Сабреташ сначала побежал в аптеку заказать микстуру, потом вернулся к Вишенке. Больная, протянув руку навстречу своему другу, сказала:

— У вас веселый вид, дядя, глаза ваши не такие скучные, озабоченные, как сегодня утром. Поделитесь со мной вашей радостью.

— Хорошо, дитя мое, но прежде надо принять эту микстуру.

— Хорошее известие, лучше всех микстур. Я уверена, друг мой, что у вас не было работы, о теперь отыскали.

— Да, малютка, это — правда, то есть не то, чтобы не было работы, я не знал.

— О! Не выдумывайте, работы совсем не было, но вы скрывали, чтобы я не беспокоилась, а я угадала.

— Ну, все равно! Верно то, что теперь я спокоен. Я встретил честного человека, служившего на военной службе, он мне дал свой адрес, выказал ко мне большое участье. Это меня наводит на мысль, что до сих пор я еще и не взглянул на адрес, так спешил к вам.

Сабреташ вынул из кармана карточку и прочел адрес: Господин Дюмарсель, улица Ферм-де-Матюрин, дом № 12.

— Я никогда не слышала от вас этой фамилии, — заметила Вишенка.

— Правда. Я было совсем его потерял из виду.

— Вы знали этого господина в Африке?

— Да, то есть нет, я знал его во Франции, но все равно, важно то, что он желает мне добра, хочет быть полезным. В скором времени пойду к нему.

Сабреташ, стараясь избегнуть объяснения насчет этого знакомства, берет фуражку и уходит, будто на работу. Молодая девушка угадывает, что он хочет что-то утаить от нее, но прекращает свои расспросы, понимая его скрытность.

По случаю наступившей зимы и увеличения расходов полученные деньги были необходимы Сабреташу. В то же время он всюду искал работы, не решаясь идти к своему благодетелю до тех пор, пока не выручит, чем заплатить ему долг. Может быть, Сабреташ в этом случае был слишком деликатен, но гордость и своего рода щепетильность всегда простительна у бедных и несчастных людей.

Отставной солдат ни от какого труда не отказывался, лишь бы добыть денег; и так он с удовольствием однажды взялся помогать поденщику пилить и колоть дрова.

— Я очень рад! — сказал Сабреташ, пожимая руку поденщика. — Я так люблю пилить дрова, мог бы с утра до ночи этим заниматься, пусть только знать, что больная моя ни в чем не нуждается. Только нет у меня снарядов для этой работы.

— У меня все есть для двух работников. В этом затруднений не будет.

— В таком случае работа у нас закипит! Увидишь, брат, что я не ленив.

Спустя четверть часа Сабреташ на дворе одного дома стоял уже за делом и так усердно работал, что поденщик, пиливший с ним вместе, несколько раз ему говорил:

— Отдохни маленько… весь в поту… нельзя ж так надрываться.

— Ничего!., ничего!.. Немножко жарко, но ничуть не устал.

С таким же рвением весь день проработал Сабреташ, не взглянув ни разу на улицу, хотя подле него были растворенные ворота. Вдруг вечером громкий знакомый голос раздался на улице:

— Клянусь всеми львами! Сабреташ сделался дровоколом! Возможно ли, брат?

— Ну что тут удивительного, — ответил Сабреташ Петарду, остолбеневшему от изумления. — К чему эти возгласы? Очень просто, пилю дрова, потому что теперь другой работы не имею, а надо же честным трудом добыть себе кусок хлеба. Неужели хуже, по-твоему, колоть дрова, чем клеить стены обоями или играть на шарманке?

— Я этого не говорю, но нахожу, что это тяжелый труд! Доказательство — твоя наружность. Ты так вспотел, несмотря на холод! А как я увидел тебя, старого товарища, за таким непривычным делом, так и себя не помню! Никак не ожидал, поневоле сердце тронуло!

Сказав это, Петард отвернулся и рукавом утер слезы. Сабреташ подошел к нему, потрепал по плечу, протянул руку, которую молодой товарищ горячо пожал.

— Хорошо и то, что я тебя нашел. Знаешь ли, ведь ты очень дурно поступил, скрылся из виду и адреса приятелю не оставил! Что я дурного сделал, что ты и племянница хотели отделаться от моего общества? Разве наговорил глупостей, то надо было меня разбранить, а не уходить так втихомолку. Два месяца не давали никакого о себе известия, а мне до того скучно было без вас, словно десять лет прошло с тех пор, как виделись! Нехорошо, брат! Мне очень за тебя досадно было! Но теперь увидел твой тяжелый труд, и досада прошла, Извини, брат, за все, что говорил тебе. Докажи, что не сердишься, позволь угостить тебя бутылочкой вина, в погребке напротив.

— Сейчас не могу, надо работу закончить.

— Нельзя ли помочь тебе?

— Спасибо, немного осталось. Пойди лучше в погребок и жди меня, я скоро приду.

— С удовольствием, но непременно приходи, не забудь, что я буду ждать тебя.

— Приду, приду. Мни нужно о многом с тобой поговорить.

— А здорова ли барышня?

— Нет, она больна.

— Ах!.. Давно?

— С тех пор, как переехали.

— Что за болезнь?

— Обо всем узнаешь. Пойди, брат, в погребок.

Через полчаса вошел туда и Сабреташ, сел к столу, за которым дожидался его Петард; обтер платком пот с лица и, чокнувшись с товарищем, с наслаждением стал потягивать вино. Петард смотрел на него в умилении:

— Друг ты мой, Сабреташ, как я огорчился, увидев, что ты пилишь дрова! Не то чтобы стыдно было этой работы, считаю это таким же достойным занятием, как и охоту на львов. Но, не находя своего дела, верно, в стесненном ты был положении. И ничего не хотел приятелю сказать, пустился на такую крайность! У меня всегда работы пропасть. Отказываюсь часто. Но я расчетливее, нежели кажется, сто шестьдесят франков уж отложил на черный день. Могу их одолжить другу. Сегодня же, если захочешь, дам тебе эти деньги. Вернешь их когда-нибудь, все равно. Если откажешься, то буду знать, что никогда ты другом моим не был.

Сабреташ дружески пожал руку Петарда:

— Я знал, что ты добрый малый. Твое предложение опять в том меня убеждает.

— Но отвечай, примешь ли его?

— Может быть, не говорю нет.

— Я хочу слышать решительное да.

— Нужно тебе прежде выслушать, что я хотел тебе сообщить. Между честными людьми не должно быть тайны.

— Слушаю. Навострил уши.

— Во-первых, Вишенка не моя племянница.

— Ты не ее дядя?

— Нет! Не мешай говорить. Она именно та девушка из гостиницы близ Немура, про которую я тебе рассказывал. Я случайно встретил ее в Париже… Ох! Как она была несчастна…

— Может быть, покинута любовником?..

— Это ее тайна. Тебя не касается, довольно тебе знать, что Вишенка, не зная своих родителей, согласилась назваться моей племянницей, тем дала мне возможность быть ее опекуном, покровителем. Ты же должен меня считать всегда ее дядей.

— Вечно буду тебя так считать.

— Теперь следует тебе сказать, что Вишенка изменила свое имя, потому что прежнее слишком напоминало о случившемся с ней несчастии. Зовут ее с нынешнего дня Агатой, понимаешь?

— То есть Вишенка-Агата?

— Нет, просто Агата.

— Ах, как я глуп… именно так… Агата.

— Именно, иначе никогда ее ни называй.

— Не беспокойся! Как бы ее не звали, она всегда будет такая же красавица… всегда будет любима…

— Постой, постой, мне надо еще что-то тебе сказать.

Петард остановился, озадаченный, и покраснел.

Сабреташ продолжал:

— Петард, милый мой, об одном ты мне не говорил… но я угадал. Ты любишь Агату.

— Агату… какую Агату?

— Ты уж забыл, что Вишенку теперь зовут Агатой?

— Ах, виноват… я с ума схожу… Я должен тебе признаться, Сабреташ, ты отгадал. Я люблю твою племянницу, хоть она тебе и не племянница, но все равно для меня. Однако у меня в отношении ее честные намерения, я прошу у тебя ее руку…

— Милый мой, мне очень жаль, что не могу тебя обрадовать моим ответом. Надо тебе изгнать эту любовь из сердца.

— О, почему?

— Потому что Агата не хочет выходить замуж, имеет на то уважительные причины. Конечно, если ей кто понравится, решение может измениться, но дело в том, что ты совсем ей не нравишься… понятно, чтоб влюбиться в тебя.

— Она тебе это сказала?

— Да, сама.

— Так угадала, что я по ней вздыхаю.

— Нетрудно было, угадать! Потому должен тебе объяснить следующее обстоятельство: если ты хочешь бывать у нас по-прежнему, то и не думай ухаживать за племянницей, довольствуйся нашей дружбой. Согласен? В таком случае я буду очень рад, потому что люблю тебя от души, и сожалеть буду, если внезапная любовь лишит меня знакомства с приятелем и старым товарищем. Теперь подумай, как решить… я тебе откровенно все объяснил… военные должны идти прямо к цели. Сказать ли тебе наш адрес или нет? Зависит от твоего ответа.

Петард несколько минут молчит… Вздыхает, смотрит в потолок, барабанит пальцами по столу, наконец, с торжественным видом подает руку товарищу:

— Конечно, Сабреташ… Я глубоко затаю любовь мою. Благодарю за твою откровенность со мной. Горжусь вашей дружбой, буду достоин ее. Пусть это вино будет моим ядом, если когда-нибудь позволю себе заикнуться про любовь к твоей племяннице.

Сказав эту фразу, Петард одним глотком выпил весь стакан. Сабреташ допил свое вино и встал из-за стола.

— Хорошо решил, приятель. Стало быть, пойдем вместе ко мне… недалеко отсюда — улица Понтье.

— С величайшим удовольствием!

Через несколько минут Сабреташ ввел Петарда в комнату Вишенки:

— Дитя мое, я привел кого-то, желавшего очень вас видеть… но Петард хочет быть только искренним другом вашим, больше ничего не ждет.

Молодая девушка, улыбаясь, протянула Петарду руку, которую тот с чувством пожал.

— О да, я знаю, барышня, вас теперь не Вишенкой зовут! Сабреташ мне все рассказал. Я вечно буду вашим другом, если позволите, и ничего не прошу у вас, кроме дружбы… Она осчастливит меня… Когда не могу иметь другой надежды. Но, боже мой! Барышня, как вы переменялись! Как похудели! Жаль смотреть на вас. Верно, очень были больны?

Сабреташ нахмурил брови, моргнул глазом Петарду, что бы тот замолчал, но Вишенка, улыбаясь, возразила:

— Да, господин Петард, я была очень больна, но благодаря хорошему уходу моего дяди… мне кажется, теперь опасность миновала.

— Я знаю, что он не ваш дядя, но все равно.

— Молчи, бестолковый!

— Ах! Сабреташ больше чем дядя для меня, он как отец родной… отец не был бы добрее его.

— Эко дело какое! Когда люблю вас сам, как дочь родную!

— Все равно, барышня… как бишь, забываю все другое имя… твоя племянница говорит правду… ты истинный друг для тех, кого любишь! Для друга ты на все готов, всегда на деле докажешь свою дружбу. Когда увидел тебя сегодня, как ты пилишь дрова, точно поденщик… так меня…

Сабреташ толкнул Петарда, чтобы заставить замолчать его… тот смешался.

— Что такое я сказал!.. Мне не следовало разве это говорить?

— Напротив, вы должны были сказать! — воскликнула Вишенка. — Мне надо знать обо всем, чего я ему стоила, что он для меня делает. О! Друг мой, я не могу, однако, более вас любить за то, но благодарности моей…

Слезы, вызванные чувством глубокой признательности, прервали слова молодой девушки. Сабреташ, увидев их, сердито топнул ногой и закричал на Петарда:

— Ах! Проклятый болтун, видишь, ты ее заставил плакать. За тем, что ли, сюда пришел?

— Сам знаю, что я варвар. Прибей меня, Сабреташ! Но никак не мог предвидеть! Ты мне говорил, что никаких тайн не должно быть между нами, я и думал, что барышня знает, чем ты занимаешься, да еще ты несколько раз уверял меня, что не делает бесчестия человеку пилить дрова.

Вишенке удалось успокоить и упросить Сабреташа простить Петарда, которому так приятно было у них, он так долго засиделся, что девушке пришлось сказать ему, что она хочет отдохнуть. Петард, уходя, сказал приятелю:

— До завтра.

На другой день рано утром Петард постучался тихонько в дверь Сабреташа.

— Что тебя так рано привело? — спросил Сабреташ, отпирая ему.

— Всегда надо спешить одолжить приятелю. Вот тебе мой капиталец, он тебе даст средства доставить все нужное твоей больной, поможет ее излечению. Ну и до свидания, брат, иду на работу с необыкновенной охотой, ты во мне ее вчера разбудил.

Сказав это, рослый детина положил кошелек с деньгами на стол и собирался уйти. Но Сабреташ остановил его:

— Я тронут твоим желанием оказать мне услугу, но клянусь тебе, в настоящее время мне эти деньги не нужны.

— А я тебе клянусь, что если ты не возьмешь этих денег, то больше не увидишь меня. Сочту, что знать меня не хочешь. Я тоже упрям!

— Ну, пусть будет по-твоему, если непременно этого хочешь… возьму.

— Давно бы так по-дружески поступил. До свиданья, Сабреташ, должно быть, вечером приду… постараемся интересными рассказами развлечь барышню… Агату! Превосходно… Агата! Не забуду теперь ее имя! Верно, почивает еще? Как бы не разбудить…

Петард на цыпочках осторожно спускалася по лестнице, а Сабреташ, пряча в стол деньги приятеля, думал: «Слава богу! Теперь можно нам развернуться. Большею частью на свете бывает так: когда кому в чем повезло, так уж и во всем».

Деньги, принесенные Петардом, вернули Сабре-ташу бодрость и уверенность в себе… Надежды в скором времени осуществились: наконец он нашел работу в этой части города. Заказы так и посыпались со всех сторон. А когда еще Вишенка выздоровела, занялась хозяйством, то честный солдат и его племянница вполне были счастливы и довольны.

Вишенка, желая увеличить доход своим трудом, стала опять просить Сабреташа поискать ей работу, но тот уверял, что она еще слишком слаба, чтобы сидеть за шитьем, что надо поберечься после болезни. Зная, что красавица очень любит читать, для того чтобы доставить ей удовольствие, развлечь ее в длинные зимние вечера, Сабреташ брал книги у знакомого книгопродавца. И с каким наслаждением молодая девушка всякий вечер читала эти книги двум отставным солдатам, своим постоянным собеседникам! Петард с особенным вниманием слушал те романы, в которых описывались романические приключения или необыкновенные похождения героя. Сабреташа интересовали рассказы о сражениях, подвигах и жизни военных. Читательнице более всего нравились трогательные, любовные сцены.

Страсть к чтению у девушки увеличивалась с каждым днем. Сабреташ, видя это, снабжал ее новыми книгами. И заметно было, как чтение развивало ум, зарождало новые мысли, новые взгляды. У нее была врожденная понятливость, и она умела правильно судить и разбирать прочитанное. Девушка стала говорить языком людей образованных, выражаться яснее, изысканнее, старалась запомнить изречения, выражавшие какую-нибудь истину, и слова, отличавшиеся остроумием.

Сабреташ удивлялся ее памяти и говорил:

— Дитя мое! Вы рождены для больших познаний. Вы созданы быть знатной дамой. Живительно, как это чтение изменило вашу речь. Вы говорите натурально… как и прежде, но слова у вас лучше подобраны, и вы как будто вы, но не вы… Не знаю, понимаете ли вы меня?

— Ах, мой добрый Сабреташ! Если бы могла моя наружность перемениться, тогда я была бы совсем спокойна… Никто не мог бы меня узнать.

— Ну, если бы наружность переменилась, то пришлось бы пожалеть… однако нельзя сказать, чтобы и в лице вы не переменились. После болезни черты ваши сделались тоньше, вы очень выросли… походка стала свободная, ловкая, и не подпрыгиваете, как прежде. Одним словом, поверьте мне, дитя, дни испытания для нас прошли… Вы выздоровели, я заручился работой надолго. Видите ли, настали ясные дни, буря миновала. Пусть и в вашем воображении исчезнут мрачные воспоминания, забудьте обо всем.

Однажды утром Сабреташ, особенно изысканно одевшись и заменив фуражку шляпой, отсчитал сорок франков и спрятал их в карман жилета.

— Теперь я могу отправиться к этому господину, который не побоялся одолжить, оказать услугу незнакомому бедняку. Возьму у него портсигар поручика Бернара и вместе с тем попрошу рекомендации и работы, когда случится. Вот его адрес, теперь девять часов, верно, еще застану господина Дюмарселя у себя… Марш вперед!

Сабреташ скоро по адресу нашел дом господина Дюмарселя. Узнав от привратника, что тот дома, он поднялся на второй этаж, лакей отпер ему дверь.

— Я хотел бы иметь честь видеть господина Дюмарселя.

— Как о вас доложить?

— Не надо докладывать. Скажите только, что пришел обладатель соломенного портсигара, и господин поймет.

Дивленный лакей пошел доложить и скоро вернулся сказать Сабреташу, что он может войти.

Господин Дюмарсель в халате сидел в своем кабинете напротив камина, за письменным столом, на котором лежало много книг и бумаг.

Обыкновенно лицо господина Дюмарселя, было грустно и серьезно, но теперь при виде входящего солдата выражение его прояснилось, и он с приветливой улыбкой притянул ему руку и сказал:

— Здравствуйте, храбрый воин, очень рад вас видеть… но не ожидал, что так долго не вспомните о моей готовности проискать вам работу…

— Сударь… ваше благородие… я вам очень обязан! — ответил Сабреташ, почтительно пожимая руку господину Дюмарселю.

— Садитесь.

— Я могу и стоя говорить, ваше благородие… а перед начальством…

— Тут начальства нет, мы оба в отставке, садитесь, пожалуйста.

— Сяду, повинуясь вам.

Сабреташ сел и достал из кармана сорок франков и подал их господину Дюмарселю.

— Извините меня, ваше благородие… — заговорил он в смущении… — позвольте возвратить вам деньги, которые вы одолжили мне, не зная ни моего имени, ни адреса.

Господин Дюмарсель улыбнулся, взял деньги, вынул из ящика портсигар и, отдавая его Сабреташу, сказал:

— Вот ваш залог… напрасно только вы ждали этих денег, чтобы прийти ко мне.

— Извините, ваше благородие, может быть это была и лишняя щепетильность с моей стороны, но у всякого свои правила.

— Если бы вы знали меня, вероятно, пришел бы я раньше к вам.

— Но дело это кончено. Нечего больше об этом поминать.

— Однако вечно вам буду благодарен за ваше одолжение… Позвольте вам теперь сказать, кто я. Моя фамилия Сабреташ, родился в Баньоле, двадцать восемь лет прослужил в войске и только в прошлом году вышел в отставку.

— Сабреташ. Не забуду вашу фамилию… Вы женаты? Имеете детей?

— Нет, ваше благородие… умру холостяком.

— А кто эта молодая девушка, больная, о которой вы беспокоились?

— А! Эта молодая девушка… моя племянница… зовут ее Агата… прелестная девушка, люблю ее как родную дочь… и она никогда не расстанется со мною.

— Конечно, тогда только, когда замуж выйдет.

— О! Она, как и я… хочет остаться холостяком, то есть ошибся… в девушках.

— Что же, ей лучше теперь?

— Да, ваше благородие. Знаете ли, точно вы нам дали деньги на счастье. Она выздоровела… я нашел работу… И теперь мы счастливы и довольны.

— Очень рад! Приятно видеть, когда судьба честных людей осчастливит, но часто балует она недостойных.

— Правду говорите, ваше благородие. Но все-таки прошу у вас работы, когда случится, и рекомендации к знакомым. Вот мой адрес, когда понадоблюсь, можно ко мне написать… я умею читать… а уж племянница моя и подавно… она всякий вечер читает нам вслух… мне и Петарду, старому товарищу, который часто у нас бывает.

— Вы маляр… декоратор?

— Да, ваше благородие, и люди находят, что у меня есть вкус и толк в этом деле. Если нужно вам будет, какой дом или квартиру заново окрасить… прикажите, отделаю вам в лучшем виде.

— Так я вам дам работу, за которую возьметесь, когда время будет. У меня есть дача в Нейли, надо ее подновить… Дам вам адрес… велю предупредить живущего там садовника, и когда у вас будет свободное время, осмотрите ее и примитесь за дело. Мне только надо, чтобы дача была готова к маю.

— Очень хорошо, ваше благородие. Прикажите весь дом осмотреть?

— Весь посмотрите, я хочу, чтобы все было заново, чисто, щегольски отделано. Пусть ни в чем не будет ограничений… расходов не пожалею, я богат, могу удовлетворять свои прихоти, и у меня даже нет племянницы, для которой беречь бы надо состояние.

— Понимаю, у вас нет детей, но года ваши такие, ваше благородие, что зависит только от вашего желания: женитесь, и дети будут.

Господин Дюмарсель грустно покачал головой:

— Нет, братец, как и вы, останусь холостяком… Не женюсь, конечно, совсем по иным причинам. Часто случай изменяет наши желания… и редко сбываются наши мечты о будущем!

Господин Дюмарсель задумался, а Сабреташ молчал и не шевелился, боясь прервать его размышления. Наконец он взял перо и, написав на клочке бумаги адрес и еще несколько слов к садовнику, вручил эту записку солдату.

— Я написал несколько слов садовнику и адрес моей дачи в Вейли, когда будете свободны, сходите туда. Если еще какая работа случится, то будьте уверены, что я вас не забуду. У меня ваш адрес, я вам напишу. До свиданья…

— Тысячу раз благодарю вас, ваше благородие, и честь имею кланяться.

Сабреташ вышел от Дюмарселя, посвистывая какой-то военный марш и думая: «Вот так времечко настало!»

Зима прошла, скучно для одних, весело для других.

Для Сабреташа эта зима была приятна и благодетельна. Не было недостатка в работе, даже у Вишенки — доставляли ей шитье соседи и знакомые маляра. И так как молодая девушка старалась все делать как можно лучше, то скоро выучилась прекрасно шить и вышивать, вследствие чего у нее не переводились заказы. Занятие вернуло девушке душевное спокойствие и прежнюю веселость, известно, что труд самое лучшее развлечение.

Она не отказывалась выходить на улицу с Сабреташем, а иногда с Петардом. Но зимой друзья гуляли не долго, лишь бы подышать свежим воздухом.

Зато с наступлением весны начал высказывать разные предположения, где бы подальше погулять. Во-первых, думают отправиться по соседству в Елисейские поля, затем перейти за заставу, посетить Булонские леса и красивые деревни, расположенные по ту сторону Сены. Сабреташ давно заплатил долг Петарду. Дел у него так много, что теперь приходится иногда самому нанимать работников в помощь. Он занялся отделкой дома в Нейли и, конечно, старается угодить домовладельцу. Всякий раз, возвращаясь оттуда, Сабреташ говорит, потирая руки:

— Хорошо! Надеюсь, что господин Дюмарсель останется доволен.

— Кто этот господин Дюмарсель? — спросил однажды Петард у товарища.

— Очень честный господин… он оказал мне большую услугу… помог в нужде, как и ты, друг мой, Петард!

— Да… большая важность! Друзья должны помогать друг другу, а то и дружба была бы не дружбой.

— Правда, но я не имею чести быть другом этого господина, и он меня не знал.

— В таком случае — прекрасный поступок.

— Каков с виду этот господин? — спрашивает в свою очередь Вишенка. — Что, он кажется любезным… веселым?

— Признаться сказать, нелегко это определить. С виду ему, должно быть, лет пятьдесят: он высокий, худощавый и стройный мужчина… военный мундир хорошо, наверное, на нем сидел. У него красивое, но немного строгое, серьезное лицо. Не зная его, подумаешь, что горд, но когда заговорит, то такой у него приятный голос и доброе выражение глаз, что невольно возникает к нему расположение и полное доверие. Вообще, он не очень разговорчив, и по всему видно, что невесело у него, должно быть, на душе. Я думаю, что этот человек испытал горе на своем веку, и следы этого горя еще заметны.

— Вы часто видитесь с ним на даче в Нейли?

— Я только его встретил один раз с тех пор, как хожу туда. Он дал мне пятьсот франков вперед на расходы. Зная, что расходы будут, я вынужден был их принять.

— Пятьсот франков! — воскликнул Петард. — Он, верно, миллионер?

— Какой ты простак, Петард! Можно истратить каких-нибудь тысячу двести франков на отделку дома к не быть еще миллионером. Но, судя по его даче, должно быть господин Дюмарсель богат. О, дети! Как там хорошо… большие комнаты… в которых прелестные картины, статуи… прекрасная мебель, восхитительный сад… редкие растения, оранжереи, фонтаны, просто настоящий рай земной.

— О! Как бы я желала все это видеть! — воскликнула Вишенка.

— Это очень легко устроить… я всегда один в доме, садовник уходит, не знаю куда, и если бы даже там был, то я имею право приводить кого хочу. Господин Дюмарсель позволил. Теперь самая пора туда отправиться. Сирень цветет, и ее там множество, к тому же дней через двенадцать окончу работу, надо пользоваться временем. Завтра, если хотите, пойдем с вами в Нейли. Возьмете с собою работу, проведем там денек, пообедаем где-нибудь… неподалеку есть недорогой ресторанчик под названием «Белый кролик».

— А если придет господин Дюмарсель и застанет меня, может, ему не понравиться?

— Во-первых, господин Дюмарсель не придет до окончания работы, а во-вторых, если бы даже и пришел, то я уверен, что не найдет ничего дурного в том, что я вас привел… Какое же преступление гулять в саду, в котором никого нет? Завтра пойдем в Нейли, прогулка эта вам будет полезна.

— А мне позволите обедать с вами в ресторане «Белый кролик?»

— Пожалуй, приходи туда в семь часов.

Погода была ясная, тихая, когда на другой день рано утром Сабреташ с Вишенкой шли по дороге в Нейли. Молодая девушка в простом белом платье с голубыми цветочками, легкой шали и соломенной круглой шляпе была мила и грациозна, как пастушки, изображенные Ватто, прелестна и стройна, как восхитительные портреты Курта. Она с гордостью опиралась на руку Сабреташа, который улыбался, глядя на ее свежие щечки и блестящие глаза. Он видел, что она теперь счастлива, здорова и спокойна. Он предлагал ей нанять карету, но Вишенка предпочла идти пешком. Итак, наши спутники весело шли до тех пор, пока Сабреташ не остановился у высокой решетки сада.

— Вот мы и пришли, — сказал он, — повернем немного налево… там калитка… ворота отпираются только когда хозяин дома… А! Вот и садовник идет… Здравствуйте, дядя Лежуае!

Старый, сгорбленный крестьянин подал руку Сабреташу и заговорил хриплым голосом:

— Здравствуйте, служивый! Пришли на работу? Хорошо! Я оставил двери открытыми, а потом знаете, куда кладутся ключи от дома?

— Знаю, знаю…

— Так и прекрасно! А я иду сажать клубнику. А! Какая славная барышня! Ваша, что ли?

— Да, это моя племянница, ей хотелось подышать деревенским воздухом, я и подумал: «Беды никакой не будет, если возьму ее с собою в Нейли».

— Естественно, какая тут беда? Идите, барышня, идите посмотреть наш сад! Он стоит того! Идите, погуляйте, а я пойду сажать клубнику.

Старый садовник удалился, а Сабреташ повел Вишенку осматривать владения господина Дюмарселя.

— Видите ли, дитя, в нашем распоряжении весь дом! Садовник как уйдет с утра, так и не увидишь его целый день.

Вид очаровательной виллы произвел на Вишенку такое впечатление, что она даже растерялась; сердце у нее сильно бьется; она боязливо смотрит на прелестные лужайки, окаймленные цветами, на густые и тенистые аллеи, на дорожки, усыпанные песком. Она замерла изумленная, в восхищении, не смея двинуться вперед, наконец Сабреташ взял ее за руку.

— Пойдем же дальше, дитя мое, что с вами, вы точно чего боитесь?

— Да… я сама не знаю, что испытываю… удовольствие ли это, или страх…

— Какое ребячество!..

— Боже мой, как здесь хорошо!.. Какое счастье жить в таком очаровательном месте.

— Пойдем прежде в дом, надо вам его показать, а пока я буду работать, успеете погулять в саду.

Вишенка идет за Сабреташем в прекрасный павильон, выстроенный в итальянском вкусе, в конце липовой аллеи. Они поднимаются на крыльцо, оттуда входят в переднюю, где видят несколько дверей.

— Это столовая, — говорит Сабреташ, вводя молодую девушку в хорошенькую комнату, в которой стены еще не окрашены. — Эта комната еще не готова, но будет щегольски отделана! Покрашу ее наподобие резьбы по дереву, это будет эффектно и в хорошем вкусе. Но покажу вам гостиную, со всеми моими украшениями: розетками, золотыми полосками и каймами; кажется, господин Дюмарсель останется доволен.

Вишенка осмотрела гостиную, кабинет, бильярдную, затем Сабреташ повел ее на второй этаж, показал весь дом, заключавший в себе столько комнат, сколько именно нужно для удобной жизни в деревне. Вишенка восхищалась всем и вздыхала, говоря:

— Я бы хотела тут свой век прожить!

— Верю, дитя мое, — ответил старый солдат, — и мне бы хотелось видеть вас хозяйкою такого дома, но трудно достичь этого. Не слишком ли далеко заходят ваши мечты?

— Поверьте, друг мой, я не из честолюбия это говорю. И желаю жить здесь не потому, чтобы мне хотелось быть богатой, а потому только, что этот дом мне нравится… Не умею вам объяснить мое ощущение… Я бы согласилась на какую-нибудь работу… например, ходить за цветами, лишь бы иметь возможность поселиться здесь. Этот дом лучше дворца для меня. Но я так счастлива с вами, что главное условие — быть вместе.

Сабреташ поцеловал Вишенку и, надев куртку и рабочий фартук, принялся за дело. Вишенка взяла свое вышивание и села в саду у густого куста сирени. Работая, она наслаждалась и видом, и приятным запахом прекрасных цветов. День скоро прошел, и Вишенка очень удивилась, когда, подойдя к ней, Сабреташ сказал:

— Довольно работать, малютка!.. Пойдем теперь обедать.

— Как, пора обедать?

— Еще бы не пора, ведь семь часов, а кто проработал с девяти утра, с того довольно.

— Как скоро день прошел! Я думала, не более четырех.

— Это доказательство, что время здесь для вас незаметно было. Очень рад, но пойдем обедать; бьюсь об заклад, что Петард давно нас ожидает.

И в самом деле, Петард давно стоял, как часовой, у дверей указанного ему ресторана. Он радостно встретил Сабреташа и Вишенку. При ресторане был садик, куда друзья отправились, приказав себе подать туда же и обед. Свежий воздух немало способствовал увеличению аппетита. После обеда все вместе шли обратно в Париж.

Давно Вишенка не чувствовала себя так хорошо, не была так счастлива, как в этот день.

На следующее утро погода была так же прекрасна, и когда Сабреташ, одевшись, пришел проститься с Вишенкою, она со вздохом спросила:

— Ах, вы идете в Нейли?

— Да, у нас конец апреля, надо спешить, чтобы окончить работу через неделю. Если вам хочется пойти со мною, дитя мое, то не стесняйтесь, скажите прямо.

— Конечно, мне очень приятно было бы опять туда идти, но я не смела вас просить, может, мешаю, надоедаю вам?

— Разве может мне надоедать то, что вам доставляет удовольствие? Нехорошо делать такие предположения, Вишенка… извините, невольно все вас так зову.

— Но ведь для вас я всегда останусь тою же Вишенкой.

— Знаете, в наказание за то, что прежде сказали, приказываю вам каждый день со мной ходить в Нейли до окончания работы!

— О, я очень рада!

Девушка сразу повеселела, чуть не запрыгала от радости. Она спешит одеваться и через несколько минут идет опять с Сабреташем в Нейли.

Этот день они провели, как и вчерашний: маляр работал в доме, Вишенка гуляла в саду, все осматривала, шила, наслаждаясь в то же время благоуханием цветов и видом свежей весенней зелени.

В семь часов вечера они обедали в садике ресторана «Белый кролик». Затем довольные и веселые отправились в Париж.

Вишенка была всегда готова раньше Сабреташа, боясь его задержать, а он улыбался, видя ее поспешность, очень довольный тем, что эти прогулки доставляли ей такое удовольствие.

Несколько раз садовник говорил Вишенке нарвать себе цветов, но она не решалась, довольствуясь позволением гулять в этом чудном саду, и едва соглашалась иногда взять ветку сирени или одну только розу.

Пять дней одинаково прошли для Вишенки и Сабреташа на даче господина Дюмарселя.

На шестой день, когда Вишенка, работая, сидела у кустарника сирени и подняла глаза, чтобы полюбоваться садом, то увидала в нескольких шагах господина, идущего прямо к ней.

Деиушка сильно смутилась, догадавшись, что это должен быть владелец дачи; от страха она не знала, что делать: удалиться или остаться на том же месте. Наконец она встала и думала уйти, но господин Дюмарсель остановил ее, сказав:

— Останьтесь, дитя мое, мне садовник уже говорил, что Сабреташ приводит сюда свою племянницу, которая шьет в саду, пока дядя занимался отделкою дома. Если нравится вам эта дача, то Сабреташ хорошо делает, что берет вас с собой. Я не буду своим присутствием стеснять вас.

Вишенка все время не подымала глаз; но теперь, желая поблагодарить за ласковые слова, взглянула на предупредительного господина и, не сказав ни слона, вскрикнула от удивления, узнав в господине Дюмарселе того серьезного мужчину, который с таким участием заговорил с ней в конторе дилижансов в Париже, когда она отправлялась в Севр и которого потом еще раз видела в парке Сен-Клу. Господин Дюмарсель тоже узнал молодую девушку и немало удивился, что именно она племянница Сабреташа.

В одно мгновение тысяча мыслей, тысяча воспоминаний пронеслись в уме Вишенки. Ей всегда страшно было, когда встречала людей, напоминавших о прошедшем. Но скоро она оправилась, вспомнив, что господин Дюмарсель видел тогда только ее, когда под руку с Гастоном она выходила из парка Сен-Клу.

— Если не ошибаюсь, то имел уже удовольствие встречать вас прежде, барышня?

— Да, сударь… мне тоже кажется.

— Раз вечером на улице Риволи, в конторе дилижансов, вы еще не знали, куда ехать — в Севр или Сен-Клу?

— Правда, сударь… по вашему совету поехала я в Севр.

— Потом другой раз… кажется, вас видел в парке Сен-Клу.

Вишенка ничего не ответила, но покраснела. Господин Дюмарсель, заметив ее смущение, перестал расспрашивать о прошлом.

— Теперь вы живете с дядей? Хорошо сделали, барышня, что поселилась с этим честным человеком. Вы, должно быть, счастливы с ним?

— О! Да, сударь… он… дядя такой добрый.

— Сабреташ мне говорил, что вы даже замуж не хотите выходить?

— Нет… никогда не выйду замуж… всегда буду жить с дядей.

— Если вам хорошо, то не ищите лучшего.

Господин Дюмарсель молча простоял некоторое время, пристально всматриваясь в лицо девушки, и видно было, что чем больше на нее смотрел, тем больше она ему нравилась. Вдруг, прервав свои размышления, как бы стыдясь, что так засмотрелся, господин Дюмарсель вежливо поклонился и отошел, говоря:

— Пойду посмотреть работу дяди.

Вишенке стало свободнее, когда он ушел, несмотря на то, что доброе лицо его и приятный голос очень ей понравились, но ей как-то было стыдно, неловко при нем. Однако девушка была уверена, что робость эта скоро пройдет и что ей очень приятно будет разговаривать иногда с господином Дюмарселем.

Сабреташ прибежал на минутку с работы, чтобы узнать, понравился ли ей хозяин дачи.

— Этот господин, кажется, добрый… такой любезный… — ответила Вишенка.

— Он же нашел, что вы очаровательная девушка, и сказал мне: «Сабреташ, можно вас поздравить, какая у вас хорошенькая племянница! Да, кроме того, какое у нее доброе, кроткое выражение лица, невольно к ней чувствуешь расположение». Еще говорил он мне, что встречал вас до этого. Где же, дитя мое?

— В Париже, в конторе дилижансов… потом в парке Сен-Клу, он меня видел, идущую под руку с молодым человеком, который увез меня оттуда, когда оставалось у меня только десять су в кармане.

— В этом беды нет, что вы шли под руку с молодым человеком… это принято… господин Дюмарсель не только не рассердился, что я вас привел сюда, но, напротив, сказал мне, что если сад вам понравился, то надо часто нам летом гулять в нем: «Вы мне нисколько не будете мешать, да к тому же я часто уезжаю, особенно в это лето я раньше обыкновенного начну свои поездки. Итак, дача будет в вашем полном распоряжении. Доставьте мне удовольствие, если с вашей племянницей будете ходить сюда на целый день».

— Ах! Какой он добрый!

— Мне хотелось вам сообщить об этом, теперь бегу на работу.

Вишенка целый день не видела господина Дюмарселя, но вечером, когда собирались уходить, он опять явился с букетом в руке.

— Возьмите этот букет, — сказал он, подавая его молодой девушке. — Мне садовник говорил, что от него цветка даже не хотели принять… я буду счастливее… надеюсь… прошу помнить, что все цветы этого сада в вашем распоряжении и что цветы для девушек, а девушки для цветов созданы. До свидания, барышня.

Вишенка дрожащей рукой взяла букет, она до того была тронута его вниманием, что едва могла выразить свою благодарность.

— Что это значит? Вы плачете? — восклицает Сабреташ, смотря на Вишенку, когда они вышли из прекрасной виллы.

— Друг мой! Это слезы радости… я была так счастлива, слыша такие ласковые слова и испытывая такое доброе со мною обращение… Ах, позвольте мне поплакать.

На другой день Вишенка думала, что из деликатности ей не следует идти в Нейли, но Сабреташ иначе решил:

— Как! Сегодня не хотите идти после встречи с господином Дюмарселем? — удивился он. — Нехорошо, нехорошо, неловко будет. Он был так ласков, предупредителен с вами. Садовник мне говорил: «Приходили сюда иногда дамы, но еще никогда никому он не дарил букета. Должно быть, ваша племянница очень ему понравилась». А вы за такую вежливость не хотите больше показаться.

— Если вы такого мнения, то с удовольствием пойду и сегодня. Я боялась, чтобы он не счел меня назойливой.

— Всегда можем смело пользоваться удовольствием, которое не делает никому вреда.

Вследствие этого разговора Вишенка опять отправилась на дачу господина Дюмарселя, которого, однако, в этот раз там не было. Зато ей привольно одной в саду; никто ее не стесняет, но отчего-то немного грустно, жалко, что не сбылась надежда увидать его. Она так была уверена, что застанет его в Нейли…

Еще не совсем смерклось, когда они возвращались в Париж. По той же дороге ехал всадник, щегольски одетый; он придержал лошадь и поехал шагом, как только увидел молодую девушку, идущую под руку с солдатом.

Это был молодой человек лет двадцати шести пли семи, очень красивой наружности. Из-под серой шляпы виднелись густые темные брови, прекрасные голубые глаза и правильный нос.

Когда молодой человек приподнимал шляпу, чтобы освежиться вечерней прохладой, то невольного наблюдателя поражало красивое очертание его лба и головы, покрытой чудными каштановыми волосами. Одет он был по моде и с большим вкусом, без эксцентричностей в костюме, сидел очень ловко на лошади прехорошенькой андалузской породы.

Увидев издали молодого человека, Вишенка покраснела и хоть притворялась, что не смотрит в его сторону, однако отлично видела, что он почти поравнялся с ними и едет шагом.

Почему Вишенка покраснела? Почему невольно, украдкой бросает взгляды на молодого всадника? Потому что как-то раз она шла в Нейли утром и всадник чуть было на нее не наехал, но, заметив испуганную девушку, мгновенно остановил лошадь и стал извиняться.

Тем бы и кончилось это приключение, если бы молодой человек не успел рассмотреть Вишенку и если бы при том не появилось у него желание еще полюбоваться молодой девушкой. На другой же день, когда она со своим спутником проходила Елисейские поля, тот же самый всадник, случайно или умышленно, опять ехал им навстречу, но в этот раз ее не напугал. Он повернул лошадь и шагом издали ехал за ними, провожая таким образом до самой дачи господина Дюмарселя молодую девушку, показавшуюся ему такой хорошенькой. И с тех пор всякий день Вишенка видела молодого человека, когда они с «дядей» шли в Нейли или возвращались в Париж.

Последние же дни стала встречать его и утром, и вечером, то пешком, то верхом всегда за ней следовавшего.

Как же Вишенке его не заметить? Не ясно ли, что он хотел ее встречать? Живительным может показаться, что Сабреташ не обращал внимания на молодого человека, но надо сказать, что прекрасный всадник действовал очень осторожно; он не заезжал вперед, чтобы показаться молодой девушке, похвастаться тем, как хорошо и ловко сидел на лошади. Многие молодые люди любят покрасоваться, но наш незнакомец ехал всегда позади и мог вдоволь любоваться грациозной походкой и стройной талией хорошенькой девушки, правда зато лицо ее видел только тогда, когда она оборачивалась в его сторону, что, впрочем, нередко случалось, а он ловил эти случаи.

Когда поклонник Вишенки шел пешком, то еще меньше был на глазах у Сабреташа. На Елисейских полях легко скрываться между деревьями и гуляющими, и нужна лишь маленькая ловкость, чтобы следить за кем угодно и самому не быть замеченным. К тому же известно, что мужчина, который не ревнует, не обращает внимания на молодых людей, постоянно попадавшихся ему на дороге, тогда как женщина, даже не кокетка, всегда заметит того, кому нравилась. Кажется, и не смотрит по сторонам, а всегда знает, где находится тот, который явно ею интересуется.

Но почему Вишенка, не скрывавшая ничего от старого солдата, не говорит ему о постоянной встрече с молодым незнакомцем? Почему она, такая боязливая вследствие прошлых несчастий, не боится, однако, постоянных встреч с ним?

Это объясняется симпатией, которую мы невольно чувствуем к некоторым личностям. Личности эти внушают нам доверие, и потому не пугают нас. Недостаточно быть красавцем, чтобы женщины вам симпатизировали. Но незнакомец был не только красив и ловко ездил верхом, у него было такое доброе выражение лица, он с такою нежностью и уважением смотрел на нее, что это не могло бы никого обидеть.

«К тому же мало ли кто гуляет на Елисейских полях, по дороге в Нейли, — рассуждала Вишенка, — может, совсем не из-за меня он туда ходит».

Однако она сама ничуть этому не верила.

На седьмой день господин Дюмарсель опять вернулся в Нейли и, осмотрев комнаты, пошел к Вишенке. Ей очень приятно было видеть его, застенчивость ее совсем прошла, и она приветливо с ним поздоровалась.

— Вы знаете, барышня, о чем я просил вашего дядю? — спросил господин Дюмарсель, пристально глядя на Вишенку.

— Да… я слышала… он мне говорил.

— Я просил его водить вас почаще на дачу. Знаю, что если я тут буду жить, то вы по застенчивости не будете здесь появляться, но предупреждаю вас, что я уезжаю отсюда двадцатого июня и, по крайней мере, месяца три проведу в разъездах.

— Как, в такое прекрасное время года вы оставляете вашу прелестную дачу? Разве она вам не нравится?

— Дача бы очень нравилась, если бы у меня было все, чего сердце желает! Ах, барышня, не всегда кто богат, тот и счастлив, и я бы с радостью отдал все, что имею, за то, чего судьба меня лишила!

Вишенка вздохнула, но не осмелилась спросить о причине его печали. На лице господина Дюмарселя при последних словах отразилось грустное настроение его души, и заметна была в нем какая-то озабоченность.

— Да, — продолжал он, — я путешествую… разъезжаю по всему свету, еще надеясь иногда… и всегда надежда моя обманута. Пожалуйста, извините, что я с вами заговорил о своей печали, в ваши годы лучше думать только об удовольствиях.

— Ах, мосье Дюмарсель, я не такая ветреница, как кажется… была бы счастлива разделить вашу грусть.

— Милая девушка! От души благодарю вас. До свиданья, но еще не прощаюсь с вами.

На восьмой день Сабреташ окончил свою работу, и господин Дюмарсель немедленно уплатил счет, поданный отставным солдатом, даже его не проверяя, вопреки желанию Сабреташа, которого тотчас же заставил принять деньги за работу и материал.

— А если я с вас дорого взял, ваше благородие? — спросил старый солдат, улыбаясь.

— Во-первых, я этому не верю, а во-вторых, если вы по ошибке сочли лишнее, то прошу за эти деньги купить какой-нибудь подарок вашей милой племяннице. Прощайте, барышня! Не забудьте, что я вам говорил… Эта дача в вашем распоряжении на все лето. Надеюсь, что вы будете ее посещать хотя бы для того, чтобы знать, хорошо ли садовник ухаживает за цветами.

Вишенка поблагодарила господина Дюмарселя, а он опять ей принес букет.

— Вернувшись, увижусь с вами, — сказал он, пожимая руку Сабреташу, — я дал ваш адрес и рекомендовал вас знакомым, верно, они дадут вам работу.

— Вы очень добры, ваше благородие! Я не стою ваших милостей!

— Вы честный, достойный человек, очень рад, что мог быть вам полезным, особенно с тех пор, как познакомился с вашей милой племянницей!

Сабреташ и молодая девушка, покидая Нейли, простились с этой местностью на более продолжительный срок. У Вишенки при этой мысли сердце сжалось. Она так привыкла отправляться с утра и проводить дни на даче, что настоящая перемена казалась ей большим лишением. К тому же господин Дюмарсель был такой добрый, ласковый; жаль было долго его не видеть. Возможно, имелась еще другая причина, почему она жалела, что приятные прогулки в Нейли закончились. Она часто посматривала по сторонам, как бы желая проститься с привлекательным всадником, которого так часто здесь встречала. Но, как нарочно, в этот день он не явился; не встретили его ни разу, ни утром, ни вечером, и лицо Вишенки сделалось очень серьезно и задумчиво, когда они вернулись на улицу Понтье.

Всю дорогу Сабреташ восхвалял господина Дюмарселя; говоря, что они ему всем обязаны: знакомство с ним содействовало улучшению их положения.

У дверей квартиры Вишенка и Сабреташ застали Петарда.

— Экое чудо, что вас дождался, все вас дома не застаешь; успел бы несколько львов истребить с тех пор, как с вами виделся! — закричал он им.

— Знаешь, товарищ, что у меня в Нейли дело было, а Агате там понравилось… вот и ходили вместе туда всякий день.

— Да, видно, мамзель Агате… Вишенке… нет Агате… я с ума схожу — не обращайте внимания… хотел сказать, видно уж очень вам там понравилось?

— О, да, очень, а если бы вы знали, какой там любезный хозяин!

— Вы видели его?

— Конечно, несколько раз; он такой добрый, говорил мне, что очень рад, что я хожу туда с дядей, взял с. нас обещание бывать на даче в его отсутствие.

— А, стало быть, звал к себе, когда дела не будет?

— Разве ты не понимаешь, товарищ, что он не хочет нас стеснять, он хорошо знает, что мы при нем посовестились бы часто бывать. Он уезжает на все лето.

— Ну, ну, ведь это очень приятно, точно своя дача у вас. Жаль, что этот господин не видел меня, может, тоже бы пригласил бывать в его отсутствие на даче.

— Но работа в Нейли окончена, и прогулки наши прекратятся на некоторое время.

— Признаться сказать, прогулки ваши были очень полезны барышне, ишь какая здоровенькая теперь!

— Он прав… здоровье ваше, дитя мое, совсем поправилось. Не будем ходить в Нейли, но гулять никто нам не мешает; движение, воздух… необходимы для вас.

— Не подлежит сомнению, что гулять необходимо.

Вишенка так рада была этому предложению, что сама себя упрекнула. Почему ей так хотелось теперь гулять, когда даже нё было приятной цели прогулки? Не потому ли, что она надеется встретить где-нибудь молодого всадника? Но к чему ей видеть его? Она ведь не хочет и не должна более ни любить, ни слушать любовных признаний: сердце ее не должно чувствовать любви по слишком важным причинам, чтобы ей можно было когда-нибудь изменить свое решение. И верно, чтобы быть непоколебимой в своем намерении, Вишенка не выходила из дому несколько дней. Но погода стояла великолепная, вечера теплые, и она вынуждена была наконец исполнить желание Сабреташа и отправиться с ним вечером на Елисейские поля.

— Как это вы сидите несколько дней без воздуха? — сказал он ей. — Привыкли выходить, так и не надо менять привычку во вред себе. За эти дни и щечки ваши побледнели, и той веселости уже нет! Надо пользоваться хорошей погодой — непродолжительна. Пойдем, погуляем. Пойдем на Елисейские поля.

Сборы оказались недолгими. Вишенка набросила шаль, надела соломенную шляпу и только раз взглянула на себя в зеркало. Но хорошеньким не много надо наряжаться… Выходя из дома, встретили Петарда… который, конечно, присоединялся к ним, и пошли все вместе.

В то время пробило восемь часов и совсем было еще светло.

На Елисейских полях было много народу, точно половина парижских жителей пришла туда в этот вечер. Вишенка не любила гулять в толпе, и потому они пошли боковыми аллеями, где им никто не мешал. Она шла под руку с Сабреташем, а с другой стороны печатал шаг Петард, стараясь идти нога в ногу с молодой девушкой.

Хотя Вишенка находилась под надзором своих спутников, это не мешало ей смотреть во все стороны и даже часто оборачиваться назад под предлогом, что нужно было поправить ленту либо шаль. Женщина всегда найдет способ узнать, идет ли за ней тот, кого желает или кош боится встретить.

Однако гуляли они довольно долго, а все еще Вишенка не видала того, кого глаза ее, украдкой, искали.

Вдруг Сабреташ остановился, заметив издали господина, у которого работал, и сказал Петарду:

— Иди с моей племянницей под руку, а я догоню этого господина, мне нужно с ним поговорить.

Петард очень обрадовался случаю, сделавшему его кавалером Вишенки. Они медленно шли, поджидая Сабреташа. Отставной солдат ломал голову, как бы ему сказать ловкую фразу в виде комплимента, а Вишенка в то время поспешно озиралась.

Видно, трудно было придумать Петарду; он еще и слова не вымолвил, как почувствовал, что рука молодой девушки вздрогнула.

— Что с вами, барышня! Ножку подвернули или, может, на камень наступили? — спросил Петард у своей спутницы.

— Ничего, господин Петард… мне попалось… что-то на дороге, от чего больно стало, — ответила девушка взволнованным голосом.

— Не снять ли вам башмачок?

— О, нет, не стоит.

И Вишенка стала смотреть направо, где увидела милого незнакомца; он шел пешком и, заметив Вишенку под руку с неизвестным ему спутником, перешел в их аллею, желая, верно, убедиться, точно ли это она.

Петард, не придумав приятной фразы, стал рассказывать про свои приключения.

— Случилось однажды, барышня, повстречаться мне с двумя львами… а со мной не было никакого орудия, только складной ножик, да и тот со сломанной ручкой… вышел себе, значит, так прогуляться — фиников поискать. Любите финики, барышня?

— О, да… они, должно быть, очень страшны!

— Что, финики? Нет, они сладки. Я ими просто объедался, два четверика[1] в день съедал, даже товарищи насчет этого говорили мне каламбуры… Любите каламбуры, барышня?

— Нет… они слишком сладки.

— Что, каламбуры?

— Нет… львы.

— А вы знавали сладких львов?

— Я думала, вы о чем другом говорите.

Вишенка совсем не слушала рассказ Петарда, она заметила бледность и грустное выражение лица молодого незнакомца; ей пришло в голову, что, видя ее под руку с Петардом, он может сделать неверные предположения, а потому она остановилась и громко сказала своему спутнику:

— Однако дядя что-то долго не идет, не подождать ли нам его, господин Петард?

— А у льва-то, барышня, грива до самой земли висела, а глаза, словно огненные шары, пылали.

— Но если мы все будем идти вперед, то дядя нас не найдет. Подождем лучше его.

— Признаюсь, у меня не было желания дожидаться его, имея только складной ножик в кармане. Так я… так я…

— Ну и что же, господин Петард, вы не закончили?

— Извините, барышня… увидел вон там какого-то господина, точно высматривает нас, а с вас просто глаз не сводит. Пойду, спрошу у этого франта, чего ему нужно.

Петард заметил молодого незнакомца и собирался подойти к нему, но Вишенка остановила его.

— Что вы делаете, господин Петард? — сердито сказала она. — Дядя меня вам поручил, а вы хотите оставить меня одну? С чего бы взяли, что этот господин нами занят? Мало ли кто гуляет. Ни за что не позволю вам к нему подойти.

— Если не позволите, барышня, то я должен подчиниться вашему приказанию.

— Вот и дядя!

Вишенка побежала навстречу Сабреташу и взяла его под руку, чем, видимо, рассердила Петарда. Он покраснел и гневно поглядывал на молодого незнакомца, который теперь отстал, но все-таки еще шел за ними.

— Что с тобою, Петард? Ты точно сердишься? — спросил Сабреташ через минуту.

— Вот еще новости! Совсем нет.

— Господин Петард рассказывал мне про свое приключение со львами, а я слушала без внимания, вот он и рассердился.

— Вы ошибаетесь, барышня. Дело в том, что я заметил, что какой-то франт чересчур долго рассматривал твою племянницу, хотел прочитать нотацию… этому болвану, но барышня не велела.

— Зачем искать ссоры с человеком, который ничего вам не говорил?

— Смотрите, он и теперь за нами издали наблюдает.

— Где же? Покажи мне его.

— Обернись назад… смотри в ряд направо… все направо… ну что, видишь?

Сабреташ обернулся и увидел молодого человека, но становилось темно, и потому не смог его хорошенько разглядеть. Он нагнулся к Вишенке и тихонько спросил у нее:

— Вы знаете того молодого человека?

— Совсем его не знаю, друг мой.

— Петард, какой ты, простофиля, брат! Что ж тут удивительного, что хорошенькую девушку лорнируют? Не заставишь же прохожих завязать себе глаза, когда она гуляет?

Прогулка кончилась. Вишенка не смела больше оборачиваться, но чувствовала, что незнакомец не терял ее из вида.

Когда они вернулись домой, Сабреташ сказал:

— Какой глупец этот Петард! Затевать ссору с господином, которого вы не знаете!

У Вишенки тяжело было на сердце, она бросилась в объятия своего старого друга.

— У меня не должно быть тайны от вас… скажу вам все… — прошептала она.

— Как, стало быть, тут есть тайна?

— Я вам сказала… что не знаю этого молодого человека… Правда, он ни разу не говорил со мною… но, когда ходила в Нейли, каждый день его встречала на дороге, то пешком, то верхом.

— Ах, черт возьми! С каких же это пор?

— С того дня, когда какой-то всадник так мчался, что испугал меня, но сумел вовремя удержать лошадь.

— Да, да, вспомнил теперь, и с тех пор мы постоянно его встречали, дитя мое?

— Да, друг мой.

— Ну и сами на него, верно, посматривали, когда заметили это?

— Немного, друг мой.

— А я-то ничего и не видел? Уж настоящий инвалид. Что же, этот молодой человек из высшего общества?

— Должно быть, у него такой порядочный, такой благородный вид.

— Какой бы ни вид, но что вы думаете? Хотите замуж выйти за этого барина? Я не могу допустить, чтобы у вас было желание сделаться его любовницей.

Вишенка заплакала, Сабреташ не стерпел, бросился ее целовать.

— Клянусь всеми пушками! Я не хотел вас огорчить, дитя мое! Я не думаю так… Ну, а если этот молодой человек будет все следить за вами, не высечь ли мне его?

— Некоторое время не буду выходить из дома. У меня ведь работы много, гуляя же, пойдем совсем в другую сторону. Тогда молодой человек не будет меня встречать и скоро позабудет. Как вы могли допустить, что я захочу быть его любовницей? Разве мое прошлое не ужасно? Могу ли я иметь желание стремиться в бездну, из которой вы меня вытащили? Друг мой, скажите еще раз, что вы так не думаете…

— Клянусь вам еще раз, что и не думал. Но рассудили вы, как ангел, так что я вам буду книги носить для развлечения. Полно, не надо печалиться, такое маловажное событие не должно вас огорчать. Спокойной ночи, дитя мое!

— Спокойной ночи, друг мой!

И Вишенка, улыбаясь, протянула руку Сабреташу, но, как только он ушел, она залилась слезами и, рыдая, говорила:

— Нет, я не должна никого любить, и никто не может меня полюбить…

Прошло несколько недель, в продолжение которых Вишенка выходила из дома только для необходимых покупок по хозяйству; она читала, много работала, старалась себя уверить, что совсем не скучает. Однако глаза ее утратили свой прежний блеск, свое выражение беззаботной веселости; даже в улыбке ее проглядывала затаенная грусть.

Сабреташ догадывался, какое чувство запало в душу молодой девушки.

— Бедное дитя, — говорил он, поглаживая усы, — видно, этот молодой человек ей по сердцу! Что делать! Сердцу повелевать нельзя! Но не хочу, чтобы из-за того она сидела все взаперти. Чего доброго, еще захворает!.. Черт побери этих влюбленных! Правда, что и он красавец!

Как-то раз утром Сабреташ сказал Вишенке:

— Погода превосходная… двадцатое июня давно прошло, теперь уже июль… Господин Дюмарсель, наверно, уехал… не отправиться ли нам в Нейли погулять? Вам будет для здоровья полезно, а я посмотрю, не облезли ли стены… Надо же пользоваться иногда любезным приглашением, а то ведь невежливо по отношению к господину Дюмарселю. Хотите, наймем карету, так и встречи не будет.

Вишенка согласилась, она очень волновалась, идя по знакомой дороге, но вскоре они наняли карету и доехали на ней незамеченные в Нейли.

Дача господина Дюмарселя была еще красивее теперь, чем весною: все деревья покрылись листьями, аллеи стали гуще, тенистее. Края дорожек и цветники были усажены множеством цветов, наполнявших воздух приятным запахом.

Сабреташ, полюбовавшись садом, пошел осмотреть дом, оставив молодую девушку одну. Вишенка села на то самое место, где два месяца тому назад с таким счастьем, с таким восторгом наслаждалась этой дачей.

Теперь все было вокруг нее еще зеленее, прекраснее; природа во всей своей прелести и силе дарила жизнью все растения от векового дерева до малейшей травки. Однако Вишенка, любуясь природой, не испытывала такого удовольствии, как тогда, потому что впечатления наши зависят от душевного настроения; когда оно грустно, то и все окружающее кажется мрачным.

«Он не встретился на дороге, — думала молодая девушка, печально опустив голову. — Он, верно, уже меня позабыл! Тем лучше!.. Того я и желала!»

Сколько скорби было в этой мысли — «он меня позабыл».

Сабреташ и Вишенка провели почти часа три на даче. Садовник умолял Вишенку нарвать себе цветов, говоря, что барин будет его бранить, если она откажется. Вишенка исполнила его просьбу, сделала себе букет. Затем простились и отправились в обратный путь.

— Нанять нам карету? — поинтересовался Сабреташ у Вишенки.

— Пойдем лучше пешком… я так давно не гуляла.

— Правда, дитя мое, для вас будет здоровее пройтись. Да и увидим… не встретится ли… будете знать, по крайней мере… Понимаете меня?

Сабреташ внимательно осматривал всех попадавшихся всадников, а если который нагонял их и ехал шагом, то он шепотом спрашивал у Вишенки:

— А что, не он ли?

Но Вишенка все отвечала, качая головой:

— О, нет… не он!

И в голосе ее слышалось сожаление.

Тот же самый вопрос и тот же самый ответ повторялись всякий раз, если какому-нибудь пешеходу приходилось идти некоторое время по одной дороге с ними.

Таким образом дошли они до дому.

— Стало быть, мы его не встретили? — спросил старый солдат.

— Нет, друг мой.

— Из этого можно заключить, что он не следит больше за вами, нечего его и ждать. Да и очень понятно: вы целый месяц не выходили из дому, а в это время всякий молодой человек может позабыть и десять хорошеньких девушек. Теперь конец любовному приключению, нечего вам о нем и думать и из-за этого сидеть дома.

«Кончено! Он меня забыл! — говорила себе Вишенка. — У него не могло быть серьезного увлечения, так, каприз, минутная фантазия! Однако сколько было восхищения в его взоре… Странно!.. Мое чувство совсем не похоже на то, которое я испытывала прежде, думая, что это любовь. Но зачем об этом думать? К чему мне быть любимой? Все-таки, должно быть, великое счастье быть любимой тем, кого любишь!»

Вишенка старалась избавиться от этих мыслей, но не могла; сердце и молодость брали верх над рассудком.

Через несколько дней она опять гуляла с Сабреташем, но никого не встретила.

— Кончено, прекрасный молодой человек перестал о вас и думать.

— О! Я уверена в этом.

Однажды утром Вишенка пошла одна купить иголок, ниток, бумаги и, закупив все нужное, возвращалась домой через Елисейские поля. Она остановилась на несколько минут подышать свежим воздухом. Народу почти не было, но какой-то молодой человек подошел к ней; до этого момента он скрывался за деревьями.

Это был милый всадник, она его узнала. Девушка смутилась, хотела отойти от него, но приятный, звучный голос и умоляющие слова остановили ее.

— Сжальтесь! — говорил он ей. — Постойте немного… Выслушайте меня… Не откажите мне в этой милости! Вы должны быть уверены, что я вам ни одного оскорбительного слова не скажу.

У Вишенки не было сил идти дальше, она вся дрожала и едва могла произнести:

— Я не могу… вас слушать…

— О, ради Бога! Выслушайте! Позвольте хоть рассказать вам все, что у меня на душе. Я долго за вами следил, вы ходили на дачу в Нейли. О! Как я был счастлив, встречая вас утром и вечером, но вдруг ваши прогулки прекратились. Нисколько дней… показавшиеся мне целой жизнью… не видел я вас… Наконец, однажды вечером, вы опять появились… вы шли под руку с молодым человеком… Я подошел к вам тогда, чтобы взглянуть на вас. Вы, верно, прочли в моих глазах чувство, волновавшее мою душу?.. И если я вам теперь скажу, что вас люблю… обожаю… то все-таки не сумею высказать, как вы дороги для меня… как горячо люблю вас!.. Мне показалось в тот вечер, что спутник ваш сердито на меня смотрел и вам, кажется, надоела постоянная встреча со мною? Я убедился в этом, когда вы перестали гулять и целый месяц просидели дома.

— Как! Вы об этом знаете?

— Да… я знаю, где вы живете… знаю, что вас зовут Агата, ваш дядя отставной военный, фамилия его Сабреташ?

— Кто вам все это рассказал?

— Я за вами всюду ходил… когда любишь кого, то сгораешь от желания все о нем узнать. Посудите теперь сами, люблю ли я вас? Угадывая, что я виновник вашего долгого заключения, при вторичном вашем появлении я старался быть не замеченным, следил за вами издали! «Не видя меня, она перестанет опасаться встречи, — думал я, — начнет опять выходить». Потому-то вы давно меня не видели, но я всегда был там, где и вы. Возможно ли!

Сколько невольной радости было в этом вопросе. Вишенка, желая скрыть ее, добавила:

— Зачем же вы заговорили со мной сегодня?

— Я вас увидел одну… хотел воспользоваться случаем все высказать вам… Я так страдал во время вашего долгого заключения… так был несчастлив… Неужели не простите мне эту минуту блаженства?

Девушка взглянула на него, увидела его бледное, изменившееся лицо, зная, что явилась причиной его страданий, она не могла не пожалеть его и со вздохом сказала:

— Мне очень жаль, что вы так сокрушаетесь обо мне, но поверьте, я этого не стою!

— Всего больше мучит меня сознание, что я вам надоел, всюду следуя за вами.

— Встречи с вами не надоели мне.

— Неужели?

Радость озарила лицо молодого человека, а Вишенка, спохватившись, что ободрила его последними словами, с замешательством продолжала:

— Я хотела сказать… вы могли ходить, куда желали… никогда не имела повода жаловаться на вас.

— Пожалуйста, не отказывайтесь от невольно сказанных слов!.. Если бы вы знали, как я нуждаюсь в них!.. Они вернули надежду, дали мне жизнь. Не подвергнуться вашему порицанию — это уже почти счастье!

— Вы ошибаетесь, счастье со мной невозможно! Нет надежды, которая бы могла осуществиться! Если бы я даже была неравнодушна к вам, то все это ни к чему не поведет. Лучше позабыть обо мне и не искать со мной встречи. Поверьте, я даю хороший совет, вам очень легко меня забыть.

— О, вы ошибаетесь! Такая искренняя любовь не забывается! Капризы, прихоти могут изменяться, но не серьезное чувство. Теперь уже не могу не видеть вас, думать даже об этом не хочу. Вы еще меня не знаете. Вы вправе не верить моим словам. Вы полагаете, что я такой же ветреник, как большая часть молодых людей, готов увлекаться всякой хорошенькой женщиной. Но я не хочу быть чужим для вас, узнайте обо мне как можно больше. Прошу вас, возьмите эту карточку, на ней мое имя и адрес, и, может, найдете меня достойным вашего внимания.

— Я не сомневаюсь… Но опять повторяю: к чему вам искать знакомства со мною?

— О, я вас понимаю, вы честная девушка, я это знаю, поэтому вас так люблю. Я справился обо всем, все узнал. Ваш дядя — честный достойный человек; будьте уверены, что, познакомившись со мною, вы никогда не услышите ничего оскорбительного от меня. Хотя и мог бы вам предлагать карету, бриллианты, шелка и бархат, лишь бы захотели отдаться мне, подобным предложением соблазняются многие женщины.

— Вам не удастся меня соблазнить.

— Знаю, и потому вас так люблю.

— Не надо меня любить, а то горе будет вам и, может быть, и мне.

— Умоляю вас, возьмите эту карточку! Вы даже знать меня не хотите, неужели презираете меня?

— Нет, не то! Дайте, пожалуй, карточку, если вам это приятно.

— Какая добрая!

— А теперь прощайте, не могу больше оставаться здесь. Забудьте, забудьте меня!

Вишенка удалилась; она была так растрогана этим признанием. Молодой человек не смел следовать за нею, но провожал взглядом до тех пор, пока она не скрылась из виду. Вишенка сгорала от желания узнать имя и адрес, но посмотрела на карточку только тогда, когда далеко отошла от Елисейских полей и была уверена, что он ее не видит; она прочла: «Леон Дальбон… улица Тронше. Дом 6».

— Леон Дальбон, — повторяла она, продолжая идти. — Леон… какое хорошее имя… Как люблю это имя!

Вишенка целый день все думала об этой встрече. Повторяла все слова Леона, ничего не забыла, а вместе с тем сознавала, что не должна мечтать о нем. Все ей виделось его бледное и грустное, но милое, приятное лицо; все слышался его умоляющий голос.

— Господи! — воскликнула она. — Он любит меня потому, что уверен, что я честная девушка. Невинное существо, а когда бы он знал… как скоро исчезла бы его любовь! О, как ужасно! Зачем я шла сегодня по Елисейским полям! Но нет, я рада, что он говорил со мною, рада знать, что всюду ходил за мною. Как отрадно! Какое счастье быть любимой!

И молодая девушка то плачет, то смеется; садится за работу, берет книгу, но ничего не видит, ничего не понимает. Наконец вернулся Сабреташ; Вишенка бежит к нему навстречу:

— Друг мой, с каким нетерпением я вас ждала! — говорит она. — Сейчас вам все расскажу; не браните меня, я не виновата. Вот его карточка, он непременно хотел, чтобы я ее взяла. Ах! Если бы вы слышали все, что он мне говорил. Но сейчас все узнаете.

— Успокойтесь прежде, дитя мое! — сказал Сабреташ, взяв Вишенку за руку и усадив возле себя. — Вы страшно взволнованы. Ну, слушаю теперь… Что случилось?..

Вишенка рассказала про свою встречу и разговор с Леоном Дальбоном.

Старый друг внимательно слушал ее, покручивая усы, это он всегда делал, когда задумывался. Молодая красавица, окончив свой рассказ, замолкла и с беспокойством поглядывала на Сабреташа, погруженного в раздумье. Наконец, боязливо спросила его:

— Вы может, находите, что мне не так следовало ответить молодому человеку?

— Совсем нет! Вы сказали все, что могли сказать. Покажите его карточку, Леон Дальбон. Улица Тронше. — Хорошо, завтра справлюсь о нем.

— Не пойти ли вам сегодня? Мы бы раньше имели сведения о нем.

— Правда, пойду сегодня, узнаю. Но к чему нам это? Все-таки согласен, лучше все знать в точности. А вы постарайтесь успокоиться! Ведь знаете, что ничего не может выйти из этого знакомства.

После обеда Сабреташ пошел разузнать, кто этот господин Леон Дальбон.

Вишенка с нетерпением ждала возвращения своего покровителя. Хотя и сознавала, что знакомство с ним ни к чему-не поведет, но сильно была им заинтригована.

Сабреташ, вернувшись, начал прямо, без предисловия:

— Господин Леон Дальбон живет в очень красивом доме, в котором занимает весь второй этаж, говорят, прелестная у него квартира. Он держит двух лакеев… лошадей… экипажи… Он обладает состоянием, которое дает ему сорок тысяч франков годового дохода. Он имеет поместье… Кто знает, что еще… Ему лет двадцать семь. Родители его умерли, и он самовластный распорядитель своего состояния и своей личной свободы. У него есть какие-то родственники, с которыми редко видится, в числе их тетка, говорят, злая как ведьма. Он бывал в свете, веселился, но всегда вел порядочную жизнь… не кутила… не предавался безумному излишеству. Все отзываются о нем хорошо: он добр, человеколюбив, имеет сострадание к несчастным, помогает бедным, Вот вам мой рапорт. Я должен сознаться, что все говорит в пользу господина Леона. Но что нам-то? Ничего из этого выйти не может.

— Добр… помогает бедным… — шептала Вишенка… — Я это знала… видела в выражении его лица. Но у него сорок тысяч франков годового дохода… Лучше бы он был беден. Однако для меня и тогда было бы все равно.

— Когда сами знаете, милое дитя, что от любви той проку не будет, может лишь вас лишить спокойствия, то позабудьте про нее… и не думайте больше.

— Постараюсь, друг мой, но признаюсь, нелегко совладеть со своими чувствами. Любовь этого молодого человека тронула меня до глубины души.

— Черт возьми! Это заметно. Какое сильное впечатление он произвел на вас! Но вы рассудительная девушка, вы страшитесь порока; я спокоен за вас. Вы поступите так, как должны.

— Благодарю вас за вашу уверенность во мне, я буду ее достойна.

В продолжение нескольких дней Вишенка не выходила из дома без Сабреташа. Она не видала Леона Дальбома, но почему-то чувствовала, что он всюду следил за ней. Грустное выражение придавало еще больше прелести ее виду.

Однажды вечером, когда Вишенка со своим верным спутником гуляла в Тюйллери, Леон Дальбон прошел мимо них, печально посмотрел на молодую девушку, почтительно поклонился ей и Сабреташу и пошел дальше.

Отставной солдат ответил ему поклоном и спросил у Вишенки:

— Это, должно быть, господин Леон Дальбон?

— Да, друг мой.

— Очень хорош собой… статен, ловок… хорошо себя держит… А вы уж и побледнели?

— Ничего… это пройдет… неожиданная встреча с ним меня расстроила…

— Вот те на! Теперь плачет! О! Проклятое знакомство… проклятая любовь!..

— Простите меня, друг мой… Я не виновата, не браните меня.

— Да я не вас браню, бедное дитя, судьбу-случай проклинаю. Ну, полно плакать… помните, что вы теперь племянница старого служаки… надо, чтобы была сила воли, с этим легче живется на свете.

Вишенка старалась затаить свою скорбь, но, полюбив в первый раз, ей трудно было скрыть это чувство, так непохожее на те, которые до сих пор она испытывала. Она пламенно желала видеть Леона Дальбона, но, зная, что не должна ему подавать надежду, она не смела выходить на улицу.

Через пятнадцать дней после встречи в Тюйллери Сабреташ получил письмо; почерк адреса быль ему совсем незнакомый.

— Это, должно быть, насчет нового найма, — сказал он Вишенке, — кто-нибудь предлагает мне работу.

Он сломал печать, начал читать, и тотчас же неописанное изумление отразилось на его лице.

— Кто это пишет? — спросила Вишенка. — Кто? Господин Леон Дальбон… О, читайте… читайте, друг мой. Я хочу все знать.

Сабреташ стал читать вслух следующее письмо:

— Я была бы его женой! — с отчаянием восклицала Вишенка, закрыв лицо руками, безутешно рыдая. — О, Боже! Как ты меня наказал!

Сабреташ так был растроган, что письмо выпало у него из рук.

— Спрячу это письмо… он больше не будет писать ко мне… с этим я никогда не расстанусь!

Говоря это, Вишенка подняла письмо, прижала его к губам и спрятала на сердце.

Вдруг Сабреташ очнулся, дернул усы и решительно сказал:

— Ну, довольно!.. Тут слезы не помогут. Этот молодой человек с нетерпением ждет ответа… Больно ему будет… Потому-то надо сразу покончить. Я буду писать, а вы, малютка, диктуйте ответ бедному юноше…

Вишенка закрыла глаза рукой, как бы желая собраться с силами, начала диктовать:

Сабреташ подписался, запечатал письмо, встал и сам отнес его сам к Леону Дальбому.

Вишенка в изнеможении упала на стул, и, когда он вернулся, она все еще плакала.

— Дайте мне выплакать свое горе! — сказала она ему.

Старый солдат ничего не ответил, но, уходя из комнаты, тоже утирал катившуюся по щеке слезу.

Вишенка очень грустила с тех пор, как получили письмо Леона Дальбона, в котором он просил ее руки. Сабреташ видел это и говорил себе: «Время только может помочь ей, оно исцеляет душевные страдания. Но как досадно, что обстоятельства заставляют отказать красавцу, у которого сорок тысяч франков годового дохода, да когда еще его любишь вдобавок! Ведь любит же она его, бедняжка! И это единственная причина ее печали.

Я уверен, что ей богатство его не нужно; жаль его самого».

Девушка выходила из дому только за необходимыми покупками. И хотя всегда шла с опущенными глазами, но, вероятно, заметила бы Леона, однако его теперь нигде не было видно, потому всякий раз, возвращаясь домой, Вишенка проливала слезы и предавалась размышлениям: «О! Я могу выходить, гулять далеко, он перестал думать обо мне… все кончено! Хорошо делает… так и следует. Отказ мой рассердил его… Он, верно, оскорблен тем, что я не приняла его предложения, которое доставило бы мне такое счастливое положение в свете. Он думает, что я не люблю его, тогда как любовь его была величайшим блаженством для меня, потому что я люблю его… люблю всей душою… Однако дядя написал, что я никогда не буду женой другого… он мог догадаться, что я его люблю. Ах! Если бы он знал причину моего отказа… Он думает, что я беспорочная, честная девушка! Когда бы он только знал, то перестал бы меня любить. Великодушнее было бы ему сказать всю правду… Но ведь он будет меня презирать… Нет, это ужасно! Он и без того меня позабудет!»

— Милое дитя мое, — сказал Сабреташ Вишенке в одно прекрасное утро. — Мы совсем не пользуемся любезностью господина Дюмарселя. Мы всего раз были в отсутствие его в Нейли. Кажется мне, что не должны мы оставлять старых друзей ради новых чувств. Господин Дюмарсель истинный друг, он доказал мне свою дружбу на деле.

— Вы правы, — сказала Вишенка, стараясь улыбнуться, — да, господин Дюмарсель такой был добрый и любезный. Всегда приходится дурно отплачивать за оказанное мне благодеяние! Я охотно пойду в Нейли.

— Но теперь я раздумал… эта дорога напомнит вам знакомство с молодым человеком.

— Неужели вы думаете, что прогулка только напомнит мне его? О, его милый образ запечатлен в душе моей навсегда!

— Так, вы очень любите его, бедняжка?

— Да, не буду от вас скрывать, вы как отец для меня. Я люблю Леона Дальбона. Чувствую теперь, что прежде не любила.

— Время вас исцелит.

— Никогда! Я не желаю, чтобы любовь моя прошла, не она меня делает несчастной, а сознание, что он, верно, думает, что я пренебрегла его сердцем и предложением!

Прибытие Петарда прекратило этот разговор.

Сабреташ, полагая, что присутствие старого товарища может развлечь Вишенку, пригласил его посмотреть дачу господина Дюмарселя. Добрый малый был в восторге от этого приглашения. Он хотел сбегать домой переодеться, но его уверили, что не для кого, так как на даче живет только один садовник.

Отправились все вместе пешком.

Вишенка, не желая, чтобы ее видели с другим, всю дорогу шла с Сабреташем под руку. Но временами она озиралась кругом, а раз, услышав лошадиный топот, побледнела, вздрогнула, и крепче прижалась к руке Сабреташа, но это был не он. Незнакомый всадник проехал мимо.

Оказавшись на даче господина Дюмарселя, Петард принялся восторгаться садом, прекрасными деревьями, статуями, а увидев скульптуру, изображавшую Геркулеса, поражающего льва, он в восхищении вскричал:

— Вот прелесть-то! Вот великолепная штука! Я себя узнаю в этой статуе… одет был не совсем так, когда охотился за львами… этот костюм немножко полегче… Но это все равно… Хотел бы быть на него похожим. Вот так сложен!.. А лев-то для меня не диво… покрупней еще убивал!

— Будет тебе смотреть на этого льва, — сказал Сабреташ, — пойдем в дом, покажу тебе, как я украсил стены.

— Гм! Какая жалость, что лев-то не живой… уж я бы с ним разделался… Так и хочется какого-нибудь лютого зверя поразить.

— Нельзя ли воспользоваться вашим расположением духа? — сказал, услышав слова Петарда, мимо проходивший садовник. — Помогите-ка мне избавиться от крысы, которая все грызет у меня в домике, я никак поймать ее не могу.

— Крыса! — презрительно произнес Петард. — Крыса у вас, и вы не можете сами ее убить?

— Вообразите себе, что это преогромная крыса! Величиною, право, с кошку. Да, я говорю крыса, а кто их знает, может, там и не одна! Такая возня, шум, визг. Теперь они забрались на чердак над моей комнатой, так и бегают — слышно.

— Сейчас придем, посмотрим, дядюшка Лежуае, — сказал Сабреташ, — я хитер, увидите, как скоро мы ее поймаем. Пойдем, Петард, облаву делать на крысу, пойдем к садовнику в гости.

Петард скорчил странную гримасу и, не двигаясь с места, проворчал:

— Я не за тем шел на дачу, чтобы крыс ловить! Какое приятное занятие! И не учтиво мамзель Агату оставить одну, лучше я с ней побуду.

— Не стесняйтесь, господин Петард… я могу одна остаться, не соскучусь… буду рвать цветы.

— Да иди же, Петард, разве ты не видишь, что племяннице приятнее одной остаться. Твоя болтовня надоедает ей. Вдвоем скорей крысу поймаем. Да, черт возьми, что глаза так вытаращил? Боишься, что ли?

— Еще чего!

— Так двигайся вперед.

С трудом удалось Сабреташу увести Петарда, заметно сердившегося, что его заставляют воевать с крысами. Вишенка наконец осталась одна; она направилась к прелестному лугу, окаймленному цветами и окруженному деревьями; она вспомнила, как была счастлива, любуясь в первый раз этим садом, и пожалела о том скоро минувшем, беззаботном времени.

Недолго молодая девушка оставалась в одиночестве между цветов: в двух шагах от нее появился молодой человек, неожиданно вышедший из чащи деревьев. Это был Леон Дальбон; но бледный, со страдальческим видом, изменившийся почти до неузнаваемости. Однако Вишенка всегда бы его узнала. Она вскрикнула и прижалась к дереву, чтобы не упасть. Леон осмотрелся, и видя, что никого нет, подошел к ней.

— Вы здесь? — прошептала Вишенка.

— Да, ведь где вы, там и я. Вы пришли сюда… я за вами шел; вы меня не видите, но я всегда вас вижу.

— Ах, господин Леон, умоляю вас… сжальтесь… пощадите меня!

— Вы просите вас пощадить, а у вас была жалость ко мне?..

— Если бы вы знали…

— Этого я и хочу. Хочу знать, какая причина, какой повод заставил вас отвергнуть честное предложение? Я не могу так жить… вы должны мне все сказать… Жизнь сделалась мученьем для меня… Расскажите мне свою тайну… Умоляю вас!

— О, ради бога!..

— Я не могу говорить здесь с вами… сейчас вернутся… но могу оставаться в этом саду, куда тайно вошел, пока садовник разговаривал с вами. Но завтра приходите на Елисейские поля, на то самое место, где я вас однажды встретил; приходите, умоляю вас. Завтра я буду вас там ожидать… Я умру, если вы не исполните мою просьбу.

— Хорошо!.. Приду… но уходите… удалитесь теперь… если вас здесь застанут!..

— Повинуюсь вам… ухожу… До завтра! До завтра!

Леон Дальбон удалился. Вишенка, погруженная в раздумье, стояла все на том же месте, не сознавая, как идет время, пока не очнулась, услышав голос Сабреташа, кричавшего ей:

— Победа!.. Поймана… убита!

— Да, мы победили ее… уничтожили! — сообщил, подходя, весь бледный, Петард.

— Советую тебе еще похвастаться!-.. Если бы ты один убивал крысу, то она бы еще живехонька была!.. Представьте себе, моя милая, едва мы поднялись на чердак, как увидели крысу необыкновенной величины. Настоящий кабан.

— Ух, хватил! Не кабан, а кошка, величиной с трехмесячную кошку будет. Я говорю Петарду, стоявшему тут же возле нее: «Бей, приятель, скорее каблуком, если ускользнет я ее не выпущу». Вместо того, смотрю, мой молодец влез на лестницу, да и слезать не собирается.

— Я хотел снять висящие наверху стены грабли… не мог их достать, убить крысу сапогом?.. Да я бы обувь свою испортил.

— К счастью, я и один с ней сладил. Ничего, Петард — истребитель львов мог бы быть похрабрее с крысами.

— Экая мелочь какая! Я привык иметь дело с огромным противником. А это что? Мало… так в глазах и мелькает… ничего и сделать не могу. Не сообразишь даже, как взяться.

— Я-то видел, что ты и сам не знал, что делать. А вы. милое дитя, красивый букет нарвали?

— Да, друг мой.

— Где же букет? Я его не вижу.

— Ах! Хотела сказать… что начала только рвать цветы… сейчас сделаю из них букет.

— Бедняжка, — прошептал Сабреташ, — что ни делай, а все не превозмочь ей своего горя!

— Что-то племянницу твою тревожит, — сказал ему на ухо Петард.

— Я знаю что, но тебя это не касается.

Оставив владения господина Дюмарселя, наши знакомые отправились обедать в тот же самый ресторан «Белый кролик».

Петард делал все, что мог, желая развеселить Вишенку: рассказывал чудесные приключения, напоминавшие сказки тысячи и одной ночи, и уверял, что все это правда. Вишенка старалась смеяться, казаться веселой, разговаривать, но ничего не слушала, у нее было совсем другое в голове. Она только думала о завтрашнем свидании. И боялась и не могла дождаться его, потому очень обрадовалась, узнав, что уже пора возвращаться в Париж.

Это завтра наступило, и молодая девушка собралась задолго до назначенного часа; нужно ли говорить, что она принарядилась более обыкновенного. Так естественно хотеть нравиться тем, кого мы любим. Не доверяйте более вашей возлюбленной, если она перестала наряжаться для вас.

В назначенный час Вишенка отправилась на Елисейские поля.

— Что я делаю, это дурно, — говорила она себе. — Но он честный молодой человек, он доказал мне, что считает меня достойною его любви и доверия. Не хорошо было бы, с моей стороны, отказать ему в этом свидании, когда он придает ему так много цены. Но, боже мой, что из всего этого выйдет!..

Леон Дальбон давно прохаживался по аллее, где он однажды уже разговаривал с Вишенкой. Глаза его засветились счастьем при виде девушки, и он поспешил к ней навстречу.

— Позвольте пожать вам руку, между друзьями это допускается, а… я хочу думать, что мы с вами не враги.

В ответ на эти слова Вишенка протянула ему свою дрожавшую ручку, которую Леон с восторгом сжал. Сладостное волнение наполнило сердца молодых людей. Ощущения любви быстры, как электричество, они мгновенно передаются всему нашему существу.

И он, и она оставались некоторое время безмолвны, держа друг друга за руки; они были так счастливы, что боялись нарушить молчание.

Появление нескольких гуляющих вернуло их к действительности.

— Я не хочу предлагать вам войти со мной в одно из этих кафе или ресторанов, это будет неприлично, но не желаете ли сесть вот на ту скамью, под деревом; там мы можем поговорить на свободе, не обращая на себя ничьего внимания.

— Да, конечно.

И Вишенка направилась к скамье, села, а Леон поместился возле нее. Сердца их радостно бились, в глазах блистало счастье. Девушка медленно отвела взор, встретившись с взглядом Леона.

— Нужно ли говорить, как я люблю вас, — проговорил наконец Леон. — Я предлагал вам себя и все, что я имею, если нашлось бы у меня что-нибудь более этого, я не замедлил бы и то повергнуть к вашим ногам… Мне кажется, любовь моя вам не противна… и вы сами, во время последнего нашего свидания, дали мне понять, что тоже любите меня.

— Да, это правда, и я слишком откровенна, чтобы скрывать от вас мои мысли… я радовалась, гордилась, узнав о ваших чувствах ко мне.

— Стало быть, вы меня не ненавидите?

— Разве я когда-нибудь говорила, что ненавижу вас?.. О!.. Напротив… Пришла бы я сюда, если бы не любила вас?..

— Агата, милая Агата!.. Вы любите меня! — вскричал Леон, схватив руку молодой девушки. — В таком случае, зачем же отказываться составить моё счастье?.. Зачем не хотите вы быть моей женой, носить мое имя? Может быть, дядя ваш не желает этого союза? Может быть, он. обещал уже вашу руку другому?.. Но ведь эти препятствия могут быть устранены.

— Нет, Леон, мой… дядя… был бы так рад видеть меня счастливой… он так меня любит!.. Обещал мою руку другому?.. Но вы помните мой ответ… потому что ведь это я диктовала к вам то письмо. Я сказала вам, что не могу быть вашей, не буду ничьей.

— В таком случае, я ничего не понимаю… вы меня любите и вместе с тем отказываетесь быть моей женой.

— Этот союз невозможен… жениться на такой бедной девушке, как я!.. Вы богаты!.. Вы привыкли жить в свете… я же…

— О, какая разница!

— Впоследствии вы стали бы сожалеть, что оказали мне эту честь… стали бы раскаиваться в своем выборе!

— Если только это причина вашего отказа, то ее легко устранить. Выслушайте меня. Я сын судьи, но отец мой всегда был поддержкой бедного, опорой слабого, враг всех предрассудков. Сто раз говорил он мне, что добродетель выше знатности, что ничто так не достойно уважения, как честность и незапятнанное доброе имя. Он презирал разбогатевшего глупца, клеймил порок, даже когда он скрывался под гербами и титулами. Ничего лучше не могу я сделать, следуя его советам, как жениться на девушке бедной, но честной, племяннице храброго воина!.. Сабреташ — честный человек, я это знаю, следовательно… вы видите, что союз наш возможен… Но что с вами?.. Вы бледнеете!..

— Это ничего.

— Но вы страдаете, я это вижу.

— О, да!.. Я очень страдаю и буду страдать вечно.

— Надеюсь, вас не оскорбило то, что я сказал вам. Вы сами теперь видите, что нет действительного препятствия к нашему браку. Вы говорите, что не привыкли к большому свету? Но могу вас заверить, что не много потребуется времени, чтобы вы сделались его лучшим украшением. Ваша красота, ваша грация будут всем нравиться. Ах, позвольте мне надеяться, что ваш отказ неокончателен, вы не захотите осудить меня на вечное несчастье.

— Конечно, нет, и поэтому-то я никогда не буду вашей женою.

— Я не понимаю ваших слов, в них кроется какая-то тайна. Но, умоляю вас, доверьте мне ее, скажете, что заставляет вас отвергать мою любовь?

— Я не могу, не в силах, хотя и чувствую, что следовало бы так поступить. При первых моих словах ваша любовь ко мне исчезнет.

— Я перестану любить вас? Никогда, говорите, что хотите, мои чувства к вам останутся неизменны.

— Умоляю вас, не спрашивайте больше… конечно, если вы будете настаивать, я скажу, но тогда, тогда не будет человека несчастнее меня.

Проговорив это, Вишенка закрыла лицо руками; Леон, испуганный ее горем, молчал, не смея возобновлять своих вопросов. Вдруг послышался громкий говор.

Недалеко от того места, где сидели молодые люди, пролегала дорога для экипажей. На этой дороге остановилась прелестная коляска, запряженная двумя резвыми лошадьми в блестящей сбруе. В коляске сидела старуха в розовом шелковом платье с кружевными оборками: на плечах у нее был накинут креповый платок, два или три фуляра обвязывали шею. На голове была соломенная шляпа, украшенная перьями, розетками и бантами из лент, бесчисленное множество цветов перемешивалось с черными тирбушонами[2] и длинными буклями. Смехотворное зрелище! Напротив старухи находился толстый человек в оранжевой ливрее с широкими серебряными галунами, которого, по его напудренному парику в треугольной шляпе, можно было принять за кучера этого красивого экипажа. Старая дама и кучер, сидя в коляске, играли в карты; вероятно, между ними завязался спор, потому что голоса их становились все громче, и, наконец, послышались следующие слова:

— Говорю тебе, Сен-Томас, что я выиграла; слушай: четырнадцать дам, три валета, это составляет семнадцать, терц-мажор — двадцать, хожу я двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре — вот тебе весь счет, и выходит, что ты проиграл.

— Совсем не весь счет, у вас не было семидесяти двух.

— Какой несносный человек! Но ведь счет записан, вот он. Ну, теперь что ты мне на это скажешь, Сен-Томас?.. Этот дуралей так недоверчив, как и его святой патрон.

— Я скажу: вы так умеете записывать, что у вас вечно оказывается выигрыш.

— Еще чего! Уж не осмеливаешься ли ты говорить мне, что я плутую! Вот это было бы хорошо! Ты мне должен тридцать су.

— Это как так?

— Мы сыграли три короля, каждый по десять су, кажется, не мудрено сосчитать, боже! До чего ты глуп сегодня! Но, послушай, мне все равно, хочешь, я поставлю эти тридцать су на одного короля, сыграем еще разок, у нас есть еще время. Кажется, любезная дочка моя, госпожа де Тюберез заболталась со своим молодым шотландцем, как бишь его Мак… Мак…. Микмак…. ах, у этих шотландцев такие мудреные имена, что я никогда не могу их запомнить. Очень жаль, что он не явился сюда, к моей дочери, в своем национальном костюме. Я обожаю национальный шотландский наряд. Ну что же, сыграем мы еще одного короля?

— Пожалуй, но с условием, чтобы маленький жокей дописывал наш счет.

— Ах, боже мой, как хочешь, я и на это согласна. Но где же этот жокей? Пари держу, что он ушел играть в бабки с уличными мальчишками. И что это вздумалось моей дочке взять себе жокея, который ростом мне только по колена? То ли дело огромные лакеи, те видны издалека. Эй! Жозеф!..

В это время изящно одетая дама, напоминавшая своей походкой некоторые па из качучи, вышла из ближайшего ресторана и, простившись с сопровождавшим ее щеголем, направилась к коляске. Видя ее, кучер проворно вылез из экипажа.

— Черт возьми! Вот госпожа идет… — пробормотал он, — до другого раза наша игра… Дай бог, чтобы она не видела, что я сидел в коляске!

— А, это уж дочь моя! Что так скоро?.. Не имеешь, право, времени поболтать на свободе.

— Боже мой, матушка, с кем это вы так громогласно разговариваете? — Изящная дама подошла к экипажу. — Это в высшей степени неприлично и чрезвычайно мне не нравится. Как!.. Вы опять играли в пикет в моей коляске. Это ни на что не похоже! Как смеют не исполнять моих приказаний! Сент-Томас, ведь я, кажется, запретила вам садиться в мою коляску?

— Сударыня, госпожа Гратанбуль так меня просила сыграть хоть одну партию, что я не мог отказаться; она говорила, что мы здесь часа два простоим.

— Право, матушка, вы неисправимы, вы никак не хотите понять, что если бы принц это увидел, то он бы ужасно рассердился.

— Я думаю, принц-то твой еще не так бы разбесился, если бы увидел, как ты прогуливаешься с этим Микмак.

— Тс! Молчите. Он прелесть как мил, этот шотландец; знатной фамилии, и глава клана.

— Глава клана?

— Посмотрите, какой он мне подарил хорошенький флакончик.

— Пробочка-то на нем золотая, что ли?

— Должно быть… но я хочу ехать, где же Жозеф, отчего его нет, чтобы подсадить меня в коляску?

— Неизвестно куда он пропал, это я его кричала, когда ты подходила.

— Надо его отыскать, не могу же я ехать без моего жокея? Сент-Томас, найдите этого дрянного мальчишку. Боже, какое наказание иметь такую дурную прислугу.

Пока кучер отыскивает мальчика, госпожа его, вместо тога чтобы сесть к матери в коляску, отправляется погулять по аллее и находит там Вишенку и Леона, сидящих на скамье.

Увидев девушку, она вскрикивает и, хватая ее за руку, говорит:

— Я не ошибаюсь, это она, это ты, моя миленькая Вишенка! О, какая ты хорошенькая, моя милочка, честное слово, ты еще больше похорошела! Ты молчишь? Не узнаешь свою бывшую подругу по театру, Альбертину, которая носит теперь имя госпожи Сант-Тюберез. Я имею, душа моя, свою карету, своих лошадей, лакеев и в восторге, что развязалась тогда с актерами. Помнишь, какой я произвела фурор в Немуре? А ты? Надеюсь, что ты оставила этого негодяя Анжело. От него ты ничего и никогда не увидела бы хорошего. Но ты продолжаешь молчать, не потому ли, что знаешь, как я теперь богата? Я, душа моя, не сделалась от этого горделивее.

Увидев подошедшую к ней Альбертину, Вишенка почувствовала, какие будут последствия этой встречи; но она не искала спасения в бегстве, не сделала вида, что не узнает бывшую актрису, но, стараясь по возможности скрыть свое волнение, отвечала ей:

— Извините, сударыня, но в первую минуту… я так далека была мыслью от вас… как здоровье вашей матушки?

— О, так же здорова и крепка, как колонны собора Нотр-Дам. Она вон там сидит в коляске. Я ей сейчас задала головомойку за то, что она играла в карты с моим кучером. Я нахожу это отвратительным. Бедная моя Вишенка, как я довольна, что встретилась с тобою! Ты все еще играешь в театре?

— Нет, сударыня.

— Между нами будет сказано, я рада, что ты больше не актриса, это не твое призвание, Но вот и мой жокей, иду садиться в коляску. Прощай, Вишенка, приходи когда-нибудь ко мне; я живу на Антенской улице, 19; я тебе покажу серебряный сервиз, который подарил мне мой принц, когда случается, что нам подают обед на этом сервизе, то матушка по шесть часов сидит за столом. Прощай, душенька, надеюсь, что ты меня навестишь.

И Альбертина де Сант-Тюберез жмет руку Вишенке, кланяется Леону Дальбону, идет к коляске и исчезает, уносимая своими быстрыми конями.

Молодой человек сначала слушал с удивлением разговор Альбертины с Вишенкой, потом удивление его превратилось в положительное недоумение, и Альбертины давно уже не было с ними, а он все стоял безмолвный, ошеломленный тем, что слышал.

Наконец девушка, собравшись с силами, обратилась к нему со следующими словами:

— Теперь вы знаете тайну, которую я от вас скрывала, знаете, почему я отказалась от чести быть вашей женою. Да, я была актрисой. Но это не преступление… Можно принадлежать к самому низшему слою общества и оставаться честной, благоразумной, но я… я не была такою. Та, которую избрало ваше сердце, недостойна вас. Мое настоящее имя Вишенка… Я не племянница Сабреташа, я бедная девушка, не знающая своих родителей. Собрегаш сжалился надо мной, я была так несчастна. Он пригрел меня, назвал своей племянницей, и с тех пор, как я живу у него, я стараюсь всегда вести себя так, чтобы быть достойною его покровительства… Но это не может искупить мои прежние ошибки! Теперь вы видите, что я была права, отказываясь от чести быть вашей женою, и давала вам хороший совет, прося вас забыть меня. Знаю, что я давно должна была вам все это рассказать, но у меня недоставало решимости… Тяжело переносить презрение того, кого мы любим… Прощайте, господин Леон, прощайте, я всегда буду молиться о вашем счастье… А теперь нужно ли еще говорить вам: забудьте меня!

Вишенка встала и, бросив последний взгляд на Леона Дальбона, слушавшего ее в молчании, быстро удалилась.

Молодой человек, уничтоженный всем, что слышал, не шевельнулся, чтобы остановить Вишенку.

Вечером того же дня Сабреташ, возвратившись с работы, нашел свою приемную дочь бледною, в слезах, в ужасном отчаянии. Он подошел к ней, взял ее за руки и заговорил голосом, проникавшим прямо в сердце:

— Что с вами случилось, дитя мое? Расскажите мне все. Вы знаете, ваше горе должно быть также и моим горем.

И Вишенка сообщила своему старому другу все, что было с нею в этот день.

— Стало быть, теперь господину Леону Дальбону все об вас известно, — проговорил Сабреташ.

— Да, друг мой, все… исключая, впрочем… О! Есть нечто, что я бы никогда не решилась ему рассказать, я бы умерла от стыда. Но он и так достаточно знает и видит, что я не стою быть его женою… Ах, он доказал мне это, прощаясь со мною; он даже не взглянул на меня, когда я уходила.

— Бедная моя девочка, я понимаю, как вы должны были страдать, но мне кажется, лучше, что все так кончилось. Есть очень горькие, очень неприятные на вкус лекарства, но они-то и излечивают болезнь. Этот молодой человек, не зная причины вашего отказа, преследовал бы вас своей любовью, а к чему бы это привело?.. Теперь же, узнав, в чем дело, он вас оставит в покое и не будет искать с вами встречи… Понимаю, как это больно и грустно, потому что вам было приятно часто видеться с ним… Но если вы действительно его любите, то не лучше ли, чтобы он больше не убаюкивал себя несбыточными надеждами, не страдал, любя вас!

— Вы правы, друг мой… да… так лучше, пусть я одна страдаю.

— А теперь, так как ничего не нужно делать, мы переменим квартиру. Елисейские поля для вас более не годятся, они слишком живо и часто будут напоминать о ваших свиданиях с господином Леоном. Вам все будет казаться, что он едет мимо вас верхом или мелькает между деревьями. Надо непременно нам поселиться в другом квартале.

— Хорошо, друг мой, но, может быть, вы потеряете из-за этого свою работу?

— О, не бойтесь, у меня набрано работы на шесть месяцев, и я рад, что представляется случай взять квартиру просторнее и красивее. Завтра же отправляюсь отыскивать новое помещение.

Через три дня после этого разговора Сабреташ поселился с Вишенкой в Батиньоле, в хорошенькой, уютной квартирке.

На этот раз он не забыл дать свой адрес Петарду.

Год прошел с тех пор, как Сабреташ поселился с Вишенкой в Батиньоле, в хорошеньком домике на улице Дам. К этому домику примыкал сад, делившийся на маленькие участки. Каждый постоялец домика имел право на один из этих участков.

В продолжение всего этого года у старого служаки было довольно работы, дела его шли успешно. Самый верный путь к богатству — это труд и распорядительность средствами.

Вишенка, желая быть полезной своему благодетелю, тоже не проводила время праздно: она усердно работала, надеясь посредством труда возвратить мир и спокойствие своему истерзанному сердцу. Но частые вздохи, грустное, задумчивое выражение ее прелестных глаз доказывало, что она страдала, что любовь к Леону жила в ее душе. С тех пор как она поселилась в Батиньоле, девушка каждый день давала себе слово забыть его, никогда даже не произносить его имени, и что же?.. Все думала о нем.

Большая перемена произошла в Вишенке за этот год. Из молоденькой девочки она превратилась в высокую прелестную девушку, всегда одетую скромно, но изящно. Это уже не была служанка гостиницы, гризетка, поступившая на сцену, но хорошо воспитанная барышня, за которой меньше ухаживают, но больше уважают. Читая много, она приобрела навык выражаться более правильно, потому что даже из самых пустых сочинений можно извлечь для себя какую-нибудь пользу. Верный, светлый ум всегда имеет возможность усвоить все хорошее и отбросить дурное.

Со времени своего переселения в Батиньолу Сабреташ и молодая девушка никогда более не заглядывали на Елисейские поля; не ходили они также и на гулянья в Нейли. Сабреташ сознавал, что если он поведет туда Вишенку, то вид этих мест причинит ей сильнейшее страдание, пробудив в душе ее воспоминание недавнего прошлого, потому что в Нейли она встретилась в первый раз с Леоном Дальбоном. И потому, когда Петард как-то раз предложил пойти погулять в ту сторону, посмотреть, много ли еще осталось цветов в хорошеньком загородном домике господина Дюмарселя, Сабреташ поспешно отвечал ему:

— Мы не хотим более ходить туда. Гебе это должно быть понятно, потому что там могут тоже оказаться крысы, а ты их не очень жалуешь.

С начала зимы Сабреташ ходил навестить господина Дюмарселя, которого он нашел еще более грустным, нежели чем до своего путешествия.

— Вы мало пользовались моим загородным домом, который я отдавал в ваше полное распоряжение, — сказал ему господин Дюмарсель, — садовник мой говорит, что он вас видел там всего два или три раза.

— Это правда, обстоятельства так сложились, что, я не мог часто там бывать, не все так делается, как предполагаешь… Потом, переменив квартиру… я не живу более в окрестностях Нейли. Мы снимаем квартиру в Батиньоле, на улице Дам.

— Вам эта местность нравится более, нежели Париж?

— О, в Батиньоле у меня квартира гораздо лучше… с тех пор, как я знаком с вами, дела мои пошли отлично, вы принесли мне счастье.

— Тем лучше!.. А племянница ваша все с вами?

— Со мной ли?.. О, да, конечно… мы никогда с нею не расстанемся!

— Она, должно быть, не хочет выходить замуж?

— Для нее это невозможно.

— Невозможно? Такая молоденькая, хорошенькая, быть не может, чтобы у нее не было женихов.

— Конечно, есть… но она им все отказывает.

— Стало быть, тут замешалась какая-нибудь исключительная привязанность?

— Извините… я ничего не могу вам сказать.

— О, я не выспрашиваю ваши тайны, любезный друг. Они есть у каждого из нас, есть и такие, которые всегда должны оставаться в глубине нашей души. Не сердитесь, что я так расспрашивал вас о вашей племяннице, к которой я сразу почувствовал какое-то влечение… даже привязанность, как ни покажется вам это странно, потому что я так мало ее видел.

— Это нисколько меня не удивляет, милостивый государь, в Агате действительно есть что-то такое, что с первого взгляда привлекает к ней все сердца… я сам, как только встретился с ней, тотчас же полюбил ее.

— Но она выросла на ваших глазах?

Сабреташ чувствует, что сказал глупость, стараясь поправить свою ошибку, начинает рассказывать, что молодая девушка воспитывалась вдали от него, что он долго ее не видел. Потом он откланивается. Господин Дюмарсель обещает достать ему еще новую практику.

Вишенка была очень тронута, узнав, какое продемонстрировал к ней участие господин Дюмарсель, и сказал:

— Я и сама искренне желаю видеть его счастливым.

— Дай-то бог, — отвечал Сабреташ, — но сомневаюсь, чтобы это когда-нибудь случилось. Я нахожу, что этот добрый и великодушный человек сделался еще более грустным, нежели он был до своего последнего путешествия, вероятно, оно не было удовлетворительно, впрочем, он мне сказал, что опять уедет на некоторое время.

— Желала бы я знать, кто причиняет ему такое горе?

— Это его тайна, моя дорогая милочка… и… на этом свете у многих из нас есть своя.

В один жаркий летний вечер, проведенный Петардом у своих друзей в Батиньоле, когда он уже собрался уходить домой, доиграв свою партию в пикет с Сабреташем, приятель был удивлен его странным вопросом:

— Скажите, пожалуйста, что, у вас в доме есть больные или очень зябкие постояльцы?

— Почему ты это спрашиваешь?

— Потому что, вот уже два раза, уходя от вас, я встречал господина, который поднимался по лестнице… вроде тех, которые работают… ну, что бы там ни было… одежда его очень скромная… но чистая… у этого господина воротник его пальто вечно поднят до ушей… козырек его фуражки совершенно закрывает его глаза. Судите же, где тут проходить воздуху! Вот почему я себе и сказал: «Верно, этот господин болен или ему холодно».

Если он зябнет, это очень удивительно, у нас теперь август, и всякий день в школе для плаванья толпа купающихся.

— Я не знаю о ком ты говоришь, — сказал Сабреташ, — из живущих в этом доме я никого не видел, кто бы так кутался. Не видела ли ты, Агата?

— Нет, мой друг.

— Что, это молодой человек или старик?

— Если мне удастся увидеть хотя один хвост у льва, то я сейчас же могу сказать, который год животному, но как определить, стар человек или молод, когда я заметил только кончик его носа, а на носу редко бывают морщины.

— Впрочем, все равно, стар или молод наш сосед. Он, вероятно, живет над нами и никогда нас ничем не беспокоит, не правда ли, малютка?

— Я никогда ничего не слышу, — отвечала Вишенка, — можно подумать, что наверху никто не живет.

Петард уходит, и разговор о странной личности прекращается. Но назавтра Сабреташ говорит молодой девушке за обедом:

— Я осведомлялся у привратника… так, не показывая ему и вида… потому что ведь желательно знать, кто живет в одном с вами доме, и к тому же люди, скрывающие свое лицо, подозрительны… я спросил у привратника:

— Много ли жильцов на пятом этаже, над нами? Так как в доме всего пять этажей, я и подумал: «Вот теперь я узнаю, что это за господин, которому все холодно». Привратник мне отвечал: «На пятом этаже, над вашей квартирой, находятся два помещения для холостяков, их занял недель шесть тому назад один молодой человек».

— Он, вероятно, человек семейный? — поинтересовался я.

— Нет, он живет один… полагаю, он приказчик из магазина галантерейных товаров, по крайней мере выдает себя за такого. Он прекрасно меблировал свои комнатки, но никого не принимает, и никто его не спрашивает. Господин Жюльен ходит работать в свой магазин, ведет себя хорошо, иногда не ночует дома, но это случается редко.

— Но он, верно, очень зябок, ваш приказчик, — спросил я еще, — потому что, говорят, всегда закрывается до самых ушей.

— О, совсем нет, но у него часто болят зубы, и вот почему господин Жюльен, приходя и уходя, всегда закрывает лицо платком.

— Вот, дитя мое, что я узнал о нашем соседе, личность которого так поразила Петарда.

— Признаться вам, друг мой, я об этом соседе вовсе не думала. Вы знаете, Петард всегда делает из мухи слона. У этого приказчика болели зубы, а он придумал, что тут что-то кроется. Если бы он увидел, что я надела на голову вуаль, он бы сказал, что у меня оспа.

Сабреташ засмеялся над словами девушки, и после этого между ними не было уже более разговора о молодом жильце с пятого этажа.

Нисколько дней спустя Вишенка, гуляя в своем маленьком садике, увидела, что кто-то стоит у окна пятого этажа. Это должен быть их сосед, у которого так часто болят зубы, потому что он один занимает весь верхний этаж. Она старается рассмотреть его лицо, но на голове его фуражка с большим козырьком, закрывающим весь лоб, кроме того, у рта он держит платок. Как только он увидел, что глаза девушки обращены в его сторону, сразу отошел от окна.

«Петард прав, — подумала Вишенка, — этот человек не хочет, чтобы его видели, потому что если болят зубы, то нет особой надобности так надвигать на лоб фуражку».

В этот раз появление таинственного господина занимает и смущает Вишенку. В ее прошлом так много того, чего она может страшиться, что достаточно малейшей случайности, чтобы возобновились все ее опасения. Молодая девушка содрогается при мысли, что рядом, возможно, живет личность, знавшая ее в дни унижений. Эта мысль — мученье для нее, потому что напоминает эпоху ее жизни, которую она хочет забыть. Она спешит удалиться из садика, желая скрыться от взглядов мужчины, который быстро отошел от окна, увидев ее.

Вишенка не передает, однако же, своих опасений своему покровителю; она знает, что при малейшем ее беспокойстве Сабреташ переедет на другую квартиру, однако здесь у них очень хорошее и удобное помещение, поэтому она и не хочет, чтобы Сабреташ оставил его, да к тому же оно чрезвычайно нравилось старому солдату.

Проходит неделя, а сосед не дает о себе знать. Однажды Петард говорит:

— Я больше не встречаю господина, у которого торчит только один нос.

— Должно быть, уехал в деревню, — отвечает Сабреташ, — потому что вот уж восемь дней как он не приходит домой.

— Вы разве справлялись об этом господине, мой друг? — спросила Вишенка.

— Нет, но сегодня утром привратник мне сам об этом рассказывал.

Вишенка вздохнула свободно, узнав, что постоялец пятого этажа за нею более не подсматривает.

На другой день Петард приносит письмо, которое подает своему старому товарищу, говоря:

— Вот что поручил передать тебе привратник. Какой огромный пакет… напоминает приказы, которые я когда-то относил.

Сабреташ берет письмо. Живейшее волнение овладевает им при виде знакомого почерка. Вишенка, которая смотрит на него, в свою очередь, трепещет и спрашивает со смущением:

— От кого это письмо, друг мой?

Сабреташ, не отвечая ей ни слова, ломает печать. В конверте он находит два письма: одно к нему, другое к Вишенке. Оба написаны рукою Леона Дальбона. Одно из этих писем он подает молодой девушке, которая радостно вскрикивает:

— От него? Да, это от него! Он меня не забыл.

Петард, поняв, что его присутствие тут неуместно, удалился в другую комнату и уселся там курить возле окна.

— Прочтем сначала, что он пишет ко мне, — сказал Сабреташ:

— Славный молодой человек, — сказал Сабреташ. — Черт возьми, он вас действительно любит… Теперь, малютка, посмотрим, что он пишет вам.

Вишенка вытирает слезы, текущие из ее глаз, и, едва сдерживая рыдания, читает свое письмо:

— Ах! Столько любви… столько любви! А я не могу быть его! — воскликнула Вишенка. — Это испытание выше моих сил… я изнемогаю!..

Голова молодой девушки закинулась назад, губы побледнели, и глаза закрылись.

— Боже, ей дурно! — кричит Сабреташ. — Эй, помогите… Петард, иди сюда… помоги мне!

Петард прибегает на зов своего товарища, видя бесчувственную Вишенку, он бледнеет и, прислоняясь к стене, бормочет:

— Ах, царь мой небесный!.. Что это такое с ней сделалось, с твоей барышней?.. У меня голова кружится… видеть ее в таком положении… мне кажется, я сам умираю…

— Экой безумный, смотри, не упади в самом деле в обморок… давай скорее воды… уксусу!..

— Вот, вот. Для меня лучше очутиться между двух львов, нежели видеть бесчувственную женщину.

Но обморок Вишенки, происшедший от сильного душевного волнения, не был продолжителен; она уже пришла в себя, когда Петард прибежал с бутылкой масла, которое он хотел дать ей понюхать.

— Убирайся с твоим маслом, ты более не нужен… ступай курить к окну, — говорит ему Сабреташ.

— Разве барышня теперь здорова?

— Да! Все прошло… оставь нас в покое.

И Сабреташ заталкивает своего старого товарища в другую комнату и затворяет за ним дверь. Потом возвращается к плачущей Вишенке и говорит:

— Как же вы решаетесь, поступить, дитя мое?

— О, друг мой… если бы я могла уступить его просьбам… если бы я могла быть его… это было бы такое счастье. Но вы знаете так же хорошо, как и я, что этот союз невозможен, что я не могу быть его женою.

— Но, если он знает… ваше прошлое… если, несмотря на это, он хочет на вас жениться?

— Нет, я не все ему рассказала… есть нечто, в чем я не имела сил ему признаться, я бы умерла от стыда и горя, если бы он узнал.

— Но… он никогда не будет знать… ни вы, ни я ему не расскажем, следовательно, для него как будто ничего и не было.

— О, друг мой, не говорите мне этого, не старайтесь поколебать мою решимость. А если из-за какого-нибудь непредвиденного случая ему придется узнать об этом позоре… не будет ли он вправе тогда проклясть, прогнать меня?

— Конечно, и я говорю вам только, что он может никогда ничего не узнать; я не советую вам поступать так, чтобы вы могли после раскаиваться… Но все равно… бедный молодой человек… отвечайте ему сами… это будет лучше, нежели, чтобы написал я.

Вишенка садится к письменному столику, но решительно не знает, что написать Леону. Она начинает десять писем, но ни одно ей не нравится, в каждом из них слишком много любви к Леону. Наконец, она написала следующее:

Вишенка подписывает свое имя и передает письмо Сабреташу, который, прочитав его, одобрительно кивает. Потом Вишенка запечатывает его, и старый воин, взяв свое кепи, отправляется на почту.

Сабреташ возвратился поздно. Он долго ходил по бульвару, чтобы развеять свои мысли. Он нашел Вишенку печальною, но покорившейся своей участи. Она теперь знала, что Леон ее любит, и это служило ей утешением.

Пожав руку Вишенке, Сабреташ удалился в свою комнату, отворяя дверь, он увидел Петарда, стоявшего у окна с бутылкой масла в руках. Уходя из дома, он совершенно забыл, что оставил его здесь.

— Как, ты до сих пор не ушел?

— Конечно. Ты мне сказал: «Стой у окна!» и я стою… я не имею привычки оставлять свой пост, а ты не приходил отпустить меня….

— Бедный Петард! Но поставь же на место бутылку с маслом.

— Масло больше не нужно Агате?

— Нет, нет, все прошло… можешь идти спать, приятель.

— Что такое было в том письме, что оно вас обоих так взволновало?.. Если тебе нужны деньги… ты знаешь, у меня есть сто пятьдесят франков… они целы… я их не истратил…

— Благодарю, мой добрый Петард… благодарю… ах, в деньгах у нас теперь нет недостатка.

— Может быть, тебе нужно достать что-нибудь, чего здесь нет, то я готов идти хоть за тысячу лье за этим.

— О, я уверен в твоей преданности, но тут, к несчастию, ни ты, ни я ничем помочь не можем. Иди спать, Петард.

Посланье Леона Дальбона снова изгнало мир из жилища Сабреташа. Вишенка, несмотря на то, что все силы употребляла, желая казаться спокойной, только и думала, что о любви к ней Леона Дальбона, любви, такой чистой, истинной, которую ока вынуждена была отвергнуть.

Сабреташ никогда не упоминал имени Леона, но грустил, видя, как Вишенка страдает.

Петард, не смея ни о чем спрашивать, ограничился одними своими наблюдениями за девушкой. Если он видел, что Вишенка менялась в лице или подносила руку ко лбу, тотчас бежал за бутылкой с маслом, воображая, что она сейчас упадет в обморок.

Однажды вечером с пятого этажа донесся довольно сильный стук.

— Кажется, сосед возвратился, — сказал Сабреташ.

— Какой сосед? — спросил Петард.

— Тот самый, который встречался с тобой на лестнице и у которого ты видел только кончик его носа.

— А, тот, что все время зяб? Я его больше не встречаю.

— Он надолго отсюда отлучался, но шум, который мы слышим, доказывает, что он возвратился, впрочем, может быть, квартиру сдали другому. Надо осведомиться об этом у привратника.

Вишенка давно забыла таинственного соседа; письмо Леона Дальбона изгладило в ее душе все прочие воспоминания, и она равнодушно слушала, что говорилось о человеке, не так давно возбудившем ее опасения. Что могло страшить ее теперь, когда она уже отказалась от своего счастья?

На другой день Сабреташ сказал Вишенке:

— А ведь жилец пятого этажа действительно возвратился.

— Так он уезжал?

— Да, он уезжал недель на шесть в деревню, но, должно быть, деревенский воздух не пошел ему на пользу. Привратник говорит, что господин Жульен возвратился оттуда бледный, больной и теперь совсем не выходит из своей квартиры.

— Бедный молодой человек! Есть при нем кто-нибудь?

— Нет, вероятно, он этого не желает. По словам привратника, он, кажется, человек состоятельный и, если бы захотел, мог бы нанять прислугу.

— Действительно, почему не нанять кого-нибудь, чтобы за ним ухаживали?

— Значит, не хочет. Но, вероятно, привратник многое прибавляет. У соседа нашего, может быть, всего лишь насморк.

Прошла неделя, и Сабреташ опять говорит Вишенке:

— А ведь сосед-то наш действительно болен. Я сейчас встретил привратника, который нес ему теплое питье, и он сказал мне, что молодой человек уже не встает с постели.

— Ах, боже мой! — вскрикивает Вишенка. — И при нем все нет никого?

— Он даже запретил, чтобы к нему позвали доктора.

— Очень странно. Если бы я знала, что могу хоть чем-нибудь помочь, я бы пошла к нему. Это не было бы неприлично, друг мой?

— Конечно, нет, соседи должны всегда помогать друг другу, но если этот человек не желает никого видеть, даже пригласить доктора, то что же мы тут можем сделать?

— Это правда, и тем более, что мы незнакомы с этим молодым человеком, но, друг мой, не можете ли вы справляться каждый день о его здоровье у привратника?

— Я так и хотел сделать. Мне, так же как и нам, дитя мое, грустно знать, что возле нас живет страждущий человек, а я не могу пойти и сказать ему: «Располагайте мною».

Прошло еще четыре дня, Вишенка уже сама ходит к привратнику утром и вечером спрашивать о здоровье соседа. На пятый день она находит привратника заметно обеспокоенным.

— Сударыня, — говорит он ей, — я очень тревожусь… господину Жульену гораздо хуже. Он едва говорит и ничего не ест, не захотел даже пить теплое питье, которое я ему приносил. Если этот молодой человек умрет, то меня будут осуждать, почему я не позвал к нему доктора. Прошу вас, сударыня, пойдите к нему вместе со мною. Вы мне скажете, как вы находите его состояние, и потом, может быть, он вас будет слушаться больше, чем меня. Женщины умеют обращаться с больными.

Вишенка охотно поднимается с привратником на пятый этаж.

Привратник входит первый в квартиру молодого человека, а Вишенка, чувствуя, что она дрожит и смущается, говорит ему:

— Я подожду здесь, в прихожей, пока вы сходите навестить больного и спросите у него, позволит ли он мне войти.

Привратник идет в другую комнату и возвращается оттуда на цыпочках, говоря:

— Он, мне кажется, спит… я не посмел его разбудить.

— О! Вы очень хорошо сделали.

— Если бы вы могли немного подождать здесь… я должен идти, потому что внизу нет никого.

— Идите, идите, не стесняйтесь, я могу здесь остаться, когда я услышу, что он шевелится, я войду к нему.

— И вы тогда увидите, должен ли я сходить за доктором.

— Да… да, я вам тогда скажу, ступайте же.

Привратник удалился, и Вишенка осталась одна в квартире молодого больного. Она с любопытством осматривается и видит, что в комнате, где она находится, мало мебели, но обстановка слишком красива для квартиры приказчика, и Вишенка говорит себе: «Это комната светского молодого человека, а не приказчика… очень странно!.. Все здесь показывает достаток. Зачем он нанял комнаты на пятом этаже… и не желает иметь при себе сиделку… Верно, он несчастлив и не хочет выздороветь. Может быть любовь, причина его болезни… о, тогда он прав… ему не нужен доктор».

Девушка погружается в свои мечты, и тихая грусть овладевает ее сердцем. Она думает о Леоне Дальбоне, о том, что он страдает от любви к ней, и при этой мысли лицо ее орошается слезами… она забывает о больном, но легкий шорох в соседней комнате возвращает Вишенку к действительности. Она поспешно встает и идет к больному.

В комнате, в которую она тихо вошла, очень темно. Осторожно ступая, подходит Вишенка к кровати… больной лежит, тяжело дыша, лице его повернуто в ее сторону.

Вишенка видит это бледное худое лицо… дрожит… приближается… и с горестным криком падает на колени перед кроватью.

— Леон! Милый Леон… вас ли это я вижу?

Леон Дальбон, так как это был действительно он, кто под именем господина Жюльена занимал комнаты пятого этажа, услышав звуки милого ему голоса, открывает глаза и видит перед собою на коленях ту, которую любит. Она простирает к нему руки, словно моля о прощении. При виде Вишенки легкий румянец появляется на его щеках, он говорит едва слышным голосом:

— Да, это я. После вашего последнего отказа… я приехал сюда… чтобы, по крайней мере, умереть возле вас.

— Умереть… о, нет… нет… вы не умрете, моя любовь возвратит вас к жизни.

— Я вам сказал, что не могу жить без вас… вас это не тронуло, следовательно, мне остается только умереть.

— О, не говорите так, Леон… не думайте, что я не люблю вас… с этой минуты я ваша, я вас больше не покину… Я не допущу, чтобы вы умерли… нет… судьба моя в ваших руках… приказывайте… я принадлежу вам, но живите… живите для меня.

— Правда ли это? Вы согласны?.. Вы будете моей женою?

— Я согласна на все, только живите… О, я не хочу вас потерять.

И Вишенка, обняв больного, прижимает горящие губы к его лбу. Леон в упоении, но он так слаб, что не в силах перенести счастья, глаза его снова закрываются. Вишенка дает ему понюхать спирту и, когда он приходит в себя, заставляет его выпить укрепляющих капель. Он теперь не отказывается от лекарств, и радость, которою наполнено его сердце, придает его глазам новый блеск.

Уже почти час прошел с тех пор, как они вместе, но они не чувствуют, как идет время. Наконец появляется привратник и, отворив тихо дверь, спрашивает:

— Нужен ли доктор, сударыня?

— Нет, нет… но принесите самого крепкого горячего бульона, он его выпьет.

— Как, сударыня, вы уговорили его наконец съесть чего-нибудь? Не говорил ли я, что женщины умеют лучше нас обращаться с больными.

Вишенка хотела принести все, что нужно для больного, но Леон умолял не оставлять его. Ему казалось, что в это мгновение исчезнет его мечта, что с уходом девушки улетит и его счастье.

Привратник, по приказанию молодой девушки, приносит крепкого бульона и бутылку старого вина. Леон не отказывается ни от чего, что подает ему та, которую он любит, и скоро чувствует себя гораздо лучше. Болезнь его происходила от душевных страданий, и поэтому, когда исцелили его сердечные раны, силы телесные стали быстро возвращаться.

Вернувшись домой вечером, Сабреташ очень удивился, когда привратник ему сказал:

— Ваша племянница наверху, у вашего соседа на пятом этаже.

— Ах, черт возьми! Разве ему сделалось хуже, этому бедному молодому человеку?

— Напротив, ему гораздо лучше. В состоянии его здоровья произошла удивительная перемена, и этим он обязан вашей племяннице… Не понимаю, что такое она сделала, что он так скоро поправился, просто чудеса!

Сабреташ проворно взбежал по лестнице и очутился у дверей квартиры соседа, дверь была не заперта. Он вошел в первую комнату, в ней никого не было, но во второй комнате виднелся свет. Он тихо постучался в дверь, и голос Вишенки произнес: «Войдите».

Едва успел старый солдат сделать несколько шагов, как молодая девушка, подбежав, бросилась к нему на шею, говоря:

— Друг мой!.. Этот больной… этот молодой человек, это был он… господин Леон!.. О, нет, просто Леон… он не хочет больше, чтобы я его называла господином Леоном. Он умирал здесь от горя… от отчаяния, что я не хочу стать его женою… но теперь я принимаю его предложение… я согласилась на все, что он хочет… я хорошо поступила, не правда ли? Я не должна была допустить, чтобы он умер.

Вишенка проговорила все это, плача, смеясь и целуй своего друга. Сабреташ, растроганный, едва верит тому, что слышит. Наконец, подойдя к постели, он узнает Леона Дальбона, который, протягивая ему руку, говорит слабым голосом:

— Да, милостивый государь, я поселился в одном доме с вами, чтобы видеть ее, чтобы узнать, не любит ли она другого. Когда я уверился, что у нее нет обожателя, я написал вам письмо, надеясь на этот раз иметь успех. Ответ Агаты поверг меня в отчаяние. Я возвратился в этот дом, желая хотя бы умереть близ нее; я скрывался от вас, боясь, чтобы вы не уехали отсюда, узнав, что я живу в одном доме с вами. У меня уже не было более сил, чтобы следовать за вами.

— О! Друг мой… слышите? Он думал, что мы бы его здесь покинули… больного… страдающего!

— Я думал, что вы не любите меня… Милостивый государь, Агата согласилась выйти за меня замуж, могу ли я надеяться, что вы не будете противиться нашему браку?

— Я всегда желал только счастья моей девочке, — отвечал Сабреташ, сжимая руку Леона. — Я видел, как она была несчастна, отвергая вашу любовь. Теперь, чтобы возвратить вас к жизни, она повинуется голосу своего сердца. Выздоравливайте скорее, тогда, я надеюсь, мы все будем счастливы, потому что я сам был несчастлив, видя, как Агата грустила, хотя она и старалась мне этого не показывать.

Ничто не восстанавливает так скоро здоровье, как сердечная радость и душевное спокойствие. Через неделю после этого разговора Леон Дальбон был уже в состоянии выйти из своей комнаты, и теперь он стал навещать Вишенку.

Выздоровев, молодой человек спешил все приготовить к свадьбе, он только о том и говорил со своей невестой, когда же она, слушая его, делалась серьезна и задумчива, Леон спрашивал:

— Разве мысль сделать меня счастливым неприятна для вас? Разве вы сожалеете, что скоро соединитесь со мной навеки?

— Сожалею? О, нет… скорее страшусь… вдруг я не сделаю вас счастливым?..

— Это невозможно.

— Наконец… если… вспоминая мои прежние ошибки..

— Ах, как дурно вы обо мне думаете, если вы этого опасаетесь.

— Нет, нет… я верю в вашу доброту, великодушие но… если бы вь! знали…

— Ни слова больше об этом, или я подумаю, что вы меня не любите.

День свадьбы назначен. Леон накупил Вишенке восхитительных нарядов, хотя она и заявила ему, что будет всегда одеваться очень просто, но господин Дальбон богат и щедр, приходится волей-неволей делать честь его подаркам, а какая женщина не станет наряжаться, если ее об этом просят?

Однажды Петард застал Вишенку в подвенечном платье, которое она надела примерить. Он остановился перед нею, ослепленный ее красотой. В этом наряде девушка была похожа на одну из тех прелестных нимф, которых создает наше воображение.

— Как вы меня находите, господин Петард? — спросила Вишенка, улыбаясь.

— Как я вас нахожу? Вы более чем прекрасны… вы… у меня нет слов, чтобы выразить мою мысль. Но к чему вы так нарядились? Разве вы хотите играть в театре?

— Она выходит замуж, — ответил Сабреташ, ударив по плечу старого товарища.

Петард слегка бледнеет, закусывает губы и старается улыбаться, говоря:

— Замуж… а! В самом деле… я думал, что это не в привычке… то есть что замужество не во вкусе барышни.

— Любезный друг, часто случается, что непредвиденные обстоятельства совершенно изменяют наши намерения и предположения. То, что выпало на долю моей дорогой девочке, происходит только в волшебных сказках. Судьбе, кажется, угодно возвести ее на высшие ступени общества! Мы бы с тобой не поверили, если бы нам кто-нибудь предсказал, что та, которую я выдавал за свою племянницу, сделается богатой барыней, будет иметь свой замок, поместье, карету и толпу слуг.

— Возможно ли это!..

— Она выходит замуж за молодого красавца, хорошей фамилии, который даст своей жене все то, что я тебе сказал…

— Неужели!.. О, если так… то я понимаю… понимаю, что барышня согласилась выйти за него… конечно, я не мог бы предложить моей супруге ничего подобного. Я рад, что наша барышня будет счастлива, только одно мне грустно, что теперь я более не осмелюсь раскланяться при встрече с нею.

— О, что вы говорите, господин Петард? Вы не хотите более подходить ко мне, потому что я буду богата… ах, как это нехорошо с вашей стороны… вы старый товарищ моего благодетеля, вы, который однажды с таким благородством выручил его из беды.

— Я, сударыня, что вы! Когда же это?

— О, не запирайтесь, я все знаю. Когда обстоятельства наши поправились, Сабреташ мне все рассказал.

— Не думал я, чтобы Сабреташ был такой болтун.

— Разве дурно помнить добро, которое нам сделали? Вы всегда будете моим другом, господин Петард, и я уверена, что и муж мой будет просить вашей дружбы. Леон не горд. Те, которые принимают во мне участие, всегда могут рассчитывать на его расположение.

— Кто такой этот Леон? — бормочет Петард, обращаясь к Сабреташу.

— Это тот молодой человек, который женится на Агате. Леон Дальбон… очень красивый молодой человек.

— Красив, говоришь ты! Лучше меня?

— Нечем было бы ему хвастаться, если бы он был похож на тебя.

— Тебе трудно угодить. Но странно, что я никогда не видел этого господина… где он скрывался?

— Здесь наверху… Это тот самый человек, с которым ты встречался на лестнице, он еще всегда так плотно закрывался.

— Видишь, что я был прав, говоря, что тут есть какая-то тайна… Человек, показывающей только кончик своего носа…

— Господин Леон непременно придет вечером, оставайся у нас, наконец ты увидишь его лицо.

— Ты думаешь, я не буду помехой?

— Когда я тебя приглашаю, то уж конечно.

— Так я останусь.

Леон явился довольно скоро, и Сабреташ, представляя ему Петарда, говорит:

— Это мой верный друг и товарищ.

— И мой также, — Вишенка улыбается. — Я вам рассказывала о нем.

— Надеюсь, он будет и моим другом, — отвечает Леон, протягивая руку Петарду, который стоит навытяжку и не двигается с места. — Да, милостивый государь, я прошу вас уделить мне хотя немного того расположения, которым пользуются те, которых я люблю, и буду вам очень признателен, если вы и ваш старый товарищ согласитесь быть свидетелями у моей милой Агаты.

— Быть свидетелем Вишен… госпожи Агаты… О, с большим удовольствием, это такая для меня честь… Господин Леон, позвольте еще раз пожать вам руку, я очень чувствую ваше признание ко мне. Черт возьми! Если вам придется когда-нибудь иметь дело со львами или тиграми, я к вашим услугам.

Леон жмет руку Петарду, который с тех пор, как ему предложили быть одним из свидетелей, совершенно утешился, что Вишенка выходит замуж.

— А кто будут вашими свидетелями? — застенчиво спрашивает Вишенка у своего будущего супруга..

— Вы говорили мне, милая Агата, что большой свет страшит вас, и дали мне понять, что вы желали бы провести первые годы нашего супружества вдали от этого света, где я вращаюсь. Желания ваши для меня закон, и, согласуясь с ними, я взял в свидетели, во-первых, моего старого учителя иностранных языков, который знает меня с детства и очень меня любит, во-вторых, моего учителя музыки… отличного человека… совершенно мне преданного. Довольны ли вы моим распоряжением?

— О, да… благодарю вас за все, что вы делаете для меня.

— Для вас! Но это также и для меня. Теперь вы и я составляем одно, заботясь о вашем счастье, я забочусь и о своем.

Нежная, преданная любовь Леона сделала Вишенку несказанно счастливой, но, несмотря на это, по мере приближения дня свадьбы к ней возвращаются все с большею силою ее прежние опасения. Двадцать раз заговаривает она с Леоном о своем прошлом, о том прошлом, которое, если бы можно было, она желала искупить ценою своей жизни, но молодой человек, понимая, как тяжело ей унижаться перед ним, не хочет ничего слушать. Сознавая всю доброту своего возлюбленного, Вишенка накануне свадьбы, за несколько минут до его прихода, обращается к своему старому другу Сабреташу со следующими словами:

— Завтра я буду женою человека, носящего всеми уважаемое имя, и накануне этого союза меня все преследуют угрызения совести. Вы знаете, друг мой, как долго я не уступала просьбам Леона, знаете, что, только видя его умирающим, я забыла все и согласилась быть его женою.

— Да, милое дитя мое, я это знаю. Противиться желаниям этого молодого человека, когда он умирал от любви к вам, было выше человеческих сил. Но вы боитесь, чтобы он когда-нибудь не раскаялся, что женился на вас, чтобы он не обвинил вас в обмане. Я не считаю господина Леона способным на такой поступок, но, если вы хотите, сегодня же я переговорю с ним обо всем. Пойдите в свою комнату, моя милочка, когда он придет, я скажу ему, что вы еще одеваетесь, и тем временем передам ему историю всей вашей жизни: расскажу о вашей связи с артистом Анжело, связи такой непродолжительной… с молодым человеком, привезшим вас из Сент-Клу. Одним словом, я расскажу ему все…

— Все! — говорит Вишенка, бледнея. — О, нет, друг мой, это невозможно, потому что… при мысли… что он знает, что я была… в продолжение нескольких дней в этом ужасном доме, я более не осмелюсь показаться ему на глаза, я опять убегу от него… убегу, чтобы скрыть мой позор вдали от него…

— Успокойтесь, дитя мое, — говорит Сабреташ, — успокойтесь… Конечно, есть вещи, которые тяжело выслушать. Но если после нашего разговора с ним господин Леон не изменится в отношении к вам, то надеюсь, что совесть перестанет упрекать вас?

— Да, друг мой.

— Но слышу, кто-то идет по лестнице. Это господин Леон, уходите поскорее в вашу комнату.

— О! Боже мой! Уже… так скоро?..

— Это все равно что дело чести, малютка, это не должно откладывать.

— Ухожу. Но вы позовете меня, когда вы закончите? Ах, если он меня разлюбит!.. Впрочем, он уж знает…

— Вот он! Уходите.

Вишенка удаляется в свою комнату, затворяя за собою дверь. Ей очень грустно, что она не может идти к своему возлюбленному, но она утешает себя тем, что это последнее испытание! Чтобы сократить время, она начинает рассматривать наряды, подаренные ей Леоном. Утром она получила от своего жениха прелестную свадебную корзинку, наполненную восхитительными вещами. В ней были шали, кружева, золотые украшения и тысяча прелестнейших безделушек.

— И это все для меня! Для меня… девушки без роду и племени, для меня, у которой нет даже невинности — единственного приданого бедной девушки!

Но напрасно старается Вишенка развлечь себя рассматриванием нарядов; она не может преодолеть своего беспокойства. Каждую минуту она встает и слушает, не зовут ли ее. Ей кажется, что Сабреташ уж слишком долго разговаривает с Леоном, и чем дальше тянется время, тем более она тревожится и страшится.

Проходит полчаса, и воображение Вишенки рисует ей всевозможные несчастья. Ей уж представляется, что Леон разлюбил ее и не хочет больше видеть… Но вот она слышит, что ее зовет Сабреташ.

Она дрожит, едва находит силы, чтобы подойти к двери, и приближается к Леону с видом преступницы, ожидающей своего приговора.

Сабреташ очень бледен, Леон Дальбон сильно взволнован, но, увидев Вишенку, он бежит к ней, с нежностью сжимает ее в своих объятиях и говорит:

— Бедняжка! Само Небо послало меня к вам, чтобы залечить раны вашего сердца.

Вишенка не в силах вымолвить слово и плачет, прижавшись прелестной головкой к груди своего возлюбленного. Сабреташ отворачивается, чтобы вытереть глаза.

На другой день, часов в одиннадцать, два экипажа останавливаются у подъезда дома, где живет Сабреташ… Из одного экипажа выходит сияющий счастьем Леон Дальбон, он идет за Вишенкой, которая уже ожидает его в прелестном наряде, в том самом, в котором увидел ее Петард. Что и говорить, в своем подвенечном платье она очаровательна.

Возле Вишенки были Сабреташ и Петард, весьма старательно одетые. У старого воина такой честный и бравый вид, что приятно на него посмотреть. Петард во всем новом, с головы до ног; он боится повернуть голову, чтобы не смять воротник, и видно, что платье ему узковато. Но он в восторге от самого себя, воображая, что он очень красив. Когда имеешь о себе такое мнение, то можно не обращать внимания на то, что костюм жмет невыносимо.

Из второго экипажа вышли свидетели Леона, его старый учитель иностранных языков и профессор музыки. Они ожидали невесту внизу, Леон представил их. Оба они приветствовали ее не пошлыми комплиментами, но сердечными пожеланиями счастья. Вишенка поблагодарила их, краснея, и посмотрела на Леона взглядом, в котором выразилась вся ее любовь.

В одну карету сели оба профессора и Петард, в другой поместились будущие супруги и Сабреташ.

В этом последнем экипаже говорили мало, но часто обменивались любящими взглядами. В первой же карете оба профессора прилагали все старанья, чтобы разговорить Петарда, но он только улыбался и не шевелил ни руками, ни головой.

Приехали к мэру, а оттуда отправились в церковь. Венчание кончено, Вишенка превратилась в госпожу Дальбон, она так счастлива, что не находит слов, чтобы выразить свои чувства, но рука ее сжимает руку Леона, взгляд ее сливается с его взглядом, они понимают друг друга без разговоров.

По выходу из церкви отправляются в лучший ресторан Парижа, где для молодых и свидетелей приготовлен роскошный ужин. Вероятно, прекрасные вина пришлись по вкусу Петарду, потому что язык его наконец развязался и он рассказал несколько историй о своих битвах со львами.

Под конец ужина Леон тихо говорит своей жене:

— Когда вы захотите ехать, то карета ожидает вас.

— Куда же мы уедем, мой друг?

— В одно из моих поместий, в Бретань. Только не знаю, понравится ли оно вам?

— С вами мне везде будет хорошо, везде вдали от света… Мы там будем жить?

— Да, если ты там не соскучишься.

— Как вы добры! Но Сабреташ?..

— Он знает, что мы всегда ему будем рады, что мы были бы весьма счастливы всегда видеть. Он обещал мне скоро приехать погостить.

— И сдержу слово, — отвечал Сабреташ, пожимая руку Вишенке. — Поезжайте, дитя мое, поезжайте, господин Леон любит вас, вы будете счастливы, и, зная это, я не буду так грустить в разлуке с вами, когда я совсем состарюсь, я пере-еду жить к вам.

И, поцеловав в лоб Вишенку, старый солдат возвратился к обеденному столу, а молодые супруги отправились в путь.

Молодые супруги приехали в «Большие дубы» — поместье Леона, находящееся недалеко от города Ренн. Дом, хотя и не похож на замок, чрезвычайно изящен и красив; он обладает всеми удобствами, которые можно найти только в городе и которые так ценятся в деревне. Все комнаты в доме отделаны с большим вкусом. Возле дома огромный сад, в нем пруд и множество цветов, за садом лес и луг.

Для удовольствия и развлечения тех, кто приехал навестить хозяев дома, имеется множество различных игр и занятий. Есть библиотека, музыкальный зал, мастерская для живописи, бильярд, лодки со всеми принадлежностями для рыбной ловли, ружья и собаки для охоты. Одним словом, тут находилось все для того, чтобы можно было проводить время весело и приятно.

Вишенка все осматривала, всем восхищалась. Она удивлялась, что можно у себя в доме соединить столько предметов для развлечения и удобной жизни. Собственно ей пока ничего не было нужно: она была вся поглощена любовью к своему мужу. Прогуливаясь под руку с Леоном по извилистым дорожкам сада, встречаясь с его взглядом, чувствуя пожатие его руки, Вишенка только может проговорить:

— О, друг мой, как я счастлива!

Леон разделяет ее упоение, делая ее счастливою, он счастлив и сам. Нежно сжимая ее в своих объятиях и страстно целуя ее губки, он спрашивает:

— Так тебе хорошо здесь?

— Мне везде бы нравилось быть с тобою, но здесь в особенности, потому что эта местность очаровательна, потом мы вдали от света, от посторонних… Одно меня страшит, чтобы ты, привыкший жить в большом свете, не соскучился бы здесь без общества.

— Не беспокойся, я никогда его особенно не любил. Я предпочитаю нескольких истинных друзей множеству знакомых, с которыми никогда нельзя поговорить откровенно. Однако истинные друзья — это редкость. У меня был один друг, молодой человек, почти одних лет со мною… у нас с ним очень много общего, хотя он более легкомыслен, чем я, но он уехал… он покинул Францию…

— Ты о нем сожалеешь? Ты грустишь о нем?

— Я ни о чем не грущу, когда я с тобой.

— Мы здесь долго проживем, не правда ли, друг мой?

— Сколько тебе угодно.

— Ты никогда не будешь оставлять меня в одиночестве? Не станешь уезжать в Париж?

— Если это будет случаться, то очень редко.

— Тогда прошу тебя, бери меня с собой, потому что, оставаясь здесь одна, я буду думать, что я более тебя не увижу.

— Ребенок! Не бойся, я буду брать тебя с собой, я не хочу разлучаться с моей Агатой.

— О! Как я рада!.. И ты не будешь никого приглашать сюда?

— Никого, если ты этого не желаешь, впрочем, прошу у тебя позволения пригласить одного человека.

— Да? Кого же?

— Господина Гишарде, моего профессора музыки, он отличный человек, и, признаться тебе, я бы очень желал, чтобы моя милая Агата научилась музыке.

— Я буду учиться чему хочешь: музыке у господина Гишарде, рисованию у тебя, потому что я видела, какие замечательные картины ты рисуешь, увидишь, какой я буду прилежной ученицей… Мои таланты будут делом рук твоих, как и мое счастье…

— Следовательно, решено! Я буду учить тебя рисованию, а Гишарде давать уроки игры на фортепьяно.

— И потом, друг мой, если ты позволишь, я не очень хорошо знаю орфографию… мой почерк нехорош… Я не умею правильно выражать свои мысли, а я не желала бы, чтобы ты краснел за меня, слушая, как я говорю, потому попроси другого старого господина, другого твоего профессора, тоже приехать к нам.

— Ты ангел. Я сделаю, как ты хочешь! Мой старик Депре приедет с Гишарде, но не сейчас, у нас еще есть довольно времени впереди;.. А говорить друг с другом о любви… это тоже одно из важнейших занятий.

— Да, друг мой, это правда.

Прошло шесть недель, а Леон все не находил времени написать Депре и Гишарде.

Иногда Вишенка говорит, улыбаясь, своему мужу:

— А мои уроки музыки и французского языка? А рисование? Когда же я начну, милостивый государь?

— Скоро, — отвечает Леон, — разве тебе скучно!

— О, можешь ли ты это спрашивать! Дни проходят так скоро, мне все кажется, что мы только сюда приехали.

В один прекрасный день молодые супруги были очень удивлены, когда лакей им доложил, что к ним приехал гость, и радостно вскрикивают, узнав в приезжем Сабреташа.

— Да, дети мои, это я, — говорит Сабреташ. — Я подумал: «Вот уже три месяца прошло, как я не видел мою маленькую Агату, надо поехать посмотреть, что у них там делается». Уложил свой дорожный мешок и отправился в путь.

— И хорошо сделали! — восклицает Вишенка, целуя Сабреташа. Леон жмет ему руку. — Но разве прошло уже три месяца, как мы здесь? Не ошибаетесь ли вы, друг мой?

— Нет, малютка. Но я очень рад, что время летит у вас так быстро; видно, что вы счастливы и что вы любите друг друга, что этот славный господин Леон не раскаивается в своем выборе.

— Вы наградили меня ангелом, — отвечает Леон, — с нею время не замечаешь, и нам некогда даже заняться уроками.

— Тем лучше, тем лучше! А так как теперь и я здесь, то уроки отложатся надолго.

— Как вы к нам^: приехали, друг мой?

— Как? Пешком. Я не знаю лучшего способа путешествовать.

— Вы, должно быть, очень устали?

— Я забываю усталость, видя вас, друзья мои. Но я голоден и меня мучает жажда. Прогулка в восемьдесят лье способна возбудить аппетит.

Молодые люди сейчас же ведут Сабреташа в столовую, и, завтракая, он им рассказывает все парижские новости.

— Петард просил меня передать свои приветствия госпоже Дальбон и почтение ее мужу.

— Славный человек. Почему вы не взяли его с собой? — говорит Леон.

— Благодарю вас, господин Леон, но я не посмел этого сделать. Тем более, что товарищ мой любит слишком распространяться о своих битвах со львами, особенно за обедом, распив бутылочку хорошего вина. В день вашей свадьбы… после вашего отъезда он продержал нас до вечера за столом… заговорил ваших обоих профессоров. Кстати, они оба вам кланяются.

— Когда вы возвратитесь в Париж, мой милый Сабреташ, я попрошу вас передать им мои письма.

— Очень хорошо.

— Но надеюсь, что вы у нас долго погостите?

— Неделю.

— Вы шутите! Вы не успеете осмотреться.

— Так две недели.

— Вы разве не любите ни охоту, ни рыбную ловлю?

— Напротив, и остаюсь у вас на три недели.

— Погостите, пожалуйста, как можно дольше.

— Извольте, пробуду здесь месяц, но уж никак не больше.

— Хорошо, хорошо, — говорит Вишенка, — мы посмотрим.

Сабреташу отводят хорошую комнату, из окон которой виднеется красивейшая местность. Когда он немного отдохнул, Вишенка повела его осматривать дом, сад, пруд, и старый солдат восклицал на каждом шагу:

— Как все здесь хорошо! Да это княжеское поместье! И это принадлежит вам, моя милочка, вы здесь хозяйка. Как я рад!

— О, друг мой, лучше всего для меня это любовь Леона. Она все такая, как и прежде. Я так счастлива, так счастлива, что не грежу ли я наяву.

— Сердечно радуюсь за вас, дитя мое. Слава богу, тяжелые дни прошли для вас… вы наслаждаетесь счастьем, которое, надеюсь, теперь всегда будет вашим спутником. Но я ничего еще не рассказал о господине Дюмарселе. Я видел его недавно. После вашего отъезда я несколько раз заходил к нему, желая известить его о вашей свадьбе, но все не заставал его дома. Наконец мне удалось с ним повидаться… можете себе представить, как он удивился, узнав о вашем блестящем замужестве.

— Он не осуждал того, кто дал мне свое имя?

— Осуждал? Напротив! «Это брак по любви! — воскликнул он, — только подобные браки я понимаю и уверен, что ваша прелестная племянница составит счастье своего мужа».

— Он до сих пор думает, что я ваша племянница?

— Да, я не хотел рассеивать его заблуждение, полагая, что тайна эта принадлежит теперь вашему мужу, а он, может быть, желает, чтобы вас продолжали считать моей племянницей.

— Вы хорошо сделали, друг мой.

— Господин Дюмарсель спросил у меня, за кем вы замужем, и, услышав имя Леона Дальбона, проговорил с удивлением: «За Леоном Дальбоном, сыном покойного Дальбона и племянником госпожи де Фиервиль».

— Да-да, это фамилия тетки моего мужа.

— Он говорит: «О, я его очень хорошо знаю… я часто встречался с ним в обществе и много слышал о нем от его тетки госпожи де Фиервиль, у которой я иногда бывал. Это славный молодой человек, все отзываются о нем с величайшей похвалой: он добр и благороден».

— О! Как я благодарна господину Дюмарселю за такой отзыв о моем муже.

— Дюмарсель добавил: «Но есть особа, которая не одобрит этого брака, это госпожа де Фиервиль, женщина гордая, полная предрассудков, но господин Дальбон имеет независимое состояние и прекрасно сделал, что в этом случае послушался голоса своего сердца, а не советов своей тетки!» Вот, моя милочка, что мне сказал господин Дюмарсель, и видите, что ваш брак не все порицают.

— Ах, друг мой, свет далеко не знает всего великодушия Леона.

Сабреташ провел с молодыми супругами целый месяц, который прошел для него так же скоро, как и для них. Когда он заговорил о своем возвращении в Париж, Вишенка и Леон так упрашивали его побыть еще у них, что он согласился остаться с ними еще недели на две, не более.

Наконец Сабреташ простился со своими молодыми друзьями и отправился в Париж. Он взял с собой пригласительные письма к обоим профессорам.

Через десять дней после его отъезда в «Большие дубы» приехали Гишарде и Депре.

Увидев их, молодые, люди с трудом подавили невольный вздох: им приходилось теперь расстаться со своим милым уединением. Но Вишенка сказала своему мужу, улыбаясь:

— Следует быть благоразумными… Мне необходимо учиться, надо приобрести таланты, чтобы быть на своем месте в этих прекрасных гостиных.

И молодая женщина начинает брать уроки. В подобном случае желание угодить тому, кого любишь, есть самый лучший учитель. Учиться никогда не поздно, только в одном возрасте это труднее, в другом — легче. Вишенке еще не было двадцати лет, она сгорала желанием приобрести таланты, образовать себя и потому с жаром принялась заниматься. Она проводила целые часы за изучением французского языка, истории, географии, пения, рисования и музыки. Леон наконец вынужден был умолять ее не трудиться так много. Но зато зима быстро пролетела в этих занятиях, и при наступлении весны молодая женщина уже умела нарисовать красивый вид, спеть романс, аккомпанируя себе на фортепьяно, и не употребляла более в разговоре неправильных выражений. Леон был в восторге от ее успехов, но все просил, чтобы она не очень себя утомляла.

Прошел год, молодые супруги провели его так, как проводят медовый месяц.

Сабреташ опять приехал навестить их и был поражен, услышав, как поет и как играет на фортепьяно Вишенка. Нарисованные ею ландшафты привели его в восхищение, и, целуя ее в лоб, он сказал:

— Я всегда думал, что вы созданы для такой жизни.

Леон Дальбон был так счастлив, живя в поместье «Большие дубы», что даже не может решиться съездить в Париж по своим делам. Он просит Сабреташа похлопотать и устроить все вместо него, а старый воин, гордясь доверием к нему Леона, тщательно и толково выполняет возложенные на него поручения.

Но, говорят, счастье непродолжительно или что его нет на земле. Вернее всего, если оно существует на нашей планете, то часто перелетает с одного места на другое.

В один из летних дней Леон получил письмо, заставившее его сильно поморщиться.

— Тебя уведомляют о чем-нибудь очень неприятном? — спросила Вишенка, смотря на мужа.

— Ужасно не иметь покоя даже в собственном доме, — пробормотал Леон, комкая письмо.

— Что случилось, друг мой! Я дрожу!

— Нечего пугаться… нет ничего особенно страшного… но это очень скучно!

— Ты не хочешь мне сказать, что написано в этом письме?

— Напротив… ты непременно должна это знать… письмо от моей тетки.

— От твоей тетки… от госпожи де Фиервиль? О, боже мой! Что она пишет?

— Я уже говорил тебе, милая Агата, что госпожа де Фиервиль — сестра моего отца, на которого она никогда не походила характером, будет против нашего брака, но меня это не беспокоит, потому что я женился для себя, а не для нее. Через несколько дней после нашей свадьбы я написал ей письмо, что вступил в брак с бедной девушкой, племянницей храброго воина, что жена моя прелестна и что я совершенно счастлив. Она не замедлила дать ответ. Она была в бешенстве. Прежде всего потому, что я осмелился жениться, не посоветовавшись с ней, тем более у нее была для меня великолепная партия. Потом за то, что я взял бедную девушку без роду и племени… племянницу какого-то солдата. Я передаю подлинные ее слова. Видимо, что она ездила разузнавать обо всем. Наконец, она объявила, что не хочет знать такую племянницу, которая не умеет держать себя в обществе, и запрещала мне с моей женой показываться ей на глаза.

— Ах, как мне жалко, что из-за меня ты поссорился со своими родными.

— Милая Агата, я не променяю тебя ни на кого. Нисколько не заботясь о гневе моей тетушки, я бросил тогда ее письмо в огонь и очень был рад, что не буду больше с ней видеться, по крайней мере, думал я, буду жить спокойно с моей женою. Но она одумалась… узнала, что мы здесь счастливы, что я не нуждаюсь в ее присутствии! Но вот что она пишет:

— Какой надменный тон! — сказала Вишенка, стараясь незаметно вытереть слезу.

— Скажи лучше — дерзкий, — отвечал Леон с досадою, прохаживаясь по комнате. — И вот она явится сюда, поселится здесь, где мы так счастливы, отравит нам всю радость своим пребыванием… Ах, как бы я хотел не видеть ее совсем.

— Друг мой, — возразила Вишенка, обнимая мужа, — не забывай, что она сестра твоего отца. Постарайся принять ее как можно лучше, не сердись на нее. Я со своей стороны употреблю все усилия, чтобы заслужить ее расположение, может быть, видя, как я люблю тебя, как мы счастливы, она простит мне, что я против ее воли сделалась ее племянницею.

— Ты ангел, — отвечал Леон, целуя жену. — Пусть будет так, как ты желаешь. Но не могу не сказать, что лучше было бы, если бы тетка моя вовсе не приезжала.

Через три дня госпожа де Фиервиль должна была приехать в «Большие дубы». Эти дни прошли незаметно для Леона и его жены, они чувствовали, что с приездом надменной родственницы произойдут большие перемены.

Леон приготовил для нее самые лучшие комнаты дома: у нее была своя уборная, отдельная гостиная, кабинет и прочее, одним словом, все было сделано так, чтобы ей было хорошо и покойно. Имея в своем распоряжении столько отдельных комнат, госпожа де Фиервиль могла бы, если бы пожелала, пригласить на свою половину кого угодно из своих друзей. Леон надеялся, что ничего подобного не произойдет, но постарался, чтобы комнаты его тетушки были как можно дальше от тех, в которых он жил со своей женой.

Пока муж ее занят всеми этими приготовлениями, Вишенка продолжает учиться: она занимается французским языком, играет на фортепьяно и благодарит Бога, что он дал ей желание и способности к наукам; если бы она была теперь так же несведуща, как прежде, то еще больше бы боялась встречи с госпожой де Фиервиль.

Роковой день наступил, в два часа пополудни дорожная карета остановилась перед домом, из нее вышли барыня и горничная, потом было вынуто множества картонок, дорожных мешков, сундуков, и Леон, наблюдая за этим из окна, воскликнул:

— Боже мой!.. Сколько она всего навезла, неужели она собирается долго у нас прожить!.. Делать нечего, надо идти ее встречать.

— Я пойду с тобой, мой друг.

— Нет, оставайся в гостиной. Я тебя после представлю моей тетке, тебе не надо показывать такую предупредительность особе, которая с тобой поступила так дурно… Будь с ней вежлива, любезна, гостеприимна, но не позволяй ей никогда говорить тебе дерзости, помни, что ты госпожа Дальбон. Впрочем, я не думаю, чтобы это когда-нибудь случилось, госпожа де Фиервиль слишком хорошо воспитана, чтобы позволить себе забыть, что она гостья в моем доме.

Госпоже де Фиервиль не было еще и сорока. Ее ровесницы, в особенности дамы высшего света, еще прекрасны и выглядят лет на тридцать пять. Но тетка Леона, наоборот, казалась старше своих лет, хотя и отличалась красотой. У нее правильные черты лица, прекрасные, большие черные глаза, безукоризненной формы орлиный нос, маленький рот, высокий лоб и черные волосы, в которых не блестит седина. Отчего же, обладая всем этим, госпожа де Фиервиль не сохранила прелестной миловидности и грации молодости? Вероятно, потому, что ее глаза выражают только надменность, презрение и насмешку, плотно сжатые губы кажутся способными произнести только что-нибудь злое или неприятное. Все черты ее бледного утонченного лица выказывают скуку, недовольство собою и всем окружающим.

На госпоже де Фиервиль было дорожное платье, отделанное с большим вкусом. Она легко выпрыгнула из кареты и, видя приближающегося племянника, протянула ему руку с насмешливым, но любезным видом.

— Здравствуйте, Леон. Вы получили мое письмо и, вероятно, ожидали меня с нетерпением?

— Конечно, тетушка, потому что ваше посещение доказывает мне, что вы более на меня не сердитесь за то, что я женился, не посоветовавшись с вами, и вы приехали разделить мое счастье.

— А!.. Вы думаете, что я приехала за этим?

И, произнося эти слова, госпожа де Фиервиль искала взглядом жену своего племянника, удивляясь, что не видит ее. Леон же, подав ей руку, повел гостью в дом.

— Кажется, жена ваша не вышла меня встретить?.. Но я должна извинить ее, она не знает приличий, вероятно, многое придется ей прощать!

— Жена хотела идти к вам навстречу, тетушка, но я ей запретил.

— Вы, племянник!.. А позвольте спросить, почему?.. Не опасались ли вы, что я найду ее слишком хорошо воспитанною?

— Я боялся, что вы не оцените ее внимания. Вы настроены против моей жены. Вы, может быть, нашли бы, что она не умеет поклониться как следует.

По ответу Леона госпожа де Фиервиль поняла, что он не позволит насмехаться над своей женою, и потому, нахмурив брови и сжав губы, ничего не ответила.

Когда она вошла в гостиную, где находилась Вишенка, красавица встала и, грациозно кланяясь, проговорила:

— Я очень счастлива, что могу познакомиться наконец с родственницею моего мужа, к которой он всегда относится с таким уважением и почтением.

Красота, грация и непринужденные манеры ее новой племянницы совершенно поразили госпожу де Фиервиль, она совсем не того ожидала; оправившись от своего изумления, знатная дама холодно отвечала ей:

— Поневоле придешь к вам сюда, потому что, с тех пор как мой племянник женился на вас, он нигде не показывается, живет, как медведь в берлоге. Может быть, это обет, но весьма прискорбный для его друзей и знакомых.

— С тех пор как я женился, тетушка, я счастлив в обществе моей жены и не желаю другого. Нам так хорошо было здесь, в деревне, что мы не хотели никуда ехать. Не знаю, живут ли медведи в своих берлогах так, как мы, если да, значит, они умеют с толком пользоваться жизнью. Что же касается моих друзей и знакомых, то, говоря вам откровенно, я не Намерен стеснять себя из-за них. Они мне не будут за это благодарны. Вы знаете так же хорошо, как и я, что свет негодует, если мы счастливы вдали от него, и издевается над нами, если мы жертвуем ему своим счастьем.

— Вот как вы стали поговаривать, племянник.

— Я отвечаю вам как следует, милая тетушка.

— Но тетушка ваша, верно, устала с дороги, — говорит Вишенка мужу. — Не прикажете ли проводить вас в приготовленные для вас комнаты? — прибавила она, обращаясь к госпоже де Фиервиль.

— Сделайте одолжение, я хочу переодеться. К вам приезжают когда-нибудь соседи?

— Нет, никогда.

— Так вы живете, как в монастыре.

— У нас, впрочем, гостит теперь мой старый профессор музыки, господин Гишарде. Он дает Агате уроки на фортепьяно.

— Господин Гишарде? Отлично!.. Пойдемте, сударыня, я желаю пройти к себе.

Вишенка, проводив госпожу де Фиервиль в приготовленные для нее комнаты, возвратилась к мужу.

— Ну, как ты ее находишь? — спросил Леон.

— Я вообразила себе, что она стара, а она еще молода, твоя тетушка.

— Да, ей лет сорок, не больше.

— Она, вероятно, была очень хороша?

— Да, она была хороша, но никогда не имела в лице особой приятности.

— Может быть, друг мой, если бы она не смотрела на всех так гордо и так насмешливо, уверяю тебя, она бы мне понравилась, если бы она была со мной хотя бы немного приветлива, не сердилась на меня за то, что я твоя жена! Право, я готова ее полюбить.

— Потому что ты добра, душа моя, тебе не понятно удовольствие, которое испытывают некоторые люди, насмехаясь, порицая и оскорбляя других. Ты не подозреваешь, что есть личности, под видом самой изящной вежливости старающиеся наговорить как можно более неприятного, обидного, язвительного ради красного словца. Таким особам ничего не стоит поднять на смех своего лучшего друга, лишить доброго имени женщину.

— Боже мой! Но это же ужасно!.. И подобное часто случается в большом свете?

— Вообще, моя милая, свет только и живет злословием. И можно радоваться, когда он не доходит до клеветы. Женщины всегда ужасно злятся друг на друга, они в этом отношении гораздо неумолимее мужчин, это признано, если в обществе вы знаете двух женщин, находящихся между собою в неприязненных отношениях, вам стоит только прислушаться к их разговору, и вас поразит беглый огонь едких слов и насмешек. И я заметил, что самые глупые, по-видимому, женщины никогда не замедлят ответить на злобное замечание, всегда найдутся. Это доказательство, что ум и находчивость злобы не одно и то же. Часто мне приходилось слышать в обществе следующие отзывы о женщине, только что выставившей в смешном виде многие личности: «Как она умна! Как славно она их отделала». И потом, когда мне случалось познакомиться с подобной женщиной, я скоро открывал, что этот злоречивый, насмешливый ум не заключал в себе ничего хорошего, что у особы этой не было ни здравого смысла, ни доброго сердца, ни ясного понимания вещей.

— Разве тетушка твоя такова?

— Нет. Я не говорю. Но эта женщина никогда, должно быть, не знала любви. Она не любила, вероятно, и своего мужа.

— Она вдова?

— Да. Двадцати одного года она вышла замуж за господина де Фиервиля, дворянина знатной фамилии. Это, вероятно, льстило ее самолюбию.

— Были у нее дети?

— Нет, не было.

— Ах, друг мой, вот причина, почему у нее такой своенравный и угрюмый характер. Если бы у нее были дети, она была бы добрее.

За несколько минут до обеда госпожа де Фиервиль пришла в гостиную. Вишенка предложила ей пойти в сад с ней, на что она согласилась. Леон остался в доме, под предлогом подвести итоги некоторых счетов, но, в сущности, потому, что ему хотелось, чтобы жена его и тетка познакомились поближе. Он думал, что Вишенка может только выиграть во мнении госпожи де Фиервиль.

Но, прохаживаясь по прелестным дорожкам сада, госпожа де Фиервиль обращается с Вишенкой с холодностью, которая не допускает никакого сближения. Когда молодая женщина обращает ее внимание на какой-нибудь прекрасный вид или рассказывает, что находится в таком-то строении, она выслушивает ее с величайшим вниманием, но с таким видом, как будто осуждает каждое ее слово, каждое выражение. Когда же молодая женщина заканчивала говорить, гостья или не отвечала ей совсем, или же произносила междометие, которое можно было истолковать различным образом.

Вишенка очень обрадовалась, услышав обеденный звонок. Для нее была неприятна прогулка с госпожою де Фиервиль.

Присутствие за обедом господина Гишарде оживляет общество. Профессор музыки — природный меломан, он не понимает, как можно жить без музыки, и приходит в величайшее удивление, слыша, что госпожа де Фиервиль не музыкантша.

— Как, сударыня, вы не играете на фортепьяно?

— Я ни на чем не играю, милостивый государь.

— Не играете и на арфе, ни даже на гитаре?

— Повторяю вам, что не играю ни на каком инструменте.

— Но вы, вероятно, поете?

— Нет, милостивый государь, и никогда не желала.

— Честное слово, это удивительно! Вы редкость, сударыня.

— Что вы этим хотите сказать, милостивый государь?

— То, что вы составляете исключение, сударыня.

— Потому что вы преподаете музыку, значит, считаете, что все должны ее любить?

— Так вы не любите музыки?

— Ах, боже мой, я ее не люблю и не ненавижу. Я слушаю ее равнодушно, как и все, что приходится слушать в наших гостиных.

— Что же касается вас, мой милый Гишарде, то я уверен, что вы с детства любили музыку?

— Да, государь мой, уже с шести лет я сочинял на детской свистульке вариации на тему песни «При свете луны», и, конечно, впоследствии я бы не оставил сцены театра, если бы не желал посвятить себя всецело музыке.

— Вы были актером, мой милый профессор?

— Да. Всего лишь год, но каждый вечер у меня появлялась хрипота, и я решил покинуть сцену.

— Как, милостивый государь, вы принадлежали к театральной труппе? — презрительно замечает госпожа де Фиервиль. — Право, мне кажется, что если делаешь подобные вещи, то следует их скрывать.

— Почему же это, сударыня? — отвечал профессор, поднимая голову. — Что постыдного быть актером? Разве не на театральной сцене блещут величайшие таланты, которых желают видеть у себя все государства Европы? Предрассудков против актеров более не существует, сударыня, разве вы желаете их воскресить?

— Я нахожу, милостивый государь, что следует уважать все предрассудки, но, конечно, здесь не будут со мной согласны.

Произнося эти слова, она смотрела на Вишенку, которая в продолжение всего разговора едва могла скрыть свое волнение. Чтобы прервать этот разговор, Леон спешит встать из-за стола и, подводя к фортепьяно Вишенку, говорит:

— Сыграй нам что-нибудь, моя милая.

— Тетка твоя не любит музыки, — тихонько отвечает ему Вишенка.

— Тем лучше! Я буду несказанно рад, если жизнь у нас ей не понравится.

Госпожа де Фиервиль берет свое вышивание и слушает музыку, не говоря ни слова. Леон ей предлагает сыграть партию в вист, но она сухо отвечает:

— Благодарю, я не люблю играть в карты.

— Что же любит эта женщина? — тихо спрашивает профессор.

— Ничего.

— Она хорошо делает, потому что ей никто бы не стал платить взаимностью.

Следующий день проводят как и первый, только Вишенка говорит мужу:

— Прошу тебя, друг мой, если тетушка твоя захочет пойти гулять, не отпускай меня с ней одну, потому что, когда я с ней говорю, она мне не отвечает ни слова… она довольствуется тем, что вместо ответа смотрит на меня, но смотрит так, как будто хочет прочитать все мои мысли. Боже мой! Она ничего не найдет в моем сердце, кроме любви к тебе, уважения к ней и сожаления, что я не могу заслужить ее расположения.

— Ты имеешь все мое расположение, всю мою любовь, разве это не лучше?..

— О, да, друг мой!.. Ради любви твоей ко мне я готова переносить презрение, которое показывает твоя тетка… потому что я вижу, с каким пренебрежением она смотрит на меня.

— Не сказала ли она тебе чего-нибудь оскорбительного?

— Нет, друг мой… ведь она со мной не говорит…

— Потерпим немного, не может быть, чтобы она долго у нас прожила. Мы ведем жизнь такую тихую, а она привыкла к шуму светских удовольствий и, вероятно, скоро здесь соскучится.

— Жаль, что она не хочет полюбить меня хотя немножко!

Но молодые супруги обманулись в своих надеждах, госпожа де Фиервиль не думала уезжать из поместья «Большие дубы», хотя проводила целые дни, скучая, не говоря почти ни слова с Вишенкой, не принимая участия ни в каких развлечениях. Но есть люди, способные проскучать сколько угодно, лишь бы сделать неприятность тем, в доме которых они живут.

Прошел месяц с тех пор, как госпожа де Фиервиль поселилась у своего племянника, как вдруг, в одно прекрасное утро, перед завтраком, молодые супруги услышали, как со двора донесся голос Сабреташа.

— Ах, боже мой! Сабреташ приехал! — вскрикнула с испугом Вишенка, смотря на своего мужа.

— Да, это действительно он. Я очень ему рад, он не мог приехать более кстати, по крайней мере он оживит своим присутствием наш дом.

— Но, Леон… а твоя тетка?.. Как найдет она манеры, выражения, иногда слишком энергичные, моего старого друга?

— А что она хочет? Сабреташ считается твоим дядей, и он всегда будет принят как уважаемый родственник. И потом, нет ничего удивительного, если старый воин не отвык выражаться по-военному. Если это придется не по вкусу госпоже де Фиервиль, пусть уезжает от нас, о ней плакать никто не будет.

— Это я, дети мои, — говорит старый солдат, — вы меня не ожидали, это сюрприз для вас.

— Если не ожидают вас, то всегда желают вас видеть, — отвечал Леон, пожимая ему руку.

— Благодарю вас, мой добрый господин Леон, но милая девочка!.. Разве она не обнимет меня!

Вишенка бросается на шею к Сабреташу, который с радостью во взгляде говорит, целуя ее:

— Милое дитя мое! Когда я ее долго не вижу, меня так и тянет сюда!.. Я так там соскучился, что, уложив поскорее свой дорожный мешок, и явился к вам, взглянуть на ваше счастье, погреться на вашем солнышке.

— Наше солнце теперь немного померкло, — отвечал Леон, улыбаясь, — но облачко, его затмившее, скоро рассеется.

— Как… что такое?.. Разве вы поссорились?..

— О, нет, нет! Мы никогда не ссоримся, — отвечает Вишенка, положив голову на плечо мужа.

— Так откуда же взялось ваше облачко?

— У нас поселилась одна особа, и нам весьма неприятно ее присутствие.

— И вы не решаетесь выбросить ее за дверь? Поручите это мне, я найду средство и скоро ее отсюда выпровожу.

— Нельзя, мой любезный, — смеясь, отвечает Леон, — это моя тетка.

— А! Это дело другое! Родных надо уважать. А она не добра, эта тетушка? Я действительно припоминаю, вы мне что-то рассказывали о ней.

— Она очень горда, очень церемонна, — говорит, вздыхая, Вишенка.

— Послушайте, дети мои, если мое присутствие во время пребывания вашей тетки здесь вас стесняет, скажите это прямо. Я уйду от вас и возвращусь, когда она уедет.

— Что это вы говорите! — вскрикивает Леон, хватая за руку старого солдата, сделавшего было шаг к двери. — Вы бежите от моей тетки! Вы забываете, что вы дядя Агаты! Честный человек везде на своем месте. Пожалуйста, не покидайте нас. Снесите свои вещи в вашу комнату и приходите завтракать, мы вас будем ожидать.

— Согласен… по мне, пожалуй, будь у вас хоть пятнадцать теток, я их не испугаюсь.

И Сабреташ отправляется в комнату, которую он всегда занимает, стряхивает там пыль со своих сапог, поправляет воротничок, приводит в порядок свое платье и приходит в столовую, где находит господина Гишарде, с которым возобновляет знакомство.

Госпожа де Фиервиль очень редко приходила к завтраку, она вставала поздно и обыкновенно пила чай у себя в комнате, но в это утро, узнав от своей горничной, что в «Большие дубы» приехал дядя госпожи Дальбон, пришла завтракать со всеми вместе. Ей хотелось посмотреть на приезжего.

— Вот и тетушка! — сказал Леон, идя к ней навстречу и подводя ее к столу, на котором стоял завтрак. — Как это любезно, что вы сошли сегодня к нам. Позвольте представить вам дядю моей жены.

Сабреташ подходит к госпоже де Фиервиль, кланяясь ей по-военному. Она, по своему обыкновению, окидывает его дерзким взглядом, но старый служака так смело и спокойно выдерживает осмотр своей особы, чем неприятно удивляет знатную даму.

Садятся за стол. Мужчины разговаривают. Присутствие тетки Леона не мешает Сабреташу есть с аппетитом. Госпожа де Фиервиль часто посматривает на старого солдата и наконец спрашивает у него:

— Вы были на военной службе?

— Да, сударыня, служил двадцать пять лет.

— Какой у вас чин?

— Чин? Я был солдатом, сударыня.

— Солдатом? Но это не чин.

— И солдат может приносить пользу своему Отечеству. К тому же, не будь солдат, зачем нужны офицеры?

Госпожа де Фиервиль, насмешливо улыбаясь, пожимает плечами. Леон же спешит сказать:

— Вы правы, милый дядюшка, и простые солдаты имеют свою долю славы, только им приходится переносить больше трудов и лишений.

— Так-так, — восклицает Сабреташ, краснея от удовольствия, слыша, что Леон называет его дядей. — Но должен признаться, что если я не получил повышения, то это моя вина. В молодости я был ужасно вспыльчив! Я дрался на дуэли за каждое неприятное для меня слово и за то часто сидел на гауптвахте. Это мне повредило, я был страшно горячий, черт возьми!..

— Ради бога, милостивый государь, избавьте нас от подобных выражений, — говорит госпожа де Фиервиль, — вы, вероятно, думаете, что находитесь в своих казармах.

— Как… что же такое я сказал? — бормочет с удивлением Сабреташ.

— Друг мой, — отвечает ему с замешательством Вишенка, — госпожа де Фиервиль не привыкла к таким энергичным выражениям… и…

— Ах, боже мой, — подхватил Леон, — что за беда, душа моя, если твой дядя иногда побожится при разговоре. Поверь, что на него не стали бы за это негодовать, если бы он был генералом, напротив, нашли бы даже, что это придает более оригинальности его беседе.

— Так вы предполагаете, племянник, что, если бы этот господин имел генеральский чин, разговор его был бы для меня приятен? Благодарю вас за подобное мнение обо мне.

— Я думаю, тетушка, что снисходительность не в числе ваших добродетелей и что вы, вероятно, не желаете приняться за воспитание господина Сабреташа… в его годы не бросают своих привычек.

— Сабреташ! Ваше имя Сабреташ, милостивый государь?

— Да, сударыня.

— Я всегда думала, что это название ташки, которую носят гусары.

— Это действительно так, но и я тоже называюсь Сабреташем. Есть много людей, носящих фамилии, связанные с животными, и они, право, не глупее от этого. Не понимаю, почему нельзя называться Сабреташем, оттого только, что не привязан к гусарской портупее.

Госпожа де Фиервиль не отвечает ни слова. Все встают из-за стола, и Сабреташ говорит господину Гишарде, уводя его к бильярду:

— Вот женщина, которая мне совсем не нравится, черт возьми! Как бы ее вышколили у нас в полку.

— Милейший мой господин Сабреташ, чего можно ожидать хорошего от женщины, которая не любит музыки? У нее здесь нет ничего, видите ли, ничего, — говорит старый профессор, кладя руку на сердце.

— Но так как она тетка господина Леона, — возражает Сабреташ, — то я ей буду оказывать уважение и даже постараюсь не божиться при ней. Это будет для меня немного стеснительно, но я вознагражу себя в ее отсутствие.

Приезд старого воина оживил «Большие дубы», где с прибытием госпожи де Фиервиль поселилась скука.

Мужчины занимались охотой, рыбной ловлей, игрой в бильярд, а вечером Сабреташ всегда был готов составить партию в вист или сыграть в шашки, домино.

Госпожа де Фиервиль обращалась со старым солдатом точно так же, как с Вишенкой: она или не говорила с ним ни слова, или же удостаивала его своим разговором только для того, чтобы сказать ему что-нибудь злое и неприятное. Сабреташ тогда начинал крутить усы, и видно было, что резкий ответ готов сорваться с его губ, но взгляд Вишенки останавливал его и он молчал, хмуря брови.

Что касается Леона, то он не мог слушать спокойно колких слов, с которыми всегда обращалась госпожа де Фиервиль к Сабреташу, он сейчас же вступался за него и, как будто шутя, отвечал своей тетушке как следует.

Главнейшим занятием госпожи де Фиервиль было наблюдать за Вишенкой и Сабреташем. И однажды после обеда она сказала господину Гишарде:

— Не находите ли вы, милостивый государь, что этот старый воин… без орденов… этот господин Сабреташ не обращается со своей племянницей, как близкий ей человек? Он не говорит ей ты… это меня удивляет. Обычно в простонародье дядя обходится с племянницей запросто.

— Но, сударыня, племянница господина Сабреташа не маленькая девочка, она теперь госпожа Дальбон.

— Я это знаю, милостивый государь… знаю, что мой племянник имел глупость жениться на племяннице простого солдата… Я заметила, что и Леон не называет его также дядей. Не кажется ли вам это странным?

— Я не обратил на это внимания.

— Очень бы желала знать, чем занимались родители госпожи Агаты… о них никогда не упоминают ни слова! Вероятно, мать была торговка, а отец болгарин.

— Бывали примеры, сударыня, что из болгар выходили отличные музыканты, а у госпожи Дальбон превосходные музыкальные способности. В самое короткое время она добилась удивительных успехов на фортепьяно.

Видя, что господин Гишарде не отзывается на ее злобные выходки, госпожа де Фиервиль замолчала.

Несколько раз Сабреташ, которому надоели колкости этой барыни, хотел уехать в Париж, но каждый раз, как он заговаривал об отъезде, Леон отвечал:

— Вы меня огорчите, если покинете нас. Во-первых, ваше присутствие изгоняет отсюда скуку, которую принесла с собою госпожа де Фиервиль, а во-вторых, я не хочу, чтобы моя тетушка вообразила, что если она будет нелюбезно обращаться с родственниками моей жены, то отучит их показываться в моем доме, не нужно доставлять ей этого удовольствия.

Сабреташ перестает говорить об отъезде. Вишенка старается предупредительностью и всевозможными угождениями расположить к себе госпожу де Фиервиль. Но временами ей кажется, что она достигла цели. Когда ей случается сидеть за работой в гостиной и тетка мужа находится тут же, то, стараясь завести с нею разговор и украдкой посматривая на нее, молодая женщина часто ловит ее взгляд, устремленный на нее с каким-то неопределенным выражением, в нем более не блещут насмешка и презрение, но если Вишенка, приметив это, решается посмотреть на нее, улыбаясь, лицо госпожи де Фиервиль тотчас же принимает снова холодное, гордое выражение.

Однажды вечером госпожа де Фиервиль была более насмешлива, нежели когда-нибудь, она, кажется, решилась вывести из терпения Сабреташа, который прохаживался по гостиной, кусая усы (что он всегда делал, когда сердился). Наконец он остановился перед Вишенкой, говоря:

— Милая Агата, с тех пор как я здесь, я еще ничего не рассказывал вам о господине Дюмарсель, который поручил мне передать вам тысячу приветствий.

— Ах, друг мой! Как я виновата, что до сих пор не спросила у вас о нем. Но простите меня, здесь я думаю только об одном.

И, произнося эти слова, Вишенка с нежностью смотрит на своего мужа.

Услышав имя господина Дюмарселя, госпожа де Фиервиль едва может скрыть движение ужаса и, медленно подняв голову, говорит Сабреташу с невольным волнением:

— Вы, кажется, назвали господина Дюмарселя?

— Да, сударыня.

— Не тот ли этот господин Дюмарсель, который служил в гусарах?

— Тот самый, сударыня, и вы, вероятно, его знаете, потому что он мне говорил, что знаком с вами.

— А, господин Дюмарсель говорил вам обо мне… По какому же это случаю? — спрашивает, краснея, госпожа де Фиервиль.

— Очень просто. Я был у него, чтобы известить его о свадьбе Агаты с господином Леоном Дальбоном, и он мне сказал тогда, что знает господина Леона, что он встречался с ним у тетки его, госпожи де Фиервиль.

— Это правда, — говорит Леон, — я помню этого господина, он чрезвычайно любезен и очень мне нравится. Мне кажется, тетушка, что за последнее время он редко бывал у вас.

— Да… может быть… у меня так много знакомых, что я не веду счет их посещениям.

— А я всегда бы помнил те, которые мне приятны, тем более, когда они редки.

— Но как и где вы познакомились с господином Дюмарселем? — говорит с живейшим любопытством госпожа де Фиервиль.

Крутя усы, старый служивый отвечал, ударяя на каждом слове:

— Это, — сударыня, моя тайна. А тайны свои я доверяю только тем, кто доказал мне свою дружбу и привязанность… потому, не удивляйтесь, я не скажу вам, где я познакомился с господином Дюмарселем.

Слыша этот сухой ответ, Вишенка и ее муж ожидают, что госпожа де Фиервиль ответит их старому другу какою-нибудь дерзостью, на которые она никогда не скупится, и видят с удивлением, что она, опустив глаза, молчит.

За весь конец вечера тетка Леона не проронила ни одного слова и рано ушла к себе.

С этих пор в обращении ее произошли большие перемены: она стала менее надменна и брезглива. Вишенке всегда отвечала почти любезно, если та к ней обращалась, и с Сабреташем обходилась вежливо. Колкие слова и насмешки исчезли, она больше не оскорблялась, если в пылу разговора у Сабреташа вырывались солдатские выражения.

Молодые люди дивятся этой перемене, а Сабреташ восклицает в восторге:

— Это имя господина Дюмарсель произвело такое чудо. С тех пор как она узнала, что мы знакомы с ним, она смягчилась, стало гораздо приветливее с нами, это меня не удивляет. Человек этот всегда приносил нам счастье, но все же это очень странно…

Вишенка радуется, что госпожа де Фиервиль не обращается с ней более холодно и неприязненно, и надеется со временем приобрести даже и дружбу тетки своего мужа.

В одно утро Леон прибежал к ней весь радостный, держа в руках распечатанное письмо.

— Душа моя, — говорит он, — объявляю тебе о скором приезде нового гостя.

— Как, еще?

— О, успокойся! Это посещение не будет нам неприятно… напротив, он доставит нам только одно удовольствие. Помнишь, я говорил тебе об одном моем искреннем друге… товарище моей юности… Когда я еще не был женат?

— Да, помню, тот человек, которого ты так любишь… который и тебя тоже любит искренно, говорил ты?

— О! В этом я уверен… Он ветреник, но сердце у него доброе, великодушное.

— И твой друг едет к нам.

— Да. Вот уж три года как он уехал из Франции, секретарем при посольстве в Константинополь. Но послушай, что он ко мне пишет, его слог также забавен, как и его разговор:

Леон, дочитав письмо, не заметил, что бледность покрыла лицо его жены, когда она услышала имя его друга.

— Итак, этот милый Гастон едет к нам, он будет здесь через два, три дня, может быть, и завтра, во всяком случае, я уверен, что он не замедлит своим приездом и что он так желает поскорее меня обнять, как и я его. Ты увидишь, какой он умный, веселый, безо всяких претензий, совсем не педант. Одним словом, это точный, ясный ум, что в наше время редкость, потому что столько людей стараются извратить тот, который у них есть. Ты полюбишь Гастона, моя дорогая, не правда ли? Сначала ради меня, впоследствии рада его самого. Но, боже мой… что такое… как ты бледна… тебе дурно?

— Да, мой друг, я нехорошо себя чувствую… у меня как будто лихорадка…

— Ты это только сейчас почувствовала?.. Потому что ничего не говорила, когда я вошел?..

— Да, сейчас… мне вдруг сделалось нехорошо… но это пройдет.

— Ты дрожишь, руки твои холодны, как лед. Я сейчас пошлю в город за доктором…

— Нет. Пожалуйста, не посылай за доктором, это и так пройдет. Я пойду, лягу. Не беспокойся. Мой друг, повторяю тебе, это пройдет.

— Хорошо, я подожду, но, если тебе не будет лучше, я сам пойду за доктором. Пойди отдохни, а я пойду отдать приказания, чтобы приготовили комнату для Гастона. Я не помещу его на другом конце дома, как мою тетушку, я хочу, чтобы он был поближе к нам. Отдохни, моя милая.

И Леон уходит от своей жены. Вишенка остается с поникшей головою, уничтоженная. «Гастон Брумиер, — говорит она себе, — это он. Это должен быть он! И он друг моего мужа и приедет сюда!»

Появление Сабреташа отрывает молодую женщину от ее мыслей. Он входит в ее комнату, говоря:

— Что такое? Я сейчас встретил Леона, который мне сказал, что его-Агата больна. «Ах, черт возьми, — подумал я, — надо пойти разузнать, в чем дело». Но, боже мой! Это расстроенное лицо… Что с вами, дитя мое?

Вишенка, бросившись на шею старому солдату, лепечет рыдая:

— Друг мой, я погибла!..

— Погибла! Как?.. Что такое? Придите в себя, дитя мое, чего вы так испугались?

— Мой муж ожидает с часу на час, возможно сегодня, одного из своих друзей. Он его любит как брата.

— Он мне это рассказывал. Ну, что ж?

— Ну… этот друг… это… тот… молодой человек, с которым я однажды встретилась в парке Сен-Клу, который привез меня в Париж…

— Почему вы думаете, что это он?

— Его зовут Гастоном.

— Многих так зовут… Имя это, конечно, не так обыкновенно, но все же много есть и Гастонов.

— Гастон Брумиер… эти именем подписано письмо друга, которое мне прочитал Леон. И мне помнится, что это же самое имя стояло на карточке, которую мне подал тогда тот молодой человек.

— Вы, может быть, ошибаетесь. Наконец, столько имен, похожих одно на другое.

— Нет, нет, я не ошибаюсь, это он… он самый… он возвращается из Константинополя, я поминаю, что и тот мне говорил, что он едет в Турцию.

— Положим, что это он, дитя мое. Прошло четыре года с тех пор, как он вас видел… вы теперь совсем уже не та, что прежде. Тогда вы были совсем молоденькой девушкой, худой, тонкой. Теперь же вы пополнели, у вас другая осанка, иные манеры. Этот молодой человек вас не узнает!

— О, нет! Нет… он меня узнает!

— Нет, говорю я вам. Если он честный человек, он не может, не должен вас узнать.

— Но он искренний друг моего мужа.

— Тем более! Но если, наконец, он будет так глуп и так подл, что начнет рассказывать. Что скажет он вашему мужу такого, чего бы мы ему уже сами не рассказали?

— Да. Я знаю, но горе, но краска стыда, которая покроет чело Леона. О! Вот когда он раскается, что женился на мне… Из великодушия он, может быть, будет скрывать от меня свои мучения, свои сожаления… но разве, вы думаете, я их не угадаю?.. Ах, вы теперь видите, что я составлю его несчастье, и это приводит меня в отчаяние.

— Никогда не следует отчаиваться, потому что этим горю не поможешь. Ободритесь!.. Не падайте духом. Быть может, молодой человек, которого вы ожидаете, совсем не тот, который вы думаете… а если это он… то я здесь… и не буду дремать.

Поддерживаемая увещаниями Сабреташа, Вишенка старается возвратить себе спокойствие и твердость духа. Когда муж приходит осведомиться о ее здоровье, она уверяет его, что ей гораздо лучше, и сходит с ним в гостиную, но бледность лица и томный взгляд изобличают ее тайные страдания.

Сама госпожа де Фиервиль заметила болезненное состояние Вишенки и удостоила спросить, что с нею. Молодая женщина отвечала так, как делают многие, когда не желают или не знают причины своей болезни. Она приписала все действия дурной погоде. Бедная погода! Сколько раз ты была в ответе за промахи докторов! Так легко обвинять тех, кто не может защищаться.

— Как это досадно, что ты заболела именно в ту минуту, когда мы ожидаем приезда Гастона… мне так хочется тебя с ним познакомить, — говорит Леон. — Я надеялся устроить вместе с ним какую-нибудь прогулку…

— Вы пойдете гулять без меня, — отвечает Вишенка, силясь улыбнуться.

— Без тебя? Ни за что! Как ты можешь думать, что я пойду бегать по полям, когда ты нездорова. Мы будем сидеть с тобою.

— Это не покажется веселым твоему другу.

— Почему же? Он будет рассказывать о своем путешествии, своих приключениях. С ним, вероятно, случилось множество презанимательных историй, потому что он, и живя в Париже, всегда любил разные похождения. Я помню, за некоторое время до его отъезда в Константинополь он мне рассказывал, что страстно влюбился в одну женщину, которую он увлек и которую потом никак не мог отыскать.

Слушая слова Леона, Вишенка чувствует, что готова упасть в обморок, она смотрит на Сабреташа, который спешит заговорить:

— С молодыми людьми всегда бывают различные приключения. Сколько, бывало, у нас их рассказывалось в полках… А в Африке, так там их было еще больше… Черт возьми… извините, сударыня… они оканчивались иногда весьма трагически… Бедуины не любят шутить.

— В обществе я встречалась раза два с господином Гастоном Брумиером, — говорит Леону госпожа де Фиервиль, — он мне показался большим ветреником, чрезвычайно легкомысленным в своих суждениях.

— Вы слишком строго к нему относитесь, тетушка. Гастон очень откровенен и никогда не скрывает своих недостатков. По-моему, это достоинство. Но в свете, конечно, многие предпочтут этому притворство и фальшивое благоразумие. У каждого свой вкус. Что касается меня, то я ненавижу притворство.

В ответ на эти слова госпожа де Фиервиль сжала губы и за весь вечер не сказала больше ни слова.

Следующий день проходит, а Гастона все еще нет, и Вишенка думает: «Если бы он переменил намерение, Если бы что-нибудь могло его задержать, но это была бы отсрочка, рано или поздно, пришлось бы с ним познакомиться. Господи! Если бы я могла измениться… постареть на десять лет… но тогда Леон больше бы не любил меня, и я слишком дорогою ценой купила бы свое спокойствие».

На другой день, когда все сидели за обедом, вдруг послышался во дворе топот лошадиных ног и щелканье бича, к крыльцу подъехала почтовая карета. Леон вскакивает из-за стола и бежит к окну, говоря:

— Я уверен, что это Гастон… да… да, это он… вот он выходит из кареты! Бегу к нему и сейчас приведу его к вам… прикажите поставить еще один прибор.

Леон уходит из столовой, Вишенка дрожит и едва имеет силу сидеть на своем месте; она смотрит на Сабреташа, который старается своими взглядами ободрить ее.

Слышны поспешные шаги на лестнице. В столовую входят Леон и его друг.

— Вот он, вот он, наконец, этот господин, которого мы ожидали с таким нетерпением, — говорит Леон.

Глаза Вишенки опущены, она не смеет взглянуть на приезжего.

— Прошу извинения, что я являюсь к вам в дорожном платье… это вина Леона… он не хотел позволить мне пойти переодеться, и я не мог не уступить желанию друга, которого я так давно не видел. Он положительно уверял меня, что вы не будете на меня за это сердиться…

— Да-да, тебя извиняют, в деревне не соблюдают всех этих тонкостей… позволь представить тебя моей жене… она теперь немного нездорова… но, несмотря на это, будет очень рада с тобой познакомиться.

Вишенка узнала голос Гастона; ей не нужно более смотреть на него, чтобы удостовериться, что это он.

— Милая Агата, вот мой лучший друг, Гастон Брумиер, — говорит Леон, подводя своего друга к жене.

Волей-неволей приходилось Вишенке взглянуть на того, кого ей представляли; поступить иначе значило бы выдать себя. Вишенка делает над собою усилие и поднимает глаза на Гастона; она встречается с его взглядом, устремленным на нее; она произносит несколько вежливых слов, старается сказать еще что-нибудь, но… глаза ее закрываются, и она падает без чувств на стул.

Внезапный обморок Вишенки помешал Леону заметить смущение и волнение, выразившееся на лице Гастона при виде особы, которой его представляли. Леон занят только своей женой, он подбежал к ней вне себя, восклицая:

— Агата! Милая Агата! Боже мой! Она нас не слышит, помогите мне, тетушка, что надо делать?

— Я полагаю, что, прежде всего ее следует перенести в ближайшую гостиную и положить там на диване.

— Успокойтесь, — говорит Леону Сабреташ, — успокойтесь, это скоро пройдет. Вы знаете, она уже несколько дней нездорова.

— Да, да, бедная моя Агата. Милый Гастон, ты извинишь меня, не правда ли?

И, не дожидаясь ответа своего друга, Леон берет на руки жену и несет ее в ближнюю гостиную, где кладет ее на диван.

Госпожа де Фиервиль тоже следует за больной. Являются горничная с различными спиртами, а профессор Гишарде приносит два полных графина с водою, взятые им с обеденного стола. Скоро легкая краска показывается на щеках молодой женщины, и, открыв глаза, она говорит мужу:

— Прости меня, я тебе доставляю столько хлопот.

— Вот что значит, что ты два дня тому назад не захотела призвать доктора, если бы ты тогда за ним послала, ты не была бы теперь больна. Но я вас не буду более слушаться, сударыня. Ты должна теперь отправиться в свою комнату и лечь в постель.

— Хорошо, если только это не будет тебе неприятно.

— Неприятно… почему? Потому, ты думаешь, что к нам теперь приехал Гастон? Неужели ты думаешь, что с друзьями церемонятся. Для меня важнее всего ты. Я сейчас же отнесу тебя в твою комнату.

— Но я могу и сама дойти, друг мой.

— Я тебя более не слушаюсь.

И Леон, взяв Вишенку на руки, уходит, сопровождаемый двумя горничными и господином Гишарде с графинами воды в руках.

Госпожа де Фиервиль возвратилась в столовую, где находился Сабреташ, наблюдавший за Гастоном, невольной причиной всей этой суматохи.

Гастон все стоял на том же месте, задумчивый, неподвижный. Счастливое, веселое лицо его сделалось мрачно, даже сурово. Его, по-видимому, преследовала какая-то неотвязная мысль. «Ужасно, если он узнал ее», — подумал Сабреташ.

— Милостивый государь, — сказала госпожа де Фиервиль, входя в столовую, — племянник мой просит вас извинить его. Он понес жену свою в ее комнату. Он сейчас придет.

— Я надеюсь, что Леон не будет стесняться меня. Как теперь себя чувствует госпожа Дальбон?

— Лучше, она очнулась… но ей нужно спокойствие…

— Да, — сказал Сабреташ, подчеркивая каждое слово. — Племянница моя уже несколько дней больна… она хотела себя пересилить… но, черт возьми!.. Когда надо беречь себя, она нисколько о себе не заботится.

Гастон, не обращавший до этой минуты никакого внимания на Сабреташа, оборачивается к нему и, смотря на него с любопытством, спрашивает:

— Вы дядя госпожи Дальбон, милостивый государь?

— Да, с вашего позволения… я служил двадцать пять лет Родине, состарившийся служака, как говорили в былое время, но который еще и теперь может пригодиться…

Речь дяди Агаты удивила Гастона, но он не сделал никакого замечания и опять погрузился в свои размышления.

Госпожа де Фиервиль, слушая Сабреташа, пожимала плечами, но не говорила ни слова. Положение этих трех особ было довольно затруднительно.

Гастон спрашивал себя, не была ли это игра его воображения, когда он смотрел на жену своего друга. Госпожа де Фиервиль находила странным внезапный обморок Вишенки и видимое замешательство Гастона Брюмиера; она подозревала, что тут крылась какая-то тайна, и намеревалась узнать ее. Сабреташ старался угадать по лицу молодого человека его намерения, если он узнал Вишенку.

Возвращение Леона и господина Гишарде положило конец этим натянутым отношениям.

— Как, любезная тетушка, вы еще не садились за стол? Милый Гастон, — говорит он, сжимая руку своего друга, — надо наверстать потерянное время. Жена не хочет, чтоб мы голодали, ей лучше, гораздо лучше.

— Это был только обморок, — сказал господин Гишарде, ставя оба графина на стол, — небольшой отдых принесет ей большую пользу.

— Племянница моя совсем пришла в себя? — спросил Сабреташ.

— Совершенно. Агата теперь чувствует только сильную слабость, и я не думаю, чтобы она была в состоянии сойти сегодня вниз. Ты уж извини, милый Гастон! Она и сама очень сожалеет, что заболела, именно в то время как ты приехал. Мне тоже это весьма досадно. Это набросило тень на наше счастье.

— Я надеюсь, ты не смотришь на меня как на постороннего, любезный Леон. Самое главное в эту минуту — это здоровье твоей жены. Может быть, ты бы желал теперь быть возле нее?

— Нет, нет, ведь все прошло, она отдохнет немного. Сядемте обедать, печали прочь, будем праздновать приезд Гастона, а завтра и Агата разделит с нами нашу радость.

Все сели за стол, но, несмотря на все усилия хозяина дома оживить общество, гости его проявляли сдержанность. Госпожа де Фиервиль была угрюма более обыкновенного; Сабреташ неспокоен; добрый господин Гишарде грустил, что ученица его не будет в состоянии играть вечером на фортепьяно; наконец, Гастон был до того растерян, что часто отвечал невпопад на вопросы своего друга, так что тот заметил, смеясь:

— Знаешь ли, милый Гастон, что твое путешествие в Турцию тебя очень изменило! Вместо прежней ветрености у тебя такой важный, задумчивый вид.

— Что делать!.. Всегда усвоишь себе что-нибудь от жителей той местности, где поживешь.

Я заразился молчаливостью от турок, но я надеюсь, что она во Франции у меня пройдет.

— Послушай, милый друг, ведь ты приехал к нам надолго, не правда ли? Впрочем, ты обещал мне в своем письме, в том только случае оставить нас, если я прогоню тебя… Берегись!.. Ты состаришься в «Больших дубах».

— Любезный друг, — отвечал Гастон со смущением, — я очень знаю, что ты никогда меня от себя не прогонишь… я останусь у тебя… сколько смогу… Это зависит от известий, которые я получу из Парижа.

— Хорошо, очень хорошо! Ты уже ищешь предлог покинуть меня, потому, что, приехав сюда, нашел жену мою больною. Беспокойные лица… и думаешь, что пребывание в моем доме не совсем приятно.

— Ах, Леон, какого ты дурного обо мне мнения. Я полагал, что ты лучше меня знаешь… Если бы я предполагал, что у тебя горе, и я в состоянии его усладить, вот тогда бы надо было меня гнать от тебя, потому что я иначе бы не уехал.

— Я пошутил, Гастон. Неужели ты думаешь, что я сомневаюсь в твоей дружбе?.. Но зачем тебе было говорить, что ты ждешь известий из Парижа? Господа, предлагаю выпить за полное выздоровление моей жены!

Все мужчины опорожнили свои бокалы, одна госпожа де Фиервиль не прикоснулась к вину. После обеда Леон пошел на минутку к Агате, чтобы узнать, как она себя чувствует.

— Какой он хороший муж, — говорит господин Гишарде.

— Да, он обожает свою жену! — восклицает Сабреташ. — Но и племянница моя тоже его страстно любит.

— Так это примерное супружество? — спрашивает Гастон.

— Да, милостивый государь, вот уже почти два года как они женаты, и до сих пор ни одно облачко не омрачало их счастья.

Госпожа де Фиервиль во время этого разговора смотрела в окно и делая вид, что не обращает никакого внимания на то, что говорится.

Леон возвратился от своей жены совершенно спокойный, довольный; она чувствовала себя хорошо и только из одной предосторожности не сходила вниз. Когда закончили пить кофе, Леон, взяв под руку Гастона, отправился с ним в сад. После такой долгой разлуки у друзей было много о чем поговорить.

Очутившись с Гастоном в одной из аллей сад, а, Леон начал:

— Если бы приехал к нам месяцами тремя раньше, Гастон, ты нашел бы здесь самое полное счастье… увидел бы счастливейшее супружество на земле.

— Разве теперь оно более не существует?

— О, нет, Агата и я, мы все так же любим друг друга, но пока на нас не упала с неба, как град на цветы, эта тетушка, которую ты видел… Госпожа де Фиервиль! Ты, кажется, был прежде с ней знаком. Ты знаешь, что она женщина гордая, насмешливая, души сухой, холодной… ничего общего с моей Агатой, которую она возненавидела прежде, нежели ее узнала.

— Почему же и за что она ее возненавидела?

— Потому что я женился, не посоветовавшись с ней, потому что я вступил в брак с девушкой без имени, без состояния, которую прежде можно было назвать гризеткой. Да, милый Гастон, тебе, чье сердце так хорошо понимает мое, тебе я все могу рассказать. Да, я женился по любви, я сделал то, что многие назвали бы безумием или глупостью. Потому что для этих людей богатство выше всего. Но жена моя прелестна, она любит меня, употребляет все усилия, чтобы сделать меня счастливым, не имеет другой мысли, других желаний, только разделяет мои. Порицаешь ты меня за это супружество?

— Если оно составляет твое счастье… если ты ни разу не раскаялся с тех пор, как женился…

— Я! Раскаялся в том, что женился на Агате?! Ах, друг мой, когда ты ее узнаешь, ты будешь завидовать моей судьбе.

— Но где же ты познакомился с… с твоей женой?

— Это целый роман. Пойдем, сядем вон в той рощице, я тебе все расскажу.

— Милый Леон, я, может быть, задал тебе нескромный вопрос? Ты имеешь полное право не отвечать мне на него.

— Помилуй! Что такое ты говоришь! Ты совсем отуречился! Если бы у тебя были огорчения, если бы ты был влюблен в кого, разве ты мне не рассказал бы все? Разве ты больше не тот, что был? Не мое второе я? Если в мое отсутствие кто-нибудь оскорбит меня, разве ты не станешь, как прежде, драться за меня? Если будут оскорблять честь мою, разве ты больше не сочтешь это оскорблением своей чести? Нужно ли мне припоминать тебе наши юношеские годы… Когда ты приходил ко мне и говорил: «Леон, ты сегодня должен стреляться на пистолетах, вот в таком-то месте», не спрашивая у тебя причины дуэли, я шел, уверенный, что если ты так решил, то это необходимо. Я шел драться, как бы ты пошел сам, если бы я тебя попросил. Когда друзья находятся между собою в подобных отношениях, у них не может быть тайн друг от друга.

Гастон, слушал, вздыхая, в то время как Леон припоминал все доказательства их дружбы, затем проговорил, подавляя свое волнение:

— Я не изменился, Я все тот же. Расскажи мне, как ты познакомился со своей женой.

— Прогуливаясь верхом на Елисейских полях. Она же часто ходила в Нелье с этим славным Сабреташем.

— Со своим дядей?

— Он ей не дядя. Моя бедная Агата — ребенок, брошенный в гостинице, в которую зашла ее кормилица, отправлявшаяся с ней в Париж. В этой гостинице кормилица ее внезапно умерла. Не нашли никаких бумаг, касавшихся девочки, которая до семнадцати лет и жила в этой гостинице. Бедное дитя! Какая ее судьба! Она, может быть, дочь богатых родителей, которые, вероятно, тщетно ее везде отыскивали.

— Действительно, странная судьба, — повторил Гастон.

— Что делала моя бедная Агата с тех пор, как оставила гостиницу, до того времени, пока встретилась со мной, — продолжал Леон, — я не могу тебе этого сказать, Гастон, потому что это история ее жизни, а не моей, но что я хочу тебе рассказать, это то, что она не хотела меня обманывать, когда я предложил ей мою руку, она отказала мне, говоря, что недостойна любви, которую она разделяла. Она призналась мне во всем, как признаются только своему духовнику, для того, чтобы я забыл ее, изгнал образ ее из моего сердца….

— Это хорошо… это благородно… — говорит Гастон, сжимая руку своего друга. — Тот, кто не обманывает, стоит прощения… Дальше… продолжай….

— Дальше? Ну, я хотел, как говорят, быть благоразумным, я сделал, что мог, чтобы забыть эту бедняжку, которая, рыдая, умоляла меня не думать больше о ней. Тщетные усилия. Образ ее меня не покидал. Я нанял квартиру в том самом доме, где жил Сабреташ. Я забыл тебе сказать, что этот старый ветеран был ее опорой, защитником, отцом, и без него она бы давно погибла. Это человек редкой честности, и ради этого всегда можно извинить его солдатские выражения в разговоре. Наконец, я опять посватался за Агату и получил вторичный отказ. Тогда я с ума сошел от любви и горя и слег в маленькой квартире, нанятой мною, чтобы быть поближе к ней. Случай и сострадание привели ее ко мне. Она меня узнала, увидела, что жизнь моя в ее руках, и перестала колебаться, согласившись стать моей женою. С этой минуты любовь наша становится только крепче и сильней. Агата не любит свет, и мы поселились в этом поместье. Приезд моей тетки — единственное облачко, затемнившее наше счастье. Однако ты приехал к нам, и мне ничего более не остается желать.

Лицо Гастона окончательно прояснилось, и, с любовью смотря на друга, он произнес:

— Все, что случилось, к лучшему, милый Леон, ты будешь счастлив в своем супружестве, и гораздо более, нежели те, которые женятся на великосветских барышнях, воспитанных в модных пансионах, которые вместе с богатым приданым приносят с собою привычку к роскоши и удовольствиям, разорительную для мужа. Ты дал своей жене общественное положение, и она это знает. Она любит тебя, следовательно, постарается воздать тебе счастьем за все, что ты для нее сделал.

— Теперь твоя очередь, Гастон, верно у тебя найдется, что мне рассказать.

— Право, нет. В Турции мои приключения были непродолжительны; я не вынес оттуда особенных воспоминаний и не думаю, чтобы оставил там кого-нибудь, кто бы грустил обо мне.

— Но в Париже… до своего отъезда… три с половиной года тому назад… ты рассказывал мне, что разыскиваешь одну молодую девушку. Ты говорил, что это очень оригинальное происшествие, но так и уехал, не поделившись со мной.

— Боже мой! Это было похоже на все любовные похождения… Теперь припоминаю, какая-то белошвейка. Я с ней встретился в театре, она мне назначила свиданье, однако не пришла. Вот и все.

— Так твое сердце свободно, тем лучше, ничто не будет тянуть тебя в Париж.

— Свободно!.. Не совсем. Я ухаживаю теперь за… одной дамой… вдовушкой… не могу ничего сказать тебе больше.

— Как, негодный! Но ты всего восемь дней как вернулся.

— Да… но я познакомился с ней в самый день моего приезда, потому не могу остаться здесь у тебя так бы долго, как хотел.

— Зачем же было писать совершенно иное?

— А потому, что, когда я писал тебе, мы с ней поссорились, но перед моим отъездом к тебе помирились.

— Прекрасно, милостивый государь! Вижу, что ты у нас не долго пробудешь… ветреник! Но пойдем в гостиную, моя почтенная тетушка придет в негодование, если мы здесь дольше пробудем. Вот я был бы рад, если бы она отправилась в Париж! Но она и не думает. Не могу поверить, чтобы ей было у нас весело, но она остается, желая сделать неприятное мне и Агате.

Гастон следует за своим другом, думая: «Бедная молодая женщина. Это я причина ее болезни. Она никогда не привыкнет меня видеть, но я нашел теперь повод, чтоб не оставаться здесь долго».

Когда друзья вошли в гостиную, Сабреташ вздохнул свободно, видя, что лицо Леона весело и спокойно.

Госпожа де Фиервиль тоже наблюдает за Леоном, и ей досадно, что она ничего не видит, не находит пищи для своих пересудов.

Вскоре пришли сказать, что приехал доктор, за которым посылал в город Леон, он спешит отвести его к жене, говоря:

— Это только из предосторожности, но лучше посоветоваться с доктором раньше, нежели позднее.

— Отличный муж! — восклицает господин Гишарде.

— Да, — отвечает Гастон, — но, кажется, у него отличная жена!..

— Это правда, — спешит ответить Сабреташ, чувствуя желание расцеловать Гастона. — Агата достойна любви. Подобный отзыв от дяди может показаться пристрастным, но позднее вы сами увидите, что это только правда.

— Я в этом уверен, милостивый государь.

Госпожа де Фиервиль, которую, вероятно, не занимал этот разговор, взяла свечу и ушла к себе.

Леон пришел от жены очень довольный: доктор сказал, что нездоровье госпожи Дальбон незначительно и что ей нужно одно спокойствие.

Мужчины провели вечер очень приятно. Принесли пунш. Гастон рассказал о нескольких своих похождениях в Турции, Сабреташ — в Африке, и, когда пробило одиннадцать часов, все удивились, что время прошло так быстро. Так как с ними не было госпожи де Фиервиль, то Гастон вспомнил несколько довольно фривольных анекдотов, а Сабреташ приправлял свои истории энергичными солдатскими выражениями.

На другой день старый солдат решил поговорить с Вишенкой наедине. Увидев, что Леон пошел в сад, он поспешил в ее комнату, она еще была в постели.

— Не бойтесь более ничего, дитя мое, — сказал он ей, — и не опасайтесь присутствия господина Гастона, я в нем теперь уверен. Он узнал вас, в этом уж нельзя сомневаться, но он не даст этого заметить ни одним словом.

После завтрака Вишенка сошла в гостиную. Она знала, что в это время госпожа де Фиервиль находилась еще в своей комнате. Ей казалась, что в отсутствие этой дамы свиданье с Гастоном будет для нее менее затруднительно.

Усадив жену на диван, Леон пошел за Гастоном, который играл в бильярд с Сабреташем и господином Гишарде.

— Жена моя в гостиной, — говорит он своему другу, — поди, познакомься с ней, вчера ты не успел сказать ей и двух слов.

Гастон, стараясь скрыть, что происходит в его душе, следует за Леоном.

Полулежа на диване, бледная, дрожащая Вишенка, ожидая его прихода, мысленно ободряет себя: «Смелее!.. Живя в свете, надо уметь скрывать свои чувства».

И она приветливо улыбается Гастону, которого подводит к ней муж.

— Привел познакомиться с тобой Гастона, моя милая Агата, — говорит ей Леон, — он надеется, что ты сегодня не встретишь его так, как вчера.

Гастон кланяется ей с таким почтением, что опасения ее начинают исчезать, и говорит ей:

— Я был в отчаянии, что вы заболели, упали в обморок в минуту моего приезда.

— Но ты в этом не виноват, — отвечает Леон, — не думаешь ли ты, что жена сделает тебя ответственным за все обмороки, которые могут с ней случиться?

— Надеюсь, нет. Если бы я думал, что присутствие мое причиняет малейшее беспокойство, я бы тотчас удалился, даже от моих лучших друзей.

Эти слова и вид, с которым они были произнесены, окончательно успокаивают Вишенку, и она отвечает Гастону:

— Милостивый государь, друг моего мужа всегда будет здесь любимым гостем. Счастье Леона была и есть моя единственная мысль. Он рад вас видеть. Я разделяю все его чувства.

— Знаете что? — сказал, смеясь, Леон. — Вы похожи на двух посланников, которые должны заключить какой-нибудь важный договор. Какой церемонный тон! Какая дипломатическая тонкость в разговоре! Ухожу от вас, вы слишком умны для меня. Надеюсь, когда вы познакомитесь поближе, вы не будете выражаться подобным языком.

Леон уходит из гостиной, и Вишенка остается одна с Гастоном Брумиером. Ужасная минута для молодой женщины, потому что она не знает, как станет обращаться с ней тот, который знал ее в дни ее несчастья.

Несколько минут проходят в молчании, минуты, показавшиеся весьма длинными для Вишенки, не смевшей заговорить первой. Наконец Гастон начал разговор тем, что стал хвалить окрестности, восхищаться прекрасными видами «Больших дубов», потом перешел к рассказам о своих путешествиях, о странных турецких обычаях, о жизни французов в Константинополе. И во все время разговора ни разу ни словом, ни намеком не коснулся своей встречи с молодою женщиной в Сен-Клу. Она слушала его все с большим и большим удовольствием и перестала бояться. Чтобы успокоить ее совершенно, Гастон старался не встречаться с ее взглядом. Вишенка со своей стороны тоже опускала глаза, когда он на нее глядел.

Скоро к ним присоединились Леон и Сабреташ, последний выразительно посмотрел на Вишенку, и она, улыбаясь, протянула ему руку. Они поняли друг друга… лицо старого солдата просветлело, и когда госпожа де Фиервиль явилась в гостиную, то очень удивилась, нашедши там только веселые лица.

— Кажется, нездоровье госпожи… Дальбон не имело никаких последствий? — говорит она, сжимая губы.

— Нет, милая тетушка, — отвечал Леон, — моя жена выздоровела… и вы, вероятно, так же как и мы, в восторге от этого.

— Я всегда думала, что в ее болезни не было ничего особенного, — пробормотала госпожа де Фиервиль.

«Вот тетушка, которая постарается расстроить ее счастье, — говорит себе Гастон, рассматривая госпожу де Фиервиль. — Бедная Вишенка… право, жаль!.. Она должна быть так счастлива… так удивлена своим новым положением, для которого, странно сказать, она как будто создана. Нет, я не буду разрушать ее блаженство… Стыд и срам тому, кто рассказывает о слабостях женщины… к тому же я овладел ею нечаянно, она не сама отдалась мне».

В конце вечера, перед тем как она сбиралась уйти к себе, Вишенка, улучив минуту, сказала тихонько Сабреташу:

— Вы его верно оценили, друг мой, он человек добрый и благородный, я более его не опасаюсь.

— Могло и так случиться, что я обманулся, что он не узнал вас, — отвечал Сабреташ.

— О нет, друг мой, он узнал меня, потому что никогда не смотрит на меня пристально… если бы было иначе, он не боялся бы, что я покраснею, встретившись с ним взглядом.

Прошло две недели. Гастон все еще находится в «Больших дубах», однако ищет какого-нибудь предлога, чтобы уехать в Париж. Несмотря на то, что он оказывает величайшее почтение жене своего друга и избегает оставаться с ней наедине, он чувствует, что присутствие его смущает Вишенку, нарушает ее счастье. И действительно, как она ни старалась скрыть свое замешательство, оно проглядывало в ее обращении с ним.

Поэтому Гастон уже давно бы уехал, если бы не боялся, что его скорый отъезд покажется Леону странным.

Сабреташ тоже, со своей стороны, не оставлял «Больших дубов», потому что Вишенка ему сказала:

— Прошу вас, добрый друг мой, не уезжайте от нас, пока здесь господин Гастон… я знаю, мне нечего его опасаться, но ваше присутствие необходимо… оно меня успокаивает.

Этих слов было достаточно, чтобы Сабреташ более не говорил о своем отъезде.

Что же касается госпожи де Фиервиль, которая явилась раньше всех в «Большие дубы», она, казалось, совсем тут поселилась, чтобы испытывать терпение молодых супругов. Наконец, однажды утром, Гастон получил письмо от одного из своих знакомых, предлагавшего ему купить, по случаю, отличные гаванские сигары. Этого было достаточно для Гастона: он получил письмо из столицы и поэтому пришел с ним в гостиную, где уже собралось все здешнее общество.

— Это что такое? — спросил Леон.

— Письмо, которое я получил из Парижа.

— Из Парижа?.. Знаю, что ты теперь нам объявишь. Ты хочешь ехать. Я угадываю это по твоему сердитому виду.

— Боже мой! Это не моя вина, милый друг-важное дело… требующее моего присутствия в Париже…

— Да, да, я знаю, — говорит Леон, подходя к Гастону и шепча ему на ухо, — твоя новая страсть! Находят, что ты слишком долго не едешь… Ты никогда не переменишься!.. Женщины прежде всего!.. Но не берусь тебя исправлять.

Гастон улыбается, чтобы Леон мог подумать, что причина его отъезда действительно угадана, потом говорит ему громко:

— Повторяю тебе, друг мой, что это важное дело, от которого зависит мое будущее.

— Как хочешь! Ты сам себе господин, но уезжать, пробыв только восемнадцать дней… потому что только восемнадцать дней прошло с тех пор, как ты здесь… а ты должен был пробыть до того времени, когда начинается охота… ты так мне сам писал… и я на это надеялся… Я всегда верю тому, на что мне подают надежду.

— Вы, должно быть, имеете частые разочарования, племянник, — насмешливо произнесла госпожа де Фиервиль.

Вишенка молчала, но при первых словах Гастона почувствовала, что облегчение распространилось по всему ее существу. А Сабреташ, смотря на Гастона, думал: «Славный молодой человек!.. Это он хорошо делает… мне жаль, что он уезжает… а вместе с тем я очень доволен… малютка опять будет весела… это главное. До остального мне дела нет».

— Сударыня, — сказал Гастон, обращаясь к госпоже де Фиервиль, — если Леон верит в мою к нему дружбу, в мою истинную к нему привязанность, то не сомневайтесь, что он в этом не будет разочарован. Дружбу свою можно доказать тысячью способами, так же как… свою злость и ненависть. Кому, как не вам, это известно.

— Боже мой! — восклицает Леон. — Неужели ты думаешь, любезный друг, что я могу применить к тебе рассуждение моей тетушки… которая не имеет привычки видеть у людей хорошие стороны.

— Я смотрю, как следует, племянник.

— Но все это мешает мне надеться, что Гастон возвратится к нам, когда ему удастся уделить минутку дружбе… И ты, Агата, думаешь так же, не правда ли?

— Да, друг мой, — отвечает молодая женщина, — я верю в истинную привязанность к тебе господина Гастона.

— Позвольте просить вас, сударыня, верить так же и в мою вам преданность. — Гастон поклонился.

Вишенка, краснея, опустила глаза. Госпожа де Фиервиль покашливала, злобно смеясь.

«Очень бы я желал, — думает Сабреташ, покручивая усы, — дать проглотить ей от кашля палку ячменного сахара в метр длиною».

На другой день рано утром Гастон говорил своему другу, прощаясь с ним:

— Жена твоя достойна всей твоей любви, потому что она только и думает о твоем счастье, но тетка твоя старается его возмутить. Постарайся избавиться от тетушки, это самый лучший совет, который я могу тебе дать.

— А ты скоро к нам вернешься?

— Как только появится возможность.

После отъезда Гастона Вишенка, более нежели когда-нибудь, окружает Леона вниманием и нежнейшими ласками, стараясь, чтобы он не так скучал о своем друге. Она стала опять весела, любезна, к ней возвратились здоровье и свежесть лица.

Госпожа де Фиервиль все это замечала, не показывая вида. Она оставляла пока про себя все свои наблюдения, выжидала минуту, чтобы высказать их все сразу.

Через неделю после Гастона и Сабреташ покинул своих детей. У него действительно были дела в Париже. Госпожа де Фиервиль только того и ждала. Старый солдат внушал ей невольное почтение, при нем она не смела давать волю своему злоречию.

На другой день после отъезда Сабреташа госпожа де Фиервиль, все высматривавшая, чтобы ей остаться наедине с племянником, увидела, наконец, что он ходит один по саду. Она тотчас же отправилась к нему и, настигнув его, любезно заговорила с ним:

— Вы прогуливаетесь один, Леон? Что же это жена ваша вас оставила?

— Нет, тетушка, жена меня не оставляла, она играет на фортепьяно, потому что знает, что мне будет очень приятно, если она станет хорошей музыкантшей.

— Действительно… она должна радоваться учиться чему-нибудь… и она хочет утешать вас музыкой, чтобы вы не скучали о вашем друге, это очень любезно с ее стороны.

— Я сожалею, что Гастон так скоро от нас уехал, но я не скучаю и никогда не буду скучать, когда со мной Агата, И я не знаю, почему она долж — на утешать меня, не ее вина, если Гастон так поспешно нас оставил.

— Вы так думаете, Леон?

— Конечно, а вы думаете иначе?

— Да, я думаю иначе.

— Это меня не удивляет. Мы с вами никогда не сходимся ни в мыслях, ни в чувствах.

— Действительно, нет…. вы так еще простодушны в некоторых вещах… что весьма для меня удивительно. Молодой человек, знакомый со светом…

— Не знаю, к чему клонятся все ваши речи, и не хочу их разгадывать. Что касается Гастона, он уехал в Париж потому, что у него есть там дела. Ясно, что жена моя тут ни при чем.

— Дела? И вы этому поверили, Леон? Действительно, вы очень простодушны!

— Поверил… Боже мой, тетушка, вы заставите меня сказать вам вещи, которые вам совсем не следует знать… Но если уж это вас так интересует… Гастон влюблен… очень влюблен… та, которая покорила его сердце, находится в Париже… что она скучала без него и написала ему, чтобы он возвращался… Он уступил ее просьбам, что очень естественно… Что значат друзья по сравнению с любимой женщиной?.. Ну, довольны ли вы теперь, тетушка?

Госпожа де Фиервиль насмешливо усмехнулась и, вынув из кармана скомканное письмо, расправила его и, пробегая его глазами, ответила:

— Однако, ничему не надо верить. Так это написала возлюбленная господина Гастона… ей пришлось скрывать свои чувства под видом гаванских сигар, и для большей предосторожности она подписалась мужским именем…

— Как, что вы говорите, тетушка? Какое еще письмо?

— То самое, которое ваш друг получил накануне своего отъезда. Он потерял его в саду… действительно его нечего было беречь… оно мне попалось случайно… и я открыла тайну этого поспешного отъезда… этого дела, не терпящего отлагательства!.. Вот посмотрите сами.

И госпожа де Фиервиль передала письмо Леону, который, прочитав его, затем изорвал в клочки и отбросил в сторону.

— Гастон волен в своих действиях, — сказал Леон, — он желал уехать и искал к тому предлог. Это нас не касается.

— Вы думаете? Напротив, мне кажется, это вас очень касается… по крайней мере, вашей жены.

— Боже мой! Тетушка, какая у вас манера выражаться… я не люблю недомолвок, что вы хотите сказать?.. Что может быть общего между Агатой и Гастоном, которого она не знала!

— Которого она не знала?.. Ах, мой бедный Леон, какой вы славный муж!.. Есть вещи, которые всем в глаза бросаются, но которые муж не видит… Известие, что Гастон Брумиер приедет сюда, оказало такое впечатление на вашу жену, что она заболела. Она вздрагивала каждую минуту, когда вы говорили о вашем друге, она десять раз в минуту менялась в лице. Наконец господин Гастон приезжает, и происходит трагедия, она падает в обморок, друг ваш смущается, веселость его исчезает и заменяется грустью. Когда же они опять свиделись, то едва осмеливались говорить друг с другом, смотреть друг на друга… Один дрожал и смущался, другая бледнела и боялась… Вы этого ничего не видели, милый племянник, так и следовало! Мужья никогда ничего не видят… а вы в этом отношении совершеннейший муж!.. Очень весело наблюдать.

Леон слушал свою тетку, не прерывая ее, и употреблял все усилия, чтобы скрыть впечатление, которое произвели на него ее слова, но откровенные и чувствительные люди плохо умеют скрывать то, что происходит в их душе. Наконец он произнес:

— Если бы жена моя была прежде знакома с Гастоном, она бы этого от меня не скрыла… в этом не было преступления.

— Откуда вам знать?

— Сударыня… вы осмеливаетесь обвинять мою жену?

— Боже мой! Я никого не обвиняю… я передаю мои наблюдения, вот и все. Я говорю вам: «Откуда вам знать?» Потому что вы действительно ничего не знаете.

— Я знаю, что моя Агата любит меня… знаю, что Гастон самый преданный мне друг, и с меня этого достаточно, чтобы быть уверенным, что ни тот, ни другой меня не обманут.

— Кто вам говорит об этом? Я вам доказываю, что они прежде были знакомы, вот и все. Вы, вероятно, не станете утверждать, что знаете все прошлое вашей жены.

Леон сделал легкое движение, которое не скрылось от глаз госпожи де Фиервиль, и она продолжала:

— Я далека от мысли, чтобы жена ваша желала быть вместе с вашим добрым другом Гастоном, напротив, посмотрите, как она стала весела, с тех пор, как он уехал! Мне это только доказывает, что присутствие его напоминало ей вещи… которые она желает забыть.

Леон прохаживался несколько времени молча по саду, его бледность и судорожно сжатые губы доказывали, что клевета достигла цели. Гуляя рядом с Леоном, госпожа де Фиервиль наслаждалась последствиями своих злобных наветов; она ожидала, что племянник начнет у нее расспрашивать, не сделала ли она еще каких наблюдений, как, вдруг становясь перед ней, он сказал ей голосом вежливым, но весьма холодным:

— Кстати, у меня тоже было нечто сказать вам сегодня утром.

— Что же, племянник?.. Говорите, я буду рада вас слушать…

— Жена и я едем путешествовать… заглянем в Швейцарию, будем в Италии. Я должен был вас предупредить, потому что я не думаю, чтобы вы захотели остаться одной в «Больших дубах».

— Вы едете… путешествовать? Чему приписать такое внезапное решение?.. А когда думаете вы привести в исполнение этот прекрасный план?

— Мы уедем с женою послезавтра.

— Очень хорошо, милостивый государь, я вас понимаю… это вы меня хотите выпроводить отсюда.

— Нисколько, сударыня, но я полагаю, что вы не желаете помешать нам с женою ехать путешествовать?

— Конечно, нет, милостивый государь, нисколько не желаю мешать радостям и удовольствиям… такого примерного супружества. Уезжайте послезавтра. Я сегодня вечером оставлю ваш дом, избавлю вас от своего присутствия. Очень хорошо понимаю, что я здесь лишняя.

И госпожа де Фиервиль ушла в бешенстве, что ее злобные слова имели такие последствия.

Леон же отправился к жене и сказал, обнимая ее:

— Душа моя, я хочу поехать с тобой путешествовать, постранствовать по свету. Госпожа де Фиервиль не спешила оставить нас в покое, и это единственное средство избавиться от нее, согласна ты ехать?

— Друг мой, только бы ты был со мною, я везде буду счастлива.

Леон нежно поцеловал свою жену и подумал: «Как нехорошо со стороны тетушки желать расстроить мое счастье! Я действительно избрал самое лучшее средство, чтобы избавиться от нее».

В этот же самый вечер госпожа де Фиервиль покинула «Большие дубы», говоря себе: «Хорошо же! Меня вынудили уехать, я отомщу!»

На другой день после ее отъезда Леон уехал с женой в Италию.

В одном доме на улице Святого Доминика, в прекрасной комнате, убранной с тем строгим изяществом, по которому можно составить себе мнение о тех, кто в ней обитает, перед пылавшим камином в кресле расположилась дама, одетая в бархатный капот, подбитый мехом, на голове ее был прелестный кружевной чепчик. Она сидела, протянув ноги к огню. На дворе стоял январь, холод был очень чувствителен, но он не проникал в эту теплую, прекрасную комнату госпожи де Фиервиль, потому что именно к ней мы привели читателя.

Возле тетки Леона стоял столик, на котором лежали книги и все принадлежности для письма. Но она не писала теперь и не обращала внимания на книгу, которую бессознательно держала в руках: она, казалось, была погружена в свои размышления, когда лакей пришел ей доложить, что господин Дюмарсель просит позволения ее видеть.

При этом имени госпожа де Фиервиль не в силах скрыть некоторого волнения, но, тотчас же овладев собою, говорит слуге:

— Просите господина Дюмарселя.

Мы уже давно не встречались с этим человеком, который с такою предупредительностью, с таким великодушием помог тогда Сабреташу, предоставив ему работу, и тем самым дал ему средства к безбедному существованию.

Он почти не изменился. У него все тот же важный, благородный вид, но на лице его, более, нежели когда-нибудь, видны следы грусти, и он, кажется, с трудом борется с овладевшим им унынием.

Господин Дюмарсель вошел, поклонился и сел, причем так, как только садятся в доме у самых близких знакомых.

— Здравствуйте, мой милый Арман, — сказала с притворной улыбкой госпожа де Фиервиль, — вы опять возвратились в Париж?

— Да, сударыня, я вернулся вчера вечером… и к вам мой первый визит.

— Благодарю вас… Вы надолго отлучались?

— Почти на пять месяцев.

— И… ваше путешествие?

— Окончилось, как всегда! Не имею никакого результата… тщетно, бесполезно!

— Боже мой! Прошло столько лет! Как можете вы еще сохранять надежду? Если вы могли получить какие-нибудь сведения о том, кого вы разыскиваете… вы давно бы их имели. Но после стольких поездок… Столько напрасных розысков… вы видите, что нужно покориться.

— Нет, сударыня, я не могу. У меня нет вашей твердости, вашего мужества… и в особенности у меня нет вашего сердца. Найти мою дочь — это цель моей жизни… моя единственная мысль… Зачем перестану я отыскивать ее? Разве у меня были когда-нибудь доказательства ее смерти? Какие обстоятельства могут заставить меня думать, что она сделалась жертвой какого-либо несчастья? Дочь моя и кормилица ее исчезли, вот все, что я знаю. Разве этого достаточно, чтобы я сказал себе: «Дочь моя умерла, нет более надежды отыскать ее?» Нет, нет, напротив, что-то говорит мне, что моя маленькая Клотильда жива. Поэтому лучше слушать этот тайный голос, хотя бы он меня и обманывал, нежели голос холодного рассудка, не оставляющий мне ничего, кроме горя и сожалений.

— Ах, боже мой! Милостивый государь, я никак не желаю увеличивать вашего горя… и говорю только, что после стольких лет, если бы можно было достать какие-нибудь сведения, они бы были у вас. Если эта кормилица жива еще, почему же вы никогда ничего о ней не слышали?

— Кормилица эта, вероятно, умерла, потому что, если бы было иначе, она, зная мое имя, мой адрес, непременно написала бы мне. Очень может быть, что Пиеретта Жерар умерла, но из этого нельзя заключить, чтобы умерло и дитя, которое я ей доверил. Ах, Адель! Если бы вы меньше заботились о зашей репутации… и имели бы более любви к этой бедной девочке, ничего бы этого не случилось.

— Как жестоко с вашей стороны так упрекать меня! Точно как будто я виновата, что эта кормилица исчезла с ребенком, которого вы ей поручили. Заставив меня… сделать проступок… за который я и теперь еще краснею… вы находите, что я дурно поступала… стараясь спасти свою честь… стараясь не возбуждать гнева моего отца… который был чрезвычайно строгих правил… и никогда бы меня не простил.

— Как знать! Ведь вы ни разу не пробовали получить его одобрение для нашей любви. О! Теперь я хорошо знаю вас, но тогда мы были оба молоды, и я любил вас страстно. Очутившись случайно одна со мной в деревне… вы пали в минуту слабости. Я не желал ничего более, как сделаться вашим мужем… Я хотел идти просить вашей руки у вашего отца.

— Да, рассказав ему, что случилось? Он бы вас славно принял!

— Когда отец девушки имеет дело с честным человеком, он всегда кончает тем, что прощает… Тогда у меня еще не было состояния, это правда, но у меня было всеми уважаемое имя. Вы умоляли меня подождать… я вам повиновался… Ах, если бы я знал тогда, что вы готовились быть матерью, я бы послушался только голоса долга, я бы все рассказал вашему отцу.

— Да… и он бы запер меня в монастырь.

— Нет, теперь не запирают более девиц в монастыри… Наконец вы мне сказали, что проступок ваш имел последствия и обещали вверить мне ваше дитя.

— Я сдержала слово, милостивый государь, эту маленькую девочку отдали вам.

— Да, и без всякого затруднения… Вы так спешили от нее избавиться!

— Не хотели ли вы, чтобы она воспитывалась в доме моего отца?.. Это было бы хорошо, после всех предосторожностей, которые я должна была употреблять, чтобы скрыть свой стыд!..

— Ваш стыд! Да, вы стыдитесь быть матерью! Звание такое почетное, такое благородное, такое сладостное, по которому вздыхают множество женщин. Звание матери, часто заставляющее их забывать дни, недели перенесенных лишений, для вас же оно было только стыдом!..

— Но, милостивый государь, я была не замужем!

— Естественные чувства стоят выше общественных толков!.. Преступная в глазах света… вы тем не менее должны были любить вашу дочь… должны были покрывать ее своими поцелуями и ласками… потому что дитя это не было ни в чем виновато, и ребенок, плод ли она преступной связи или законного брака, имеет одинаковые права на нашу любовь.

— А кто вам сказал, милостивый государь, что я не любила… это дитя?..

— Да? И вы, вероятно, поэтому потребовали, чтобы наша дочь…

— Ради бога, говорите тише…

— Действительно, сударыня, я должен был бы сказать, моя дочь, вы потребовали, повторяю я, чтобы ее отдали к кормилице, подальше от Парижа… Вы так боялись встретиться с нею!..

— Предосторожность эта была необходима, вы сами тогда на это согласились…

— То есть я имел слабость уступить вашим желаниям. Побывав в Монпелье, я случайно познакомился там с одними добрыми крестьянами, жившими в маленькой деревушке недалеко от города… Во время моих прогулок я часто останавливался в домике Жерора, отдохнуть и поесть прекрасных пирожков, которые пекла его жена. У Пьеретты был ребенок, но как эти добрые люди были небогаты, то они искали взять себе еще дитя в питомцы. Я пошел к ним и предложил крестьянке взять воспитывать к себе мою дочь. Она с радостью согласилась, поехала со мной в Париж, взяла девочку и увезла ее к себе. Прошло два года… я часто видел мою Клотильду… она была прелестна… бедное дитя, она меня уже знала и любила… Что же касается вас, то вместо того, чтобы спрашивать у меня о вашей дочери, вы стали удаляться от меня… стали избегать моего общества.

— Но, милостивый государь, чтобы сохранить мою репутацию, я должна была вести себя осторожно…

— Скажите лучше, что вы перестали любить меня, что вид мой напоминал вам то прошлое, которое вы желали бы изгнать из своей жизни… Наконец… вы вышли замуж за господина де Фиервиль!

— Отец мой потребовал моего согласия на этот брак, и у меня не было никакой причины, чтобы… отказать…

— Никакой причины? Мне кажется, у вас была самая законная, самая уважительная, если бы вы ее сказали…

— Обесчестив себя… покрыв позором седины моего отца.

— Лучше не будем об этом говорить!.. Вы перестали любить меня… Когда я узнал о вашем супружестве, то, должен вам признаться, ваша неверность меня не огорчила, потому что я уже вас понял и оценил. Я уже не мог сказать себе: «Дочь моя теряла мать»… Бедная девочка никогда ее не имела…

— Как вы строги ко мне, милостивый государь… как бесчеловечны!..

— Потому что я уже давно собираюсь высказать вам все, что накипело у меня на душе… Да, вы вышли замуж без угрызений совести, без сожалений… а тогда еще моя бедная Клотильда не была для нас потеряна!.. Узнав, что вы замужем, я не захотел более лишать себя присутствия и ласк моей дочери. Я поспешил написать к кормилице. Эта женщина была уже тогда вдова, и ребенок ее умер. Ничто более не удерживало ее в родной деревеньке. Я нанял маленький домик в окрестностях Парижа и хотел там поместить ее… она с радостью приняла мое приглашение… Таким образом, я бы всякий день мог видеть мою дочь… Увы! Эти счастливые надежды не должны были осуществиться… Пьеретта Жерор продала свой дом и отправилась в Париж, где я ее ожидал с нетерпением, но тщетны были мои ожидания, она не приехала.

— Вот чего я никогда не могла понять. Разве она уехала не в дилижансе?!

— К несчастью, нет! Я же, видя, что она не является ко мне, поехал в деревню, где она жила, там мне сказали, что Пьеретта, взяв мою дочь, отправилась пешком в Монпелье. Обе были здоровы, когда оставили деревеньку. В Монпелье Пьеретта хотела взять место в дилижансе. Я навел справки в Монпелье, оказалось, что действительно в контору дилижансов приходила крестьянка с ребенком на руках, желая взять место в одной из карет, отправлявшихся в Париж, но, к несчастью, дилижанс уже уехал. Тогда Пьеретте пришла в голову пагубная мысль пойти одной на большую дорогу, в надежде встретить часто проезжающие там повозки купцов, отправляющихся на различные ярмарки и деревенские праздники. Эти люди за самую маленькую плату дают места путешественникам в своих повозках. Вероятно, Пьеретте попался на дороге такой попутчик, в этом нет и сомнения. Но потом, — куда она девалась? Где высадил ее купец? Вот чего я никак не мог узнать. Напали ли на нее в дороге? Обокрали ли, убили ли, что с ней случилось? Я не мог открыть… После тщетных поисков, с горя, я решился поступить на военную службу, надеясь пасть под пулями, но смерть бежит от тех, кто ее не страшится.

— И вам досталось богатое наследство от одного из ваших родственников?

— Да, но к чему мне это богатство? Я не могу никого им осчастливить.

— Вы еще молоды, вы можете жениться.

— Жениться? Нет, я этого не сделаю: если дочь моя еще жива, она одна будет иметь всю мою любовь.

— Повторяю вам, любезный Арман, что вы неблагоразумны. Вполне могло случиться, что… эта девочка умерла во время своего переезда в Париж. Дети подвержены самым разным болезням, а кормилица, боясь ответственности, скрылась в другую местность, не уведомив вас о смерти ребенка.

— Да… знаю, что можно и это предполагать.

— Потом, если Клотильда и жива еще, то прошло столько времени, ей теперь было бы…

— Двадцать два года с половиною.

— Вот видите, почему бы вы могли ее узнать?

— По этому предмету, сударыня.

И господин Дюмарсель вынул спрятанный на груди его маленький стеклянный медальон, в котором лежали волосы, составлявшие цифры, цветок и различные украшения.

— Я приказал сделать два совершенно одинаковых медальона: один из них я повесил на шею моей дочери, запретив кормилице когда-либо его снимать с нее, другой же оставил у себя.

— И вы думаете, что, выросши, эта бедная Клотильда все продолжала носить его?

— Без сомнения, я полагаю, что если мы владеем предметом, посредством которого можем надеяться отыскать когда-нибудь своих родителей, получить имя, найти семью, как бы бедна она не была, то подобный предмет для нас выше всякой драгоценности.

Госпожа де Фиервиль замолчала, и некоторое время оба не говорили ни слова. Наконец тетка Леона сказала равнодушным голосом:

— Я овдовела… после нескольких лет супружества… к несчастью, у меня не было детей!..

— Детей, — воскликнул господин Дюмарсель, бросив на нее строгий взгляд, — детей! Господь справедлив, он не дал их той, которая оттолкнула от себя свою дочь!..

Движение гнева и нетерпения вырвалось у госпожи де Фиервиль, но, стараясь сдержать себя, она возразила:

— Кажется, милостивый государь, вы пришли сегодня ко мне с заранее предвзятым намерением… говорить мне колкости… Очень хорошо… выливайте свой гнев… я слишком хорошо воспитана, чтобы отвечать вам.

— Нет, я пришел к вам, Чтобы поговорить с вами о моей дочери… о моих тщетных поисках… я все думаю, что этот предмет должен вас занимать… вижу, что я ошибся… Впредь не буду больше говорить о том, что вы желаете забыть.

После этих слов молчание возобновилось, и его прервала опять же госпожа де Фиервиль.

— Извините, пожалуйста, милостивый государь, если я нарушу нить ваших размышлений… но мне надо задать вам несколько вопросов…

— Спрашивайте, сударыня, я к вашим услугам.

— Вы, вероятно, знаете, что племянник мой, Леон Дальбон, который мог бы составить блестящую партию, женился… на гризетке.

— Да, мне сказали, — отвечал, улыбаясь, господин Дюмарсель, — что племянник ваш женился по любви… Это, конечно, должно вам казаться весьма странным, потому что вы не понимаете подобных союзов.

— Да, я не понимаю, как человек в положении моего племянника может породниться бог знаете какими людьми… Какой-то господин Сабреташ… старый солдат… это дядя его жены… Как лестно находиться в обществе такого господина, который выражается как извозчик!.. Но этот ужасный Сабреташ… хвалился, что он и племянница его знакомы с вами… неужели это правда? Что же касается меня, то, признаюсь, мне это показалось так необыкновенно, что я не поверила.

— Напрасно, сударыня… я действительно знаю этого старого ветерана и его племянницу Агату… прелестную молодую девушку, потому что, когда я ее увидел в первый раз, она еще не была замужем… Она понравилась мне с первого взгляда… так приятно было слышать ее нежный голос… вся ее особа заинтересовала меня в высшей степени…

— Боже мой, милостивый государь, вы говорите о ней с таким жаром… что я могу опасаться за спокойствие моего племянника.

— Я говорю, что чувствую, и нахожу, что нет надобности скрывать свое мнение, если оно искренно и правдиво. О чувствах же, которые испытываю к этой молодой женщине, я могу громко говорить всем и каждому, не краснея.

При этом ответе госпожа де Фиервиль не может скрыть свою досаду и с гневом сжимает и комкает попавшиеся ей под руку бумаги.

— Но вот что неоспоримо, — говорит она, — это то, что мой племянник отлично сознает, что он никуда не может показаться со своей женою в свете. Она была бы положительно не на своем месте. Потому в самый день свадьбы он уехал с женою в Бретань, в поместье свое «Большие дубы». Они жили там, как медведи в берлоге, не принимая никого из соседей.

— Вы, вероятно, посетили их там, сударыня?

— Да, милостивый государь, я не хотела противиться своему любопытству, я желала видеть, что это за чудо, которое скрывают от всех.

— Что же? Не нашли ли вы, что в этой молодой женщине есть какое-то очарование, есть нечто, что так и влечет к ней?..

— Нет… она хороша, я этого не отрицаю… но есть тысячи женщин гораздо лучше ее. Племянник и его… супруга пробыли два года в Бретани, потом в один прекрасный день уехали в Италию.

— Да, но они уже несколько дней как в Париже. Леон и Агата возвратились из своего путешествия.

— А! Вы это знаете?

— Да, знаю, сударыня, потому что я вчера видел Сабреташа, и он меня известил о возвращении своей племянницы… он в восторге.

— Позвольте, однако, спросить у вас, милостивый государь, если это не будет нескромностью с моей стороны, где вы познакомились с этими людьми?

— Этими людьми?.. Боже мой, сударыня, почти всегда случай доставляет знакомства… Сабреташ был несчастлив, племянница его очень больна, и я воспользовался возможностью быть полезным старому солдату.

— То есть вы дали ему работу!

— Именно так.

— Чем занимается этот господин? Кажется, шьет сапоги?

— Нет, сударыня, он маляр.

— Это восхитительно!.. И сказать, что мой племянника взял себе жену из семейства господина Сабреташа!

— Что же тут дурного? Сабреташ честный человек. Прежде он защищал свою Родину, а теперь поддерживает свое семейство… я горжусь, что могу пожать руку такому человеку… К несчастью, истинно честные люди, безупречного поведения, редки на свете! И когда встретим таких людей, ими нельзя пренебрегать… к какому бы слою общества они ни принадлежали.

— Не спорю!.. Этот дядя может быть феникс честности! Что же касается его племянницы, ручаюсь, что тут совсем все наоборот.

— Как можете вы так говорить!.. Ведь это жена вашего племянника!

— Да, я говорю так о женщине, которая не должна была стать его супругой… которая его обманула, я в этом уверена… выдала себя за добродетель, которой не была.

— Такие подозрения… О! Как это дурно! Что вам сделала госпожа Дальбон, что вы ее так браните?

— Повторяю вам, что меня она не обманет… что ее жеманный вид… любовь, которую она показывает мужу… все это не заставит меня переменить мое мнение. Я заметила такие вещи, которые убедили меня, что я права, сомневаясь в добродетели этой дамы.

При этих словах господин Дюмарсель встал, взял свою шляпу и, кланяясь госпоже де Фиервиль, сказал:

— Я не хочу более слушать, как клевещут на особу, в которой я принимаю сердечное участие… Прощайте, сударыня.

— Как, милостивый государь, вы уходите, потому что я не разделяю вашего пристрастия к госпоже Дальбон?.. Это уже слишком!

— Что делать! Я не могу слышать, как бранят тех, кого я люблю…

— Но когда они этого заслуживают? Чтобы обвинять кого, надо иметь доказательства, иначе это будет только клевета.

— Хорошо же, я докажу вам, что все, что я сказала об этой женщине, справедливо… я узнаю ее прошлое… докопаюсь до него… и поспешу тогда поделиться с вами моими открытиями… И вы увидите, оклеветала ли я ее!..

— А в ожидании этого позвольте мне с вами проститься, сударыня.

И господин Дюмарсель вышел, низко поклонившись госпоже де Фиервиль, которая гневно ударила рукою по стоявшему возле нее столику, восклицая:

— Но она им всем вскружила голову, эта Агата!.. Ах, как я буду довольна, если мне удается доказать им, что я не обманулась, что я поняла ее лучше их.

Пропутешествовав четыре месяца, посетив Швейцарию и часть Италии, Леон и его жена возвратились в Париж, по-прежнему счастливые, по-прежнему любящие друг друга, как в первые минуты супружества. Подозрения, которые хотела возбудить в Леоне госпожа де Фиервиль, не пустили корней в его сердце. До своего брака с ним Вишенка так откровенно ему все рассказала, что ему и в голову не приходило, чтобы она вздумала его обманывать.

Они приехали в Париж, потому что у Леона были дела в городе, и ему не хотелось оставлять Вишенку одну в «Больших дубах». Молодые супруги располагали провести зиму в Париже и с наступлением весны возвратиться в Бретань.

Вишенке очень хотелось жить в Париже как можно уединеннее, но для богатых людей это не всегда возможно. Молодая женщина не желала выезжать в свет, но всегда просила Леона не отказываться от приглашений, которые сыпались на него со всех сторон. Но Леон предпочитал всем светским удовольствиям общество своей жены. Он очень любил театр, часто ездил туда с Вишенкой, которая сначала скрывалась в глубине ложи, едва осмеливаясь осмотреть партер, но мало-помалу попривыкла, перестала прятаться, тем более что видела, как Леон доволен, что она стала менее робка и застенчива.

Гастон Брумиер посетил в Париже молодых супругов. Он был все так же сердечно предан своему другу и оказывал Вишенке самое почтительное внимание, но посещения его были непродолжительны, и он всегда старался приходить, когда Леон был дома.

Этот последний замечал все это, но на что он мог пожаловаться? На то, что друг его не хотел ухаживать за его женой… он не был из числа таких мужей.

Вскоре по приезде в Париж Леон сказал жене:

— Душа моя, нам предстоит выполнить нечто… весьма неприятное для нас… но, живя в свете, нельзя пренебрегать некоторыми обязанностями.

— Я угадала, друг мой, мы должны отправиться с визитом к твоей тетке?

— Да, душа моя, она приезжала к нам в «Большие дубы», и если мы, находясь в Париже, не посетим ее, то поступим против всех приличий.

— Так поедем, друг мой… Но она после этого не поселится у нас в Париже, так, как в «Больших дубах?»

— О, нет, успокойся. В Париже каждый живет у себя. Потом, тетка моя, уезжая от нас, была немного сердита на меня, и легко может случиться, что она нас и не примет, но мы отдадим визит вежливости, и этого будет достаточно.

— Ах, какое бы это было счастье, если бы она нас не приняла… потому что я всегда дрожу перед ней… хотя, право, она мне совсем не противна.

— Когда ты хочешь, чтобы мы поехали?

— Чем скорее, тем лучше…

— Ты права, мы поедем завтра. Будь готова к двум часам и оденься попараднее.

— Попараднее?

— Конечно. Если нас примут, то пусть видят, что это церемонный визит.

На другой день Вишенка оделась так, как желал ее муж: шелк, бархат, брильянты и великолепная шаль. Все это могло бы сделать ее красивой, если бы она и без украшений не была прелестной, милой, грациозной. Она так свободно и непринужденно держалась в своем парадном наряде, как будто век его носила.

В два часа с четвертью пополудни карета Леона остановилась у подъезда дома, где жила госпожа де Фиервиль, на улице Святого Доминика. Лакей, ходивший спросить, у себя ли эта дама, пришел с ответом, что она дома и что сегодня у нее приемный день.

— Мы славно попали, — сказал Леон, смотря на жену. — Но делать нечего, пойдем.

Госпожа де Фиервиль была в гостиной, там же находились только что приехавшие к ней дама и ее супруг.

Этот господин носил фамилию Шалюпо: ему было пятьдесят лет, маленький ростом, весьма некрасивый собою, с красными ушами и красным лицом, с глупым нахальным видом. Одним словом, это была одна из тех личностей, которых часто встречаешь в свете, воображающая, что, имея деньги, она имеет ум. Такие люди признают достоинства только у богачей в надежде, что им будут платить тем же.

Супруга почти одних с ним лет: высокая, сухая, костлявая, с длинным лицом и кислым видом, который, по ее мнению, есть выражение хорошего тона. Она страшно ревнует своего мужа и часто называет его негодяем, что господин Шалюпо выслушивает с улыбкой. Это звание, кажется, весьма льстит его самолюбию.

Супружеская чета находилась с госпожою де Фиервиль в дружеских отношениях, как говорится в свете, но, выражаясь точнее, это была только взаимная передача сплетен.

Разговаривали о последнем бале госпожи X***, о вечере, данном госпожою Б***, о великолепном наряде такой-то, о том, как смешно танцевала такая-то. Одним словом, перебирали по косточкам всех своих знакомых, когда вошедший слуга доложил о приезде господина и госпожи Дальбон.

— Наконец-то они решились приехать ко мне, — брезгливо пробормотала госпожа де Фиервиль. — Просите их, — сказала она слуге.

Потом, обращаясь к супругам Шалюпо, прибавила:

— Вы сейчас увидите моего племянника с его женой. Большая удача для вас, потому что он никому ее не показывает.

Через несколько минут Леон и жена его входили в гостиную. Вишенка поклонилась присутствующим так непринужденно, так грациозно, что сама госпожа де Фиервиль изумилась. Она приняла племянника и Вишенку с натянутою церемонностью и вежливостью.

Господин Шалюпо обомлел от восторга при виде Вишенки, он едва мог оторвать от нее глаза, и то только тогда, когда на него взглядывала его жена. У госпожи Шалюпо сделался еще более кислый вид: это была ее привычка, когда она встречалась с хорошенькой женщиной.

Вишенка вежливо поклонилась гостям госпожи де Фиервиль, впрочем не обратив на них никакого внимания.

Леон старался показать, что не замечает насмешливого вида своей тетки.

— Вот вы и возвратились из вашего путешествия, племянник? — говорит, обращаясь к Леону, госпожа де Фиервиль.

— Да, тетушка, мы возвратились, мы были в Швейцарии, в Италии. Мы очень весело провели время, в особенности в Неаполе, это чудный город!

— Чтобы составить себе полное понятие об этом прелестном крае, надо непременно побывать там, — говорит Вишенка.

— Вы тоже все собираетесь повезти меня в Италию, — сказала госпожа Шалюпо, обращаясь к своему мужу, который более чем раскраснелся, смотря на Вишенку.

— Да, да, милый друг, действительно, мы об этом часто говорили… об этом путешествии… мы поедем, конечно, путевые издержки не могут нас задерживать. На что бы ни тратить деньги, мне все равно, только бы весело проводить время, когда есть средства.

— Что касается Швейцарии, — продолжал Леон, — то это очень красивый, очень величественный, но отнюдь не веселый край… Пусть восхищаются сколько угодно высокими горами, покрытыми вечным снегом, которые как будто служат лестницами, чтобы достигнуть облаков, я предпочитаю свежую зелень снегам, и запах апельсиновых деревьев тому воздуху, которым дышат в швейцарских шале.

— Да, — бормочет господин Шалюпо с расстроенным видом, — да, эти шале… там делают сыр… действительно, не замечал, что он пахнет померанцем.

— Надолго ли вы приехали в Париж, племянник? Я думала, что вы отказались от столичной Жизни.

— Я пробуду здесь столько времени, сколько будет угодно моей жене, это совершенно зависит от ее воли, но так как почти всегда мы желаем одного и того же, то… решит она.

— Боже мой, друг мой… я сделаю как тебе будет угодно.

— Какие голубки, — говорит, насмешливо улыбаясь, госпожа де Фиервиль. — Право, из вас обоих надо бы набить чучел… Ах, извините, я хотела сказать, что вас обоих надо вставить в рамку.

— Очень может быть, тетушка, что в глазах некоторых особ счастливое супружество кажется смешным, но жена моя и я имеем слабость предпочитать свое счастье тому, что люди говорят. Не правда ли, Агата?

— Я думаю так же, как ты, друг мой.

Госпожа де Фиервиль, стараясь замять этот разговор, поспешно обращается к господину Шалюпо:

— Как понравилась вам новая опера? Я видела вас в театре прошлую пятницу.

Но вместо того чтобы отвечать, господин Шалюпо продолжает смотреть на Вишенку, и глаза его принимают испуганное выражение.

— Разве вы не слышите, милостивый государь, — гневно говорит ему жена, — что у вас спрашивает госпожа де Фиервиль?

— Ах, извините!.. Да… да… Я слышал… я не слышал…

— Я спрашивала вас, милостивый государь, как понравилась вам музыка последней оперы.

— Музыка? Да… не знаю… я думаю, что я ничего не слышал!..

— Да что это с вами такое сегодня, милостивый государь! — вскрикивает госпожа Шалюпо. — Где находятся ваши мысли? Вы так рассеянны, это ни на что не похоже! Я вас не узнаю! Вы были в опере в прошлую пятницу и не слышали музыки?

Господин Шалюпо старается оправиться, он смеется, сморкается, делает вид, что чихает, но ясно заметно, что он все это для того, чтобы не выдать мысль, которая его преследует.

От госпожи де Фиервиль не скрылось ни его волнение, ни замешательство, которое обнаруживалось по мере того, как он вглядывался в жену ее племянника, но она ничем не выдает, что заметила странности поведения, напротив, стараясь вывести его из затруднительного положения, говорит:

— Ах, боже мой, милая госпожа Шалюпо, неужели вы будете ссориться со своим мужем из-за того, что он мало слушал музыку… и много смотрел на ложи. Иногда замечаешь в ложах особ, с которыми давно не виделся… случай доставляет такие непредвиденные встречи…

— Действительно, сударыня, случай… и потом бывает сходство, которое вас поражает… обманывает!

— Разве вы отыскали в опере какого-нибудь своего давнишнего знакомого? Вы мне ничего об этом не говорили.

— Я, милый друг? Но я сидел рядом с оркестром… и был очень доволен музыкой.

— А только что говорили, что ничего не слышали… Господин Шалюпо, очень странно!..

Леона и его жену его разговор этот мало занимает, посидев еще немного, встают и прощаются с госпожою де Фиервиль, для которой этот скорый отъезд как будто неприятен.

— Как! Вы уезжаете, — говорит она, — но вы только что приехали… Вы со мной так церемонны.

— Нам предстоит сделать еще много визитов, — холодно отвечает Леон, — и у нас очень мало свободного времени, потому позвольте засвидетельствовать вам наше почтение.

И с этими словами молодые супруги кланяются и уезжают.

Вишенка вздохнула свободнее, вышедши от госпожи де Фиервиль, а Леон, взяв ее за руку, сказал ей:

— Успокойся душа моя, мы сюда долго не заглянем. Если бы тетка моя приняла нас приветливо, была бы хотя немного любезна с тобою, я бы сказал тебе: «Хотя изредка, но надо с ней встречаться». Получая от нее в ответ только иронию, насмешки, злобные слова. О! В таком случае, моя гордая тетушка, не бойтесь, мы не потревожим вас своими визитами.

После отъезда молодых супругов господин и госпожа Шалюпо тоже хотели уехать, но госпожа де Фиервиль ни за что не желала их отпустить, она усадила возле себя сухопарую, высокую даму и, держа ее за руку, сказала:

— Прошу вас, не оставляйте меня так скоро, посидите еще немного. И потом мне очень хочется знать ваше мнение… о жене моего племянника. Скажите мне, моя красавица, как вы ее находите?

— Я… боже мой… вы знаете, я не имею привычки наблюдать. Наконец… у всякого свой вкус, эта дама хорошенькая, конечно… но, такая красота мне не нравится… Нет ничего правильного в чертах ее лица… они ни греческие, ни римские… не знаешь, что это такое.

— Я с вами согласна… не знаешь, что это такое… Мне очень нравится это определение!.. А вы господин Шалюпо… каково ваше мнение?

Господин Шалюпо был погружен в свои размышления, и жена крепко ущипнув его за руку, воскликнула:

— Как, опять! О чем вы думаете, Неморин? Скажите! Сейчас же скажите!

Неморин с живостью поднял голову и, стараясь придать себе невинный вид, отвечал:

— Ни о чем, душенька, клянусь тебе, ни о чем…

— Гм. Какое вы чудовище, Неморин! Вы, верно, мечтаете о какой-нибудь вашей новой победе… Если бы вы знали, милейшая госпожа де Фиервиль, какой ловелас мой муж!..

— В самом деле!.. Господин Шалюпо — соблазнитель?..

— Не думайте этого, сударыня, жена моя шутит!

— Нет, милостивый государь, я не шучу!.. К тому же вы довольно известны в свете своими похождениями! И если бы я хотела сказать все, что я знаю… все, что вы сделали ужасного! Ах, моя милая, все мужчины негодяи, и вы очень счастливы, что вы вдова…

— Вы не говорите то, что думаете, моя милая, — отвечала, улыбаясь, госпожа де Фиервиль, — но я возвращаюсь к моему вопросу: господин Шалюпо, как вы находите жену моего племянника?

— В самом деле, муж мой должен это знать, потому что он достаточно смотрел на эту даму!

— Я! — бормочет смущенный Шалюпо. — Но я ее не знаю…

— А! Это уже не даром! — говорит длинная, сухая, дама, бросая яростный взгляд на своего мужа. — Вы ее не знаете… Не знаете дамы, которая только что сейчас отсюда вышла?

— Ну да… нет… не знаю… то есть знаю теперь. Но прежде я ее не знал….

— Кто вас спрашивает, знали ли вы ее прежде? Вас спрашивают, как вам показалась ее наружность?

— Наружность?.. Такая, как у всех. В ней нет ничего необыкновенного…

— Гм! Коварный обманщик… а почему вы так раскраснелись, смотря на эту даму?..

— Может быть, от холода.

— Здесь не холодно..

— Ну, так от жары.

— Послушайте, мой милый господин Шалюпо, — начала вкрадчивым голосом госпожа де Фиервиль, — позвольте мне вам высказать откровенно, что мне сейчас пришло в голову, надеюсь, что вы не сердитесь… потому что я нахожу, что, право, ни вам, ни супруги вашей сердиться тут не на что.

— Говорите, моя добрая, — возразила госпожа Шалюпо, которую тревожат все эти предисловия.

— Вот что, друзья мои, в то время как у меня сидел мой племянник с женою… я подумала… мне показалось… я очень могу ошибаться…

— Ради бога, моя милая…

— Мне показалось, что, увидев жену моего племянника, господин Шалюпо был поражен, удивлен так… как будто встретил особу, которую он знал прежде, но, по причинам, которых я не могу знать, желал скрыть, что он ее узнал.

— У вас необыкновенно верный взгляд, моя красавица, — сказала госпожа Шалюпо, — действительно, лицо моего мужа выражало все это и еще многое другое. Отвечайте, Неморин, так ли говорит госпожа де Фиервиль?

— Это все неправда, то есть, извините, я хочу сказать, что госпожа де Фиервиль ошибается… не знаю, почему вы непременно хотите, чтобы я знал эту даму…

— Боже мой! Господин Шалюпо, мы совсем этого не хотим, я вас просто спросила; в этом нет ничего удивительного, если вы где-нибудь прежде встречали госпожу Дальбон. Она не из числа тех хорошо воспитанных молодых девушек, которые оставляют свою мать для того только, чтобы перейти в объятия супруга. Племянник мой имел глупость жениться на той, которую он… вероятно, встретил на каком-нибудь публичном бале.

— А Неморин часто ездил в Мабиль и Прадо… я имею доказательства…

— Не знаю, почему всегда желают выставить меня гулякой… негодяем… волокитой… Право, сударыни, вы же меня пытаете! Но нам не надо забывать, госпожа Шалюпо, что мы сегодня обедаем у дядюшки… а он ждать не любит… он садится за стол в четыре часа… это не по-столичному, но он уже так привык.

И супруги прощаются с госпожою де Фиервиль, которая провожает их до дверей, осыпая их любезностями и выражениями дружбы.

Оставшись одна, тетка Леона сказала себе: «Этот господин Шалюпо знает жену моего племянника… несомненно. Я открою эту тайну… я узнаю прошлое Агаты».

Через несколько дней после своего визита к госпоже де Фиервиль Леон и жена его отправились в театр. Это единственное развлечение, которое они пользовали себе, живя в Париже, потому что они не ездили ни на балы, ни на вечера, ни на концерты, но театр нравился Вишенке, может быть из-за воспоминаний, что она сама некогда играла на сцене.

Молодые супруги приехали в театр, где давали драму, привлекавшую толпу зрителей. Леон спросил себе ложу, и к нему явилась, чтобы проводить его туда, старая и чрезвычайно полная женщина с угреватым красным лицом; на ней было платье с цветными разводами, приподнятое на боках, как у пастушек на картинах Ватто; на голове ее был чепчик с измятыми цветами, прикрепленный к огромной черной фальшивой косе и фальшивыми же кудрям.

Вишенка вздрогнула, увидев эту женщину, в которой она тотчас же узнала мать Альбертины, госпожу Гратанбуль, потому что это действительно была она.

Служительница спросила у Леона:

— Что вам угодно?

— Есть ли у вас хорошая ложа?

— Всегда имеется для благородных особ, милостивый государь. Потому что, понимаете, сейчас можно видеть, с кем имеешь дело, в особенности я, которая родилась за кулисами.

— Я не спрашиваю вас, где вы родились, но есть ли у вас ложа?

— Есть, и прелестная, из которой решительно все видно… с маленькой скамьей и даже подушкой для вашей дамы… несколькими подушками, если вы их любите, сударыня, если… если…

Госпожа Гратанбуль не смогла окончить фразы, взглянув на Вишенку, она припомнила, что где-то видела эти черты, но где?..

Молодая женщина в эту минуту дернула за рукав мужа, говоря:

— Друг мой, я не хочу сидеть в ложе с этой стороны, пойдем дальше…

— Как хочешь, милый друг.

И юная чета удалилась, оставив госпожу Гратанбуль сначала ошеломленной, потом рассерженной: надо же, не взяли ту ложу, которую она предлагала!

— Как, они уходят, а я им предлагаю княжескую ложу. Что случилось?

— Вам не повезло, — сказала матери Альбертины другая служительница.

— Это ничего не значит. Но вообразите себе, госпожа Финар, меня поразило лицо этой дамы… Верно, я ее знаю… впрочем, я видела столько лиц… Позвольте, однако же!.. Я припоминаю! Неужели это та самая юная особа, которая, в первый раз выступая на сцене, играла, как моя туфля! Она, стало быть, успешно повела свои дела… потому что на ней настоящая турецкая шаль… я в этом толк знаю… у моей дочери их было семь, при князе Чемизакове.

— А у вас есть дочь, которая была так богата?

— Еще бы! Три года тому назад у нее был дворец, карета, жокей… и я уж и не знаю что. Она называлась госпожа де Сант-Тюберез, а я — де Гратанбуль… Я отбросила свое де, устроившись в театр, потому что нужно именоваться, смотря по положению, которое занимаешь в обществе.

— И ваша дочь промотала все это богатство?

— Альбертина! Да, она промотает все золотое рудники Калифорнии и тех, кто их разрабатывает.

— Где она теперь?

— В России! Она непременно хотела поехать в Санкт… как бишь!.. в Санкт-Петербург; она полагает, что эта страна рублей принесет ей счастье, что она привезет их во множестве в Париж. Но я думаю, что она не будет в состоянии и себя-то привезти. Впрочем, это не моя вина, я ее предупреждала… я, которая знаю все обычаи европейских дворов, я ей сказала: «В России, моя милая, когда иностранцы наделают долгов, они должны заплатить их, иначе они не могут выехать из страны; я нахожу, что это варварский обычай… татарский… но это у них закон, и надо с ним согласоваться. Что ты там сделаешь, ты, которая часто не можешь заплатить за пучок салата наличными? Ты совсем запутаешься в долгах. И когда тебе вздумается возвратиться во Францию, тебе скажут: „Нет, милый ангел… так нельзя… извольте расплатиться, иначе мы вас не выпустим“.» Я приводила ей в пример множество хорошеньких женщин, знакомых ей артисток, уехавших в Россию и очень желающих вернуться на родину, которые не могут этого сделать, все по случаю долгов. Ничто не помогло, она мне отвечала: «Я найду тысячу бояр, которые за меня заплатят». «Да, — говорю, — надейся на это». Но она все-таки уехала, и я уверена, что никогда оттуда не вернется.

— Вы не желали с ней поехать?

— Избави бог! Я не люблю холода. Если бы она ехала в Сирию, я бы не отказалась ее сопровождать, но в страну, где можно отморозить себе руки и ноги… покорно благодарю!

— Госпожа Гратанбуль, займитесь вашими ложами… спрашивают особу, которая их отворяет.

— Иду, иду, моя милая… Что прикажете, милостивый государь… вам билет… вам угодно взять первое место для вашей дамы?.. Его трудно достать… но посмотрим… для вас я постараюсь…

И мать Альбертины, усадив на места пришедших даму и господина, возвратилась к своим приятельницам, восклицая:

— Ах, боже мой! Откуда берется вся эта дрянь! И все занимают лучшие ложи, не умея даже вежливо обращаться.

— Вы потерпели фиаско, госпожа Гратанбуль?

— Полнейшее! Вообразите, я их поместила на первых местах… а дама не хотела взять скамеечку под ноги, господин отказался от афишки! Мне очень хотелось вывести их вон из ложи, сказав, что я ошиблась, что это ложа частного пристава. Надо признаться, мне с некоторого времени не везет.

Например, вчера один господин со мной поссорился из-за того, что я вошла в ложу первая и не оставалась там целый час, расставляя скамеечки. Видите ли, что выдумал! Мне очень хотелось ему сказать: «За это, сударь, деньги платят». Но это еще не все: приходят две дамы и господин… прекрасно одетые, с отдельными билетами на места в общей ложе. Ну, говорю себе: «Здесь можно поживиться». Я подала дамам по скамеечке под ноги, которые они очень любезно приняли. «Хорошо! — думаю я. — Мне перепадет на руку». Они больше ничего не потребовали, и я не показывалась туда до последнего антракта, во время которого, притворив ложу, я сказала, улыбаясь, господину: «Ваши скамеечки, милостивый государь.» Он посмотрел на меня с удивлением. Я повторила, кланяясь: «Я подала скамеечки под ноги этим дамам». — «А! Хорошо! Хорошо!» Я воображала, что он сейчас полезет в карман, не тут-то было… господин нагнулся, стал на четвереньки, вынул из-под ног своих дам скамеечки и с важностью подал мне их, говоря: «Вот они.» Я так и окаменела!

— На вашем месте, Гратанбуль, я бы разломала эти скамейки об его голову!

— Вероятно, я что-либо в этом роде… и сделала бы, но обе дамы, видя, как поступил их спутник, поспешили вынуть свои кошельки и заплатили мне что следует.

— И мужчина допустил это?

— Не говоря ни слова, моя милая; он даже не шевельнулся. Вероятно, дамы же заплатили и за билеты в ложу и привезли этого господина в театр за свой счет, должно быть, они же и наняли карету. В какое время живем мы, дети мои! Как подумаешь, какие есть скряги!

— Ну, не все мужчины таковы!

— Да, на наше счастье! Если бы они были все такие, их бы следовало спрятать под стеклянный колпак и никогда не вынимать оттуда. Но пора мне идти на свое место. Я ужасно скучаю сегодняшний вечер. Послушайте, мои любезные, не составить ли нам во время антрактов партию в пикет… этак мы бы скоротали время!

— Славно выдумала, а как же инспектор, который не позволяет нам даже читать, боясь, чтобы это нас не усыпило?

— Здесь не имеешь право ни на какие развлечения. Но будь что будет, предлагаю разыграть бутылочку сидра. Ты согласна, Финар?

Но прежде чем Финар ответила, в коридор за ложами вошел франт, стуча тростью и каблуками, посвистывая и раскачиваясь. Посмотрев в окошки различных лож, он подошел к госпоже Гратанбуль.

— Есть у вас лучшая ложа?

— То есть, вы хотите сказать такая, из которой хорошо видна сцена?

— Очень мне нужна ваша сцена. Я хочу ложу, в которой есть хорошенькие женщины.

— Ага! Понимаю… очень хорошо!.. Вы любитель… и вы правы… прекрасный пол — это изображение божества.

Господин смотрит на госпожу Гратанбуль в лорнет и говорит смеясь:

— Вы находите! Ха, ха, ха, ха! Если бы у божества был такой парик, как на вас! Но, позвольте!.. Я где-то видел такую рожу.

— Рожу? Как вы выражаетесь, милостивый государь!

— Да, да… я вас знаю… тогда вы были наряжены частным приставом. На вас был парик вроде тех, которые носил Людовик XIV, он падал вам на плечи. Да, да, а вы меня не припоминаете?

Госпожа Гратанбуль жеманится и лепечет:

— Разве… когда-нибудь, в былое время… вы и я! Боже мой, я стольких знала… у меня такая дурная память… Скажите мне ваше имя, злой… это сейчас выведет меня на настоящую дорогу.

— Черт возьми! Что вы мне тут поете о моем имени? Какую дорогу? Старая дура с ума сошла… Но в Немуре… ах, как вы были смешны в Нему-ре!..

— В Немуре!.. Ах, боже мой!.. Постойте… вот и я припоминаю… красивый господин, который заказал для меня завтрак в той самой гостинице, где я жила с моей дочерью и где также размещалась вся театральная труппа.

— Действительно это был я… которому вы из будки суфлера бросили в голову свой парик, потому что я не кинул на сцену букет вашей дочери.

— Это правда. Я теперь все вспомнила. Как славно мы позавтракали! Вы в то время торговали винами?

— Да, прежде я занимался торговлей!.. Но с тех пор я получил наследство и оставил дела. Я теперь только и думаю об удовольствиях и в особенности о женщинах.

— Ах, чудовище! Но вы хорошо делаете, что любите нас! Мы так рады!

— Вы полагали тогда, что я влюблен в вашу дочь?

— Да. И она стоила того. Какая она была тогда хорошенькая в своем гусарском мундире, в пьесе «Беглец», помните?

— Да, но тогда я был занят другою… этой маленькой Вишенкой, только что поступившей на сцену.

— Этой восковой куклой! Дрянью! Ничтожеством, которая не стоила мизинчика моей дочери.

— У меня было минутное влечение к этой девочке… но она скромничала, глупила!

— Она не имела никакого образования!

— Во всяком случае, скромность ни к чему ее не привела, потому что я ее видел в таком положении… Несчастная! В таком положении, какого нет хуже… на углу улицы…

— Что вы говорите? А я-то, вообразите, видела, как она прошла здесь в турецкой шали и бриллиантах. У меня, верно, была куриная слепота.

— Вам показалось, что вы сейчас видели малютку Вишенку?

— Да, но это была мечта.

— А где та особа, которую вы приняли за нее?

— Говорю вам, что я ошиблась. Дама и ее спутник выглядели как очень богатые люди. Они хотели взять себе здесь места, но потом отправились в другую сторону.

— Куда?

— Не могу вам сказать; у меня нет времени следить за всеми, кто проходит у меня под носом. Я должна быть неотлучно на своем месте.

— Предложите мне какую-нибудь ложу.

— Но у меня нет того, чего вы желаете. Нынче вечером здесь мало хорошеньких женщин.

В то время как они так разговаривали, некий господин вошел в коридор; заметив собеседника госпожи Гратанбуль, приблизился к нему и, ударив его по плечу, сказал:

— Добрый вечер, Фромон. Ты здесь?

— Ах, это ты, Брюльваль? Где ты взял себе место?

— Вон там, в открытой ложе, я с дамой.

— Можно мне присоединиться к вам?

— Отчего же нет?

— Это не стеснит тебя… так как ты с дамою?

— Нисколько! Это моя старинная приятельница, пойдем. Откройте нам ложу, сударыня.

Брюльваль привел в свою ложу Фромона, поставщика вин, разбогатевшего после получение наследства, как он только что сам рассказывал госпоже Гратанбуль. Богатство придало ему еще более дерзости и глупости: при богатстве как будто больше обозначаются наши недостатки и пороки.

Рядом с тою ложей, в которую вошел Фро-мон, сидели две дамы; одна из них нам хорошо знакома, это госпожа де Фиервиль, тетка Аеона, другая же, госпожа Шалюпо, муж которой так странно вел себя, увидев Вишенку.

С этого дня госпожа де Фиервиль, которая прежде очень редко видалась с супругами Шалюпо, вдруг обнаружила к ним величайшее расположение; она беспрестанно к ним ездила, приглашала к себе обедать, и если у ней бывал билет в театр, то она непременно брала с собой госпожу Шалюпо. Что касается ее мужа, то сегодня он обедал у знакомых и должен был только в конце вечера приехать за дамами.

Тетка Леона сидела спиною к ложе, в которой находился Фромон.

Пьеса началась. Госпожа Шалюпо слушала с большим вниманием, но ее спутницу спектакль мало интересовал. Она была занята тем, что смотрела на ложу, находившуюся почти напротив сцены, в ней сидели супруги Дальбон.

Усевшись, Фромон тотчас же вытащил из кармана двойной лорнет величиною с телескоп, который он направил на дам, бывших в театре. Осматривая одну ложу за другою, он дошел до той, где сидела Вишенка с мужем. Увидев молодую женщину, он вскрикнул от удивления.

— Что с тобою, Фромон? — спросил его друг, наклоняясь к нему. — Не увидел ли ты одну из своих возлюбленных с каким-нибудь любовником?

— Нет, но я увидел даму, необыкновенно похожую на одну молодую особу, которую я знавал прежде.

— Молодую весталку?

— О, нет, далеко не весталку. Но сходство удивительное.

— Может быть, это она и есть?

— Невозможно, эта гораздо полнее. Правда, я не видел ее почти пять лет, она могла измениться. Но эта осанка, изящные манеры, нет, не может быть, чтобы это была Вишенка.

— Вишенка! Какое странное имя. Покажи, что за дама?

— Вот в ложе, прямо против нас, там, где впереди сидят две маленькие девочки.

— Ах, вижу, вижу… дама в зеленой бархатной шляпе с розами.

— Та самая.

— Она очень хороша…

— Вишенка тоже была красавицей.

Разговор этот происходил вполголоса, чтобы не мешать соседям, но госпожа де Фиервиль, не обращавшая внимания на сцену, не пропустила из него ни одного слова. Можно себе представить, с каким вниманием она стала слушать, удостоверившись, что сосед ее говорил именно о жене племянника.

Через некоторое время разговор в ложе возобновился.

— Как ты находишь эту драму, Фромон?

— Я не слышал ни одного слова.

— Ты все занят этой дамой, которая напоминает твою знакомую?

— Да… доказательство тому, что сходство удивительное, это то, что и женщина, открывающая ложи, была им также поражена.

— Как! Разве служительница знала твою Вишенку?

— Конечно! Девушка была тогда актрисой в труппе бродячих комедиантов, а та женщина занимала в ней место суфлера.

— Вот так штука!

— Когда кончится акт, я пойду, посмотрю поближе на эту красавицу.

По окончании акта Фромон вышел из ложи, а госпожа де Фиервиль стала пристально рассматривать жену своего племянника, но та поспешила отодвинуться в глубину ложи, потому что Леон, увидев свою тетку и госпожу Шалюпо, предупредил Вишенку, чтобы она не смотрела в их сторону. Пришлось бы раскланяться с теткой, а могло случиться, что она не поклонилась бы в ответ.

За несколько минут перед поднятием занавеса Фромон возвратился в свою ложу и сказал своему приятелю:

— Нет никакой возможности что-нибудь увидеть. В тех ложах нет окошечек.

— Должно быть, эта Вишенка в былое время тебе очень нравилась, любезный Фромон? Ты только и думаешь о необыкновенном сходстве той дамы с нею.

— Да, я все на свете бы отдал, чтобы найти ее и отмстить ей.

— Отмстить! У тебя были из-за нее какие-то неприятности?

— Да, такое я никогда и никому не прощаю. Но, вот, опять эта дама садится впереди. Честное слово, сходство удивительное. Выходя из театра, я постараюсь поближе подойти к ней.

Пьеса продолжается. Незадолго до окончания последнего акта в ложу госпожи де Фиервиль вошел господин зрелых лет, с чрезвычайно глупым видом. Он засвидетельствовал ей свое почтение и, заметив недалеко сидящего Фромона, раскланялся и с ним.

— Вы знаете этого господина? — тихо спросила у него госпожа де Фиервиль.

— Фромона? Да, я давно с ним знаком. Он получил наследство от дяди и имеет теперь двенадцать тысяч франков ежегодного дохода. Прежде он был, кажется, виноторговцем. Теперь, вероятно, этим не занимается. Он поставлял мне хорошие вина. Но сейчас начнется последний акт, иду занять свое место. Сударыни, позвольте с вами раскланяться.

— Прошу вас, господин Митоне, не забывать меня; вы очень редко у меня бываете, это нехорошо! Вы знаете, что мне всегда приятно вас видеть.

Господин Митоне, не привыкший слышать любезности от госпожи де Фиервиль, остолбенел. Нос у него покраснел, рот полуоткрылся, а глаза закрылись; он ищет ответ и может только пробормотать:

— Сударыня… конечно… мне кажется, я слышу первый звонок… я буду иметь честь да… три звонка… с большим удовольствием.

И господин с глупым видом исчезает, едва не покатившись предварительно под скамейки, потому что он хотел выйти из ложи задом.

Перед окончанием спектакля Леон и его жена покинули ложу. Господин Фромон, заметив это, поспешно простился со своим приятелем и тоже ушел.

Но как он ни спешил, ему удалось настигнуть Вишенку только в ту минуту, когда она садилась с мужем в карету.

— Двуместная карета! Это не может быть она! Я с ума сошел. Пойду, выкурю сигару.

На той же самой неделе, на которой они провели вечер в театре, Леон и его жена были дома вдвоем; Вишенка играла на фортепьяно, а муж смотрел на нее и слушал с любовью. Вдруг раздался звонок.

— Кто бы это мог быть? — спросила молодая женщина; ее волновала малейшая безделица.

— Если бы это был Гастон… Уже почти неделя, как мы его не видели.

— Ты забыл, друг мой, он нам говорил, что едет на некоторое время в Гавр.

— Правда, но он мог вернуться. Если же это не он, то, наверное, Сабреташ.

— Дядя приходил третьего дня, и ты знаешь, что он не бывает у нас так часто. Все боится оказаться лишним.

— Напрасно. Разве он не к своим детям приходит?

Вошедший слуга положил конец их недоумению, возвестив, что приехала госпожа де Фиервиль.

— Моя тетка! — воскликнул изумленный Леон. — Моя тетка приехала к нам… Впрочем, она должна была нанести ответный визит, она всегда строго исполняет установленные обществом правила… Примем ее любезно, милый друг, забудем ее холодный прием; это будет лучше, нежели сердиться на нее, не так ли?

— Конечно, друг мой, и потом следует платить за зло добром.

Госпожа де Фиервиль явилась в гостиную молодых супругов, уже не с холодным и натянутым видом, как обыкновенно, напротив, она приблизилась к Вишенке с милою приветливостью, с улыбкой на губах и крепко пожала ей руки, как будто она была ее самая искренняя приятельница. Такое обращение госпожи де Фиервиль так поразило молодую женщину, что она в смущении отвечала невпопад на заданные ей вопросы.

Леон тоже, изумленный не менее жены, остановился посреди гостиной со стулом, который он хотел подать тетке. Госпожа де Фиервиль, как светская женщина, не показала и виду, что замечает смущение молодых супругов. Бросившись в кресло, она проговорила как будто с добродушием:

— Да, милые друзья, я приехала к вам; я немного опоздала отдать вам визит, но я надеюсь, что вы меня извините; я знаю, вы мало обращаете внимания на все церемонии, да к тому же не следует тетке с племянницей считаться визитами.

В первый раз госпожа де Фиервиль назвала Вишенку племянницей, и это так тронуло молодую женщину, что слезы показались у нее на глазах. Но, делая вид, что она не замечает этого, гостья продолжала:

— Я давно хотела к вам приехать, но вы знаете, живя в Париже и имея большое знакомство, не всегда можно исполнить то, что желаешь… Мне кажется, я видела вас на прошлой неделе в театре.

— Да, тетушка, — кивнул Леон, — мы там действительно были, и мне тоже показалось, что я вас видел…

— И никто из вас не пришел в мою ложу… Знаете ли вы, что это очень дурно… мне бы следовало на вас рассердиться.

— Мы боялись побеспокоить вас… боялись быть лишними, — пробормотала в смущении Вишенка.

— Быть лишними!.. Что это вы говорите!.. Я была с госпожою Шалюпо… отличнейшей женщиной… муж которой, говорят, был в свое время порядочный волокита. Надо надеяться, что он теперь уже исправился… А вы часто ездите в театр, племянница?

— Да, Леон и я, мы любим там бывать.

— Изредка посещать театр приятно, но часто это наскучит. Надо пользоваться другими удовольствиями… Надеюсь, что племянник мой не для того женился на молоденькой, хорошенькой женщине, чтобы держать ее вдали от света.

— Я не желаю выезжать в свет.

— Под словом «свет» я подразумеваю нескольких друзей… надеюсь, что вы будете бывать у меня?.. Поиграете на фортепьяно… составите партию в вист, если любите карты, или, наконец, ничего не будете делать, как поступают многие, предпочитая оставаться простыми зрителями… но вы придете… я принимаю по четвергам… Леон, вы этого не забудете?

— Нет, тетушка.

— И вы привезете ко мне вашу жену?

— Вы знаете, что мы никуда один без другого не ездим.

— К тому же племянница моя найдет у меня своего старого знакомого, господина Дюмарселя…

— Господин Дюмарсель! — с живостью повторила Вишенка. — Ах, я очень давно не видела его и буду рада опять с ним встретиться.

— Вы его увидите у меня.

— Разве он возвратился из своего путешествия? — спросил Леон.

— Да, друг мой, Сабреташ недавно… видел его.

— Он возвратился, и первый его визит был ко мне.

Проговорив довольно долго о том и сем, очень умно и с тонкою, приятною веселостью, на которую она всегда была способна, когда только того хотела, госпожа де Фиервиль простилась с молодой четой, наговорив Вишенке множество любезностей и, уходя, пожала ей руку, прибавив, что она надеется ее видеть на своих вечерах. Когда она уехала, Леон и его жена, смотря друг на друга, оставались некоторое время в молчании. Наконец Вишенка заговорила первая:

— Друг мой, я не могу опомниться от удивления!

— Я тоже!.. Мне кажется, я грежу!

— Госпожа де Фиервиль называла меня своей племянницей, брала за руку… пожимала ее с любовью… была со мной так дружелюбна!

— Действительно, все это очень странно!..

— Откуда взялась такая перемена?.. Не угадываешь ли, Леон?

— Нет, как ни стараюсь… В последний раз, когда мы были у нее, она приняла нас с такою холодностью… почти грубо!..

— Правда… но, может быть, с тех пор она одумалась… пожалела, что так дурно нас приняла… наконец, ведь ты ее племянник, она должна тебя любить… вероятно, ради тебя она сказала себе: «Прощу его жену». Впрочем, какова бы ни была причина, я буду очень рада, если она будет теперь добра ко мне… Может быть, она когда-нибудь меня и полюбит, и уверяю тебя, я буду весьма счастлива, если это случится. Но ты ничего мне не отвечаешь, друг мой? О чем ты думаешь?

— Об этой неожиданной перемене в госпоже де Фиервиль по отношению к тебе. Милая моя Агата, я знаю свет лучше тебя, в особенности хорошо знаю гордый, непреклонный характер моей тетки… и если уж сказать тебе всю правду, то… я опасаюсь от нее какого-нибудь вероломства.

— Ах, Леон, зачем так думать?.. Зачем предполагать, что твоя тетка так зла?

— Милый друг, есть очень верная пословица: природа возьмет свое. Волк не может превратиться в ягненка, а лисица в осла… если изменяют свои повадки, то только для того, чтобы совершить какое-либо злое дело…

— Но зачем твоей тетке желать мне вредить? Я ничего ей не сделала дурного.

— Она была в бешенстве, что я женился на тебе, и ей бы хотелось доказать мне, что я и сам в этом теперь раскаиваюсь… Чем больше она видит, что мы счастливы, тем больше она сердится… Есть столько людей на свете, для которых наказание видеть чужое счастье и которые готовы все сделать, чтобы его разрушить! Но что хуже всего, моя милая Агата, это то, что часто в кругу своего собственного семейства, где следовало бы находить только чувства любви и привязанности, встречаешь ненависть и злобу; хорошо еще, если ко всему этому не примешивается неблагодарность… потому что тем, которым они всем обязаны, тем-то они и не прощают их счастья.

— Ах, друг мой, как свет жесток!

— Да, свет очень зол, и каждый день мы имеем доказательства, что время и опыт его не исправляют. Но, может быть, я и ошибаюсь насчет намерения госпожи де Фиервиль, сердечно желаю, чтобы я был не прав; если она искренно примирится с нами, мы от души ее полюбим. Но пока будем осторожны… и не будем спешить с визитами.

Мы видели, что госпожа де Фиервиль с некоторого времени стала оказывать чрезвычайное расположение супругам Шалюпо; она осыпала их любезностями и доказательствами дружбы, что было большой милостью с ее стороны, потому, что она редко бывала любезна со своими знакомыми. Поэтому господин и госпожа Шалюпо сделались ее привычными посетителями и почти всегда являлись на ее вечера по четвергам.

С тех пор как госпожа де Фиервиль была в театре и видела, как господин Митоне раскланялся с господином, разговаривавшим в ложе рядом с нею, она почувствовала тоже величайшую нежность к этому старичку с глуповатым видом, которому она прежде не дозволила бы подать себе руки, чтобы свести себя с лестницы.

Господин Митоне не в одно прекрасное утро был очень удивлен, получив от госпожи де Фиервиль весьма любезную записку, в которой она приглашала его к себе обедать на завтра. Господин Митоне, который никогда не знал, как ему убить день, поспешил явиться в назначенный час к госпоже де Фиервиль, которая приняла его, так же как и супругов Шалюпо, то есть с распростертыми объятьями. Она имела терпение слушать на протяжении всего обеда рассказ господина Митоне, как он приручает карпов и маленьких красных рыбок; ей было до смерти скучно, но чего бы она ни сделала, чтобы достигнуть цели; эта дама была на все способна.

Взяв слово со своего посетителя приходить к ней по четвергам, госпожа де Фиервиль между прочим спросила:

— Кажется, тогда в театре я видела, что вы раскланивались с одним господином… господином Фромоном, если не ошибаюсь?

— Господином Фромоном? Очень может быть… я знаю одного Фромона.

— Он мне показался весьма любезным человеком… он разговаривал так умно, так забавно.

— Вы думаете?

— Разве вы его не знаете?

— Напротив…

— И вы не находите его любезным?

— Он очень приятный… такой веселый… он гуляка… он получил наследство от своего дяди.

— Вы мне это говорили… на наших вечерах… знаете, умные люди редки.

— Это правда… это говорят во многих домах, где я бываю.

— Я бы очень желала видеть у себя этого господина Фромона… он мне понравился с первого взгляда… бывают такие личности, которые сразу оказывают на нас приятное впечатление… Не правда ли, господин Митоне?

— Точно так… то есть… я не знаю…

— Послушайте, мой милейший господин Митоне, мы с вами старые знакомые… старые друзья, поэтому скажу вам прямо: приводите ко мне как-нибудь вечером этого господина, согласны?

— С большим удовольствием, сударыня… но позвольте… захочет ли этот господин прийти к вам?

— Мне кажется, господин Митоне, что я ношу такое уважаемое имя, занимаю такое положение в обществе, что… господин Фромон может быть только польщен моим приглашением…

— Я это и хотел сказать… я неверно выразился… он, вероятно, будет очень рад бывать у вас…

— Повторяю вам, что нынешней зимою я хочу немного оживить мои вечера… у меня будет несколько балов… и концертов…

— Балов… мне надо выучиться танцевать…

— Вы нисколько не обязаны это делать… в особенности, если вы будете приводить ко мне на вечера молодых людей.

— Ничего… я все же выучу несколько фигур, вдруг придется быть четвертым в кадрили.

Господин Митоне ушел от госпожи де Фиервиль, спрашивая себя, не покорил ли он сердце этой дамы, а тетка Леона после его ухода думала:

«Надо иметь терпение, чтобы выносить присутствие этого господина… но еще немного времени… и я достигну цели. А, господин Дюмарсель, вы тоже находите прелестной эту женщину! Одной причиной более, чтобы я ее ненавидела».

С тех пор как Вишенка жила в Париже, Сабреташ через каждые два дня бывал у нее, но он редко оставался обедать: в прекрасных гостиных парижского дома ему было как-то неловко, не так привольно, как в «Больших дубах». Ему нужно было только взглянуть на свою любимицу, пожать ей руку, и он возвращался к себе довольный, унося счастье на целый день. Это чувство порой разделял с ним и Петард, который всегда, когда приходил к нему, спрашивал о госпоже Агате-Вишенке.

Молодая женщина, как только их посетил Сабреташ, уведомила его о перемене, происшедшей в госпоже де Фиервиль по отношению к ней. Рассказывая об этом своему прежнему покровителю, Вишенка думала, что и он будет радоваться так же, как и она, но, к ее удивлению, он нахмурил брови и с подозрительным видом покачал головой.

— Как, друг мой! — вскричала Вишенка. — Разве вы не находите, что это большое счастье для меня — госпожа де Фиервиль обращается со мной как с племянницей?

— Дитя мое, если бы она была с вами дружелюбна с первого раза, как вас увидела, я бы сказал: «Хорошо, малютка ей нравится, и действительно должна была ей понравиться». Но когда я вижу, что эта женщина, смотревшая на вас в деревне совою и злившаяся, что не находит места, где бы укусить вас, и вдруг эта делается любезной, приветливой, просит вас бывать у нее, то я говорю себе: «Это неестественно… кошка спрятала когти, чтобы потом больнее царапать».

— Вы точно Леон, не хотите верить в искренность нашей тетушки!

— Потому что он хорошо ее знает… знает, что она способна на все.

— Так я должна, по-вашему, отвечать холодностью на приветливость этой дамы?

— Нет, я не говорю… но остерегайтесь ее, малютка, остерегайтесь.

— Это ужасно — быть вечно настороже. Я, у которой никогда не было матери, чтобы ласкать ее и заботиться… и вы не хотите, чтобы я нашла себе друга в родственнице моего мужа?

— Я не говорю, что не хочу этого, но помню, как там, в «Больших дубах», эта милая тетушка награждала вас злобными и колкими словами.

— Но знаете, друг мой, господин Дюмарсель бывает у госпожи де Фиервиль; я, верно, увижусь с ним там, чему я очень рада. Он был так добр… так любезен со мной в Нейли, неужели я не должна верить и в его дружбу?

— О! Господин Дюмарсель… совсем не такой… это достойнейший человек… я ему всем обязан… вашим здоровьем, моим благосостоянием… Если он бывает у вашей тетки… то будет равновесие… Впрочем, муж ваш с вами… он тоже славный человек… будет охранять свою жену. Но, несмотря на все это… Остерегайтесь, остерегайтесь.

После ухода Сабреташа Вишенка, не понимавшая, за что могла ненавидеть ее госпожа де Фиервиль, спрашивала себя, с какой целью эта дама стала бы приглашать ее к себе, если бы она по-прежнему была настроена против.

В следующий четверг госпожа де Фиервиль собрала у себя довольно большое общество. У нее были супруги Шалюпо и старый Митоне, который привел с собой господина Фромона.

Прежний коммивояжер, разбогатев, хотел усвоить манеры хорошего общества, но, чтобы достигнуть этого, все усилия его были тщетны, от этого господина так и несло табаком. Он приправлял свой разговор чрезвычайно вольными выражениями и разваливался на диване. Наконец, он вел беседу всегда весьма громко, выражался обо всем резко и не понимал, как можно играть во что-нибудь, кроме ланскене[3].

Госпожа де Фиервиль выносила все это терпеливо и делала вид, что находит этого господина очень любезным. Она даже сыграла с ним партию в ланскене, чтобы доставить ему удовольствие. Но время от времени глаза ее устремлялись на двери гостиной, и, видя, что уже поздно, а Леон и его жена все еще не появились, досада и неудовольствие выражались на ее лице.

Часов в одиннадцать Фромон, выиграв у всех, ушел со старым Митоне, которому он попенял:

— Куда это вы меня привели, старый шут? У вашей госпожи тоска смертная… тут все так чинно и важно, что можно одуреть… к тому же люди эти не осмеливаются рисковать и десятью франками, играя в ланскене… Фи! Какие скупцы! С меня довольно вашей госпожи де Фиервиль… никогда больше к ней не пойду… Выдохшийся пунш!

— Вы меня удивляете, господин Фромон, вечера госпожи де Фиервиль очень славятся… у нее бывает только самое избранное общество.

— Я не видел ни одной хорошенькой женщины… а те, которые были немного получше, жеманились так, что не было никакой возможности к ним подойди. К тому же, повторяю вам, в этом доме ужасно скучно. Они играют в вист… как это весело! Они поднимают глаза к небу и смотрят в потолок, прежде нежели пойдут с какой карты, все это не по мне. Хоть бы танцевали, уж так и быть… во время танцев самые несговорчивые смягчаются… я это знаю. Никогда не уходил я с бала, не победив нескольких сердец.

— Мне кажется, госпожа де Фиервиль намерена дать нынешней зимою несколько балов… поэтому я учусь танцевать.

— В таком случае на это будет забавно посмотреть. Но до того, старина Митоне, не рассчитывайте, чтобы я отправился с вами к этой даме.

На следующей неделе, в четверг, Леон сказал жене:

— Душа моя… следует быть вежливым, хотя то, что делается из вежливости, редко бывает приятно, но у света свои обычаи и… если не хочешь прослыть необразованным варваром, надо им подчиняться.

— Это значит, что мы должны ехать сегодня вечером к твоей тетке?

— Именно. Оденься понаряднее. Многим богатый наряд внушает почтение… есть даже и такие личности, которые предпочитают его истинным достоинствам, потому что они могут судить по виду первое, но не умеют понимать последнее. Поедем в половине девятого.

В назначенный час Вишенка была совсем готова, украшенная своими прелестями и изящным нарядом, придающим так много блеска красоте, но она смущалась и дрожала, думая, как она покажется в свете. Леон ободрял ее, говоря:

— Не бойся… ты возбудишь ревность, а мне будут завидовать… в обществе это самые лучшие роли.

В гостиной госпожи де Фиервиль уже собралось человек двадцать гостей, когда слуга доложил о приезде господина и госпожи Дальбон. При этом имени лицо хозяйки дома просветлело; она пошла навстречу Вишенке, которая едва не пошатнулась от волнения, видя себя в таком большом обществе. Но муж ее смотрел на нее, и она понимала, что ему будет больно, если она сделает какую-нибудь неловкость; потому, пересилив свое смущение, она так спокойно выдержала взгляды дам и шепот мужчин, что скоро они все, единодушно, нашли ее прелестною. Свет таков: всякое новое лицо, появляющееся в обществе, — это дебютант, выступающий на сцене; если он не умел хорошо выйти и раскланяться, то его освищут, а будут рукоплескать ему, если он покажет уверенность в себе. Везде играется комедия.

Леон очень был доволен успехом и впечатлением, произведенным его женою; госпожа де Фиервиль едва могла скрыть свою досаду, когда на вопрос, задаваемый ею многим особам: «Как они находят Агату?» — она в ответ получила только похвалу молодой женщине.

Но каковы бы ни были ее чувства, госпожа де Фиервиль их не показывает, напротив она усугубляет свои любезности и внимание к Вишенке, надеясь с каждою минутою, что сцена переменится.

Но надежды этой дамы не осуществились: супруги Шалюпо не явились на ее вечер, потому что Неморин был нездоров, наконец, и господин Митоне пришел один.

— А ваш друг, господин Фромон, отчего его нет с вами?.. Придет ли он, по крайней мере? — спрашивает госпожа де Фиервиль у этого господина.

Сохраняя свое обычное выражение лица, Митоне отвечал:

— Я не думаю, чтобы вы увидели его сегодня вечером. Я думаю даже, что он никогда больше к вам не придет.

— Почему же? Разве ему не понравилось у меня?

— О! Напротив, но… он предпочитает танцы игре в карты… он большею частью посещает балы.

Госпожа де Фиервиль сжала губы, потом, силясь улыбнуться, возразила:

— Хорошо, так мы доставим этому господину случай потанцевать.

Вишенка уехала от госпожи де Фиервиль, удивленная легкостью, с какою приобретаются успехи в свете, но это не прибавило ей охоты часто бывать в обществе.

— Друг мой, — сказала молодая женщина своему мужу, — это совсем не весело проводить вечер в кругу особ, которых не знаешь. Я не люблю играть в карты. Что же остается делать? Слушать разговоры, которые вас нисколько не занимают, и скрывать свою скуку.

— Совершенно с тобою согласен… мы будем как можно реже бывать у моей тетки…

— Если бы там был господин Дюмарсель… это было бы другое дело… но его не было.

— Мне кажется, что он стал теперь редко посещать госпожу де Фиервиль. Ах, милый друг, маленький кружок искренних друзей — вот истинное счастье. Вот, например, Гастон. С тех пор как мы в Париже, он приходит к нам раз в две недели… и всегда спешит уходить… отказывается от обеда. А какими мы были с ним. друзьями прежде!

Вишенка ничего не отвечала на это; опустив глаза, она старалась переменить разговор. Леон замечает это, но держит при себе свои наблюдения.

Вишенка уже давно забыла вечер, проведенный ею в большом свете, хотя и имела такой блистательный успех, как в одно прекрасное утро к ней подошел муж с письмом в руках и проговорил, смеясь:

— Вот тебе новость, милый друг, госпожа де Фиервиль, кажется, опять пристрастилась к увеселениям… я ее более не узнаю… она дает уже не вечер, а настоящий бал. Вот нам приглашение на бал… который будет через десять дней. Рассылают приглашения заранее, чтобы дамы имели время приготовить свои бальные платья — конечно, дело немалой важности. Что вы на это скажете, сударыня?

— Милый Леон, я не люблю выездов, и я не умею танцевать, если тебе это не будет неприятно, то я не желала бы ехать на этот бал.

— Как тебе угодно, что же касается меня, то я тем более не хочу.

Через два дня по получению этого письма к молодым супругам явилась госпожа де Фиервиль, еще более любезная, более приветливая, нежели когда-либо. Она приехала узнать, будут ли ее племянник и племянница на балу, лучшим украшением которого станет Вишенка. Молодые люди не знают, что им отвечать на это. Госпожа де Фиервиль, заметив, что они не собирались приезжать к ней, усугубляет свои просьбы и любезности; она объявляет, что дает этот бал в честь своей милой племянницы и будет очень огорчена, если она на нем не появится.

Вишенку тронуло это новое доказательство благосклонности, и, глядя ка мужа, она сказала:

— Друг мой, если твоей тетушке будет неприятно, что мы не будем на ее бале, то поедем.

Леон улыбнулся и объявил, что он сделает как ей угодно.

— Так я могу надеяться на вас? — обратилась к Вишенке госпожа де Фиервиль. — Вы обещаетесь приехать?

— Да, мы приедем. Вы мне выказываете теперь столько расположения, что я должна стараться заслужить его.

Госпожа де Фиервиль в восторге осыпала молодую женщину любезностями и комплиментами; наконец, боясь, как бы племянник и его жена не отказались от данного ей обещания, она поспешила уехать под тем предлогом, что ей предстоит сделать множество визитов.

— Жребий брошен, мы едем на бал, — сказал Леон.

— Ты думаешь, что я не должна была принимать этого приглашения, — друг мой? Но тетка твоя так добра со мною, что я боялась рассердить ее отказом.

— Ты прекрасно сделала… ты права, как всегда… Впрочем, я хочу, чтобы на этом балу, как на том вечере, ты имела полный успех и чтобы ты отличалась своим нарядом и танцами; ты будешь танцевать, я тебя выучу… Это не мудрено. Ты грациозна, имеешь слух, следовательно, можешь прекрасно танцевать. Займись своим бальным платьем… это важная вещь, а у тебя остается не много времени.

Следуя советам мужа, Вишенка заказала себе прелестное бальное платье, и когда вечером пришел к ним Сабреташ, то нашел Леона танцующим со своей женою.

— Вот как! — сказал старый солдат. — Вы, как я вижу, весело проводите время.

— Я беру урок, друг мой, — отвечала Вишенка, — муж учит меня танцевать.

— Да, но мне кажется, вы и прежде умели хорошо прыгать.

— О! Это совсем не то… мне надо выучиться танцевать, как танцуют в большом свете, потому что мы едем на бал к госпоже де Фиервиль.

— Вы едите на бал… к этой даме?

— Да, она его дает для меня.

— Для вас!.. Стало быть, дружба ее к вам все продолжается?

— Более, нежели когда-нибудь. Спросите у Леона.

— Это правда. Тетка моя чрезвычайно любезна с моею женою. Я сам едва могу этому верить.

— Хорошо. Но все же, говорю вам, дети мои, берегитесь.

За день до бала Гастон Брумиер пришел в гости к своему другу и нашел его танцующим польку со своей женою.

Вишенка остановилась, краснея, но Аеон непременно хотел продолжать, говоря:

— Я очень хочу, чтобы Гастон посмотрел, как мы танцуем; он сам отлично танцует и скажет, хорошо ли у нас получается.

Гастон не может сдержать улыбки и, усаживаясь в кресло, говорит:

— Хорошо, извольте… я буду представлять танцевального учителя. Но отчего появилась у тебя страсть к танцам?

— Я заканчиваю воспитание моей жены. Надо же уметь танцевать, если едешь на бал.

— На бал! Я думал, сударыня, что вы не любите балов?

— Тетка моя дает большой танцевальный вечер; она непременно хочет, чтобы Агата была у нее на этом вечере… мы не можем не поехать.

— Действительно, и я тоже получил от госпожи де Фиервиль приглашение на бал, что меня весьма удивило, потому что я никогда не имел счастья бывать у нее, да и не желал.

— И ты получил приглашение!

— Но я не поеду, будь в этом уверен. Если бы люди, которые мне не нравятся, давали самые великолепные праздники, то они меня этим к себе бы не заманили. Я удивляюсь, что вы едете к госпоже де Фиервиль.

— Но ты не знаешь, друг мой, что тетка моя совершенно изменилась в отношении к моей жене. С тех пор как мы в Париже, она осыпает ее доказательствами дружбы и любезностями; наконец, называет ее своей милой племянницей… и дает этот праздник в честь Агаты.

Гастон ничего не ответил. Леон продолжал танцевать с женою. Наконец танцоры остановились, выбившись из сил, и молодой муж, весь в поту, ушел из гостиной, переменить платье.

Вишенка осталась одна с Гастоном; это случилось во второй раз с тех пор, как они увиделись.

Молодой человек медленно приблизился к Вишенке и сказал вполголоса:

— Надеюсь, вы не сомневаетесь в моем искреннем участии к вам… и верите, что я сердечно рад видеть вас счастливою.

— О, да, я вам верю, — отвечала Вишенка дрожа.

— Итак, послушайтесь совета вашего истинного друга… не ездите на бал к госпоже де Фиервиль; эта женщина вас ненавидит… и сердце мне подсказывает, что на этом бале она приготовила вам западню.

— Боже мой!.. Если это действительно так… вы меня пугаете! Но как теперь сделать, чтобы отказаться от ее приглашения.

— Отговорку всегда можно найти.

— Но я обещала… она нас ждет… это может не понравиться Леону.

— Вот он… не говорите ему ни слова… но верьте мне. Мне кажется, не знаю почему, что на этом бале устроено что-нибудь нехорошее для вас.

И с этими словами Гастон поспешно отошел от Вишенки, а через некоторое время простился и покинул молодых супругов.

— Так ты будешь на этом балу? — спросил Леон Гастона, когда тот уже стоял в дверях.

— Конечно, нет, да и тебе советую сделать то же.

— Турки испортили нам Гастона, — сказал Леон, когда друг его ушел. — Он заметно изменился с тех пор, как побывал на Востоке.

Вишенка ничего не отвечала, она размышляла. Сердце ее отказывалось верить в измену и вероломство; к тому же она боялась совершенно рассориться с госпожою де Фиервиль и потому не последовала совету Гастона.

Гостиная госпожи де Фиервиль была ярко освещена; везде были расставлены цветы, и все комнаты имели праздничный вид. Музыканты были на своих местах, ломберные столы готовы для карт, и сама хозяйка дома, одетая чрезвычайно щеголевато, но прилично своим летам, наблюдала с довольной улыбкой за всеми приготовлениями к своему балу, но в улыбке этой, вместе с удовлетворением, было что-то мрачное, демоническое. «Наконец, — думала она, — они все соберутся, даже этот Фромон… этот мужлан, который скучает у меня. И он придет, потому что анонимным письмом я возбудила его любопытство. Мы скоро узнаем, что за женщина эта Агата».

Начали съезжаться, сначала, как и всегда бывает, довольно медленно. Только близкие знакомые приезжают рано, большею частью дамы, которые не желают подвергаться осмотру своего туалета при входе в гостиную, а лучше хотят сами рассматривать других. Вскоре посетители появились в таком количестве, что наполнили собою всю гостиную; так что, будь их немного больше, негде было бы повернуться.

Сначала приехали супруги Шалюпо, потом старый Митоне, затем господин Дюмарсель, которому госпожа де Фиервиль написала, что он встретит у нее Вишенку.

Хозяйка дома была чрезвычайно приветлива со своими гостями: одних увлекла кадрилью, других посадила за карты. Но ее тревожило, что Леон и его жена все еще не приезжали. Наконец, в половине десятого молодая чета вошла в бальный зал. Лестный шепот раздался со всех сторон при появлении Вишенки, которая в своем бальном наряде была похожа на одну из нимф, описываемых поэтами, Живейшее волнение, которое она не смогла преодолеть, придавало еще больше прелести ее чертам. Все мужчины смотрели на нее с восторгом, даже женщины, что бывает весьма редко, и те отдали должное ее красоте.

Леон чувствовал себя гордым и счастливым, замечая внимание к своей жене.

Господин Шалюпо, мимо которого они прошли, покраснел как рак, при виде молодой женщины и просто пожирал ее глазами.

— Это удивительно! — восклицал он. — Чрезвычайно! Необыкновенно! Если бы это не была супруга господина Дальбона, то я бы подумал, что это она, Вишенка.

Госпожа де Фиервиль приняла Вишенку весьма любезно и усадила на самом видном месте. На бале муж почти никогда не бывает возле своей жены, поэтому молодая женщина со страхом увидела себя одинокой в толпе, но вдруг к ней подошел какой-то господин и почтительно поклонился. Вишенка вскрикнула от удовольствия, узнав господина Дюмарселя, который поспешил занять место возле нее.

— Как я рада видеть вас, милостивый государь, — сказала Вишенка, — как давно я этого желала. Но вы должны удивляться, встретив меня здесь.

— Я очень счастлив этим, сударыня, и нахожу, что вы с достоинством себя держите, вы здесь на своем месте. Вероятно, Провидение вас и создало для того, чтобы занять это положение в обществе.

— Ах, это счастье, которое теперь стало моим уделом, я вкушаю его не здесь, в большом свете, а возле моего мужа, который меня любит и который так добр ко мне.

— Я это знаю; вы, вероятно, приехали сюда, только желая сделать приятное госпоже де Фиервиль. Признаюсь, я боялся быть обманутым: она написала мне, что вы будете у нее. Мне кажется, она редко с вами виделась.

— Действительно, тетка Леона обращалась со мной в продолжение некоторого времени чрезвычайно холодно, но нынешней зимою, с тех пор как мы живем в Париже, госпожа де Фиервиль стала со мной совершенно другой.

— Для меня будет большою радостью видеть, что она отдает вам справедливость, радуюсь очень и тому, что вы меня не забыли.

— Забыть вас! Но я была бы тогда неблагодарною… вас забыть! Когда вы были так добры ко мне… в вашем красивом загородном доме в Нейле, куда я ходила с таким удовольствием и где вы мне всегда подносили букеты. А все, что вы сделали для Сабреташа!..

— Довольно, прошу вас. Вы достойны счастья и богатства, потому что ничего не забываете.

Пока Вишенка так разговаривала с господином Дюмарселем, в другой стороне гостиной госпожа Шалюпо бранила своего мужа, который ходил беспрестанно пить пунш.

— Вы опять пришли из буфета, Неморин?

— Я ходил освежиться.

— Освежиться! Да вы только и знаете, что пьете пунш.

— Это лучше освежает на балу, нежели вода со льдом.

— А когда вы перестанете смотреть на госпожу Дальбон?

— Как… что… когда?

— О, не стройте из себя дурачка… негодный волокита! С тех пор как племянница госпожи де Фиервиль вошла в гостиную, у вас глаза хотят выскочить. Это неприлично, нескромно, как вы смотрите на эту даму!

— Уверяю, вас, госпожа Шалюпо, что вы ошибаетесь… не могу же я спрятать глаза в карман.

— Это было бы гораздо лучше, нежели таращить их на всех женщин. Пригласите меня на какой-нибудь танец, я хочу с вами танцевать.

— Но я… потому что…

— Скорее идите… дайте руку… ведь говорю вам, это я хочу танцевать. Пойдемте, станем на места.

И госпожа Шалюпо утащила мужа танцевать кадриль.

Один молодой человек пригласил Вишенку, которая не посмела ему отказать, потому что Леон сказал ей, что если она не будет танцевать, то еще более обратит на себя общее внимание; случилось так, что она танцевала в одной кадрили с господином Шалюпо, который, смущенный присутствием госпожи Дальбон и насмешками своей жены, щипавшей его, как только он поглядывал на Вишенку, путал все фигуры, толкал дам и, наконец, кончил тем, что наступил на мозоль своей супруге, которая, прихрамывая, удалилась на свое место, еле сдерживая гнев.

Что же касается Вишенки, то она протанцевала кадриль скромно, грациозно и едва успела возвратиться на свое место, как сейчас же получила другие приглашения.

Близилась полночь; бал был в разгаре, залы полны гостей; госпожа де Фиервиль отлично умела занять своих посетителей, но лоб ее начинал хмуриться, взгляд беспрестанно обращался на часы; вдруг лицо ее просветлело — она увидела входившего Фромона.

Господин этот был одет чрезвычайно странно; видно было, что он рассчитывал произвести впечатление, и манеры человека, часто посещающего кофейни, вполне согласовались с его одеждой и действительно не могли не поразить людей хорошего общества. Вдобавок, боясь, что он недостаточно весел, и чтобы добавить храбрости, он выпил, как это делают молодые люди, отправляясь на бал.

Господин Фромон вошел в большой зал, задрав нос кверху, говоря громко и расталкивая всех, как это делается только на публичных балах, так что все спрашивали друг у друга, что это за человек, воображающий, вероятно, что он попал на бал в Мабиль… и от которого несет табаком, как от караульного.

Госпожа де Фиервиль поспешила навстречу к странному гостю.

— Вы приехали очень поздно, милостивый государь, я уже отчаялась вас видеть.

— Нужно же, сударыня, иметь время выкурить несколько сигар… но я непременно хотел быть на вашем балу. Черт возьми! Я не желал его пропустить… я имею на то свои причины… но это тайна… я не могу вам ее сказать.

— Я уважаю ваши тайны, но надеюсь, что сегодня вечером вам будет весело у меня.

— Да, сегодня у вас, кажется, довольно мило… по крайней мере, есть женщины. Но, идите, пожалуйста, к своим гостям, не церемоньтесь со мною; я тертый калач! Сам везде пройду… меня нечего представлять.

Госпожа де Фиервиль отошла от господина Фромона, не теряя его из виду; он начал тем, что стал брать стаканы с пуншем, разносимые слугами, потом, вооружившись лорнетом, отправился прогуливаться по залам, дерзко рассматривая всех дам и бормоча себе под нос:

— Посмотрим, правду ли мне сказало анонимное письмо… я должен здесь встретить женщину, которую знал прежде и которую давно желаю отыскать. Женщину… это очень неопределенно; я знал многих! Но ничего, посмотрим, поищем… Желал бы знать, какой черт мне это написал?

Танцы возобновились, Вишенка тоже танцевала кадриль, когда господин Фромон обратил на нее внимание. Увидев ее, он сначала замер от восторга. Молодая женщина была так хороша в своем бальном наряде, так грациозно танцевала, что он не мог наглядеться на нее, но по мере того, как он в нее все более и более всматривался, он узнавал эти глаза, губки, тонкую, чарующую улыбку и, наконец, сказал себе: «Ах, черт! Но, я знаю эту женщину! Ба!.. Да ведь это маленькая Вишенка… еще похорошевшая… это ее черты. Вероятно, это должна быть та самая дама, которую я видел в театре. Если это не моя маленькая плутовка, то это сходство удивительное. Впрочем, в присланной мне записке было сказано, что я встречу здесь одну свою старую знакомую. Стало быть, это она? Я сейчас в этом удостоверюсь: если это она, то мое появление будет иметь свое действие».

Едва окончилась кадриль, Фромон поспешил подойти к Вишенке и, кланяясь ей с любезностью, в которой проглядывала насмешка, проговорил:

— Будьте так добры, сударыня… позвольте мне пригласить вас на кадриль.

Вишенка подняла глаза на говорившего и содрогнулась от ужаса, потому что узнала в нем постоянно ее преследовавшего, ненавистного ей человека.

— Я уже приглашена, милостивый государь.

— Приглашены… это меня не удивляет… хорошенькие женщины всегда много танцуют; так позвольте вас просить на следующий танец.

— Я приглашена на несколько кадрилей, милостивый государь, и не знаю, останусь ли здесь довольно времени, чтобы их все протанцевать.

— Ах, черт возьми! Как это досадно… я должен непременно с вами танцевать.

Говоря все это, Фромон пристально смотрел на Вишенку и замечал с тайною радостью на лице ее смущение и ужас, который она тщетно старалась скрыть.

— Ну, прекрасная дама?.. Согласитесь протанцевать со мной кадриль.

— Повторяю вам, милостивый государь, что у меня и так много приглашений.

— Но, мне кажется, для старого знакомого… можно что-нибудь сделать.

— Я вас не понимаю.

— В самом деле, у вас короткая память… но я вас сейчас узнал; во-первых, по вашим прелестным чертам, потом, ваш голос совершенно меня удостоверил — вы Вишенка. Конечно, на вас уже не та одежда… но вы все та же.

— Повторяю, милостивый государь, что я вас не понимаю и совсем вас не знаю.

— Не знаете, сударыня! Так почему же мое присутствие вас так встревожило! Ах, кстати, мне есть нечто весьма важное вам передать… Анжело умер… знаете, тот, который так плохо исполнял роли в театре. Он умер в Англии, год тому назад. А-а, это вас взволновало; вы начинаете вспоминать.

Вишенка изо всех сил старалась казаться спокойной, чтобы быть в состоянии защищаться от этого человека, который нападала на нее; хотела призвать на помощь все свое мужество, чтобы уверить его, что он говорит не с Вишенкою, и чувствовала, как силы оставляли ее, а голова кружилась. В эту минуту господин Дюмарсель приблизился к молодой женщине, говоря:

— Что с вами? Вы бледны?.. Вам плохо?

— Да. Мне нехорошо, мне нужен свежий воздух. Умоляю вас, уведите меня отсюда, уведите.

И Вишенка, взяв руку господина Дюмарселя, удалилась с ним в другой зал.

— Так вот как… меня не хотят признать! — произнес Фромон, смотря на уходившую Вишенку. — Хорошо же… я ей устрою скандальчик!

И господин этот прошел вслед за молодой женщиной, не упуская ее из вида; она стала у окна и пила воду, которую ей подал господин Дюмарсель.

— Знаете вы эту хорошенькую женщину… вот ту… что стоит там у окна?

Тот, к которому он обратился, был господин Шалюпо, только что выпивший еще стакан пунша и не спускавший глаз с Вишенки, когда видел, что жена его за ним не наблюдает.

— Эту хорошенькую, женщину… которая стоит там у окна? Это госпожа Дальбон.

— Так!.. Но что это такое?.. Откуда взялась эта госпожа Дальбон?

— Как! Вы не знаете, что госпожа Дальбон — племянница госпожи де Фиервиль?

— В самом деле! Поздравляю ее с этим! Я ее хорошо знаю, эту хорошенькую брюнетку; у нее было много занятий… но прежде она не называлась госпожою Дальбон, а просто Вишенкою.

— Вишенка!.. Что такое вы говорите? — вскричал Шалюпо с испуганным видом. — Так я не обманулся… это она! Потому что я тоже хорошо знаю Вишенку.

— Мой милейший господин, одно, что я могу сказать вам, это то, что я держал эту женщину в своих объятиях.

— Я тоже держал эту прелестную женщину в своих объятиях.

— А я, господа, держу ее в своих объятиях каждый вечер, потому что я ее муж.

Эти слова были произнесены Леоном, который, отыскивая жену, услышал, как произносили ее имя, и остановился позади разговаривавших.

Узнав Дальбона, увидев его возле себя, господин Шалюпо весь позеленел и поспешил сказать:

— Как… например… все это одна шутка… не верьте ни одному моему слову… это неправда… это все пунш… Божусь вам, что я не знаю, что говорю!

Что касается Фромона, то, увидев молодого человека, с гневом на него смотревшего, он окинул его дерзким взглядом и воскликнул:

— Поистине, мне очень жаль вас… но если вы муж этой женщины… которая стоит там… то вы были кругом обмануты… и я не беру назад своих слов.

— Довольно, милостивый государь, довольно! — отвечал Аеон, хватая за руку Фромона, пожимая ее так крепко, что на ней остались следы его пальцев. — Жду вас завтра в восемь часов в Булонском лесу, и если вы осмелитесь не явиться…

— Не беспокойтесь, я буду там и покончу с вами. У меня счастливая рука и навык к этого рода делам.

— Так до завтра, с нас будет довольно по одному свидетелю.

— Как хотите.

Покончив с Фромоном, Леон обернулся, ища Шалюпо, от которого он тоже хотел требовать удовлетворения, но Неморина уже более тут не было… он исчез… Леон хотел бежать его отыскивать, когда до слуха его долетел крик. Это вскрикнула Вишенка, увидавшая, что муж ее говорит с Фромоном, и упавшая без чувств на паркет, в ужасных конвульсиях. Забыв Шалюпо, Леон побежал к жене, которую уже поднял господин Дюмарсель и оказывал ей всевозможную помощь.

Госпожа де Фиервиль, видевшая издали все, что происходило, подошла поспешно к Вишенке, восклицая:

— Боже мой! Что такое случилось? Как, Леон, вашей жене сделалось дурно? В чем причина?

Но как вы сами взволнованы! Что произошло? Надо отнести вашу жену в мою комнату и послать за доктором.

— Нет, сударыня, нет, — отвечал Леон, быстро отталкивая свою тетку от Вишенки, — не у вас найдет помощь моя жена; прежде всего ее надо увезти из этого дома, куда, я теперь понимаю, почему вы так желали, чтобы она приехала сегодня вечером.

И Леон, взяв на руки жену, вынес ее из зала и с помощью господина Дюмарселя посадил в свою карету. Уходя, господин Дюмарсель бросил такой взгляд на госпожу де Фиервиль, что привел ее в ужас.

Все гости обступили хозяйку, желая узнать о случившемся. Вскоре и госпожа Шалюпо увеличила общее замешательство: она с криком вбежала, спрашивая о своем муже, говоря, что нигде не может его найти.

— Ах, боже мой, милая моя, зачем вы так пут аетесь, — говорит ей госпожа де Фиервиль. — Вероятно, господин Шалюпо почувствовал себя не совсем здоровым… не желал вам этого говорить… чтобы не заставить вас уехать с бала.

— Я знаю… что мой муж пил много пуншу, но если он не найдется… то я разберусь с вашей племянницей… которая ему вскружила голову.

— Кажется, жена моего племянника сегодня вечером перевернула у меня все вверх дном. После мы, вероятно, узнаем причину всех этих происшествий, но из-за этого не следует, чтобы мой бал прекратился… Прошу вас, господа, берите ваших дам, слышите, оркестр уже играет ритурнель… сейчас начнется кадриль.

Танцы возобновились, потому что в большом свете не принято заниматься делами, которые касаются только хозяйки дома… А Фромон вышел из дома госпожи де Фиервиль с тем же дерзким видом, как и вошел в него, и когда эта госпожа стала его отыскивать, чтобы подробно расспросить о случившемся, его давно уже не было.

Леон привез жену домой. Свежий воздух очень помог Вишенке, и сейчас она чувствовала только сильную слабость. Господин Дюмарсель, не оставлявший молодых супругов, предлагал съездить за доктором и привезти его. Но Вишенка на это не согласилась; она благодарила этого великодушного человека, расположение которого к ней не изменялось; он и теперь его доказывал ей. Леон тоже благодарил его, и господин Дюмарсель удалился, прося позволения явиться завтра, узнать о состоянии здоровья больной, на что молодые люди тотчас дали свое согласие.

Оставшись вдвоем с женою, Леон, видя, что Вишенка смотрит на него со страхом и боится заговорить с ним, проявил всю свою нежность и внимание.

Наконец Вишенка спросила у него дрожащим голосом:

— Друг мой… я видела, ты говорил на бале с одним человеком… Ах… человеком, всегда старавшимся мне вредить… Боже мой!.. Этот человек узнал меня… и хотя я говорила ему, что он ошибается… он тем не менее упорствовал в том, что знает меня. Ах, Леон… ты должен краснеть, имея такую жену… ты не должен любить меня. Однако же, прежде чем ты женился на мне, ты слышал, что сказал тебе Сабреташ… он должен был рассказать тебе об этом коммивояжере; об этом господине Фромоне, который предлагал мне свою любовь, когда я жила с актерами, и заставил потом освистать меня потому, что я не хотела его слушать…

— Я знаю все это, успокойся, моя Агата, и в особенности не думай, что я могу когда-нибудь перестать любить тебя… Пусть они говорят, что хотят, моя любовь всегда будет принадлежать одной тебе.

— Милый Леон! Но этот человек… этот Фромон… что он тебе говорил?

— Да почти ничего… Я услышал, как он рассказывал господину Шалюпо, что он тебя узнал; тогда я подошел к нему и спросил, где он познакомился с моей женою. Вопрос его смутил, и он пробормотал, что ошибся.

— И это все, что он тебе сказал?

— Положительно все.

— Леон… ты не обманываешь меня? Этот человек ничего более тебе не говорил?

— Ничего.

— Ах, когда я увидела, что ты говоришь, я думала, что я умру… я хотела бежать к вам… разлучить вас… и вдруг уж ничего больше не увидела вокруг себя.

— Отдохни, успокойся… и забудь происшествия этой ночи. Ах, друг мой, теперь ты видишь, что я не должна была выезжать в свет. Но как попал этот Фромон к твоей тетке?

— Тут кроется какое-то вероломство. Гастон был прав.

— И Сабреташ также… когда он нас предупреждал, чтобы мы остерегались.

Леон достиг, наконец, того, что развеял все опасения жены; удвоив к ней свою любовь и ласки, он возвратил ее душе спокойствие, и, утомленная всеми происшествиями ночи, Вишенка заснула на заре.

Видя, что она спит, Леон встал тихонько и прошептал, смотря на нее:

— Спи спокойно, бедная Вишенка!.. Ты… всю жизнь которой я знаю… потому что Сабреташ мне все рассказал… он хотел, чтобы мне было все известно, прежде чем ты будешь носить мое имя… чтобы я никогда не мог вас обвинить ни того, ни другого в том, что вы обманули меня. Ах! Я не раскаиваюсь, что соединил мою жизнь с твоею… Сердца твоего никогда не касался порок… До свиданья, милый ангел, я отмщу за тебя этому негодяю, который осмеливается до сих пор тебя преследовать… О! Если Господь справедлив, этот Фромон получит достойную награду за свои подлые поступки.

Придя в свой кабинет, Леон написал записку, которую положил в свой письменный стол, потом оделся, взял ящик с пистолетами и вышел тихонько из дому, не потревожив никого из своих слуг.

В шесть часов с половиною утра, едва упросив привратника того дома, где жил Гастон, отворить дверь, Леон дернул звонок квартиры своего друга и спросил у слуги, у себя ли его господин.

— Дома ли господин? — переспросил лакей. — Конечно, в этот час… О! Мой господин не встает так рано и, верно, теперь спит.

— Если так, то я пойду разбужу его.

— Позвольте, сударь, ведь господин спит.

— Поэтому-то я и хочу разбудить его.

И Леон, не слушая лакея, который хотел остановить его, вошел в комнату Гастона; этот последний уже не спал, шум разбудил его. Он, по-видимому, нисколько не удивился раннему визиту Леона.

— Извини, пожалуйста, милый Гастон, что я тебя потревожил, но важное дело, не терпящее отлагательства…

— Твое посещение не застало меня врасплох… я ожидал тебя; пари держу, что у тебя дуэль сегодня утром.

— Действительно так. Но кто тебе сказал?

— Никто, но я это предвидел: это последствие бала у твоей тетки.

— Да… ты был прав… это все она устроила… Боже мой! Что ей сделала Агата, почему тетка хочет погубить ее?

— С кем ты дерешься?

— Фромон, который выглядит обычным посетителем кофеен; всем чрезвычайно странно было видеть его у моей тетки.

— Вероятно, у госпожи де Фиервиль были важные причины, чтобы пригласить этого господина к себе на бал.

— Да!.. Теперь я догадываюсь. Это ужасно!

— Наконец, что же сделал этот человек?

— Подлец! Он указывал на мою жену… другому, которого я тоже знаю, где найти. Он говорил… Одним словом, Гастон, оскорбление так велико, что оно требует не только крови, но смерти этого человека.

— Хорошо. В котором часу вы должны стреляться?

— В восемь часов, в Булонском лесу.

— Я встаю и буду сейчас готов.

С этими словами Гастон вскочил с постели и, проворно одеваясь, спросил у своего друга, принес ли тот оружие.

В восемь часов без четверти молодые люди сели в карету, во время дороги друзья говорили мало; оба были погружены в свои размышления. Наконец Леон обратился к Гастону:

— Если судьба будет против меня… я написал мои последние распоряжения… ты найдешь мое письмо в письменном столе… я оставляю все мое состояние той, которую так люблю. Тебе поручаю, Гастон, быть исполнителем моей последней воли.

— Если ты будешь убит!.. Будь спокоен, Леон, я отомщу за тебя. Но я не хочу думать, чтобы честный человек пал под ударами мерзавца и негодяя.

— Ах, друг мой, подобное, однако ж, случалось, но, несмотря на это, уверяю тебя, что я не трушу перед этим господином.

Подъехав к Булонскому лесу, друзья вышли из кареты. Леон посмотрел на часы, еще не было восьми. Молодые люди остановились у опушки; погода была мрачная, холодная; нигде не видно было ни души.

Прошло еще семь минут. Показался наконец кабриолет, из которого вышли двое мужчин: это был господин Фромон и с ним длинный, худой господин, затянутый в пальто, как в футляр дождевого зонтика, с узким бледным лицом, украшенным бородою, как у сапера. Эта особа держала в руках две шпаги.

Господин Фромон приблизился к Леону со своим обыкновенным дерзким видом, небрежно раскачиваясь.

— Извините, милостивый государь… ноя, кажется, не опоздал… Нет еще восьми часов… В какую сторону мы пойдем?

— Прошу вас следовать за нами, господа.

— Следовать, то есть вам сопутствовать. Ламбурло, иди, любезный… попроворнее..

Леон направился к маленькой рощице и, выйдя потом на поляну, сказал, остановившись:

— Здесь нам будет хорошо.

— Да, недурно, как ты думаешь, Ламбурло?

Сухой и длинный человек отвечал одним кивком головы, но Фромон продолжал, обращаясь к Леону:

— Я вижу, милостивый государь, что вы принесли с собой пистолеты, а я принес шпаги… и так как я имею право выбирать оружие, то, если вам угодно, мы будем драться на шпагах.

— А на чем основываете вы свое право первым выбирать оружие? — спросил Гастон.

— Как на чем? Потому что не я, а меня вызвали на дуэль!.. Я его совсем не знал! Ничего ему не говорил. Вы, стало быть, не знаете дела? Я вам сейчас расскажу, если хотите… Секунданту должны быть известны все факты.

— Очень хорошо, милостивый государь, — прервал его Леон, — мой друг знает, в чем дело; я мог бы обратить ваши доказательства против вас же, потому что я был оскорблен… но я хочу скорее покончить; будем драться на шпагах, я согласен, и потом на пистолетах, если шпаги окажется недостаточно.

— Зачем уступаешь ты желаниям этого человека? — возмутился Гастон. — Он предлагает тебе драться на шпагах, потому что он, вероятно, силен в этом. Зачем даешь ты над собою преимущество этому дерзкому господину?

— Еще раз, потому что я хочу скорее все закончить. Снимайте платье, милостивый государь.

— Не беспокойтесь, мы знаем, как это делается. Ламбурло, подай нам шпаги, пусть мой противник выберет ту, которая ему понравится… они обе отличные.

Гастон осмотрел шпаги, который держал господин Ламбурло; они обе были одинаковой длины и одинаково легки; взяв одну из них, он подал ее Леону, говоря:

— Будь как можно спокойнее и хладнокровнее.

Но Леон так спешил драться, что, ничего не слушая, схватил шпагу, бросился на Фромона, крича:

— Становитесь в позицию, милостивый государь!

Фромон ожидал своего противника, стоя твердо, непоколебимо и весь сосредоточенный на поединке. Бой начался, стремительный, с одной стороны, и осторожный — с другой. Леон все нападал, противник же его только защищался. Гастон содрогнулся, видя, как друг его все более и более увлекался своим гневом. Действительно, воспользовавшись одной ошибкой, противник проколол его шпагой насквозь! Леон старался удержаться на ногах… продолжать бой, но шпага выпала из его рук, и он упал на грудь Гастона, поспешившего к нему на помощь.

— Это не могло кончиться иначе, — сказал господин Фромон, надевая сюртук и вытирая шпагу. — Господин Дальбон дерется, как сумасшедший… Не так следует биться на шпагах; Ламбурло, помоги этому господину отнести его друга… я вам пришлю сюда карету. Вы напрасно не привезли с собой хирурга, честь имею кланяться.

И господин Фромон очень спокойно удалился, Гастон же только и был занят одним Леоном в обмороке; он старался привести его в чувство и перевязал своим платком его рану. Наконец, с помощью господина Ламбурло, он посадил раненого в карету, сел сам возле него и повез его обратно, в Париж.

Вишенка спала еще, когда ее вдруг разбудил шум голосов; она позвонила своей горничной, которая явилась бледная, дрожащая.

— Что такое сделалось? Я слышала шум, как будто шаги многих людей? Где мой муж? — вскричала Вишенка.

Горничная молчала и опустила голову, чтобы скрыть слезы. В эту минуту Гастон отворил дверь и сказал Вишенке:

— Ваш муж дрался на дуэли и опасно ранен. Но успокойтесь, рана его не смертельна, сейчас хирург говорил мне, что отвечает за его жизнь.

— Ранен, ранен! О, боже мой… и это из-за меня! Я хочу его видеть. Я хочу идти к нему, Леон.

И Вишенка залилась слезами. Гастон подошел к постели и, взяв руку молодой женщины, нежно пожал ее, говоря:

— Если вы хотите, чтобы муж ваш выздоровел, то необходимо, особенно первые дни, оберегать его от всяких сильных ощущений. Одевайтесь и приходите к нему. Но крепитесь, не показывайте ему своего глубокого отчаяния. Рана его опасна, но, повторяю вам, мы его спасем. Я тотчас иду к нему.

Через несколько минут Вишенка, бледная, дрожащая, вошла в ту комнату, где положили раненого. Леон не мог говорить, но старался улыбнуться жене, как бы желая этим сказать: «Не плачь… я выздоровею».

После дуэли господин Фромон отправился завтракать со своим другом Ламбурло. Завтрак продолжался долго: они встали из-за стола в три часа пополудни, после чего эти господа, так как они были порядочно выпивши, отправились в кофейню играть в бильярд.

— Как ты думаешь, воскреснет он? — спросил Фромон, целясь сделать карамболь.

— Кто это?

— Как кто, болван? Тот, с кем я дрался.

— А, твой противник. Гм! У него опасная рана! Ты ему проколол бок. Если только затронуты самые важные органы, ему нет спасения! Выходит четыре и пять.

— А вот это ты не считаешь? Пять. Видишь! Я был уверен, что победа будет не на стороне этого господина. Передай мне белый шар… Хочет драться, а не умеет встать в позицию. Вот если бы я согласился стреляться на пистолетах… но я не так глуп.

— За что ты так сердит на этого господина?

— Я! Нисколько! Я его не знаю! Я жене его хочу отомстить, я отыщу ее… у нас с ней не все еще покончено. А что тебе говорил его секундант?

— Чей секундант?

— Черт тебя возьми, скотина! Что ты ничего не понимаешь?

— Да! Секундант… я совсем о нем не думал теперь.

— Но ответишь ли ты, наконец?

— Секундант? Он мне ничего не сказал. Впрочем, нет, он у меня спросил твой адрес.

— Что же, ты сказал ему?

— Да-да… конечно, и улицу назвал, и номер.

— Напрасно.

— Почему?

— Потому что это не нужно, и я не желаю еще и этого повесить себе на шею.

— Он не явится к тебе, не беспокойся, он видел, как ты отделал его друга.

— Все равно ты напрасно дал ему мой адрес. Ты, право, с каждым днем глупеешь.

— А вот я и выиграл у тебя.

— Убирайся! Я не хочу больше играть.

Господин Фромон возвратился к себе очень поздно. Привратник подал ему карточку Гастона, говоря, что этот господин придет завтра рано утром.

— Ах, черт! Вот еще один, который очень торопится! — вскричал Фромон. — Я приму его, когда захочу. Пускай рука моя прежде отдохнет. А это от кого ко мне записка? Кто ее принес?

— Лакей в ливрее, который спрашивал, дома ли вы.

— Как записка эта пахнет жасмином… это от женщины. Постой! Уж не от Вишенки ли, не одумалась ли она, боясь, чтобы я не стал про нее рассказывать! Посмотрим.

Фромон, поспешно распечатав письмо, прочел следующее:

Фромон скомкал с неудовольствием прочитанную им записку и пошел к себе спать, бормоча:

— А я думал, что это любовная записка! Что она мне тут распевает, эта тетушка? Она желает узнать о жене своего племянника… очень желает. Хорошо, я ей доставлю это удовольствие. Но я не слуга ей. Я после к ней схожу. У меня теперь другие дела.

Утром в семь часов Фромона разбудил его лакей, докладывавший, что пришел какой-то господин, желающий непременно его видеть.

— Я предлагал ему прийти позднее, — продолжал слуга, — но он грозил прибить меня своей тростью, если я не пойду и доложу вам.

— Как! Тысячу чертей! Мне мешают спать. Некогда мне… я не принимаю так рано.

— Нет, милостивый государь, я хочу говорить с вами сейчас, — сказал Гастон, вошедший в спальню вслед за слугой.

Увидев Гастона, Фромон побледнел от гнева и, привстав на постели, вскричал:

— А с которых это пор, милостивый государь, врываются к людям, когда они еще спят? Вы считаетесь человеком, вращающимся в большом свете, а поступаете, как извозчик.

— Довольно слов, милостивый государь. Вы знали, зачем я приходил к вам вчера, вам отдали мою карточку; если бы вы сами явились ко мне, вы бы избавили меня от труда будить вас в этот ранний час.

— Но, милостивый государь, у меня дела и…

— То, зачем я пришел, должно быть прежде всего. Когда мы будем драться?

— Почему хотите вы, чтобы я с вами дрался? Я вас не знаю… вы мне ничего не сделали. Если я нанес удар шпагой вашему другу, то это произошло честно, по всем правилам дуэли, вы и сами были тому свидетелем. Но если придется драться потом со всеми секундантами, то этому не будет конца.

— Я хочу отомстить за своего друга, я знаю причину дуэли: вы бесчестно оскорбили женщину, поведение которой выше всякого подозрения, что вы говорили о ней, это ложь… Наконец, я дал себе слово убить вас и убью.

— Ха, ха, ха!.. Как это мило!.. Угрозы, как я их боюсь!..

— Я никак не желаю пугать вас, милостивый государь, к тому же вы довольно сильны на шпагах, и я согласен драться с вами этим оружием. Прошу вас сегодня же назначить час.

— Говорю вам, что я не хочу драться с вами и не буду.

— Не будете?.. — И Гастон поднял трость на Фромона, готовясь его ударить.

Фромон побагровел и, оттолкнув трость, едва мог проговорить в бешенстве:

— Так вот как! Хорошо же! Я тебя тоже поддену… и ты останешься на месте.

— В котором часу? Назначьте час.

— Завтра, в девять часов, — отвечал Фромон, подумав немного.

— Почему не сегодня?

— Потому что сегодня… я должен окончить важные дела.

— Так до завтра, я приду с одним свидетелем, на то самое место, где пал мой друг… на этом же месте я хочу отмстить за него.

— На этом же месте я и вас положу.

— До завтра, милостивый государь.

После ухода Гастона Фромон поспешно встал и оделся, потом пошел, как и всегда, завтракать в кофейню, но сегодня он ел мало и спешил окончить свою трапезу. Выходя из кофейни, он говорил себе: «А! Думают, что я клеветал на эту женщину… когда сказал, что она была в моих объятиях… Да, конечно, ничего подобного не было, но могло быть… Этот дрянной маленький человек, с которым я разговаривал на бале, ведь закричал же тоже, что она была и в его… потом, она находилась в доме терпимости, это почти одно и то же. Но уж это-то я хочу непременно доказать!.. С тех пор прошло пять лет. Как бы мне только отыскать кого-нибудь, кого я знал в то время… Вперед, иду на поиски».

Ускорив шаг, господин Фромонт минут через пятнадцать остановился напротив дома позора, где он некогда нашел Вишенку. Он посмотрел на здание, на аллею и, удостоверившись, что не ошибается, хотел зайти, чтобы навести справки, как вдруг к нему подошел с улыбкой на губах господин, одетый чрезвычайно грязно, но с большими претензиями; за ним следовала маленькая собачка, почти такая же грязная, как и ее хозяин.

— Тысячу извинений, милостивый государь, что я осмеливаюсь заговорить с вами, не будучи вам известен, но мне показалось, что вы рассматриваете этот дом. Так как я имею здесь знакомых… если вам угодно побеседовать с одной из этих барышень, то я могу услужить вам проводником… Сюда, Гриньдон… шалун!.. Ты, кажется, вздумал лаять на этого господина… перестань… или ты не получишь сегодня свою порцию фазана.

— Я в восторге, что встретился с вами, милостивый государь. Вы, вероятно, можете дать мне^: точно такие сведения, как и хозяйка этого дома., мне надо узнать об одной молоденькой девочке, бывшей в этом доме лет пять тому назад…

— Пять лет назад! Так это было еще при госпоже Танкрет!.. Отличнейшая женщина, у которой я был любимцем… Она умерла, бедняжка! Да, милостивый государь, умерла, объевшись омара! Я часто ей говаривал: «Берегитесь, не кушайте много мяса этого морского рака, это вы кладете себе олова в желудок». Она меня не слушалась и… умерла.

— Как досадно! Теперь, стало быть, другая особа содержит это заведение?

— Конечно. Нет никого из прежних… Я не очень-то уважаю новую хозяйку; она плохо кормит… но я прихожу сюда по старой привычке… знаете, как говорится: «Счастье составляется из привычек нашей жизни». Гриньдон, будь умен… говорю тебе. — И господин Мино, потому что это был он, щелкнул по уху свою собаку.

Фромон, поразмыслив и осмотрев с головы до пят того, кто разговаривал с ним, наконец сказал:

— Милостивый государь, не угодно ли вам будет пойти со мной в ближайшую кофейню выпить стакан вишневки?

— Очень приятно, милостивый государь, я счастлив, что могу познакомиться с таким любезным господином.

И Фромон отвел Мино в кофейню, сел с ним за столик в самом темном и дальнем углу зала, приказал подать бутылку вишневки и, облокотившись на стол таким образом, что нос его почти касался лица его собеседника, повел разговор.

— Не помните ли вы молоденькую девушку, которой тогда было лет семнадцать или восемнадцать… которая называлась Вишенкой?

— Вишенку?.. Как не помнить!.. Вишенку… она была прелестная девушка…

— Помните?.. За ваше здоровье… эта наливка очень хороша. Я имею тысячу причин не забывать эту малютку… она нам наделала довольно хлопот… и все это для того, чтобы бежать от нас… так что мы не выручили того, что на нее затратили!..

— Что вы хотите сказать?

— Представьте себе, милостивый государь, что однажды вечером случай привел эту молоденькую девочку в дом госпожи Танкрет; она не подозревала, куда она попала. Она пришла в Париж отыскивать… своего любезного, своего покровителя… уж я там не знаю кого, и никого не нашла. У нее не было никаких средств… негде было взять работы, следовательно, со стороны госпожи Танкрет это было доброе дело, что она приняла ее в число своих пансионерок… конечно, она бы выручила за это немалую сумму, потому что Вишенка была восхитительна!.. Как хороша эта наливка!..

— Пейте, пожалуйста, не стесняйгесь.

— Я так и сделаю… Но вообразите себе, что эта девочка была совершенная дурочка, разиня!.. Она отказывалась покориться своему положению… Каждый день устраивала скандальные сцены… Поверите ли, что за неделю, которую она провела у госпожи Танкрет, только один посетитель… господин Шалюпо… это так же верно, как я имею честь с вами говорить… и то пришлось употребить всякие уловки…

— Господин Шалюпо… маленький человек… такой толстый, некрасивый… с красным лицом?..

— Этот самый… он был одним из выгоднейших наших посетителей. Наконец, милостивый государь, однажды вечером мы имели глупость отпустить Вишенку погулять, и она от нас ушла… Мы нигде не могли ее отыскать… Впрочем, нет… однажды я ее встретил под руку с каким-то старым уродом… Я хотел позвать ее обратно к нам, но старик начал меня толкать. Я не привык к подобному обращению… я умею драться на дуэли, как дворянин, но кулаками… тьфу!.. Это прилично только бродягам!.. С этих пор я более не видел Вишенку.

— Если бы вы ее теперь встретили, узнали бы вы ее?

— Узнал ли бы я?.. Конечно… А если бы я и ошибся, то вот этот молодец узнает непременно… у него отличное чутье!.. И этот плутишка Гриньдон чрезвычайно любил эту молодую девушку; когда я встретил ее на бульваре, то прежде, нежели я ее увидел, он уже был возле нее и лизал ее ноги.

— Прекрасно, прекрасно! Я вижу, что вы можете дать мне все нужные доказательства. Надо вам сказать, мой милый господин… господин…

— Господин Мино, я отказался от моих прежних титулов.

— Итак, господин Мино, мне кажется, что я нашел эту Вишенку, но она теперь важная госпожа: у нее карета, лакеи, бриллианты, но что еще более странно — она замужем, действительно замужем за богатым человеком из высшего общества.

— Это меня нисколько не удивляет, многие из наших пансионерок кончили так же, причем сделались отличнейшими женами.

— Сейчас она именуется госпожой Дальбон, я сейчас дам вам ее адрес. Теперь, вот чем вы можете мне быть полезным. Вы должны, под каким-либо предлогом увидеться с этой дамой, чтобы удостовериться, она ли бывшая Вишенка.

— Я возьму с собою Гриньдона, он ее тотчас узнает.

— Вам будет трудно найти доступ к этой даме, муж ее ранен и, может быть, теперь уже умер!

— Уж это мое дело, где я ее увижу, у нее в доме или в другом месте.

— Но мне нужно, чтобы вы ее увидели сегодня и завтра утром, около десяти часов, уже дали бы ответ.

— Так скоро?

— Это необходимо.

— Я обожаю эту вишневую наливку!.. Я сделаю так, как вы желаете.

— Вот, господин Мино, возьмите, пожалуйста, эти деньги на ваши мелкие расходы, я вам дам еще столько же, когда вы придете ко мне с ответом.

— Считайте дело сделанным, милостивый государь… Позвольте ваш адрес, мне он нужен, чтобы явиться к вам завтра.

Вынув из кармана одну из своих карточек, Фромон написал карандашом на оборотной стороне имя и адрес госпожи Дальбон, который ему прислала госпожа де Фиервиль, и подал карточку Мино, говоря:

— Не теряйте времени! Жду вас завтра утром.

Условившись насчет своей дуэли, Гастон пошел проведать Леона. Выходя от него, он встретил Сабреташа, пришедшего узнать у Вишенки, весело ли ей было на балу у госпожи де Фиервиль.

Молодой человек остановил ветерана, положив ему руку на плечо. Сабреташ, всмотревшись в его лицо, воскликнул:

— Что такое! Вы взволнованы, господин Гастон? Что-нибудь случилось? Гм!.. Этот проклятый бал! Там огорчили мою маленькую Агату! Не правда ли? Говорите, скажите мне все!

И Гастон рассказал Сабреташу, что произошло на балу, про дуэль Леона и, наконец, что из этого вышло. Старый солдат слушал его, сжимая кулаки и дрожа от злобы.

— Бедный Леон!.. Славный молодой человек! Но он выздоровеет, говорите вы?

— Доктор за это ручается.

— Ах, я вздохнул свободнее, потому что, видите ли, если бы было иначе, у меня бы не хватило мужества пойти утешать мою милую девочку. Но прежде, нежели я войду к ней, позвольте мне вам сказать еще одно слово: где могу я найти негодяя, который оскорбил ее и ранил ее мужа? Я хочу поговорить с этим господином.

— Мне очень жаль, милейший господин Сабреташ, что не могу доставить вам этого удовольствия, но я обещал Леону отомстить за него, если он будет побежден, и честный человек должен держать свое слово.

— Что вы такое говорите?

— Я видел сегодня утром этого Фромона, противника Леона, и завтра, в девять часов буду драться с ним, раньше он не хочет.

— Как? Вы думаете, что я допущу вас драться с этим негодяем? Нет, уж позвольте старому солдату окончить это дело. Я очень удачно проворачивал подобные дела в Африке, обещаю вам, что он будет побежден.

— Невозможно! В подобном деле я никогда не уступаю своего места другому. Но, если вам угодно, станьте моим секундантом, если я буду убит, вы меня замените, таким образом, этот господин получит наконец-то по заслугам.

— Согласен. Если же нельзя сделать иначе, я буду вашим секундантом.

— Вот моя карточка, я буду завтра ждать вас к восьми часам. Теперь идите к нашему раненому и его жене… но ни слова обо всем этом.

— Разве я рекрут? Конечно, это останется между нами.

Увидав Сабреташа, Вишенка бросилась к нему на шею, рыдая:

— Вы были правы, друг мой, говоря, что я не должна ехать на этот бал. Ах, если бы я вас послушалась… вас и господина Гастона!..

— Не плачьте, моя милочка, что сделано… то сделано… К счастью, ваш муж выздоровеет.

— Ах, если бы он не выздоровел, я бы умерла вместе с ним.

— Но вы будете жить оба, и это гораздо лучше!.. Ободритесь… Что же касается этого негодяя…

— Это тот самый человек, который однажды вечером… без вас…

— Да, да… я так и думал… но он больше не возобновит своих преследований… то есть я хочу сказать, если только осмелится… но, черт возьми! Я не знаю, что я говорю… Можно видеть больного?

— Доктор говорил, что лучше ему два-три дня никого не принимать, ему запрещено разговаривать.

— Будем повиноваться приказаниям доктора… я сяду в этой комнате и останусь в ней до вечера. Могу даже провести здесь ночь, если хотите. Теперь пойдите и займитесь своими делами, малютка, как будто меня здесь и не было.

Пожав руку Сабреташу, Вишенка ушла к мужу. Время от времени она приходила к старому солдату передать ему, как чувствует себя Леон, и Сабреташ всегда ей отвечал:

— Все идет… идет своей дорогой, но все кончится благополучно.

В середине дня слуга доложил госпоже Дальбон, что какой-то господин, спрашивавший его барина, желает переговорить с нею.

— Я никого не принимаю, — отвечала Вишенка.

— Очень кстати явился он со своим визитом, — пробормотал Сабреташ.

Вечером пришел доктор и, осмотрев рану Леона, остался очень доволен. Он подтвердил свое уверение, что больной будет спасен. При этом известии, в порыве радости, Вишенка была готова броситься ему на шею. Узнать, что обожаемый человек вне опасности, — это все равно что вторично получить жизнь.

Сабреташ, видя, что его присутствие не нужно Вишенке, уступил ее просьбам и отправился спать, но прежде зашел в то место, где знал, что всегда найдет Петарда, который никогда не пропускал случая спросить его:

— Как поживает госпожа Виш… Агата?

— Плохо.

— Нехорошо?

— То есть, собственно, не она… Муж ее дрался на дуэли и был ранен.

— Ах, боже мой!

— Он выздоровеет, но вот что я тебе скажу, завтра я буду секундантом у одного отличнейшего молодого человека, который хочет отомстить за Леона. Если он будет убит, то я стану на его место, чтобы драться с тем… если же и мне не посчастливится, потому что говорят тот негодяй славно дерется, то я поручаю тебе, Петард, заменить меня.

— Это такая честь для меня, товарищ.

— Это не все. Если тебе придется драться, то ты должен прежде найти человека, который бы стал на твое место.

— Решено… я знаю одного мясника, который одним щелчком убивает быка, на этого молодца можно надеяться. Я его попрошу.

— А теперь прощай. Приходи ко мне завтра часов в одиннадцать, ты узнаешь, чем кончится дело.

И, пожав руку Петарду, Сабреташ ушел к себе.

На другое утро Вишенка, очень мало спавшая ночью, потому что она следила за каждым движением своего мужа, в семь часов уже была на ногах. Удостоверившись, что Леон спит, она приказала своей горничной не оставлять его ни на минуту, поспешно оделась как можно проще и отправилась в церковь Святой Магдалины, бывшей недалеко от их дома.

Молодая женщина хотела пойти молиться о выздоровлении своего супруга. Такая естественная и благочестивая мысль должна была возникнуть в душе той, для которой провидение уже так много сделало и которая не ждала дня испытания, чтобы иметь твердую веру в него.

Выходя из своего дома, углубленная в свои религиозные размышления, Вишенка не заметила человека, стоявшего напротив ее дома.

Господин Мино приходил два раза накануне, госпожа Дальбон его не приняла, а во второй раз слуга сказал ему довольно сухо, что ему незачем более приходить. Не успев сделать в этот день то, что ему было поручено, господин Мино сказал себе: «У меня есть еще завтра времени до десяти с половиною часов… я найду другой способ». И назавтра, с шести часов утра, он занял место перед домом Вишенки; собака его была с ним.

В семь с половиною часов, увидев, что из дома напротив вышла прекрасно одетая дама, он сказал собаке:

— Смотри, Гриньдон!

И пошел следом за молодой женщиной, но скоро собака убежала вперед, и, наконец, Гриньдон, бросившись в ноги молодой женщине, начал на нее прыгать, желая тем самым выразить свою радость. Вишенка прогоняла пристававшую к ней собаку, не обращая, однако же, на нее никакого внимания, и ускорила шаги. Господин Мино видел довольно: он уверился, что Гриньдон узнал старую знакомую, и отозвал его назад, чтобы не возбудить подозрений особы, за которой он следил. Видя, что Вишенка вошла в церковь, господин Мино, из предосторожности, отвел пока свою собаку в лавку к продавцу вина, а сам пошел в церковь и сел так, что мог видеть Вишенку, не будучи ею замечен.

Минут через десять молодая женщина, окончив свою молитву, вышла из храма, раздав щедрую милостыню, а господин Мино, потирая руки, отправился за своей собакой, говоря себе: «Дело сделано, это она, я это провел довольно ловко… и без труда… Я был уверен, что добьюсь своего!

В десять с половиною часов я отправлюсь к этому господину Фромону и получу еще денег… и…

А пока я пойду и хорошенько позавтракаю, что со мной давно не случалось».

В десять часов с четвертью господин Мино заплатил по счету трактирщику, посмотрел на себя, улыбаясь, в зеркало, провел рукою по волосам и, воткнув зубочистку в рот, отправился в путь с Гриньдоном, думая: «В половине десятого я буду на улице Сены у господина Фромона. Право, нельзя быть более исполнительным… мне следовало бы занимать важную государственную должность… но никогда не ищут достоинства там, где они есть».

Мино пришел к господину Фромону в назначенный час и спросил у привратника, дома ли он. Как-то странно посмотрев на Мино, привратник отвечал ему, качая головою:

— Господин Фромон у себя, но если хотите его видеть, то поспешите, потому что не думаю, чтобы он долго здесь остался.

— Как, что вы имеете в виду?

— Я говорю, что господин Фромон дрался сегодня утром на дуэли, его принесли сюда минут двадцать тому назад, и хирург, который только сейчас ушел от него, сказал мне, что он не проживет этой ночи, что с ним все кончено.

— Что вы говорите? Боже мой! Только бы он успел заплатить мне мои сорок франков…

И господин Мино взлетел по лестнице, ведущей в квартиру Фромона.

— Я знаю, вашему господину очень плохо, — сказал он окрывшему ему слуге, — но надо, чтобы он меня видел; он сам этого желает. Доложите ему, что пришел господин Мино.

Слуга удалился и скоро возвратился с Ламбурло, который мрачно произнес:

— Вас ожидали, идите. Фромон не долго проживет, а у него есть к вам поручения.

Мино последовал за Ламбурло, который ввел его в комнату умирающего. Фромон лежал на постели бледный, с почти угасшим взглядом; раненый знал, что он умрет, но, желая, насколько возможно, поддержать свои силы, он требовал, чтобы Ламбурло беспрестанно подавал ему стакан с водкой, в которой он мочил свои губы, рискуя этим ускорить минуту смерти.

При виде Мино свирепая радость оживила его черты.

— Кажется, милейший мой господин Фромон, вам не посчастливилось на дуэли?

— Нет, дурной удар, удар опасный, когда он не удается. Но поспешим. — Умирающий сделал знак Ламбурло, который подал ему стакан с водкой. На этот раз он выпил целый глоток и заговорил голосом более твердым: — К счастью, я заранее написал этой госпоже де Фиервиль, я как будто предчувствовал несчастье. Что же вы мне скажете об этой госпоже Дальбон?

— Это Вишенка. О, я ее отлично узнал, и Гриньдон тоже.

— Я был уверен! Вы подтвердите это особе, которой вы вручите вот это письмо; надо его отнести сегодня же, адрес стоит на конверте.

— Хорошо, я отнесу, как пойду отсюда.

— Постойте… Ламбурло… дай ему…

Ламбурло отсчитал Мино сорок франков, которые он взял, так же как и письмо. Фромон, силы которого все ослабевали, сказал упавшим голосом:

— Дама, которой вы отдадите письмо, наградит вас.

— Я приму все, что захотят мне дать.

— Да, пойдите к ней и подтвердите ей все, что вы знаете о Вишенке. Я хочу, умирая, отмстить ей… за ее презрение…

— Конечно, вы имеете право получить себе удовлетворение. Я исполню ваши поручения и приду рассказать вам о последствиях.

Но Фромон ничего ему уж не отвечал. Он упал навзничь, ничего более не видя и не слыша.

— Не утруждайтесь приходить, — сказал Мино Ламбурло, провожая его, — я думаю, что через четверть часа все будет кончено, если уж не кончилось теперь.

— Вы полагаете? Удар был, стало быть, очень нехорош!

— Да. В этот раз пришлось ему иметь дело с таким же молодцом, как и он сам, и потому, не знаю, что такое с ним было сегодня утром… но мне казалось, что он дрожал.

— Это бывает. Я раз тоже струсил, я, который имел пятьдесят девять дуэлей. Это иногда зависит от пищеварения. Честь имею вам кланяться, милостивый государь.

На другой день бала у госпожи де Фиервиль господин Дюмарсель пришел к госпоже Дальбон, узнать, не имело ли последствий ее вчерашнее нездоровье; ему сказали, что новое несчастье обрушилось на молодых супругов, что Леон Дальбон дрался в это утро на дуэли и опасно ранен. Расспросив у слуги о состоянии здоровья больного и получив удостоверение от самого доктора, что Леон оправится от своей раны, господин Дюмарсель поспешил пойти к госпоже де Фиервиль.

Эта госпожа ждала к себе не господина Дюмарселя, а Фромона, к которому, как мы видели, она написала записку, прося его приехать к ней и объяснить причину его дуэли с ее племянником.

Увидев входившего к ней господина Дюмарселя, с бледным взволнованным лицом, тетка Леона содрогнулась, но, пересилив свое смущение, стараясь даже улыбнуться, сказала ему:

— Как! Это вы, милостивый государь? Я не надеялась так скоро вас видеть у себя!

— Действительно, сударыня, — отвечал господин Дюмарсель, остановившись перед ней и испепеляя ее взглядом, — действительно, я думал, что ноги моей не будет больше у вас, с тех пор как я был свидетелем позорной западни, устроенной вами молодой женщине, которую вы осыпали притворными ласками, чтобы лучше скрыть свои намерения.

— Милостивый государь, кто вам сказал?..

— Дайте мне говорить, сударыня, не перебивайте меня. Мне никто ничего не говорил, самому можно было догадаться. Человек, которого вы никогда бы не впустили к себе, если бы он не мог служить орудием вашей ненависти и злобы, был принят у вас, приглашен вами. Вы знали, что человек этот мог быть знакомым с женою вашего племянника, и вы постарались свести их вместе! Вероятно, он говорил что-нибудь оскорбительное госпоже Дальбон, потому что, слушая его, она дрожала, бледнела и, если бы не я, упала бы в обморок на глазах у этого негодяя, продолжавшего ее терзать. Затем он, должно быть, повторил свои слова вашему племяннику, который вызвал его на дуэль, чтобы отомстить за жену и наказать наглеца. Вот последствия вечера, устроенного вами. Племянник ваш лежит теперь опасно раненный, умирающий, а жена его в отчаянии. Ах, поступки ваши бесчестны, ужасны! Неужели правда, что та, у которой нет сердца матери, способна сделать самые подлые, самые отвратительная вещи! Я прежде только подозревал это, а теперь получил тому доказательства.

Госпожа де Фиервиль задыхалась от бешенства, водила вокруг себя блуждающим взглядом. Наконец она проговорила:

— Вы меня оскорбляете у меня в доме… вы, принимающий на себя роль защитника женщин.

— Но вы не женщина, сударыня, в вас нет ничего, что могло бы вас причислить к вашему полу.

— И все это из-за кого же… Кого вы защищаете?.. Если бы у господина Фромона не было интимной связи с этою… Агатой, осмелился ли бы он говорить с ней, как он говорил? Моя ли вина, что племянник мой женился на бог знает ком!

— Довольно, сударыня, не прибавляйте ложь ко всем вашим клеветам и козням. Вы хотели погубить женщину, которая была достойна вашей дружбы, но Господь не допустит, чтобы ваши дурные намерения осуществились; я хотел доказать вам, что я вас теперь хорошо знаю и, будьте уверены, никогда более не приду к вам, между нами все кончено.

И господин Дюмарсель вышел, оставив госпожу де Фиервиль вне себя от гнева.

«И все нет известий… все нет ответа от этого Фромона! — думала она. — Долго ли еще придется мне переносить обвинения в клевете и не иметь доказательств, никаких положительных сведений о прошлой жизни этой женщины?»

День прошел, а Фромон не явился. Прошел и еще день, а он все не показывался, госпожа де Фиервиль уже начинала отчаиваться, что больше его не увидит, как на следующий день, около часа пополудни, слуга доложил ей, что один весьма сомнительного вида господин просит позволения войти, что он пришел к ней от господина Фромона, по весьма важному делу.

— Наконец-то! — вскричала госпожа де Фиервиль и приказала просить посетителя.

Вошел господин Мино и поклонился так, как кланяются, танцуя менуэт, потом начал шарить в кармане, ища письмо, которое он должен был отдать.

— Сударыня, — сказал он, — я принес к вам послание от господина Фромона; вероятно, это нечто весьма важное, потому что он очень просил меня передать вам это письмо в собственные руки.

— Разве господин Фромон не мог прийти сам ко мне? Вот уже два дня, как я ожидаю его с нетерпением.

— Не знаю, мог ли он быть у вас третьего дня или вчера, но сегодня это для него положительно невозможно.

— Почему?

— По весьма уважительной причине… потому что он умер.

— Умер! Господин Фромон умер?

— Да, сударыня, раненный сегодня утром на дуэли, он умер полчаса тому назад. Приняв от него его последние приказания, я отправился в кофейню, находящуюся напротив его дома, чтобы иметь под рукою свежие о нем известия, потому что я его оставил в весьма дурном положении. Действительно, не успел я выкурить двух сигар, как пришел ко мне один из его друзей… господин Ламбурло… прекраснейший человек… и сказал мне, что все кончено.

— Он опять дрался на дуэли, но с кем же?

— Не знаю… вы, вероятно, узнаете это из его письма.

Госпожа де Фиервиль, распечатала письмо, написанное к ней Фромоном до его поединка с Гастоном, и прочитала следующее:

Госпожа де Фиервиль три раза перечитала это письмо. Она боялась ошибиться, боялась, что радуется напрасно. Наконец, уверившись, что глаза ее не обманывают, она обратилась к Мино со следующими словами:

— Правда ли, что вы знаете одну Вишенку, на которой мой племянник имел глупость жениться, и которая теперь называется госпожою Дальбон?

— Знаю ли я Вишенку? Без сомнения. Да вот и собачка моя, Гриньдон, тоже ее знает. Это животное было очень привязано к молодой девушке, и тотчас ее признало, когда она сегодня утром выходила из своего дома, чтобы пойти в церковь Святой Магдалины.

— А Вишенка знает вас? Не будет ли она в состоянии опровергнуть то, что вы скажете?

— Она не посмеет. К тому же у меня есть нечто, принадлежавшее ей… она и не подозревает, что эта вещь в моих руках.

— Вы понимаете, милостивый государь, что я не могу терпеть, чтобы подобная женщина была в моем семействе, что я хочу ее уличить? Прошу вас поехать со мною к племяннику моему, господину Дальбону.

— Сударыня… это очень щекотливо, ехать к этой даме… оскорбить ее… я могу подвергнуться оскорблениям.

Понимая, что означают эти слова, госпожа де Фиервиль вынула из письменного стола десять золотых и, подавая их господину Мино, сказала:

— Возьмите, это только в счет… я дам вам втрое больше, если вы мне поможете изобличить эту женщину.

— Сударыня, — отвечал Мино, кладя деньги в карман, — вы поступаете так благородно, что нельзя вам не повиноваться. Я все готов для вас сделать.

Сев к своему письменному столику, госпожа де Фиервиль поспешно написала следующую записку:

Запечатав послание, госпожа де Фиервиль отправила его со слугою к господину Дюмарселю. Потом, обратившись к Мино, сказала:

— Теперь четверть второго, через час мы пойдем.

— Очень хорошо, сударыня, я пока выпью стаканчик в ближайшей кофейне.

— Нет, оставайтесь здесь, если вы уйдете, я боюсь, что вы опоздаете; вам сейчас подадут, чего вы желаете.

— Вижу, сударыня, что приходится исполнять все ваши приказания.

Слуга принес Мино мадеры и кюрасо, и он выпил обе бутылки.

В два часа с четвертью госпожа де Фиервиль подошла к нему, говоря:

— Милостивый государь, карета нас ожидает, Идемте.

— Идем, сударыня, я ваш покорнейший слуга.

Госпожа де Фиервиль села с Мино в фиакр, сказав кучеру, куда он должен ехать. Письмо Фромона было спрятано у нее на груди. Она чувствовала себя сильно взволнованной и говорила себе, что наконец погубит навсегда ненавистную ей женщину. Казалось, эта мысль должна была бы радовать ее, а между тем сердце ее сжималось от странного предчувствия.

За все время пути она не сказала ни слова, Мино, очень невеселый от выпитых им бутылок, старался придать себе спокойный вид и насвистывал арии из опер.

Подъехали к дому, где жил Леон. Госпожа де Фиервиль вошла первая в квартиру, занимаемую ее племянником, и спросила у слуги, не может ли она поговорить с Вишенкою, но так, чтобы больной не знал о ее посещении. Слуга отвечал, что господину его теперь лучше и что он спит, а госпожа только сейчас прошла в свою комнату. Велев Мино оставаться в лакейской до тех пор, пока она его не позовет, госпожа де Фиервиль приказала слуге непременно проводить ее сию же минуту к Вишенке.

— Я тетка вашего господина и не желаю ждать.

Вишенку поразило донельзя появление госпожи де Фиервиль в ее комнате, она подумала, что, вероятно, эта дама, узнав о случившемся, приехала навестить племянника, и собралась было рассказать ей, в каком положении находится теперь здоровье Леона, но госпожа де Фиервиль, подойдя к молодой женщине, остановила на ней такой ужасный взгляд, как будто хотела уничтожить ее, и заговорила язвительным тоном, подчеркивая каждое слово:

— Так это из-за вас дерутся на дуэли? За вас, за ту, которая, принеся бесчестье в мое семейство, будет еще причиною смерти моего племянника?

Вишенка, испуганная, изумленная, безмолвствовала.

— О! Ваш притворно-добродетельный вид никого не обманет, я вас знаю, госпожа Вишенка. Ага, вы бледнеете, слыша это имя! Оно напоминает вам вещи, которые вы надеялись скрыть, но господин Фромон, который вас отлично знал, рассказал мне все подробности вашей прежней жизни.

— Сударыня… человечек этот негодяй… не верьте ему.

— Вот… прочитайте, что он мне написал о вас.

Вишенка взяла дрожащей рукою письмо, которое ей подала госпожа де Фиервиль, и, пока она его читала, тетка Леона отворила дверь и сделала знак Мино, чтобы он вошел в комнату к молодой женщине, и, когда он переступил через порог, она вскричала:

— А если вы станете еще запираться, прочитав эта письмо, то осмелитесь ли что сказать против свидетельства этого человека, который знал вас, когда вы были продажной девкой!

Прочитав письмо, Вишенка упала к ногам госпожи де Фиервиль, но, увидев Мино, силы оставили ее совершенно, и она повалилась без чувств на ковер.

— Ого! Я произвел впечатление, — сказал Мино, — но надо привести ее в себя.

— Все это только одно притворство!

В эту минуту господин Дюмарсель, Гастон и Сабреташ вошли в комнату Вишенки. Сабреташ бросился на помощь молодой женщине, а господин Дюмарсель сказал, повернувшись к госпоже де Фиервиль:

— Вы затем меня позвали, сударыня, чтобы я опять был свидетелем одного из ваших дурных поступков.

— Нет, милостивый государь, я позвала вас, чтобы вы наконец узнали, что это за женщина, эта девка, жившая в самом низшем слое общества, это отребье человеческого рода…

— Вы лжете, сударыня.

— На этот раз у меня в руках доказательства, милостивый государь… Сначала прошу вас прочитать это письмо от господина Фромона.

И госпожа де Фиервиль искала глазами письмо, которое Вишенка уронила у ее ног, но письмо это уже было в руках Сабреташа, который, прочитав его, бросил в пылавший камин, воскликнув:

— Вот как мы поступаем с письмами этого господина… и могу вас уверить, что он более ничего подобного не напишет, господин Гастон уже позаботился об этом.

Госпожа де Фиервиль задрожала от ярости, видя, как сгорело письмо, но, обернувшись к Мино, чувствовавшему себя смущенным в присутствии стольких лиц, она вскричала:

— Милостивый государь, я требую от вас, чтоб вы сказали истину об этой девке. Не правда ли, что она была в одном из тех домов, которые стыдишься назвать, что вы там с ней познакомились?

— Сударыня, — отвечал Мино, стараясь принять величественную позу, — правда, что эта молодая дама, которая, кажется, тогда была еще девицей, пришла в заведение госпожи Танкрет, думая, что это гостиница, она искала ночлега.

— А! Я знаю тебя, дрянь ты эдакая! — пробормотал сквозь зубы Сабреташ, смотря на Мино. — Подожди, мы с тобой перекинемся словечком.

— Но эта женщина оставалась потом в этом доме позора, зная, однако же, где она находится?

— Сударыня… да, то есть… ее удерживали немного силою, но ведь это было для ее же пользы.

— Негодяй! — воскликнул господин Дюмарсель. — Как смеете вы оскорблять эту молодую женщину, клевеща на нее таким ужасным образом. Но, к счастью, дядя ее здесь, чтобы опровергнуть вашу ложь.

— Ее дядя? — отвечал Мино. — Позвольте, милостивый государь, но у маленькой Вишенки… потому что это она, у нее не было ни дяди, никаких родственников, она брошенное или найденное дитя, как она сама много раз нам говорила.

— Неужели это все правда? — прошептал господин Дюмарсель, смотря на Вишенку, которая лежала без чувств, в то время как Сабреташ смачивал ей лоб холодной водой.

— В доказательство того, что я не обманщик, — продолжал Мино, шаря в своем старом портфеле, — я вам сейчас подам карту, которую эта барышня всегда чрезвычайно берегла. По ней она могла когда-нибудь отыскать своих родителей, она оборонила эту карту на лестнице, а я, так как имею привычку всегда все поднимать, поднял и эту карту, это бубновая дама, но на оборотной стороне что-то написано…

— Дайте, дайте! — вскричал господин Дюмарсель, почти вырывая из рук Мино карту, которую тот вынул из своего портфеля.

Но едва он бросил взгляд на карту и на почерк, как охнул и проговорил, весь дрожа:

— Боже мой! Боже мой! Но это мой почерк, это я написал…

— Ваш почерк! — удивился Сабреташ. — Но эту карту нашли у кормилицы, которая везла эту малютку в Париж и умерла внезапно, в одной гостинице близ Немура; девочку приняли и воспитали в этой гостинице… это случилось лет двадцать тому назад.

— Возможно ли! Какое счастье! Неужели я нашел наконец мою Клотильду, мою дочь, которую я оплакиваю и так давно отыскиваю. Но если это она, то у нее должен быть на шее медальон, подобный вот этому.

— О! У нее есть точно такой, — отвечал Сабреташ, — вот… смотрите.

И, расстегнув верх платья у Вишенки, старый солдат указал на тонкий шелковый шнурок, тихонько потянул его и вытащил медальон.

Осмотрев эту вещицу и сравнив ее со своим медальоном, господин Дюмарсель упал на колени перед Вишенкой, в которой он узнал дочь; взял в ладони ее голову, покрыл поцелуями, громко, называя ее своею милою Клотильдой.

Гастон и Сабреташ разделяли его радость. Господин Мино нашел нужным поскорее удалиться со своей собакой. Что касается госпожи де Фиервиль, то она упала на стул, бледная, угрюмая, и не поднимала глаз.

Наконец Вишенка пришла в себя. Увидя стоящего возле нее на коленях господина Дюмарселя, слыша, что он называет ее своей дочерью, осыпает нежными ласками, молодая женщина подумала, что она все это видит во сне… но Сабреташ, который держал ее руки, сказал ей, плача и смеясь в одно и то же время:

— Да, малютка… это не сон, господин Дюмарсель ваш отец. Он удостоверился в этом, увидев медальон, который вы всегда носили на груди.

— Да, милое дитя мое… да, вы та самая Клотильда, о которой в продолжение двадцати лет я ничего не знал, но которую я продолжал везде разыскивать, потому что какой-то тайный голос говорил мне, что я наконец найду свою дочь, этот же голос и побуждал меня любить вас.

— О, милостивый государь, неужели это правда? Такое счастье.

— Зовите меня отцом.

— Отец мой!..

Но вдруг, увидев в глубине комнаты госпожу де Фиервиль, Вишенка изменилась в лице, побледнела и прошептала:

— О! Боже мой! Но я забыла… тетка Леона… знает все мои грехи… она вам их расскажет… Ах, я тогда не осмелюсь более называть вас отцом, вы, может быть, станете краснеть за меня.

— Никогда, милое дитя мое, никогда! Вишенка более не существует, вы теперь Клотильда Дюмарсель, супруга Леона Дальбона, забудьте прошлое. Если несчастье толкнуло вас в пропасть, то раскаянием своим вы доказали, что никогда не поздно возвратиться на путь добродетели.

— Ваш бесчестный подлый гонитель, этот недостойный Фромон, его уж более нет в живых, я отомстил за вашего мужа, — сказал Гастон.

— А этот дрянной человек, который сейчас был здесь, тоже недолго проживет, — пробормотал Сабреташ.

— Что до госпожи де Фиервиль, — продолжала господин Дюмарсель, — то я полагаю, что с этой минуты она не захочет вам более вредить… мать должна быть снисходительна к ошибкам дочери.

— Мать! — вскричала Вишенка.

— Мать! — хором повторили Гастон и Сабреташ.

— Да, дочь моя… вот та, которая дала вам жизнь… Знаю, что, разоблачая эту тайну, я наношу ужасный удар госпоже де Фиервиль, но мне нечего щадить ту, которая при вашем рождении оттолкнула вас от себя и всячески старалась теперь разлучить вас с мужем.

При этих словах госпожа де Фиервиль вздрогнула и, закрыв лицо руками, окаменела.

Вишенка тихо подошла к ней и упала перед ней на колени, не сдерживая слез, простирая к ней руки, она произнесла:

— Умоляю вас… скажите, что и вы тоже меня прощаете… Ошибки мои были невольные… раскаяние искреннее… Ах, если бы возле меня была тогда моя мать, как бы я была счастлива любить ее… ухаживать за ней… Вы не будете меня больше ненавидеть, не правда ли? Пусть это будет мне вашим прощеньем!

Госпожа де Фиервиль, казалось, колебалась; в душе ее происходила борьба; наконец, не глядя на дочь, она протянула ей руку, которую Вишенка осыпала поцелуями и слезами. Потом, встав поспешно и не отнимая от лица платка, которым она его закрывала, стремительно вышла из комнаты.

— Теперь, — сказал господин Дюмарсель, целуя Вишенку, — пойдемте к вашему супругу, дочь моя, и расскажем ему о случившемся. Но только в таком случае, если он в силах перенести наше счастье.

— Идите, — говорит Сабреташ, — я приду к вам после, мне нужно прежде окончить одно дело.

И старый солдат вышел из дома Леона с намерением отыскать Мино. У крыльца он столкнулся с Петардом, державшим под своим пальто две сабли.

— Ты не пришел передать мне о последствиях дуэли, — сказал своему товарищу Петард, — я очень тревожился и пошел тебя отыскать. Из предосторожности я взял с собою оружие, чтобы стать на твое место, если бы ты был ранен.

— Спасибо, товарищ. Дело обошлось без моей помощи. Господин Гастон славно отделал негодяя, ранившего господина Леона. Но это не все, моя милая Вишенка… Агата… которая теперь называется Клотильдой, нашла своего отца. Это тот добрый господин Дюмарсель, к которому мы ходили в Нейли… само Небо все это устроило.

— Возможно ли? Как я рад… и эта милая барышня… я уж теперь и не знаю, как ее называть.

— Разве дело в имени? Она счастлива, это все, что ты хотел знать, не правда ли?

— Теперь, стало быть, сабли не понадобятся! Я пойду, отнесу их тому, кто мне их дал.

— Постой, видишь ты вон того человека, пробирающегося вдоль домов, со своей маленькой, черной собачонкой?

— Да, и мне кажется, он пьян… он не твердо держится на ногах.

— Догоним его… это тот самый человек, который однажды вечером осмелился остановить Вишенку на бульваре.

— И которого ты за это поколотил, помню.

— Как видно, тумаки его не исправили, потому что сегодня он снова принялся за свои мерзости. Если у него есть хоть немного крови, на этот раз с ним покончим.

И оба друга ускорили шаги. Когда они были уже на очень близком расстоянии от Мино, Сабреташ сделал знак Петарду, чтобы тот молчал и шел тише, потому что по привычке, свойственной многим пьяницам, Мино громко разговаривал сам с собою, а старый солдат не прочь был его послушать.

— Черт возьми!.. Я не допущу, чтобы это так осталось. Я сделал все так, как желала эта дама… она должна выполнить условия… она дала мне десять золотых, чтобы я поехал с ней к той… где меня довольно дурно приняли, но она обещала дать втрое больше, если я признаю Вишенку… а сейчас, у входной двери, где я ожидал ее… когда попросил обещанные деньги… она грубо оттолкнула меня говоря: «Пойдите прочь, несчастный!» Села в карету и… была такова… Это прекрасно! Очень мило… Ее кюрасо хорош… это правда… но мадера поддельная. Я схожу к этой госпоже. Я знаю ее адрес… а пока выкупаю мою собаку. Поди сюда, Гриньдон, ты весь запачкан… я тоже, но у меня теперь есть деньги… я переменю платье, а ты, Гриньдон, не можешь измениться.

— Он идет купать собаку, — сказал Сабреташу Петард.

— Слышу. Будем следить за ним. Если он откажется драться, то я его самого выкупаю.

Через час времени Мино добрался наконец до моста Согласия, а так как дни были коротки, то была уж почти ночь, когда он подошел к реке. Около ее не было видно ни души, потому что погода была пасмурная, туманная. Взяв в руки собаку, которая не имела никакого желания купаться, Мино бросил ее в реку, в эту минуту Сабреташ встал перед ним.

— Скажите… один человек… два человека, а сейчас я никого не видел. Это рыбаки.

— Нет, господин Мино, мы не рыбаки. Вы меня не узнаете?

— Нет… Впрочем, позвольте… это вы были у той дамочки… которая упала в обморок.

— Благодаря вам, негодяй! Вы еще раз пришли ее обесчестить.

— Это было для того, чтобы сделать угодное той даме, которая меня привезла.

— Но пять лет тому назад, встретив Вишенку вечером на бульваре, вы хотели увести ее опять в тот проклятый дом.

— Так это были вы? Это вы сшибли меня с ног на бульваре?

— Именно, а сегодня намерен сделать еще лучше, хочу убить вас. Живее! Нечего терять время; товарищ мой принес с собой сабли, а под мостом здесь очень удобно драться… Становитесь, берите саблю.

Петард подошел к Мино и подал ему саблю, но Мино отступил, крича в испуге:

— Что это такое? Это западня? Я дерусь только на шпагах, господа.

— Ты будешь драться на саблях, или я тебе разрублю рожу…

— Лучше пойдем на мировую… хотите, я вас угощу обедом?

— Негодяй! Ты, верно, думаешь, что имеешь дело с себе подобными. Становись в позицию, или я сейчас тебя проколю.

— Дайте мне прежде вытащить из воды собаку, а то она утонет.

— Собака стоит господина. Остановись, или я тебе разрублю голову.

— Хорошо же! Но вы будете раскаиваться.

И Мино решился, наконец, взяться за саблю.

Поединок начался, но господин Мино беспрестанно отступал. Чтобы заставить его биться на одном месте, Сабреташ вынудил своего противника подвигаться в сторону реки, говоря:

— Предупреждаю, если вы будете все отступать, то отправитесь туда же, где теперь ваша собака.

Но Мино, не обративший внимания на предостережение и желавший только увернуться от ударов сабли старого воина, продолжал пятиться задом… и вдруг упал в воду.

Сабреташ остановился, ища глазами противника. Было почти совсем темно, только слышался плеск воды.

— Черт! Куда он давался? — вскричал старый солдат.

— Я думаю, он тоже захотел искупаться, — отвечал Петард.

— Ты думаешь? Но я хотел убить его на дуэли и не желал его топить.

И оба друга начали звать Мино, но собака и ее хозяин исчезли, унесенные быстрым течением реки.

После десяти минут бесплодных поисков Сабреташ отошел от берега, говоря Петарду:

— Этот Мино не стоит того, чтобы умереть от меча.

Здоровье Леона Дальбона становилось лучше день ото дня; ему сообщили тайну рождения Вишенки, он узнал, что женат на своей двоюродной сестре. Вскоре передали ему также и то, что Гастон отомстил за него господину Фромону, а Сабреташ известил Вишенку о смерти господина Мино.

Оставалась только одна личность, о которой каждый из них думал втайне и которую Леон непременно хотел отыскать, как только будет в состоянии выйти из дома. Эта личность была господин Шалюпо.

В одно утро господин Дюмарсель пришел к своим детям, потому что Леон был теперь его сын, и сказал супругу Вишенки:

— Я сейчас встретил госпожу Шалюпо, которую вы, вероятно, видели у госпожи де Фиервиль…

При имени Шалюпо Вишенка опустила глаза, Леон нахмурился, а Сабреташ, сидевший в углу комнаты, испустил звук, весьма похожий на рычание животного. Господин Дюмарсель, ничего этого не заметивший, продолжал:

— Я был очень удивлен, увидев эту даму в глубоком трауре.

— В трауре! Но по кому? — вскричал Леон.

— По своему мужу…

— Господин Шалюпо умер?

— Случайно. Жена его сказывала, что со времени бала у госпожи де Фиервиль муж ее сделался совершенно как помешанный. С бала этого он уехал, ни слова ей не сказав, а на другой день, под предлогом того, что воздух Парижа вредно действует на его здоровье, он опять, не предупредив жену, отправился в Англию. Госпожа Шалюпо последовала за ним, но, приехав в Лондон, узнала, что с поездом, отправлявшимся в Бирмингем, случилось несчастье и что господин Шалюпо, ехавший с этим поездом, погиб так же, как и многие из пассажиров. Госпожа Шалюпо возвратилась в Париж вдовою.

Улыбка удовольствия появилась на губах Леона, а Сабреташ, поглаживая усы, тихо проговорил:

— Счастливый путь!.. Право, железные дороги — это великолепное изобретение…

Что касается Вишенки, то, услышав о смерти господина Шалюпо, она вздохнула свободнее; теперь она может выезжать в свет, не боясь встретить там более этого человека.

Когда Леон совершенно выздоровел, он и жена его уступили просьбам господина Дюмарселя и поселились с ним, составив, таким образом, одно семейство. Сабреташ хотя и не жил в одном доме с ними, но всегда имел место за их столом и у их очага.

Госпожа де Фиервиль совсем удалилась от света с тех пор, как господин Дюмарсель открыл тайну рождения Вишенки; эта дама решила покаяться за свои прежние проступки.

Вишенка нашла отца, но должна была довольствоваться тем, что знала только имя своей матери.

Гастон, поступивший так великодушно, так благородно, в одно прекрасное утро распростился со своими друзьями и уехал в Америку. Он чувствовал, что ему требуется перемена места, может быть, он сознавал и то, что ему следует удалиться, чтобы развеяться и забыться.

Петард продолжал быть верным товарищем Сабреташа, но не женился, потому что, по его словам, никогда не найдет женщину, подобную Вишенке.

— Да, да, — всегда отвечал ему на это Сабреташ, — она прелестная женщина… в ней соединено все, что может нравиться: ум, талант, грация, доброта. Она истинное счастье для мужа. Отец ее боготворит, а я горжусь, смотря на нее, и говорю себе: «Без меня, бедняжка, какова бы была твоя участь?» Знаешь ли, Петард, что это доказывает?

— Да, товарищ… то есть нет… не знаю.

— Это доказывает то, что как бы ты низко ни упал, но если у тебя есть мужество и твердая воля, то всегда можешь подняться и пойти прямым путем.

Устаревшая русская мера объема сыпучих предметов — 26,2 литра (прим. верстальщика).

Тонкие, длинные, круто завитые локоны, похожие на штопор и модные эпоху ампир (прим. верстальщика).

Ландскене (то же, что ландскнехт) — азартная карточная игра (прим. верстальщика).

Первый любовник — театральное амплуа (прим. верстальщика).