортилось, едва только она сравнила себя с приятельницей.

— Он еще не приехал, — заговорщицким тоном сообщила Кэтти. — Интересно, какая у него машина? Наверняка длинная и блестящая или, нет, скорее всего красная, спортивная. Да уж, этот Хартли непременно оживит наше болото. Дэнни вчера вечером сказал, что скоро у нас тут все начнет меняться.

Дэнни, дружок Кэтти, работал в их компании художником. Его облик отличался почти такой же красочностью и экстравагантностью, как и Кэтти, хотя в отличие от нее он слыл весьма добросовестным и трудолюбивым работником.

Забрав утреннюю почту, Гвендолин налила для Чарлза из термоса чашку кофе, приготовленного секретаршей, и прошла в кабинет шефа. Увы, теперь уже бывшего шефа.

Сердце ее болезненно дрогнуло: два года, миновавшие со дня смерти сына, не могли не сказаться на нем. Чарлз выглядел как человек, который утратил цель в жизни и потерял интерес к любимому делу. Гвендолин подозревала, что он даже начал пить больше, чем это позволяло ему здоровье. Один из ящиков его письменного стола всегда был заперт, и порой, зайдя в кабинет шефа, Гвендолин чувствовала характерный запах алкоголя.

Ей до глубины души было жаль Чарлза, хотя она могла лишь догадываться о том, какая это мука — пережить такую страшную трагедию.

Тому Конраду исполнилось тогда двадцать два года, и он должен был вот-вот окончить университет. Это был умный, воспитанный юноша, которого все любили. Он погиб внезапно, в автомобильной аварии, и неудивительно, что его отец до сих пор не мог примириться со случившимся.

Пьяный водитель на большой скорости вылетел на встречную полосу и лоб в лоб врезался в машину Тома, отчего оба скончались на месте. Нет на свете родителей, которые могли бы легко смириться с подобным горем. И вот теперь компания, которую должен был унаследовать Том, перешла к совершенно постороннему человеку.

— Я назначила собрание сотрудников на десять часов, как вы и просили, напомнила Гвендолин, ставя перед Чарлзом чашку с кофе. — К счастью, ни у кого нет неотложных заданий, так что придут все.

Из окна приемной Гвендолин прекрасно видела улицу и тех, кто входил или выходил из здания. Ровно без десяти десять видавший виды «лендровер» с ревом подкатил к подъезду, и она раздраженно вздохнула: вот уж кого им сейчас не хватает, так это потенциального клиента, ведь с минуты на минуту должен появиться новый владелец компании и все будут слишком заняты, чтобы заниматься заказчиком!

«Лендровер» был порядком забрызган грязью, на боку виднелась солидная вмятина. Да, судя по всему, выгодным контрактом здесь в любом случае и не пахнет, подумала Гвендолин.

Джип остановился, и из него стремительно вышел мужчина, громко хлопнув дверцей. Довольно высокого роста, широкоплечий, в клетчатой рубашке и потертых, плотно облегающих джинсах, на ногах — старые кроссовки. Волосы его были густые и темные, но не черные, а скорее насыщенного каштанового цвета и отросли длиннее, чем полагается, так что нависали над воротником. Лицо было чисто выбрито. И тем не менее Гвендолин содрогнулась, мгновенно узнав этого человека. Нет, не человека, а Божье наказание! Создавалось впечатление, что он преследует ее.

Кэтти Дорен обеспокоенно уставилась на приятельницу.

— С тобой все в порядке, Уэнди? Ты ужасно побледнела. — Она подошла к Гвендолин и, посмотрев в окно, возбужденно затараторила: — Это он! Наш новый шеф! Даниел Хартли! Выходит, он уже приехал! Пожалуй, надо предупредить мистера Конрада.

Значит, Харт было вовсе не именем, как она решила тогда, а производным от его фамилии Хартли. Гвендолин с трудом сглотнула, чувствуя, как весь ужас ситуации нестерпимой тяжестью наваливается на нее. Мысли бешено кружились в голове, и она тщетно пыталась найти хоть какую-нибудь, за которую могла бы уцепиться, чтобы не утонуть в пучине неконтролируемой паники. Срочно подать заявление об уходе? Просто бежать, бросив все на произвол судьбы?.. Остаться без любимой работы плохо, но терпеть эти муки? За что?!

Что, если он узнает ее? Что, если он... Нет. Это невозможно, ведь тогда у нее на голове была кошмарная прическа, из-за которой она выглядела как героиня фильма ужасов.

Гвендолин крепко зажмурилась, пытаясь не вспоминать, как выглядела в тот роковой вечер, стараясь отогнать от себя мысли об отвратительном платье, купленном в отчаянной спешке и лишь из желания бросить вызов всему миру. Она хотела забыть и вульгарный макияж, испортивший ее лицо, забыть и свое вызывающее поведение.

Нет, он ни за что не узнает ее. Даже собственные родители не узнали бы ее тогда...

Сердце постепенно замедлило бешеный бег, но тело было по-прежнему напряжено.

Она услышала, как Кэтти возбужденно сообщает Чарлзу Конраду, что Даниел Хартли только что приехал. Значит, с минуты на минуту он войдет сюда, в свой уже офис. Когда он появится, она должна быть готова... Но к чему?

Дверь распахнулась — и он появился на пороге.

Едва его взгляд скользнул по ней, как Гвендолин испытала настоящее потрясение, почувствовав, каким знакомым кажется в нем все, даже этот внимательный взгляд умных, проницательных глаз. Будто он не рядовой представитель рода человеческого, а некое высшее существо, стоящее над всеми...

— Мисс Кестнер.

Это было скорее утверждение, чем вопрос, и она ответила слегка дрожащим голосом:

— Да, мистер... Хартли, я Гвендолин Кестнер.

Улыбку, которой он одарил ее, вряд ли можно было назвать дружелюбной.

— Зовите меня Даниел, — довольно холодно попросил он. — Я не отношу себя к любителям старомодной вежливости, особенно когда за ней скрываются лесть и неискренность.

Такое заявление разорвало паутину опутавшего ее ужаса, заставив Гвендолин нахмуриться. Он не узнал ее, это ясно, однако в его обращении к ней не чувствовалось приязни.

Гвендолин опустила ресницы. Ей было отлично известно, что она не пользуется популярностью у мужчин, работающих в компании, они посмеиваются над ней за ее спиной, не прощая чопорности и отчужденности. Но уж лучше это, чем...

Она с трудом сглотнула комок в горле. Значит, этот человек будет ее новым начальником. И если только она не подаст заявления об уходе — а это никак не входило в ее планы, ~ ей придется найти способ ладить с ним. В их городке получить хорошую работу не так-то просто, а Гвендолин вовсе не хотелось каждый день ездить в Лос-Анджелес, не говоря уже о том, чтобы жить там. Что бы ни явилось причиной его антипатии, это явно не прошлое... Значит, пока она может вздохнуть свободнее.

Ответив на его слова бессмысленным мычанием, Гвендолин вдруг поняла, что действует автоматически, словно в состоянии глубокого транса. На самом же деле ей страстно хотелось одного — убежать как можно быстрее и как можно дальше, скрыться от мужчины, удостоившего ее лишь пристальным, но мимолетным взглядом.

Краем глаза Гвендолин заметила, что Чарлз вышел из своего кабинета. А Кэтти с воодушевлением улыбнулась Даниелу Хартли, и тот ответил ей на редкость приятной улыбкой.

И вдруг совершенно незнакомое ощущение пронзило Гвендолин: ее словно ударили ножом в самое сердце. Она с трудом сдержалась, чтобы не застонать, и, не веря самой себе, поняла, что из глаз ее вот-вот хлынут слезы. Слезы? Она не плакала с тех пор... с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Тогда ей было почти столько же, сколько теперь Кэтти Дорен. Однако она не обладала и десятой долей той уверенности в себе, какой обладает приятельница, не могла поверить в себя как в женщину, как в личность.

Гвендолин отвернулась, быстро моргая, стиснув кулаки и крепко сжав зубы, приказывая себе не терять самообладания, не вести себя так глупо.

От усилий горло перехватала судорога... И все из-за того только, что какой-то мужчина обошелся с ней холодно, не проявил интереса и в то же время дружелюбно, оценивающе улыбнулся Кэтти Дорен... Но дело в том, что это был не просто мужчина, а тот самый мужчина. Неужели прошлое ничему ее не научило? Неужели бесконечно долгие годы, прожитые под непосильным бременем вины и стыда, прошли даром?

— Уже почти десять. Полагаю, все уже собрались и можно начинать собрание. Мне хотелось бы, чтобы оно было как можно короче и закончилось побыстрее. Здесь у меня немало работы, а днем еще предстоит встреча в Лос-Анджелесе.

Не говоря ни слова, Гвендолин направилась к двери. Она чувствовала отвратительную слабость в ногах, а голову, казалось, просто набили ватой. Едва она приблизилась к двери, как Даниел Хартли распахнул ее. Гвендолин пришлось пройти совсем рядом с ним, и тело ее напряглось, даже тончайшие волоски на коже встали дыбом. Он, не отрываясь, смотрел на нее, и она ощутила, как мельчайшие бисеринки пота выступили на ее лице.

Тем не менее ей удалось подавить опасное желание повернуть голову и оглянуться на него лишь затем, чтобы проверить, не вспомнил ли он ее, не узнал ли.

Когда она наконец миновала дверной проем, за ней последовала Кэтти, и высокие каблуки приятельницы принялись выбивать звонкую дробь по паркетному полу...

Пока шло собрание, Гвендолин все больше и больше убеждалась, что просто не в силах сосредоточиться на делах.

Даниел Хартли ее новый шеф!

Даже сейчас верилось в это с трудом. Даниел Хартли, тот самый мужчина, с которым...

— С тобой точно все в порядке? — шепотом поинтересовалась Кэтти. — Ты до сих пор бледная как смерть.

— Не волнуйся, все хорошо, — солгала Гвендолин. — Все просто замечательно!

То же самое сказала она и маме, когда вернулась домой и вынуждена была отвечать на целый шквал вопросов о том, как прошла первая встреча с новым шефом.

Пока Даниел Хартли находился в офисе, она не могла отделаться от ощущения, что он наблюдает за ней, оценивает ее, присматривается к ней. Она чувствовала себя как угодно, только не «хорошо» и уж никак не «замечательно». Судя по вопросам, которые неустанно задавал ей новый шефон, видимо, решил, что она взвалила на свои плечи слишком большую часть текущей работы.

Гвендолин могла бы объяснить, что ею двигало вовсе не желание самоутвердиться и уж конечно не чрезмерная уверенность в собственной значимости; могла бы сказать, что действовала так исключительно из сочувствия к Чарлзу Конраду и беспокойства за фирму, но гордость заставила ее умолчать об этом. Гордость и некое упрямство, окрашенное горечью. Один раз он уже истолковал ее поведение неправильно и вот теперь делает ту же самую ошибку.

Но в обоих случаях, хотя и по различным причинам, она сама виновата в неправильных суждениях Даниела Хартли.

Он объявил, что к концу недели будет назначен новый управляющий делами, а до тех пор Чарлз Конрад останется в компании в качестве консультанта.

У Гвендолин сложилось впечатление, что под руководством Хартли дела на киностудии пойдут совсем, совсем по-иному. Он пробыл в офисе не больше двух часов, однако к тому времени, когда наконец уехал, Гвендолин почувствовала, что так вымоталась, словно напряженно работала и недосыпала по меньшей мере неделю.

У нее не осталось никаких сомнений в том, что, как руководитель, Хартли очень энергичен и весьма эрудирован. Послушав его, она сразу поняла, почему ему сопутствует успех... Однако не его явственное преуспеяние и не его энергичность были причиной ее скованности и напряженности.

И едва ли она могла объяснить маме, что же именно в характере и поведении нового шефа так сильно тревожит ее.

— Да, кстати, Уинетт, звонил Оскар. Просил передать, что сегодня вечером ничего не получится. Очевидно, его мать чувствует себя не очень хорошо. — Ценой героического усилия Элизабет Кестнер удалось произнести эти слова безразличным, лишенным осуждения тоном.

Но дочь отлично знала мнение родителей об Оскаре и о ее взаимоотношениях с ним. Сегодня вечером они собирались пойти поиграть в теннис, однако Гвендолин не ощутила особого огорчения из-за того, что свидание отменилось.

— Вот и хорошо. Сегодня лягу пораньше, — устало ответила она. — Что-то я вымоталась.

— Хорошая прогулка поможет тебе куда лучше, чем ранний сон. Иногда от пересыпа может развиться депрессия, — нравоучительным тоном заметила Элизабет.

Гвендолин изобразила в ответ слабую улыбку. Мама так откровенна и прямолинейна в своих замечаниях и комментариях и так не похожа на мамочку Оскара, которая всегда поступает наоборот!

— Может, ты и права, — со вздохом согласилась она.

— Конечно, права. Кроме того, ты могла бы захватить с собой эту ленивую псину, — ответила мама.

Обе посмотрели на Лабрадора, развалившегося на ковре посреди гостиной и нимало не смущенного тем, что всем приходится через него перешагивать.

Гвендолин рассмеялась.

— Теперь мне все понятно. Оказывается, это не мне нужна прогулка, а Дорни.

— Вам обоим полезно подышать свежим воздухом, — уверенно произнесла мама.

Пару часов спустя, облокотившись на калитку и рассматривая раскинувшийся перед ней знакомый безмятежный пейзаж, Гвендолин подумала, что, вероятно, телу ее прогулка действительно пошла на пользу, а вот душе... Она покосилась на пса, устроившегося рядом. От его теплого, покрытого густой шерстью бока ногам стало жарко, но девушке не хотелось тревожить Дорни.

До сегодняшнего дня Гвендолин была почти уверена: ей удалось сделать так, что прошлое осталось в прошлом. Она чувствовала себя почти в безопасности. Теперь же стало ясно, как глубоко она ошибалась.

Пять лет назад Гвендолин настояла на том, чтобы родители разрешили ей покинуть дом и отправиться искать работу в Лос-Анджелесе, где она сняла квартиру вместе с тремя другими девушками. Родители считали, что она слишком молода, но уступили, когда она напомнила им, что в двадцать один год официально стала совершеннолетней.

Ей удалось найти работу в строительной фирме, офис которой находился в центре города. Среди сотрудников Гвендолин была самой молодой и болезненно-застенчивой, так как чувствовала себя чужой в этом большом городе. Коллеги казались ей такими опытными и сведущими во всем... Именно тогда она и познакомилась с Юджином.

Юджин был сыном одного из совладельцев фирмы. И воспитание, и образование должны были подготовить его к тому, чтобы рано или поздно занять кресло отца. Это был высокий блондин двадцати шести лет, самоуверенный и умеющий очаровывать. Он просто ослепил ее, и Гвендолин, ясное дело, тут же влюбилась в него по уши.

По своей наивности она решила, что и Юджин влюблен в нее. Но затем настал тот роковой день, когда она случайно услышала разговор, полностью изменивший ее дальнейшую жизнь...

Гвендолин зажмурилась, чтобы унять внезапную дрожь. Но сделала лишь хуже себе, потому что мирный пейзаж, окружавший ее, исчез и она снова оказалась в маленьком пыльном чуланчике фирмы «Флинкер, Кросби и Доутсон», где хранились канцелярские принадлежности.

Парочки, разговор которой ей удалось ненароком подслушать, уже давно не было в коридоре. А Гвендолин все стояла в кладовке, по-прежнему охваченная отчаянием. Юджин и Сузан... Это стало для нее откровением, и пренеприятным.

Верно, он не приглашал ее составить ему компанию на банкете в честь юбилея Юджина Флинкера-страшего, но она была уверена, что это само собой разумеется. Даже купила платье ради такого случая, посоветовавшись сначала с мамой, чтобы Юджину-младшему не было стыдно за нее.

Платье было изящным и скромным — из темно-синего шелка, с маленьким круглым воротничком и длинными рукавами. Надев его и посмотрев на свое отражение в зеркале, Гвендолин решила, что будет выглядеть «бесполой и скучной», как отозвался о ней Юджин в разговоре с Сузан.

Слезы тут же затуманили ей глаза. От потрясения и обиды она чувствовала тошноту, обжигающий гнев овладел душой — гнев и еще желание доказать Юджину, доказать кому угодно, что она вовсе не такая, какой он ее считает, что и она может быть столь же привлекательной, как Сузан, как все Сузан в мире, вместе взятые...

Позднее Гвендолин много раз думала, не нашло ли на нее тогда нечто вроде временного помешательства и не оно ли заставило ее вести себя так странно. Никогда раньше она не поступала так, и едва ли можно было ожидать, что и в будущем решится на подобные выходки.

Все, что занимало в тот день ее мысли и чувства, — это боль и шок от падения с радужного облака, на котором она парила до тех пор. Болезненный удар от соприкосновения с горькой реальностью, по всей вероятности, настолько выбил ее из привычной колеи, что разум оказался не в силах справиться со случившимся.

Празднование пятидесятилетия одного из компаньонов было событием немалой важности для скромной фирмы, каких в Лос-Анджелесе насчитывается великое множество. И для такого мероприятия в одном из самых роскошных ресторанов города был арендован банкетный зал. Гостей ожидали ужин и танцы.

Разумеется, на банкете должны были быть помимо виновника торжества мать и многочисленные родственники Юджина, и Гвендолин, как самая что ни на есть наивная дурочка, мечтала, что он представит ее своей семье... Вот они усаживаются поговорить, и все семейство благосклонно смотрит на нее, считая достойной невестой для Юджина.

А теперь она с ужасающей ясностью осознавала, насколько глупыми выглядели ее мечты и грезы наяву. Ей было даже трудно разобраться, любит ли она по-прежнему Юджина или же ненавидит жгучей ненавистью. Все, о чем она могла думать, так это о своей решимости продемонстрировать ему, как ошибочны его циничные и жестокие замечания на ее счет; доказать, сколь желанной она может стать. И куда более привлекательной, чем Сузан...

Убедившись, что в коридоре никого нет, Гвендолин вышла из кладовки, взяв с собой для видимости пачку писчей бумаги...

Весь следующий день, на вечер которого было назначено торжество, мысли девушки были далеки от работы. Она строила планы, принимала важные решения и, едва только сотрудников отпустили, чтобы те могли подготовиться к банкету, схватила пальто и выбежала на улицу.

Фирма располагалась в районе, где было немало банков и множество других компаний, однако всего за несколько минут можно было дойти до торговой зоны. Благодаря наставлениям родителей у Гвендолин уже был приличный счет в банке. И, к счастью, выходя утром из дому, она взяла с собой кредитную карточку.

Ей было жарко, словно что-то жгло ее изнутри, как будто лихорадочная необходимость действовать все время подталкивала ее. Не давая себе времени одуматься, она поспешила в модный салон-парикмахерскую, который недавно открылся рядом с офисом фирмы.

Это заведение ничуть не походило на то, к которому Гвендолин привыкла дома, здесь не было и намека на розовые тона. Интерьер был выполнен в строгой серо-черной гамме, наводящей тоску и леденящей душу. Стены были увешаны сильно увеличенными и потому малопонятными фотографиями, изображающими, по-видимому, различные типы причесок.

У девушки, встретившей ее, были очень короткие ярко-синие волосы и крайне высокомерный взгляд.

Торопливо, словно опасаясь передумать, Гвендолин сказала, чего хочет. И спустя десять минут уже сидела перед мастером, который с сомнением поинтересовался:

— Вы действительно уверены, что хотите именно этого?

Гвендолин ощетинилась, предполагая, что сейчас последует. Вероятно, столь «скучной и бесполой особе» не подходит современная, сногсшибательная прическа.

— Ну, если вы с этим не справитесь... — вызывающе начала она.

Мастер нахмурился.

— Я, конечно, справлюсь, но, видите ли, столь резкая перемена стиля... — Он бросил на ее отражение в зеркале какой-то странный взгляд и добавил: — Послушайте, это, разумеется, не мое дело, но пожалейте ваши красивые волосы. Может быть, сейчас прямые волосы не очень в моде, но делать химическую завивку...

Гвендолин стиснула зубы. Ей было отлично известно, чего именно она хочет.

Она имела в виду фотографию, которую видела несколько дней назад в витрине ювелирного салона по дороге на работу. На ней была изображена девушка, такая же темненькая, как сама Гвендолин, но на голове у нее красовались кудри, пребывающие в художественном беспорядке, благодаря которым — даже по мнению неопытной в таких делах Гвендолин — девушка выглядела столь соблазнительно и сексуально, что мужчины поглядывали на снимок слегка обалдело. Ни одну девушку, ни одну женщину с такой прической не назовут скучной, занудной... или бесполой.

— Да, я так решила, — с отчаянием ответила девушка парикмахеру.

Два часа спустя, недоверчиво взглянув на свое отражение в зеркале, Гвендолин почувствовала, как у нее упало сердце. Она едва узнала себя, а уж при мысли о том, что скажут родители, ей и вовсе стало плохо. Неужели у нее такое худенькое, такое маленькое личико, что оно просто теряется в пышной копне волос, завитых так сильно, что они напоминают меховую шапку?

Сохраняя мрачное молчание, Гвендолин расплатилась, накинула пальто и вышла. На улице она почувствовала легкое головокружение и слабую тошноту, но мужественно проигнорировала их, направившись в ближайший магазин женской одежды и косметики.

Девушка, стоящая за прилавком с самой модной косметикой, слегка поджала губы и критическим взглядом окинула Гвендолин, едва услышав, что та хочет приобрести. Но спорить не стала.

— Красная помада... — протянула она. — Да, разумеется, ярко-красная помада. У вас такие губы, что она будет смотреться просто потрясающе... В этом году бледность в моде, так что можете считать, что вам очень повезло, а еще надо как следует подчеркнуть цвет ваших глаз. Не хотите ли обратиться к нашему консультанту-визажисту?

Гвендолин захотела, решив, будь что будет. И час спустя, когда макияж был готов, в очередной раз взглянула на свое отражение в зеркале, которое ее протянула ухоженная особа с лицом, будто нарисованным японским художником на старинной фарфоровой чашке. Девушка с трудом удерживалась, чтобы не облизнуть губы и не стереть липкую помаду, которая, похоже, была нанесена слоем в несколько дюймов толщиной. И снова она с трудом узнавала себя в миниатюрном создании с торчащими в разные стороны кудряшками, обведенными синим глазами и хищно-алым ртом.

Неужели я по-прежнему выгляжу бесполой? — внимательно вопрошала она себя, поднимаясь на этаж женской одежды.

Твердо решив игнорировать отделы, в которых прежняя Гвендолин купила бы себе наряд, она уверенным шагом отправилась в секцию эксклюзивной одежды. Едва она попросила показать что-нибудь для торжественного вечера, как продавщица подвела ее к стенду с мини-платьями, убеждая, что ей просто повезло: при таких ногах, как у нее, можно позволить себе короткую юбку... И фигура отличная, как раз для облегающего платья. Вот, например, для этого шикарного, из темно-лилового шелка. Что-нибудь в таком роде обязательно должно быть в гардеробе любой девушки, которая хочет произвести впечатление и быть принята в компанию друзей и сверстников.

Охваченная все той же яростной решимостью, которая занесла ее в парикмахерскую, Гвендолин вернулась к себе на квартиру. Преображенная, она по-прежнему была настроена доказать Юджину, как он ошибается, отвергая ее.

Мужчины на улице провожали ее глазами, и Гвендолин неожиданно осознала, что еще ни разу не ощущала на себе таких откровенных мужских взглядов. Ей вдруг стало не по себе, но она отмела сомнения в сторону, упрямо повторив себе жестокие слова, случайно услышанные сегодня утром.

Гвендолин открыла глаза и с беспокойством оглядела незнакомую спальню.

Комната была оформлена в серо-белых тонах, окно закрыто жалюзи. А она лежала на большой кровати — постельное белье накрахмалено и сияет безупречной белизной — под мягким серебристо-серым шерстяным пледом.

В одну секунду девушка поняла, что это спальня мужчины, и ее охватила паника. Гвендолин с трудом попыталась сесть и ахнула от нового потрясения, увидев, что на ней остались лишь трусики.

Она понятия не имела, каким образом тут оказалась. Последнее, что она могла припомнить, — это банкет в честь дня рождения отца Юджина. Там она с кем-то танцевала. Но с кем? Гвендолин напрягла память, и ужасающие в своей сути сцены встали перед ее мысленным взором.

Она вспомнила, как пила шампанское, потом коктейль, как увидела Юджина вместе с Сузан... как взгляд ее остановился на...

Гвендолин громко застонала. Господи, что же она натворила?! И что сделал с ней незнакомец, с которым она ушла с банкета?!

Впрочем, факты говорили сами за себя: есть только одна причина, по которой она могла оказаться сегодня утром в его постели...

Тошнота подступала к горлу, а голова болела так, словно по ней кто-то ударил, но — удивительное дело! — Гвендолин совсем ничего не помнила из событий минувшей ночи. Ее тело не мучила боль, и не было никаких признаков, что она перешла роковую грань, отделяющую девушку от женщины.

Сделав неимоверное усилие, Гвендолин уселась посреди необъятной кровати, пытаясь преодолеть слабость от накатывающей тошноты и отвращение к самой себе. В эту минуту дверь спальни неожиданно распахнулась.

При свете дня он казался еще выше, чем ей запомнилось. Вероятно, он только что принял душ, потому что его зачесанные назад волосы были влажными, а на коже остались капли воды. На нем было лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Тело казалось твердым и мускулистым, и темная полоска волос, что спускалась по его груди, странно взволновала Гвендолин.

Она заметила, что в руках у него чашка с каким-то напитком. Но едва он приблизился к кровати, Гвендолин инстинктивно отшатнулась, судорожно рванув на себя плед и глядя на незнакомца полными ужаса глазами.

— А-а, ты уже проснулась! Очень кстати, так как через полчаса мне надо уезжать. Я подвезу тебя по дороге в аэропорт. Вот, я принес тебе чаю. Если хочешь выпить аспирин, то возьми в ванной, в шкафчике.

Как же так: он говорит совершенно будничным тоном?..

Тем временем мужчина присел на край кровати. И когда матрас ощутимо прогнулся под его весом, Гвендолин покраснела.

От него пахло лимонным мылом, лицо блестело — очевидно, он только что побрился. От одного вида его гладкого загорелого тела девушка задрожала, и эта дрожь уже не отпускала ее, хотя Гвендолин и отгоняла от себя страшные, мучительные предположения.

— Если тебе нехорошо...

Она покачала головой, прикусив нижнюю губу и испытывая мучительный стыд. Совершенно очевидно, что он привык к такого рода приключениям, тогда как она...

На стене напротив кровати висело зеркало, и Гвендолин увидела свое отражение. Неудивительно, что он подумал, будто ей плохо: лицо у нее бледное, даже с каким-то зеленоватым оттенком! Она нахмурилась, неожиданно вспомнив о макияже, и пальцы ее коснулись чисто вымытого лица.

Словно прочитав ее мысли, незнакомец сухо произнес:

— Я умыл тебя.

Краска залила только что совсем белое лицо, и Гвендолин содрогнулась, слишком ясно представив себе все, что, вероятно, он делал, пока она была пьяна и ничего не понимала.

Отвращение охватило ее... отвращение не только к себе самой, но и к этому мужчине.

Да как он посмел! Разве мужчина может заниматься любовью с женщиной, если она не в состоянии осознавать, что с ней происходит?.. Но ведь мужчины так не похожи на женщин! Мужчины совсем иные, и если уж быть честной, так надо признать, что она сама виновата, раз он подумал, будто с ней можно вести себя, как с...

Ее затрясло с новой силой. Краем глаза она увидела, как незнакомец потянулся к ней, и ту же отпрянула. Испуг во взгляде ясно выдавал обуревающие ее мысли.

Даниел нахмурился. Неужели эта маленькая дурочка действительно поверила, будто... Он не знал, что лучше: выбранить ее как следует или расхохотаться. Он вспомнил, какой маленькой она показалась ему, когда он нес ее от машины к дому, как доверчиво прижималась к нему. Какой хрупкой выглядела, когда он помог ей стянуть это впившееся в тело платье, а затем отвел в ванную и смыл кошмарный макияж.

Собственно говоря, он обращался с ней так, словно она была одной из его сестер. А она сейчас смотрит на него круглыми от ужаса глазами, будто считает его насильником.

Да, это было бы для нее хорошим уроком, если бы я действительно воспользовался ее доверчивостью, мрачно размышлял Даниел, рассматривая девушку. Не увези я ее с банкета прошлой ночью, нечто в этом роде непременно случилось бы.

Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что с ней произошло. Эта глупышка переживает из-за несчастной любви, и виной тому Юджин Флинкер-младший. Вот уж кто наверняка не преминул бы воспользоваться ситуацией, не упустил бы своего, не задумываясь о последствиях.

Даниел видел, как напугана эта девочка... Он собрался было успокоить ее, но передумал. Возможно, будет лучше, если он оставит все как есть: пусть считает, что произошло худшее. Она выглядит такой напуганной, потрясенной, что, вероятно, никогда больше не станет вести себя безрассудно. С одной стороны, это довольно жестоко. Но с другой — если благодаря этому она не будет больше рисковать так, как вчера вечером, то в конце концов окажется, что он сейчас делает ей одолжение. И вместо того, чтобы сообщить правду, Даниел поставил чашку с чаем на столик, снова потянулся к ней через кровать, положил руки на плечо Гвендолин, слегка встряхнул ее и поинтересовался:

— В чем дело? Прошлой ночью ты была совсем не такой...

Он поцеловал ее — и неожиданно желание продолжить то, что начал, сделалось нестерпимым. Ему почему-то хотелось целовать эту девушку так долго и неистово, чтобы задрожали не только ее губы, но и все тело. Хотелось ласкать ее, пока кончики грудей не превратятся в камешки под его ладонями, моля о влажной ласке его губ.

Даниел чувствовал, как возбужденно напрягается, охваченный страстным желанием, и отчаянно боролся, стремясь обуздать реакцию своего тела... А в мыслях неотступно вставали образы того, как она будет выглядеть, что почувствует и что скажет, если они займутся любовью, здесь, немедленно...

Девушка испуганно замерла, не пытаясь высвободиться. И Даниел инстинктивно воспользовался преимуществом своего веса, чтобы прижать ее к кровати. Он хотел справиться одновременно и с девушкой, и со своим нарастающим желанием, хотел объяснить, что не надо его бояться, что он собирался всего лишь проучить ее, и ничего больше...

Но урок не пошел впрок, вынужден был признать Даниел, когда девушка вдруг сжала руку в кулак и попыталась со всей силы ударить его в солнечное сплетение. Он отпрянул, пытаясь избежать удара, и в это мгновение полотенце соскользнуло с него.

Даниел услышал, как девушка потрясенно охнула, увидев выражение, появившееся в ее глазах, и выругался сквозь зубы. Она оказалась еще невиннее, чем он думал. Наверняка в семье, где она росла, нет ни родных, ни двоюродных братьев и она никогда не видела мужского тела. Теперь, возможно, в любую минуту она примется кричать: «На помощь! Насилуют!» — и все из-за того, что он хотел продемонстрировать ей, насколько опасным и необдуманным было ее поведение прошлым вечером.

Единственное, чего он не учел, — это реакции собственного тела на ее близость. Невинная, неопытная малышка с вымытым лицом маленькой девочки, которая явно не в его вкусе, глубоко и стремительно возбудила его, хотя он всегда гордился своей сдержанностью и полным контролем над чувствами.

Даниел понимал, что уже не в силах подняться и уйти. Он взял ее руку в свою, сжал пальцы и положил себе между бедрами. Пальцы оказались холоднее льда, и их прикосновение было для его плоти таким же шоком, каким стало для нее открывшееся ее глазам зрелище.

Девушка попыталась отнять руку, и алые пятна ужаса запылали на ее щеках.

— Видишь, что ты делаешь со мной, — мягко произнес Даниел. — Может быть, мне стоит отменить полет, чтобы мы с тобой...

Едва он выпустил ее ладонь, как девушка прижала ее груди, предпочитая глядеть куда угодно, только не на него. А голос ее прозвучал совсем придушенно, когда она поспешила ответить отказом.

В действительности он вовсе не собирался отменять полет, а намеревался лишь поцеловать ее, чтобы закрепить испытанное ею потрясение. Когда вернется домой, пусть считает, что еще легко отделалась.

Но, посмотрев ей в лицо, понял, что необходимо сжалиться и сказать правду. Девушка выглядела смертельно напуганной и ошеломленной, судорожно натягивая на себя плед. Тело ее сотрясала дрожь, а глаза казались огромными и совсем темными от переживаний.

— Послушай... — начал Даниел и замолк, услышав телефонную трель в своей спальне. — Оставайся на месте, — приказал он ей, снова обматывая полотенце вокруг бедер.

Когда он вышел из гостевой комнаты, Гвендолин едва поверила своему счастью. Если бы не звонок, еще несколько секунд, и...

Она дрожала с головы до ног, снова и снова переживая кошмарный момент, когда полотенце соскользнуло и она увидела... Гвендолин с трудом сглотнула. Так нет же, словно одного зрелища было недостаточно, он еще взял ее руку и положил на свое тело... на ту его часть, которая... которая...

Она прислушалась к приглушенному голосу незнакомца в соседней комнате. Ее одежда лежала на стуле возле окна, и внезапно Гвендолин поняла, что у нее есть шанс спастись бегством.

Она выбралась из кровати и с лихорадочной быстротой принялась одеваться. Сердце бешено колотилось, и она испуганно застывала каждый раз, когда замолкал голос за дверью. Но затем разговор возобновлялся. И вот наконец она оделась и бросилась вон из комнаты.

Несколько бесценных секунд пришлось потратить на то, чтобы разыскать входную дверь. Когда та была найдена, еще несколько мгновений ушло на ознакомление со сложным, незнакомым замком.

В конце концов Гвендолин осторожно закрыла за собой дверь и оказалась в большом холле, куда выходило еще несколько дверей. Прямо перед ней виднелся лифт, а чуть в стороне — лестница. Она выбрала лестницу, с облегчением поняв, что спускаться предстоит всего только со второго этажа. Консьерж проводил девушку недоуменным взглядом, когда она вихрем промчалась мимо него и выскочила на улицу.

Стояло ясное, прохладное утро. Гвендолин определила, что находится в пригороде, через который когда-то проезжала.

К счастью, в сумочке было немного денег, а неподалеку она заметила остановку автобуса. Вскоре показался и сам автобус. Не обращая внимания на возмущенные крики мотоциклиста, Гвендолин перебежала дорогу прямо перед его носом и вскочила в автобус как раз в ту минуту, когда двери уже закрывались. Это очень опасно так вести себя, сказал ей кондуктор, когда она платила за проезд.

Услышав подобные слова, Гвендолин засмеялась истерическим смехом, и кондуктор сначала нахмурился, а потом пожал плечами. Подростки — разве их сейчас поймешь? И наркотиками балуются, и вообще невесть чем занимаются...

Элизабет была отнюдь не единственной, кого распирало от любопытства, кто будет новым управляющим. Придя утром на работу, Гвендолин убедилась, что все сотрудники обсуждают эту же тему.

После вчерашнего краткого визита Даниел Хартли должен был появиться лишь к концу недели, и до тех пор — по крайней мере, неофициально — во главе студии оставался Чарлз Конрад.

У Гвендолин сложилось впечатление, что решение Хартли приобрести их кинокомпанию было не слишком обдуманным, скорее даже импульсивным. И сейчас его наверняка очень заботила мысль о том, чтобы найти подходящую кандидатуру на место управляющего, которому можно доверить свое новое приобретение.

В ситуации, когда все сотрудники взбудоражены возможными изменениями — а главным образом муссировались слухи об увеличении зарплаты и введении премий за добросовестную работу, — Чарлз Конрад предпочел никак не отмечать свой уход. И Гвендолин понимала его, зная, что все происходящее усугубляет его боль от потери сына. Она считала, однако, что это очень несправедливо, когда человек, создавший рекламную киностудию, когда об этом даже не помышляли, просто покинет свой кабинет в пятницу вечером и больше не вернется, не услышав от людей, которыми руководил много лет, ни слова признательности и благодарности.

На следующее утро, приехав на работу, Гвендолин увидела, что Даниел стоит возле ее письменного стола и недовольно хмурится.

— Простите. Я опоздала, да?.. — начала она, заметив выражение его лица.

Он сразу же тепло улыбнулся.

— Неужели вы подумали, что я могу быть недоволен вами? Если так, то мне не удалось произвести на вас хорошее впечатление... Нет, вы не опоздали, меня просто тревожит одно предположение. И касается оно Эрвина Шроттера...

Гвендолин совсем не удивили слова Хартли. Напротив, странно было, что он сих пор не произнес ничего подобного. Она уже давно подозревала Эрвина в нечистоплотности, но Чарлз Конрад, наверняка зная о всех нарушениях, происходящих на студии, предпочитал в последнее время не обращать на них внимания.

— У вас есть срочные дела или вы можете составить мне компанию? — неожиданно спросил Даниел и объяснил: — Я хотел бы съездить в один загородный клуб.

От такой резкой смены тем да и от самого предложения Гвендолин пришла в растерянность и почувствовала, как краска заливает лицо.

— Если вас что-то смущает, то можете не ехать, — успокоил ее Даниел. — Я просто подумал, что вам будет приятно немного отдохнуть после приведения в порядок всей документации студии за много лет.

Гвендолин порядком удивило упоминание о работе, которой она занималась по вечерам, чтобы новому владельцу компании не в чем было упрекнуть Чарлза Конрада. Девушка и не подозревала, что тому известно, как много времени она на это потратила, и вот теперь его любезность по отношению к ней заставила Гвендолин почувствовать к нему расположение. Ей вспомнилось, как в самом начале, когда Хартли только приехал, она сочла, что он враждебно к ней настроен. Сейчас ей подумалось, что первое впечатление было скорее всего результатом смертельного страха быть узнанной.

— Ну, если только вы уверены, что я не буду помехой, — нерешительно ответила Гвендолин.

Даниел в упор посмотрел на нее каким-то особенным взглядом, от которого ее сердце застучало в груди так, что удары отдались в голове.

— Мне кажется, что вряд ли найдется мужчина, способный счесть вас помехой, Гвендолин, — серьезно произнес он. — Если все же такие и есть, меня едва ли можно отнести к их числу.

Будь на его месте кто-нибудь другой, подобное замечание показалось бы ей намеренно-игривым. Но трудно было заподозрить, что Даниел Хартли может флиртовать с ней, а потому она с трудом сглотнула и хрипло произнесла:

— Я только возьму сумочку.

— Кажется, сегодня вы с Оскаром собирались пойти на ужин к Веронике и Майклу, — напомнила ей мама.

— Да, — ответила Гвендолин.

Прошло уже более двух недель, как она начала работать с Даниелом; их ежедневные встречи стали частью хорошо налаженной, будничной работы. Оставалось лишь сожалеть, что ее душевный покой не может восстановиться так же быстро и легко.

Она уже не могла закрывать глаза на то, что присутствие Даниела приводит в смятение все ее чувства. Однако до тех пор, пока ей удается скрывать правду от всех, остается надежда, что она продержится еще несколько недель, пока новый управляющий не заменит Хартли.

Гвендолин ощущала все более острую необходимость порвать всякие отношения с Оскаром. Множество раз он подводил ее, нарушая их планы, и всегда под каким-нибудь вымышленным предлогом. Гвендолин пообещала себе, что, если он подведет ее и сегодня, она заявит, что не желает его больше видеть.

В половине восьмого, когда зазвонил телефон, Гвендолин взяла трубку и услышала, что Оскар не сможет присоединиться к ней сегодня вечером. Она стиснула зубы и процедила, что в таком случае не видит смысла им встречаться вообще.

В ответ Оскар немного пообижался, но по его тону чувствовалось, что он воспринял ее слова с облегчением.

— Это не Оскар звонил? — спросила мама, когда Гвендолин закончила разговор.

— Оскар, — подтвердила дочь и добавила с напускным равнодушием: — Сегодня вечером он не может пойти. Его мамочка снова неважно себя чувствует. Я сказала ему, что нам в таком случае нет больше смысла встречаться.

— Ах, милая, я так тебе сочувствую, — тихо произнесла Элизабет Кестнер.

У Гвендолин защипало в глазах.

— Нет, мама, все совсем не так, — заверила она. — Наши отношения едва ли можно было назвать романом века. Возможно, я даже буду скучать без него, но сердце у меня совсем не разбито.

— Ну, он действительно нудноват, и, должна тебе сказать, я никогда не могла понять, что тебя в нем привлекает. А вот, например, мистер Хартли...

Гвендолин почувствовала, как у нее подпрыгнуло сердце, словно кто-то дернул его, как марионетку за веревочку. Ее слова прозвучали намного резче, чем она этого хотела:

— Мистер Хартли — владелец студии, на которой я работаю, мама, и ничего более! К тому же его вскоре сменит управляющий и мы, возможно, перестанем встречаться! И вообще, вполне вероятно, что в нашем городке он не задержится... — Осознав вдруг, что чересчур эмоционально и многословно возражает матери, девушка замолчала.

В очередной раз идти на ужин к подруге в одиночестве Гвендолин очень не хотелось. Но было уже поздно звонить и, скрывая смущение, сообщать выдуманную причину, по которой ей придется остаться сегодня дома.

К тому же когда Оскар позвонил, она была уже совсем готова. Гвендолин надела то самое синие шелковое платье, в котором пять лет назад собиралась пойти на банкет, но, к несчастью для себя, передумала. Как и тогда, ей казалось, что такой наряд вполне подходит особе женского пола, которая предпочитает не привлекать внимание мужчин.

Однако Гвендолин не осознавала, что мягкий шелк весьма выгодно подчеркивает женственные очертания ее гибкой фигуры, придавая ей чувственности. Ни одно самое откровенное по фасону облегающее платье не могло бы сделать большего.

Какой-то дух противоречия заставил ее воспользоваться чуть более ярким, чем обычно, блеском для губ. Хотя, увидев свое отражение в зеркале, она испытала почти непреодолимое желание стереть блеск, невольно вспоминая ярко-красную помаду, которой были когда-то накрашены ее губы.

Она в сомнениях стояла перед зеркалом, пока вдруг не поняла, что может приехать не первой, а значит, ей не удастся пооткровенничать с Вероникой наедине и рассказать о своей размолвке с Оскаром.

— Уэнди, познакомьтесь с Людвигом Кушингом.

— Боюсь, наша встреча несколько запоздала, — сказал Людвиг, когда они с Гвендолин обменялись рукопожатием.

Войдя в приемную, девушка догадалась, что молодой человек, стоящий рядом с Даниелом, новый управляющий, которому удалось устроить свои дела так, чтобы начать работу немного раньше, чем предполагалось.

Стараясь подавить в душе боль от мысли, что их ежедневные встречи с Даниелом скоро отойдут в прошлое, Гвендолин напомнила себе, что, если бы у нее была хоть крупица здравого смысла, она бы радовалась и испытывала облегчение оттого, что видит Кушинга.

С того памятного ужина у Вероники Гвендолин с такой ясностью ощущала его постоянное присутствие в своих мыслях, что напряжение стало почти невыносимым.

Она похудела и пребывала в постоянном волнении. Любая мелочь казалась ей поводом для беспокойства. Хотя ей было известно, что все кругом — и родители, и друзья — весьма встревожены ее состоянием, приписывая его разрыву с Оскаром, Гвендолин до сих пор не могла заставить себя рассказать им правду.

Ей потребовалось довольно много времени и еще больше мужества, чтобы признаться самой себе в том, что она влюблена в Даниела...

Воспользовавшись тем, что тот занят разговором с Кушингом, она бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела глаза.

За время, что прошло после ужина у Вероники, Даниел ни единым словом не обмолвился о том, что произошло между ними. Правда, однажды вечером он совершенно неожиданно заехал повидать ее.

Гвендолин поливала цветы перед домом. Ее короткие волосы были заколоты над ушами, чтобы не лезли в глаза, одета она была в старые потрепанные джинсы и столь же древнюю тенниску. Дорни, растянувшись во весь рост, блаженствовал в тени цветущего жасмина, но вдруг вскочил и радостно потрусил к калитке. Девушка проследила за ним взглядом... и увидела выходящего из джипа и идущего к ней Даниела.

Сначала она растерялась. А услышав, каким серьезным и мрачным тоном он извиняется за то, что случилось на пустынной улице в ее машине, ощутила такой стыд, что у нее отнялся язык. Ей хотелось ответить, что и на ней лежит вина за происшедшее, но она никак не могла собраться с мыслями и найти подходящие для этого выражения.

По его словам выходило, что ей ни в коем случае не следует опасаться сексуальных домогательств с его стороны. Даниел сказал, что ему известно о ее любви к Оскару, но оба они люди уже взрослые и должны понимать, что самые невинные и безобидные действия, когда они окрашены весьма властными чувствами и переживаниями, могут привести к результату, о котором никто и подумать до этого не мог.

Фактически он пытался объяснить ей, что в тот вечер хотел лишь убедиться, что у нее все в порядке, и ничего больше. От извинений Даниела Гвендолин почувствовала себя еще хуже, чем раньше, особенно когда, набравшись смелости, подняла на него глаза и тут же вспомнила, как он сжимал ее в объятиях, как его губы нежно ласкали ее и что она испытывала в ту минуту.

Когда Даниел предложил забыть об этом маленьком инциденте, оставив его в прошлом, Гвендолин поспешно согласилась.

Лишь третий участник этой встречи, лохматый черный Дорни, пребывал в благостном расположении духа от общества пары приятных ему двуногих. Только никак не мог понять, почему они не обращают на него должного внимания. То, что его ласково потрепали по голове, Лабрадор считал явно недостаточным. Он привык, что его, такого в высшей степени замечательного, не просто любят, им восхищаются...

Гвендолин вздрогнула и поняла, что Кушинг обращается к ней. Ей пришлось напрячь всю силу воли, чтобы вернуться к действительности.

Наружности новый управляющий был довольно приятной. Возрастом — около двадцати пяти лет. Как Гвендолин уже знала, Даниел остановил свой выбор на нем не только потому, что его младшая сестра была помолвлена с Людвигом. Молодой человек происходил из кинематографической семьи — что и немудрено, учитывая место его рождения, — да и сам неплохо разбирался в кинобизнесе.

Нога его была в гипсе после злополучного несчастного случая на высокогорном курорте. Из-за этого он не смог раньше принять дела от Чарлза Конрада, но это не помешало ему отпраздновать помолвку.

— К сожалению, еще некоторое время всякие разъезды будут для меня обременительны, — сказал он Гвендолин и указал на свою ногу, когда Даниел направился в свой кабинет, чтобы позвонить.

Затем Людвиг принялся расспрашивать, как ей нравится новое студийное оборудование и освоила ли она видеокамеру, на которой ей предстояло работать в недалеком будущем...

Спустя всего минут пятнадцать Гвендолин поняла, что прекрасно сработается с ним, может быть, даже лучше, чем с Даниелом, в присутствии которого никогда не могла избавиться от стеснения и забыть, что он прежде всего мужчина.

Даниел закончил телефонный разговор. И когда Гвендолин, не справившись с искушением, снова украдкой взглянула на него, увидела, что он рассматривает ее и Кушинга, слегка нахмурив лоб, с недовольным выражением на лице.

В ту же секунду девушка напряглась. Неужели она что-то сделала неправильно? Неужели чем-то вызвала его раздражение?

Когда он заговорил, его голос прозвучал резко и повелительно:

— Если у тебя есть минутка, Людвиг, я хотел бы кое-что с тобой обсудить.

Кушинг проковылял к двери, отделяющей приемную от кабинета владельца фирмы, и Даниел добавил еще резче, обращаясь на этот раз к девушке:

— Уверен, что вам есть чем заняться, Гвендолин, так что мы не будем больше отрывать вас от работы.

Его официальное обращение — Гвендолин, — когда вот уже много дней он звал ее Уэнди, ранило ее в самое сердце, как и холодный, отчужденный тон. Даниел вполне откровенно отстранял ее от участия в их деловом разговоре.

В пятницу утром отец высадил Гвендолин у здания, где располагалась киностудия. В руке девушка держала небольшой чемодан, куда уложила все, что могло понадобиться в поездке. Костюм, который она надела сегодня утром, был совсем новый, и в нем Гвендолин чувствовала себя очень комфортно. В такой одежде хорошо путешествовать, правда, серая юбка открывала ее ноги чуть больше, чем она считала возможным.

К юбке хорошо подходил короткий жакет в тонкую красную полоску, которая слегка разнообразила гладкую льняную ткань. Костюм обошелся недешево, однако Гвендолин знала, что он стоит тех денег, которые она за него заплатила.

Даже Кэтти выразила ей свое восхищение.

— Ты выглядишь потрясающе! — заявила опытная в делах моды секретарша. — Просто шикарно, честное слово! Только вот жаль, что у тебя нет к этому костюму блузки поярче, а еще лучше — топа.

Гвендолин склонила голову, пряча улыбку. Она нарочно выбрала простого покроя блузку цвета сливок. Ярко-алый цвет, который предпочла бы Кэтти Дорен, был явно не для нее.

Даже сама мысль о красном цвете была ей неприятна. Карминно-красная помада... Рука Гвендолин слегка дрожала, когда она провела ею по волосам, проверяя, не выбилась ли прядь.

В чемодане у нее был еще один костюм и прямые брюки, в которых так удобно гулять, а также кофта на случай, если вдруг кто-нибудь из участников конференции предложит вечером пройтись всем вместе по парку или по берегу океана.

Гвендолин по собственному печальному опыту знала, что нет ничего хуже, чем передвигаться по зеленой лужайке или песку в узкой юбке и туфлях на каблуках. К тому же ей важно было не выйти из образа настоящей деловой женщины.

Дома, когда она складывала вещи, мама предположила, что ужин в пятницу вечером может оказаться официально-торжественным, и посоветовала захватить платье.

Весьма неохотно Гвендолин позволила себя уговорить и положила в чемодан платье из темно-синего шелка. Ей казалось, что она уже никогда не сможет надевать его, не вспоминая при этом, как Даниел держал ее в объятиях, как целовал ее...

Отъезд был назначен на половину десятого. Но в назначенное время Людвиг не появился, и Гвендолин начала поглядывать на часы с беспокойством и недоумением.

Через полчаса она начала тревожиться всерьез, не зная, что же ей делать, и в этот момент Кэтти возбужденно воскликнула:

— Даниел! Даниел, он только что подъехал к зданию!

Сердце тяжело ухнуло у нее в груди. И не успела Гвендолин перевести дыхание, как дверь распахнулась и Даниел вошел в приемную. На нем был великолепно скроенный костюм, из рукавов светло-серого пиджака, как того требовали правила хорошего тона, на полдюйма выглядывали манжеты накрахмаленной белой рубашки.

— Если вы приехали повидать Кушинга, то он еще...

— Нет, совсем не за этим. — Его голос звучал отрывисто и раздраженно. — Кэтти, не могла бы ты приготовить нам кофе? Гвендолин, будьте так любезны, зайдите в мой кабинет. Мне надо переговорить с вами.

Он все-таки вспомнил ее и сейчас собирается уволить... Или, хуже того, ему стали известны ее чувства к нему...

Понимая, что еще немного — и ей станет плохо от нечеловеческого напряжения, Гвендолин последовала за Даниелом в его кабинет, машинально отметив, что он помедлил на пороге, пропуская ее вперед, а затем плотно закрыл дверь.

— Боюсь, наши планы изменились, — сообщил Даниел. — Кушинг вчера был недостаточно осторожен на съемках ролика об альпинистском снаряжении, которые проводились на натуре в предгорьях, и поскользнулся.

Гвендолин приглушенно вскрикнула:

— С его-то ногой!

— Вот именно, — кивнул Даниел. — Теперь у него сломана и вторая. А это означает, что конференция состоится без него. Я был у Людвига в больнице и переговорил с ним. Мы оба согласились, что вы прекрасно разбираетесь в проблемах, которые будут там обсуждаться. Тем не менее я хотел бы подчеркнуть, что никто не может принудить вас ехать, если вам этого не хочется.

У Гвендолин голова пошла кругом. Выходит, раздражение Даниела направлено вовсе не на нее и он не испытывает к ней никакой личной неприязни. Он просто недоволен сложившейся ситуацией и тем, что им с Людвигом остается только положиться на ее компетенцию и умение составить собственное мнение об обсуждаемых проблемах. Значит, он интересуется, готова ли она занять место Кушинга и участвовать в работе конференции одна.

— Мне только придется съездить домой и забрать машину, — услышала Гвендолин свой голос. — Но, разумеется, я готова поехать. Мне так жаль Людвига...

— Это не смертельно. К тому же, как говорится, нет худа без... — Не договорив эту весьма странную фразу, Даниел замолчал, поскольку в дверь постучали.

Пока Кэтти ставила перед ними чашки с кофе, он обратился к Гвендолин тем же резким, раздраженным тоном, каким говорил, входя в приемную:

— Значит, никаких изменений относительно конференции. Уже хорошо! — А когда секретарша вышла, добавил уже много мягче: — Кстати, машина вам не понадобится. Вы поедете со мной.

С ним! Рука Гвендолин так задрожала, что немного кофе выплеснулось на блюдечко. Если он тоже решил ехать, тогда зачем там ее присутствие?..

Она терялась в догадках и не в силах была понять практически ничего из того, что Даниел говорит о предстоящей конференции. Ее по-прежнему сотрясала такая неудержимая дрожь, что пришлось поставить чашку с кофе на стол, так и не отпив ни глотка. Если бы только она знала, что поездка на конференцию без Людвига означает, что ей предстоит отправиться туда с Даниелом, то ни за что бы не...

— Мы уже опаздываем, — услышала она его голос. — Не хотелось бы торопить вас, но, если вы готовы...

Готова? Да она никогда не сможет приготовиться к такой неожиданной и от этого чреватой опасностями возможности быть рядом с ним, потому что восторг и болезненный страх охватывают ее каждый раз, когда она видит его. Ей нужно время, чтобы подготовиться, настроиться. Бесконечно долгое время...

Даниел встал и вопросительно посмотрел на нее. И только тогда Гвендолин очнулась.

Она ведет себя как круглая идиотка! Все это волнение, все эти опасения — из-за чего? Только из-за того, что ей предстоит ехать с ним в одной машине! Неужели она действительно не способна контролировать себя и свои чувства? Неужели действительно не в силах пробыть рядом с ним несколько часов, ничем не выдавая своих переживаний?

Гвендолин поспешно встала.

Как бы Даниелу ни хотелось переговорить с ней, пока что он не мог это сделать: в отеле и за рулем отношений не выясняют. Он бросил взгляд на часы. Почти девять вечера... Выходит, будет около полуночи, когда они вернутся в городок.

Он задумчиво посмотрел на Гвендолин, неподвижно замершую справа от него. Она была слишком возбуждена, чтобы так быстро заснуть. Рассматривая ее волосы, мягкой волной упавшие на щеку, такие шелковистые и блестящие, Даниел невольно улыбнулся, вспоминая растрепанные кудряшки, вызывающее платье и кошмарный макияж... Неудивительно, что он не узнал ее — не узнал глазами.

Однако тело его сразу же признало ее, и теперь он понял, почему его постоянно так сильно влекло к ней. Одно ее присутствие по-прежнему возбуждало в нем неистовое желание. А его чувства? Даниел напрягся, припоминая, как часто думал о ней, пока был в Канаде, как, вернувшись, сразу же попытался связаться с ней. Но, осторожно наведя справки, выяснил, что девушка по имени Уинетт уже уволилась с работы и не оставила адреса.

Ему показалось, что теперь он начинает понимать, почему она так поступила. В тот вечер пять лет назад Даниел заметил, как она поглядывала на Юджина, когда думала, что на нее никто не смотрит. Общения с сестрами оказалось вполне достаточно, чтобы безошибочно различить симптомы безответной девичьей любви. Ведь именно поэтому он решил сразу же подыграть ей — ему просто было ее жаль. Кроме того, уже тогда он не испытывал к Юджину Флинкеру-младшему никаких дружеских чувств...

Отчаянно страдая, Гвендолин всем сердцем желала, чтобы они поскорее доехали. Если ей повезет, родители уже лягут спать, когда она вернется, значит, до утра не придется ничего объяснять. А завтра... Она горько улыбнулась. Ей захотелось оказаться далеко-далеко, захотелось, чтобы поскорее прошло как можно больше лет. Однако прекрасно сознавала, что, сколько бы лет ни миновало с этого дня, она никогда не забудет боли и унижения, пережитых сегодня вечером...

— Уинетт... — Хорошо знакомый мужской голос проник в ее печальные размышления, заставляя очнуться, и в ту же секунду весь ужас случившегося всей тяжестью вновь обрушился на нее.

Машина уже никуда не ехала, но, посмотрев в окно, Гвендолин увидела не милый с детства родительский дом, а незнакомый особняк. Она быстро обернулась к Даниелу, но он предупредил готовые сорваться с ее губ вопросы, твердо сказав:

— Мне кажется, нам с тобой есть о чем поговорить, не так ли, Уинетт?

Поговорить? Сейчас? Но ведь уже почти полночь и, кроме того, о чем еще им разговаривать? Совершенно ясно, что она подаст заявление об уходе с работы; но, как ни старайся исправить ситуацию, ничего не поможет.

Однако не успела она запротестовать, как Даниел уже вышел наружу. Очевидно, он принял мое молчание за согласие, тоскливо подумала Гвендолин, когда он, обойдя «мерседес», открыл для нее дверцу.

Даниел повел ее к особняку, объясняя:

— Я подумал, что гораздо удобнее разговаривать здесь, чем в отеле.

Гвендолин собиралась сказать, что ей хочется вернуться домой, но Даниел уже вставил ключ и открыл дверь, а потом на ощупь включил свет.

Холл и коридор оказались узкими и темными. Прямо посередине находилась лестница, круто поднимающаяся на второй этаж, а слева и справа виднелись двери. Даниел открыл дверь справа, жестом предлагая Гвендолин войти туда.

Чувствуя слабость во всем теле, она повиновалась и оказалась в комнате, очевидно гостиной, в которой Даниел предпочел зажечь лишь бра.

Обстановка показалась ей простой, но достаточно удобной и намного более домашней, чем она ожидала увидеть в доме, снятом в аренду. В основном из-за книг, разбросанных тут и там.

— Я предпочитаю книги телевизору, — сообщил Даниел, изрядно напугав ее легкостью, с которой моментально прочитал ее мысли. — Садись в кресло, а я пока приготовлю чего-нибудь перекусить.

Гвендолин хотела возразить, что ей ничего не надо, но голос подвел ее. У нее возникло странное ощущение, будто все это происходит во сне — в странном сне, где она ничего может сделать, а ее действиями манипулирует кто-то совершенно посторонний.

Возможно, так проявлял себя шок, в котором она находилась после разыгравшейся в банкетном зале отеля сцены. Девушка не в силах была пошевелиться. Даже когда оглушенный потрясением разум вдруг подсказал, что никто и ничто не может помешать уйти из особняка, она продолжала послушно сидеть, где ей указали: в одном из глубоких кожаных кресел возле камина.

Вскоре появился Даниел с подносом, на котором стояли две чашки кофе и тарелка с сандвичами. Когда Даниел приблизился, Гвендолин отпрянула и вжалась в спинку кресла.

Он долго стоял и пристально глядел на нее, а затем тихо спросил:

— Ты ведь не боишься меня, а, Уинетт?

Гвендолин нашла в себе силы отрицательно помотать головой.

— Мне очень жаль, что все так произошло сегодня вечером, и я жалею, что не узнал тебя раньше, — сказал Даниел, как-то странно посмотрев на нее. — Может быть, если бы я обращал больше внимания на свои чувства и ощущения, я смог бы сделать это с самого начала.

Девушка уставилась на него, недоуменно размышляя, почему он так спокоен, почему говорит с ней вежливо, когда в действительности, должно быть, разъярен и, вероятно, искренне презирает ее. Но тут вдруг Даниел протянул руку и взял ее ладонь в свою.

Слишком ошеломленная, чтобы сопротивляться, Гвендолин подчинилась, поднимаясь на ноги, и позволила подвести себя к дивану.

— Мне кажется, тут нам будет удобнее разговаривать, как думаешь? — с улыбкой спросил Даниел, но не получил ответа.

Тогда он заговорил серьезнее, и улыбка исчезла с его лица.

— Замечание Юджина Флинкера было крайне оскорбительным, и я не удивлен, что ты так расстроена. Но...

— Но этого бы не случилось, если бы я была честной с вами, если бы с самого начала рассказала правду о том, кто я такая на самом деле, — дрожащим голосом прервала его Гвендолин. — Да, я знаю, что...

Она почувствовала, как слезы обжигают глаза, и нетерпеливо тряхнула головой, пытаясь избавиться от них. Меньше всего на свете ей хотелось сейчас расплакаться, однако она оказалась не готова к тому, что Даниел будет так добр с ней, проявит такую тактичность.

— Скажи, Уинетт, ты поэтому держалась от меня подальше? Из-за той ночи?

Разговор принял совсем не тот оборот, какой она ожидала. Гвендолин кинула на Даниела затравленный взгляд и пробормотала:

— Вы обвиняете меня? После... после того, как я провела с вами ночь, да?.. Юджин тоже начал строить относительно меня всякие оскорбительные предположения. А потом откровенно сказал... — Губы ее задрожали так сильно, что она не смогла продолжать.

— Что именно сказал тебе Юджин?

— Он сказал, что, совершенно очевидно, я... переспала с вами. А значит, должна быть счастлива, если и он... если он тоже переспит со мной. Он объяснил, как мужчины относятся к девицам вроде меня, готовым лечь в постель с незнакомым мужчиной...

Даниел молча глядел на нее, боясь неосторожным словом прервать ее исповедь.

— Я не могла больше выносить сплетни и всякие грязные намеки, а Юджин... он все время отпускал постыдные замечания на мой счет. Я подала заявление об уходе и вернулась домой, решив, что больше ни один мужчина не подумает, будто я... отношусь к женщинам, которым совершенно все равно, с кем заниматься сексом. К тому же подобные вещи не проходит бесследно. Я боялась, что...

Она снова замолчала. И Даниел мягко произнес:

— Мне кажется, я понимаю, что именно ты хочешь сказать, Уинетт. Но ведь, когда ты полюбила Оскара, ты должна была понять, что между нами ничего не было. Я всего лишь пытался напугать тебя, чтобы ты осознала, насколько опасным может быть подобное поведение. В тот вечер, когда мы впервые встретились, я понял, что ты неопытная, наивная девочка. Точно так же я понял, что все твои попытки флиртовать направлены не на меня, а на Юджина. У меня две сестры, обе моложе меня, и я отлично знаю, как ведут себя влюбленные девочки. Я конечно же сразу представил их на твоем месте.

А когда в машине ты заснула, так и не сказав, где живешь, я решил, что лучше всего отвезти тебя ко мне домой и уложить спать, надеясь, что ты протрезвеешь к утру. Вот тогда-то я и собирался прочитать тебе нотацию старшего заботливого братца. Однако утром я сам проспал, а мне предстояло еще успеть на тот проклятый самолет.

Даниел резко замолчал, внезапно заметив, как побледнела Гвендолин, как на лице ее проступило выражение крайнего недоверия.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он. — Уинетт, что с тобой?

Ему пришлось повторить вопрос несколько раз, прежде чем она наконец услышала его и тихим шепотом переспросила:

— Что вы имеете в виду, говоря, что между нами ничего не было?

— Только то, что сказал, — ответил он ей после небольшой паузы. — Мы с тобой не любовники, Уинетт. Ведь ты была еще ребенком, да к тому же и напилась. Неужели ты и в самом деле могла предположить, что я воспользовался ситуацией?

Он замолчал, глядя ей в лицо в ожидании ответа.

Гвендолин тихо произнесла:

— Господи, мне пришлось столько лет притворяться, что я — не я, а другой человек. Я не позволяла себе увлечься кем-нибудь, влюбиться, считая, что иначе мне придется все рассказать. Вы — мужчина. Вам не понять. Но тогда, после той ночи и всего, что наговорил мне Юджин... после того, как заставил меня понять, что все остальные мужчины будут думать, что со мной...

— Перестань, — резко оборвал ее Даниел. — Неужели ты пытаешься мне сказать, что из-за этого лишила себя любви, наслаждений, удовольствий чувственности? Но ведь ничего же не было! Я и пальцем тебя не тронул!

Даниел легонько потряс ее и застонал, увидев, что она не может больше сдерживать слез.

— А утром вы сказали, что...

— А, вот ты о чем. Мне вовсе не хотелось, чтобы все так вышло. Но... я был так же потрясен, как и ты, просто мне удалось скрыть это. Знаешь, потом я пытался связаться с тобой, — добавил он, пытаясь поймать ее взгляд, но она упорно отворачивалась. — Когда я вернулся из Ванкувера, то решил найти тебя, но в фирме мне сказали, что ты не оставила адреса... Ответь, ты именно поэтому порвала с Оскаром? — совсем тихо спросил Даниел. — Потому, что он захотел...

Гвендолин отчаянно затрясла головой, не давая ему договорить, и нервный смешок сорвался с ее губ.

— Нет, не поэтому. Меньше всего на свете Оскару хотелось моей любви.

— Но ведь ты-то до сих пор любишь его, да?

— Люблю его? — Она бросила на Даниела изумленный взгляд. — Я никогда не любила его. Мы были только друзьями, да и то вряд ли. Просто нам было удобно время от времени встречаться. — В голосе ее прозвучала неожиданная горечь. — Это ничем не грозило.

— Ох, Уинетт, что же я сделал с тобой! Я и представить не мог... У меня и в мыслях не было, что...

Гвендолин покачала головой.

— Это не ваша вина, во всем виновата только я одна. Прежде всего мне не следовало вести себя подобным образом, тогда Юджин ни за что бы... — Она услышала, как Даниел застонал, и замолчала.

— Ты же была еще совсем девочкой! — Он пристально посмотрел на нее и добавил: — И позволь сказать тебе вот что. Если бы с тобой действительно занимались любовью, то, как бы пьяна ты ни была, ты бы этого не забыла.

Ее дыхание стало прерывистым, а сердце застучало быстрее.

— Но мне очень хотелось этого, — услышала Гвендолин его слова. — Наверное, именно из-за этого я еще больше рассердился на тебя, ведь я отчаянно хотел тебя обнимать и целовать. Собственно говоря, и сейчас хочу...

Гвендолин уставилась на него, ощущая, как все внутри нее дрожит.

— Это невозможно, — шепотом возразила она. — Невозможно после всего, что случилось этим вечером. Ведь Юджина могли слышать и те, кто приехал на конференцию, ваши деловые партнеры...

— К черту и Юджина, и деловых партнеров! Самое главное для меня — это ты и мои чувства к тебе. Мне нужна твоя любовь, Уинетт, — заявил он.

— Потому что вам меня жаль? — резко спросила она, отказываясь поверить ему. — Потому, что вам кажется, будто я...

— Потому, что я испытываю желание, сопротивляться которому у меня нет больше сил... Меня с самого начала тянет к тебе!

И тут, пока Даниел опускал голову, наклоняясь к ее губам, Гвендолин послышалось, как он произнес:

— Я не могу без тебя.

Бесполезно было приказывать себе остановить его. Голос рассудка умолк, а чувства невероятно обострились.

Она вздрогнула, когда его руки нежно прикоснулись к ее волосам, лаская. Он целовал ее медленно, словно ему хотелось насладиться каждой долей секунды этого блаженного мгновения. Его губы скользнули по ее губам, затем еще раз и еще, и вот уже их уста слились в поцелуе, тела страстно желали того же.

— Если ты почувствуешь, что не хочешь меня, ты ведь скажешь мне, правда? — прошептал Даниел между поцелуями.

Если она не захочет его? Неужели ее желание не очевидно? Мысль об этом промелькнула в голове Гвендолин, когда она прильнула к Даниелу, непроизвольно вонзая ноготки в его мускулистую спину. Это была мгновенная, инстинктивная реакция на страсть, с которой он целовал ее. Даниел склонился над ней, и она откинулась на диван, чувствуя, как неровно и глухо бьется его сердце, а напряжение его тела передается ей.

Закрыв глаза, Гвендолин представила себе его тело — гладкую шелковистую кожу, сильные мускулы, мужественную фигуру. Дрожь пронзила ее. Но когда Даниел ошибочно принял ее содрогание за отказ и слегка отстранился, она с новой силой прильнула к нему. И в ту же секунду он отозвался на этот безмолвный призыв, обняв ее и прижав к себе, целуя шею, лаская округлые груди.

Казалось, везде, где его губы прикасались к ней, кожа загоралась чувственным огнем. Гвендолин так хотелось, чтобы он ласкал ее, что, когда кончик его языка проник между ее губами, она застонала. Это был еле слышный, почти жалобный стон, но, уловив его, Даниел вновь поцеловал ее — так пылко, что наслаждение закружило ее в сладостном водовороте блаженства, от которого она выгнулась, стремясь еще теснее прижаться к Даниелу.

Гвендолин захотелось самой ласкать его, целовать, наслаждаться его телом... Когда он оторвался наконец от ее губ и приник к ямочке у основания шеи, она вновь застонала. Его руки прикоснулись к ее груди, и она почувствовала страстное желание снять разделяющую их одежду. Однако он сам догадался, предупредил ее мысли и, заведя руку ей за спину, расстегнул молнию на платье. И вот уже покорная движению его руки тонкая ткань упала с ее плеч, и Даниел хрипло пробормотал:

— Если бы тогда, в день нашей первой встречи, мы были с тобой близки, я бы начал вот так — медленно и бережно, стараясь не напугать тебя и не потерять головы.

Даниел гладил ее, нежно сжимая груди, затем нашел предательски напрягшиеся соски и принялся водить по ним пальцем, шепча:

— И ты бы почувствовала именно то, что чувствуешь сейчас, и твое прекрасное, женственное тело желало бы близости так же, как сейчас. Я понял бы, что тебе еще неизвестна эта близость, которой я хочу, неизвестно желание, которое заставляет мужчину ласкать тело женщины, ласкать не только руками, но и губами, и языком...

Говоря это, Даниел осторожно снял с нее шелковый бюстгальтер, и в приглушенном свете бра ее кожа показалась ему полупрозрачной, словно светящейся изнутри. А темные, болезненно напрягшиеся соски словно безмолвно молили о близости, которую он только что обещал.

— И ты смотрела бы на меня именно так, как смотришь сейчас. И твое тело выглядело бы сплошным искушением. И у меня не хватило бы сил сдерживаться, и я бы притронулся к твоей груди... попробовал ее на вкус...

Даниел склонился, нежно лаская и целуя шелковистую белую кожу. И Гвендолин чувствовала, как волны восхитительной дрожи пробегают по ее телу.

Страстное, неудержимое, неистовое желание вдруг зародилось в ней, необоримое желание откинуться назад, обнять его голову, прижать к своей груди, пока... Казалось, каждая клеточка ее кожи начала источать обжигающий жар, и сдавленное рыдание вырвалось из ее горла.

Хотя она и пыталась справиться со своими инстинктами, не поддаваться им, но Даниел, похоже, почувствовал ее желание, и его губы немедленно обхватили сначала один напрягшийся сосок, затем другой. Он осторожно, а потом все смелее и настойчивее целовал их, пока не почувствовал, как наслаждение охватывает все ее тело. Потрясение от нахлынувших невероятных ощущений было так велико, что Гвендолин вскрикнула.

Это был резкий, удививший ее саму звук, и Гвендолин почувствовала, как тело ее выгибается дугой, словно она приносит себя в жертву согласно еще неведомому ей, но неизъяснимо сладостному языческому обряду.

— Ты прекрасна, как ты прекрасна! — услышала она возглас Даниела. Это прозвучало как хвалебный гимн, словно он хотел воспеть в стихах ее тело.

Гвендолин показалось, что вокруг них заплескались волны теплого, возбуждающе чувственного моря, медленно, но неуклонно несущие их к блаженному освобождению. Когда ее страстное желание ответить ему с такой же нежностью захватило ее всю, она расстегнула его рубашку.

Даниел застонал, когда она прижалась губами к его мускулистой груди, очарованная гладкой кожей и гулким стуком его сердца. Ей хотелось знать, будет ли его плоть отзываться на ее ласку, и она замерла, зачарованная и потрясенная, почувствовав, что так оно и есть.

В двадцать один год такое неистовство страсти испугало ее, но сейчас ей уже много больше и она вовсе не напугана...

— Еще немного, и пути назад уже не будет, ты ведь понимаешь это? — охрипшим от возбуждения голосом предупредил ее Даниел, когда Гвендолин потянулась к ремню на его брюках.

Он поднялся, разделся сам, швырнул одежду на кресло и несколько мгновений серьезно смотрел на нее. Затем протянул к ней руки, и Гвендолин поняла, что он просит ее сделать выбор: готова ли она добровольно приблизиться к нему или предпочитает отшатнуться.

Даниел стоял всего в нескольких шагах от нее, но, когда Гвендолин поднялась с дивана и неуверенным шагом направилась к нему, ей показалось, что это самый длинный и сложный путь из всех, что выпадал ей в жизни.

Едва она приблизилась, как его руки сомкнулись вокруг нее, и Гвендолин испытала облегчение оттого, что нашла в себе смелость подойти к нему, что почувствовала себя в полной безопасности в его объятиях. К этому облегчению непостижимым образом примешивалась мысль о том, что, если даже их соединит всего на краткий миг, она уже никогда и ни за что не пожалеет о своем решении. Его страсть такая чистая, искренняя, честная, по-своему невинная... и горячая, что трудно заподозрить притворство или обман.

После этой ночи она уже не будет страдать от чувства вины... Ее станет согревать сама мысль о том, что она была ему желанна и что это желание было настолько сильным, что освятило их близость... по крайней мере, для нее.

Даниел обнимал ее, осторожно освобождая от одежды. И вскоре они стояли обнаженные, согревая друг друга жаром своих тел. В этот момент Гвендолин испытала такой прилив наслаждения, что буквально содрогнулась под его порывом, инстинктивно поднимая голову и приглашая Даниела поцеловать ее. Губы приоткрылись, уступая напору его языка.

Повинуясь упоительным движениям мужских рук, она открывала в себе опьяняющую чувственность. И вот уже у них не осталось сил сдерживаться. Они опустились на пол, на подушки, которые Даниел предусмотрительно сбросил с дивана.

Когда он лег рядом, ее словно пронзил электрический разряд, и Гвендолин громко и нетерпеливо вскрикнула, заставив его забыть о всякой неторопливости.

Однако каждое движение его было настолько нежным, что она почувствовала, как ни с чем не сравнимое наслаждение заполняет ее, и прильнула к Даниелу, моля не останавливаться. Наконец и ее тело оказалось захвачено волшебным ритмом, и мир кругом, похоже, навсегда исчез...

Чувство освобождения, последовавшее за яростным, страстным восхождением к вершине блаженства, было столь неожиданным, что Гвендолин ощутила, как горячие слезы подступают к глазам.

Однако Даниел вовсе не удивился. Он поцеловал ее влажные щеки и веки, а потом кончик носа и губы Гвендолин внезапно почувствовала полное изнеможение, как душевное, так и физическое. Она поняла, что глаза ее закрываются и у нее не осталось больше сил сопротивляться сладостной дремоте.

Наблюдая за ней, Даниел осторожно отодвинулся. Сердце его было настолько переполнено нежностью, что он почувствовал, как у него самого защипало в глазах.

Все эти долгие годы она была уверена... Она думала, но так и не узнала, что... Он никогда не сможет простить себя за то, что причинил ей такую боль! Конечно, по-своему, по-мужски он не мог не испытывать удовлетворения, думая о том, что стал ее первым возлюбленным, понимая, что наслаждение от только что пережитой близости было ей незнакомо. Но оно было так естественно и так соответствовало его собственному желанию, что временами он опасался, что вот-вот потеряет контроль над собой и все испортит, напугав ее.

Даниел встал и медленно, осторожно взял ее на руки, отнес наверх и опустил на старомодную двуспальную кровать, занимающую большую часть спальни, а затем вернулся в гостиную, чтобы собрать их одежду и положить подушки обратно на диван. После этого он снова поднялся в спальню, поглощенный своими мыслями. Она отдалась ему, проявляя все признаки страсти и наслаждения, но не сказала, что любит его... пока не сказала.

Даниел и сам был удивлен быстротой, с которой влюбился в нее. Может быть, подсознательно, сам о том не догадываясь, он сразу же полюбил ее, и именно поэтому его с такой неудержимой силой влекло к ней. Теперь они стали любовниками, но он хотел от нее большего, чем физической близости, гораздо большего.

Даниел лег рядом с ней. И тут Гвендолин повернулась к нему, устраиваясь поудобнее, и на губах ее появилась таинственная улыбка, когда она протянула к нему руки. Он наклонил голову, целуя ее, и понял, что она вовсе не так крепко спит, как ему показалось. Гвендолин удовлетворенно вздохнула и еще крепче прижалась к нему...

— Ну а сейчас, Уинетт, полагаю, нам следует выпить за человека, благодаря которому все это стало возможно.

Меньше часа назад они прибыли на глухое лесное озеро, расположенное в живописном уголке Северо-Западной Канады. Небольшой двухмоторный гидроплан поднял тучу брызг, волны побежали к заросшим елями берегам.

Гвендолин радовалась всему — пению птиц, цветам, ароматам трав. В принадлежащей Даниелу лесной хижине, где им предстояло провести медовый месяц, пылал камин. Солнце — громадный оранжевый шар — медленно опускалось за лес. Принимая от Даниела бокал шампанского, Гвендолин лукаво подмигнула:

— За Юджина!

— За Юджина, — с усмешкой повторил Даниел и выпил до дна. Поставив пустой бокал на столик, он протянул к ней руки. — Здесь очень славно и не так холодно, как в марте, правда?

— Правда не холодно и правда славно, — подтвердила Гвендолин, глядя ему в глаза. — К тому же я для тебя больше не незнакомка с лицом, наполовину замотанным шарфом. И это переполняет меня счастьем. Знаешь, раз уже стемнело, то не лечь ли нам спать пораньше?

— Ты просто читаешь мои мысли, — подхватил Даниел, покусывая мочку ее уха.

— А как же ужин? — в притворном ужасе воскликнула Гвендолин, когда он подхватил ее на руки.

— По нашей давней традиции ночью мы займемся более важными делами, — сделав серьезную мину, заявил Даниел.

— О да, гораздо более важными, — согласилась, тихонько засмеявшись, Гвендолин.

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.