Мариэтта широко раскрыла зеленые глаза и невольно вздрогнула, увидев золотую маску-лицо, ярко блеснувшую на фоне черного шелка внутренней обивки шкатулки.

— Кто заказал эту маску, мама? — с непонятным смятением спросила девочка у матери-вдовы, вынужденной зарабатывать на жизнь, выполняя надомную работу для одной мастерской, что находилась в далекой Венеции. Она вспомнила, что несколько дней назад видела, как мать наносила на нее второй слой красноватой, похожей на ржавчину, особой краски, служившей грунтовкой для последующей позолоты. Тогда она показалась ей обычной, ничем не примечательной среди десятков других находившихся здесь заказов. Сейчас эта новенькая, только что вышедшая из-под искусных рук позолотчика маска сразу же ожила, представляя собой энергичное мужское лицо с крупным носом, волевым подбородком, выразительным, благородной формы ртом.

— Я ничего не знаю о заказчике, кроме того, что основу для маски отливали по скульптурному слепку с натуры, — Каттина Фонтана медленно подняла голову. Женщина подготавливала блестки, которыми затем украсит маску. Было видно, как ей тяжело — сказывалась подтачивающая ее силы болезнь. Она с любовью смотрела на свою двенадцатилетнюю дочь.

— Кому это могло прийти в голову заказать маску — копию собственного лица? — не на шутку задумалась Мариэтта. Она наивно полагала, что маски предназначались лишь для того, чтобы скрывать внешность, а не наоборот.

— Ее заказали для того, чтобы отдать дань моде, а не для маскировки. Наверняка у этого молодого человека были свои причины заказать именно такую маску. Думаю, у него уже полным-полно масок для маскировки, и теперь ему захотелось нечто особенное.

— Откуда тебе известно, что он молодой?

— Это неизвестно, — призналась Каттина, — но подобная маска — новшество и, стало быть, предназначается для того, чтобы лишний раз поразить молодежь Венеции. Возьми-ка лучше и приторочь к ней ленты для завязок, как я тебя учила.

Каттина снова принялась за шитье, руки ее начинали дрожать от подступившей слабости — в течение последних нескольких месяцев постоянные приступы кашля буквально изнуряли ее, но болезнь, придавшая лицу землистый оттенок с синеватыми кругами под глазами, так и не сумела побороть человеческую силу: она по-прежнему оставалась красивой женщиной. Ее единственная дочь именно от нее унаследовала необычайную красоту, которой еще суждено было заявить о себе.

Блестки, над которыми трудилась Каттина, переливались всеми красками яркого летнего дня 1775 года. Каттина знала, что в этот день она трудилась над последней в жизни маской. Даже ловкие пальчики помогавшей ей Мариэтты не в силах были отдалить ее роковой день. Эта мысль заставила ее сердце сжаться: долго, слишком долго она оттягивала этот момент, но сейчас ей предстояло рассказать Мариэтте, что ожидает ее завтра.

Девочка бережно извлекла маску из шкатулки и, положив перед собой на стол, отмерила две одинаковые по длине черные шелковые ленточки и ловко отрезала их от мотка. Ее пальцы трепетали от возбуждения, когда она продевала ленты в дырочки по бокам маски и завязывала их узлом.

— Этот венецианец, наверное, богач, если заказывает по своей прихоти такую дорогую маску, — заметила она, положив ее в шкатулку и прикрывая крышку. У Мариэтты возникло странное ощущение, что маска разглядывает ее сквозь закрытую крышку.

— Для какого-нибудь богатого аристократа — это сущий пустяк, к тому же — не просто бесполезная трата денег, поскольку ему хватит золота, вложенного в маску, на всю жизнь.

— А мне хватит моей! — шаловливо тряхнув рыжевато-золотистыми локонами, Мариэтта открыла ящик стола и вытащила маску, которую мать недавно сделала для нее, и приложила к лицу — черную, овальной формы, как вообще все маски этого типа.

— Пусть она всегда приносит тебе только счастье, детка. — Каттину до сих пор переполняла радость оттого, что она сумела угодить дочери, преподнеся в качестве рождественского подарка эту маску. Подобные красовались на представительницах любого класса Венеции, благодаря стараниям Изеппо Марчелло, хозяина баржи, занимающегося своим ремеслом на канале в границах Безмятежной Республики и Падуи. Изеппо забирал у Каттины готовые изделия и снабжал ее новыми заказами. Он же обещал отвезти ее вместе с дочерью в Венецию, когда придет тот неурочный день, наступление которого так оттягивала женщина.

Мариэтта стала укладывать в коробки готовые маски для Изеппо. Когда-то эта комната, где они с матерью сейчас трудились, служила отцу столярной мастерской, но теперь ничего уже об этом не напоминало, даже инструменты давно пришлось продать. Стены пестрели висевшими на них замысловатыми плодами их труда, на полках громоздились коробки и коробочки со стеклярусом, лентами, кружевами и другими украшениями, перьями для плюмажей, колыхавшихся при малейшем дуновении, разноцветными стекляшками, сверкавшими не хуже настоящих рубинов, сапфиров и изумрудов; тончайшими, как паутинка, кружевами из Бурано, нежно-розовой, как весенний рассвет, кисеей, спутанной мишурой разноцветных лент. Более однообразное зрелище представляли собой маски, ожидавшие отделки. Изготовленные из папье-маше, кожи или вощеной холстины, с пустыми отверстиями для глаз, придававшими им чуть зловещий вид, они мало чем отличались друг от друга, но в то же время каждая из них таила ауру загадочности и даже таинственности.

Работая, Мариэтта тихонько мурлыкала себе под нос, а затем запела любимую, старую как мир, песенку, которой ее научил отец, когда ей было всего три года от роду. В ней рассказывалось о Коломбине, служанке, в которую был безнадежно и безответно влюблен Арлекин, впоследствии помрачившийся умом от ее бесчисленных флиртов с другими: эта взбалмошная девчонка, отплясывая на карнавале, все время увертывалась, убегала от него то под арки площади Сан-Марко, то на мост Риальто, то начинала кружиться у Мерчерии, потом, наконец, прыгнув в гондолу, скрылась в черной деревянной будке, чтобы бедняга Арлекин даже не мог ее видеть, однако он везде находил ее, но лишь для того, чтобы вновь с ней расстаться.

Если не вдумываться, она могла показаться просто шуточной песенкой, но Мариэтта всегда испытывала навеваемую ею сладкую грусть. Когда мать шутливо поаплодировала, она, обернувшись, одарила ее благодарной улыбкой, и Каттина в знак признательности кивнула дочери.

— Сегодня у тебя эта песня особенно хорошо получилась.

— Правда? — Мариэтта была довольна. Пение у нее выходило совершенно естественно, как у всех — дыхание. Ее самые ранние воспоминания детства связывались с песнями, петыми ее отцом, обладавшим прекрасным тенором; позже ей объяснили, что нет такого венецианца, который не мог бы петь или уж, на худой конец, играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Она очень гордилась тем, что ей выпало счастье унаследовать от родителей вокальный и музыкальный дар, как и тем, что в ее жилах, подобно воде в каналах доселе никогда не виденного города, который она тем не менее считала своей родиной, течет его кровь, кровь истинного венецианца.

Когда Мариэтта затянула еще одну хорошо знакомую ей песенку, Каттине сдавил горло приступ изнуряющего кашля. Мариэтта вскочила и бросилась в кухню за бутылью, где хранился настой из трав. Поспешно откупорив ее, она плеснула немного в чашку, но Каттина так закашлялась, что даже пить не могла. На салфетке девочка увидела красное пятно, ее охватил страх, что мать исходит кровью. Страшный приступ кашля отошел, Мариэтта поднесла чашку с питьем к бледным губам матери.

— Мама, пойдем, я доведу тебя до постели.

Мариэтта медленно повела опиравшуюся на нее мать из мастерской через кухню вверх по каменным ступеням в спальню. Когда Каттина, наконец, опустилась на кровать, она присела рядом.

— Я хочу тебе что-то сказать, — слабым голосом заговорила Каттина, сжимая холодными пальцами ладонь дочери. — Когда Изеппо приедет завтра утром забирать коробки с масками, мы с тобой вместе с ним отправимся в Венецию.

— Мама, ну как ты поедешь, ты же ведь так слаба! Тебе надо отдыхать.

— Утром я буду чувствовать себя лучше. Ты же знаешь, по утрам я всегда чувствую себя хорошо.

— Но почему ты вдруг надумала ехать завтра? Давай подождем, пока ты по-настоящему не поправишься.

— Мы должны ехать, девочка. Помнишь, я рассказывала о тех четырех музыкальных школах в Венеции для девочек, которым нечем заплатить за обучение и не на что жить? О прославленных хорах, где дети поют, как ангелы? Об их великолепных оркестрах? Люди со всей Европы приезжают туда, чтобы послушать их. Изеппо мне не раз говорил, что знатные люди даже стоят в очередях, чтобы достать билеты на концерты этих юных талантов.

— Это правда? — страшное предчувствие мурашками поползло по спине Мариэтты, и она не хотела даже слышать то, о чем говорила мать.

— А лучшей из них — Оспедале делла Пиета — школе, что носит имя Скорбящей Божьей матери, твой отец однажды смастерил пюпитры всему оркестру. Я его тогда еще не знала. Их заказал пастор Антонио Вивальди, композитор, бывший тогда маэстро ди Коро — хормейстером, и вся музыка лежала на нем до тех пор, пока он не собрался и не уехал куда-то далеко на чужбину, где и помер вскоре. Вот туда-то я и собираюсь тебя отправить. Там тебе дадут кров и воспитание, и голосок твой, сладкий, чистый, поставят как надо.

Мариэтта вся затряслась от страха и смятения.

— Нет! — в отчаянии запротестовала она. — Не хочу бросать тебя! — Она кинулась к матери и, обвив руками ее шею, стала уговаривать: — Прошу тебя, пожалуйста, не посылай меня туда! Ведь тебе одной будет трудно работать, никого же не будет рядом, если случится приступ кашля. Я хочу всегда оставаться с тобой!

Каттина прижала девочку к себе, едва сдерживая слезы.

— Но ведь я тоже скоро должна уехать отсюда. Пойми, как только все у тебя устроится, как только я буду знать, что ты под присмотром, я тотчас же отправлюсь в монастырь в Падуе, и сестры позаботятся там обо мне.

— И я поеду туда с тобой!

— Тебе туда нельзя. Там только больных принимают.

— Ну и что? Я пойду в послушницы, и монахиням ничего не останется, как только разрешить мне за тобой ухаживать.

— Нет, Мариэтта. Слишком ты вся в отца, чтобы усидеть в монастырских стенах. В Оспедалле делла Пиета тебе будет лучше всего, поверь.

Мариэтта, усевшись на табурет возле кровати матери, расплакалась и сквозь рыдания стала говорить:

— Как я хочу, чтобы ты выздоровела, ничего больше на свете так не хочу.

— Я знаю. Но подумай хорошенько. Ведь ты увидишь Город в Лагуне. Город, о котором никогда не мог наговориться твой отец. Завтра и ты, и я впервые увидим его.

— А почему он туда тебя ни разу не свозил?

— Он не мог этого сделать. Самая Безмятежная Республика живет по очень строгим законам, а твой отец убежал от хозяина до того, как истек срок договора с мастером.

— Что, только поэтому? А почему он от него убежал?

— Хозяин был очень хитрым человеком и не хотел терять такого хорошего, талантливого ученика, поэтому шел на всякие уловки, лишь бы затянуть его ученичество. Но когда отцу исполнился двадцать один год, он не смог больше выносить эту жизнь под пятой у мастера и убежал от него, нарушив закон. Я повстречала моего дорогого Джорджио, когда он пришел в нашу деревню в поисках работы. Так что даже самый ничтожный проступок наказывается в Венеции очень строго. — Каттина заметила, как дочь ее при этих словах невольно поежилась, и поспешила успокоить ее. — Но ты ведь никогда не дашь себя втянуть в такое, за что тебя накажут.

— А что будет со мной, если я убегу из этой школы?

Вопрос девочки вызвал у Каттины новый приступ кашля. Как только она оправилась от него, схватила дочь за запястье.

— Обещай, что никогда на это не пойдешь! Я хочу, чтобы ты дала слово, что никогда не убежишь из этой чудесной школы, останешься там до тех пор, пока не станешь взрослой девушкой с прекрасно поставленным голосом.

— Обещаю, мамочка! — Мариэтта была так напугана приступом, что готова была пообещать что угодно.

— Ты будешь стараться изо всех сил и прилежно учиться?

— Буду!

Каттина, закрыв глаза, благодарно кивнула. Девочка останется верной клятве, она это твердо знала.

Она одарила дочь любящим взглядом и ласково погладила по щеке.

— В Оспедале ты будешь счастлива, я знаю. У этой школы так много богатых и знатных покровителей и такие большие сборы от концертов, что девочки живут там в довольстве — они сыты, обуты, хорошо одеты. Твой отец рассказывал, что, когда их хор и оркестр дают концерты, все девочки всегда выступают в новых шелковых платьях, с цветками граната в волосах.

Мариэтта подумала, что ее волосы и без этого будут хорошо выглядеть, но не решалась возражать матери, опасаясь, что расстроит ее очередным невольным афронтом и та снова закашляется.

— А ты приедешь в Оспедале повидаться со мной, когда тебя в этом монастыре вылечат, правда?

В ответ Каттина лишь крепче прижала дочь к себе и погладила по волосам. Мариэтта уже больше не плакала, лишь уткнулась в грудь матери, и это было кстати — она очень боялась, что боль на ее лице напугает девочку. Незачем сейчас объяснять Мариэтте, что все четыре музыкальные и певческие школы Венеции предназначались лишь для девочек-сирот или подкидышей. Это было бы слишком жестоко. Мариэтта — не подкидыш и не сирота, но это пока. Она могла скоро потерять мать — Каттина не обманывалась.

— Смогу ли я к тебе приехать или нет, моя любовь всегда будет с тобой.

Снизу послышался шум открываемой двери и возгласы. Мариэтта, освободившись от объятий матери, подошла к лестнице приветствовать гостью — по голосу она узнала, кто это.

— Мы здесь, наверху! — крикнула она.

Сеньора Тьепо — грузная, добродушная женщина, одна из немногих в их деревне, готовая отдать все, лишь бы хоть как-то помочь больной подруге, — поднялась наверх, и, увидев Каттину в постели, очень расстроилась. Мариэтта тут же поспешила вниз заканчивать укладку масок в коробки и не слышала, как Каттина рассказывала подруге о заботах дня грядущего.

— Я тебе всегда говорила и сейчас говорю, — убеждала ее синьора Тьепо, усевшись на край постели, — у тебя ведь никого нет, ты на этом свете одна, как перст, а я уж о Мариэтте сумею позаботиться, она мне как родная дочь.

— Я знаю, — хрипло произнесла Каттина в ответ, — и я благодарна тебе за твое добро, но когда Бог за мной явится, ведь мне нечего оставить Мариэтте, и эта возможность отвезти ее туда, где из нее сделают настоящую певицу, единственное, что я могу ей дать.

— Я не говорю, что у нее нет голоса, он есть, но эта Венеция… — женщина, не закончив фразу, сокрушенно покачала головой. Этот город славился тем, что красота в нем соседствовала с порочностью, утонченный гедонизм со столь же изощренным пороком. Кишмя кишевшие куртизанки всех мастей по праву дали ему название всеевропейского лупанария[1].

О карнавале и говорить нечего: он, казалось, не кончался, начинаясь с октября и продолжаясь до самого Великого Поста, ненадолго прерываясь лишь в канун Рождества Христова. Маски и переодевания в костюмы, в которых люди менялись до неузнаваемости, напрочь отметали все социальные барьеры, как и рамки пристойности.

— Мариэтта будет в Оспедале под доброй опекой, — увещевала свою подругу Каттина, понимая, о чем та сейчас думала. — Ведь девочки без сопровождения и шагу ступить не могут. Когда они выступают, от публики их отделяют специальными ширмами или красивыми решетками, а иногда ставят высоко на хоры.

— Но откуда тебе знать, что Мариэтту возьмут, стоит тебе ее привести? — в своей обычной грубоватой манере вопрошала синьора Тьепо. — Эти Оспедале, школы то есть, и открывали-то как раз для призрения бездомных и сирот из самой Венеции, а не откуда-нибудь.

— Ничего, мне есть что им сказать. — Каттина была непреклонна.

Сеньора Тьепо, перевалив свое тело в более удобное положение, вздохнула про себя: «Она все об этих пюпитрах деревянных, господи! Да откуда ей знать, безвестной, больной женщине, — может, их уже давно повыбрасывали на помойку — это ведь когда было!» Она протянула задубелую от работы руку и погладила холодные, безжизненные пальцы Каттины.

— Если Мариэтту не примут в Оспедале, ты привезешь ее обратно, ко мне, и пусть твои денечки проходят в покое, и тебе ни в чем раскаиваться не придется.

— Ты так добра, спасибо, но, я думаю, все уладится.

— Когда ты хочешь ей сказать о том, что с тобой?

— А как ее возьмут в Оспедале, так я прямо все и объясню. Попрошу у этих учителей побыть с ней вдвоем, попрощаться и сказку. Мариэтта не из тех, кто долго будет хныкать. Ничего, как-нибудь выдержим.

Широкое крестьянское лицо синьоры Тьепо смягчилось состраданием.

— Да благословит Бог вас обеих.

На следующий день, когда Каттина впустила прибывшего Изепцо, она и Мариэтта уже собрались, приготовили лучшце шали, которые они решили надеть в дорогу. Ее болезненный вид явно вызвал замешательство у владельца баржи — в прошлый раз она выглядела получше. Ему даже подумалось, что она еле стоит на ногах, куда уж там взбираться по сходням.

— Значит, сегодня решили отправиться? — с сочувственным пониманием спросил он мать и дочь. Конечно, он бы и сам с радостью довез девочку до Венеции и сдал бы в Оспедале, но Каттина раз и навсегда решила сделать это сама.

— Да, Изеппо, — храбро ответила она, — мы готовы ехать сегодня.

— Значит, так тому и быть. — Своей непринужденной веселостью он старался приободрить Мариэтту, которую, судя по всему, не покидало грустное настроение. — Значит, в Венецию отправляемся, малышка? — широко улыбаясь, обратился он к ней. — Ты уже и так у нас, словно жаворонок, заливаешься, так что заткнешь их там всех за пояс, стоит им только хоть раз тебя услышать.

Его наигранно-бодрый тон не развеял чувство удрученности, не покидавшее Мариэтту со вчерашнего вечера: и он тоже призывал ее видеть только лучшее, хотя она и сама понимала, что ей ничего не оставалось, как только надеяться на него. Придет день, и ее мать выйдет из стен этого монастыря выздоровевшей, а она станет певицей или же учительницей пения, а то и музыки. Вот тогда она сможет обеспечить для матери и себя достойную жизнь.

— А там я не только буду петь, синьор Изеппо. Там меня и воспитают.

— Вон оно как! — воскликнул он, притворно удивляясь, его кустистые брови взметнулись вверх. — Не удивлюсь, если ты в один прекрасный день выйдешь за самого дожа Венеции!

Его шутка даже вызвала улыбку на печальном личике Мариэтты.

— А дож уже женат, да и уж больно он для меня старый!

— А ты права, и как это я только не подумал, — в шутку сожалел он, — но уж следующий — он точно будет твой, можешь в том не сомневаться, а меня тогда, может быть, пригласят забежать пропустить стаканчик винца во Дворец дожей. Ты же не забудешь меня пригласить?

— Пригласить-то приглашу, только все равно этого ничего не будет.

Каттина наградила Изеппо благодарным взглядом — ведь он помогал им пережить один из самых трудных, если не самый тяжелый момент в их жизни. Она молча повиновалась ему, когда он велел ей сесть на скамейку и ждать, покуда все будет готово к отъезду. Он быстро собрал все коробки с готовыми масками и остатками материала и фурнитуры, которые были ей теперь уже ни к чему. Мариэтте поручалась самая драгоценная ноша — шкатулка с маской, выполненной по особому заказу; она отнесла ее на баржу, уже основательно нагруженную не только товарами из самой Падуи, но и корзинами с самой разнообразной снедью: дынями, виноградом, персиками, привезенными местными крестьянами для продажи. Джованни, сортировавший их, громко приветствовал Мариэтту, стойло ей спуститься по деревянным ступенькам на берег, чтобы взойти на борт. Едва она ступила на сходни, он поспешил навстречу и принял шкатулку.

— Джованни, смотри, чтобы она никуда не делась. Она — позолоченная. Хочешь верь, хочешь не верь.

Он мигом нашел для нее место под тентом, сооруженным над несколькими ящиками с товарами. Мариэтта ждала, пока они вместе с отцом не закончат расставлять коробки с остальными масками, потом помогла Джованни аккуратно сложить старые одеяла и выцветшие подстилки, чтобы матери было удобнее сидеть во время поездки.

— Сеньоре Фонтане будет здесь очень удобно — тент убережет ее и от солнца и от ветра, — успокоил ее юноша.

Довольная Мариэтта, бойко сбежав с баржи на берег, устремилась вслед за Изеппо, который отправился за Каттиной.

Синьору они застали в окружении ее подрой и дюжины других женщин деревни, пришедших попрощаться, здесь же бегали и их детишки. Девочке показалось, что проводить ее собралась чуть ли не вся деревня. Все взрослые понимали, что для обеих означал этот отъезд, и не было такой женщины, которая бы украдкой не смахнула слезу, Изеппо подал Каттине руку, но она снова зашлась кашлем и когда все же поднялась, он, поняв, каких усилий ей это стоило, без разговоров взял женщину на руки и понес. Полуобернувшись, позвал Мариэтту, которой в это время односельчане совали в руки сласти и съестное на дорожку.

— Давай, жавороночек, пора отправляться!

Мариэтта, высвободившись из объятий всплакнувшей синьоры Тьепо, побежала вдогонку, узёлок с; ее пожитками молотил по ногам. Печаль, охватившая провожавших их женщин, разбудила в девочке самые мрачные предчувствия: ей показалось — все они думали, что провожают их навсегда.

Каттину устроили на импровизированном ложе из свернутых пледов и накрыли шалью, как одеялом. Оставшийся на берегу Джованни ловко вскочил на лошадь, запряженную в баржу. Следуя окрику отца, он стеганул лошадь, и та медленно, тяжелой поступью потащилась вперед, увлекая за собой баржу. Мариэтта обратила внимание, как туго натянулся канат. Собравшиеся на берегу дети махали ей на прощание, она с грустью отвечала им, пока те не скрылись из виду.

Каттина сидела с закрытыми глазами, никогда она еще не чувствовала себя так плохо. Боль в груди была по-прежнему очень сильной, как всегда, когда проходил очередной приступ. Голоса переговаривающихся Изеппо и Мариэтты доходили до нее как бы издалека, это придавало окружающей обстановке сходство с каким-то странным сном. Она не знала, сколько времени прошло: когда ей предложили подкрепиться, она отказалась, лишь выпила немного вина, предложенного Изеппо.

— Здесь так много интересного, мама, — щебетала Мариэтта.

— Мне лучше отдохнуть, — едва слышно прошептала Каттина. — Разбудишь меня, когда мы прибудем в Венецию. — И вскоре снова задремала.

Мариэтта утешала себя мыслью, что мать почувствует себя бодрее, когда они с Изеппо будут возвращаться домой. Он наверняка не даст ей скучать, — ведь по части разных историек и шуток ему нет равных — он знает все вокруг, мимо чего они проплывали. Мариэтта не задумывалась о том, что в его рассказах правда, а что нет, ей было смешно, и это веселье хоть ненадолго заставляло забыть то, что камнем лежало у нее на сердце. Они проплывали мимо крестьянских подворий и виноградников, а однажды — даже развалин какой-то римской крепости. На протяжении всего пути по берегам, близко к воде, для удобства сообщения с внешним миром, располагались красивые виллы, многие из которых украшали статуи Афины Паллады, — загородные имения богатых венецианцев. Поражали их стены: то розовые, то цвета топленого молока или белые, как только что выпавший снег, а иногда — нежно-персиковые. Ставни, выкрашенные в темные тона, контрастировали со стенами, некоторые из них украшались резьбой по дереву, окна же других зданий, наоборот, блестели на солнце гладкими отполированными поверхностями. Сейчас в них жили, и иногда Мариэтта замечала то группу оживленно играющих, хорошо одетых детей, то женщин под зонтами, то одного-двух скачущих верхом синьоров. Возле одной из самых роскошных вилл, с ярко размалеванной баржи на берег высыпала шумная ватага молодежи — развевались фалды сюртуков молодых людей и трепетали веера синьорин. Из распахнутых настежь дверей виллы выходил какой-то человек, видимо, хозяин дома, чтобы встретить гостей.

— Это вилла Торризи, — недружелюбно прокомментировал Изеппо. — Видно, сегодня у них дела лучше некуда.

— А почему только сегодня? — не поняла Мариэтта. Эта вилла была, несомненно, лучшей из всех, виденных ею сегодня.

— Семьи Торризи и Челано уже несколько столетий подряд живут как кошка с собакой и никаких отношений меж собой не поддерживают. Это вендетта, и корни ее в четырнадцатом веке, когда невесту из рода Ториззи похитил из-под венца представитель рода Челано и тут же, не успели те оглянуться, женился на ней. Только неделю назад произошла вооруженная стычка между Торризи и Челано. Они встретились на мосту и не могли разъехаться — мост-то узкий для двух карет — так каждому из них хотелось проехать первым, и никто ни за что не желал уступить дорогу.

С возросшим интересом Мариэтта присмотрелась к вилле. И у них в деревне тоже случались потасовки и конфликты, даже кулачные бои — мужчины есть мужчины — но никогда вражда не длилась столь длительно. Как вообще могло стать возможным, что недобрые чувства пестовались людьми так долго, на протяжении многих поколений?

Потом Мариэтте разрешили проехать верхом на лошади, тянувшей их баржу. Джованни шел рядом. Мать продолжала спать, лишь иногда ее будил кашель, тогда Мариэтта спешила ей на помощь. Когда их путешествие закончилось и баржа прошла через шлюз Маранзини, Мариэтта с болью и стыдом поняла, как мало времени провела рядом с матерью.

На завершающем этапе поездки баржу взяли на буксир. Изеппо увидел, как девочка сидела, притулившись к спящей матери и не выпуская ее. руки.

Баржа подплыла к таможне, когда солнце уже садилось. Изеппо ушел улаживать необходимые формальности, а Джованни следил за разгрузкой товаров. Вернувшись, Изеппо нашел мать и дочь спящими.

— Да, дела плохи, — грустно заявил он пасынку, и тот с ним согласился.

Изеппо присмотрелся к Каттине, ему показалось, что за время поездки ее лицо стало другим, а может, все это лишь игра света? Он радовался, что долгий сон сократил мучительные минуты расставания.

— Каттина, — он тихонько тронул ее за плечо, — мы в Венеции.

Женщина вздрогнула, пробудилась и Мариэтта, которая тут же уселась и спросонья не понимала, где она и что с ней. Затем кулачками протерла глаза и с интересом огляделась по сторонам: солнце клонилось к закату, его свет золотил стены восхитительных зданий, и ей почудилось, что и сам город плывет по реке, наполненной жидким золотом.

— Ой, это просто сказочное место, — в изумлении и восхищении воскликнула она, на минуту позабыв, зачем она сюда приехала. И тут же вспомни и, вскрикнула и снова бросилась к матери, обвив ей шею тонкими руками.

Каттина успокаивающе потрепала ее по спине и вопросительно посмотрела на Изеппо.

— Это что, Оспедале?

Он покачал головой.

— Нет, это таможня. До Оспедале нас довезет гондола, я уже договорился, она ждет нас.

Изеппо легко взял ее на руки и перенес на набережную. Остававшийся на борту Джованни попрощался с Мариэттой, перед тем как та последовала за матерью. Затем Изеппо вместе с гондольером усадили Каттину в гондолу, рядом примостилась Мариэтта, и Изеппо дал команду. Легкая, причудливой формы лодка отчалила от набережной, направляясь к каналу, похожему на широкую набережную Рива дельи Скьявони, которая отходила влево от Дворца дожей.

Уткнувшаяся в грудь матери Мариэтта, само собою, ничего не видела и понятия не имела, куда они ехали, и сидела так, пока Изеппо громким голосом не возвестил:

— Вот это и есть Оспедале делла Пиете.

Она с трудом подняла голову, осмотрелась и увидела большой особняк — очень красивое здание с гладким, лишенным украшений фасадом, окна которого закрывали внутренние ставни.

— Какой дом! — невольно вырвалось у нее. Богато украшенный главный вход выходил на набережную, расположенный в глубине въезд закрывали литые чугунные ворота.

К востоку от здания тянулся узкий канальчик, а в западном направлении к нему примыкала внушительных размеров церковь. Изеппо назвал и имя этой церкви.

— Это церковь Скорбящей Божьей Матери, одно из мест, где хор и оркестр школы дают свои концерты.

Каттина с потаенной гордостью прошептала дочери:

— Там и ты когда-нибудь будешь выступать.

Мариэтта еще крепче прижалась к матери, и Каттина погладила девочку по ее золотистым волосам. Их гондола приближалась к Рива дельи Скьявони, и в свете единственного фонаря, освещавшего главный вход, Каттина увидела небольшое отверстие — наверняка, через него начали свой путь не один десяток подкидышей. Внезапно ее охватила волна мучительного сомнения, и она вся похолодела. Впервые ей стало по-настоящему страшно: ее дочь могут просто не принять, ведь сюда брали в первую очередь малышей, а не детей постарше, которые уже сами могли заработать себе на пропитание. Когда гондола свернула под каким-то из мостов в боковой канал, Каттина поняла, что и у выхода школы к воде тоже имелось такое же отверстие в воротах. Гондола замерла у ступеней.

Изеппо приказал Мариэтте сойти первой, и она дважды протягивала руку к железной ручке колокольчика и два раза боязливо отдергивала ее, но на третий раз все же сумела пересилить себя и позвонила. Она помогала обоим мужчинам ссадить Каттину, которую покидали силы, у нее страшно дрожали колени, она чувствовала, что вот-вот рухнет. Дверь вскоре отворилась, и они увидели одетую в белое монахиню со свечой в руке.

— Что вам угодно? — настороженно спросила она.

Каттина судорожно схватилась за разделявшие их железные прутья, чувствуя, что настает ее последняя минута. Она хотела что-то сказать, но язык Поныне не повиновался ей, из уст вырвался лишь нечленораздельный вопль отчаяния, потом она из последних сил вскрикнула.

— Ради всего на свете, приютите моего ребенка! — после чего стала медленно падать.

При виде этого Мариэтта испуганно закричала и, если бы не подоспевший Изеппо, ее мать неминуемо бы свалилась в черную воду канала.

О том, что было потом, у Мариэтты остались лишь отрывочные воспоминания. Она смутно помнила, что Изеппо отнес ее мать в здание. Вокруг откуда-то появилось множество незнакомых людей, из-за причудливых переплетений решетки на миг показались лица девочек и тут же исчезли.

Каттину уложила в постель какая-то монахиня. Последние ритуалы пообещал взять на себя пастор из церкви Скорбящей Божьей матери. Мариэтта сидела подле матери, вцепившись в руку и прильнув к холодной коже губами, не в состоянии больше плакать. Изеппо, которому монахини позволили остаться с девочкой, разбудил ее по молчаливому кивку одной из них уже на рассвете, в последние минуты. Каттина, не проронившая за все это время ни слова, открыла глаза и, взглянув на дочь, едва заметно улыбнулась. Кроме Мариэтты, эту улыбку никто не смог бы заметить. Все было кончено.

Изеппо оставил Мариэтту старшей настоятельнице, сестре Сильвии, и та записала все сведения, касавшиеся девочки, чтобы предоставить их директору школы. Он выразил желание забрать Мариэтту и отвести ее к себе — жена была бы только рада, пытался убедить он, и даже уже повел ее к выходу, но монахини остановили его. Ему было отказано и тогда, когда он стал уверять, что через месяц-другой он снова непременно привезет ее сюда. На плечо Мариэтты легла властная рука сестры Сильвии.

— Теперь этот ребенок под нашей опекой, синьор. Мы не можем пойти против воли ее покойной матери. Это пользующийся доброй славой дом призрения.

И Изеппо ничего не оставалось, как уйти. Перед ним открылись двери, впустив в мрачный вестибюль яркий солнечный свет только что наступившего дня. Он, переступив порог, обернулся и еще раз окинул взглядом стоявшую в окружении чопорных монахинь Мариэтту. У несчастной, неприкаянной девочки руки повисли, как плети, темно-рыжие волосы в беспорядке свисали вдоль заплаканного личика, и тускло-коричневое крестьянское одеяние резко контрастировало с безупречными, белоснежными одеяниями монахинь.

— Я приеду к тебе повидаться, Мариэтта, — пообещал он.

— Никаких внезапных приездов и посещений. Все встречи лишь по предварительной договоренности, — отрезала монахиня, сделав знак привратнику запереть за ним двери.

Мариэтта не ответила. От горя, постигшего ее, она не могла говорить.

Три года, проведенные Мариэттой в Оспедале, превратили ее прежнюю жизнь в череду мучительных воспоминаний. Это состояние вряд ли называлось обретением равновесия, как и рано было говорить о том, что она освоилась в школе, хотя радость от пения и вокальных занятий придали ей уверенность, будто ей открылась какая-то неведомая другим тайна. Она часто делилась сокровенными мыслями с другой ученицей, своей подружкой Эленой Паччини. Так было и на этот раз, когда утром им предстояло прослушивание у маэстро ди Коро — хормейстера школы, решавшего, быть им в первом хоре школы или нет. До этого они обе числились во втором, а это значило, что петь им дозволялось лишь за решетками во время службы в расположенной тут же, на территории школы, церкви Скорбящей Божьей матери, в то время как первый выступал в Базилике, в огромном, величественном сооружении, куда на службу появлялся сам дож Венеции, или же в соборе.

— Ой, как я боюсь, — призналась Мариэтта, зашнуровывая дрожащими пальцами корсет ярко-красного платья — униформы всех девочек Оспедале. — И есть отчего — ведь от того, как мы сегодня споем, зависит так много. Дело не только в чести оказаться в составе первого хора: петь в нем означает выступать перед публикой и хоть иногда вдыхать воздух свободы.

При этих словах она даже вздрогнула, будто еще раз услышав эхо захлопнувшейся за ней три года назад тяжелой двери школы. И все же в Оспедале она поняла, что такое счастье. По своей природе Мариэтта была из тех неунывающих и жизнерадостных типов, которые почти во всем способны усмотреть лучшее, хотя нельзя было сказать, чтобы она сумела полностью приспособиться к жизни, где главенствует принцип подчинения, и, как следствие, самоограничения. Дисциплина в Оспедале соблюдалась чрезвычайно строго, и по-другому не могло быть, когда речь шла о нескольких сотнях девочек и девушек, собранных под одной крышей, но когда дело касалось самой музыки или ее изучения, воцарялась атмосфера добросердечности.

— И я боюсь взять не ту ноту, — сокрушалась Элена, расчесывая свои мягкие светлые волосы перед зеркалом, оставаясь в нижней юбке с нашитыми специальными подкладками, чтобы платье вздымалось по бокам согласно моде — в школе очень большое внимание уделялось моде. Большинство девушек уже успели одеться и направлялись из спальни вниз. — Ой, Боже мой, я, наверное, умру, если и этот карнавал придется провести в этих стенах.

После смерти родителей, ее, еще грудного ребенка, взяла на воспитание двоюродная бабушка, а когда она отправилась в лучший мир, опекун девочки, бывший адвокат бабушки, устроил ее сюда, где она числилась на положении ученицы, за чье обучение платили, — таких в Оспедале было немного. Это случилось на несколько недель позже появления здесь Мариэтты, и они, двое новичков, быстро сошлись.

Мариэтта, наконец, справилась с последней путницей, мельком взглянув на свою подружку.

— Расскажи еще, как вы с бабушкой участвовали в этой забаве.

Элена прыснула.

— Ты в самом деле решила меня разбаловать — ведь знаешь, как я люблю об этом рассказывать. Я говорила тебе, как однажды мы отправились на карнавал в красно-желто-золотой одежде? Костюмы были пошиты из остатков карнавальных одеяний, которые моя бабушка хранила у себя в сундуке с самого ее детства, понимаешь? С тех пор, как бабушка Лючия сама была ребенком! Ах, если бы ты нас тогда увидела, Мариэтта! — Она положила гребень на подзеркальник и широко расставила руки. — Мы обе — в масках, ее старое-престарое домино лилового цвета, но выглядело оно так романтично. Мы пели, плясали и уворачивались от тех скорлупок яиц, наполненных розовой водой, которые молодые парни бросали в толпу. А какие это были фейерверки! Не надо было вылезать из постели и бежать к окну, чтобы любоваться ими, как сейчас. Стоишь на площади Сан-Марко, а над тобой целый водопад разноцветных звезд. Все это я, конечно, увижу еще раз, вот жаль только, что это будет под надзором, и то, если понравлюсь сегодня маэстро.

— Верю, тебе должно повезти, но нам надо торопиться, а не то опоздаем к завтраку.

Мариэтта надела на шею медальон с выгравированной латинской буквой «П» — начальной буквой слова «Пиета». Эта традиция восходила к четырнадцатому веку, когда и была основана эта школа, но раньше сиротам, обучавшимся здесь, при поступлении выжигали ее на ноге. Несколько десятков лет назад от этого варварского обычая отказались и ограничились ношением медальонов.

Элена, последовав совету Мариэтты, быстро надела свое красное платье. Ее так разволновал собственный рассказ, что она никак не могла успокоиться.

— Когда я стану одной из примадонн первого хора — другой будешь ты, — мне кажется, меня назовут Розой Пиетийской.

Публика нередко награждала певиц подобными титулами, их заслуживала та из них, которая пела лучше всех в хоре. Нынешняя примадонна Оспедале делла Пиета, молодая женщина по имени Адрианна, снискала известность во всей Европе под псевдонимом Венера Пиетийская. Мариэтта не сомневалась, что и Элена вполне заслуживала такой титул. Светло-золотистыми волосами, фарфорово-розовым личиком, маленьким, чуть вздернутым носиком и очень красивым ротиком и глазами такой поразительной небесной синевы она, действительно, чем-то напоминала розу и по праву могла считаться эталоном «венецианской» красоты. По всей Венецианской республике женщины, большей частью брюнетки, обращались к помощи красителей, чтобы добиться этого восхитительного золотистого оттенка.

— А как бы мне себя назвать? — задумалась Мариэтта, которая тоже с радостью отдалась этим мечтам об успехе в Оспедале. — Что-то ничего на ум не идет, что действительно подошло бы ко мне.

Элена удивленно вскинула брови, явно не понимая, как это ее подруга могла не знать или забыть, чему была обязана большинством делаемых ей комплиментов.

— Очень просто — Пиетийский Огонь!

Мариэтту это явно смутило.

— Ты что, считаешь, что мои волосы такие уж рыжие?

— Да нет, что ты! — Элена со смехом ухватила Мариэтту за плечи и поставила перед зеркалом в роскошной серебряной раме. — Какой прекрасный цвет — красный, словно медь на солнце, и одновременно темный, как бронза при свечах. Именно этот оттенок так любил великий Тициан. Но это еще не нее — остальное ты сама должна решить, разве не видишь?

Мариэтта критически присмотрелась к своему отражению: красиво причесанные волосы блестели, тонкая шея томно изгибалась. Она считала, что ее ровные белые зубы и глаза были лучшим, что есть у ней, и все девушки завидовали темным длинным ресницам, но больше… Убей Бог, больше в себе она ничего не могла узреть. Взяв ручное зеркало, она повернулась и стала изучать свой профиль в отражении большого, стоявшего у стены. Нос показался ей чуть длиннее и тоньше, чем раньше, да и упрямый подбородок немного не подходил для венецианского понятия красоты. На щеках обозначились небольшие впадины под скулами.

— Больше похоже на Пиетийский одуванчик, — печально заключила она с долей самоиронии.

— Тигровая лилия, — поправила ее подружка. — Так уже лучше. — Она не могла взять в толк, почему Мариэтта, такая, по ее мнению, проницательная во всем, что касалось красоты Элены, не усмотрела в своей собственной внешности особой прелести ушедших времен. Ее лицо напоминало те лики с изящными носиками и какими-то неизведанными, трудно угадываемыми отблесками чувств в глазах, что взирали со средневековых полотен, заключенных в тяжелый багет рам. Стоило хотя бы раз взглянуть на них, чтобы интуитивно ощутить, что женщины давно ушедших веков полны огня и бурной страсти. И ведь никто другой, как сама Мариэтта сделала это открытие, когда они как-то раз осматривали ранние работы художников, чье творчество составляла светская тематика. Неужели Мариэтта не замечала своего сходства с ними?

Девушка продолжала сосредоточенно смотреть в ручное зеркало, потом резко отложила его в. сторону, увидев в своих глазах тот особый блеск, который она считала выражением всех настойчивых, неясных томлений, иногда охватывавших и переполнявших ее желанием порвать с Оспедале и ринуться познавать то, что бурлило за стенами школы. Но ей следовало проявлять терпение, потому что пока только музыка заполняла все свободные часы: любовь к пению, всепоглощающая, безграничная, навеки останется с ней и поддержит ее, как бы ни сложилась ее жизнь. Возможно, Элена была права: именно эти страсти и поддерживали в ней огонь жизни.

После завтрака девушки расстались до полудня, когда должно было состояться прослушивание. Помимо игры на инструментах: Мариэтта — на клавесине, а Элена — на флейте, девушки изучали каждая свой класс пения. В Оспедале господствовала так называемая пирамидальная система обучения, когда ученицы более старших ступеней передавали свои опыт и знания тем, кто находился на более низких. И только достигнув определенного уровня умений, ученица направлялась в классы маэстро, причем как женщин, так и мужчин, настоящих мастеров своего дела, лучших учителей Италии и Европы. Те, кто не имел ярко выраженных музыкальных способностей, при наличии определенных навыков и упорства могли стать неплохими инструменталистами. Ну а для бесталанных тоже находилось занятие — они выполняли разного рода хозяйственные работы, без которых Оспедале тоже не могла бы существовать и быть тем, чем она являлась.

Незадолго до полудня, войдя в зал для прослушивания, Мариэтта уже там нашла свою подругу. Элеиа осторожно выглядывала из окна и, заметив Мариэтту, кивком подозвала ее.

— Иди сюда и взгляни, — торопливо зашептала она. — Но так, чтобы тебя не заметили.

Через внешнюю декоративную решетку Мариэтта стала рассматривать улицу. Рива делья Скьявони постоянно привлекала как самих венецианцев, так и приезжих, а сама Оспедале как достопримечательность Венеции вызывала оживленное внимание. Двое очень хорошо одетых молодых людей, презрев все условности, пытались заглянуть сквозь решетку окон первого этажа. В городе, где плотские утехи были весьма доступны, ореол целомудренности, окружавший находившихся взаперти девушек Оспедале, вызывал зачастую огромное любопытство. Мариэтту, видевшую верхушки их треуголок, также, как и Элену, немало позабавили их реплики, которыми обменивались эти двое, явно итальянцы, но с невенецианским акцентом.

— Чертова решетка отбрасывает тени. Что ты там видишь, Роберто?

— Девушек, к сожалению, не вижу.

— Это какая-то гостиная. Там мебель.

— И дверь, Гвидо. Может быть, потерпеть немного, мы увидим, как какая-нибудь красавица через нее войдет?

Обе девушки с деланным ужасом приложили ладони ко рту, чтобы не расхохотаться. Помещение, которое незнакомцы приняли за гостиную, служило комнатой для посетителей, примыкавшей к кабинету директора, и в это время для обычно пустовало. Молодой человек, названный Гвидо, обладая острым слухом, быстро взглянул вверх, прежде чем девушки успели отпрянуть. Он тут же локтем толкнул своего приятеля в бок, и его очень красивое лицо озарила широкая улыбка. Его друг, менее сдержанный, в восторге завопил:

— Вот это везение! Две красавицы из Оспедале — и в самый первый день в Венеции!

Смеясь, Мариэтта и Элена отбежали от окна зала, будто здесь на окнах не было решеток и незнакомцы могли запросто впрыгнуть сюда снизу. Одно из самых строгих предписаний Оспедале делла Пиета категорически запрещало любое общение через окна. К ужасу обеих девушек, мужчины стали громким криком призывать их.

— Эй, вы! Вернитесь! Не уходите! Как вас зовут?

Мариэтта рванулась к окну, Элена за ней. Добежав, Мариэтта перегнулась через широкий подоконник и крикнула через решетку:

— Нам нельзя разговаривать отсюда. Пожалуйста, уходите!

Но куда там! Оба молодых итальянца, слишком заинтригованные таким поворотом судьбы, не желали, чтобы их веселое приключение закончилось просто так.

— Как вас зовут? Мы хотим знать ваши имена!

Гвидо послал Мариэтте воздушный поцелуй, а Роберто — Элене; можно было подумать, что они читали мысли девушек.

— Давайте, выбирайтесь из этого монастыря, и мы вволю повеселимся! — призывал Гвидо.

— Сжальтесь над двумя приезжими! — смеясь, умолял Роберто.

Прохожие стали останавливаться и с любопытством наблюдать за происходящим.

Мариэтта захлопнула окно. И ей, и Элене было очень хорошо известно, какие последствия вызовет трот инцидент, если кому-нибудь из руководства Оспедале доложат о случившемся. Обе девушки испугано вскочили, когда по оконным стеклам рассыпались пригоршня мелких камешков, за ней вторая, что подтверждало: молодые люди просто так уходить не намерены.

— Как неприятно! — Элена в панике заломила руки. — Маэстро хормейстер с минуты на минуту должен быть здесь. Мариэтта, ну поговори ты с ними, скажи, чтобы уходили.

Мариэтта снова открыла окно, вызвав искренний восторг у Гвидо и Роберто.

— Оставьте нас в покое, — взмолилась она. — Если вы не прекратите, нас строго накажут.

Показавшаяся рядом Элейа вторила Мариэтте:

— Ну, пожалуйста, послушайтесь Мариэтту!

Незаметно в зал, неслышно ступая в мягких войлочных туфлях, вошла сестра Сильвия. Она услышала шум, Доносившийся снаружи, и явилась установить его причину. Ее возмущенный крик заставил обеих девушек окаменеть от страха.

— Ах вы, негодницы!

Наказание, последовавшее за этим, было суровым: маэстро отменил прослушивание, их разлучили, запретив всякое общение друг с другом в течение трех месяцев, и предупредили, что в случае нарушения запрета последует немедленное исключение из Оспедале со всеми последствиями: Мариэтта могла рассчитывать на роль служанки в каком-нибудь богатом доме, а Элена должна была, возвратиться к своему опекуну. Их музыкальной карьере неизбежно пришел бы конец.

Иногда им удавалось на расстоянии перекинуться сочувствующими взглядами, но ни та, ни другая не решались передать с кем-нибудь из соучениц записку для своей подруги. Если бы это вылезло наружу, то наставники Оспедале не замедлили бы выполнить обещанную угрозу.

Но в то же время обеим становилось понятно, что никто не собирался покушаться на их вокальные занятия, они, как и прежде, занимались со своими преподавателями — Оспедале не желала, чтобы наказания причинили им, бывшим в числе лучших учениц, вред.

Им по-прежнему разрешались экскурсии, благо в Венеции было что посмотреть — архитектура, как известно, издревле считалась застывшей музыкой. Под неусыпным надзором двух сестер-монахинь Сильвии и Джаккомины, первой — толстенькой, кругленькой и добродушной, и второй — тощей, строгой и острой на язык, девочки из Оспедале делла Пиета шествовали всегда строем, с лицами, закрытыми от глаз посторонних белыми полупрозрачными покрывалами. Но они наслаждались и этими кратковременными вылазками — могли видеть улицы, площади и каналы Венеции. До наказания подруги всегда ходили рядом, но теперь их разбросали по группам. Мариэтте очень не хватало веселой болтовни Элены и ее шутливых комментариев в адрес молодых людей, которых им доводилось увидеть.

Когда они осматривали такие великолепные полотна, как «Похищение девственницы» Тициана в церкви Фрари или золотую мозаику Базилики, рядом всегда оказывалось много хорошо одетых молодых людей. Венеция буквально кишела гостями мужского пола — не посетить ее считалось признаком дурного тона. Их бархатные или шелковые сюртуки, узкие, облегающие штаны доходили до колен, мерцал жемчуг ожерелий, сверкали россыпи бриллиантов перстней и колье, золото и рубины браслетов; озорно задранные вверх края треуголок — излюбленных головных уборов венецианцев — величаво красовались на пышных, снежно-белых завитых париках с косичкой, в основании которой была непременная черная муаровая лента.

Не было ни одного мужчины, который бы не остановился и не принялся бы разглядывать девушек из Оспедале, лица которых были скрыты под покрывалами. Некоторые из них кланялись, осыпали их комплиментами, либо даже отваживались, несмотря на протесты дуэний, на недвусмысленные предложения. Не один десяток любовных записочек и даже стихов с клятвенными заверениями в вечной любви незаметно вкладывались в маленькие ладошки в кружевных перчатках под едва слышное хихиканье под покрывалом.

И девушки, подгоняемые своими наставницами и чувствующие себя лишь зрительницами галерки, спешили, в то время как множество драм и комедий разыгрывались на этих площадях, служивших им сценой. Нельзя было остановиться и поглазеть на акробатов, а они так интересно подпрыгивали и кувыркались в своих розовых с желтым трико, становились друг на друга, образовывая людские пирамиды. А как здорово было бы понаблюдать за жонглерами или танцевавшими дрессированными собачками… Но зато они вдоволь могли глядеть на модно одетых женщин, в кринолинах и шляпах с плюмажами, старавшихся перещеголять друг друга, встречаясь на прогулках в аркадах. Многих из них сопровождали их cavalieri servanti, молодые синьоры, носившие за ними изукрашенных бриллиантами болонок, услуживая и охраняя их самих, и, если верить Элене, ссылавшейся на рассказы бабушки, ублажали синьор, выполняя самые экзотические желания. Большинство высокопоставленных куртизанок, на взгляд Мариэтты, ничем не отличались от великосветских дам, хотя Элене каким-то образом удавалось всегда выделить их в толпе, а вот их менее удачливые сестры привлекали к себе внимание весьма рискованным декольте.

Мариэтте особенно нравились утренние экскурсии, включавшие поездку в гондоле по каналу Гранде. Как зачарованная, она безмолвно сидела и смотрела на отражения уходивших ввысь стен величественных дворцов, ровную белизну колонн, каменную резьбу стен бесчисленных вилл, украшенных статуями, мозаикой, казавшихся в свете розоватого утреннего солнца драгоценными камнями в искусной золотой оправе. У подступавших вплотную к воде портиков причальные тумбы всегда окрашивались в геральдические цвета той или иной аристократической фамилии, жившей здесь. И если в городе воды на каждом шагу встречались признаки распада и тления — осыпавшаяся штука-гурка стен, источенные волнами камни причалов, покрытое скользкой плесенью дерево дверей и ворот, то и они не портили лица этой Безмятежнейшей из республик.

Дворец дожей отличался своеобразной красотой, двойная тиара его колонн и арок, нежнейшая, как тончайшее кружево, украшала его сеты и главную башню. Неповторимое, постоянно менявшееся освещение Венеции играло с мрамором его стен, превращая их то в нежный опал, то в слоновую кость, то в жемчуг или же дивную темно-пунцовую розу, уподобляясь великому художнику, обреченному вечно искать единственный оттенок, более совершенный, чем предыдущий.

Иногда Мариэтта ерзала на своем сиденье в гондоле, беспокойно вертя головой по сторонам и стараясь ничего не пропустить из тех сцен, которые разыгрывались в бесчисленных маленьких лавчонках на набережных канала Гранде. Из гостиниц выходили люди, народ сновал взад и вперед, многие так и не успели сменить вечерние наряды вчерашнего вечера, и наступивший день так и застал их во всем великолепии дня минувшего. С усталым видом садились они в гондолы, отправляясь домой. Крики продавцов воды смешивались с возгласами зазывал и разносчиков, продававших все: от фруктов до самых изысканных пряностей. Самые рачительные из хозяек уже кинулись покупать свежие овощи и рыбу, некоторые — прямо из лодок рыбаков, причаливших к каменным парапетам набережных. Неспешно двигались паромы и баржи, доставлявшие в город продовольствие и все необходимое для жизни в нем, некоторые из них загружались дарами моря, предназначенными для продажи на рынке, что возле моста Риальто, и вином, попадавшим в бесчисленные винные погреба.

Самым главным повелителем, господствовавшим над всей Венецией, была музыка. Пели гондольеры, другие подпевали им, куда ни глянь, повсюду можно было встретить человека со скрипкой либо лютней в руках, часто они играли, сидя в гондоле; ансамбли странствующих музыкантов тянулись по улицам и выступали на площадях. По вечерам, когда девушек укладывали спать, музыка становилась единственным полновластным хозяином. Для Мариэтты доносившаяся в спальню музыка была тем, чем пение сирен для Одиссея. Лежа в постели, она глядела, как вверху, на потолке, пляшут блики отраженного от воды света, они грезились ей множеством пальчиков, лукаво манящих в город, который только и дожидался ее появления.

По окончании трехмесячного срока наказания Мариэтту и Элену вызвал к себе сам директор, прочитавший им строгую нотацию — напоминание о том, что Оспедале гордилась безупречной репутацией своих учениц и выпускниц, и она заслужена школой по праву. В будущем нельзя допускать подобных проступков, потому что тогда их уже не простят, не смогут простить. На этой ноте их отпустили. Обе с покорным видом вышли из кабинета, но, едва оказавшись достаточно далеко, чтобы их могли услышать, девушки обнялись и стали бурно обмениваться радостными впечатлениями.

— Наконец-то! Ох, как же я скучала! Это было мкое ужасное время. Невыносимо ужасное! Мне столько нужно было тебе рассказать, я так хоте-ча. но вынуждена была держать язык за зубами. Обо, перебивая друг друга, смеялись, готовые расплакаться от счастья и облегчения, что их прерванная дружба продолжается. Когда прошла первая волна радости и они немного успокоились, и говорила Мариэтта:

— Мы должны что-то придумать, чтобы молчание не победило нас.

— Я согласна с тобой. И уже думала о том, как с тобой общаться, чтобы остальные не понимали.

Мариэтта, уперев руки в бока, задорно откинула голову.

— Я знаю, что ты хочешь сказать — я тоже об этом думала. Нам нужно изобрести серию сигналов, жестов, например, перчаткой, листом партитуры или пустой нотной бумаги или даже неправильно взятой нотой. Совсем как язык веера или мушек на лице!

— Да, да! — Элена от удовольствия захлопала в ладоши, она была безмерно счастлива, что обеим пришла в голову одна и та же идея. — Я уже и список составила.

— И я тоже.

— Давай их сравним.

И очень скоро обе изобрели изощреннейший шифр, язык жестов для того, чтобы, не прибегая к словам, перенести время встречи, назначить ее, укачать место и так далее. Они долго репетировали, прежде чем смогли им воспользоваться в классе, во время занятий или тихого часа, а то и при других обстоятельствах, когда не следовало привлекать к себе внимания. Постепенно их умение немого общения дошло до совершенства, поднявшись на уровень настоящего искусства: прикосновение пальца к щеке, ожерелью или листку бумаги, рукаву или подбородку означало ту или иную букву алфавита. Им нередко приходилось сдерживать смех от рассказанной на известном лишь им одним языке шутке, несмотря на то, что сидели они в разных концах зала.

В конце концов состоялось и назначенное еще три месяца назад прослушивание у хормейстера, и незадолго до их шестнадцатилетия — их дни рождения следовали один за другим — Мариэтта и Элена стали полноправными участницами знаменитого хора Оспедале. Новый статус обеспечил каждую из них отдельной комнатой. Дни общих спален миновали навсегда.

— Еще один шаг по этой лесенке, и мы становимся сольными певицами и начнем жить в отдельных квартирах! — заявила Мариэтта.

Обе девушки остались очень довольны нынешним положением. Небольшие комнатки, в которые они переселились, обрадовали их домашним уютом, особенно понравились им кровати с пологом из парчи.

Обновленный гардероб тоже заставил трепетать их сердца. Новые платья, сшитые здесь же, в Оспедале, девушками, которые учились на портних и белошвеек, предназначались для церковного пения: шелковое платье простого фасона традиционно красного для Оспедале цвета с почти прозрачным белым воротником, надевавшееся через голову; для концертных выступлений — кринолины с низким декольте из белого шелка либо из черного бархата. И Мариэтта, и Элена получили также по ярко-пунцовому шелковому цветку граната, который они должны были носить на концерт в том случае, если время года не позволяло воспользоваться живыми цветами. Девушки примеряли цветки и на платьях, хотя их рекомендовалось носить в волосах с правой стороны ото лба либо сзади.

Их первое большое выступление назначалось на время мессы в Базилике. Мариэтта и Элена, задолго до этого бесконечно примеряли платья, плащи с капюшоном и без. Затем хор в полном составе прошествовал парами от Оспедале по набережной Скьявони к площади Сан-Марко и через огромные двери вошел в сердце церковной музыки Венеции.

С высокой галереи хоров Мариэтта увидела и дожа Венеции, сидевшего в золотых одеждах и с золотым же cornо — шапочке, увенчанной рогом, символом его власти. Сенаторы, дворянство, представители законодательной власти и правительства резко контрастировали алыми мантиями с темно-серыми, похожими на крылья летучих мышей, гражданскими платьями членов Большого Совета, собравшихся здесь.

Когда началась месса, Мариэтта подумала, что лучшего места для пения не сыскать в целом свете. Акустика гигантского собора создавала впечатление, что величавые звуки органа, казалось, вот-вот раздвинут позолоченные мозаичные стены, и голоса хористок действительно превратятся в голоса тех ангелов, с которыми их так часто сравнивали. Победные звуки серебряных труб звучали так, будто сам архангел Гавриил наделил трубачей своим даром.

С этого дня в жизнь Мариэтты и Элены вошел совершенно новый мир музыки. Они пели на очень многих важных фестивалях во Дворце дожей. На концертах их располагали рядами вдоль специально возведенных для этих целей задрапированных бархатом галерей, как не раз потом повторяла Элена, вроде бы рассовывали по карманам какого-то огромного сюртука, принадлежащего великану. Им приходилось петь и в помпезных городских залах, и сверкавших позолотой и хрусталем бальных залах дворцов, и это позволило двум юным подругам увидеть воочию ту роскошь, в которой жила аристократия, слушавшая их пение из украшенных резьбой позолоченных кресел. Иногда дюжина хористок сопровождала своим пением из-за решеток и драпировок одной из стен игру за столами, ставки в которой нисколько не уступали богатству собравшихся людей. Это, в свою очередь, приоткрыло завесу и над другой стороной жизни и показало им, какой изменчивой может быть фортуна.

Богатые люди — будь то венецианцы или иностранцы — всегда сочли бы за честь сами оказаться в числе гостей, приглашаемых на приемы в Оспедале, где им представляли ведущих музыкантов и хористок. Женщины в стремлении поглядеть вблизи на знаменитый хор Оспедале вполне соперничали с мужчинами. Адрианна, примадонна Оспедале, давала Мариэтте и Элене советы, как вести себя на подобных приемах. Для высокой молодой женщины, лет двадцати пяти, с мягкими иссиня-черными волосами и с безупречно ровной оливковой кожей и застенчивым лицом, которое оживляли большие черные глаза и улыбчивый рот, титул Венеры Пиетийской явился полной неожиданностью, потому что она не обладала и десятой долей того темперамента и чувственности, нередко приписываемых женщинам ее внешности и статуса. Добрую и отзывчивую девушку можно было застать у колыбели какого-нибудь грудного сироты, нашедшего приют под крышей Оспедале, когда хористки дежурили в спальнях малышей в качестве нянек, или же увидеть, как она выслушивает любую соученицу, пришедшую к ней за помощью или советом. Именно она помогала Мариэтте и Элене, облегчая всегда трудный период адаптации в чужом месте, постепенно вводя их в курс всех тонкостей жизни в Оспедале и ее распорядка дня.

— А теперь, вспомните все, что я вам говорила, — напутствовала она, когда девушки вместе с остальными хористками готовились к своему первому приему. Никто лучше нее не умел чарующе улыбаться или вкрадчиво говорить, избегая, однако, цепких рук и тактично отвергая льстивые комплименты. Она уже нашла мужчину по себе, но предпочитала держать его имя в секрете.

Вскоре Мариэтта и Элена тоже научились искусно уклоняться от ухаживаний и вообще нежелательных проявлений внимания. Число людей действительно приятных в общении, оказалось несравненно большим, причем все те, чьи домогательства отвергались, относились к числу вновь прибывших в Венецию и ни разу не бывавших ни на одном их концерте и знавших о хоре понаслышке. И то, с чем эти люди сталкивались при встрече с ними, разбивало в пух и прах их иллюзии. Стало обычным делом позволять себе пренебрежительную реплику, не задумываясь о том, что бедная девушка может нечаянно услышать это.

Именно в таких ситуациях добросердечие Элены раскрывалось в полной мере. Она могла и успокоить, и приободрить, и даже развеселить до слез.

— Вот я вся такая, — как-то печально исповедовалась она Мариэтте, — всех всегда веселю, когда у самой на душе кошки скребут. Может, мне остановиться на этом ученике пекаря? Он красивый парень и любит меня! Встретив меня внизу, когда делает первую доставку, он не преминет переброситься словом-другим, а принося пирожные, напоминает, (чтобы не забыла выпить чашечку горячего шоколада.

Мариэтту это развеселило.

— Знаешь, а ты никогда не останешься голодной, если выйдешь за пекаря!

Элена зашлась веселым смехом.

— Нет! Но зато, в конце концов, я стану толстой-толстой, как бочка. Эти пирожные — просто пальчики оближешь!

В начале января 1780 года один за другим были отпразднованы дни рождения Мариэтты и Элен.

Изеппо и его жена по давно сложившейся традиции привезли Мариэтте домашний торт. Они сидели по разные стороны позолоченной решетки в комнате для посетителей и оживленно болтали. Разделив торт, Мариэтта один кусок с сахарными цветами отложила для сирот из группы малышей, и прежде всего девочке пяти лет по имени Бьянка, крестнице Мариэтты. Адрианна, чтобы хоть как-то облегчить страдания Мариэтты, пережившей тяжелую утрату, показала ей малышку, за несколько часов до этого подброшенную в Оспедале. Она сразу же прониклась симпатией к этому безымянному существу, оставшемуся, как и она сама, без отца и матери, и согласилась заботиться о девочке.

— Хочешь стать ее крестной? — спросила тогда Лдрианна. Мариэтта тут же с энтузиазмом закивала головой, и Адрианна предложила ей выбрать для малышки имя.

— Бьянка, — без промедления выпалила Мариэтта. — Это такое красивое имя и так к ней подходит.

Когда Мариэтта и Элена подружились, то, разумеется, стали вдвоем заботиться о маленькой Бьянке, они ведь всегда и во всем были вместе. Когда девочка подросла, Элена стала учить ее играть на флейте. А теперь они решили угостить девочку тортом.

— Ой, какой он розовый! Это все мне, да? — захлопала в ладоши Бьянка, едва только увидев лакомство.

Немного поиграв с Бьянкой и другими малышами, Мариэтта, перед тем как уйти, спела с ними «Коломбину».

Теперь вечерние выступления позволили подругам увидеть и услышать то, о чем они так мечтали: разноцветные костюмы и маски, веселую музыку и смех карнавала, разглядывать маски не на стене своей мастерской, как когда-то, а на лицах людей.

С раннего детства Мариэтта наперечет знала все легенды и поверья, связанные с традиционными масками. Многие из них основывались на персонажах Коммедья дель арте[2], но были и другие, более древние. Самой пугающей оставалась маска баута, белого цвета, впрочем, они всегда были белыми. Свое название она получила от черной шелковой или атласной мантильи, полностью закрывавшей голову надевшего ее. Закреплялась мантилья под подбородком и носилась вместе с треуголкой, причем как мужчинами, так и женщинами. Она, наверное, умерла бы со страха, увидев выросший из темноты темный силуэт в бауте, выглядевший, как предвестник смерти, не дай Бог еще и в гондоле, освещенной лишь скупым светом редких фонарей. Такую маскировку мог использовать кто угодно: отчаявшийся любовник, а то и слишком ревнивый муж; женщина, решившая наставить благоверному рога, либо преступник, задумавший убраться из города подобру-поздорову без лишнего шума; сенатор, преследующий кого-нибудь инкогнито с секретной миссией, чаще других — шпион; короче, любой, для кого анонимность — сама жизнь.

Зимой, во время карнавала, Мариэтта и ее коллеги-хористки подошли к портику у Палаццо Манунта, что на канале Гранде; вечерний морозец преобразил город, заставив его сверкать тысячами крохотных искр. Цветные фонари, зажженные на время праздников, освещали нетерпеливые лица девушек, когда они входили в увешанный флагами и флажками коридор, служивший передней. Как почти во всех подобных дворцах, старинное оружие, в изобилии развешанное на стенах, причудливо умещалось рядом с многоцветьем гобеленов. Хрустальные люстры из Мурано[3] ярко освещали роскошную, богато украшенную лестницу. Отдельным входом, отгороженным от парадного, девушек быстро провели в специально отведенную для них комнату, с виду напоминавшую спальню, где можно было переодеться и привести себя в порядок; в одном из углов, задрапированном ширмочками с веселыми узорами, предусмотрительно стояли ночные горшки.

Все девушки были в платьях из черного бархата. Мариэтте очень шел этот наряд. Перед зеркалом она быстро поправила напоследок шелковый цветок граната в волосах и заняла свое место в колонне хористок, выстроившихся перед входом в зал, где для них вдоль одной из стен находились особые галереи. Продвигаясь вперед в колонне с музыкантами во главе, Элена прошептала в ухо Мариэтте.

— Вот и еще один шажок на пути к Розе Пиетийской и Пиетийскому огню.

Мариэтта с улыбкой взглянула на подругу. Да, в последнее время их приглашали спеть какое-нибудь соло чаще других девушек, исключая, конечно, Адрианну. Сам хормейстер лично регулярно репетировал с ними.

Гром аплодисментов встретил музыкантов и хор, когда они шествовали по залу. Фасады галерей, где он расположился, были затянуты зеленым бархатом, украшенным плетеным серебряным орнаментом, а там, где стояла каждая девушка, по обычаю горела свеча в высоком подсвечнике. Музыканты уже располагались на ярусах подиума внизу. Огромные люстры, подвешенные к золоченому потолку, сияли сотнями свечей, и их мерцание трепетными бликами озаряло затейливых форм маски на лицах и роскошные вечерние туалеты публики. Одуряющая смесь ароматов исходила от гостей, как от мужчин, так и от женщин — мускуса, вербены, лаванды, жасмина. Мариэтте еще ни разу не доводилось бывать ни в одной парфюмерной лавке, но теперь она уже могла представить себе ее запах.

С появлением Адрианны аплодисменты стали еще громче, так же тепло был встречен публикой и сам хормейстер, когда он вставал на подиум. Поклоном выразив публике свою признательность, он обвел придирчивым взором хор и оркестр, поднимая палочку. Оркестр заиграл мажорные первые такты «Времен года» Вивальди. Мариэтта, которой посчастливилось держать в руках подлинную партитуру, написанную рукой самого пастора и композитора, знала ее наизусть, каждую ноту. Казалось, музыка проникала ей в кровь, заставляя ее бежать быстрее по жилам. Она оглядела лица гостей, сегодня появившихся без масок. В первом ряду справа сидел импозантного вида молодой человек в наряде из светлого шелка и серебристого атласа. Можно было лишь догадываться, каких хлопот его вьющиеся, соломенные волосы доставили трудившемуся над укладкой парикмахеру, прежде чем ему удалось при помощи помады уложить их в локоны над ушами, как того требовала мода, и зачесать их на затылок, чтобы там завязать пышным бантом. В нем угадывалась какая-то странная притягательность, хотя красавцем его назвать было нельзя, а его хитровато прищуренные глаза придавали ему самоуверенный вид не знавшего поражений обольстителя. Быстрая улыбка, которой он время от времени одаривал ту, что сидела рядом, неизменно производила нужный эффект — стоило ему лишь повернуть голову, как женщина, словно влекомая магнитом, тут же наклонялась, жеманно прикрывая рот веером и что-то шепча.

Мариэтта решила, что он именно тот тип мужчины, с которым женщина должна быть настороже. Ее взгляд продолжал блуждать по публике. Вот какая-то женщина сняла маску, и Мариэтта пыталась угадать, кто она. Красавица сидела, поигрывая выточенной из слоновой кости ручкой маски. Кольца с огромными рубинами на ее пальцах и роскошнейшее платье на первый взгляд заставляли предположить, что ее происхождение терялось где-то в заоблачных высотах, впрочем, не исключалось и то, что она — всего лишь содержанка какого-нибудь крупного аристократа. Через несколько кресел от нее дородный, апоплексического вида мужчина уже начинал клевать носом. Понятно, его приходу сюда предшествовал чересчур плотный ужин и обильные возлияния. Но все же как от такой чудесной музыки может клонить ко сну?

Время от времени в глубине зала массивные резные двери открывались, впуская очередного припозднившегося на концерт гостя. Во время концерта одетый в золотую ливрею лакей, не объявлял имена прибывших во всеуслышание, а лишь сопровождал их к какому-нибудь оставшемуся незанятым креслу. Последняя пара привлекла внимание Мариэтты. Очень изящная, небольшого роста дама, в полумаске, расшитой розовым жемчугом, и кринолине в тон жемчугу двигалась и жестикулировала с такой грациозностью, что напоминала миниатюрную фарфоровую статуэтку. Сопровождавший ее высокий — выше шести футов — и широкоплечий кавалер, одетый в светло-серый шелк, держался очень прямо. При его виде Мариэтта словно оцепенела — она увидела позолоченную маску, показавшуюся ей до боли знакомой.

Разум говорил, что вряд ли это та, которую она видела в мастерской матери много лет назад. С тех пор как она оказалась в Венеции, ей не раз приходилось видеть похожие, но в этой было нечто такое, что задевало какую-то струну в ее душе. Скрытый под маской человек чрезвычайно предупредительно обращался со своей дамой, лакей вел их к двум свободным креслам, стоявшим чуть поодаль слева, но втором ряду. Хоть этот человек и находился довольно далеко, в его виде было что-то такое, что не позволяло Мариэтте отвести от него взор. Она чувствовала пробуждение каких-то неясных воспоминаний, но каких именно, она не могла понять. Блондин это или брюнет — угадать невозможно, потому что его голову закрывал напудренный парик с локонами над ушами, перевязанный на затылке черным бантом, впрочем как почти у каждого из присутствовавших мужчин. Очаровательная женственность его спутницы необычайно подчеркивала его мужественный вид, и оба составляли прекрасную пару.

Оркестр заиграл аллегро — «Лето», и Мариэтту отвлекло от созерцания вновь прибывшей пары нечто очень странное — публика перестала слушать музыку. Появление мужчины в позолоченной маске и его дамы произвело эффект камня, внезапно брошенного в тихий пруд. Все сидящие беспокойно ерзали в креслах, вертели головами и что-то бормотали друг другу. Певшая сопрано Фаустина, стоявшая рядом с Мариэттой, возбужденно шептала ей, по-прежнему глядя перед собой.

— Торризи в том же зале, что и Челано! Вот это да! Ужас! Что сейчас будет?

Не прошло и полминуты, как реакция зала добралась до первого ряда, когда подошла пара, вызвавшая здесь такой переполох. Но усесться они не успели. Громкий ропот с другого конца ряда прозвучал как предупреждение. Со стуком опрокинулось отброшенное кресло, и тот самый молодой человек, которого Мариэтта посчитала обольстителем, вскочил и сделал несколько шагов по направлению к ним. Его рука потянулась к золоченой рукояти шпаги, весь вид недвусмысленно говорил о том, что его намерения весьма серьезны. Мариэтту, наблюдавшую разыгрывавшуюся перед ней сцену с широко раскрытыми от удивления глазами, внезапно осенило, что ей уже приходилось однажды слышать о кровавой вендетте, это было на барже Изеппо, когда они направлялись в Венецию. Сцена напомнила ей немое представление под аккомпанемент оркестра Оспедале делла Пиета. Женщина испуганно прижалась к своему спутнику в золотой маске, он замер лишь на мгновение, потом невозмутимо проводил ее к креслу, ни на секунду не спуская глаз со своего врага.

Охваченная любопытством Мариэтта нарушила строжайшее правило хора — она повернулась к Фаустине и прошептала:

— Кто эта золотая маска?

Фауетина, чуть приподняв листок с нотами, ответила ей свистящим шепотом, почти не разжимая губ.

— Это синьор Доменико Торризи. Про него говорят, что он единственный в Венеции муж, который влюблен в собственную жену. Она — рядом с ним. Другой — Марко Челано, мне кажется, он симпатичнее. Но они — два сапога пара: почти ровесники, прекрасно фехтуют и, если нам повезет, увидим, как засверкают клинки. А может быть, даже кто-нибудь будет убит.

— Мариэтта зябко повела плечами. А драма между тем продолжалась. Мужчины вступили на ту полосу, которая отделяет кресла первого ряда от подиума, откуда маэстро как ни в чем ни бывало продолжал дирижировать оркестром. Рука Доменико Торризи легла на эфес шпаги, и он про до шкал в упор настороженно смотреть на Марко Челано. Напряжение в зале стало почти осязаемым. Весь первый ряд поднялся, а те, что были позади, стали взбираться на кресла, чтобы получше видеть происходившее. Хозяин дома синьор Манунта, в страхе вскочил, подбежав к спорщикам, замер в нерешительности, не зная, к кому из них обратиться с увещеваниями, которые, вполне возможно, могли возыметь и противоположное действие.

Затем синьора Торризи, видя побелевшие пальцы мужа на эфесе, готовые вот-вот выхватить шпагу, сорвала с лица маску. Гримаса страха исказила ее лицо классической красоты.

— Нет, Доменико! — в отчаянии взмолилась она. — Нет!

Созерцавшая сцену публика окаменела в ожидании. Пальцы медленно разжались, и опустившаяся рука повисла вдоль тела. У всех вырвался невольный вздох облегчения, а может, у кого-то и разочарования. Мариэтта, зачарованная сценой, увидела, как Доменико Торризи повернулся к жене и, усадив ее, сам сел рядом. Ее голова бессильно упала к нему на плечо, и он успокаивающе обнял ее за плечи. Марко Челано же так и продолжал стоять, на его лице читались изумление и ярость. Потом, покачав головой, снова занял свое место, хотя желваки у него на скулах и упрямо поджатые губы говорили о том, что для него этот конфликт далеко не исчерпан. Мариэтта увидела, как изменилось лицо синьора Манунты. Она от души сочувствовала этому человеку: задуманный им вечер, суливший его гостям и ему самому истинное наслаждение, оказался омраченным этим эпизодом. Должно быть, в список приглашенных вкралась какая-то ошибка, и синьор Манунта ломал голову над тем, как спасти этот едва начавшийся вечер и предстоявший после концерта ужин.

Маэстро пережил небольшой шок: отгремели завершающие аккорды «Четырех времен года», а его не оглушил гром аплодисментов, к которым он привык. Но, кланяясь в знак благодарности за жидкие хлопки, его острый взор заметил золотую маску Торризи, а затем, к вящему удивлению, различил среди гостей и представителей клана Челано. Присутствие обеих враждующих фамилий он расценил как вызов своему творчеству. Но ничего, он еще пожнет свои лавры, несмотря ни на что, даже на такой мощный отвлекающий фактор, как стычка в первом ряду. Его палочка снова взлетала вверх. Адрианна стояла на подиуме и приготовилась петь. Дирижер пошел с козырной карты — ничего на свете, даже Торризи и Челано, сидящие в одном ряду, не смогут отвлечь публику от исполнительницы.

Под чарующие звуки голоса Адрианны, околдовавшие публику, Мариэтта украдкой стала изучать Доменико Торризи. Что скрывал золоченый щит, прикрывавший его лицо? Она спокойно разглядывала, поскольку его внимание привлекала только жена, которая, по всей вероятности, так и не успела еще придти в себя. Прошло пять лет с тех пор, как он заказал себе эту маску — если это, разумеется, была та же самая маска — и она сама привезла ее сюда, в Венецию. Ее мать не ошиблась: маска — одна из причуд некоего молодого человека, но эта теория разбивалась вдребезги его возрастом, ему, должно быть, сейчас лет двадцать восемь, они ровесники с его врагом Челано. Скорее всего, поводом для этого заказа явилось что-то иное, нежели просто прихоть.

Она долго разглядывала, какие красивые у него руки, почти на каждом пальце — перстни с драгоценными камнями, в приглушенном свете ярко блестели его пышные манжеты. Интересно, что бы она испытала, если бы эта рука коснулась ее руки? Или потрепала бы по щеке? А то и отправилась странствовать по еще никем не исследованным закоулкам царства любви? От этих размышлений у нее участилось дыхание.

Когда Адрианна закончила петь, Торризи, аплодируя, встали и. собрались уходить: синьора Торризи больше не могла находиться здесь, тем более, что ее муж не потерял лица и не испугался, в его реакции на выходку Челано сквозило скорее насмешливое напоминание, что гостеприимство хозяина превыше всего, важнее лишь церковная месса, даже когда речь зашла о их вековечной вендетте. Продолжая аплодировать, он выступил вперед и стал смотреть на Адрианну.

— Браво! — воскликнул он. Его голос звучал сильно, глубоко. — Великолепно!

Воздав должное исполнительскому мастерству Адрианны, он под руку с женой прошествовал навстречу синьору Манунте. Мариэтта видела, как тот рассыпался в извинениях и затем сопроводил гостей к выходу. Вот тогда-то и произошло нечто странное. В течение секунды или двух перед тем, как за ними должны были закрыться двери, Доменико Торризи обернулся и бросил взгляд через плечо. Мариэтте этот взгляд показался желанием убедиться в том, что Марко Челано не направился вслед за ними, но каким-то странным образом — возможно, виновата игра света на его маске — ей показалось, что он смотрел ей прямо в глаза.

После ухода Торризи публика целиком отдалась наслаждению от концерта. Даже на лице Марко Челано появилось довольное выражение, и он не спеша принялся разглядывать самых красивых хористок. Его взгляд не миновал Мариэтту, чью своеобразную красоту он отметил про себя, но затем надолго остановился на Элене. Ее красивое личико, молодые, упругие груди, спелыми яблоками вздымавшиеся под черным бархатом прилегающего лифа платья и, в особенности, волосы палево-золотистого оттенка, который он обожал, привлекли внимание. Как же несправедлива судьба, обрекая это милое непорочное создание сидеть взаперти в стенах Оспедале делла Пиета! Ведь то, что кажется недоступным, прельщает сильнее всего. Кто она? Интересно было бы побольше разузнать о ней. И почему это он раньше ее не замечал?

Когда публика кончила аплодировать только что закончившейся песне и Адрианна начала петь следующую, он обратился к своей соседке, но, едва хор поднялся, как он снова направил пристальный взгляд на Элену, которая тоже заметила его. Челано уже понял, что она видела, как он смотрел на нее, и их взгляды встретились, хотя девушка ни разу не повернула головы в его сторону. Каждый раз Элена, с изумлением замечая его взгляд на себе, тут же отводила глаза. Но потом осмелела и один раз тоже ответила ему продолжительным взглядом синих глаз. Он улыбнулся, в ответ уголки манящего ротика чуточку дрогнули. Ему страшно нравилось вести эту игру, этот безмолвный флирт с пиетийскою невинностью, впрочем, уже вполне созревшей и для чего-то более существенного, нежели взаимное созерцание.

Элена, зная, что маэстро видел все, даже волнение публики не способно отвлечь его внимание от хористок, предпринимала отчаянные усилия, чтобы не смотреть в сторону сидевшего Марко Челано. Она чувствовала, что тот не сводил с нее глаз, и все время, пока ей вместе с хором пришлось петь мадригал, продолжал эту игру. А она возбуждала странным образом, заставляя сердце биться чаще и окрашивая ее щечки в розовый цвет. Потом вдруг она стала думать совершенно о другом. Когда ее подруга вот-вот должна была начать сольную партию, маэстро вдруг кивнул на Мариэтту, дал сигнал, чтобы та не пела, скомандовал оркестру играть финал. Элена изумилась, но мысли ее подруги были слишком далеко, чтобы при помощи их знаменитой немой азбуки выяснить, что произошло.

Мариэтта мгновенно сообразила, почему ей не позволили петь. Ее охватило гнетущее чувство тревоги. Конечно, он заметил ее шепотки. Глупо, конечно, было так рисковать, и она уже боялась и подумать, какими могут быть последствия.

Во время антракта в гостиную, примыкавшую к чалу, где отдыхали девушки хора, принесли фруктовые соки. Но не успела Мариэтта подойти к столу, уставленному хрустальными бокалами с освежающим питьем, как к ней подскочила сестра Сильвия с ее накидкой в руках.

— Мариэтта, маэстро просил передать, что я должна тебя немедленно отвести в Оспедале.

Мариэтта не стала интересоваться, почему. Тут же к ней подбежала Элена.

— Куда ты собираешься? Тебе что, нехорошо?

— Мне нехорошо, но я все объясню тебе потом, — в горле у Мариэтты стоял комок.

Элена обеспокоилась не на шутку.

— Что с Мариэттой? Почему она такая?

Сестра Сильвия пожала плечами.

— Я лишь выполняю распоряжение маэстро. Пойдем, Мариэтта.

Фаустина, наблюдавшая эту картину, вздохнула с облегчением, подумав при этом, что ей самой удалось выйти сухой из воды, и орлиный взор маэстро не заметил ее. Мариэтта же еще не постигла той хитрой науки, заключающейся в том, чтобы держать перед собой нотный лист таким образом, чтобы не было видно губ. Фаустина считала себя прекрасной солисткой, ничем не хуже Адрианны. И когда-нибудь маэстро все же сподобится понять это, в этом не могло быть сомнений. Повернувшись, чтобы взять у лакея бокал с соком, она увидела сестру Сильвию и поняла, что отвертеться все же не удастся.

— Бери свой плащ и ты, Фаустина, — холодно распорядилась монахиня.

Гондола доставила двух согрешивших хористок в Оспедале. Девушки дожидались маэстро у дверей его кабинета, пока тот не вернулся с концерта. Он появился мрачнее тучи — публика сегодня явно не баловала своим почтением, случившееся между представителями двух враждующих родов испортило впечатление от музыки. Случалось, конечно, и раньше, что во время выступлений люди расхаживали по залу и переговаривались друг с другом, но такого не наблюдалось никогда, если выступление происходило на сцене. Его гордость была уязвлена, а плохое настроение усугублялось и нарушением дисциплины, допущенным двумя певицами хора. Разнос он устроил им основательный.

— Хор Оспедале всегда отличался тем, что сохранял безукоризненную выдержку в любых ситуациях, что бы ни происходило в зале, а сегодня вечером вы обе просто опозорили меня.

Мариэтта пыталась возразить.

— Меня одну вы должны обвинять. Это я первая спросила Фаустину, и это моя вина, что она мне ответила.

— Ах, ах, ах! Она первая стала шептаться, — передразнил он. — Ты думаешь, я глупец, Мариэтта?

— Нет, маэстро, я, конечно, так не думаю. Но какое бы наказание не ждало нас, оно должно быть в соответствии с виной каждой.

Фаустина вызывающе посмотрела на него.

— Мариэтта права. Она больше виновата, чем я. И у меня есть смягчающие обстоятельства. Я подумала, что вот-вот начнется кровопролитная стычка между Челано и Торризи, и очень испугалась.

— Молчать! — вдруг заорал маэстро, да так, что обе девушки испуганно вздрогнули. — Никто больше в оркестре не потерял голову из-за этого, ни один инструменталист ни разу не сфальшивил! Я уже много раз подозревал, что вы шепчетесь, но ни разу до сегодняшнего вечера не было тому доказательств. А теперь я вижу, что не ошибся. Вы обе на время исключены из основного хора, а там поглядим. А теперь идите!

Фаустина, всхлипывая, покидала кабинет. Маэстро повернулся к Мариэтте.

— Как ты думаешь, каково, это для публики видеть, как хористки друг с другом треплются? А? Каково? Мариэтта, ты меня разочаровываешь.

— Простите, простите меня, маэстро. — Она никогда доселе не просила прощения за мелкие нарушения и не хотела делать этого сейчас. Её чувство собственного достоинства, ее самоуважение не позволяли ей этого. Но она чувствовала, как сильно провинилась.

Маэстро успокоился.

— В течение следующих трех недель ты не будешь петь в хоре, и все свободное время ты обязана репетировать самостоятельно. Есть ко мне что-нибудь?

— Нет, маэстро. Но мне хотелось бы задать вам один вопрос насчет сегодняшнего вечера. Можно?

— Можно. Что тебя интересует?

— Как могло случиться, что Торризи и Челано оказались приглашены в один и тот же дом?

— Синьор Манунта объяснил мне, что произошло, и очень передо мной извинялся. Доменико Торризи очень часто бывает в разъездах, выполняя различные дипломатические поручения, жена всегда сопровождает его. Им послали приглашение, но, когда выяснилось, что он с женой собирается уехать, да еще на целых два месяца, то решили послать такое же и синьору Челано. К великому несчастью для синьора Манунты, все произошло не так, как было первоначально запланировано. Сегодня синьор и синьора Торризи нежданно-негаданно вернулись домой, и, обнаружив приглашение, решили, что смогут пойти и послушать исполнителей из Оспедале. К сожалению, их появление сегодня вечером у синьора Манунты оказалось чревато неприятными последствиями.

— Боюсь, что неприятных последствий хватило на всех.

Он понял, что она имела в виду себя и Фаустину.

— Я согласен с тобой. Спокойной ночи, Мариэтта.

Она медленно стала подниматься по лестнице в свою комнату. То, что у нее будет теперь меньше свободного времени, ее ничуть не волновало, хотя, конечно, меньше придется видеться с Бьянкой. Но ничего, Элена сумеет объяснить малышке, в чем дело. А вот исключение из хора, хоть и на время, ее сильно расстроило. Она была страшно зла на себя за то, что позволила этой золоченой маске так сильно завладеть ее чувствами и думами, из-за чего она, собственно, и нарвалась на эти неприятности.

Как только Элена появилась дома, она прямиком направилась к Мариэтте, и та все объяснила. Она искренне ей сочувствовала, хотя было видно, что ее прямо-таки распирало от желания тоже кое-чем поделиться со своей подружкой.

— Как твое соло? Нормально? — Мариэтта решила разговорить Элену.

— Да! — Элена даже захлопала в ладоши от возбуждения. — И даже, смею надеяться, лучше, чем просто хорошо. Маэстро дал мне понять, что верит в меня. После того как вы ушли, он зашел в гостиную, где мы отдыхали, и поручил мне вместо Фаустины спеть песню о любви.

— Как же тебе здорово повезло! — Мариэтта была несказанно довольна, что хоть что-то доброе вышло из этой катастрофы. Ей была знакома эта песня, они не раз ее пели, и Мариэтта знала, как удавалось Элене передавать настроение этой песни, ее особую нежность и наполненность любовью, поскольку теперь сердце девушки заполняло страстное желание любить и быть любимой.

— А аплодисменты были? — Мариэтта все ближе подходила к теме.

— Еще какие! — Элена подпрыгнула от радости. — Сам Марко Челано поднялся и вышел вперед, к сцене и, стоя, аплодировал мне лично. Ты его хорошо успела рассмотреть? Очень красивый, как он тебе? Помнишь, как он тут же подскочил к этому Торризи и не побоялся его.

— И в голову не пришло, что я должна выбирать, чью сторону мне принять, — без обиняков заявила Мариэтта.

— Ну что ты! — возразила Элена. — Противный Торризи, хорошо хоть у него ума хватило вовремя отступить, а не то Марко бы ему задал.

— Значит, он для тебя уже Марко, — решила Мариэтта поддразнить подружку. Спорить с ней не хотелось.

Элена рассмеялась.

— Да, в мыслях я его так называю, — призналась она. — Я точно знаю, что он хотел бы со мной поговорить, но не было никакой возможности. — Ее глаза заблестели. — Я спросила Адрианну о нем, и что ты думаешь? Он из тех сыновей, кто имеет право жениться, но до сих пор еще даже и не помолвлен.

— Так он не помолвлен? — Мариэтта знала — это не было секретом ни для кого — в кругах венецианской аристократии существовало некое непреложное правило: так как старший сын не наследовал ничего автоматически, выбирался еще один наследник, из младших, ему дозволялось и наследовать, и жениться, и носить фамильное имя. Это был способ предотвратить распыление наследства, иногда очень крупного, на несколько мелких, что, в свою очередь, позволяло сохранить финансовую мощь того или иного клана. Негативным результатом этого обычая было распутное поведение несметного количества вечных холостяков-аристократов Венеции, что ухудшало и без того сомнительную репутацию этого обиталища порока и разнузданности. Неудивительно, что социальное положение высокопоставленных куртизанок было наиболее стабильным в Венеции. Этот обычай не вызывал ничего, кроме отвращения, у женщин привилегированных сословий, ведь он в сильной мере ограничивал их возможность вступить в законный брак и, вольно или невольно, оставлял им лишь один путь — уйти в один из многих монастырей.

— Завтра Адрианна обещала мне рассказать все, что ей известно о семье Челано, — блаженно улыбаясь, сообщила Элена. — Пойдем со мной, ты тоже послушаешь.

— Пожалуй, пойду. — Мариэтта подумала, не предупредить ли ее о том, чтобы была поосмотрительней с этим Марко Челано, но потом решила — не стоит. Элена пришла в детский восторг от молодого человека, проявившего к ней внимание, и с ее стороны было бы бессердечно замутить эту радость, в особенности, если принять во внимание, что Мариэтте все равно не удалось бы разубедить подругу.

— А у женщины, бывшей с ним, — торжественно заявила Элена, щелкнув пальцами, — волосики-то крашеные и цвет — хуже некуда, во всяком случае, с моими — не сравнить. — И с гордостью тряхнула своими палево-золотистыми локонами, и, озорно взъерошив их длинными тонкими пальцами, закружилась по комнате в каком-то невиданном танце, поднимаясь на цыпочки и выписывая замысловатые па, продолжая непрестанно тараторить. — Мне кажется, что я так влюбилась в Марко Челано, что это чувство создаст вокруг него такую преграду, что он ни за что не возжелает другую женщину.

Но вот тут Мариэтта уже выдержать не могла.

— Элена! Прошу тебя! Не надо строить никаких иллюзий — слишком рано. Выжди какое-то время и посмотри, как он поведет себя в следующий раз, когда придет слушать нас.

Элена замолчала. Ее личико зарделось от нахлынувших чувств.

— Завтра он обещал прислать цветы. Вот увидишь!

Обещанные цветы так и не пришли. Элена прождала несколько дней, проклиная медлительность тех, кто их пересылает, и нерасторопность прислуги, на которую возложены обязанности относить и приносить букетики, и далее кратковременное небольшое наводнение, в результате которого набережная Скьявони оказалась ненадолго под водой, а вместе с ней и площадь Сан-Марко. В конце концов, запас выдуманных ею же самой уважительных причин для Челано исчерпался, и в течение нескольких последующих дней она вела себя непривычно тихо, казалось, ушла в себя. Потом присутствие духа вновь вернулось к ней, и она больше не упоминала имя Марко Челано. Мариэтта же, несмотря на то, что в общем неплохо знала свою подругу, ошибочно предположила, что этот дворянин оказался окончательно и бесповоротно выкинутым из головы.

Между тем обе девушки узнали о двух фамилиях достаточно много нового и интересного, все знала не кто иная, как Адрианна.

— Значит, эти Челано время от времени появляются на концертах? — Элена уже, наверное, в десятый раз требовала подтверждения.

— Да, но вместе с Торризи никогда.

И Адрианна продолжала рассказ о том, что ей стало известно. На протяжении многих веков в роду Торризи и Челано встречались купцы и рыцари, сборщики податей на службе у дожа Венеции и банкиры в соседних королевствах, школяры, музыканты и даже поэты. Некоторые подозревались в государственной измене, в убийствах, находились и такие, которых выдворяли за пределы республики, а промотанные несметные состояния уже потомками были сколочены заново, в еще больших размерах. Они всегда входили в число членов Большого Совета Тринадцати знатнейших, под чьим управлением находилась Безмятежнейшая из республик, разумеется, во главе этого совета стоял дож, не раз им оказывалась честь заседать и в числе Высшего Совета Десяти. Гораздо более мрачный характер имело их представительство в существовавшем и поныне Совете Трех, в обязанности которого вменялось выносить приговоры тем, кто подозревался в нелояльности к государству, и бросать в темницы, находившиеся тут же — тюрьма примыкала к Дворцу дожей. Ее отделял от него лишь небольшой пышно украшенный мост. Не таким уж безмятежным оказался этот город в лагуне — тут и там на стенах домов имелись особые отверстия в виде пастей львов, служившие почтовыми ящиками. И в разверзнутые пасти львам летели доносы, тайные письма, адресованные властям с указанием явных и вымышленных обвинений десятков сограждан в нелояльности. Письма эти поступали в Совет Трех, который принимал решение по каждому из них, и члены этого Совета, сами снедаемые страхом, как и много веков назад, не скупились на приговоры и сроки. Когда Мариэтта узнала об этом, то подумала, насколько же повезло им, что они до сих пор не оказались втянутыми в эти интриги и игры ни той, ни другой стороны. Ничего, когда-нибудь Элена поймет, что невнимание или забывчивость Марко Челано, не соизволившего прислать обещанные цветы, оказались благоволением Божьим, и дай Бог, чтобы их неприятности ограничивались лишь этим.

За три недели, на которые Мариэтта исключалась из хора, Элене не раз пришлось выступать в качестве сольной певицы. После концертов из уст Элены ни разу не вырвалось имя Челано, и Мариэтта предположила, что того либо не было на концерте, либо Элена не признала его, так как не исключалось, что молодой человек мог быть и в маске.

Когда Мариэтта вновь вернулась в хор, это облегчило жизнь обеим девушкам. Мариэтта снова окунулась в размеренную рутину своих прежних дней, заполненных репетициями, и так продолжалось до тех пор, пока Адрианна не разыскала их, чтобы пригласить торжественно отметить какое-то непонятное и таинственное событие.

— Я приглашаю вас обеих в Зеленый Зал для приемов к восьми часам вечера. Наши учителя и воспитатели устраивают в честь меня небольшой вечер. — На ее губах блуждала загадочная полуулыбка, когда она упредила вопрос, который вот-вот должен был последовать. — Не спрашивайте меня сейчас ни о чем. Вот когда придете, тогда и узнаете.

Вечером того же дня Мариэтту и Элену в Зеленом Зале приемов встретила Адрианна, одетая в платье с кринолином из бледно-желтого шелка. Присутствовали несколько хористок, а также ведущие музыканты во главе с самим хормейстером, воспитательницы, преподаватели в сопровождении своих жен, а кроме того, множество людей, которых девушки видели впервые, вполне похожих на высокопоставленных и знатных покровителей Оспедале. Подавали бокалы вина и ломтики дыни. В зале стоял от множества разговоров неумолчный шум, затем директор школы выступил вперед и официально приветствовал всех присутствовавших, после чего он, отступив назад, сделал поклон Адрианне, пригласив ее занять место в центре зала.

— Я так счастлива, — начала она, — увидеть здесь всех своих друзей в этот радостный и грустный для меня вечер, сообщить всем вам, что вскоре мне придется покинуть стены Оспедале, ставшей для меня родным домом на протяжении почти двадцати семи лет. Очень многие удивлялись, почему я так долго оставалась здесь, но мне было ясно, что однажды наступит день, когда придется уйти отсюда, и вот он настал. Мое решение одобрил маэстро, наш хормейстер, которому я бесконечно благодарна, и не только за то, что он сумел сделать из меня певицу, но и за то, что всегда служил мне опорой при принятии жизненно важных решений, направляя меня, помогая советом и делом. И я всегда гордилась тем, что мне выпала честь петь в Оспедале и для Оспедале. — Она повернулась к нему. — Не откажите в любезности высказать все за меня.

Учитель, кивнув, вышел из-за стола и встал рядом с ней.

— Не является секретом, что голос моей ученицы Адрианны — самый прекрасный из всех, которые мне довелось слышать за долгие годы работы здесь. И то, что она оставалась у нас в Оспедале, еще больше укрепляло репутацию нашего учебного заведения, ставшего известным в самых отдаленных уголках мира, и это большая честь для нас. Но сегодня не идет речь о славе Адрианны, а о том решении, которое подсказано ее сердцем. Имею честь сообщить всем присутствующим здесь о помолвке нашей ученицы Адрианны с синьором Леонардо Савони из Венеции!

На несколько секунд в зале воцарилась полная тишина, а затем со всех сторон раздались ахи и охи, восторженные восклицания, поздравления, пожелания счастья и недоуменные фразы о том, какая же это для большинства гостей неожиданность. Некоторые тут же стали аплодировать в адрес приземистого, упитанного мужчины средних лет, осанистого и дородного, который вначале показался гостям одним из состоятельных покровителей, приглашенных сюда руководством Оспедале. Мужчина полной достоинства походкой вышел к Адрианне и подал руку. Жених с плотным массивным затылком, крючковатым носом, с густыми бровями, придававшими его лицу чуть свирепое выражение и совершенно не гармонировавшими с его добрыми карими очами, словом, это был заурядный толстяк — но какими глазами смотрела на него Адрианна — таких восхищенных глаз у нее Мариэтте еще не приходилось видеть, жених отвечал тем же.

— Я самый счастливый человек во всей Венеции, — чуть заикаясь от нахлынувших на него эмоций, заявил Леонардо Савони и припал губами к руке зардевшейся от счастья и радости Адрианны.

Элена мгновенно по достоинству оценила его наряд — атласный сюртук нежнейших коричневых тонов и чулки со стрелками. Повернувшись к Мариэтте, не терпящим возражений тоном заявила:

— Вот, видишь! Адрианна первой из всех сумела подобрать себе настоящего аристократа!

В Венеции дворянские титулы роли не играли, они служили разве что для официальных бумаг, речи о том, является ли синьор Савони графом или кем-то другим, пока не велось. Мариэтта и Элена с трудом добрались до Адрианны сквозь толпу окруживших ее гостей, стремившихся поздравить девушку и пожелать счастья. И когда очередь дошла до них, Адрианна приняла поздравления от обеих своих подруг с особой благодарностью.

— Ну расскажи нам, — наседала на нее Элена, снедаемая любопытством, — где же дворец твоего Савони? Не на канале Гранде?

Адрианна весело затрясла головой.

— Нет, Элена, ни в каком дворце я жить не собираюсь. С чего ты взяла? Синьор Савони — мастер по изготовлению карнавальных масок. Его дом стоит на Калле делла Мадонна. После нашей свадьбы я хочу обратиться с просьбой к нашему маэстро, чтобы он иногда отпускал вас к нам в гости.

Элена непонимающе уставилась на нее. Мастер по изготовлению масок! Потом, ощутив острый тычок локтем Мариэтты, подавила свое разочарование.

— Где же находится мастерская синьора Савони?

— Его магазин — это скорее лавка, и мастерская — лишь через две или три двери от кофейни «Флориан» в аркаде к югу от площади Сан-Марко.

— А как вы познакомились с ним?

Адрианна охотно стала рассказывать:

— Я получала массу писем от так называемых поклонников, которым я почти всегда отказывала, но в письме синьора Савони оказалось что-то такое, что тронуло меня, и я сказала директору, что хотя не думаю, что хочу сразу же принять его предложение взять меня в жены, но все же желала бы ему написать. Мы стали переписываться, и я, зная его лишь по письмам, влюбилась в него самого. А потом, когда я, наконец, согласилась на встречу, то сразу же поняла, что обрела в этом добросердечном человеке все, чего так желала.

— Я очень, очень рада за тебя! — страстно заявила Элена с неподдельной искренностью. Адрианна благодарно взглянула на нее и обняла за плечи.

— Пусть и тебя когда-нибудь найдет такая любовь, Элена.

На глазах Элены выступили слезы.

— Спасибо тебе.

Мариэтта поняла, что та мимолетная встреча и знаки внимания со стороны Челано оставили в душе подруги гораздо более глубокий след, чем она предполагала. Она никогда не думала, что Элена способна на глубокие и длительные чувства. В знак солидарности она сжала руку Элены чуть повыше локтя и обратилась к Адрианне:

— А можно нас представить синьору Савони?

Та кивнула, и девушки отправились к толпе на поиски Леонардо Савони.

Синьор Савони церемонно поприветствовал обеих девушек и позже в разговоре с ним Мариэтта затронула тему изготовления масок, а Элена с Адрианной продолжили обходить гостей.

— Дело в том, что мне приходилось помогать матери до тех пор, пока не исполнилось двенадцать лет. Моя мать работала для синьора Карпинелли надомницей.

— Я хорошо его знал. Он уехал из Венеции и дело передал сыну. А что именно вам приходилось делать?

Она рассказала о своих умениях.

— Мне кажется, у вас и сейчас получится, если нужда заставит, — полушутя-полусерьезно предположил он.

— Ах, что вы! — отмахнулась чуть смущенная Мариэтта.

— Нет, нет, — он пророчески поднял указательный палец вверх. — Я шучу. То, что мне рассказывала о вас моя Адрианна, говорит о том, что у вас дивный голос, и вашему будущему певицы ничего не угрожает. Но, что касается изготовления масок, то… Понимаете, что когда-то выучил, чем однажды овладел, на всю жизнь с вами остается. Мой отец привел меня в мастерскую, когда я еще был очень молод, и объяснил все — это касалось изготовления масок, и их продажи. Знаете, доверю вам один секрет. — Он понизил голос, хотя вряд ли кто-нибудь мог услышать их в гомоне, стоявшем в зале. — Сейчас в моей мастерской делают маску для Адрианны, из белого атласа, покрытую серебряной тончайшей фольгой и усыпанную жемчугом.

— А кто пришьет жемчуг? — быстро спросила Мариэтта.

Его глаза плутовато прищурились.

— Уж не вы ли?

— Конечно, а кто же еще? Ведь Адрианна сделала для меня столько, когда я оказалась в Оспедале, а долги следует возвращать. А насчет того, чтобы пришить жемчужины, так в Оспедале никто не станет возражать, даже наоборот. В свободное время я все сделаю, усядусь у себя в комнате, Да никто и знать не будет. А для меня большая радость принять участие в изготовлении вашего подарка.

— Ну, в таком случае, ваше предложение принимается, — без долгих колебаний согласился синьор Савони, зная, что в Оспедале девушек обучали шитью и некоторым другим бытовым навыкам, причем ничуть не хуже, чем пению, и что успехи Мариэтты и на этом поприще поразительны. Но согласился он не только поэтому. Дело в том, что между мастерами по изготовлению масок существовала некая, близкая по духу, корпоративная связь, которую он сразу же почувствовал в этой девушке, очень хорошо понимавшей суть этого необычайного явления, ведь и через ее руки прошли десятки этих ширм, скрывающих не только лица, но и души, способных сломать жизнь, привнести любовь и согласие в жизнь одних и распад в судьбы других, отбросить все социальные табу и преграды и создать атмосферу губительной вседозволенности. Но ведь именно маски и создавали ту неповторимую радость, которую несет в себе карнавал, однако они же были ответственны и за все мрачное, злобное и преступное, что также, увы, являлось частью того же карнавала, а посему этот жест должен был служить проявлением бесконечного доверия и любви к ней.

— А покрывала для нижней части лица не будет? — полюбопытствовала Мариэтта.

— Будет непременно. Я уже достал тончайшие кружева из Бурано, тонкие и нежные, как паутинка.

Мариэтта восторженно вздохнула, представив себе, какой прекрасной выйдет эта маска.

— Адрианна будет вне себя от радости, когда получит такой подарок. Она станет для нее бесценным сокровищем. И вы сможете повести ее на карнавал в этой маске, на ее первый в жизни карнавал! Ведь вы же, вероятно, знаете, что мы наблюдали за ним лишь из-за стен Оспедале.

— Да, она мне рассказывала об этом. Так что, как только маска будет готова для того, чтобы нашить на нее жемчужины, я прикажу доставить ее вам. Вам не надо будет ни у кого спрашивать разрешения на эту работу?

— Только сестра Сильвия будет об этом знать. Она вполне может пойти на этот маленький заговор.

— Тогда все в порядке.

Сестра Сильвия не имела ничего против того, чтобы Мариэтта занялась маской, присланной из мастерской Леонардо Савони. Скорее наоборот, ей доставило удовольствие поиграть в тайны, и она всерьез заинтересовалась узором, в котором предстояло расположить жемчужины — эскиз на листе бумаги прилагался к маске. Она и сама была прекрасной, искусной вышивальщицей и красивейший алтарный покров в церкви Скорбящей Божьей матери, вышитый ее руками, служил примером ее титанического труда; но с карнавальными масками она сталкивалась, разумеется, впервые.

— Помочь тебе с этим небольшим покрывалом, если, конечно, доверишь? — с надеждой в голосе поинтересовалась она, любовно поглаживая нежные кружева.

Мариэтта видела, как ей хотелось заняться работой.

— Очень хорошо было бы. Я объясню, как его пришить, когда покончу с жемчужинами.

Нашивание жемчужин — работа довольно сложная, требующая самой тонкой иглы, но, несмотря на все сложности, Мариэтта с огромным удовольствием взялась за дело. Она нашила с десяток жемчужин и, отложив маску, принялась готовиться к ридотто, намеченному на сегодняшний вечер, устраиваемому венецианской аристократией. У них было еще одно название — «казино». Они пользовались популярностью, и, как мероприятия частного характера, допускали парочку-другую иностранцев или просто невенецианцев, тем более, что не подпадали под закон о запрете на азартные игры. Впрочем, что касалось этого закона, так большинство тех, кто за него ратовал, на самом деле оставались рьяными сторонниками таких развлечений. Руководство школы ничего не имело против выступлений на них своих хористок, певших для публики, ведь с игроками они не общались. Организация таких вечеров всегда оставалась на высочайшем уровне, и если и происходили кое-какие контакты любовного характера, то это было скорее исключением, нежели правилом, поскольку в Венеции имелось достаточно заведений, не обременявших себя соблюдением официальной благопристойности, а целиком занятых установлением именно таких связей и никаких других.

В этот день с утра шел снег, и город приобрел несколько необычный, но не менее чарующий вид. Девушки-хористки с сестрой Сильвией и охранниками, вооруженными дубинками, которые всегда сопровождали их на такие мероприятия, а также во время карнавала, покидали гондолы, согнувшись от бившего им в лицо ветра со снегом. Приготовленная для девушек комната была жарко натоплена, в большом камине ярко пылали массивные поленья. Комната отделялась от остальных помещений двумя решетками в стенах, причем их узор отличался тем, что смотревший через них мог видеть все происходящее в соседнем помещении без риска быть обнаруженным теми, за кем он наблюдал. Элена в тот вечер из-за легкой простуды осталась дома, а сестра Сильвия, лишь недавно оправившаяся от подобного недуга, уселась поближе к огню. Два скрипача и виолончелистка, а также девушка, игравшая на клавикордах, составляли небольшой камерный ансамбль. Мариэтте и двум другим хористкам по очереди поручалось исполнять соло и дуэты.

Закончив петь первую песню, Мариэтта отправилась поглазеть через решетку в зал, где происходила игра. Вокруг столов сгрудились игроки в масках. Особой популярностью пользовалась баута: люди, явившиеся сюда, хоть и были во всем пышном великолепии вечерних нарядов, но, тем не менее, предпочитали скрывать свою внешность под черной треуголкой, надвинутой на глаза, и накинутой на плечи черной мантильей. Впрочем, оказалось предостаточно и зевак, которые, переходя от одного стола к другому, завязывали беседы вполголоса, в то время как игроки хранили безмолвие.

Не обнаружив ничего занимательного, Мариэтта подошла к еще одной решетке, открывающий обзор вестибюля. Все входившие сюда через ярко освещенный главный вход, направлялись вверх по лестнице, стряхивая снег со своих головных уборов и накидок. Лакеи снимали с господ верхнюю одежду и передавали ее служанкам, которые тут же сбивали снег щетками. Некоторые из гостей отваживались снять свою бауту, чтобы им отряхнули снег с масок. Для того, кто не желал быть в этот вечер узнанным, были приготовлены специальные экраны подле стены, где они могли на пару минут, пока им не вернут их маску, укрыться от посторонних взоров. Мариэтта, поднявшись на цыпочки, сумела заглянуть за них.

Когда на парадную лестницу взошли трое мужчин в масках баута, в запорошенных снегом плащах, Мариэтта моментально обратила внимание на того, кто шел в центре. В его манерах и походке было что-то властное и очень знакомое. А после того как кто-то из его сопровождавших обратился к нему по имени, отпали все малейшие сомнения.

— Ох, Доменико, что же это за вечер! Твоя жена осталась дома играть в карты и правильно сделала.

— Согласен с тобой, Себастьяно. Мне не хотелось тащить ее сюда за собой в такую погоду.

Мариэтта затаила дыхание. Неужели это был шанс увидеть лицо, скрываемое той самой золотой маской? Ей вдруг страстно захотелось, чтобы этот человек отправился за ближайшую ширму и снял маску. И, к ее удивлению, он так и поступил, за ним последовали двое его приятелей. Без малейших угрызений совести Мариэтта ухватилась за решетку и подтянулась повыше, чтобы разглядеть лицо Доменико Торризи.

Лицо и маска, как братья-близнецы, точно повторяли друг друга: широкий лоб, широкоскулое лицо, длинный, крупный нос красивой формы, резко очерченные ноздри, заметно выдававшийся вперед решительный подбородок, красивый рот, своеобразный изгиб нижней губы которого свидетельствовал о необычайной чувственности Доменико. Она успела рассмотреть его серые глаза очень своеобразного оттенка, которые даже в минуты отдыха выглядели настороженно. Сегодня этот человек отдыхал в компании своего друга и еще одного синьора, поразительно. похожего на Доменико — не иначе его родной брат. И хотя все трое были в неизменных напудренных париках, по черным, прямым бровям Доменико она определила и цвет его волос под париком.

— Что-то не хочется сегодня играть в «фараона», — заметил он, разглаживая шелковый бант на груди. — А ты решил, Антонио? — Он обращался к тому, который показался ей его братом.

— Я слышу, как меня зовет перекатывающийся кубик для костей, — Антонио потряс в воздухе сжатым кулаком с воображаемым кубиком о шести гранях, и в его глазах зажегся огонь.

— А ты, Себастьяно?

— А я пойду переброшусь в карты с Доменико, — последовал ответ. И когда рука лакея снова с той же услужливостью подала им маски, заметил. — Вижу, что наши бауты снова в порядке.

Скрыв лица под масками, все трое отправились в один из залов, где шла игра, ничего не подозревая о том, что одна из девушек Оспедале делла Пиета, убедившись, что ее наставница сестра Сильвия придремала в кресле подле камина, бесшумно бросилась к следующей решетке, чтобы и дальше следить за их передвижением. Свет свечей огромных канделябров играл на атласе сюртуков цвета темно-красного вина. Две женщины, державшие у лица полумаски на ручках из слоновой кости, зазывно улыбнулись, но их ждало разочарование: трио распалось — Антонио направился туда, где метали кубик, Доменико и его приятель — к другому столу, и вскоре все исчезли из поля зрения Мариэтты.

В этот вечер она не видела Доменико до тех пор, пока не допела свою последнюю песню, уже перед рассветом. Когда она исполнила почти всю песню, вдруг увидела его выходящим из игорного зала и, судя во всему, решившим отправиться домой в одиночку. Оттуда, где она стояла, он был виден совершенно отчетливо. В накинутом на плечи плаще он стоял и словно чего-то или кого-то ждал, время от времени поглядывая на решетку и даже, как показалось Мариэтте, прислушиваясь. Лишь после того, как утихла последняя нота, спустился вниз по мраморным ступеням лестницы.

После сна до полудня — привилегии, которой пользовались хористки, вернувшиеся с таких вечеров, Мариэтта рассказала Элене обо всем происшедшим на ридотто.

— Ну вот, теперь мое любопытство удовлетворено, — сказала она. — Маска завершила полный круг. Все стало на свои места. Мне известно, как выглядит тот, кто носит ее, он слышал, как я пою, но ему никогда не узнать, кто сделал для него эту маску.

Элена, слишком хорошо знавшая подругу, подумала, что, несмотря на внешнюю браваду, голос Мариэтты звучал так, как он звучит у человека, не уверенного в том, что бес изгнан.

Не проходило дня, чтобы маэстро не получал приглашения выступить с хором или оркестром на каком-нибудь концерте или просто вечере. Иногда они устраивались по торжественным случаям, но чаше всего — без особого повода. Когда попросили прислать певицу и квартет, чтобы провести небольшую музыкальную интерлюдию на ужине по случаю помолвки, маэстро принял решение отправить Элену. Мариэтта помогла ей при составлении программы предстоящего выступления, и маэстро одобрил их выбор. Чего Элена не могла ожидать, так это присутствия Марко Челано в числе приглашенных. Стоило ей увидеть молодого человека, как ее сердце отчаянно забилось, и на нее снова нахлынули романтические воспоминания, которые она так долго пыталась подавить.

Вечер не относился к числу официальных, и посему никаких галерей для выступавших не предусматривалось. И Элена, и музыканты расположились прямо перед публикой. Гостей было не более трех десятков, и все они расселись на расставленных полукругом стульях. Именно на таких вечерах девушкам из Оспедале предоставлялся редкий случай, хотя и не без традиционного надзора за ними, но все же иногда завязывать знакомства. Обычно это происходило в антрактах, когда подавали кофе и появлялась возможность пообщаться с гостями. Пока Элена пела, она не раз встречалась с веселым дружелюбным взглядом Марко, тем более, что их разделяли всего несколько метров. Поэтому она ничуть не удивилась, оказавшись в его обществе. Он подвел девушку к банкетке.

— Здесь очень удобное место, вдали от глаз остальных, — заметил он, когда они уселись. — Большая честь познакомиться с вами. С тех пор как я услышал вас впервые, мне не дает покоя ваш голос.

У Элены слегка закружилась голова от такого признания и близкого присутствия Марко. Казалось, этот человек овладел не только ее вниманием, но и всем ее существом без остатка. Девушке на секунду почудилось, что он каким-то мистическим образом сумел проникнуть в ее кровь, и теперь та бежала быстрее. Но, несмотря на мощный наплыв эмоций, ей все же удавалось сохранять видимость хладнокровия.

— Когда же это было? — спросила она, стараясь не показать ему, что польщена, и почти не сомневаясь, что он этого помнить не мог.

— О, я прекрасно запомнил тот вечер. Тогда еще случилось небольшое недоразумение, досадный эпизод, касавшийся меня и Торризи, но потом я вдоволь насладился концертом и, в особенности, вашим пением.

Стало быть, помнил! Когда лакей наливал ей кофе, Элена от души старалась, чтобы ее пальцы не дрожали. И, к счастью, это ей удавалось. Она будто издали слышала свой ровный голос, автоматически отвечала на вопросы, но вскоре Марко произнес нечто такое, что лишило ее дара речи.

— Я все о вас знаю, маэстра[4] Элена, — тихо сказал он.

У нее перехватило дыхание.

— Что вы хотите этим сказать?

— Лишь то, что сейчас вам семнадцать лет, и вы для меня, словно открытая книга. Я знаю, где именно в Венеции вы родились, как вас пестовала ваша бабушка, вернее, двоюродная бабушка. Мне известно, кто ваш опекун, и я даже могу назвать точную дату вашего поступления в Оспедале делла Пиета.

— А почему это вас интересует? — Элена сама не понимала, как ей удается сохранить внешнее хладнокровие, когда в голове такая несусветная мешанина. Видимо, годы, проведенные в Оспедале, и наказы дуэний не прошли даром.

— Уверен, вам нетрудно догадаться. Зачем, по-вашему, я пришел на этот вечер? Спору нет, моего отца и хозяина дома связывает давняя дружба, начавшаяся еще в их детстве, но лично для меня эта помолвка ничего интересного не представляет. Так вот, я здесь потому, что узнал о вашем выступлении, и не смог усидеть дома. Мне приходилось слышать ваши выступления куда чаще, чем вам кажется. И еще одно — я очень сожалею, что не сдержал обещания и не прислал вам цветы после того первого вечера, но завтра я исправлю эту оплошность. Обещаете принять от меня то, что пришлю?

Элена все же сумела овладеть собой.

— Обещать? Ну, а если я дам это обещание, что тогда?

— Буду знать, что вправе предпринять следующий шаг, а вслед за ним и еще один. До тех пор, пока… — он сделал паузу, — пока музыка будет оставаться всем в вашей жизни, посвятите вы себя лишь ей или…

— Музыка навсегда останется неотъемлемой частью моей жизни.

— Мне бы и не хотелось, чтобы стало по-другому, но существует масса других приятных и интересных вещей.

— Не стану с вами спорить, — ответила Элена. — Конечно, стоит лишь вспомнить о танцах, о карнавалах или о театре, о…

— О любви?

Элена томно взглянула на него из-под длинных ресниц.

— И о любви, — повторила девушка. Шестым чувством она ощутила, что этот любопытный диалог, а вместе с ним и антракт затягиваются, и встала, что послужило для квартета сигналом возвращаться на свои места и продолжать выступление.

Как только Элена вернулась в Оспедале, Мариэтта выслушала подробнейший отчет о происшедшем, начисто забыв о всех сомнениях, имевшихся у нее насчет Марко Челано, как и относительно того, сдержит ли он слово. А утром прибыл букетик фиалок в кружевной бутоньерке, перевязанной серебряной ленточкой. Элена блаженно вдохнула аромат цветов. Среди них была спрятана и любовная записка.

С того дня Элене постоянно приходили цветы и записки от Марко. У них состоялся еще один разговор во время ужина, который последовал за выступлением в Оспедале для узкого круга приглашенных, а затем еще на одном приеме. Теперь Марко Челано появлялся везде, где бы она ни выступала. Только глупец или не очень внимательный человек не смог бы заметить, какой у Элены счастливый вид, но истинные причины этого были известны лишь одной Мариэтте.

Закончив нашивать жемчужины на маску Савони, Мариэтта занималась вуалью, изготовленной сестрой Сильвией. Монахиня сумела порадовать Мариэтту настоящим шедевром. Так как маску следовало передать Леонардо до свадьбы и в тайне от Адрианны, она попросила сестру Сильвию передать Савони, что маска готова.

— Не надо ничего передавать, — ответила монахиня. — Завтра я сама доставлю ее. Мы с сестрой Джаккоминой должны сопровождать Адрианну в магазин масок синьора Савони. Она еще ни разу его не видела. Я спрячу коробку с маской под рясу, а потом постараюсь незаметно вручить ему.

Когда Мариэтта укладывала маску в шкатулку у себя в комнате, ее охватило волнение. Эх, если бы и ей позволили пойти! Пришивание жемчужин разбудило в ней ностальгию по мастерской масок, по той странной радости, которую она всякий раз испытывала в детстве, стоило ее пальцам прикоснуться к нежному и в то же время твердому материалу, из которого делались маски, а глазам увидеть это пестрое разнообразие. Закрыв шкатулку, девушка поспешила на поиски Адрианны.

— Понимаю, каково тебе, — ответила Адрианна, выслушав Мариэтту. — Я собиралась обратиться с просьбой разрешить тебе и Элене время от времени приходить к нам в гости в сопровождении монахинь после свадьбы, но, возможно, я сделаю это еще раньше.

— Элена тоже хотела бы пойти, — добавила Мариэтта, не желая идти без подруги.

— Предоставь это дело мне. Но предупреждаю — не следует возлагать на успех слишком больших надежд. Теперь тебе пора идти на хор, увидимся днем.

Мариэтта рассказала все Элене, и обе девушки согласились с Адрианной, что шансов на разрешение ходить в гости у них немного. Встретившись с Адри-анной днем, подруги узнали и хорошие, и недобрые вести. Элене пойти не позволили, но Мариэтте разрешили. Та несказанно обрадовалась возможности самолично вручить Савони маску для Адрианны, но расстроилась за подругу.

— И почему это маэстро стал относиться к нам по-разному? — недоумевала она.

— Дело всего лишь в том, что у Элены завтра занятия, причем у него, — ответила Адрианна. — Но он пообещал, что в следующий раз, после свадьбы, непременно ее отпустит. — Мариэтта чувствовала, что Адрианне несколько неловко. — Мне повезло, что я застала его в хорошем настроении. Он очень доволен вами обеими. У него на столе лежали ваши сочинения, те, которые вы сдали на прошлой неделе, так вот, они очень ему понравились. Маэстро считает, что скоро у вас появится возможность спеть то, что вы сами сочинили.

Впрочем, эти безусловно хорошие новости не улучшили настроения Элены, которая очень расстроилась из-за того, что не попала в число гостей Адрианны. Призрачной надежде хотя бы мельком увидеть Марко не суждено сбыться… Стоя у окна, она смотрела, как Адрианна и Мариэтта в сопровождении двух монахинь с закрытыми лицами двигались в сторону площади Сан-Марко. Вздохнув, девушка отправилась на занятия.

Всю ночь шел снег, и небо так и не изменило своего свинцово-серого оттенка, что предвещало еще один снегопад. На окнах, подобно бриллиантам, поблескивали морозные узоры. Недалеко от Пьяцетты несколько запорошенных снегом гондол покачивались на приколе. Позже, когда наступит время вечерних развлечений, гондольеры без работы не останутся, но пока им оставалось лишь с надеждой заглядывать в лица прохожим, притоптывая, чтобы хоть как-то разогреть замерзшие ноги.

Снег на Пьяцетте был прочерчен дорожками, протоптанными десятками ног. Сестра Сильвия возглавляла шествие, а маленькая, кругленькая, укутанная в одежду сестра Джаккомина его замыкала. Они миновали высокую башню Кампаниле именно в тот момент, когда ее гигантский колокол начал свой ежедневный бой, созывая членов консульского совета во Дворец дожей. И, будто бросая ему вызов, на противоположной стороне площади два мавра, ведавшие другими часами, тоже дважды ударили в колокол, возвестив всей Венеции, что с полудня миновало уже два часа.

Сестра Сильвия, едва ступив за колонны аркады, остановилась, Адрианна тут же стала по правую руку от нее, а Мариэтта — рядом с сестрой Джаккоминой. По двое они проследовали мимо лавчонок, торговавших всевозможными товарами, затем миновали кофейню «У Флориана», из раскрытых дверей которой на них пахнуло ароматным кофе. Еще несколько шагов, и они вышли к магазину масок синьора Савони. Обилие масок, выставленный в витрине, буквально ошеломило Мариэтту. Она остановилась и принялась их разглядывать. Сестра Джаккомина ждала, нетерпеливо переступая с ноги на ногу. Десятки масок всех цветов радуги, некоторые покрытые золотом, серебром и бронзой, искушали молодое сердце и кружили голову… А какие узоры! Какое великолепие из блесток! На некоторых масках, изображавших Печаль, из глаз лились слезы — их имитировали несколько искусно нашитых жемчужин; другие изображали льва Сан-Марко, стихии, разные вымышленные персонажи. Многие оказались для нее неизвестными, другие — хорошо знакомыми.

— Пошли же, Мариэтта, — позвала сестра Джаккомина, которой не терпелось оказаться в теплом магазине.

Мариэтта, повинуясь монахине, при входе в лавку открыла лицо. Здесь, наверное, каждый дюйм занимали маски. Неподалеку стоял сам Леонардо, приветственно раскинув руки.

— Добро пожаловать ко мне в магазин! — громко объявил он, широко улыбаясь и всем по очереди целуя руки. Сестре Джаккомине это, должно быть, понравилось и вызвало грустные воспоминания о давних временах. Как и сестра Сильвия, она происходила из дворянской семьи, но обстоятельства сложились так, что она предпочла надеть сутану и спрятать лицо под покрывалом, отказавшись стать женой и матерью, чего ей тогда страстно хотелось. Теперь ее увлечением стали древние книги, а отдохновение она находила в кулинарии. Бросив взгляд на выставленные в витрине кофейни «У Флориана» пирожные, монахиня вздохнула, в тайне надеясь, что у хозяина лавки масок угощение будет не хуже.

— Вам кто-нибудь помогает в магазине, синьор Савони? — поинтересовалась сестра Сильвия.

— Да, у меня есть продавцы, но сейчас они в мастерской, упаковывают товары. Я специально-направил их туда после обеда, потому что ждал вас, а магазин на время вашего визита распорядился закрыть. Не желаю, чтобы меня отвлекали, когда у меня гости. Сейчас запру все двери.

Лавка оказалась до предела забитой всевозможными экзотическими изделиями, и тучное тело хозяина с трудом протиснулось позади сестры Джаккомины. Мариэтта тактично предложила свою помощь, после чего стала во все глаза смотреть на выставленные товары. Как счастливы были бы они с матерью, гели бы им в свое время удалось заиметь такой магазинчик, окажись судьба к ним благосклоннее.

Леонардо оживленно болтал с Адрианной и с монахинями, затем отступил в сторону, пригласив их войти через занавешенную дверь в форме арки в мастерскую, примыкавшую к лавке. Мариэтта дождалась, пока они пройдут и, улучшив момент, вытащила коробку с маской из-под плаща и вручила хозяину.

— Вы создали такую редкостную вещь, — прошептала она. Это самая красивая из всех масок, которые мне приходилось видеть.

Он поспешно поблагодарил ее и спрятал шкатулку от глаз подальше в выдвижной ящик стола.

Когда Мариэтта вошла в помещение мастерской, ей в нос ударил запах детства, до боли знакомый аромат красок, воска, тканей. За одним из столов сидел работник, занятый изготовлением формы для маски. Его пальцы сосредоточенно мяли глину. За другим столом четыре женщины занимались изготовлением масок из папье-маше, используя уже отлитую форму, они слой за слоем наносили на нее размоченную бумагу. Подмастерье погружал заготовки холстины в растопленный воск для пропитки. Мариэтта и Адрианна умудрились переброситься словом с каждым из работников, и не прошло и нескольких минут, как они уже знали всех по именам. Сестра Джаккомина, словно ребенок, радовалась всему и делала вид, что не слышит сестры Сильвии, которая теребила ее за рукав, зловещим шепотом напоминая, что и сам карнавал, и все с ним связанное — не больше и не меньше как козни дьявола.

Мариэтта поинтересовалась у Леонардо, есть ли у них надомники, и он сообщил, что таких несколько, но из ее родной деревни, к сожалению, ни одного. Когда монахини отошли достаточно далеко, чтобы не услышать их разговора, поведала ему обо всех обстоятельствах, связанных с позолоченной маской. Ей не хотелось, чтобы надзирательницы заподозрили, что ее интересовала не столько сама маска, сколько ее владелец.

— У меня есть основания предполагать, — сказала она, — что я уже видела золотую маску, которую сейчас носит сеньор Доменико Торризи, в мастерской матери.

— Глава дома Торризи? — недоверчиво переспросил Леонардо. — Не может быть, чтобы речь шла об одной и той же маске. Все маски я делал для него сам, и не помню, чтобы такая проходила через мои руки.

— Значит, я ошиблась, — разочарованно ответила Мариэтта.

— Подождите, подождите! — Леонардо поднял вверх палец. — Когда, говорите, делали эту маску?

— В конце лета 1775 года.

— Где-то в это время меня свалила лихорадка, одна из тех неприятных хвороб, которые, как говорят, набрасывается на город с чужих кораблей. Так вот, тогда и пришел заказ от Торризи. Самый опытный из моих работников заболел одновременно со мной, а я боялся доверить такую ответственную и сложную работу кому попало, и поэтому решил поискать кого-нибудь, кто сделал бы ее как следует.

— И кто же это был?

— Ваш тогдашний наниматель, синьор Карпинелли.

— Стало быть, это та самая маска.

— Очень даже возможно. — С этими словами Леонардо Савони открыл шкаф, где на одной из полок стояли старые регистрационные книги. Найдя нужную, он открыл ее, и его палец заскользил вниз по списку. — Вот! «Отлить и позолотить одну маску по отпечатку лица синьора Доминико Торризи». Работа выполнялась в мастерской Карпинелли.

— Значит, я не ошиблась?

С озадаченным видом он закрыл книгу.

— Странно, что вы умудрились запомнить эту маску. Наверное, она оказалась последней, над которой вам тогда пришлось работать.

— Скорее всего, именно поэтому, — предпочла согласиться Мариэтта. Не могла же она выложить истинные причины ее интереса к этой вещи.

Когда обход мастерской и магазина был закончен, синьор Леонардо Савони пригласил гостей в кабинет, где специально приглашенный официант из кофейни «У Флориана» выставил на мраморном столике угощение: тарелки с засахаренными фруктами, кексами, тут же возвышался дымящийся чайник с горячим шоколадом и чашки из тончайшего китайского фарфора. Когда все уселись, Леонардо с удовольствием наблюдал, как его Адрианна разливает всем шоколад. Сегодня радость на его лице была такой же неподдельной, как и тогда, на приеме, посвященном их помолвке. Это очень тронуло Мариэтту, которая уже по-другому воспринимала будущий союз синьора Савони и своей старшей приятельницы. Девушка от души надеялась, что однажды Леонардо станет для нее таким же близким человеком, как и Адрианна.

После угощения беседа продолжилась, и Мариэтта попросила у хозяина разрешения еще раз зайти в лавку и посмотреть маски. Монахини не возражали, их больше интересовали лакомства, а Леонардо уселся рядом со своей возлюбленной в освободившееся кресло Мариэтты.

В магазине девушка, разумеется, не стала закрывать лицо и могла примерять любую маску. Она чувствовала себя так, будто снова очутилась в мастерской матери: все та же атмосфера таинственности, загадочности, непередаваемой многоликости и переменчивости карнавала царила здесь.

Ее внимание привлекла очень забавная маска оливково-зеленого цвета, и, приставив ее к лицу, она посмотрелась в висевшее здесь же зеркало. Маска очень напоминала лицо Бригеллы, веселого, бесшабашного слуги своего господина, готового услужить хозяину в любом замышляемом им непотребстве или обмане. Маска явно не подходила для девушки из Оспедале, и если бы монахини вздумали заглянуть сюда, то пришли бы в ужас.

Мариэтта отложила в сторону маску Бригеллы, заменив другой, еще одного карнавального персонажа — адвоката, эдакого толстяка-всезнайку с мясистым носом.

Стоя у зеркала, девушка от души смеялась, и не сразу заметила, что за ней наблюдали, но потом внезапно поняла, что с улицы, где сгущались сумерки ненастного снежного дня, она могла смотреться, как на сцене, освещенная ярким светом люстры. Но с другой стороны, кому вздумается глазеть на нее в такую непогодь и холод? Она медленно повернула голову и посмотрела в окно.

На нее во все глаза глядел какой-то молодой человек. Увидев, что замечен, юноша улыбнулся.

Сначала это смутило Мариэтту, но потом чувство юмора взяло верх. Он явно понял комизм ситуации и разделял ее чувства. Ни на минуту не сомневаясь в том, что дверь в лавку надежно заперта, а сестра Джаккомина вряд ли откажется от лишнего кусочка лакомства и не станет следить, что она делает, девушка решила продолжить игру: надев маску «моретта» и ухватив зубами пуговицу, пришитую там, где на маске располагался рот, она опустила вниз руки, будто хотела убедить своего неожиданного зрителя в том, что маска держится на лице вследствие какого-то ухищрения фокусника, и сразу же услышала аплодисменты. Стоя перед витриной, молодой человек изо всех сил хлопал в ладоши. Он рукоплескал ей и тогда, когда она, взяв за позолоченную ручку какую-то полумаску, на пару секунд приставила ее к лицу. Но когда Мариэтте вздумалось примерить маску Пульчинеллы с ее клоунским крючковатым носом, она заметила, как молодой человек с недовольной гримасой отрицательно покачал головой и снова улыбнулся.

Сменив эту маску на простую, из папье-маше, делавшую ее похожей на Коломбину — это была всего лишь полумаска, едва прикрывавшая нос, — Мариэтта завязала тесемки на затылке. Но, отвернувшись от зеркала и взглянув в витрину, девушка никого не увидела. Ее разочарование мгновенно сменилось страхом, когда дверь лавочки вдруг отворилась и на пороге появился зритель. Войдя, молодой человек поспешно закрыл за собой дверь, чтобы не напустить холода. Мариэтта слишком поздно поняла свою оплошность: видимо, когда она запирала дверь, не сумела справиться с задвижкой, и та осталась незапертой.

— Добрый день, мадемуазель. Вы говорите по-французски? — спросил он. Видимо, французский был его родным языком.

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы понимать, о чем я пою, и не наделать ошибок в произношении, — ответила она на том же языке. — Но ни о какой беглости говорить не приходится.

— Ну, ну, так уж и ни о какой. Вы говорите лучше всех, кого мне приходилось здесь слышать, — похвалил он. — Хорошо, что мои друзья-итальянцы хоть немного меня понимают. Говорить они и вовсе не могут, но с грехом пополам мы все же объясняемся. Мне понравилось, как вы демонстрировали маски.

— Я и не думала их демонстрировать и не подозревала, что за окном может оказаться зритель. — Усмехнувшись, Мариэтта сняла маску Коломбины и положила ее обратно на полку. Теперь ей следовало позвать Леонардо, а самой чинно удалиться под надзор монахинь, но неожиданная встреча заинтриговала девушку, и ей не хотелось просто так оборвать ее. Ей показалось, что присутствие гостя преобразило всю лавку буквально на глазах. Незнакомец выделялся классическим типом красоты — тонкий прямой нос, широкоскулое лицо, сильный подбородок, нежно-оливковая кожа, темные и веселые глаза с длинными ресницами, такими же темными, как и волосы, на которых не было и следа пудры.

— Разрешите представиться, — заговорил он, перейдя на итальянский, с довольно сильным акцентом. — Меня зовут Аликс Дегранж, я из Лиона. Только вчера прибыл в Венецию из Падуи. Мы приехали вместе с моим другом Анри Шико и графом де Марке, он сопровождает нас в путешествии и знакомит с шедеврами архитектуры и искусства во всех странах, куда бы мы ни приезжали. Он также советует нам, какие произведения искусства следует купить, чтобы увезти с собой. К вашим услугам, синьорина. — Сняв-треуголку, он церемонно поклонился.

— Хорошо, что вы успели прибыть вчера, — сказала она, раздумывая о том, что этому молодому французу лет девятнадцать, от силы двадцать, и удивляясь, что несмотря на молодой возраст, он весьма непринужденно и даже с каким-то непонятным удовольствием воспринимает то, что другому показалось бы лишь скучным выполнением навязанных кем-то и смертельно надоевших установок по культурному воспитанию. — А то я слышала, что уже сегодня лагуна начинает замерзать около устья Бренты.

— Да, вы правы, действительно, холодно. Никогда бы не подумал, что увижу Венецию в снегу.

— Как долго вы останетесь здесь?

— Как можно дольше. Мой друг Анри и я пресытились красивыми видами и перспективами, статуями, развалинами древности и знаменитыми полотнами. Теперь на очереди карнавал. А для этого потребуется маска. Что бы вы могли посоветовать?

— С удовольствием, — без колебаний ответила она, обводя рукой полки с масками и увешанные ими стены. — Что предпочитаете? Комическое? Гротескное? Загадочное? А может быть, вы просто хотите кого-нибудь ошеломить?

— Я хочу маску, которую мог бы носить везде.

— Ничего сложного. Стало быть, вам нужна обычная, она называется «баута», — сняв одну из таких масок с колышка, она положила ее перед гостем. — Самая распространенная из масок. Она подойдет для любых обстоятельств, причем годится как для мужчин, так и для женщин. Выступающая вперед верхняя губа и отверстие для рта позволяют говорить, причем разборчиво. Мало того, в ней даже можно есть и пить.

— Разрешите мне примерить ее.

— Пожалуйста. Можете сдвинуть ее набок, не снимая, если потребуется. Конечно, это выглядит странновато, но ничего — все так делают.

Юноша приставил маску к лицу, а Мариэтта завязала ему на затылке тесемки. И когда он повернулся, девушке показалось, что сердце ее замерло. Впервые баута не производила на нее обычного гнетущего впечатления, потому что его веселые живые глаза приветливо улыбались сквозь отверстия.

— Как я выгляжу?

— Великолепно! Теперь на вас официально разрешенная венецианская маска. Дело в том, что лишь такие маски можно носить, если нет карнавала, да и то лишь с полудня.

— Странное правило. Мне доводилось слышать, что в Венеции полно таких не очень понятных ограничений. А правда, что все гондолы должны быть только черными и никакими другими?

— Правда. Так повелось с незапамятных времен, все дело в старом законе, изданном для того, чтобы обуздать вечное тяготение венецианцев ко всему пестрому и бьющему в глаза. Хотя во время регаты все каналы пестрят разными цветами, как и во время фестивалей. Да вы и сами все увидите. Скажите лучше вот что, вам в ней удобно?

— Да, благодарю, но уж очень странный вид у этой маски. Я в ней не похож на обезьяну?

— Нет, нет, — запротестовала она. — Вот, взгляните в зеркало.

Посмотрев на свое отражение, он рассмеялся.

— Графу де Марке ни за что меня в ней не признать!

— Уж в этом будьте уверены, — согласилась она. — В особенности, если вы оденете традиционную мантилью.

— Да, да, я уже многих видел в такой одежде, когда впервые вышел в город. — Чувствовалось, что его захватила новая роль. Покажите мне самую лучшую мантилью из ваших.

Взглянув под прилавок, она быстро нашла один из ящиков, доверху заполненный мантильями. Выбрав самую лучшую, Мариэтта развернула ее на прилавке. Юноша снял треуголку, и она ловко обернула мантилью вокруг его головы, застегнув под подбородком, а когда он снова надел шляпу, разгладила складки на плечах.

— Великолепно! — воскликнула девушка, отступив на несколько шагов, чтобы получше рассмотреть молодого человека в его новом одеянии. — И помните, если на вас баута, ни перед кем не требуется раскланиваться или снимать шляпу, потому что она отменяет все социальные различия, как и сам карнавал.

— Еще одно любопытное правило, — пошутил он. — Но очень полезное.

— Если вы купите себе еще и длинный черный плащ с накидкой, вас примут за венецианца. Вы сказали, что вас сопровождает в поездке граф? Если вы и сам дворянин, то вам следует приобрести шелковый плащ с оторочкой из меха, потому что шелк — единственный материал, из которого дворянам позволяется носить одежду. Во всяком случае, — добавила она, — если вы пожелаете выглядеть так, будто вы житель этого города, пока находитесь здесь.

Молодой человек рассмеялся и покачал головой.

— К сожалению, в моих жилах нет голубой крови, поэтому меня вполне устроит и обычный шерстяной. — Он снова взглянул в зеркало, и его глаза заблестели. — Уверен, что сумею прекрасно провести время в Венеции! — Он повернулся к ней. — Может быть, вы сможете разделить мою радость?

— Я? — изумленно переспросила она. — Это невозможно!

— Нет ничего невозможного. Вы что, разве не знали этого? Как вас зовут?

Она колебалась очень недолго, ее уже захватила и стала уносить с собой сладкая волна опьянения от первого в жизни флирта и от того, что бдительные очи сестер не могли ее увидеть.

— Мариэтта Фонтана.

— Так вот, синьора Фонтана, давайте договоримся, где и когда мы с вами встретимся.

— А вот это, месье Дегранж, проблема куда более серьезная, чем и вам, и мне может показаться.

— Не хочу в это верить. Когда вы заканчиваете работу? Поскольку я весьма плохо ориентируюсь в вашем городе, едва оказавшись за пределами площади Сан-Марко, то не удобнее ли будет встретиться здесь, в вашей лавке? Куда бы вам хотелось пойти? На спектакль Комедия дель Арте? Я слышал, что пьесы там — сплошное изумление, просто обхохочешься. Или, может быть, вы предпочитаете потанцевать? Кто-то из моих приятелей, побывавших в прошлом году в Венеции, порекомендовал мне одно место, где можно поужинать и потанцевать.

Мариэтте очень хотелось провести с ним вечер. Наверное, лучше всего было бы пойти в театр. Впрочем, и потанцевать — нисколько не хуже. И ей, и ее подруге Элене были знакомы все модные танцы, потому что оркестр часто играл их на балах, и музыканты охотно делились с ними новыми мелодиями. Никогда еще доселе ей не хотелось вырваться за стены Оспедале так сильно, хоть совсем ненадолго, хоть на один-единственный вечер. Она уже была готова рассердиться на молодого француза за то, что он предлагал такое, что она не в состоянии принять.

— К сожалению, я не настолько свободна, чтобы отправиться с вами поужинать или на танцы, — ответила Мариэтта чуть раздраженно от осознания своего бессилия, и тут же устыдилась своего тона. — Но, пожалуйста, не думайте, что мне этого не хочется, однако о свидании не может быть и речи.

— Отчего?

— О, это бесполезный разговор. — Она жестом отмела дальнейшие расспросы. — Лучше давайте сосредоточимся на том, ради чего вы сюда пришли. Вы не хотите примерить еще какие-нибудь маски?

Но его было не так просто сбить с толку.

— Вы что, уже с кем-то помолвлены?

— Нет! — Она даже рассмеялась, настолько неожиданное объяснение ее отказа пришло на ум французу. — Отнюдь нет.

— Вы, наверное, дочь владельца мастерской масок? А я слишком самонадеянно принял вас за продавщицу и тем самым оскорбил?

Улыбаясь, она покачала головой.

— Нет, нет, ничего подобного. Даже если вы выскажете тысячу предположений, не думаю, чтобы вам каким-то образом удалось добраться до сути дела. Лучше я объясню сама. Вам когда-нибудь приходилось слышать об Оспедале делла Пиета?

— Разумеется. Да и не мне одному — об этом месте знает вся Европа. Граф де Марке как раз тем сейчас и занят, что достает дня нас билеты на завтрашний концерт хора.

— Так вот, я буду петь на этом концерте. Я из Оспедале.

Аликс снял маску. Его лицо в одно мгновение посерьезнело, и он недоверчиво прищурился.

— Тогда почему вы здесь? Я слышал, что вашим девушкам никуда не разрешается ходить без сопровождения.

— Вы правы, именно так, — согласилась она. — Дело в том, что лавку собирались закрыть на послеобеденное время, и дверь должна быть запертой. Но когда вы вошли, я не видела причин, чтобы не показать вам маски.

— Понимаю, и я очень рад, что мне так повезло. — Юноша улыбнулся. — Скажите, когда вы снова придете сюда? Скоро?

— Не думаю.

— В таком случае, когда и где я смогу увидеть вас еще раз?

Мариэтта задумчиво надула губы.

— Скорее всего, во время концерта, на сцене.

— Да нет, я не об этом! — Он, похоже, отступать не собирался. — Знаете что, давайте наметим, когда мы сможем встретиться, несмотря ни на что.

Девушка вдруг почувствовала странную легкость. Его решимость и впрямь была заразительна.

— Если я сумею изобрести какой-нибудь способ, мы непременно увидимся.

— Хорошо. Вы только назовите время и место, и я буду ждать.

Она присмотрелась к нему из-под длинных ресниц. Похоже, он не воспринимал ее слова как шутку.

Она отнесла это к его недостаточно хорошему знанию итальянского. Вероятно, от него что-то ускользнуло, какой-то нюанс или интонационный оттенок. И несмотря на свою неопытность в подобных делах, Мариэтта чувствовала, что ее влечет к этому человеку, и притом сильно. Все преграды понемногу начинали казаться все более и более преодолимыми. Но до сих пор она еще не отдавала себе ясного отчета о том, что именно привлекало ее: молодой француз по имени Аликс, или же опасный водоворот иной, незнакомой жизни, протекающей за стенами Оспедале делла Пиета, грозящий увлечь ее.

— Мне необходимо как следует подумать, можно ли это осуществить. — Ее собственный голос доходил до нее, словно издалека. Мысли неслись наперегонки. Неужели ей удастся как-нибудь проскользнуть сквозь сети, расставленные Оспедале? Хоть на час или два? Может быть, Элена сможет помочь найти какую-нибудь лазейку?

— Мы остановились в доме на Кампо Моросини, — сообщил он. — Туда вы всегда сможете послать записку.

— Записку! — тихо усмехнулась она. — Абсолютно все равно, живете ли вы на Кампо Моросини или на Луне — шансы послать вам записку равны нулю и в том, и в другом случае. Большинству из тех, кто учится в Оспедале, некуда писать, или почти некому, а те редкие письма, которые приходят девушкам, сначала попадают на стол директору…

— Можете сказать, где вы будете выступать после завтрашнего концерта?

Какой смысл скрывать то, что он и без нее легко мог установить? Она подошла к конторке, и, взяв лист бумаги, написала на нем все места ближайших выступлений.

— Вам потребуется карта Венеции, чтобы найти эти места, — предупредила она француза.

— О, не беспокойтесь, уже обзавелся, — уверил он, складывая листок вчетверо и пряча его в карман. Внезапно в коридоре послышались голоса и звук приближающихся шагов.

— Быстро! — сдавленно воскликнула Мариэтта. — Нас ни в коем случае не должны застать вместе. Спрячьтесь вон туда, за ту фигуру!

Плетеная из ивняка рама по форме напоминала фигуру человека. На месте головы на нее был нахлобучен парик, а поверх его водружена треуголка. Длинный плащ и маска с намалеванным узором из бело-зеленых ромбов усиливали сходство. Аликс моментально юркнул за нее, а Мариэтта едва успела отойти, как, раздвинув занавес, вошла сестра Сильвия.

— Бери свою накидку, Мариэтта, — приказала она, сама уже одетая. — Мы уходим.

Мариэтта послушно отправилась в коридор, где оставила свою накидку. Ей очень хотелось вернуться в лавку прежде, чем наметанный глаз монахини обнаружит присутствие Аликса, но Леонардо не торопился отпускать Адрианну, и сцена прощания затянулась. Боясь показаться невоспитанной, Мариэтта терпеливо ждала, хотя сейчас была дорога каждая секунда.

Тем временем сестра Сильвия, на время позабыв о своем сдержанном отношении к маскам, которое предписывалось религией, всецело отдалась их созерцанию. Она дотрагивалась до бахромы, проводила пальцем по атласу и шелку, даже взяла одну из них в руки. Задумчиво прикасаясь мягкими перьями к щеке, монахиня мечтательно глядела куда-то вдаль. Втайне она, конечно, с удовольствием побывала бы хоть на одном карнавале. Стоило ли удивляться ее языку, такому язвительному, что в конечном счете объяснялось навязанным ей много лет назад обетом безбрачия.

Расхаживая по лавке, она набрела на закутанную в плащ фигуру в маске Арлекина. Мысленно ей захотелось переодеться в этот костюм, в котором ее ни за что бы не узнали, появись в нем хоть на карнавале. Ее рука почти бессознательно потянулась к треуголке, но в этот момент из-за фигуры внезапно вынырнул какой-то мужчина в маске баута. Она вздрогнула и попятилась, причем не столько от страха, сколько от смущения, что ее застали в минуту проявления слабости.

— Тысяча извинений, синьорина, за то, что напугал вас, — быстро пробормотал он по-итальянски с сильнейшим французским акцентом. — Разве вы не слышали, как я вошел в лавку?

— Дверь была заперта, — все еще пребывая в смущении, пробормотала она.

— Вы ошибаетесь. — Он направился к двери, открыл ее, потом снова закрыл. — Задвижка была лишь немного задвинута, но не до конца.

Леонардо буквально ворвался в помещение.

— Что здесь происходит? — недоуменно спросил он, глядя то на монахиню, то на странного иностранца в маске. Мариэтта с обеспокоенным видом стояла позади него.

— Все в порядке, — успокоила его сестра Сильвия. — От нечего делать я решила зайти сюда, взглянула на маски и так задумалась, что, видимо, даже не расслышала, как вошел этот молодой человек. Я очень удивилась, увидев его здесь и сначала даже подумала, не ожил ли один из ваших манекенов?

Волнение улеглось, и Леонардо заверил молодого француза, что сию же минуту обслужит его. Аликс, так и не сняв маски, стоял и смотрел, как Мариэтта вместе с еще одной довольно молодой и очень красивой девушкой в сопровождении двух монахинь покидали лавку. Только сейчас он понял, что лишь каким-то чудом сумел спасти положение и избавить девушку от скандала и, возможно, сурового наказания. Слава Богу, никто из присутствующих так ничего и не заметил.

Аликс подошел ближе к окну, и когда Мариэтта бросила ему прощальный взгляд, едва заметно кивнул в ответ. Когда обе пары скрылись из виду, он поверил, что все, слышанное об этом удивительном городе, — правда: не пробыв в Венеции и суток, он оказался вовлеченным в интригу, в игру в прятки с красивой и молодой венецианкой на фоне причудливых масок. У него дух перехватило от мягкого овала лица в обрамлении рыжевато-каштановых волос, освещенного трепетным пламенем свечи, глаз, глубоких, как воды океана, чувственного, зовущего рта. Странная, влекущая, ненавязчивая сексуальность, исходящая от нее, притягивала юношу, подобно магниту. А тот факт, что она была из Оспедале делла Пиета, добавляло этой встрече особый аромат, привкус приключения.

Мастер Леонардо вернулся в лавку.

— Ну а теперь, синьор, чем могу служить?

Развязав тесемки, Аликс снял бауту и снял с плеч мантилью.

— Я хочу приобрести эти вещи. — Он показал на свой карнавальный набор.

Леонардо не без легкого возмущения отметил, что молодой человек успел похозяйничать в лавке без его помощи, но ведь все они такие, эти молодые повесы, приезжающие поглазеть на Венецию во время своих Больших турне. Какая уж тут воспитанность, за столько лье от дома родного! В представлении Леонардо, эти Большие турне, преследующие якобы воспитательные цели, не более чем наведение внешнего лоска и способ удалиться от осточертевших своими нотациями родителей.

Он посочувствовал несчастным воспитателям, сопровождавшим молодых отпрысков, на чьих плечах лежало нелегкое бремя ответственности за этих распущенных чад. Ему не раз приходилось слышать их горестные исповеди по поводу того, как трудно им выполнять свои обязанности, в особенности, здесь, в Венеции, где, скрывшись под маской, можно вытворять что угодно.

— Вы недавно в Венеции, синьор?

— Да, это первая лавка масок, в которую я зашел.

— Я польщен, — произнес Леонардо, подумав про себя, что первым приобретением таких молодых людей всегда были маски, второй же предмет — особая книга, издаваемая специально для приезжих, с адресами лучших из тысяч местных куртизанок. — Вы приехали издалека?

— Вообще-то из Франции, но я уехал оттуда уже довольно давно.

Леонардо отметил, что гость не упомянул о Париже, парижане же никогда не упускают возможности похвастать, откуда они. Скорее всего, этот молодой француз откуда-нибудь из провинции, и, наверняка, сынок зажиточных родителей-аристократов, которые не могут похвастаться широкими светскими контактами со столицей или Версалем. А то, что ему приходилось слышать о Версале, сильно напоминало местные нравы в Венеции.

— После такого длительного путешествия, я думаю, вам захочется немного побыть здесь и малость передохнуть, — любезно заметил Леонардо. — Могу предложить богатый выбор карнавальных костюмов. Если вам что-то понравится, мы доставим это на вашу квартиру, а сейчас вы можете не спеша все примерить и подобрать, что вам больше по душе. Вы хотите что-нибудь особенное?

До этого Аликсу ничего особенного не хотелось, но теперь ему вдруг кое-что пришло в голову.

— Мне нужно приобрести костюм Арлекина.

— Прекрасный выбор, синьор.

— Можете прислать и пару других — мой приятель, вместе с которым мы путешествуем, примерно моего роста и телосложения, и ему потребуется, как минимум, один наряд, а то и два.

— Все будет сделано, как прикажете, синьор.

С молодого человека сняли мерку, и он продиктовал свой адрес, после чего Леонардо отвесил покупателю церемонный поклон и проводил до дверей. Он с гордостью и не без основания считал себя хорошим торговцем. И действительно, только что он заключил более чем удачную сделку. Леонардо прошел нелегкий путь от простого ученика, которого мастер колотил за малейшую провинность, уличного продавца, торговавшего вразнос, до хозяина когда спустя Много лет у него появилось собственное дело и имя в городе. Теперь к нему обращались люди, занимающие куда более высокое социальное положение; у него стала заказывать маски знать, появились свои ученики и подмастерья; но он обращался с ними совсем не так, как когда-то обходились с ним — Леонардо отличался добротой и завидным терпением. И невесту себе он подыскал лишь благодаря настойчивости и терпению. По его мнению, девушка была на сто голов выше любой из венецианок. Конечно, все получилось не сразу, потребовались годы переписки, прежде чем она приняла его ухаживания, а когда приняла, он даже всплакнул от радости.

Леонардо любовно оглядел свой магазинчик. Небольшое и уютное помещение во вкусе венецианцев, место, достаточно известное во всей Венеции, и обслуживались здесь сливки общества, лучшие из лучших, богатейшие из богатейших и благороднейшие из благороднейших. Тем более странно то, что произошло сегодня — сестра Сильвия якобы не видела, как этот молодой француз появился в магазине. Конечно, надо учесть, что здесь все, буквально все забито товарами и манекенами, но все же, разве можно сюда незаметно пробраться, если находишься у прилавка? Может быть, она слепа, как курица, эта монахиня? Наверное, так и есть. Другого объяснения быть не может. Решив, что именно в этом кроется разгадка происшествия, Леонардо выбросил его из головы.

Не очень далеко от этого места еще один француз по имени Жюль, граф де Марке возвращался на квартиру, которую снимал для себя и двух юных отпрысков, доверенных ему богатыми родителями. Квартира располагалась в доме на Кампо Моросини. Уверенной походкой он неспешно следовал по заснеженной мостовой, Худой, тонкий, с покрытым морщинами лицом шестидесятилетнего мужчины, хищно загнутым орлиным носом и живыми проницательными глазами. В его кармане лежали три только что приобретенных билета на концерты хора Оспедале делла Пиета, за которыми он выстоял двадцатиминутную очередь. Этот хор не стал менее популярным со времени его предыдущего визита в Венецию, куда он много лет назад заехал с молодой женой во время свадебного путешествия. Они побывали не народном концерте хора, возглавляемого в ту пору самим маэстро Вивальди, и всегда уходили буквально потрясенные пением этих девушек. И вообще, в этом городе не нашлось такого места, которое не напоминало бы Жюлю что-то приятное.

Его тогдашнее финансовое положение отличалось от нынешнего, и эта мысль заставила графа сокрушенно покачать головой. Он имел имя, известное в высоких кругах во Франции, но безответственность некоторых его предков, их порочная склонность к карточному столу пустили на ветер огромное фамильное состояние. Поэтому до женитьбы на Аделаиде он жил в Версале на скудное вспомоществование. После свадьбы счастливая и беззаботная жизнь на приданое длилась до тех пор, пока ее. отец перед смертью не заявил о том, что беден как церковная крыса. Чтобы произвести все выплаты по обязательствам, пришлось пустить с молотка имение и все движимое и недвижимое имущество.

Какое-то время они перебивались, оставаясь в Версале и живя на деньги, вырученные от продажи драгоценностей Аделаиды, но потом все кончилось. Черный день наступил, когда они уезжали из Версаля, чтобы больше никогда туда не возвратиться. Один из родственников жены, приходившийся ей дядей, сжалился над ними, предоставив небольшой домик в деревне неподалеку от Лиона и снабдив суммой денег, достаточной для того, чтобы обеспечить им весьма скромное существование, но Аделаида так и не приспособилась к деревенской жизни и постоянно тосковала об ушедших днях. У нее вконец испортился характер, она сделалась раздражительной и ворчливой. Если бы у них росли дети, это, возможно, как-то помогло бы сделать жизнь более осмысленной, но их не было. И поэтому, когда ее прибрал Бог, Жюль втуне испытывал облегчение, потому что эта женщина уже давно перестала быть той, на которой он когда-то женился. После смерти жены он переехал в две убогонькие комнатушки в Лионе и зарабатывал на жизнь, давая уроки. Так продолжалось до тех пор, пока месье Дегранж и месье Шико — достаточно богатые и удачливые владельцы шелкоткацких предприятий — не обратились к нему с просьбой помочь их сыновьям завершить образование.

Жюль, дворянин по происхождению, в первое же утро занятий в особняке Дегранжа столкнулся с яростной атакой тринадцатилетнего Аликса.

— Месье граф, почему это аристократы Версаля не оторвут лишний раз свои зады от кресел и не приедут в свои имения? — Мальчик сразу решил возложить ответственность за нравы аристократии на плечи Жюля.

— О чем это вы? — Жюля задела эта словесная эскапада.

— Сейчас нет ни одного места в стране, которое не оказалось бы в бедственном положении из-за отсутствия нормальных, настоящих хозяев. Ей приходит конец! Они забирают у нас все до последнего су, ничего не оставляя тем, кто гнет спины на полях.

— Некоторые аристократы раз или два в году посещают свои имения, — с достоинством лорда ответил Жюль. — Но при дворе много таких дел, которые не позволяют слишком часто отлучаться из Версаля!

— Так я и поверил! Если бы в один прекрасный день их управляющие перестали посылать им деньги, то они живо бы примчались. Наш бывший наставник говорил, что аристократы даже не платят налогов, как все остальные смертные.

— Поразительно, — холодно произнес Жюль, — что он говорил о таких вещах, в которых явно ничего не смыслит. А что касается вас лично, то я искренне надеюсь, что вы избавите свой лексикон от всякого рода непотребных словечек и будете говорить учтиво, как подобает воспитанному человеку.

Аликс вскочил.

— К черту вашу проклятую учтивость! Разве нашего короля не заботит, что каждую зиму от голода вымирают целые деревни, в то время как аристократы вовсю обжираются и пьянствуют в Версале?

— Молчать! — Жюля не на шутку разозлил этот распалившийся молокосос, и верноподданнические идеи буквально поперли из него. — Версаль, к вашему сведению, сам король и сама Франция! И я не позволю, чтобы в классе, где я нахожусь, допускались порочащие королевский двор высказывания. Сейчас же извинитесь за своя слова!

Мальчишка понял, что переусердствовал.

— Я не желал высказывать неуважение Его Величеству. Когда вырасту, моя шпага всегда будет служить интересам Франции, даже если это будет стоить мне жизни.

Жюля растрогала эта фраза мальчика, хотя его, надо признаться, здорово задели обвинения в адрес Версаля.

— Надеюсь, что вам не придется рисковать жизнью, Аликс, — сказал он, смягчившись. — Родители возлагают на вас большие надежды, и на ваши плечи со временем ляжет большая ответственность. — Граф взглянул на Анри, который безмолвно созерцал эту перепалку, сидя за столом и подперев голову кулаками. — То же самое относится и к вам, Анри. И, пожалуйста, сядьте прямо и не горбитесь, мой мальчик.

Оба мальчишки оказались смышлеными учениками, Жюлю не пришлось мучиться с ними. Впрочем, нельзя утверждать, что со временем Аликс отказался от своих юношеских убеждений. К тому времени как ему исполнилось шестнадцать и его готовили к участию в управлении производством, он вызвал неприязнь родителей тем, что всерьез пытался заняться улучшением условий труда и оплаты на фабрике Дегранжа.

Как учитель Жюль оказался больше ненужным, разве что проводил редкие занятия по латыни и греческому, а также продолжал учить мальчиков английскому языку и чуть-чуть итальянскому, но месье Дегранж не спешил расставаться с ним, поручив солидную работу в конторе фабрики и, таким образом, обеспечив ему постоянный заработок.

Когда Аликсу исполнилось восемнадцать и он призвал рабочих фабрики остановить на один час станки в знак протеста против ухудшавшихся условий труда и низкой оплаты, это вызвало такой гнев отца, что только вмешательство Жюля предотвратило окончательный разрыв отношений между отцом и сыном. Покой восстановился. Жюль в сложившейся ситуации выступил в роли ходатая.

— По моему мнению, — заявил он, — настало время для того, чтобы воспитание вашего сына завершилось так, как требуют его будущие обязанности. Позвольте мне попутешествовать с ним по Европе в течение года-двух, я имею в виду Большое турне. Он получит возможность по-иному взглянуть на здешние устои, соприкоснувшись с культурой других стран. Не сомневаюсь, это даст ему стимул для переосмысления, познакомит с искусством, музыкой и, в конечном итоге, окажет благоприятное воздействие на него. Он вернется совершенно другим человеком.

Глаза месье Дегранжа пытливо изучали Жюля. Он не был глупцом и прекрасно понимал, что граф предлагал использовать все существующие средства, чтобы перевоспитать пылкого идеалиста, каковым сейчас был Аликс, превратив его в человека, в котором будет главенствовать логика и разум. Может быть, именно такое путешествие и будет способно решить эту нелегкую задачу. Ничего, пусть посмотрит, каково приходится рабочему люду в других странах и городах, по сравнению с Лионом. А Аликс не слепец и прекрасно умеет думать, если, конечно, захочет.

— Я согласен, но вот захочет ли мой сын воспользоваться этой возможностью? Что ты скажешь, Аликс?

Глаза юноши уже ответили за него. Его лицо светилось. Он тоже надеялся, что разлука поможет отцу пересмотреть отношение к его образу мыслей. Ведь уже на протяжении нескольких месяцев каждая их беседа неизменно заканчивалась ссорой. Но это обязательно изменится, когда он вернется. А сейчас — путешествие!

— Я хотел бы поехать, отец.

— Хорошо. Осмелюсь предположить, что и месье Шико согласится отправить с тобой и Анри.

Так и началась эта поездка. Они ехали дилижансом и верхом, плыли в открытом море, тряслись на громыхающих деревенских повозках. Однажды им даже пришлось оседлать мулов, чтобы пробраться по узким горным тропам. Дважды на них нападали разбойники, но все трое одинаково хорошо владели рапирами, а там, где не спасали они, выручали пистолеты. Им случалось ночевать и в чистых постелях хороших гостиниц, и в грязных харчевнях, кишащих клопами. Прекрасные блюда сменяла неприхотливая еда с крестьянского стола — все зависело от того, где их настигала ночь. И везде, где бы ни приходилось бывать Жюлю со своими молодыми, веселыми подопечными, находились женщины, кружившие им головы. Прежде чем отправиться в странствия, он дал им много полезных советов, а сегодня утром снабдил даже списком наиболее утонченных венецианских куртизанок, причем список отличался более тщательным отбором, нежели та самая, пользовавшаяся широкой популярностью книга с их адресами в Венеции. Жюль совсем не желал, чтобы оба парня вернулись в Лион, привезя с собой какую-нибудь непотребную хворь.

Дойдя до дома на Кампо Моросини, граф отпер двери в маленький внутренний дворик и поднялся по заснеженным ступенькам в апартаменты, которые они снимали. Аликс еще не вернулся с ознакомительной прогулки, на которую предпочел отправиться в одиночку, а Анри сидел за сочинением одного из тех писем, которые он поклялся отсылать родителям во время поездки. Когда Жюль переступил порог со вкусом обставленной комнаты, он поднял на своего наставника полный озабоченности взгляд, Анри был симпатичным юношей, в его повадках появилось что-то лисье, а взгляд, каким он имел обыкновение смотреть на женщин из-под полуприкрытых век, те находили неотразимым.

— Решил сесть и написать письмо, чтобы не отвлекаться потом, — сказал он, склоняясь над листом бумаги, чтобы поставить подпись.

— Что же вы написали родителям и сестрам о Венеции, если еще нигде не побывали?

— Нет, кое-что я уже видел. Описал им наше вчерашнее прибытие и как мы потом. обедали в гостинице «Лувр». Мать всегда хочет быть уверенной, что я не голодаю. Затем о том, как мы днем взбирались по той лестнице, что в сотню ступенек вверх по Кампаниле, чтобы обозреть город, и чуть не оглохли, когда стал бить этот огромный колокол.

— Но мы ведь даже не были в Базилике! — С этими словами Жюль подал подоспевшему слуге плащ. Вместе с квартирой они решили нанять и слугу.

— Ну и что, ведь мы видели фасад и квадригу бронзовых коней вверху. Я описал, как это красиво. Теперь я могу не писать до самой Вены. — Анри радостно промокнул песком написанное, стряхнул его и, убедившись, что буквы высохли, запечатал послание, удовлетворенно хмыкнув. — Нигде в городе не видели Аликса?

— Нет, не видел, зато достал билеты на концерт. — На лестнице за дверью раздались шаги. — А вот, вероятно, и он сам, — предположил Жюль.

Послышался стук туфель, с которых сбивали налипший снег, и через секунду дверь распахнулась. В комнату вошел Аликс. По всему было видно, что у него очень хорошее настроение. Под мышкой он держал большую коробку. Анри, ухмыльнувшись, встал из-за стола.

— У тебя подозрительно довольный вид, Аликс. Что это ты принес?

— Маску, мантилью и черный шерстяной плащ, а вскоре доставят и наши карнавальные костюмы.

— Ваша прогулка оказалась удачной, — заметил Жюль.

— Весьма. — Аликс поднял крышку коробки и незаметно подмигнул Анри, давая, понять, что разъяснит все в деталях в отсутствие наставника.

Элена пришла в восторг, когда Мариэтта в лицах описала свое неожиданное знакомство с молодым французом.

— Как же тебе повезло, что не заперла как следует двери!

— Не спорю, — ответила Мариэтта с плохо скрываемым восторгом. — Он ворвался в лавку, подобно вихрю из какого-то иного времени и пространства — не просто мира Венеции, Италии или даже его родной Франции, нет, из Вселенной. Никогда раньше я не испытывала такого, понимаешь, стоило ему пригласить меня встретиться как-нибудь вечером, как я готова была отвернуться от Оспедале на всю жизнь. Всего только на один вечер, а это прозвучало так, словно передо мной все двери разом открылись! Она беспокойно, как зверь в клетке, заходила по комнате. — Как мне опостылели все эти решетки и постоянный надзор! Я понимаю, что мы — не преступники, а замки на дверях лишь для нашего блага, но здесь как-то даже слишком безопасно! Временами так хочется вдохнуть хоть глоток свежего воздуха!

Элена вскочила и, подбежав к подруге, обеспокоенно схватила ее за локоть.

— Опомнись, Мариэтта. Я никогда тебя такой не видела.

— Это постепенно накапливалось, росло во мне, хотя, поверь, я никогда не завидовала тем, для кого мы поем. Конечно, я очень хочу стать настоящей певицей, но не меньше хочется жить так, чтобы спокойно выходить и приходить, когда захочется. — Выпалив это, она даже испугалась, словно поняв, что ее всегдашняя самодисциплина начинает сдавать. — Уверена, дело не в самом Аликсе Дегранже, а в том, что он мне предложил. Может быть, лавка, где продаются маски, напомнила мне о той свободе, которую я имела дома. Ты никогда не задумывалась, почему те, кто сидит в темницах дожа, иногда доходят до того, что просто не в силах выносить решетки на окнах и запоры на дверях, и начинают биться головой о каменные стены?

— Не сомневаюсь, так оно и есть. — Элена ощущала смутное беспокойство. Настроение Мариэтты показалось ей очень плохим признаком. Случайная встреча так изменила поведение подруги, как в свое время изменили ее саму собственные иллюзии, разлетевшиеся в прах. В общем-то, тривиальные эпизоды, если сравнивать их с по-настоящему знаменательными событиями, которые могут происходить в жизни человека, но для них обеих они оказались, по-видимому, поворотными моментами. Может, так всегда бывает, что именно незначительные на первый взгляд события и оказывают наибольшее влияние на людей?

Мариэтта подошла к окну и невидящим взглядом уставилась на мелькавшие во тьме огоньки стоящих на якоре судов. С одного из венецианских военных кораблей доносилась музыка оркестра моряков. Даже море здесь нельзя вообразить без музыки.

— Мне надо оказаться вне этих стен на какое-то время. Вырваться отсюда на час или на два для того, чтобы побыть с Аликсом, и этого уже будет достаточно. — В ее голосе: звучала такая страсть, словно она стремилась убедить не только собеседницу, но и себя. — А потом я смогу думать только о работе и ни о чем другом.

Элена чувствовала, что подругу следует предостеречь.

— Не надо ничего решать наспех, Мариэтта, сколько раз ты сама говорила мне об этом. Выжди, пока он не станет искать встречи с тобой. Если же он по-настоящему захочет этого, тогда имеет смысл строить планы.

— У меня есть план.

— Уже?

— Я думала над этим по пути домой. Но мне понадобится твоя помощь.

— Я охотно помогу тебе, можешь и не спрашивать. Что ты задумала?

— В крытой галерее, окружающей сад, есть старая дверь. Очевидно, она ведет в тот переулок, что проходит между этим зданием и церковью.

— Но ключ от нее, наверное, давно утерян, если не выброшен. Сколько помню, этой дверью никогда не пользовались.

— Не может быть. Здесь нет ничего случайного. Она для того, чтобы обеспечить выход на случай пожара. Не забывай, что Венеция не раз горела. Однажды сгорел дотла даже Дворец дожей.

В таком случае, ключ находится в ведении сестры Сильвии.

— У нее лишь по одному ключу от каждой двери. А дубликаты висят в том шкафчике, что в вестибюле перед кабинетом директора. Я знаю, где искать, потому что, дверь в вестибюль не заперли в тот день, когда нас с тобой наказали и запретили общаться.

— Я была слишком напугана, чтобы запомнить. Мне в голову лезло, что если меня выбросят из Оспедале, опекун тут же выдаст меня замуж за первого попавшегося человека. Но откуда ты знаешь, какой именно ключ нужно взять?

— На многих из них сохранились старые бирки.

— А если тот шкафчик тоже на замке?

— Тогда я его взломаю.

Такая решимость подруги обеспокоила Элену. Мариэттой двигала какая-то неведомая сила, и теперь ее уже не остановишь.

— Я покараулю, пока ты будешь доставать ключ, — пообещала она, отдавая себе отчет в том, что все их прежние выходки померкнут перед тем опаснейшим предприятием, на которое они решились. — Да, но как же ты сообщишь ему о том, что обзавелась ключом?

— Завтра вечером он обещал быть на концерте, и я надеюсь, что мы сумеем перекинуться парой слов.

— Ты в этом уверена?

В глазах Мариэтты светилась решимость.

— Никогда в жизни не была так уверена, как сейчас. Именно поэтому я и достану этой ночью ключ.

Под утро, рассчитав, что ночной сторож уже видел десятый сон, обе девушки тихонько вышли из комнат, Элена осталась караулить у лестницы, а Мариэтта, крадучись, направилась к решетке, отделявшей зал для приема посетителей от остальной части здания. К ее удивлению, сторож бодрствовал и ходил, посвечивая фонарем. Как только свет упал на решетку, девушка присела, чтобы остаться незамеченной. Во время карнавала на Скьявони бывало, что снаружи шумели. Вероятно, такой шум и привлек внимание ночного цербера.

Услышав, как он открывает двери, девушка осторожно поглядела сквозь решетку. Свет фонаря постепенно исчезал. Сторож отправился в тот самый маленький зал, который располагался перед кабинетом директора. Вернувшись, он заглянул еще в одну комнату. Удовлетворенный тем, что все в порядке, направился к дверям, которые вели в огражденное решеткой пространство. Мариэтта мгновенно исчезла из поля его зрения, прижалась к большому книжному шкафу и, затаив дыхание, ждала, когда он минует ее убежище. Не заметив девушку, сторож прошел в один из коридоров, чтобы завершить полный обход первого этажа.

Когда его шаги стихли, Мариэтта бросилась в зал и по гладким, отполированным тысячами ног мраморным плитам поспешила к кабинету директора. Оказавшись в примыкавшем к нему помещении, она зажгла свечу. Увидев в трепетавшем пламени заветный шкафчик, где хранились ключи, девушка шагнула к нему. К счастью, предварительно запасенный нож не понадобился — дверца отворилась сразу, едва она прикоснулась к ней. Мариэтта сразу же взяла с полки кольцо с самыми старыми на первый взгляд ключами. Все бирки пожелтели от времени, но надписи все же сохранились.

Не найдя ничего, что могло бы подходить по размерам на ключ от нужной двери, она принялась за другую связку. Поиски заняли гораздо больше времени, чем она рассчитывала. Ключ хранился в седьмой по счету связке, наконец, ей удалось найти его. Едва успев снять ключ с кольца, она услышала шаги приближающегося сторожа. В одну секунду Мариэтта засунула ключи в карман, положила связку на полку, задула свечу, бросилась в соседнюю комнату и, забившись в угол, прислушалась. Раздался металлический звук — сторож поставил на полированную мраморную поверхность стола фонарь, затем скрипнули ножки передвигаемого кресла, и он уселся. Девушка не могла выбраться отсюда незамеченной. Оставалось сидеть и ждать, пока он захрапит. Но, судя по всему, спать ему пока не хотелось. Было слышно, как сторож возится с табакеркой. Скоро он запыхтел трубкой. Мариэтта осторожно уселась на мягкую банкетку и стала ждать. Прошел час, второй. Время тянулось невыразимо медленно. Девушка не без злости размышляла, какого надежного охранника имеет в его лице школа.

В конце концов, она сама задремала. Ее разбудила чья-то ладонь, прижатая ко рту, чтобы удержать от крика. Вздрогнув от неожиданности, Мариэтта с радостью рассмотрела в предрассветной мгле Элену.

— Тсс! Все в порядке. Сторож ушел. Я так и подумала — что-то случилось, но не могла прийти к тебе из-за сестры Сильвии, которая, как всегда, поднялась раньше всех и выпустила его из здания. Давай скорее наверх, пока она принимает хлеб от булочника.

В этот вечер, переодеваясь к концерту в белое шелковое платье, Мариэтта чувствовала себя на удивление спокойной. С тех пор как она стала солисткой, ей разрешили носить пышный кринолин. Проворным жестом девушка приколола к роскошным волосам цветок граната. Да, этот вечер был решающим в ее жизни, он может изменить все, и Мариэтта ощущала это каждым нервом, каждой фиброй души.

Ключ лежал в шкатулке для украшений. После часа или двух, которые она проведет с Аликсом, чем бы они ни были заполнены, ключ во что бы то ни стало нужно положить обратно в шкафчик. После этого огонь, бушевавший в ней, огонь свободы, будет укрощен, и она снова заживет обычной жизнью. Час назад, когда крытая галерея уже опустела, Мариэтта попробовала, подходит ли ключ к той двери, что вела в переулок. Она уже приготовилась как следует попыхтеть над замком, прежде чем удастся отпереть, но при помощи нескольких капель масла он открылся на удивление легко.

После концерта публика, как обычно, долго и восторженно аплодировала Адрианне. Сидевший во втором ряду Аликс воспользовался тем, что всеобщее внимание приковано к сцене, и незаметно подал сигнал Мариэтте, указав на дверь. Она прекрасно Поняла смысл жеста — он подождет ее снаружи.

Когда хористки вышли на улицу, там снова буйствовала метель. Аликс стоял невдалеке и ждал ее. Мариэтта подняла руку вверх, будто защищаясь от снега, и он узнал ее. К счастью для обоих, эскорт монахинь в такую погоду потерял бдительность, и стоило ей поравняться с французом, как он быстро извлек из-под плаща маленький букетик и сунул ей в руки.

— Когда? — коротко спросил он.

— Поздно ночью. Жди в переулке между Оспедале и церковью.

Он с радостной улыбкой кивнул ей и тут же растворился в бедой мгле, и Мариэтта видела, как ветер развевал поды его черного плаща. Никто, кроме Элены, не заметил этого краткого общения.

— Вот это да! — восхищенно прошептала она, — И цветы принес. Какие?

— Должно быть, зимние розы, — Мариэтта поспешно спрятала букетик под накидку — и рассмотреть толком не успела.

— Они так украсят твою комнату, — без тени зависти, радостно произнесла Элена.

Зимние розы нежно-белого цвета, каким иногда кажется фарфор, Мариэтта поставила в вазу темно-синего венецианского стекла, они рассыпались, подобно снежным хлопьям, выделяясь ярким белым пятном на красном дереве панелей стен. Мариэтта переоделась в простое темное платье — в нем она и собиралась пойти на первое в жизни свидание — и остановилась перед вазой с цветами, рассеянно дотронулась до нежных лепестков, потом вынула одну из роз, что покрупнее, и, обломив стебель, положила в бутоньерку на груди. Ей нестерпимо хотелось помчаться бегом в переулок сию же минуту, но необходимо было дождаться, пока все воспитанницы улягутся, а ночной сторож — ее тайный враг — завершит, наконец, традиционный ночной обход.

В пурге Аликс потерял дорогу, и ему пришлось изрядно поплутать по причудливо изгибавшимся улочкам и переулкам, перепутанным и однообразным, будто в каком-то странном лабиринте. Он очень боялся опоздать к Мариэтте и неописуемо обрадовался, когда все же удалось очутиться на площади Сан-Марко, оттуда он ясно помнил дорогу до Оспедале.

Вихри снежинок плясали в свете его фонаря, когда он ждал у дверей, откуда должна выйти Мариэтта. Время шло, и он уже стал подумывать, не опоздал ли, и Мариэтта не дождалась, но уходить тем не менее не собирался. Фонарь выхватил из тьмы рельефный знак, запечатленный на церковной стене еще в пятнадцатом столетии. Чтобы скоротать время, он смахнул с него налипший снег и пытался разобрать слова. Надпись на старовенецианском диалекте грозила страшными небесными карами всем тем, кто попытается оставить в Оспедале делла Пиета ребенка женского пола, чьи родители были живы и здоровы.

И снова он в который уж раз взглянул на часы, испытывая еще большую тревогу.

Мариэтта подошла к туалетному столику и подняла крышку стоявшей на нем шкатулки с драгоценностями. На дне лежала моретта, привезенная ею из дома. Сколько же ей пришлось дожидаться, пока ее снова наденут! И вот, наконец, время наступило, причем все обернулось совершенно не так, как она предполагала.

Приложив маску к лицу, Мариэтта подошла к зеркалу. Никто не ожидал от женщины в моретте, что она заговорит, поскольку маска крепилась на лице при помощи особой пуговицы, которую носившая ее удерживала зубами. Эта маска обладала особым, лишь ей присущим очарованием, и Мариэтта не раз замечала, какими взглядами провожали мужчины тех женщин, лица которых закрывала моретта. Она глядела в ручное зеркало, поворачивая голову то вправо, то влево, и с удовлетворением замечая, как бархатный черный овал маски подчеркивал; алебастровую бледность ее высокого лба, изящною шеи и подбородка.

Настало время идти. Мариэтта надела накидку и перчатки, прикрыла голову капюшоном. Выйдя из комнаты, она, увидела Элену, направлявшуюся к ней.

— Хочу выйти и заметить время, когда сторож совершает обходы, — прошептала девушка, — в перерывах между ними он ходит лишь тогда, если услышит или заметит что-то подозрительное, а оставлять дверь в переулок незапертой рискованно. Поэтому давай я лучше задвину запор за тобой, а когда ты будешь возвращаться, снова отопру.

Мариэтта с благодарной нежностью посмотрела на подругу и сдвинула маску в сторону.

— Ты самая лучшая моя подруга, лучше просто быть не может, — чуть торжественно прошептала она.

— Ничего, может, придет такой день, когда я от тебя потребую в тысячу раз больше, — пошутила Элена. — Конечно, если мне когда-нибудь повезет так, как тебе.

— Обязательно повезет, вот увидишь!

Элена проследила, как подруга кралась по галерее. Остановившись у старой двери, Мариэтта на ощупь наши замочную скважину и вставила ключ. Еще мгновение, и она уже оказалась в темноте переулка.

— Мариэтта! — с радостью и облегчением воскликнул Аликс, вынырнув, как призрак, из клубящегося снега, его лицо закрывала баута. Когда она, заперев дверь, медленно повернулась, у него перехватило дыхание.

Мариэтта сняла маску — открылось лицо человека, который сдерживает смех и вот-вот рассмеется.

— А вот и я, — уверила она. — Просто боялась выйти раньше. Долго пришлось ждать?

Юноша тут же позабыл о всех тревогах, беспокоивших его минуту назад. Она здесь, им повезло — они не разминулись, и он ее дождался! Из его уст вырвалась обычная для влюбленных маленькая, невинная ложь во успокоение любимой:

— Я и не заметил, как пролетели эти часы. Давай, пошли отсюда!

Аликс взял ее за руку, и они прошли под аркой у того крыла Оспедале, что примыкало к церкви, выбирая наикратчайший путь к Калле Каноника. Не прошло и нескольких минут, как он через широкую дверь ввел ее в ярко освещенную кофейню.

Кофейня гостеприимно встретила их теплом, наполненным ароматом кофе. Аликс тут же отдал фонарь подоспевшему мальчику-слуге. Сверкавший позолотой салон в стиле рококо заполняли люди. За всеми столами сидела разношерстная публика, пришедшая повеселиться, многие — в масках и самых фантастических богатых одеяниях в стиле Возрождения. Играл оркестр, музыканты выделялись белыми завитыми и напудренными париками, темно-синими шелковыми сюртуками и короткими, до колен, штанами. Как правило, подобные заведения заполнялись публикой лишь после полуночи — венецианское общество жило особыми представлениями о том, когда — день, а когда — ночь.

Официант препроводил их к одному из немногих свободных столиков. Повсюду раздавался смех, оживленные восклицания. Судя по всему, Аликс уже побывал здесь раньше и предусмотрительно заказал столик. Несколько гостей бросали на вновь прибывших любопытные взгляды — уж не знакомые ли пожаловали, но Мариэтту в такой маскировке узнать было невозможно. Плащ Аликса и накидка Мариэтты тоже мгновенно куда-то исчезли, и как только они сделали заказ, официант бесшумно задернул парчовые портьеры маленького алькова в стене, где стоял их столик, отделив их от остальной части зала.

Ни Аликс, ни Мариэтта не могли и подозревать, что в течение этих нескольких минут, пока они осваивались в непривычной для себя обстановке, за ними в большое зеркало, висевшее на стене, наблюдал человек, стоявший к ним спиной. Он находился в большой компании тех, кто предпочел появиться в одежде стиля Ренессанса: костюм — из сапфирового и изумрудно-зеленого бархата, а маска усыпана драгоценными камнями. Прежде чем закрылись портьеры алькова, в котором сидели Аликс и Мариэтта, стоявшая рядом жена что-то сказала ему. Женщину в маске окружало благоухающее облако изысканных духов, поверх пышного парика сверкал огнями усыпанный жемчугом чепец. Она была чем-то раздосадована и нервно подергивала его за рукав.

— Ты совсем не слушаешь меня, Доменико! На кого ты там уставился? — Анджела Торризи посмотрела в том направлении, куда, устремился взгляд ее мужа, но установить предмет его интереса она не успела.

Он обернулся, на его устах блуждала лениво-безразличная улыбка.

— Показалось, вроде увидел знакомых, но, видно, все же ошибся. Прости, дорогая. Так что ты хотела знать? — обратился он к супруге. — Доменико Торризи не покидала мысль, что только что усевшаяся со своим кавалером за столик в алькове дама с копной рыжеватых волос — молоденькая хористка из Оспедале, которую ему доводилось слушать на нескольких концертах. Позвольте, девушка из Оспедале и здесь? Да нет, быть не может! Но эти изумившие его волосы, рассыпанные по плечам, стоило ей лишь снять капюшон… нет, ошибиться он не мог, хотя и видел ее всего лишь раз, как раз на том вечере, где вышла неприятная стычка с Челано. Позже, в какой-то мужской компании, судачившей о хористках из Оспедале делла Пиета, он услышал впервые это имя: Мариэтта. Некоторые из ее наиболее рьяных почитателей места себе не находили, когда она не появлялась в хоре недели три, как сквозь землю провалившись. Наверное, это произошло из-за болезни. Впрочем, и он не остался равнодушным, как и большинство мужчин, к этой очень красивой девушке: уходя с концерта, он обернулся, решив лишний раз взглянуть на это миловидное личико. Тогда вообще произошло что-то непонятное — Доменико почувствовал, что его будто позвали, настолько сильным оказалось желание встретиться взглядами.

В зеркале отражалось, как в альков направился официант с подносом со стоявшим на нем кофейником, чашками и тарелками со сластями. На секунду портьера приоткрылась, но он не успел увидеть девушку, и любопытство Доменико так и осталось неудовлетворенным. Неужели это та самая девушка? До него не раз доходили слухи, будто бы хористки из Оспедале временами принимают ночных гостей, но одно дело принимать их в своих родных стенах, но оказаться здесь? Доменико Торризи был человеком бывалым, бесчисленные дипломатические вояжи в роли посланника дожа и многолетняя изматывающая вражда с представителями рода Челано научила не упускать из вида ничего, что даже в незначительной степени могло показаться малопонятным или таинственным, и эта постоянная, доведенная до автоматизма готовность и наблюдательность не раз сослужила ему добрую службу, но загадке сегодняшнего вечера, похоже, так и суждено остаться неразгаданной.

Анджела снова обратилась к нему.

— Почему бы нам всем не побыть здесь до утра? Мне что-то не хочется уходить отсюда. — Она всегда недолюбливала холодную погоду и вышла из дома явно вопреки здравому рассудку.

Собравшиеся за столом громко выразили согласие остаться здесь, в тепле, вместо того, чтобы бегать из одного заведения в другое по продуваемым всеми ветрами ночным улицам Венеции. Доменико улыбнулся, но скорее его улыбка адресовалась ему самому, нежели приятелям.

— Прекрасная идея. — Таким образом, у него оставался шанс все же распутать этот клубочек.

Аликс и Мариэтта продолжали сидеть в уютном алькове, сняв маски, они счастливо улыбались друг другу, на их лицах трепетали отблески пламени стоявшей на столе свечи. Стены алькова, расписанные причудливым узором, в котором преобладали райские птицы и цветы, отделяли их от остального мира, никто не мог ворваться сюда, в их тихую гавань, и помешать, и это благостное чувство умиротворенности и изолированности очень располагало к откровенной беседе. Мариэтта рассказывала о своей жизни в школе.

— Оказывается, выйти за ее стены гораздо проще, чем я думала, — победно восклицала она. — Самым трудным оказалось обзавестись этим. — Она показала ему ключ и с юмором в двух словах описала юноше их ночную вылазку. Аликса очень удивила и позабавила решительность обеих девушек. Мариэтта нравилась Аликсу все больше и больше, раскрасневшаяся, возбужденно жестикулировавшая, она сидела в своем скромном платье с единственным украшением — подаренной им белой зимней розой; рыжевато-золотистые волосы поблескивали в свете свечи. Во время Большого турне Аликс раз или два, ну, может, от силы три, переживал легкие, ни к чему не обязывающие романы, но чувства, которые вызывала в нем сидящая девушка, даже отдаленно не напоминали ему то, что уже приходилось переживать.

— Твое везение — мое счастье, — признался он, шутливо дотронувшись до ее чашки кофе своей, будто кубком с вином.

— Моя подруга Элена сыграла здесь очень важную роль, — заметила Мариэтта.

Но его, казалось, никто и ничто, кроме нее самой, не интересовало.

— А этого ключа, случайно, не хватятся, пока тебя нет? — спросил он, придвигая к ней серебряную тарелку с пирожными.

Мариэтта выбрала пирожное в форме изящного кольца.

— Надеюсь, этого не произойдет. Как только вернусь, сразу же положу его на место.

— Как ты это сделаешь? Снова проберешься туда ночью?

— Нет. Директор школы не часто пользуется этой комнатой, и она большей частью пустует. Ничего не стоит на секунду забежать туда и снова повесить ключ на кольцо. — Она ободряюще улыбнулась. — Расскажи лучше, где ты успел побывать? Откуда началось ваше путешествие?

— Начали с Голландии. — Там он сделал первое в этом путешествии приобретение — картину Хальса, и Мариэтте очень захотелось узнать о том, как это произошло и что это была за картина. Ее интересовало, как они ехали через земли Германии, спускались вниз по водам Рейна. Глядя на него во все глаза, она не пропускала ни слова о швейцарских Альпах и о княжествах Италии, о Флоренции и Риме, и о занятных развалинах, которые ему пришлось увидеть в Помпеях.

— После двух месяцев, проведенных в Греции, снова вернулись в Италию полтора месяца назад.

— А куда вы отсюда поедете?

— В Вену, потом в Париж, затем — домой, — Аликс со смехом поведал ей, как они под разными предлогами при любом удобном случае старались улизнуть от своего наставника. — Мы уже вдоволь насмотрелись на руины, архитектурные памятники, произведения живописи, крепостные стены и замки. Теперь хочется просто насладиться весельем венецианского карнавала.

Он сообщил, что со своим приятелем Анри мало-помалу начинают ориентироваться в городе, но вот вечером, однако же, ему пришлось изрядно поплутать. Мариэтту очень позабавил его рассказ о том, как он бегал по переулкам в поисках Оспедале делла Пиета.

— Ты действительно подумал, что мы сможем как-то разминуться с тобой? — недоверчиво спросила она.

— Да, мне так показалось.

— Значит, ты уже готов был уйти, не дождавшись меня? — хитровато прищурившись, спросила она.

— Нет! — горячо запротестовал он. — Я бы прождал тебя до самого рассвета!

Мариэтта раздумывала, говорит ли он правду или нет, и, в конце концов, поверила ему. Она владела навыками беседы с мужчинами, пытавшимися флиртовать с ней во время антрактов, когда им приходилось давать концерты на многочисленных приемах, но здесь другая ситуация. Никогда еще в жизни ей не приходилось оказываться наедине с мужчиной, да и Аликс, похоже, неплохо разбирался во всех закоулках того, почти незнакомого ей мира, в котором она внезапно оказалась.

— Очень хорошо, что ты нашел такое приятное место, чтобы встретиться и поговорить, — беззаботно сказала Мариэтта. — Не скрою, я впервые сижу в кофейне. Конечно, когда мы выходим в город в сопровождении сестер-монахинь, всегда стараюсь ненароком заглянуть в окна, если случается проходить мимо кофеен, и я очень часто задумывалась, что когда-нибудь окажусь за столиком и смогу спокойно сидеть и болтать ни о чем. Когда я еще жила дома, то у нас вечно недоставало денег на такие развлечения, да и к тому же ближайшее кафе находилось от нас Бог знает где.

— Расскажи про свою жизнь.

Прозвучало это вполне серьезно, и она с любопытством поглядела на юношу. Его глаза пытливо смотрели на нее, но все же в уголках красиво очерченного рта она сумела заметить едва заметную тень улыбки, доброй и искренней, казалось, он хотел доказать, что это не просто интерес с его стороны. Она ощутила — он протягивает ниточку, которой суждено связать их, и если она расскажет обо всем, что было в ее жизни, то, наверняка, появятся и еще ниточки, более прочные, позволяющие строить планы и лелеять надежды, связанные и с ним, и тем, другим миром.

— А что тебе хотелось бы знать обо мне? — осторожно поинтересовалась она.

— Все, вплоть до сегодняшнего вечера. До этой самой минуты.

— Ты ведь уже кое-что знаешь обо мне, — ответила она, сделав маленький глоток кофе, — поэтому следовало бы тебе рассказать сначала кое-что о себе.

— Мне известно, что ты девушка из Оспедале делла Пиета, которая поет, словно жаворонок.

Услышав из его уст такое знакомое ей сравнение, она невольно вздрогнула и почувствовала, как натянулась, внезапно став прочной, эта тонкая нить.

— С самого детства не слышала, чтобы кто-нибудь так отзывался о моем голосе.

— А кто это был? Твой отец? Или мать? Может быть, брат или сестра?

— Нет, старый друг нашей семьи, его зовут Изеппо. Он с женой всегда приезжает на мой день рождения. Это он привез мою мать и меня сюда.

— Расскажи мне про этот день. Когда он был: зимой или летом? Осенью или весной?

Эти вопросы вызвали в ней такую круговерть мыслей и воспоминаний, что она была не в состоянии справиться с собой и просто отмахнуться от них. Вероятно, все началось уже тогда, в лавке масок? Может быть, ему удалось поймать ее в ловушку с момента их первой встречи? Наверное, ведь почему в таком случае она обезумела настолько, что ставит под удар свое будущее благополучие ради какой-то авантюры, не имеющей как прошлого, так и будущего.

— Это случилось в конце лета. — Она чувствовала, будто ее воля расплавляется, улетучивается куда-то, и даже голос становится другим. — Мы добирались сюда на барже Изеппо по реке Брента, и я впервые увидела Венецию на закате — мне она показалась золотым сказочным городом, плывущим по воде. — Мариэтта замолчала, и он заметил боль в ее глазах оттого, что воспоминания разбередили старые раны в душе.

— А что было потом? — тихо спросил он.

Вздохнув, она продолжила свой рассказ. Аликс слушал ее, не перебивая и не спуская глаз с лица девушки, которая, подобно небу в солнечный ветреный день, то освещалось солнцем надежды и радости, то снова покрывалось тучами сомнений и печали. Он чувствовал каждый нюанс ее голоса. Она говорила лишь о событиях и ни разу не углублялась в свои переживания. — Прошло много времени, прежде чем я осознала, насколько же милосердна судьба ко мне, лишив меня матери в тот день — это избавило нас от мучительной боли расставания навсегда. Сейчас мне кажется, что ни она, ни я не перенесли бы разлуки.

— Твоя мать — мужественная женщина, — с уважением произнес он.

— То же самое произнес и Изеппо в то утро, когда она умерла. Он рассказал мне, что она знала о своей болезни, болезни смертельной, и не питала никаких иллюзий на излечение. А когда он уехал, оставив меня с чужими людьми, возникло чувство, что я свалилась в бездонную пропасть, из которой уже никогда и ни за что не выбраться. Меня до сих пор берет дрожь, когда приходится об этом вспоминать, — поежилась она. — Да и вообще, не следовало рассказывать обо всем этом, тем более первой.

— Нет, нет, это не так. Это единственный способ узнать друг друга как следует.

— Я вижу тебя впервые, — вырвалось у Мариэтты, и ее слова прозвучали почти как вызов.

— Уже не впервые, — Аликс протянул руку через стол и сжал ее ладонь. — Конечно, моя жизнь отличалась от твоей, и все же я чувствую, что между нами протянулась нить взаимопонимания. — Он наклонился к ней. — Мариэтта, мы должны увидеться снова!

Она невольно отшатнулась.

— Нет, это не повторится никогда.

— Может быть, ты так думаешь, но я нет.

Сам того не желая, он напомнил, что ей пора возвращаться в Оспедале.

— Мне нужно идти! — Мариэтта беспокойно заерзала на стуле. Она чувствовала, если уйдет сейчас, эти нити, связывавшие ее с Аликсом, можно оборвать.

— Нет, подожди. Еще немного, всего несколько минут. — Аликс накрыл ладонью ее руку и почувствовал, что Мариэтта дрожит. — Ключ! Мне нужно сделать его оттиск на свечном воске — возможно, я сумею изготовить еще один ключ для тебя. Тогда, по крайней мере, хоть буду знать, что у меня есть еще одна возможность увидеть тебя.

Мариэтта раздумывала, а он с озабоченным видом ждал, что же скажет девушка, и больше всего на свете боялся, что она в ответ покачает головой. Когда она нагнулась, чтобы взять маленький бархатный мешочек, лежавший на кресле подле нее, он вздохнул с облегчением. Мариэтта извлекла ключ и подала Аликсу и в ту же секунду поняла, что больше не принадлежит себе, что теперь она во власти этого молодого француза, и при этой мысли ее пронзило ощущение счастья и близкой желанной свободы.

Он быстро вдавил ключ в комок воска и, подозвав официанта, велел ему вынести воск ненадолго на холод чтобы он затвердел. И в ожидании, пока официант выполнит поручение, разработали план, как Аликсу передать ей ключ.

— Я понимаю, чем ты рискуешь, все связанное со мной для тебя — опасность, — с нежностью произнес Аликс. — Но могу сказать, что эта встреча — самое важное событие в моей жизни. Я влюбился в тебя, Мариэтта. — Когда она отдавала ключ, он вспомнил, что уже видел такое выражение ее лица во время самой первой встречи в лавке масок. Мариэтта не сомневалась, что Аликс говорил искренне, она чувствовала это и по его сиявшему, от восторга взгляду, и по взволнованному голосу. Она не стала анализировать собственные чувства, боясь обнаружить в себе нечто большее, нежели просто желание отправиться на это свидание, чтобы ощутить свободу и ее вкус.

— Верю, — тихо согласилась она, заставляя вести себя разумно, — но всем известно, что воздух Венеции — особый, он обладает способностью околдовывать приезжих.

Он наклонился к ней.

— Ты и только ты способна околдовать меня навсегда! — страстно заявил он.

Ей показалось, что никто и никогда больше не скажет ей таких приятных и искренних слов. Они словно закрепляли союз между ними, но она не решалась ему сказать сейчас об этом — слишком уж много сложностей ожидало ее впереди. Мариэтте хотелось сказать что-то хорошее, ласковое, но за занавесками вдруг послышалось многозначительное покашливание официанта. Это место не предназначалось для интимных любовных свиданий, но если клиенты были в этом заинтересованы, за небольшую доплату можно было добиться некоторой уединенности — хозяева шли навстречу их пожеланиям.

Доменико Торризи повернулся и увидел, что загадочная женщина уходит в сопровождении молодого спутника, на ней снова маска, а ее роскошную темно-рыжую копну надежно скрывал от чужих глаз большой капюшон.

Вооружившись фонарем, Аликс взял Мариэтту под руку, и оба вышли в ночь. Снег перестал идти, и девушка боялась, что теперь у входа в Оспедале останутся ее следы, но Аликс пообещал, что затопчет их.

— Ну и хитрецы же мы с тобой! — Аликс тихо засмеялся, ставя на землю фонарь. Потом, обняв ее за плечи, повернул к себе. Мариэтта безмолвно повиновалась, прижалась к нему, и их замерзшие губы, холодные, как зимняя ночь, слились в нежном и страстном поцелуе. Время, казалось, перестало существовать. Потом она, едва слышно вздохнув, мягко отстранилась. Отперев замок, он вернул ей ключ, врученный ему на этот вечер, как символ доверия.

— Спокойной ночи, — прошептала Мариэтта и, бесшумно проскользнув в дверь, исчезла. Дверь без единого скрипа затворилась.

На следующий день Аликс еще раз посетил лавку Савони. Хотя Мариэтта очень хорошо смотрелась в своей моретте, маска имела ряд недостатков, в частности, в ней нельзя было говорить.

— Добрый день, синьор, — подобострастно приветствовал его мастер Савони. — Что вы пожелаете сегодня? Еще одну маску?

— Да, но не для себя. Хотелось бы приобрести у вас самую лучшую вот из этих. — Он указал на одну из тех, что пыталась примерить Мариэтта, когда он увидел ее, стоявшей перед зеркалом.

— Это маска Коломбины, — Леонардо взял несколько штук с полок и еще две снял с крючков на стене и разложил на прилавке перед Аликсом. Юноша в нерешительности уставился на это пестрое многоцветье, но вскоре остановил свой выбор на изготовленной из зеленого бархата и имевшей по бокам отделку из маленьких золотых бисеринок — одной из самых дорогих в этом магазинчике. Леонардо одобрительно кивнул.

— Это прекрасная вещь вышла из-под рук очень опытного мастера, — уверял он юношу. — Не желаете приобрести к ней и мантилью?

Он выбрал и мантилью, легкую, почти воздушную, из тончайших кружев Бурано. Две драгоценные покупки, тщательно упакованные и помещенные в красивую коробку, Аликс взял под мышку, снял шляпу, поблагодарил хозяина и ушел. После этого он отправился к другому мастеру на Мерчерии, чтобы получить новый ключ, который тот обещал изготовить по слепку. Для Аликса изготовили даже целых два, на тот случай, если один из них случайно обнаружат и отберут у Мариэтты, то у него все равно останется другой, и он сможет тайком пробраться к ней.

Воскресным утром Жюль собирался отправиться на мессу в церковь Сачта Мария делла Пиета, когда к нему зашел Аликс, одетый, умытый и свежевыбритый.

— Я иду с вами, месье граф.

Жюль знал, что Аликс и Анри болтались неизвестно где почти до самого рассвета и вернулись в карнавальных костюмах.

— А ты случайно не пьян? — мрачно осведомился он. — Если пьян, то там тебе делать нечего.

— Нет, совершенно трезв — я еще вчера вечером принял решение сходить сегодня утром к мессе.

— А Анри где?

— Спит.

«Вероятно, потому, — подумал про себя Жюль, — что был вчера пьян в стельку, а вот Аликс, оказывается, нет». Хмыкнув, Жюль кивнул Аликсу следовать за ним. Снег уже не шел, а под ногами весело хлюпала полу-растаявшая снежная каша. Звон колоколов бесчисленных церквей раздавался отовсюду, он был неотделим от Венеции, как и музыка. Стая голубей, громко хлопая крыльями, поднялась в воздух, когда они пересекали площадь Сан-Марко, всю усыпанную пестрым карнавальным мусором — оборванными тесемками, яичной скорлупой, сломанными и растоптанными масками, попалась даже розовая туфелька с розочкой.

— Мы с Анри заявились где-то около двух, — рассказывал Аликс, чуть не наступив на маску свиньи, лежавшую на брусчатке. — Вчера здесь было много музыки, все танцевали, пели, пили, будто это не зима, а лето. Повсюду висели яркие разноцветные фонарики. Наш Анри увлекся какой-то синьорой, а может быть, синьориной в маске домино, а когда разглядел как следует ее руки — бросился бежать, ей, наверное, лет под сто!

— Вот значит, как! Ну, знаете, ведь в конце концов и на карнавале не всегда везет, — сухо прокомментировал Жюль. — Кстати, как вам нравится эта поездка?

— Очень, спасибо. — У Аликса было что сказать на этот счет, но не мог же он объяснять этому старикану, что жизнь для него круто переменилась в тот день, когда он повстречал Мариэтту. Она утратит смысл, если ее не станет рядом, и он страдает даже здесь, не где-нибудь, а именно в Венеции, этом городе, созданном для счастья. Ему казалось, что он сходит с ума. Это все равно, что оказаться в числе приглашенных на роскошный банкет и вдруг потерять аппетит. Любовь и есть своего рода безумие. Ему уже приходилось где-то читать нечто подобное, очень напоминавшее временное помешательство, что собственно, и доказывали его собственные переживания недавнего прошлого. Но хотя и виделись-то они всего лишь три раза — тогда в лавке, потом — на концерте и вот теперь — в одной из кофеен, Аликс твердо знал, что эти встречи — нечто совершенно иное, не похожее на его прежние романы.

Когда они подходили к церкви, Аликс с надеждой взглянул на окна располагавшейся тут же Оспедале, в переулке которой они ночью встречались. Глядя на окна, он пытался угадать, где ее окно, но как угадать, если их столько! И он, опустив голову, последовал за своим наставником в церковь. Восхищенный взгляд Жюля зачарованно скользил по шедеврам: живописи, украшавшим алтарь и потолок, расписанный великим Тьеполо, Аликс же не отрывал взора от решетки, ограждавшей галереи хоров, за которой ощущалось какое-то движение — хористки Оспедале занимали свои места. Вскоре появился пастор, и служба началась.

Мариэтте, стоявшей за одной из нижних решеток, которые располагались, подобно окнам, по обе стороны церкви, очень хорошо был виден Аликс, склонившийся в молитве, разумом сосредоточившийся на небесах, в то время как его сердце наполняло земное — она, единственная и любимая Мариэтта. И когда она запела сольную партию, юноша не мог не узнать этот неповторимый голос.

Когда месса закончилась, Мариэтта чуть поотстала от колонны товарок, спешивших в Оспедале. Она сделала вид, что никак не может отыскать куда-то запропастившийся очень важный лист партитуры, на самом деле спрятанный у нее на груди. И Аликсу тоже повезло: Жюль вдруг пожелал более детально ознакомиться с церковными сокровищами. С напускным безразличием Аликс приблизился к массивной деревянной скамье у стены и незаметно положил ключ, как они и условились с Мариэттой еще в кофейне. Молодой человек покинул церковь в сопровождении своего наставника, и Мариэтта незаметно забрала ключ.

На Рива делья Скьявони, когда Жюль с Аликсом поднимались по ступеням мостика, перекинутого через канал, навстречу им вышел хорошо одетый мужчина в белом завитом парике: И Жюль, и ой почти одновременно узнали друг друга, они были знакомы с давних пор, еще со времен Версаля, хотя и не виделись очень много лет.

— Неужели это он? — воскликнул изумленный Жюль. — Мсье маркиз де Герар!

— Мсье граф де Марке, если не ошибаюсь! — Они сердечно приветствовали друг друга, и тут маркиз обратил внимание на Аликса. — А кто этот молодой человек? Ваш племянник, или, может быть, ваш сын от второго брака?

Жюль вынужден был проглотить похожее на обиду чувство.

— Нет, ни то, ни другое. Прошедшие годы не принесли мне такого счастья. Разреши представить тебе мсье Дегранжа, одного из моих учеников, которого я имею честь сопровождать в его Большом турне.

Когда он объявил во всеуслышание, что нанялся в домашние учителя к нуворишам из буржуазии, он был готов к убийственной иронии и уже собирался дать окорот этому маркизу и чинно шествовать дальше. Но этого не потребовалось. Напротив, старый приятель-аристократ, вежливо поприветствовав Аликса, принялся рассказывать о том, что они с женой сейчас вынуждены жить в Венеции, поскольку в Версале он стал жертвой какой-то вероломной интриги и впал в немилость у короля.

— Ты должен придти к нам отужинать вечером и вы, мсье, тоже, — сказал маркиз, заканчивая разговор. — И захватите с собой и вашего второго молодого человека. Моя жена будет в восторге вновь встретиться с вами, мсье граф. У нас тут целый цветник, сплошные внучки, которые с удовольствием встретят мсье Дегранжа и его приятеля-партнера для танцев. Когда вы придете к нам, то увидите, что мы здесь основали своего рода маленький Париж.

Упоминание о танцах сразу же навело Аликса на мысль, что из-за них придется поставить крест на сегодняшней встрече с Мариэттой, а этого он никак не мог допустить. Но что же делать? Может быть, он еще застанет ее в церкви? Юноша поспешно поклонился.

— Извините, мсье. Мне кажется, я позабыл трость в церкви. — И прежде, чем Жюль и его приятель виконт успели что-то сказать, он, круто повернувшись, почти бегом направился в сторону церкви Санта-Мария делла Пиета. Наставник принялся опровергать, что он, дескать, не брал с собой никакой трости в это утро, но Аликс даже не обернулся. Зайдя в церковь, он стянул с головы треуголку и огляделся — церковь пустовала, но в боковом приделе он заметил Мариэтту, уже взявшуюся за тяжелое кольцо ручки, чтобы открыть дверь.

— Мариэтта! Подожди! — Он поспешил к ней. — Ключ у тебя? — тяжело дыша, спросил он.

Она улыбнулась.

— У меня.

— Хорошо. — Он быстро заговорил. — К сожалению, планы изменились, и я не могу придти в переулок, но завтра в полночь я буду там непременно.

— До свидания! — Она чуть взмахнула рукой на прощание, и дверь за ней закрылась. Мариэтта поспешно спускалась по узкой лестнице, ведущей к Оспедале, и там, где раньше она прятала партитуру, теперь лежал ключ.

Маркиз вместе со своей супругой снимали роскошный Палаццо Кучино на канале Гранде. Сидя в гондоле, по пути к маркизу Жюль уверял Аликса и Анри, что их ожидает один из самых изысканнейших вечеров в их жизни.

— Никаких гротескных венецианских масок и карнавальных костюмов, — уверял он. — Никаких шпионов Совета Трех, рыщущих повсюду, и никакого вина, которое бы отдавало уксусом, никаких…

— …красавиц-венецианок, — закончил за него Анри.

— Я хотел сказать — никакого ореола таинственности и вообще никаких тайн. Все будет очень по-французски! — с этими словами он послал в пространство воздушный поцелуй.

Аликс подумал про себя, что его наставник ошибался — у него-то уж была тайна, да еще какая.

Вечер оказался именно таким, как и предполагал Жюль. Величина залов и пышность их отделки, а также помпезная мебель ничем не отличались от парижских. Явились около полусотни его соотечественников и соотечественниц, и ни на ком не было ни мантильи, ни масок, к которым Аликс уже успел привыкнуть. И за весь вечер никто и слова не произнес по-итальянски. Оркестр на галерее весь вечер играл одну лишь французскую музыку.

Маркиз и маркиза де Герар проявили себя гостеприимными хозяевами — кроме Аликса и Анри, находилось и еще несколько молодых людей, прибывших в Венецию с той же целью, что и они. Было еще много пожилых и не очень пожилых супружеских пар, а также и новоиспеченные супруги, отправившиеся в свадебное путешествие. Среди членов семьи маркиза де Герара присутствовали и те самые внучки, о которых он упоминал во время их первой встречи на мосту. Их оказалось в общей сложности пятеро, одна из них — замужняя и в сопровождении супруга, а возраст остальных колебался от девяти до девятнадцати лет, причем старшая умудрилась уже овдоветь, они выглядели очень милыми созданиями.

Аликса опекала именно девятнадцатилетняя вдова. Взяв Аликса под руку, она сопроводила его к ужину. Ему уже успели нашептать, что она вышла замуж довольно рано — в шестнадцать лет, за какого-то полумертвого старика, который год спустя отбыл в мир иной. Ее наряд и обилие драгоценностей говорили о том, что покойный муж недурно обеспечил ее, но в ее манерах не замечалось и следа высокомерия и безвкусицы. Вообще она производила впечатление женщины умной и скромной, с глазами газели, внимательно изучавшими молодого земляка из-под полуопущенных длинных ресниц; тонкие, изогнутые дугой брови и даже формально-однообразная прическа не портила впечатления. Возле уголка хорошенького маленького рта выделялась модная в те времена родинка, которая тоже лишь делала ее привлекательнее. По странному совпадению, у него тоже имелась такая же, но выше, на щеке, и она шутливо прокомментировала это совпадение, явно рассчитывая и на более глубокое сходство. Ее звали Луиза д'Онвиль.

У длинного, сверкавшего хрусталем стола Аликса вовлекли в светскую беседу, чему он несказанно обрадовался. Дама оказалась для него идеальным партнером для разговора, потому что его мысли, постоянно вращавшиеся вокруг Мариэтты, явно не располагали его к разным веселым проделкам и шуточкам, а ведь именно этого ожидали от него ее младшие сестры.

А вдове он понравился в свою очередь именно тем, что не пытался с ней заигрывать. Очень многие, едва познакомившись и убедившись, что она — вдова, либо очертя голову бросались флиртовать с ней или, наоборот, почуяв запах денег, немедленно приступали к сватовству. Воспоминания о прежнем браке с человеком намного старше ее, замкнутым, грубым и вульгарным, который обходился с ней, как существом безмозглым, все еще беспокоили молодую женщину. Она никогда не могла понять, почему отец, любивший ее больше всех, дав образование и воспитание не хуже, чем мужчинам, выбрал для нее такую партию? Возможно, все упиралось в деньги? В огромное наследство? Вполне вероятно, это так и было. И теперь беседа с Аликсом, в котором она видела собеседника, равного себе, явилась приятной неожиданностью.

— Так вы из Лиона, мсье Дегранж? — переспросила она после того, как несколько типов, сидевших поблизости, навострив ушки на макушке, с энтузиазмом отдались долгой беседе на научные темы, о каких-то там экспериментах, которые они не то совместно проводили, не то о них читали. — Мне знаком этот город по виду, который открывается с Фур-вье, там мой дядюшка Анри с женой обосновались после его ухода в отставку из армии.

Выяснились и общие знакомые. Луиза — женщина наблюдательная и не лишенная остроумия — многое замечала, что вызывало у него улыбку. И настроение Аликса неожиданно улучшилось — вечер не оказался потерянным, чего он боялся.

После ужина гостям предложили карточные игры и танцы, и они стали расходиться лишь после того, как выставили холодные закуски и шампанское. Уже начинало светать, и холодный дождь смыл последние остатки снега на набережных и улицах Венеции. В теплом воздухе пахло сыростью.

— Погода так же переменчива, как и сердце молодой девушки, — комментировал маркиз, стоя на ступенях, ведущих к каналу. Он сопровождал Жюля, Аликса и Анри к ожидавшей их гондоле. Луиза тоже вышла вместе с отцом, попрощалась с гостями, подумав про себя, что и мужчины в этом смысле вряд ли уступят девушкам.

Как было условлено, на следующую ночь Аликс, отперев дверь, ведущие в переулок, пробрался к галерее, где они с Мариэттой должны были встретиться. Ночь выдалась на редкость безлунной, на небе сверкали яркие звезды. Когда он заслышал приближающиеся шаги девушки, шепотом позвал ее, боясь испугать своим внезапным появлением из темноты. Но она, едва завидев его, раскрыв объятия, подбежала, и они обнялись. Аликс сжимал в своих руках ее замерзшие ладони.

— Ты так рискуешь! — взволнованно зашептала она, явно встревоженная тем, что он имеет еще один ключ. — Ведь, если наш сторож во время обхода обнаружит тебя, он тут же арестует, как какого-нибудь грабителя!

— Мой риск не сравнить с тем, какой опасности подвергаешь ты себя, встречаясь со мной. Ты положила ключ на место?

— Положила. Никто ничего не заметил.

Оказавшись за оградой в переулке, она стала надевать моретту, которую захватила с собой, но Аликс остановил ее.

— Сегодня ты наденешь другую, — торжественно объявил он, вручая лакированную шкатулку. — Надень вот это, будешь выглядеть получше.

При свете его фонаря она увидела сверкнувшие на фоне зеленого бархата золотые блестки. Поверх сложенной мантильи лежала маска.

— Ой, какая красота! Это же моя любимая Коломбина!

Примерив принесенные подарки, Мариэтта, встав на цыпочки, поцеловала Аликса в знак благодарности, и тут же увернулась от него так быстро, что он не успел поймать ее. Пританцовывая и что-то напевая, она шла чуть впереди по переулку.

— Вот теперь я по-настоящему свободна, — радостно воскликнула девушка, обернувшись к нему, не обращая внимания на то, что их могли услышать. У Аликса мелькнула мысль, не было ли это оплошностью — дарить ей все сразу. Может, действительно, в этой маске и мантилье таилась гораздо большая свобода для нее, чем нужно. Меньше всего на свете ему хотелось самому пасть жертвой этой свободы. Он догнал ее, и они пошли вместе.

— Мариэтта, Не отправиться ли нам на ридотто?

— Конечно, ужасно хочется! Ой, как здорово оказаться по другую сторону решетки! А куда пойдем? — Он назвал ей дом, и она согласно кивнула. Это как раз там, где ей довелось увидеть Доменико Торризи без маски. — Мы вполне можем пойти туда. Музыканты Оспедале выступают где-то в другом месте.

— А разве это так уж важно? Все равно тебя никто в этой маске не признает, — успокоил ее Аликс.

Мариэтта улыбнулась. Конечно, мужчине не понять — девушки из оркестра тут же недоуменно переглянулись бы, стоило бы ей только появиться в зале, даже в маске.

— Узнали бы не меня, а бархатное платье, какого нет больше ни у кого, потому что я сама подбирала цвет, фасон и материал для него.

Если бы она знала, что получит от Аликса в подарок маску Коломбины и мантилью, она непременно надела бы свое самое лучшее платье, но ничего — пусть все будет так, как есть — лучше, в конце концов, одеться как можно скромнее и не привлекать внимания. Мариэтта вдруг почувствовала себя в полной безопасности.

Когда Аликс сопровождал ее в буфет на ридотто, ей показалось, что она, не касаясь пола ногами, летит по воздуху. Сознание того, что ее никто не узнает, что можно разговаривать, есть, пить, не снимая маски, даже петь, если чуть-чуть изменить голос, совершенно вскружило юную голову. Она навсегда сохранит моретту, очень любимую маску, но получить в подарок Коломбину — ее давняя мечта, и вот она сбылась. За ужином она расспрашивала Аликса о его семье, доме, жизни, просила рассказать обо всем, вплоть до последней стычки с отцом. после которой он отправился в Большое турне.

— Ты что, совсем не ладишь с отцом? — недоверчиво спросила Мариэтта. — Или все же находишь общий язык?

— Удается, если сознательно избегать разговоров на политические или деловые темы. Он не может понять, что Франции буквально во всем необходимы перемены. Но мне не хочется говорить обо всем этом с тобой, во всяком случае, не здесь и не сейчас.

Доменико Торризи, сидевший за одним из столов в игорном зале, отвлекся от игры и встал: в манере держаться только что появившейся женщины, чье лицо скрывала маска Коломбины, показалось что-то очень знакомое. Сквозь прорези для глаз своей бауты он внимательно смотрел на нее. Пришедшие заняли места за одним из столов. Выяснилось, что женщина здесь впервые и незнакома с правилами игры. Ее спутнику пришлось объяснять буквально все, каждую мелочь, но она оказалась способной ученицей. Когда они перешли к другому столу, игра за которым требовала больше сноровки и умений, она очень скоро вникла в суть игры и, пару раз выиграв, как ребенок, засмеялась.

Мариэтта утратила чувство времени. Она так увлеклась игрой, что даже не придала значения тому, что рядом с ней освободилось место, и на него тут же кто-то уселся. Она ничего не видела вокруг, кроме двух игральных карт у себя в руках, пребывая в полной уверенности, что сейчас непременно выиграет, и уже собиралась назвать ставку, когда тихий мужской голос проговорил прямо на ухо.

— Как же вам удалось пробраться через стены Оспедале, маэстра Мариэтта?

Карты выпали у нее из рук, и вырвался приглушенный не то стон, не то кашель, она в диком страхе посмотрела на того, кто к ней обращался. Откуда этому человеку в маске известно такое? Она видела сверлящий взгляд серых глаз, и тут же поняла, что любое высказанное ею опровержение бессмысленно. Сидевший по другую руку от нее Аликс обеспокоенно поинтересовался, в чем дело, но она даже не повернулась к нему, не в силах отвести взора от глаз Доменико Торризи.

— Не выдавайте меня! — сквозь зубы выдавила она, и в свистящем шепоте не было ни мольбы о пощаде, ни требования.

— Можете довериться мне, — успокоил он, снова углубившись в игру.

Дрожа, Мариэтта вскочила из-за стола и бросилась к выходу, Аликс быстро последовал за ней.

— Что произошло? — он почти кричал, когда они оказались в вестибюле.

Она лишь молча покачала головой, а когда вышли на улицу, без сил упала ему на грудь.

— Этот человек! Синьор Торризи! Узнал меня!

— Но как ему удалось?

— Он мог узнать только по волосам, их цвет выдал меня, они, должно быть, видны через кружевную мантилью.

— Да, верно, чуть-чуть видны. Но ничего, я завтра куплю тебе шелковую.

— Он сказал, чтобы я не беспокоилась и доверилась ему. — Мариэтта так расстроилась, что даже не сразу сообразила, в какой стороне Оспедале. Аликс загородил ей дорогу, и взяв за руки, настороженно спросил.

— А ему можно доверять?

— Думаю, можно.

Они дошли до двери в переулке и отперли ее. Аликс решил пройти на территорию Оспедале вместе с Мариэттой. Обнявшись, они шли к галерее. Мариэтту все еще сотрясала нервная дрожь, юноша осторожно поднял ее маску и нежно поцеловал. Больше всего на свете он боялся, что их встречи на этом прекратятся.

— Пожалуйста, не говори, что это наша последняя встреча, Мариэтта, — его голос срывался от волнения. — Здесь сколько угодно тихих, спокойных мест, где нас никто не увидит, и этот синьор Торризи тоже.

Он почувствовал, как напряглось ее тело. Внезапно девушка сжала в ладонях его лицо и поцеловала. Так она его еще не целовала. Мариэтта посмотрела ему прямо в глаза.

— Аликс, пойми, не Торризи я боюсь! Не думаю, что ему так уж хотелось меня выдать, ведь я не из фамилии Челано. А насчет наших встреч, так вот — давай в следующий раз лучше отправимся танцевать. Чего хочется больше всего, так это протанцевать всю ночь напролет. Всю ночь, до самой зари!

— Твое желание исполнится, Мариэтта. Я все сделаю, чтобы оно исполнилось! — клялся Аликс, снова обняв ее и поцеловав. Когда его сильная рука сжала ее обтянутые бархатом упругие груди, это вызвало у нее сладкую томительную боль, доселе не изведанную, испугавшую ее, и она снова увернулась.

— Спокойной ночи, Аликс, — прошептала она, хотя до рассвета оставалось всего пара часов, и побежала по темной галерее. Прокравшись в здание, она на миг замерла, прислонившись к стене, пытаясь разобраться в своих чувствах. Нет, больше не следует себя обманывать — она по-настоящему влюбилась в этого молодого француза.

В большой спальне Анджела Торризи лежала в объятиях мужа. Ее страшно заинтриговал его рассказ о том, как ему удалось раскрыть тайком сбежавшую из Оспедале девушку.

— Как же эта молоденькая маэстра решилась на такое? — поражалась Анджела. — Вот это смелость и решимость! Что и говорить, действительно, для любви нет и не может быть никаких преград.

Доменико улыбался. Ему доставило большое удовольствие видеть, как раскраснелось маленькое личико жены, каким огнем играли ее живые черные глаза.

— Может, это всего лишь жажда приключений. По ней видно, она натура азартная, я заметил это по ее игре. А молодой человек познает таинства ночной жизни Венеции.

Она укоризненно ткнула пальчиком ему в грудь.

— Доменико, не надо портить романтики очарования! Ведь ты не хуже меня понимаешь, что девчонка из Оспедале никогда бы не пошла на такой риск, не имея достаточно веской и серьезной мотивации, а в ее возрасте это может быть лишь любовь, и ничего больше. — И тут же принялась шутливо обвинять его: — Просто бесчеловечно с твоей стороны так напугать бедняжку.

— Как раз наоборот. Если уж мне удалось проникнуть сквозь ее маску, то другим и подавно. В следующий раз она будет повнимательнее и пусть меня благодарит за это.

— Но, Доменико, ведь тебе не раз приходилось видеть ее и без покрывала, и в покрывале, поэтому ты и узнал ее.

— Именно поэтому. А она, повторяю, в следующий раз будет осмотрительнее.

Анджела испытующе посмотрела на него.

— Значит, ты считаешь, что у нее будет этот следующий раз, ведь так?

— Уверен.

— Рада слышать. Потому что найдутся и такие, которые от радости в ладоши захлопают, если она попадется. — Для этой женщины любое проявление насилия или жестокости противно ее натуре. Не далее как вчера утром ей пришлось быть свидетелем жуткой картины: приговоренного к казни человека повесили за большие пальцы рук меж двух высоких колонн во Дворце дожей, причем колонн из мрамора более темных, розовых тонов, нежели остальные, специально предназначенных для подобных пыток. Она чуть было не свалилась в обморок от ужаса и сочувствия.

Доменико привлек Анджелу к себе и нежно поцеловал. Она отвечала на его ласки, его рука медленно сползала по спине, поглаживая нежную кожу ее бедер. За семь лет брака Доменико приходилось не раз переживать разочарования, неудачи, поражения, но их страсть друг к другу оставалась прежней. Его губы покрывали поцелуями ее груди и, когда он овладел ею, Анджела, как всегда, ждала, что будет зачат их сын, которого ей на этот раз обязательно удастся выносить, произвести на свет.

На следующий день, вернее, в следующую ночь, когда Аликс получил от Мариэтты заслуженный поцелуй благодарности за принесенную в подарок новую шелковую мантилью и плащ, она, как видно, позабыв, что снова могут нарваться на Доменико Торризи, опять потащила Аликса в тот же самый, игорный зал.

— Аликс, давай сегодня еще раз сходим туда, где были вчера! — упрашивала она молодого человека, ее глаза горели от возбуждения.

Как он мог с ней спорить? Аликс понимал, что с тех пор как они познакомились, привкус опасности, постоянно присутствовавший на встречах, лишь добавлял особую пикантность, и это нравилось Мариэтте. Обнимая ее за талию и чувствуя, что она не сопротивляется, Аликс подумал, насколько далеко смогут зайти их отношения.

Прежде чем усесться за игральный стол, Мариэтта внимательно оглядела всех присутствовавших игроков и зрителей.

— Торризи сегодня нет, — уверенно произнесла она. На этот раз она взяла с собой свои собственные деньги, и уже ее начальная, относительно скромная ставка заметно увеличилась после первой же попытки.

— Откуда ты можешь это знать? — недоверчиво спросил Аликс. — Все мужчины в этих баутах выглядят одинаково.

— Я бы узнала его из тысячи, будь он в чем угодно. — И тут же восхищенным шепотом добавила: — Смотри! Я и на этот раз выиграла!

К тому времени когда им нужно было уходить, от ее выигрыша почти ничего не осталось, лишь та небольшая сумма, с которой она пришла сюда и вступила в игру, но Мариэтту это не опечалило — она благодарила небо за то, что им и сегодня удалось прекрасно провести время. Когда они прощались в галерее Оспедале и Аликс прижал ее к себе, Мариэтта почувствовала силу мужской страсти, проснувшейся в молодом теле.

Несмотря на то, что ночные похождения Аликса и Мариэтты продолжались, и дни, и вечера его также были заполнены до отказа. Много времени Аликс и Анри по-прежнему проводили со своим наставником Жюлем, изучая памятники архитектуры как церковной, так и светской, и, казалось, никогда не иссякнут в этом городе шедевры мировой архитектуры. Юношу, несомненно, восхищали все постройки, но экскурсии доставили бы куда больше удовольствия, если бы с ним была Мариэтта. Ведь где-нибудь в Европе, в еще какой-нибудь другой стране, считалось вполне позволительным отправиться на прогулку с молоденькой, красивой девушкой в сопровождении ее дуэньи, а здесь, в Оспедале, оказывается, кроме дуэний, были еще и решетки, и не менее надежные, чем в любой тюрьме.

Много времени у Аликса уходило на отбор предметов искусства для; покупки и отправки домой. Какой-то многообещающий молодой художник из местных настойчиво вертел перед ними своим холстами, когда они сидели и пили кофе за вынесенными на улицу столиками в кафе «У Флориана». Прямо здесь Аликс купил картину, запечатлевшую двух синьор, пьющих горячий шоколад, так приглянувшуюся ему. Посетив несколько городов, Аликс с удовлетворением отметил, что у него появился собственный вкус. Он отправил домой приобретенное в Венеции небольшое полотно безвестного художника тринадцатого столетия, изображавшее Мадонну с ребенком, а также два вида на канал Гранде еще одного венецианского художника по имени Каналетто.

К этому добавлялись еще и постоянные приглашения в Палаццо Куччино на карты или танцевальные вечера. В один из вечеров Аликс сражался с маркизом в бильярд, после чего они уселись в его библиотеке, — рассуждали о политике и потягивали доброе французское вино. Выяснилось, что у них немало общих точек зрения на политические события, а мудрость и жизненный опыт маркиза умеряли излишнюю пылкость юноши, когда он высказывал свои утопические идеи о том, как можно было бы осуществить все необходимые реформы.

— Терпение и настойчивость, — советовал маркиз. — Это — единственно верный путь. Впрочем, мы еще побеседуем. Я знаю нескольких людей, которые были вынуждены, подобно мне, отправиться сюда, как в добровольную ссылку, и я уверен, что, прослышав про вас, непременно захотят с вами встретиться. Надо это устроить.

Вскоре и маркиз, и его супруга мало-помалу стали считать само собой разумеющимся, что Жюль и Анри превратились в непременных участников любой их программы развлечений. Постепенно Аликсу удалось поближе познакомиться и с Луизой. Симпатичная вдова ни в малейшей степени не привлекала его как женщина, но интересовала как источник информации о политических событиях как во Франции, так и Венеции. К тому же она обладала прекрасным музыкальным вкусом и недурно разбиралась в литературе и искусстве. Если юноша и задерживал порой на ней взгляд, то лишь для того, чтобы в очередной раз убедиться, как отличалась сдержанная, спокойная, даже немного нудноватая Луиза от той семнадцатилетней девочки, которая завладела его сердцем и по которой он начинал тосковать, едва успев проститься у дверей Оспедале.

Во время одного из музыкальных вечеров в доме маркиза Герара Луиза сделала Апиксу одно весьма заманчивое предложение.

— Мои дедушка и бабушка получили приглашение вместе со мной и сестрами принять участие в одном приеме, который вскоре состоится в Оспедале делла Пиета. У нас с вами нет разногласий по поводу прекрасных голосов девушек их хора. Одна из моих сестер пойти не сможет, потому что хочет встретить родителей, которые именно в тот вечер возвращаются из Вероны. Хотя, — суховато добавила она, — состоит этот хор из молодых мужчин, не думаю, чтобы ее остановило чувство долга к родителям. Не желаете пойти вместо нее? Я знаю, что ни дедушка, ни бабушка возражать не станут.

С трудом удержавшись от того, чтобы не захлопать в ладоши, он вежливо согласился. Когда во время очередной встречи с Мариэттой он сообщил ей эту новость, ее радости не было границ — лишняя возможность встретиться, даже ничем не рискуя.

Встреча должна была послужить возмещением той, которую он пропустил однажды по милости гостеприимных французов, не сумев подыскать благовидный предлог для того, чтобы вырваться от них пораньше. Не раз случалось и так, что он буквально на минуту приходил на встречу с Мариэттой, а в одну из ночей она и вовсе не пришла, заставив его напрасно прождать почти до рассвета. Аликс без конца смотрел на часы, желая убедиться, что не опоздал и пришел как раз вовремя, но девушки все не было. В конце концов, он был вынужден уйти.

Когда Мариэтта не появилась и на следующую ночь, Аликс не на шутку забеспокоился. Может быть, ее поймали, и их прошлая встреча была последней? Или, не дай Бог, этот Торризи нарушил свое обещание? В бесплодных ожиданиях прошло еще несколько ночей. Не раз Аликс сам пытался проникнуть в здание Оспедале, но всегда находил его двери крепко запертыми. Задрав голову, он мерил пространство под окнами, рискуя быть замеченным, в надежде, что Мариэтта случайно заметит его и догадается бросить записку, в которой объяснит происходящее, но свет в окнах то гас, то вновь зажигался, а девушка все не появлялась.

А Мариэтта тем временем сидела у постели больной девочки. Бьянка свалилась в горячке, и поскольку не могли определить, чем именно она больна, девочку решили изолировать в отдельной палате вместе с Мариэттой, которой тоже не разрешалось общаться со своими товарками. Она боялась, что инфекция может передаться Аликсу, поэтому не стала передавать никаких записок, и юноша оставался в неведении.

Но вот настало утро, когда ни Мариэтте, ни Элене уже не требовалось больше просиживать долгие часы у постели больной девочки — температура, наконец, спала, и признаков ни оспы, ни, не дай Бог, чумы не оказалось.

— Сегодня хорошая погода, — устало произнесла Мариэтта, на секунду задержавшись у окна. Вдруг ее голова поникла и плечи вздрогнули. — Я так боялась, что мы потеряем Бьянку, — всхлипывая, сказала она.

Мариэтта высказала вслух то, что мучало обеих девушек в последние несколько дней, но ни одна из них не решалась сказать вслух. Они ни на минуту не забывали об этом, прикладывая к горящему тельцу ребенка примочки, давая ей напиться, протирая потный! лобик салфеткой. Подошедшая Элена ласково обняла ее за плечи.

— Ну, ну, не надо. Теперь уже все позади. Иди лучше тоже отдохни. Придешь потом, когда Бьянка проснется. Ей обязательно захочется увидеть нас.

После полуночи, когда девочка крепко заснула, Мариэтта поспешно выбежала из комнаты в надежде хоть на минуту встретиться с Аликсом. Но ни в галерее, ни к переулке никого не было. Вернувшись, она обнаружила девочку в слезах.

— Тише, тише, маленькая. Я уже здесь.

Мариэтта подошла к кровати и взяла ребенка на руки.

— Что случилось?

— Я испугалась, — прошептала Бьянка, прижавшись к Мариэтте.

— Я больше ни на минуту не отойду от тебя, пока ты совсем не выздоровеешь, слышишь? — Мариэтте показалось, что у нее на руках птица, выпавшая из гнезда, а не ребенок — так изнурила девочку болезнь — прямо кожа да кости.

— Спой мне «Коломбину», — едва слышно прошептала Бьянка.

Мариэтта тихо запела, нежно покачивая девочку. Убедившись, что та заснула, она уложила ее в постель, и, раздевшись, улеглась на узкую кровать рядом. — Девушка лежала, глядя на отражающийся на потолке мерцающий свет свечи. Нет, она не винила Апикса в том, что он не пришел, но разочарование от того, что ей так и не удалось встретиться с ним, хотя бы ненадолго, острым ножом впилось в сердце. Мариэтта услышала, как по окнам замолотили дождевые капли.

Между тем Аликс, засидевшийся у маркиза за разговорами с двумя его ссыльными друзьями, хоть и с опозданием, но все же пришел. Войдя в галерею, он занял свое обычное место, отряхнул капли начинавшегося дождя с плаща и приготовился к многочасовому бдению.

На следующий день, когда Аликс за несколько минут до полудня явился в Палаццо Капучино, его препроводили в роскошную гостиную, где он должен был ожидать Луизу. Огромное помещение поражало изумительной по красоте росписью потолка, отделкой стен, украшенных позолотой дверей, одна из которых вела в небольшую молельню.

Аликс услышал стук каблучков, и через мгновение появилась Луиза. Они поприветствовали друг друга, и женщина уютно устроилась на светло-желтом диванчике, сложив руки на небесно-голубом атласе кринолина. Аликс, пододвинув стул, уселся напротив. Хотя юноша еще не решился высказать истинную причину своего визита, он тем не менее был абсолютно уверен, что может довериться этой женщине.

Она внимательно выслушала его рассказ.

— Сегодня же после полудня я отправлюсь в Оспедале, — без колебаний ответила она.

На его лице появилась широкая улыбка облегчения.

— Луиза, вы настоящий друг, — пылко произнес Аликс.

Когда он, попрощавшись, покинул гостиную, женщина медленно подошла к одному из высоких окон и стала задумчиво, смотреть на канал Гранде. Она видела, как Аликс, подозвав гондольера, уселся, и гондола стала медленно скользить по темной воде канала, увозя его прочь. Луиза почувствовала необъяснимую жалость к этому юноше, так страстно полюбившему девушку из Оспедале, в то время как многие его пустоголовые сверстники предпочли бы лишь краткую веселую интрижку, которой могло хватить от силы на неделю. И она странным образом благодарила эту Мариэтту — какое милое имя, так, кажется, звали дочь Тинторетто — что она сумела дать ей, Луизе д’Онвиль, возможность доказать свою преданность Аликсу Дегранжу.

В Оспедале ей удалось выяснить, что с Мариэттой все в порядке, а на концерте она не появилась из-за болезни своей крестницы, за которой вынуждена ухаживать вот уже несколько суток. Когда Аликс узнал об этом, он с грустью понял, что увидит свою возлюбленную лишь на том приеме, на который собирался пойти с Луизой д’Онвиль.

Собираясь на прием, Мариэтта думала о том, как произойдет их встреча с Аликсом, первая после вынужденной паузы. Может, он примется упрекать ее за то, что она якобы его бросила, ведь по сути дела это выглядело именно так, а может, вообще решит больше не встречаться.

Перед тем как уйти, девушки навестили Бьянку. Девочку, еще бледную и слабую, усадили в подушки, но едва заметив их, она улыбнулась. Сестра Джаккомина, подменявшая сегодня девушек, сидела у ее постели и читала что-то вслух, и, когда девушки вошли, приветливо кивнула им.

— Только поглядите, нашей больной уже намного лучше, — сообщила она, показав глазами на пустую тарелку и чашку на столике подле кровати Бьянки.

— Бьянка, неужели ты съела все, что тебе принесли на ужин? — притворно удивилась Мариэтта.

Девочка с гордостью кивнула:

— До последнего кусочка.

Элена захлопала в ладоши.

— Вот это молодец!

— Мне обещали, что завтра позволят ходить.

— Очень рада это слышать. — Мариэтта хотела было сказать, что придет к ней посидеть, когда вернется, но монахиня опередила ее.

— Бьянка уже знает, что сегодня с ней остаюсь я, и не только сегодня, а на все время, пока она не выздоровеет и не вернется в спальню к остальным деткам. А тебе, Мариэтта, необходимо отдохнуть, ты очень утомилась, девочка моя.

То, что девочка не расплакалась, услышав это, подтверждало, что дела и в самом деле шли на поправку. Впрочем, если бы вместо сестры Джаккомины сидела сестра Сильвия, то вполне вероятно, без плача не обошлось бы, а вот сестру Джаккомину дети любили, в ней открывалось что-то материнское, доброе, и они не могли не чувствовать этого.

Когда прибыла французская семья, церемония представления гостей уже началась. Мариэтта сразу же увидела Аликса и, чуть не плача от радости, догадалась, что время вынужденной разлуки лишь укрепило его чувства. С трудом подавив желание тут же броситься к нему в объятия, она заняла место в чинном ряду других хористок, ожидавших, когда наступит их очередь для взаимных приветствий, улыбок и книксенов.

Присев в реверансе перед очередной гостьей, Мариэтта вдруг почувствовала направленный на нее пристальный взгляд Анджелы Торризи.

— Рада познакомиться с вами, синьорина, — приветливо улыбаясь, произнесла Анджела. — Обожаю, когда вы поете, у вас такой голос!

— Ваша похвала — большая честь для меня, синьора. — Мариэтта радовалась, что синьора Торризи появилась без сопровождения супруга. Туго пришлось бы ей, если бы он нацелил на Мариэтту испытующий взгляд серых глаз. Но еще через мгновение фраза, оброненная Анджелой Торризи, тоже насторожила ее.

— Хотелось бы продолжить разговор с вами чуть позже, — сказала она, склонив голову в вежливом поклоне, и удалилась.

Девушки стояли так, что к Элене гости подходили раньше и уж потом к Мариэтте, и та слышала, как Элена отвечала на комплименты, представляясь на родном языке гостей. При имени Дегранжа Элена поняла, что делала реверанс перед тем самым Аликсом.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, — сказал он, намеренно громко и церемонно.

— Надеюсь, вам нравится Венеция? — осведомилась она вместо ответа, подтвердив улыбкой, что и ей приятно с ним познакомиться.

— Хор Оспедале — вне конкуренции, просто неповторим, — ответил Аликс, явно вкладывая свое собственное отношение в это признание.

Когда он добрался до Мариэтты, она чуть не рассмеялась, настолько заразительно-веселым казался его взгляд. Бесенок, вдруг вселившийся в нее, на преувеличенно вежливый поклон Аликса ответил таким же старательно низким и церемонным реверансом.

Как только представление завершилось, Мариэттой завладела Анджела, потащив ее за собой и усадив рядом на одну из банкеток. Мариэтта повиновалась с. чувством легкого беспокойства и смущения, но мало-помалу разговорилась и вскоре уже непринужденно болтала и о пении, и о ее давних днях детства, проведенных в деревне, и с надеждах на будущее.

— Стало быть, вы желаете связать судьбу с концертной сценой, — с интересом отметила Анджела. — А разве опера вас не прельщает?

Мариэтта чуть не рассмеялась, начисто позабыв, что перед ней богатая и респектабельная дама-аристократка, к тому же старше по возрасту.

— Я столько наслушалась разных историй, как отвратительно обращаются импресарио с певцами, порою случается, что поднимают с постели больными, и вообще меня не прельщает пение в труппе.

— Согласна с вами, такое немилостивое отношение — сплошь и рядом, но ведь для примадонны, а вы ведь своего добьетесь, все может быть иначе.

— Такой комплимент, синьора, — смутилась Мариэтта.

— О, любой из нас достоин чего-то большего, поверьте. Но мы тут с вами заболтались, прошу простить меня, видимо, и другие жаждут-с вами побеседовать. Мы еще увидимся, не сомневаюсь.

Наконец, Мариэтта смогла протиснуться через толпу к Аликсу. Завидев ее, он тут же на полуслове оборвал беседу, которую вел в компании каких-то незнакомых ей синьоров. Случайно оказавшейся рядом Элене бросилось в глаза, как смотрели друг на друга Аликс и Мариэтта. Потом она увидела молодую француженку, мадам д’Онвиль, тоже не сводившую глаз с этой пары. Элена не могла понять, глядя на ее непроницаемое лицо, о чем та подумала, но ей показалось, что за броней ее салонной вежливости скрывалось раздражение.

Ночью, когда Мариэтта выбралась из Оспедале, ожидавший ее в переулке Аликс, подхватил ее на руки и закружил в безудержном восторге — они снова вместе. Теперь и он ни на минуту не сомневался, что окончательно и бесповоротно влюбился в эту девушку.

Когда их ночные встречи возобновились, Аликса охватило неуемное желание оказаться с ней наедине. И не в какой-нибудь кофейне или на очередном ридотто посреди большого и ярко освещенного зала для танцев; по ее настроению он чувствовал, что она не горела желанием отправиться с ним куда-либо еще, казалось, она была счастлива везде, куда бы он ее ни привел, могла часами без устали танцевать, смеяться и кружиться, как бабочка. Лишь один раз, когда они прощались, Аликс уловил страсть ее поцелуя, и с тех пор ему не давали покоя видения — Мариэтта в его объятиях.

Юноша, очень дороживший любовью молоденькой итальянки, презирал себя, когда временами у него возникала мысль без околичностей предложить ей отправиться в один из домов свиданий, которых в Венеции немало. Да и не было уверенности, что Мариэтта согласится. Конечно, самым идеальным местом могла бы быть квартира на Кампо Моросини. Но, хотя Анри редко возвращался раньше рассвета, Жюль спал очень чутко, и поэтому не имело смысла рисковать, приведя ее туда. Проблема по-прежнему оставалась нерешенной, а страсть неутоленной.

Однажды в светлую лунную ночь Аликс появился в галерее, переодетый в карнавальный костюм Арлекина. Они пробрались в переулок, Мариэтта расточала похвалы по поводу его одеяния.

— Какой потрясающий костюм! Ты и впрямь Арлекин! Могу спорить, на тебе одна из масок синьора Савони.

— Правильно, — он принял шутливо-театральную позу, будто оказался на карнавале. Его куртка и панталоны представляли классический стиль костюма Арлекина: ткань на костюме — ромбовидного рисунка, на шее — ослепительно белое пышное жабо, на туфлях — большие банты, а на шляпе — перо.

Она смотрела на него с наигранным сочувствием.

— Знаешь, первая попавшаяся Коломбина уведет тебя, хотя моя зеленая маска — лучшая в Венеции.

Он взял ее руку и посмотрел прямо в лицо.

— Считай, что меня уже увели. Ночью мы отпразднуем наш карнавал на площади Сан-Марко со всеми вместе, но сначала надо бы чуть изменить твой вид.

Большую часть пути до лавки костюмера, что располагалась на Мерчерии, они бежали. В субботу, когда карнавал достигал кульминации, как правило, все лавочки, торгующие карнавальными аксессуарами, не закрывались и ночью. Когда Аликс и Мариэтта примчались к костюмеру, едва дыша, он сразу же сообразил, что им требуется.

В примерочной, за портьерой, Мариэтта быстро переоделась в костюм Коломбины, заранее заказанный и уже давно готовый: нежно-бирюзового шелка платье, словно венецианская лагуна в летний солнечный день, широченная юбка, подпоясанная разноцветным, в ромбовидных узорах поясом, отороченным серебром, кружевной гофрированный воротник, высоко поднимавшийся над затылком, в сочетании с маленьким фартуком и бантами на рукавах — лучшей Коломбины и представить себе невозможно. Свои роскошные волосы она заправила под белый напудренный парик и поверх его надела маленькую розовую шапочку с рюшами. Из зеркала на нее смотрела Коломбина. Теперь уж никакому Доменико Торризи не догадаться, кто перед ним, если ее вдруг угораздит столкнуться с ним где-нибудь. Как танцовщица, из-за занавеса выпорхнула Мариэтта, и Аликс должен был взыскательным взором оглядеть ее. Нетрудно было угадать его реакцию.

— Браво! — зачарованно прошептал юноша.

Она решила оставить свое платье, в котором пришла, вместе с накидкой и мантильей в лавке костюмера, он заверил их, что, по крайней мере, часа три закрывать лавку не собирался, и они, рука об руку, поспешили к толпе ночных гуляк, танцевавших на площади. Вокруг звучала музыка, она носилась в воздухе, трещали фейерверки и взмывали вверх ракеты, бронзовая квадрига на Базилике меняла цвет с каждым новым взрывом разноцветных звезд. Какой-то бродячий торговец продавал розы — небольшие странные цветы ярко-малинового цвета с короткими стебельками, привезенные оттуда, где весь год не кончается лето. Аликс подоспел вовремя и купил последний цветок. Мариэтта с удивлением обнаружила, что у розы не было шипов.

— Я люблю тебя, — сказал он ей, вручая цветок, — люблю навеки!

Не сводя с него влюбленных глаз, Мариэтта приложила розу к губам в знак того, что верила его словам. Едва слышно из-за неумолчного гула карнавала она прошептала ему ответ, и ей казалось, будто вокруг никого не было, и они стояли лишь вдвоем в каком-то диковинном оке циклона.

— Эта ночь останется навек в моей памяти.

Пестрые ленты серпантина мягко упали на них, брошенные чьей-то рукой, когда они целовались, ничего вокруг не замечая. Аликс помог Мариэтте спрятать розу на груди — она опасалась потерять ее, и их глаза снова встретились. Его пальцы продолжали ласкать ее грудь, она не противилась.

— Пойдем, — ласково позвала она, и их закружил пестрый водоворот танцующих.

Казалось, вся Венеция вышла на площадь Сан-Марко, чтобы предаться безудержному восторгу танца. К ним приблизилась вереница людей в гротескных масках, взявшихся за руки и образовавших длинную цепь. Замыкающий вдруг схватил за руку Мариэтту, и они вместе с Аликсом и двумя десятками других очутились в этой живой цепи, которая, извиваясь, подобно змее, огибая танцующие пары и кружившиеся хороводы, неслась по площади, с каждой секундой становясь все длиннее. Один танец сменялся другим, время перестало существовать, и теперь уже Аликс все чаще поднимал взор на мавританские часы, всякий раз думая, что им уже давно пора идти в лавку костюмера и забирать одежду Мариэтты.

— Костюмер, наверное, уже давно закрыл свою лавку, — обеспокоенно крикнул он ей прямо в ухо. Но, к его удивлению, Мариэтта, опьяненная веселой сутолокой карнавала, словно вином, нимало не смутилась.

— Не беда, — ответила она, счастливо улыбаясь. — Завтра ты зайдешь и заберешь платье. — Она обвила его шею руками. — Пойми, я не в состоянии сейчас уйти. Да и поздно уже — сторож вот-вот должен отправляться домой, и непременно будет бродить вокруг да около, прежде чем уходить. Да и сестра Сильвия уже, поди, на ногах.

— Но как же ты?.. — Его вопрос оборвался на полуслове.

— Утром ученик пекаря доставляет хлеб к нам в Оспедале. Если его подкупить, то он сможет ненадолго задержать их на кухне под каким-нибудь предлогом, а я тем временем успею проскочить к себе. Элена наверняка будет ждать меня и обязательно поможет. — Мариэтта поднялась на цыпочки. — Значит, мы с тобой пробудем вместе до самого рассвета!

Аликс крепко прижал ее к себе.

— Ты заранее все рассчитала? — стал допытываться он.

— Я это поняла, стоило мне увидеть себя в зеркале в этом костюме. А как увидела, сразу решила — до утра в школе делать нечего.

— Мариэтта, дорогая, — тихо сказал пораженный Аликс. — Я обещал тебе карнавальную ночь, но не хочу, чтобы она стала последней, а твоя судьба оказалась из-за меня под угрозой. И я знаю, что мне делать.

— Что же?

— Я женюсь на тебе.

Она тут же отпрянула от него, приложив палец к его губам и отчаянно мотая головой.

— Нет, нет! Не произноси этих слов! Прошу тебя! Особенно сейчас, в такую ночь. Этому никогда не бывать. — Закончив фразу, она вдруг ощутила чей-то взгляд. Мариэтта стала обеспокоенно озираться по сторонам и увидела в одном из освещенных окон северной галереи среди нескольких зрителей, созерцавших происходящее внизу столпотворение, мужчину в позолоченной маске. Он сразу бросился ей в глаза. Мариэтта чувствовала, что он пристально смотрит на нее, и невольно прижалась к Аликсу, словно ища защиты. Они неподвижно стояли посреди танцующей, кружащейся пестрой толпы. Потом девушка внезапно отстранилась.

— Давай уйдем отсюда, — взмолилась она.

Он не стал допытываться о причине столь резкой перемены настроения.

— Хорошо. И я знаю куда, — радостно воскликнул Аликс и увлек ее за собой. Стоило им покинуть площадь Сан-Марко, как к девушке вернулась ее обычная веселость.

— Куда мы идем? — с радостным недоумением допытывалась-она.

— Ко мне на квартиру. Граф отправился на всю ночь сражаться в карты, а Анри должен быть где-то здесь, на карнавале. — Аликс давно ждал такой возможности.

Оказавшись дома у любимого, Мариэтта с любопытством оглядывалась и сновала взад-вперед по элегантной гостиной — ее очень интересовало, как живут в Венеции приезжие. Увидев зеркало, она тут же подскочила к нему, чтобы поправить маску и чуть сбившийся набок парик.

— Вот здесь уже можно не бояться, что меня кто-нибудь узнает, — с улыбкой заявила она, приглаживая парик тонкими пальцами. — Ты хоть понимаешь, что впервые за все время мы не окружены толпой?

Аликс очень хорошо это понимал. Мариэтта отошла от зеркала и направилась к угасавшему камину. Остановившись, она протянула руки к огню, но это скорее был машинальный жест — ночь выдалась довольно теплой, да и вряд ли танцующие пары когда-нибудь замерзали. Аликс с любовью следил за ней. Девушка стояла спиной к нему, и пламя камина окрашивало ее волосы в тот неповторимый красно-золотой оттенок, который ему один раз пришлось наблюдать в стекольной мастерской на одном из близлежащих островков под названием Мурано, когда мастер разогревал стекло в пламени горелки.

Подойдя к любимой, он нежно прикоснулся губами к ее затылку. Мариэтта послушно прислонилась к нему, когда он, обнимая ее сзади, стал покрывать поцелуями нежно-персиковую шею девушки. Утопив лицо в ее волосах, Аликс ощутил запах лета, его взгляд упал на ложбинку между грудей, и это заставило его сердце отчаянно забиться.

— Как жаль, что мы никогда раньше не приходили сюда, — задумчиво-мечтательно произнесла Мариэтта. — Здесь так тихо и уютно.

— Мариэтта, дорогая, — страстно прошептал он. — У нас будет еще много таких встреч.

Она сделала вид, что не поняла его слов.

— Но ты скоро отправишься к себе в Лион, а я останусь в Венеции.

— Мы не должны расставаться. — Стоило ему произнести эти слова, и он почувствовал, как напряглось ее тело.

— Не надо ничего сейчас говорить, Аликс, — умоляюще произнесла она.

— Нет, не заставляй меня молчать. Я люблю тебя и верю, что и ты меня любишь, пусть даже и отказываешься это признать. Ты права, довольно скоро мне придется уехать из Венеции, но без тебя я никуда не поеду. — Взяв Мариэтту за талию, он повернул ее к себе, но девушка не подымала глаз.

— Прошу тебя, не надо, — срывающимся от волнения голосом умоляла она.

— Но ведь ты любишь меня, Мариэтта, скажи это! Я хочу вернуться во Францию с тобой, хочу, чтобы ты стала моей женой. — Аликс ласково взял ее за подбородок, их глаза встретились, и он заметил, что любимая плачет. Запинаясь, Мариэтта стала говорить:

— Ведь я уже ответила тебе, там, на площади. Ни мне, ни тебе не дадут разрешения, чтобы пожениться. Ты еще не достиг совершеннолетия, кроме того, кто станет твоей женой, решит отец. Да и я не свободна. Правила, принятые в Оспедале, запрещают выходить замуж за приезжих. Руководство школы тебя никогда не признает без поддержки французского посольства.

— Все это мне хорошо известно. Но ведь ты любишь меня? Мне нужно знать это. — Мариэтта снова попыталась отвернуться, но Аликс не позволял. — Скажи!

Он, конечно, понимал, что гнев делу не помощник, но ему страстно хотелось услышать от Мариэтты слова любви. Ведь если он их не услышит, то как сможет строить планы, связанные с женитьбой, тем более при такой ее уверенности в невозможности их брака? Когда он увидел, как напряглись ее губы, словно она громадным усилием воли не давала вырваться наружу тому, что бурлило сейчас в ее душе, юношу внезапно охватило чувство, похожее на ярость, и он, схватив Мариэтту за плечи, встряхнул.

— Я никуда не отпущу тебя, пока не добьюсь ответа! Даже если тебе придется оставаться здесь хоть до завтра, я все равно не отпущу тебя! А когда тебя выставят из Оспедале за побег, тебе ничего не останется, как выйти за меня замуж.

Размахнувшись, она изо всех сил влепила ему пощечину. Ошеломленный, Аликс невольно отступил на шаг, и девушка рванулась к дверям. В секунду она отперла их, и уже была готова ринуться во тьму. Он успел схватить ее на лестнице.

— Прости меня! Я совсем не то хотел сказать! — крикнул он. — Просто я боюсь потерять тебя!

Она отчаянно сопротивлялась, колотя его по груди кулаками, гнев до неузнаваемости исказил ее лицо.

— Даже если я тебя люблю, все равно у нас нет будущего!

Он притянул ее к себе и схватил за руки.

— Послушай меня! Мы можем убежать!

Мариэтта застыла, потом медленно высвободилась из его железной хватки и, откинув со лба сбившийся парик, недоуменно уставилась на молодого человека. На ее лице отразились тревога и неуверенность, будто она стояла на перепутье и не знала, куда направить стопы.

— Если я вдруг исчезну, Оспедале просто так не отступит. Чтобы найти меня и моего соблазнителя, они поднимут на ноги весь город. А если они заподозрят, что я убежала по своей воле, неважно, одна или с кем-то — в этом случае они пошлют на розыски гвардейцев, а уж они сумеют нас найти, можешь не сомневаться.

— Я и не сомневаюсь. Но все же что-нибудь да придумаю.

И, как ни странно, когда девушка услышала эти слова, у нее появилась надежда. Мариэтта действительно любила его и мечтала сбежать с ним из Венеции. Отчаяние, охватившее ее минуту назад, вдруг куда-то улетучилось. Она недоверчиво посмотрела на Аликса.

— Это действительно возможно? — спросила Мариэтта.

— Не сомневайся, — уверял он, еще крепче прижимая ее к себе, и она отвечала на его страстные поцелуи еще более страстными. И если вначале ее восторг объяснялся лишь тем, что им удалось уйти от этого человека в позолоченной маске, воплощавшего неясную угрозу для них, то в эту минуту она уже думала по-другому.

Аликс и Мариэтта не стали возвращаться в его апартаменты. Комната, где произошла эта ужасная сцена, теперь пугала ее, и она дала себе обещание, что никогда больше не переступит ее порог. Они медленно брели по узким улочкам, пока не набрели на небольшую площадь, где люди в карнавальных костюмах, усевшись как попало, слушали певцов, певших под аккомпанемент лютни. Чувствовалось, что ночное безудержное веселье сменялось мягким лиризмом наступившего утра. Мариэтта и Аликс тоже решили послушать, уселись чуть в стороне и остались здесь до тех пор, пока не пришла пора Мариэтте возвращаться в Оспедале.

В призрачном свете занимавшегося дня под низким мостом их терпеливо дожидался гондольер, с которым Аликс предварительно договорился, чтобы тот довез их по каналу до самых ворот Оспедале делла Пиета. Над лагуной повисла странная, похожая на тюль, дымка. Когда к ним по пути подсел ученик пекаря, Мариэтта в двух словах объяснила ему, что от него требовалось. Мальчишка, кивнув, тут же спрятал в карман деньги, предложенные ему Аликсом, заверив их в том, что все будет в порядке. Им пришлось немного подождать, и вскоре, когда он вернулся за второй корзиной хлеба, парень заявил, что путь свободен. Мариэтта подарила Аликсу на прощание еще один поцелуй, быстро сошла на берег. Аликс смотрел ей вслед, когда она, шурша карнавальным платьем, миновала ворота Оспедале. Она, не повстречав ни единой души, добралась до своей комнаты, едва успев, потому что стоило ей закрыть дверь, как начали выходить другие хористки, и коридор наполнился звуками шагов и возгласами. Первым делом, даже не сняв костюм Коломбины, она поставила подаренную ей Аликсом розу в вазочку на столе. И этот цветок почти целую неделю напоминал ей о той сказочной ночи.

Луиза не торопилась уезжать из Венеции, но так как она прибыла тремя месяцами раньше Аликса, мысль о скором отъезде все чаще беспокоила ее. Двоюродные дедушка и бабушка, с которыми она вместе с кузинами приехала, уже собирались не сегодня-завтра покинуть Венецию и отправиться домой. Последним большим событием в этой Безмятежнейшей из Республик обещал быть костюмированный бал, на который приглашалось сотни три гостей. Бал, посвященный ее двадцатилетию, по странному стечению обстоятельств, совпадал с последней ночью карнавала. Перед ужином с небольшим концертом выступал хор Оспедале делла Пиета, в том числе и Мариэтта, оркестру выпадала честь играть до самого рассвета, включая и прощальный завтрак с шампанским.

Луиза не испытывала пристрастия к шумным торжествам, ей нравился чуть минорный семейный вечер с весьма узким кругом приглашенных, но, так как ее дедушка и слышать об этом не хотел и принял живейшее участие в подготовке домашнего карнавала, у нее не хватило смелости отказаться. В конце концов, сдалась и согласилась, что вечер будет устроен на венецианский манер, а позже и сама обрадовалась, что все задумано так — в конце концов, они же не где-нибудь, а в Венеции. Конечно, ей будет сильно недоставать этого города, но пока ее бабушка и дедушка остаются здесь, она в любое время сможет сюда вернуться.

Скорый отъезд Луизы заставил Аликса задуматься о том, что и его пребывание не бесконечно: в один прекрасный день Жюль без всякого предупреждения вдруг заявит, что настало время уезжать, и отдаст распоряжение упаковывать кофры. Дни мелькали с поразительной быстротой, как в его голове сменяли друг друга всевозможные планы бегства с Мариэттой. И все они один за другим отпадали, потому что любой из них при более внимательном рассмотрении, имел существенные огрехи. И когда Мариэтта упомянула о том, что будет петь на балу в честь дня рождения Луизы, Аликс решил назначить побег именно на эту ночь, вернее на утро, потому что рано утром, как раз тогда, когда бал должен был завершиться ранним завтраком с шампанским, отходил корабль, направлявшийся из Венеции во Францию. Но и здесь без помощи Луизы ему не обойтись, размышлял Аликс. Однажды она доказала ему свою преданность, но, вполне может статься, на этот раз ей вдруг покажется, что он требует от нее слишком многого.

Решительным жестом набросив плащ и надвинув шляпу, он отправился к Луизе.

В Палаццо Челано собрался семейный совет. Марко восседал лицом к группе родственников, расположившихся полукругом, эта сцена сильно смахивала на суд инквизиции или заседание Малого совета. И это сходство его все больше и больше раздражало. Важность происходящего подчеркивалась и тем обстоятельством, что в Венецию, несмотря на преклонный возраст и не очень крепкое здоровье, явилась и его мать. Синьора Аполина Челано, сухая, матриархального вида старуха лет шестидесяти с лишком, проживала в деревне вместе с вдовствующей дочерью Лавинией. Две другие в свое время угодили в монастырь, причем с весьма строгим уставом. Они оказались там вопреки собственной воле, не согласившись выйти замуж за женихов, выбранных матерью. Пятеро из шести братьев также сидели здесь, четверо проживали в Венеции, но не в этом, а в других дворцах, которые Марко всемилостивейше позволил занять на правах главы дома. Старший брат, по давней семейной традиции всецело посвятивший себя Богу, пожаловал из Рима и, само собой, выступал в роли председательствующего. Трое пожилых мужчин — дядья Марко — сидели рядом. Младший брат Пьетро, к великому огорчению своей матушки появившийся на свет, когда той уже стукнуло сорок пять, обучался премудростям профессии лекаря в одном из монастырей Падуи, посвятив себя помощи хворым. Предполагалось, что он уже никогда не покинет стен монастыря, связав с ним всю дальнейшую жизнь.

Марко обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Я никого не собираюсь убеждать, — суровым тоном начал он. — В том и состояло решение покойного отца, что именно я буду наделен правом привести в дом жену, и никто из вас не сможет этот факт оспорить. Не в праве и ты, мать. И даже ты, Алессандро, несмотря на то, что носишь сутану кардинала.

Алессандро, во всем великолепии ярко-красного кардинальского одеяния, восседал в кресле с высокой спинкой рядом с матерью, его локоть возлежал на массивном деревянном подлокотнике, а большой и указательный пальцы упирались в подбородок.

— Что касается твоего случая, брат, то мы как раз вправе. Если под угрозой находится продолжение древнего венецианского рода, то даже священнослужитель, по особому распоряжению, может жениться для того, чтобы произвести сыновей.

Тут высказался другой брат, Маурицио, тридцати двух лет, по старшинству следующий за Алессандро. Этот тонкогубый, с острыми проницательными глазами человек, известный ученый, отличавшийся хилым здоровьем — последствием перенесенной в детстве тяжелой болезни, разрабатывал планы, как перехитрить Торризи, их исконных врагов.

— В твоем распоряжении было двенадцать лет, Марко, — заговорил он с суровой беспощадностью судьи. — В день шестнадцатилетия ты получил право назвать невесту, но до сих пор им не воспользовался.

— У меня есть право до какого-то времени оставаться в холостяках, — отпарировал Марко.

В ответ раздался издевательский смех Витале, чья красота сильно поувяла от пьянства и разврата, а лицо опухло от непрерывных кутежей.

— Ну уж нет, братец. Ходить в холостяках — наша горькая судьбина. А твоя — обзавестись женой. — Он повернулся к одному из братьев, сидевшему рядом. — Что скажешь?

— Я того же мнения. — Альвизе, человек строгого нрава, сильный и энергичный, причислял себя к непревзойденным мастерам клинка. — Марко попирает старые обычаи и клятвы.

Властный голос матери как бы подвел черту.

— Твои братья правы, Марко. И двух лет распутства хватило бы с избытком. Не забывай, что и на мне лежит обязанность обеспечить дому Челано внука и наследника!

Ее третий сын, Филиппо, до этой минуты молчавший, наклонился к Марко. Ширококостный и крепкий мужчина не очень-то жаловал выскочку Марко, сумевшего отхватить все, что по праву причиталось, как он полагал, ему, Филиппо.

— Ты оказался в нелегком положении. Марко. Не забывай, тебе предстоит доказать, что ты мужчина, а не какая-нибудь потаскуха.

Марко вскочил, сжав кулаки.

— Если бы ты не был моим братом, я отправил бы тебя на тот свет за такое оскорбление!

— Да ладно, не горячись, я нисколько не сомневаюсь, что пара твоих ублюдков кормится в Оспедале или других приютах. Я не об этом. Речь идет о том, чтобы у тебя появился законный наследник.

— Хватит! — заорал Марко и сделал угрожающий шаг вперед, но был остановлен резким хлопком сложенного веера по ручке кресла. Аполина Челано увидела, что ситуация становится все более и более взрывоопасной. Не впервые ей приходилось усмирять на семейных советах мужчин их рода, готовых при малейшем конфликте выхватить шпаги из ножен — несколько лет назад Марко украсил щеку брата заметным шрамом. В то же время она прекрасно понимала своего сына Филиппо, который был всего на восемнадцать месяцев старше Марко и проклинал судьбу за то, что она так несправедливо обошлась с ним.

— Уймись, Марко! И выслушай, что тебе скажут. — Она повернулась к Филиппо и принялась успокаивать его, как расшалившегося мальчишку. Видя, что Марко, хоть и с явной неохотой и все еще пылающим от гнева лицом, уселся на свое место, Аполина снова обратилась к нему: — Терпение членов семьи исчерпано. Несколько недель назад я поручила твоему дяде Джаккомо подыскать подходящую невесту, и он выполнил мое поручение, за что выражаю ему благодарность. Девушка не является наследницей своего рода, но об этом нечего жалеть, нам не деньги нужны, а наследник. К тому же как не раз замечено: те, кому достается наследство, как это часто случается в тех семьях, где недостает мужчин-наследников, почти всегда бесплодны, как жена этого Доменико Торризи, либо способны производить на свет лишь одних только дочерей. Так что, какое бы ни было у этой девушки наследство, да и есть ли оно вообще, не играет для нас особой роли, как и то, какие у нее манеры. Главное, чтобы она могла рожать.

Марко недовольно заворочался в кресле.

— Мать! — шумел он. — Я прощаю твою манеру говорить со мной, главой дома Челано, лишь учитывая твои преклонные годы. — Он обвел взглядом и остальных собравшихся. — Не хочу знать даже имени той, которую вы прочите мне в жены. Слава Богу, я не какой-нибудь желторотый юнец, чтобы не иметь права голоса, когда речь идет о моей женитьбе.

В ответ раздался резкий голос матери.

— За это ты должен благодарить меня. Я уговорила отца позволить тебе самому решать свою судьбу! — Аполине вспомнилось, как она на коленях умоляла мужа позволить сыну по достижении совершеннолетия самостоятельно выбирать невесту. Она лелеяла сентиментальную надежду, что Марко выберет жену, которую не разлюбит в один прекрасный день, как это было в ее собственном браке. Могла ли она тогда догадываться, что Марко вырастет бабником, волокитой, всеми силами стараясь оттянуть тот день, когда придется взять на себя ответственность женитьбы. А вот ее муж догадывался. Но, несмотря на то, что Аполина — женщина по своей натуре строгая, если не сказать — безжалостная по отношению к остальным, она питала слабость к своему пятому сыну. Своим появлением на свет этот ребенок разбудил в ней доселе дремавшие материнские инстинкты, чего не удавалось никому из ее предыдущих детей. Сейчас она думала, что испортила его таким отношением, и была: готова примириться с мыслью, что такое очень часто бывает в многодетных семьях. Если Марко действительно можно в чем-то обвинить, так это в излишней горячности, присущей, впрочем, очень многим представителям Челано. Его отец вряд ли был исключением. Ее отношение к Марко вызывало дикую зависть Филиппо, которому она не прощала то, что не колеблясь спускала своему любимцу Марко. Когда они оба были мальчишками, Филиппо не упускал возможности натравить на Марко и остальных братьев, так он ненавидел этого любимчика. Марко в долгу не оставался и умёл выходить из самых трудных положений. А позже, повзрослев, не уступал остальным в силе и ловкости. Аполину очень задевало, что они, наконец, получат возможность припереть Марко к стенке. Его неприятности не могли вызвать у остальных ничего, кроме злорадства, она в этом не сомневалась. Филиппо спал и видел, как в один прекрасный день сумеет одолеть окаянного братца Марко, а заодно и Алессандро, да и остальные братья постоянно уговаривали ее поставить Филиппо во главе дома Челано, если Марко не хотел следовать ее совету. Но она костьми ляжет, чтобы не допустить этого! Чуть повернув голову, Аполииа сделала веером знак своему зятю.

— Ознакомь Марко с нашим решением.

Пожилой мужчина, не спеша, с важным видом поднялся с кресла, решив обратиться к Марко стоя, чтобы тот, чего доброго, не усомнился в серьезности их намерений и недвусмысленности того решения, которое он собирался огласить.

— Мы решили, что лучшей невесты для тебя, чем синьорина Тереза Реато, не найти. Ты знаешь ее с детства, Марко. Я уже говорил с ее отцом, и он не против, если дочь пойдет за тебя. Это будет, разумеется, после карнавала. Нет, конечно, не во время Великого поста, но я думаю, свадьбу можно назначить на первую субботу после Пасхи.

Марко издевательски засмеялся.

— Вы хотите, чтобы моей женой стало это жалкое создание?! Сухая палка с лицом, словно кухонная сковорода?

Аполина Челано взбесилась.

— Постыдись. Как можешь ты говорить такое об этой порядочнейшей, благородной женщине? — она стукнула веером по руке сына-кардинала. — Скажи ему, Алессандро!

— Помолвка состоится завтра, после подписания брачного контракта, — раздельно произнес тот, — а свадьба — в намеченный день. Если ты отказываешься принять наше предложение, мы будем вынуждены прибегнуть к помощи закона, который низведет тебя до статуса самого низшего из холостяков, а на посту главы дома тебя заменит Филиппо.

Марко окаменел. Невольно взглянув на мать, он заметил, что она кивнула в знак полной поддержки этого решения. Немыслимо, этого быть не может, чтобы и она восстала против него! Как же она перенесет, если у него отберут этот роскошный, великолепный дворец, и вместе с ним все богатство и власть? Он никогда не сомневался, что рано или поздно женится, но эта Тереза Реато в роли его невесты? Такое ему и в кошмарном сне присниться не могло. Значит, единственной возможностью избежать этого остается тянуть время.

— Хорошо, — со снисходительной улыбкой сказал он. — Я женюсь. Но не на Терезе. Я настаиваю на праве самому выбрать жену.

— В течение оговоренного времени? — не отставал Алессандро.

— Помолвка состоится через четыре недели.

— Нет, так не пойдет. Ты должен покончить со своим образом жизни. Решение должно быть принято сегодня. С кем же ты желаешь быть помолвленным вместо Терезы?

Филиппо, настороженно привстав в своем кресле, как и все остальные, сгорал от желания увидеть брата припертым к стенке.

— Так с кем же, Марко? Мы ждем.

Тот понял, что на этот раз уже не отвертеться. Мысленно перебирая дочерей всех знатных фамилий, он не мог ни на ком остановить свой выбор, но потом вспомнил, что Филиппо в какой-то связи упомянул об Оспедале делла Пиета. Он собирался сделать Элену личной куртизанкой. Это ничего не стоило устроить, Марко был уверен, что она готова пойти на это. Разумеется, и речи быть не могло, чтобы Оспедале выпустило ее из своих стен для того, чтобы она пребывала в этом весьма сомнительном статусе, но поскольку он владел одним из венецианских оперных театров, то вполне мог предложить ей стать в нем примадонной, и все было бы шито-крыто. Теперь же Марко смотрел на эту проблему другими глазами. Он сжал губы и откинулся на спинку кресла, удовлетворенно улыбнувшись.

— Моей женой будет маэстра Элена из Оспедале делла Пиета.

В зале наступила тишина. Через несколько мгновений, как он и предвидел, все разом заговорили. Алессандро, привыкший к тому, чтобы силой своего голоса укрощать любой ропот прихожан, громогласно вопросил, одновременно призывая тем самым к молчанию остальных.

— Она солистка хора или же оркестра? Ты забываешь о том, что я, хоть никогда не ставил и не ставлю под сомнение высокий моральный уровень молодых женщин, пребывающих в стенах Оспедале делла Пиета, уже длительное время нахожусь вдали от Венеции и не могу знать всех их по именам.

— Она певица.

— Из подброшенных или незаконнорожденных?

— Нет. Ее отец — мелкий торговец вином, а мать благородного происхождения. Оба умерли от лихорадки вскоре после рождения дочери, и Элену воспитывала одна из родственниц, пользовавшихся уважением, после чего ее взяли в Оспедале на правах платной ученицы. Это устроил опекун, адвокат, ставший им после смерти последней родственницы.

Алессандро повернулся к Аполине.

— Что скажешь, мать? Что ты думаешь по этому поводу?

Она медленно, чтобы не обнаружить радости, что все оборачивается в пользу ее Марко, кивнула в знак согласия. Все же ему удалось утереть нос своим достопочтенным братьям, и в особенности, Филиппо!

— Немедленно обращайтесь к директору школы. Ты пойдешь туда, Алессандро. Отправляйся и проведи самое тщательное расследование. Сам поговори с этой девушкой. Если все окажется в порядке, то дальше действуй, как намечено. Что же касается меня, то я остаюсь здесь до самой свадьбы и не уеду до тех пор, пока своими глазами не увижу, что она в состоянии взять на себя управление домом и всем остальным.

Ее овдовевшая дочь, сидевшая позади матери, во втором ряду, подала голос:

— Мать, как мы можем быть уверены, что эта молодая женщина согласится пойти за Марко? Я не раз слышала, что старшие хористки не решают такие вопросы без участия директора.

Глаза синьоры Челано беспокойно забегали. Она всегда была тираном в отношении дочерей, и хотя две других были вне пределов досягаемости ее самодурства, будучи в монастырях, Лавинии выпала участь быть козлом отпущения и мишенью для ее насмешек, злобных и язвительных.

— Только ты можешь задавать такие вопросы! И именно тогда, когда мы решаем вопросы семейного благополучия и власти! Нет таких дверей, которые не могли бы открыть деньги, нет таких дорог, которые бы они не проложили! В Оспедале нет девушки, которая бы не надеялась удачно выйти замуж. И ни одна, у которой хоть что-то есть в голове, не откажется от такого счастья, а что может быть для нас лучше, чем молодая и непорочная девушка? А на тот случай, если у нее возникнут какие-то колебания, в чем я лично очень сомневаюсь, Алессандро от моего имени отвалит Оспедале такую дотацию, что директор не глядя подмахнет этот брачный договор, что бы там девчонке ни взбрело в голову.

Лавиния, явно сокрушенная железной логикой матери, вяло кивнула. Лишь немногим, женщинам, которым дозволено вступать в брак, удается сохранить независимость и самим распоряжаться своей судьбой. Она, подобно сестрам, ощущала в себе искреннее желание посвятить себя духовной жизни и мечтала отправиться в монастырь, причем в самый строгий, куда-нибудь подальше от Венеции, но старый похотливый вдовец возжелал увидеть в ней четвертую по счету жену. Поскольку он был богат, как Крез, никакие возражения и мольбы Лавинии никто из членов семьи принимать в расчет не собирался. И все же, когда он пять лет назад почил в бозе, она снова осталась без гроша — все, что по праву причиталось ей, досталось сыну мужа от первого брака, а ей, всего двадцати пяти лет от роду, надлежало вновь отправиться под неусыпное око семьи, обрекшей ее до гробовой доски сидеть на привязи у своей бешеной матушки. Бедная женщина подумала о том, что, может быть, хоть Марко окажется добр по отношению к этой Элене, с которой она надеялась подружиться в будущем, но доброта никогда не была в почете в семействе Челано.

Неподалеку от дворца Челано в Палаццо Кучино Луиза д’Онвиль удобно сидела на своем любимом светло-желтом диванчике.

— Ну, что там у вас на этот раз? — с улыбкой спросила она, когда Аликс не улыбнулся ей в ответ, как она ожидала, а наоборот, еще больше посуровел. Луиза тут же ощутила болезненный укол, предупреждающий, что дела, судя по всему, принимают весьма серьезный оборот.

Он уселся на диван рядом с ней.

— Я пришел просить вас еще об одной услуге. И это гораздо серьезней, чем в предыдущий раз.

— Ну, расскажите же, Аликс, в чем дело.

Она не отказала ему в помощи. Его дружба была слишком важна для нее, чтобы ставить ее под удар, но его безрассудство приводило Луизу в отчаяние. Она всегда считала, что чем больше он видится с Мариэттой и чем легче ему это удается, тем быстрее истощится и угаснет огонь его любви. В этом случае боль расставания не будет мучить его, и он с легким сердцем сможет уехать из Венеции. А теперь она уже усомнилась, правильно ли поступила, согласившись предпринять для него это маленькое расследование в Оспедале. Может, стоило сделать как раз наоборот, и этот роман не имел бы продолжения? Нет, Луиза не могла поступить так, поскольку считала Аликса своим другом. А теперь предстоящее двадцатилетие наводило на нее еще больший ужас, поскольку надвигалась еще одна туча, готовая омрачить его. Когда Луиза во второй раз направлялась в Оспедале, Аликс проводил ее до моста через Рива дель Скьявони, где они впервые повстречали маркиза. Там он вручил ей шкатулку.

— Желаю вам удачи, — сказал юноша.

Луиза понимающе улыбнулась. Если ей повезет, можно считать, что повезло ему.

— Я постараюсь.

Алессандро прибыл в Оспедале одновременно с Луизой. Он лишь едва заметным поклоном приветствовал ее, когда они встретились у ворот в ожидании, пока их примут, но он не заговорил с ней. На первый взгляд он показался ей очень милым человеком, но, приглядевшись, она заметила, что жесткая линия рта явно не говорила ни в пользу его терпимости, ни готовности к всепрощению. Да и тщеславия в нем было хоть отбавляй, иначе к чему бы распахивать плащ, выставляя напоказ роскошный массивный, усыпанный драгоценными камнями золотой крест, хотя венецианские законы запрещали подобные демонстрации на людях вне стен соборов. Наконец дверь открылась, и он пропустил Луизу вперед. В здании Оспедале их встретила сестра Сильвия, с которой Луиза уже была знакома по первому визиту сюда.

— Директор Традонико уже прибыл? — высокомерно спросил Алессандро. — Он в это время должен был встречать меня.

Луиза еще раз попыталась дать оценку этому человеку. Нет, от скромности он не умрет. Она знала директора Оспедале делла Пиета как человека благородного происхождения, кроме того, одного из ближайших союзников дожа Венеции, а не мальчика на побегушках, который должен являться по первому зову. Боже, как же отличался этот спесивый кардинал от того добросердечного монаха, основавшего когда-то эту школу и приют. Тот так и прожил всю жизнь в нищете, чтобы иметь возможность давать деньги на благотворительные цели. Она обратила внимание, с каким неудовольствием он воспринял известие о том, что директор еще не пришел, и как гневно взметнулись полы его красной мантии, когда ему указали на кресло в комнате для ожидания.

Монахиня, устроив кардинала, вернулась, и Луиза объяснила ей цель своего прихода. Сестра Сильвия подняла крышку шкатулки, чтобы взглянуть на гладкую черную полумаску, лежавшую на ее дне.

— У вас весьма необычная просьба, — так прокомментировала сестра Сильвия слова Луизы. — У нас не принято, чтобы наши музыканты или певцы выступали в масках.

— Мне это известно, но я подумала, что в такой торжественный для меня день каждый из гостей наденет костюм или, по крайней мере, маску — это ведь последняя ночь карнавала — то, может быть, и вашим артистам позволят выступить так.

Вообще-то сестра Сильвия не усматривала в просьбе молодой француженки ничего крамольного, но решение принимала не она.

— Оставьте маску здесь, мадам д’Онвиль. Я обещаю, что замолвлю за вас словечко нашему маэстро.

— Прошу прощения, но мне хотелось бы точно знать. — Луиза, если требовалось, вполне могла перещеголять кого угодно по части надменности. — Прошу вас поговорить с маэстро тотчас же.

Сестра Сильвия удалилась, не став спорить, и спустя минут пять вернулась, сообщив, что маэстро дал согласие. Обрадованная Луиза с торжествующим видом отправилась в кафе «У Флориана», где ее ожидал Аликс. Этой ночью ему предстояло обговорить все детали с Мариэттой.

А Мариэтта тем временем в одиночестве сидела в самом большом из музыкальных залов и трудилась над новой композицией, когда вдруг распахнулась дверь и ворвалась раскрасневшаяся и взволнованная Элена и тут же залилась слезами радости.

— Свершилось! — воскликнула она, усевшись прямо на пол подле ног Мариэтты. — Директор Традонико послал за мною, и когда я пришла, увидела у него кардинала Челано. Марко хочет, чтобы я стала его женой!

Мариэтта не поверила ушам.

— И какой же ответ ты дала? — спросила она после небольшой паузы.

— Пока никакого. Но он готов.

— Что ты хочешь этим сказать? — Мариэтта взяла в ладони лицо Элены и повернула к себе. — Скажи же мне!

Элена, схватив Мариэтту за запястья, торжественно заявила:

— Они все подумали, наверное, что я в обморок упаду от счастья и тут же соглашусь, но я им заявила, что лишь Марко дам ответ и только после того, как он посватается ко мне по всем правилам. Не хочется мне падать к нему в руки, как перезрелый апельсин с ветки. Это самая крупная игра в моей жизни!

— Их фамильная гордость не позволит им подвергать себя даже малейшему риску, связанному с твоим возможным отказом и ставить под удар честь семьи. Отказ жениху Челано от какой-то девчонки из Оспедале! Может так получиться, что во второй раз никто к тебе не станет обращаться.

— В таком случае, я хоть буду знать, любит он меня по-настоящему или нет, в конце концов, он ведь хочет быть моим мужем.

— Ты показала себя мудрой и осмотрительной. И храброй, — с уважением ответила Мариэтта.

— А как же еще, — Элена снова вскочила на ноги и раскрыла объятия. — Только бы он пришел.

Когда Алессандро вернулся в Палаццо Челано с этой новостью, там оставались лишь Марко да его мать. Лавиния отправилась куда-то с очередной благотворительной миссией, а остальные члены семьи разбрелись и разъехались по своим респектабельным обиталищам, не проявив особого Любопытства к результатам визита Алессандро, полагая, что это — дело решенное. Синьора Челано, выслушав Алессандро в одном из довольно скромно обставленных покоев, которые всегда предпочитала занимать во время не очень частых наездов во дворец к сыну. Услышав ультиматум, предъявленный Эленой, Марко ничего не сказал, но, видимо, призадумался над этим. А вот его матушка распалилась не на шутку.

— Как осмелилась эта паршивая девчонка так вести себя! — воскликнула она. Уже очень давно она не чувствовала себя такой оскорбленной по милости ее сына, такого не случалось даже из-за многочисленных стычек с Торризи. То, что Элена не приняла предложение от члена их семьи сразу, потребовав, чтобы все происходило по всем правилам светского этикета, явилось, по ее мнению, непозволительной дерзостью. Ведь к ней обращался человек знатного происхождения и намного старше ее. Расхаживая взад и вперед по огромной комнате, Аполина продолжала свой язвительный, полный упреков и обвинений монолог. Марко же, напротив, хранил молчание, хотя визгливые выкрики матери очень действовали ему на нервы.

— Стало быть, решено, Алессандро, — не терпящим возражений голосом вещала Аполина. — Эта невежда из Оспедале никогда не переступит порог этого дома. И моей невесткой станет Тереза. И другому не бывать.

И вот тогда взвился Марко, подобно разъяренному льву, обрушив на нее такой поток ругательств, который прежде ей слышать не доводилось.

— Замолкни, женщина! — заорал он и смахнул с горки на пол все бесценное собрание венецианского стекла, которое разлетелось вдребезги. Этот поступок сына в ее глазах был равносилен убийству. — Хватит с меня! Вы уже зашли в своих высказываниях слишком далеко! Хватит! Ни слова больше!

Она понимала: если бы она не была его матерью, он, наверное, тут же придушил бы ее. Даже Алессандро выступил вперед и стал между ними.

— Но ведь оскорблено имя Челано и ты сам! — стал оправдываться он.

— Вы просто ломитесь в открытую дверь! Никто вас не оскорблял и оскорблять не Собирается! — продолжал реветь Марко, не обращая внимания на брата-кардинала. — Элена — это девушка из Оспедале, а не какая-нибудь аристократка-наследница, выросшая в корыстолюбивом болоте, как мы все, и готовая продать себя кому угодно, лишь бы подороже! Это вас удивит, но я влюбился в Элену! Вы, может быть, даже и сами того не желая, заставили меня понять, что я лишь ее хочу взять в жены, и никого больше. А теперь, когда она требует, чтобы все было так, как полагается, это ведь вполне естественно для такой романтической натуры, как она, я понял, что будет значить для меня ее потеря, причем по вашей же милости. Я верю, что она способна изменить меня к лучшему. Ведь говорят же о раскаявшихся грешниках, и вам это известно. — Он стиснул зубы и на его скулах заиграли желваки. — И не вздумайте надо мной насмехаться, а то, боюсь, вам туго придется — я такое с вами сделаю, что ни мне, ни вам во сне не приснится, понятно? Вы же не хотите, чтобы я взбунтовался? Ведь я должен оставаться для вас любящим и преданным сыном, а когда женюсь, то наплевать на жену, лишь бы вас холил и лелеял.

— Неправда! Я всегда хотела, чтобы ты любил ту, на которой женишься.

— А в душе надеялись, что со временем это пройдет, так как это блажь, не больше, которая не раз исчезала в отношениях с другими женщинами, которых я знал. Вы всегда верили, что между вами и мною ничего не изменится, что я всю жизнь буду плясать под вашу дудку, да и жену свою заставлю делать то же. Как же вы довольны, что я беру в жены девушку из Оспедале! Вы ведь думаете, что она покорная, робкая, забитая, из нее можно будет веревки вить, как из какой-нибудь Терезы.

— А что в этом плохого? Разве покорность — порок?

— Если жена покоряется своему мужу, то нет. А если ей на голову садится свекровь, тогда — порок. Но для вас всегда было наоборот. Но вот только с Эленой вышла промашка — в ней вы увидели соперницу себе — она вам ни в чем не уступит. И никогда больше вы уже не будете царить в этом доме, отравляя всем жизнь вашим злобным языком и диким необузданным правом! Я с гордостью одену кольцо на палец Элены в день помолвки! А помолвка будет завтра!

И с этими словами он, хлопнув дверью, выбежал из зала.

Алессандро взял мать за локоть, чтобы помочь ей подняться с кресла, но она со злостью отбросила его руку.

— Оставь меня! Господи, ну и заварил же ты кашу! Что у тебя, ума не хватило просто промолчать — мало ли, что взбредет в голову девчонке.

— Мать, мне кажется, ты забываешь о моем долге…

— Ха! Долге! Убирайся с глаз моих! Отправляйся в свой Рим!

И Алессандро отдал слуге распоряжения, чтобы тот немедленно готовился к отъезду. Он благодарил судьбу, что теперь с чистой совестью мог уехать. Общение с матерью требует от него поистине ангельского терпения, а он, к сожалению, еще не достиг этого блаженного состояния.

В Оспедале Элене сообщили, что прибыл Марко и желает ее видеть. По пути в одну из комнат для гостей, где он дожидался ее, отовсюду на нее уставились любопытные девичьи глаза. Они смотрели из щелей приоткрытых дверей, из-за углов, балюстрад лестниц, девушки хихикали, перешептывались, восхищенно вздыхая или же завистливо шипя.

Когда она вошла, Марко поднялся. Эта встреча — не просто светский ритуал для обоих, она это поняла сразу: собираясь объявить о помолвке, он принес с собой кольцо — красивый золотой перстень с синим, под цвет ее глаз, сапфиром в обрамлении бриллиантов. Сестра Сильвия, присутствовавшая в качестве надзирательницы, ничего не сумела расслышать через приоткрытую дверь, кроме взаимных приветствий. А Марко, усадив все еще не пришедшую в себя девушку рядом с собой, прошептал слова о вечной любви. Потом, невзирая на этикет, взял на руки, и его поцелуи сказали больше, чем формально-вежливые фразы светского предложения. Онемевшая от счастья Элена во все глаза глядела, как он надевает ей на палец кольцо.

Просьба синьоры Челано перевести Элену из Оспедале под ее непосредственную опеку рассматривалась директором, так как представляла особый случай. Обычно, если какая-нибудь девушка, ровесница Элены, выдавалась замуж и венчалась в прилегающей к школе церкви или устраивалась на работу в хорошее, надежное место под гарантию ответственности за ее высокий моральный уровень, руководство школы не заботилось о ее дальнейшей судьбе. Лучшие белошвейки снимали с Элены мерку, чтобы пошить для нее приданое, с которым она могла бы покинуть Оспедале делла Пиета; прикидывали множество фасонов и тканей, приведших девушку в восторг. Но, несмотря на все радости, Элену охватило беспокойство, когда за ней пришли сестры Сильвия и Джаккомина, чтобы отвезти ее на встречу с будущей свекровью.

— Если бы там был и Марко, это другое дело, но ведь синьора Челано желает видеть меня с глазу на глаз. Я боюсь ее.

— Перестань, я уверена, что она ласково обойдется с тобой, — ободряла ее Мариэтта.

Элена надеялась, что все так и будет, тем более, когда навстречу ей вышла Лавиния, которая обрадовалась ее приезду, тепло поприветствовав будущую хозяйку дворца.

— Я уже давно с нетерпением ждала, когда мы познакомимся, Элена. Дворец только и ждет, чтобы им занялись чьи-то добрые руки, и теперь я могу понять Марко, он столько хорошего говорил мне про тебя. — Она обратилась к монахиням. — Как только я отведу Элену к своей матери, я тут же вернусь к вам — она желает поговорить с Эленой с глазу на глаз.

Элена, хоть и видела роскошь дворцов, украшавших канал Гранде, отметила, что ее будущий дом далеко не худший, скорее наоборот, не идет ни в какое сравнение с теми, где ей доселе приходилось бывать и выступать. Ее провели в скромно обставленные апартаменты синьоры Челано, что, в представлении Элены, соответствовало эстетическим вкусам пожилой женщины с худым лицом, закутанной в черное и восседавшей в кресле с высокой спинкой. Элена присела в самом грациозном, на какой только была способна, реверансе. Выпрямившись, однако, не была награждена ни материнским поцелуем, ни даже приглашением сесть. Последовал язвительный монолог:

— Это ты, маленькая выскочка, которой хватило наглости заявить моему старшему сыну, кардиналу из Рима, что глава семьи Челано может подождать, пока ты не соизволишь ответить на его предложение, а оно для тебя — неслыханная честь! Быстро же ты изменила мнение, увидев своими глазами это кольцо, что красуется у тебя на пальце!

Элена вспыхнула.

— Неправда. Дело не в кольце, а в Марко — он любит меня, я это поняла. Не нужно вообще никакого кольца.

— Ого! Гордыня и язвительный язычок не к лицу молодой жене. Марко станет твоим мужем и твоим повелителем, и чем скорее ты постигнешь покорность и уступчивость, тем лучше для тебя.

— Мне больше по нраву то, что он обещает любить меня так же, как и я его, какая бы я ни была.

Синьора Челано презрительно фыркнула, и изящные ноздри ее тонкого носа затрепетали. Марко никогда не отличался и не отличится легковерием, какие бы, пусть даже самые добрые, намерения ни руководили им. Подобное не в его природе. Да и что девчонке известно о том, что такое любовь? Мелкие, на первый взгляд, недостатки, способные очаровать на стадии порывов буйной страсти, очень скоро переходят в разряд пороков и нередко становятся поводом для взаимной ненависти. Резким движением веера она указала на стоявшее рядом кресло, что означало приглашение сесть.

— Так вот, Элена, а что ты знаешь об управлении таким дворцом, как этот? О том, как следует вести хозяйство? Без этого тебе не стать настоящей хозяйкой дома, тем более такого большого, — посыпались недоверчивые вопросы.

— Кое-чему меня научили в Оспедале. Как и другим девушкам старшей ступени, мне приходилось время от времени и дежурить, и заниматься уборкой, и приготовлением пищи, словом, всем понемногу. Нас там не только музыке и пению учат, но и тому, как правильно вести домашнее хозяйство.

— Как бы то ни было, тебе придется получить все указания от меня, как я уже заявила вашему директору. Дворец и жизнь в нем идет по своим законам, которые, для тебя пока в новинку.

Синьора Челано задала Элене массу вопросов, желая знать о ней буквально все: помнила ли она своих родителей, как ее воспитывали перед тем, как отдать в Оспедале, о ее двоюродной бабушке. В конце концов, вытащив из будущей невестки все, что требовалось, она перешла непосредственно к вопросам, связанным со свадьбой.

— В роду Челано существует такая традиция: невеста надевает фамильное платье, которому нет цены, в нем она покидает стены дворца лишь для свадебной церемонии, все остальное время оно хранится в потайной комнате, местонахождение которой известно лишь членам семьи, там же находятся сокровища и ценные документы дома Челано. Я специально вынесла платье оттуда, чтобы ты смогла его увидеть. Когда Оспедале передаст тебя под мою опеку, придут швеи и подгонят его на тебе.

По мере беседы с будущей невесткой у синьоры Челано росло к ней отвращение. Она признавала, что Элена хорошенькая, смышленая и достаточно сильная, чтобы не спасовать перед невзгодами, которые, не ровен час, обрушатся на нее. Единственное, с чем она не могла смириться, так это с тем, что именно она послужила яблоком раздора между любящей матерью и ее сыном.

А приготовления Мариэтты к ее собственной свадьбе протекали совсем по-иному, нежели у ее закадычной подруги. Она могла взять с собой лишь минимум вещей, которые сумеет передать Аликсу в ночь перед их бегством. Ей не хотелось расставаться с любимым костюмом Коломбины, но о нем собиралась позаботиться Элена, обещавшая хранить его до тех пор, пока не появится возможность каким-то образом переправить его в Лион. Элена даже высказывала надежду, что настанет такой день, когда она сама сможет вручить его Мариэтте, ведь они с Марко непременно поедут в Париж, об этой поездке Марко уже не раз заводил речь. Девушкам не хотелось расставаться, но любовь, которую испытывала каждая к своему жениху, облегчала им разлуку. Они давали обещания регулярно писать письма и вообще не терять друг друга из виду, мечтали о том, что их дети тоже когда-нибудь встретятся друг с другом, и их дружба перейдет в следующие поколения.

— Мы все это время жили с тобой, как две сестры, — однажды сказала Мариэтта Элене, когда до расставания осталось лишь два дня. — Кто бы мог подумать в Оспедале, когда ты приехала, что наши пути разойдутся таким образом.

Элена кивнула, вспоминая.

— Как же гордилась бы моя двоюродная бабушка, если бы могла узнать, что я помолвлена с самим Марко Челано. Если бы только она могла увидеть меня в моем свадебном платье… — у нее задрожал подбородок, она с размаху шлепнула нотные листы, которые держала в руках, на пюпитр и, закрыв лицо ладонями, разрыдалась.

Мариэтта, желая утешить подругу, положила ей руку на плечо.

— Не плачь. Мне кажется, что в день моей свадьбы я буду чувствовать то же самое по отношению к моей матери, хоть и платья у меня такого, как у тебя, не будет.

— Да нет, дело не в этом, — отвечала Элена, всхлипывая. — Я так боюсь.

— Чего? Или, может быть, следует спросить, кого? Уж не синьору ли Челано?

Элена подняла к ней залитое слезами, опечаленное личико.

— Нет. Хотя она страшно ревнует меня к своему сыну, но у нее нет власти, чтобы встать между мною и Марко. И мое свадебное платье, такое прекрасное, что я даже и мечтать не могла. И Марко так любит меня.

— Тогда чего же ты боишься?

— Понимаешь, все уж как-то очень гладко. Даже не верится, что это происходит на самом деле.

Мариэтта с облегчением вздохнула и усмехнулась.

— Уж тебе придется поверить — все это так и происходит на самом деле, и не с кем-нибудь, а с тобой.

Ее слова возымели действие. Элена уже больше не плакала, вытерла слезы и даже попыталась улыбнуться.

— Ты права, Мариэтта. Я просто дурочка. Все идет прекрасно и у тебя, и у меня.

— Теперь лишь нужно ждать, что преподнесет нам будущее! — заявила Мариэтта. И Элена с радостью согласилась с ней.

В тот вечер, определенный как последний в Оспедале, она еще раз обвела взглядом комнату. Девушка только что вернулась от Бьянки, у которой провела полчаса, не в силах сказать ребенку, что это ее прощальный визит — это обещала сделать Элена, она же передаст девочке и подарок — ожерелье из розовых бусин и маленький наперсток — вещицы, оставшиеся у нее с самого детства. Элена все объяснит Бьянке и после свадьбы регулярно станет навещать ее.

Мариэтта затянула маленькую, похожую на кисет, сумку, вернее, мешочек, который она собиралась спрятать под плащом, с самыми необходимыми туалетными принадлежностями: ночной сорочкой, а также морретой, которая, как ей казалось, самая лучшая маскировка, нежели та, в которой ей предстояло выступать вместе с остальными хористками. Маска Коломбины вместе с остальным нехитрым багажом вручена Аликсу, который уже к тому времени, наверняка, доставил ее в каюту корабля. Как и ей, ему тоже пришлось оставить большую часть своих пожитков на квартире, дабы не возбудить подозрений наставника.

— Я сдержала свое обещание, мама, — прошептала Мариэтта. — Оставалась здесь до тех пор, пока не стала взрослой, все произошло именно так, как ты мечтала.

Затем отправилась вниз, в вестибюль, где уже собирались участницы сегодняшнего концерта. Элена тайком ободряюще кивнула Мариэтте. Обе пролили уже немало слез, прощаясь друг с другом, ведь теперь у них уже больше не будет возможности проститься.

Постепенно большой, освещенный сотнями свечей, бальный зал в палаццо Кучино заполнялся гостями, повсюду сверкали и переливались дорогие, экзотические ткани невиданных карнавальных одеяний, расшитые жемчугами и драгоценными камнями маски, вышитые полы сюртуков, пышные кринолины и напудренные парики. Аликс появился в костюме Арлекина, здесь было их несколько, но Мариэтта сразу же узнала его, даже если бы он ей не кивнул. Когда она закончила петь, он незаметно для остальных выскользнул из зала. Она знала, что он сейчас отправился переодеваться в дорожную одежду и должен ожидать ее во дворе, который вел в переулок, что позади дворца.

Концерт закончился — раздались бурные аплодисменты. После многочисленных поклонов и знаков благодарности публике, хор, как обычно, направился в одну из смежных гостиных, где их ожидали накрытые столы со сластями и прохладительными напитками. Мариэтта огромным усилием воли заставила себя что-то съесть и выпить. Потом, по-прежнему в масках, с наброшенными на плечи накидками, девушки направились к небольшой узкой лестнице, обычно используемой прислугой и располагавшейся вдали от самой престижной части дворца. Элена и Мариэтта ухитрились пойти в этой колонне последними. Когда остальные хористки, смеясь и обмениваясь впечатлениями, спускались по ступенькам, шедшая позади всех Мариэтта незаметно шмыгнула в предусмотрительно оставленную незапертой дверь на одной из лестничных площадок. Там ее встретила Луиза вместе со служанкой, загримированной и переодетой под Мариэтту. Девушка, быстро засеменив по лестнице, заняла ее место рядом с Эленой. Весь этот процесс подмены не занял и нескольких секунд.

В свете мерцавшей свечи Мариэтта и Луиза смотрели друг на друга, напряженно прислушиваясь к шагам хористок. Когда девушки усядутся в гондолы, там уже никто не будет пересчитывать. Позже, когда все в Оспедале улягутся, Элена отопрет ключом знакомую дверь в переулок — Мариэтта снабдила ее ключом, — и переодетая служанка сможет покинуть школу. Так как после очень поздних выступлений девушкам предоставлялось право лишний час поспать, исчезновение Мариэтты вряд ли будет замечено до того, как они с Аликсом усядутся на корабль, который увезет их из Венеции.

— Я просто не знаю, как вас и благодарить, мадам д’Онвиль, — с признательностью прошептала Мариэтта.

— Все, что делалось, это ради Аликса, — холодно отпарировала Луиза. Она снова приоткрыла дверь и выглянула наружу. — А теперь, пока никого нет, уходите. Но не надо через эту арку, а идите коридором, который выведет вас в вестибюль, а оттуда — во внутренний двор. Идите же! Я должна вернуться к гостям, пока меня не хватились.

Во внутреннем дворике Мариэтту с нетерпением ждал Аликс, он торопился как можно скорее вернуться домой. Как раз в тот день его чудом застало письмо матери, которое гонялось за ним по всей Европе почти три месяца. Она писала, что отец постепенно впадал в слабоумие, причем продолжалось это уже довольно долго и не могло не отразиться на принятых им ранее решениях касательно своего предприятия, последствия которых, стали обнаруживаться лишь теперь. Разразился финансовый кризис, и дело шло к тому, что шелкоткацкая фабрика оказалась под угрозой пойти с молотка за долги. Мадам Дегранж настаивала на его немедленном возвращении домой.

Аликс с чувством благодарности вспомнил Луизу. Он поведал ей о неприятности, произошедшей дома, и. вручил письмо, которое по истечении двадцати четырех часов надлежало вручить маркизу. Внезапно где-то высоко в небе взорвались ракеты фейерверков, и это вывело Аликса из оцепенения. Он понял, что карнавал буйствовал везде. За двойными железными воротами десятки людей, одетые в карнавальные костюмы, с цветными фонариками в руках, пели и танцевали, обнимались, и их бесшабашное хриплое пение эхом отдавалось в ночи.

Внезапно ворота распахнулись, и во дворик уверенной поступью вошли трое по виду здоровых мужчин, переодетых Пульчинеллами, с пригласительными билетами в руках. Оживленно переговариваясь, они пересекли внутренний двор, на крючковатых носах их масок отражались блики разноцветного фейерверка. Аликс посторонился, чтобы дать им пройти, и дружелюбно кивнул им, когда они поравнялись с ним. И тут же, убедившись, что он ни о чем не подозревает, один из них резко повернулся и отвесил Аликсу сильнейший удар кулаком под ребра. Тот охнул и присел, но тут же, опомнившись, вскочил на ноги и схватился за рукоятку шпаги, но выхватить ее не успел. Белые листки приглашений разлетелись по сторонам, когда вся троица набросилась на юношу. Он яростно сопротивлялся, и вот один из нападавших в криком повалился на землю, но двое других одолели его.

Мариэтта, выбежавшая из вестибюля, застала как раз тот момент, когда Аликса под руки утаскивали двое Пульчинелл, он продолжал отбиваться, упирался, выкрикивая слова проклятий, а третий уже поднялся на ноги и открывал ворота. Мариэтта с криком бросилась ему на помощь.

— Аликс!

Он, заметив ее, крикнул в ответ:

— Береги себя, Мариэтта! Я вернусь за тобой, вернусь!.. — И тут же сильный удар в челюсть заставил его замолчать. Голова Аликса безвольно повисла, и сам он обмяк в руках похитителей.

Ошеломленная Мариэтта видела, как перед ее носом с резким металлическим лязгом захлопнулись ворота — Жюль де Марко с холодным бешенством смотрел на нее.

— Пропустите меня! — кричала она, вцепившись в ворота и пытаясь распахнуть их.

— Это конец вашего побега, синьорина, — безжалостно констатировал он. — Но ничего страшного — очень многим молодым чужестранцам кровь ударяет в голову, стоит им оказаться в Венеции, но, снова оказавшись в родных стенах, они быстро приходят в себя. И ваше счастье, что нам удалось подслушать, как вы строили планы побега этой ночью, и даже если бы эта женитьба состоялась, брак был бы незамедлительно аннулирован во Франции. Вам следует благодарить судьбу, что вас избавили от подобного унижения.

— Вы не имеете права арестовывать Аликса! Он не преступник! Анри его освободит!

— Анри тоже под надежным присмотром, он сидит в лодке, которая доставит нас на материк. А вам я советую вернуться в Оспедале, причем как можно скорее. Все кончено!

Сказав это, он изо всех сил толкнул ворота от себя, и Мариэтта от этого удара упала на землю. Когда она с трудом поднялась, его уже и след простыл в толпе ликующего карнавального люда.

Она уселась на каменную скамеечку и безутешно заплакала. Неужели ее Аликса будут держать, как преступника, со связанными руками или в кандалах до самого Лиона? А как еще удержать его и не позволить ему сбежать и вернуться за ней? А если это так, оставалось лишь ждать письма от него, которое он сможет послать ей, лишь оказавшись в Лионе. Но имени его нет в списках тех, от кого ей дозволялось получать корреспонденцию. В ней рос страх, совладать с которым она была не в силах. Его источник ей понятен — казалось, что им с Аликсом больше не суждено встретиться. Она вспомнила тот эпизод, который произошел с ними на карнавале, когда она впервые по-настоящему убедилась в том, что Аликс любит ее, и тогдашнюю шутливо брошенную фразу о том, что они повязаны воображаемой полоской серпантина с карнавала. Может, это было всего лишь иллюзией, впрочем, иллюзий оказалось больше чем достаточно. «Венеция пленила меня, продала в рабство, — подумала Мариэтта, — и это рабство навек».

Она не помнила, сколько просидела так на холодной скамеечке во внутреннем дворике палаццо Кучино. Заключительный залп карнавальных ракет не сумел вывести ее из состояния отрешенности. Она не услышала и звона колоколов Базилики, возвестивших о наступлении Великого поста и завершении карнавала. До самого рассвета девушка не поднимала головы, а подняв, внезапно сообразила, что ночь на исходе.

Мариэтта вскочила, смахнув слезы с ресниц, и бегом бросилась искать гондолу. Карнавальный мусор многоцветным ковром лежал под ногами, последние гуляки в пестрой одежде, выглядевшей нелепо в свете наступавшего дня, разбредались по домам. Те из них, которые еще не протрезвели, усаживались у колоннад или просто валялись среди пестрого мусора, как большие куклы-марионетки, которых неизвестно почему сняла со своих нитей рука неведомого клоуна. Как и раньше, гондольер отвез ее к ученику пекаря, под мост. И тот, как всегда, помог ей незаметно проникнуть в Оспедале. И Мариэтту никто не обнаружил, когда она пробиралась в свою комнату.

Увидев подругу за завтраком с опухшим пепельно-серым лицом, Элена посмотрела на нее непонимающим взглядом, боясь даже спросить, что произошло. Понятное дело, ее вид привлек внимание сестры Джаккомины, которая тут же подбежала и обеспокоенно всплеснула руками.

— У тебя такой ужасный вид, Мариэтта! Что с тобой? Ты, должно быть, чем-нибудь отравилась. Нет-нет, ничего не говори, я и так все вижу. Бедняжка, наверное, ночью ты ни на минуту не сомкнула глаз! Иди сейчас к себе и приляг, отдохни. Позже я принесу что-нибудь легкое из еды.

Тут же вмешалась Элена:

— Я это сделаю, матушка.

Мариэтта поблагодарила монахиню за. участие и предоставившуюся возможность рассказать обо всем Элене.

Худшего дня рождения Луизе не доводилось пережить. Все события представлялись ей цепью сплошных кошмаров, начиная с того момента, когда Аликс впервые обратился к ней за помощью в его легкомысленном романчике. До нее доносились голоса прислуги, готовившей большой зал к празднику. Пройдя в салон, Луиза уселась на любимый диванчик, где еще недавно ей пришлось выслушать Аликса, лице которого сияло любовью. Двери маленькой часовни, сегодня утром распахнутые настежь, позволяли видеть единственный аналой, стоявший перед позолоченным алтарем, а в тот день, когда Аликс исповедовался о готовящемся побеге, они были закрыты. Аликс еще поцеловал ее в знак благодарности за будущую помощь. Когда он ушел и его шаги на лестнице затихли, она поднялась и подошла к окну, чтобы посмотреть, как он будет садиться в гондолу. В это время двери часовни открылись, и Луиза увидела маркизу де Герар. Она пристально смотрела на свою внучку:

— Луиза, я все слышала.

Луиза восприняла эту фразу со странным облегчением.

— Я не знала, что ты молишься, бабушка.

— А я то думала, что это у вас с Аликсом что-то происходит.

— Мужчина, влюбленный в первый раз, не способен разглядеть леса из-за деревьев, — суховато заметила Луиза, с болью вспомнив то чувство разочарования, которое охватило ее, когда впервые беседовала с Аликсом в этой гостиной. Ведь она, Луиза, была абсолютно уверена, что он сделает ей предложение. Но ни взглядом, ни глазами она не выдала своих истинных чувств, когда выяснилось, что он движим отнюдь не этим.

Маркиза подошла к ней.

— Ради его же собственного блага этому юнцу нельзя позволить похитить из Оспедале это юное создание.

Луиза сидела очень прямо и смотрела старушке в глаза.

— У меня нет ни малейшей охоты способствовать осуществлению этой авантюры, но не имею права обманывать его, злоупотребив доверием. Здесь надо что-то придумать.

Маркиза кивнула в знак согласия.

— Луиза, сделай все, что обещала, дорогая моя. Можешь не опасаться, ты будешь ни при чем. Я сейчас же переговорю с твоим дедом. Кроме того, графа де Марке следует поставить в известность. Разумеется, он не станет раздумывать долго и тут же примет меры, чтобы не допустить бегства, А мы с твоим дедушкой его поддержим.

В результате все получилось как нельзя лучше — Аликса увозили во Францию, а Мариэтта вернулась в стены Оспедале. Луиза задумчиво поправила смятое покрывало и смахнула рассыпавшиеся по плюшевой обивке конфетти — знак того, что диванчик приютил какую-то парочку, желавшую уединиться, чтобы всласть нацеловаться. В конце концов, ведь она действительно была ни при чем, не виновата, что кто-то их подслушал.

Ее взгляд невольно остановился на двери часовни. Когда Аликс явился к ней в тот злосчастный день, она сразу же поняла, что предметом разговора снова станет девчушка из Оспедале, в которую он влюбился по уши. Так почему же она приняла его именно здесь и именно в тот час, когда бабушка обычно молилась? Ведь в этом дворце полно гостиных и укромных уголков, где можно беседовать, не опасаясь, что тебя подслушают. Вероятно, ей самой подспудно хотелось, чтобы этот сумасбродный план потерпел крах в самом начале?

Эта мысль ей явно не понравилась, и Луиза резко поднялась, будто сердитое шуршание кринолина могло прогнать прочь эту мысль. Нет-нет, она больше никогда не позволит себе ломать голову над этим, и, если ей доведется еще раз увидеться с Аликсом, она со спокойной совестью взглянет ему в глаза. Как-нибудь выдержит, ей не впервой. Луиза умела быстро успокаиваться, и к тому времени когда покидала эту гостиную, мысли ее уже занимала картина отъезда во Францию. А там она непременно отправится к своим дядюшкам и тетушкам в Лион и при первой же возможности увидится с Аликсом. Он будет рад ее приезду: ведь она — его добрый друг и снова придет к нему на помощь в трудную минуту.

Мир предпринимателей и политиков всегда притягивал ее, но Луиза, будучи женщиной, не имела возможности применить свой острый ум и математические способности в этой области. Но она же состоятельная женщина, и в ее силах спасти Аликса, помочь ему уладить все дела с этой шелкоткацкой фабрикой, грозящей уплыть из его рук за долги, а перспектива выступить в роли управляющей шелкоткацкой фабрикой очень ее привлекала. Не исключено, что со временем ей самой удастся войти в дело. Будущее вдруг засверкало радужными красками.

Мариэтта, занятая собственными переживаниями, вряд ли заметила, что Элена в последние дни почти не упоминала о предстоящем замужестве, хотя целый полк швей постоянно что-нибудь да подгонял под ее тоненькую фигурку, но та ни словом не обмолвилась о том, в каком наряде уже сумела покрасоваться перед зеркалом. Наконец, Мариэтта поняла, что ее собственная неудача бросила тень на счастье подруги, но та не желала радоваться, без умолку болтая о предстоящей свадьбе, когда ей, Мариэтте, так тяжело.

— Зачем все это? — решительным тоном спросила Мариэтта, взяв однажды подругу за плечи и легонько встряхнув. — Я понимаю, что тебе хочется пощадить мои чувства, облегчить боль, но все получается как раз наоборот! Я хочу порадоваться хотя бы за тебя! И поэтому мне хочется знать обо всем: о всех твоих платьях, о том, что тебе нравится, что не по душе, какие драгоценности преподнесут тебе, словом, обо всем. А обо мне не беспокойся — Аликс все равно приедет за мной, как только сможет выбраться. — Мариэтте удалось сохранить в душе веру в этого юношу и в их любовь, она не позволяла праздным мыслям ввергнуть ее в отчаяние и, чтобы отвлечься, с головой окунулась в работу.

— Но ведь на тебя такие беды навалились! — с сочувствием воскликнула Элена. — Надо же, твое платье Коломбины и то стащила эта девчонка-прислуга, эта воровка — ведь она тебе его так и не вернула, как и два других твоих лучших платья. Видимо, она обвязала их вокруг себя и наверх надела плащ. Никогда себе не прощу, что не проследила за ней, когда выводила из твоей комнаты, надо было ее обыскать и не бояться показаться невежливой.

Мариэтта нахмурилось, около рта ее вдруг появилась даже незнакомая доселе суровая складка.

— Элена, когда мы были помоложе, между нами возникали всякие ссоры и размолвки. Но они канули в прошлое, и я не желаю ни в чем обвинять тебя — ведь ты ни в чем не виновата. Как я могу тебя обвинять? Ты что, помогала выносить мои платья? Да когда Аликс вернется, он мне десяток таких костюмов купит, даже еще лучше, а к ним еще и масок. Так что, не лучше ли теперь прекратить эти разговоры?

— Я попытаюсь, — потупилась Элена.

— Вот и хорошо. Лучше покажи мне, что там у тебя в тех коробках, которые тебе привезли от портних сегодня утром.

Элена с радостью кивнула.

— Пойдем со мной.

По пути у Мариэтты мелькнула мысль, а где сейчас могла быть ее зеленая маска Коломбины. Скорее всего, лежала себе в пустой каюте корабля и покачивалась вместе с ним на волнах, а может быть, ее просто выбросили за борт вместе с остальными ее пожитками, дескать, пусть море их носит!

Прежде чем Элене дозволили поселиться в палаццо Челано, она нанесла еще один визит Аполине. Ее радость по поводу возможности ежечасно и ежедневно видеть Марко омрачилась, когда ей разъяснили, что в соответствии с условием, выдвинутым директором, он до самого дня свадьбы должен проживать где-нибудь в другом месте, но ни в коем случае не во дворце. Марко, которому не оставалось ничего другого, как согласиться, еще больше обозлился на свою мать, которую он считал главным инициатором этого заговора против него с Эленой, хотя она с жаром доказывала, что это решение принято руководством Оспедале, и она к этому никакого отношения не имеет. Но синьора Челано выдвинула и свое собственное условие — он не будет вмешиваться, когда она будет учить Элену всему, что касается управления домом и присмотра за дворцом. Кроме того, он не должен был появляться во дворце до бала, на котором Элену официально представят всему клану Челано в качестве его невесты. Элена была очень раздосадована этим и с горечью жаловалась Мариэтте, та ей сочувствовала, но сделать ничего было нельзя.

Почти все девушки Оспедале собрались в день ее ухода из школы, чтобы поздравить и пожелать счастья. Мариэтта привела Бьянку, и они вдвоем ждали, пока смогут попрощаться с Эленой. Сестра Сильвия, на которую была возложена обязанность препроводить молодую невесту во дворец, уже уселась в гондолу дома Челано. Элена крепко обняла на прощание Мариэтту и маленькую Бьянку.

— После свадьбы я буду все время приходить к вам повидаться, — уверяла Элена. И, махнув на прощание, — побежала к ожидавшей ее гондоле.

Когда гондола отплыла и они помахали ей вслед, Бьянка подняла голову и, обеспокоенно взглянув на Мариэтту, вдруг вцепилась в ее руку.

— Хорошо, что ты не уезжаешь из Оспедале, Я не хочу быть здесь, если не будет тебя и маэстры Элены.

— Что ты, что ты? Никуда я не уезжаю, может быть, через год или даже через два, — успокаивала девочку Мариэтта, и в то же время ей хотелось как-то подготовить ее к возможной, хоть и, по всей видимости, не очень скорой, разлуке. — Ведь никто же в Оспедале навечно не остается.

— Но ты не уедешь далеко? — Бьянка была явно встревожена тем, что услышала.

— Далеко или нет — если люди действительно любят друг друга, расстояние — не помеха. Я всегда буду тебе писать и всегда знать, где ты, а ты — где я. И смогу тебя навещать, может быть, даже и тебе позволят приехать ко мне в гости. Всегда с удовольствием приеду в Венецию повидаться с тобой и Эленой. — Конечно, было рановато говорить девочке о том, что она возьмет ее к себе, но Мариэтта от души надеялась, что Аликс не станет этому противиться, и в один прекрасный день и ее крестница сможет уехать с ней из Оспедале.

Но ребенок не уступал.

— Но я же еще не могу писать так хорошо, чтобы написать тебе длинные письма.

— Ну, этому недолго и научиться. Я буду с тобой заниматься дополнительно, вместо Элены. Ну что, найдем мы с тобой полчасика, чтобы ты поучилась писать, а, Бьянка? И Элена получит твое маленькое письмецо после свадьбы.

Девочка даже запрыгала от удовольствия.

— О, да, да, конечно!

Синьора Челано понимала толк в том, как заставить людей работать, и была неистощимой по части выискивания огрехов у Элены. Она заставляла девушку наизусть запоминать расстановку сервизов и раскладку столовых приборов для банкета на сотню гостей, где каждая вилка и вилочка, ложка и нож располагались строго на своем месте, и не дай Бог, если бокал оказывался не там, где ему полагалось. Часто они вместе с Лавинией подсаживались к почтенной синьоре и втроем составляли бесконечно длинное меню для мириады гостей, включавших самого дожа Венеции, множества иностранных посланников и других не менее влиятельных персон. Ведь именно на плечах жены главы дома лежало составление меню для ужинов и обедов. И если хотя бы одно из блюд не удовлетворяло вкусам синьоры, то за этим: неизменно следовал целый спектакль. Старуха, прижав к скривившемуся узкогубому рту накрахмаленную салфетку, начинала визжать либо выказывать иные признаки преувеличенного отвращения. Элена, надо заметить, держалась молодцом, ни разу не потеряв самообладания.

Но, несмотря на первые неудачи и обременительность всех процедур, Элена все же сумела освоить это довольно хитрое ремесло. Конечно, первое время эти репетиции светских бесед с высокопоставленными друзьями дома вызывали у нее лишь усмешку, но зато теперь она уже твердо знала, что может быть темой таких бесед, а что нет. Впрочем, было одно правило, которое вызывало у нее стойкое отвращение.

— Никогда не следует упоминать об Оспедале, кроме как в связи с концертами, — не терпящим возражений тоном заявила однажды синьора Челано. — Этот этап твоей жизни закончился. И вообще, твоя настоящая жизнь началась, по сути дела, лишь когда ты поселилась здесь… нет, даже тогда, когда впервые переступила порог этого дома. Обо всем остальном можно упоминать лишь в крайнем случае, например, с связи с твоей покойной бабушкой, поскольку она, несомненно, женщина почтенная, обладавшая вкусом.

Задолго до вечера, когда должен был состояться бал, Элену охватило приятное волнение. Она не виделась с Марко с тех самых пор, как переехала во дворец Челано, и сейчас едва могла спокойно усидеть на месте, когда цирюльник приводил ее неповторимого оттенка волосы в соответствие с последней модой, украшая их цветами и лентами. Затем пришло время надевать платье, широчайший кринолин нежно-розового оттенка с пышными фестонами, прекрасно подходившее к ее шелковым туфелькам. Когда она, сойдя вниз, увидела Марко, устремившего на нее полный любви взгляд, она, презирая все условности этикета, бросилась к нему, заставив очень многих присутствовавших членов семьи Челано, которым невесту Марко следовало представить в первую очередь, смущенно потупить взоры или удивленно взметнуть вверх брови.

— Элена, дорогая! — смущенно бормотал счастливый Марко, обнимая и целуя ее. Потом, понизив голос, прошептал ей прямо на ухо, чтобы не услышали остальные. — Никто не может держать нас в разлуке. Как это я не могу видеть тебя в моем же собственном доме?

Она рассмеялась.

— Ну уж теперь, когда я всему так быстро научилась у синьоры — твоей матери, в награду за это, может быть, мне и позволят.

— Стало быть, ты делаешь успехи?

— Я собираюсь стать утонченной, обладающей непревзойденным вкусом хозяйкой и самой лучшей женой на целом свете!

— А я буду для тебя самым лучшим мужем!

Они снова поцеловались и обменялись улыбками, смысл которых был ясен лишь им одним. Потом их разъединила синьора Челано. Она появилась сердито шурша шелковым кринолином цвета красного вина, и этим шествием с сыном по правую руку и будущей невесткой по левую ознаменовала начало официальной церемонии представления Элены гостям. Элена отметила про себя, что ее будущие родственники отличались горделивым видом, страстным блеском в глазах и элегантностью, это относилось как к мужской их части, так и к женщинам. Но среди них все же была пара двоюродных братьев, если не троюродных, которые как ни пыжились, все же не дотягивали до всей остальной родни. Несмотря на эти освященные веками семейные связи, они принадлежали к числу Барнаботти. Это имя давали обедневшим дворянам, которые не имели права ни от государства, ни от семьи на то, чтобы жениться, но которым закон предписывал сохранять все же некоторые отличительные признаки принадлежности к дворянству, например, шелковую одежду, служившую в Венеции знаком благородного происхождения. Они получали от Большого Совета скромные вспомоществования и жили в домах, предоставляемых им приходом церкви Санта-Барнаба. Невооруженным глазом было видно, что эти люди относились к ней с еще большим высокомерием, чем остальные Челано, чье пренебрежение к ее скромного родства предкам все же ощущалось сквозь тонкий поверхностный слой благовоспитанности. Именно эти, постоянно готовые к любому конфликту радикалы Барнаботти, всегда натравливали Челано на Торризи, поддерживая между ними атмосферу взаимной ненависти, не давая угаснуть вековой кровной вражде.

Но, по мнению Элены, лично для нее не было среди всех Челано человека опаснее, чем физически сильный и по-своему красивый, но какой-то недоброй, жестокой красотой, Филиппо, во всем, что касалось дурного нрава, оставивший далеко позади свою матушку. Этот человек с квадратным лицом, кустистыми бровями, глубоко посаженными глазами, постоянно настороженными и блеском напоминавшими холодный гранит, слегка вздернутым носом и особенной формой ноздрей всегда сохранял заносчиво-дерзкое выражение, которое не мог изменить даже очень красивый подбородок. Одетый в голубой сюртук, богато вышитый серебром, он распространял спесивый дух, всегда сопутствующий людям, привыкшим упиваться собственной внешностью, жесткие линии рта придавали лицу агрессивность, и Элену всегда коробило, когда он бросал на нее откровенно похотливые взгляды. И хотя она старалась избегать с ним встречи в этот вечер, он намеренно постоянно держался в секторе ее обзора, будто они оба играли в какую-то не очень понятную ей тайную игру. И когда Филиппо приблизился к ней, чтобы пригласить на кадриль, сделав при этом очень грациозный, начинавший входить в моду жест рукой, ее сердце упало, но отказать она не могла и была вынуждена пройти с ним один круг по залу. Как Элена и опасалась, он дал волю своим пальцам, а когда во время танца ей надо было пройти у него под рукой, он без тени смущения уставился вниз, бесстыдным взором рыская по ее декольте.

— Вот уж никогда не думал, что вы выдержите мою матушку в роли наставницы, — признался он во время танца с откровенно циничной усмешкой, — но мне говорили, ах, да, Лавиния говорила, что вы справились со всем блестяще. А это очень непросто. Я снимаю перед вами шляпу. И с нетерпением жду, когда же мы познакомимся ближе.

— Я слышала от Лавинии, что и вы нечасто появляетесь в этом дворце, особенно, когда ваша мать здесь, так что, скорее всего, нашему с вами знакомству так и не суждено состояться.

— Не рассчитывайте на это, Элена.

Она была счастлива, когда смогла отделаться от него. Ей не раз приходилось видеть в глазах мужчин похоть, но никогда еще столь неприкрытую. Элена подумала о том, какую же жуткую ревность этот Филиппо должен был испытывать к Марко. К счастью, тут же ее на танец пригласил Марко, и они не расставались до самого конца этого чудесного, наполненного музыкой вечера.

На следующий вечер у них также было достаточно времени, чтобы обменяться впечатлениями о вчерашнем — синьора Челано снизошла до того, что позволила своему сыну сесть за стол в его собственном доме. Элене тогда показалось, что у него чуть усталый вид, но ведь и она еще не совсем пришла в себя от того, что им пришлось танцевать ночь напролет.

После того как Марко узнал, что Элена и десятой части дворца не успела осмотреть, он вымолил разрешение показать ей дворец. В качестве дуэньи синьора послала с ними Лавинию, но ту было нетрудно убедить, чтобы она следовала за ними на почтительном расстоянии. Марко целовал и обнимал Элену в каждом алькове и за каждой колонной. Стоило им завернуть за очередной угол, как они, смеясь, тут же бежали со всех ног, чтобы как можно дальше оторваться от Лавинии и выкроить себе чуть больше секунд на взаимные нежности.

Этот поход должен был завершиться в сокровищнице дворца. Они почти уже дошли до этого места, как вдруг Марко, пробормотав что-то, двинулся в совершенно другом направлении, и Лавиния остановила его.

— Не туда, Марко…

Он не успел ответить, как Элена стала допытываться.

— А что это? Какая-нибудь загадка? Тайна?

Марко кивком головы показал Лавинии, что принял ее слова к сведению, и, обняв Элену за талию, повернул обратно, чтобы отвести ее в потайную комнату.

— Нет, никакая не загадка. Здесь имеется секретная гостиная, которую постоянно держат на замке — там много-много лет назад совершилось убийство.

Элена поежилась.

— Я ни за что туда не пойду. Можешь даже и не говорить мне, где она находится.

— Не буду, — пообещал он. — И мои братья тоже тебе не скажут. И Лавиния. Дело в том, что никто, кроме моей матери, не знает, где она.

Элена тут же подумала, что палаццо Челано, как впрочем и все дворцы, что на канале Гранде, являл собой сочетание торжественного великолепия и зловещих тайн. И лишь очень немногие из этих венецианских дворцов не несли в себе напоминаний о преступных делах прошлого.

Когда они любовались сокровищницей дворца, Элена примерила там кое-что из украшений, хранившихся в ларцах и шкатулках, и Марко водрузил ей на голову корону невесты, изготовленную из золота и драгоценных камней. У Лавинии эта картина вызвала дурное предчувствие. До Элены ни одной невесте не позволялось надевать корону до наступления дня свадьбы, но возражать было поздно, и она промолчала. На какое-то время Лавиния позабыла о дурных предчувствиях и смеялась вместе с молодыми. Никогда в жизни ей не приходилось видеть двух людей, которые так влюблены друг в друга.

Весь следующий день до самого вечера, когда должна была состояться ее встреча с Марко, Элена пребывала на вершине счастья. Она без конца подбегала к окну, и синьора даже вынуждена была усадить ее на место и прочитать нудную нотацию о том, что она высказывала нескромное, и даже постыдное, нетерпение. Едва заслышав приближающиеся шаги, она радостно вскочила, но это был не Марко, а Альвизе. Выглядел он мрачно.

— Марко занемог, — объяснил он. — Утром жаловался на головную боль, а уже к полудню обнаружились признаки лихорадки.

Элена впала в отчаяние.

— Я пойду к нему!

Синьора Челано схватила ее за рукав.

— Не будь глупой! Марко должен лежать в постели у себя дома, коли он болен. Немедленно отправь его домой, Альвизе.

Когда Марко вошел, он с трудом держался на ногах и едва мог идти, поддерживаемый братом. Элена подбежала к нему, испугавшись мертвенной бледности и испарины на лице. Он через силу улыбнулся ей:

— Ничего, завтра я снова буду здоров, любимая моя. Вот увидишь.

Когда Альвизе укладывал Марко в кровать, синьора пыталась не допустить Элену в спальню.

— Марко пока что мой сын, а не твой муж, — рявкнула она тоном собственницы. — И держись отсюда подальше!

Элена, набрав в легкие побольше воздуха, впервые возразила старухе.

— Отойдите в сторону и пустите меня к нему! И не вынуждайте меня отшвырнуть вас с дороги!

Синьора Челано, слегка ошарашенная неповиновением этого милого создания, уступила, каким-то шестым чувством вдруг осознав, что Элена не шутит. Круто повернувшись, старуха первой вошла в спальню.

— Я пришла, чтобы помочь тебе, мой дорогой сын, — ласково заговорила она. Но Марко смотрел не на нее, а на вошедшую следом Элену.

— Не уходи, останься со мной, — попросил Марко, слабеющей рукой сжав руку Элены. — Но я боюсь, как бы ты не заразилась.

— Я к лихорадке невосприимчива, — успокоила она жениха, чувствуя, как сжимается ее сердце. Марко выглядел очень измученным. — Я знаю, как тебя вылечить. Мне уже не раз приходилось иметь дело с больными лихорадкой в Оспедале.

— И что, твои пациенты не умирали? — Марко даже пытался шутить.

— Нет, конечно, — с улыбкой ответила она.

— Это хорошо. — Закрыв глаза, он не выпускал ее руку. Элена чувствовала, что Марко весь горит.

Находившаяся в стенах Оспедале Мариэтта с волнением ждала известий о том, как протекала болезнь Марко. В школе тоже было несколько случаев подобной горячки — заболели несколько девушек из хора, и все запланированные выступления пришлось отменить. Несколько успокоила ее сестра Джаккомина, сообщившая, что троим девушкам уже стало лучше. Морщинистое лицо монахини выглядело усталым и печальным. Мариэтта почувствовала неладное.

— Что произошло? — стала тревожно допытываться она. — Кто-нибудь из детей?.. Говорите же!

— Только что сообщили из дворца Челано. — Монахиня в отчаянии заламывала пальцы. — Не будет свадьбы у нашей Элены. Жених скончался.

Мариэтта лишилась дара речи, и у нее перед глазами поплыли радужные круги, но усилием воли она; овладела собой.

— Нельзя, чтобы Элена сейчас оставалась одна. Она рассудок потеряет от отчаяния. Я должна быть с ней.

— Это невозможно. Сейчас ни сестра Сильвия, ни я не можем проводить тебя туда — вон сколько больных здесь.

— Значит, — непреклонно заявила Мариэтта, — вам придется кое на что закрыть глаза. Прошу вас!

— Элена, дитя мое… — монахиня стала растеряно озираться по сторонам, как бы ища поддержки, потом, взглянув на девушку, повернулась и поспешила прочь.

Мариэтта не решилась пойти через главный ход из опасения, что ее могли там не выпустить, и, сжав в кармане ключ, быстро направилась к знакомой двери, ведущей в переулок. Быстро глянув на окна и убедившись, что За ней не следят, она отперла дверь и, оказавшись в переулке, снова заперла ее.

— Сегодня к нам никому нельзя, — заявили ей, когда она прибежала в Палаццо Челано.

— Меня примет синьорина Элена, — ответила Мариэтта, назвав себя. — Я из Оспедале делла Пиета.

Несколько томительных минут прошли в ожидании, затем ее провели по широкой лестнице, и вскоре она уже была в комнате Элены. Элена, уже одетая в траур, сидела, уставившись бессмысленным взором в окно.

— Я знала, что ты придешь, — с благодарностью сказала она, не повернув головы.

Мариэтта бросилась к ней.

— Ой, Элена, дорогая! Как я тебе сочувствую, поверь, мне от души жаль…

Элена посмотрела на нее большими печальными глазами:

— Наверное, и я тоже умерла. Моя жизнь кончилась со смертью Марко. Вот почему я не могу плакать.

Это очень обеспокоило Мариэтту, значит, действительно, отчаяние Элены было настолько сильным, что она даже не могла выплакать свое горе. Поближе придвинув стул, она нежно обняла ее за плечи.

— Давай посидим, помнишь, как раньше? Может, ты успокоишься и сможешь поговорить со мной.

— А ты долго здесь будешь?

— Столько, сколько понадобится. Я уже обо всем договорилась в Оспедале.

Прошло очень много времени, прежде чем Элена прервала молчание. Она сидела совершенно неподвижно, безмолвно уставившись в пространство перед собой. Потом устало обратилась к Мариэтте:

— Мне кажется, надо бы пойти к синьоре Челано. Ей сейчас, наверное, очень плохо. Она упала в обморок, когда Марко испустил последний вздох, и ее унесли. Я одна просидела с ним всю ночь до самого рассвета.

— Хочешь, и я пойду с тобой?

— Да нет, уж лучше мне пойти одной. Мы с ней, как кошка с собакой, но сейчас мне не до вражды. Она точно также убивается, как и я. Возможно, нам удастся как-то утешить друг друга, это очень хорошо. Так что, ты уж подожди меня здесь.

Когда Элена вошла в покои синьоры Челано, она увидела там Филиппо, и, кроме него, еще Маурицио и Альвизе, а Витале стоял с бокалом вина в руке подле сидевшей в кресле матери Марко. Лавинии не было видно. Элена решительно шагнула к старухе.

— Что тебе здесь нужно? — ледяным тоном вопросила синьора Челано. Сидевшие рядом сыновья, заметив Элену, тут же поднялись.

— Я пришла навестить вас, синьора, — ответила Элена. — Мне подумалось, что надо быть вместе в нашей скорби.

Глаза синьоры Челано сузились.

— Отправляйся восвояси! Тебе больше нет места в этом доме! Сразу же после похорон ты должна покинуть стены дворца!

Филиппо смотрел, как девушка, в отчаянии закрыв лицо руками, бросилась вон из гостиной. Когда дверь за ней закрылась, он повернулся к матери.

— Не следует торопиться, мать. Элена должна оставаться здесь до тех пор, пока не будет решено ее будущее.

Посреди огромного зала, на возвышении, покрытом парчой, стоял гроб, украшенный геральдическими цветами рода Челано. Элена с криком бросилась к нему.

— Марко! Почему ты покинул меня? — Элена почувствовала, что она не умерла, потому что ни один мертвый не мог испытывать такую печаль, болью отдающуюся в сердце, и так плакать мертвые не могли.

Как выяснилось вскоре, Мариэтте нельзя было оставаться со своей убитой горем подругой, но не потому, что возражала Оспедале — ей передали, что присутствие людей со стороны во дворце Челано во время похорон нежелательно, и Элена, сломленная и впавшая в отчаяние, вынуждена была в одиночку оплакивать своего так рано ушедшего жениха.

Опекун Элены появился на следующий день. Выразив ей свои соболезнования, он объявил, что теперь о возвращении в Оспедале не может быть и речи.

— Ни одной девушке не позволялось вернуться в школу, потому что это оказывает нежелательное воздействие на тех, кто еще не успел вкусить плодов другой жизни. Самое большое, на что ты можешь рассчитывать, это на то, что твой маэстро переговорит с кем-нибудь из влиятельных людей, в чьем ведении находится опера, хотя он предупреждает, что вряд ли ты можешь претендовать на роль примадонны.

— Я очень хорошо понимаю, что не могу, — негромко ответила Элена.

— Вопрос в том, позволят ли тебе это.

Элена, сидевшая понурив голову и судорожно перебирая пальцами подол платья, подняла на него полный недоумения взгляд.

— Что это значит?

— Ты здесь потому, что руководство школы и я подписали договор о том, что передаем ответственность за тебя синьоре Челано. И теперь твое будущее в ее руках. Даже твое приданое в ее ведении.

— Какой ужас! Но она хочет, чтобы я убиралась отсюда! Она сама мне об этом сказала.

— Я только что разговаривал с ней, и теперь она уже другого мнения на этот счет. Новый глава дома Челано заявил, что негоже выставлять из дома ту, которая официально помолвлена с его братом. И ты будешь оставаться под опекой этой женщины до тех пор, пока твое будущее не будет решено.

— Так, выходит, у меня нет никаких собственных прав?

— Никаких.

— То есть, вы хотите сказать, что она вправе отдать меня замуж за кого ей вздумается?

— Именно так. Конечно, ты можешь рассчитывать на то, что она сделает для тебя все, что в ее силах, но хочу дать тебе один совет: никогда не иди против ее воли. Люди, среди которых ты сейчас находишься и кому вынуждена теперь подчиняться, обладают огромной властью, и я не удивлюсь, если ты вдруг окажешься за стенами какого-нибудь монастыря со строжайшим уставом, стоит тебе хоть раз поступить вопреки воле синьоры Челано.

— Да, закон очень суров, если речь идет о женщине, — с горечью констатировала девушка. — Если только женщина эта сама не найдет в себе силы подняться так высоко, чтобы самой создавать эти законы.

— А кто говорит, что в один прекрасный день и тебе этого не удастся? — Он искренне желал ей помочь смириться с теми оковами, в которых она оказалась.

— Если это когда-нибудь и произойдет, — незамедлительно ответила она, — я воспользуюсь своим положением и всегда буду проводить их в жизнь с милосердием и состраданием.

За день до похорон Марко Филиппо завел разговор с матерью о том, что им делать с Эленой.

— Поскольку я теперь взял на себя выполнение обязанностей, лежавших прежде на Марко, то считаю себя обязанным поставить свою подпись под брачным контрактом, который заключен с Оспедале, и взять Элену в жены. — Он сделал ленивый жест рукой. — Конечно, у нее будет время погоревать — думаю, что трех-четырех месяцев будет вполне достаточно. Она молода и скоро успокоится, в особенности, если позволить ей остаться здесь. А что касается ее самой, то это не такой уж плохой выбор — она, во всяком случае, знает толк в некоторых вещах, которые относятся к управлению домом.

Он был уверен, что тут же последует очередной взрыв ярости и злобы, хотя он и не собирался дать себя поймать на эту удочку, как это ей удавалось с Марко. На протяжении всей своей жизни буйная, даже агрессивная натура Филиппо протестовала против подчинения брату Марко и теперь отнюдь не скорбел о его смерти, наоборот, свершилось то, о чем он мечтал всю свою жизнь и на что втуне всегда рассчитывал — теперь он мог вполне законно занять первое место в этом доме. А то обстоятельство, что со смертью Марко он мог вполне претендовать и на его невесту, приводило его чуть ли не в экстаз. Ему казалось, что, взяв Элену в жены, перечеркнет последнее напоминание о брате и правилах, им вводимых.

— Вот, значит, как, — задумчиво произнесла синьора Челано, глядя куда-то мимо него. Стало быть, ничего не должно оставаться после Марко, что не обрело бы своего хозяина в лице Филиппо. Вполне сознавая, что он от нее не ждал такой реакции, она решительно кивнула. — Очень хорошо.

— Это мне кажется самым весомым из всех аргументов, — уточнил он.

Аполина пропустила эту фразу мимо ушей.

— Ты упомянул о трех месяцах траура для Элены. Так вот, не считаю, чтобы это было необходимо. Ведь все это время мне придется находиться здесь и приглядывать за ней. А тебе доподлинно известно, как я терпеть не могу торчать в Венеции в самое жаркое время года.

— И меня бы тоже устроило, чтобы свадьба состоялась как можно скорее.

— Тогда пусть это произойдет через десять дней после того, как похоронят моего дорогого Марко. А скорбеть о нем я буду всегда и везде — для этого мне не обязательно здесь находиться. Я и так куда ни посмотрю, везде мерещится он. И вообще, по-настоящему оплакать его я смогу лишь в собственном доме.

— Я понимаю тебя, мать, — Филиппо не был способен на жалость или сочувствие, но он сумел понять, почему ей захотелось остаться наедине со своими невзгодами и воспоминаниями — просто она любила свой дом больше, чем этот дворец.

— Когда ты собираешься сказать Элене, что она будет твоей женой? Я думаю, тебе это надо сделать прямо сейчас.

Вначале он и сам так подумал, но теперь, взвесив все, решил отказаться от этого намерения. Если он подчинится своей матери сейчас, это даст ей лишний козырь в руки, и ему уже никогда не освободиться от ее досадного влияния.

— Сделаю это, когда сочту необходимым, — возразил он, — а не тогда, когда кому-то вздумается.

Синьора Челано видела, что перегнула палку. Этот из ее сыновей мало чем походил на Марко, на преданного ей Марко, который прислушивался к каждому ее слову до тех пор, пока эта вертихвостка не встала меж ними. Она никогда не сможет простить этого Элене. Даже когда на смертном одре сам Марко вроде бы смягчился по отношению к ней, к его любимой матери, и отчужденность последних дней стала исчезать, все равно рана в ее душе болела не переставая, и рубец от нее останется на всю жизнь. Нет, Филиппо не таков, этот станет прислушиваться к ней лишь тогда, когда ему самому будет выгодно. Аполина всегда недолюбливала его за завистливость и упрямство.

— Можешь поступать как угодно, — с достоинством ответила она, еще больше вводя его в заблуждение тем, что не перечила ему. — Но сейчас, будь добр, оставь меня. Я очень устала.

Филиппо поцеловал ей руку и вышел.

В день похорон Мариэтта с двумя монахинями пришла сопроводить Элену. Процессия направилась по воде на один из островов, где находилось кладбище Венеции. Гондолу, в которой они находились вчетвером, каким-то образом сумели оттеснить от той, где сидели близкие родственники и немногочисленные члены семьи Челано. Каждая из гондол украсилась в этот день закрепленными на носу традиционными малиновыми лентами — знаком траура. Драпировка из черного бархата спускалась до самой воды с бортов гондолы в траурном убранстве, где находился гроб с телом Марко, на черном бархате выделялся фамильный герб семьи Челано.

Элена, вся в черном, как и остальные женщины, с достоинствам переносила горе. Когда все положенные церемонии завершились, Мариэтта и монахини распрощались с Эленой на ступеньках дворца, никто не собирался приглашать их. Одинокая фигурка Элены исчезла в огромных дверях, изрядно отстав от основной группы родных и близких, поднимавшихся по широкой лестнице. Лишь лакеи выразили ей свое сочувствие поклоном, когда она проходила мимо них.

На мраморных ступенях ее дожидался Филиппо. Все чувства подсказывали ей, что сейчас должно произойти что-то неприятное.

— Эти похороны — тяжелое испытание для вас, Элена. — Она никак не могла ожидать от него подобных проявлений сочувствия. — Я понимаю, через что вам пришлось пройти. Марко имел бы полное основание гордиться вами.

В том состоянии, в котором она пребывала, эти слова сочувствия, первые за все время со дня смерти Марко, застали ее врасплох. Филиппо взял ее под руку, и Элена с благодарностью подумала, что он собирается отвести ее в гостиную, где сейчас должны были состояться поминки по усопшему и где собралась часть родственников. Но вместо этого он повел ее через двери, расположенные дальше, в какую-то маленькую гостиную, и когда он сказал, что хотел бы поговорить с глазу на глаз, ее прежние страхи вернулись. Когда они оказались в комнате, она невольно отступила на несколько шагов.

— О чем вы хотели поговорить со мной?

Филиппо прекрасно осознавал, что не обделен красотой, считая себя мужчиной, на которого трудно не обратить внимания, и даже улыбнулся ей, чтобы успокоить. Ничего, когда-нибудь эта Элена сама поставит точку на его братце Марко, и все у него будет как надо. Филиппо был уверен, что эта девушка, всю сознательную жизнь проведшая в нужде и жестоких ограничениях, совершенно потеряла голову от сознания перспектив приобщиться к той жизни, которую ей сулил Марко. А чем он хуже Марко? Он в состоянии дать ей не меньше, а, может быть, даже больше.

— Мы должны пожениться, Элена, — без долгих проволочек заявил он. — Мой долг — сдержать обещание, данное моим братом, и дать тебе возможность жить в этом дворце, хозяином которого являюсь я. Кроме того, ты мне очень нравишься, и мне бы хотелось, чтобы ты пошла за меня — я буду гордиться этим. А тебе никогда и ни в чем не придется нуждаться — как ты сможешь убедиться, я способен быть и щедрым.

Элена застыла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места и не произнося ни слова. Ужас по мере понимания всей чудовищности этого предложения холодком медленно поднимался по ее телу. Будто со стороны, она внезапно услышала, что у нее стучат зубы. Какой-то частью разума она понимала, что ничего странного в этом не было, что это с ней часто бывает в минуты очень сильного страха, но в целом ее разум, казалось, был парализован. Филиппо, подойдя к ней, поднял с ее лица траурную вуаль.

— Это больше не понадобится — сейчас мы пройдем в соседнюю гостиную, и я объявлю собравшимся, что мы с тобой поженимся через неделю.

Она продолжала молчать, огромными глазами уставившись на него. Но когда он нагнулся, чтобы поцеловать ее, Элена повела себя очень странно — просто ощерилась на него, как дикое животное, которое загоняли в угол. В ответ на это он, как бы в назидание на будущее, резко схватил ее за запястье и, открыв дверь, почти втолкнул ее в огромную гостиную.

Элена переодевалась к свадьбе. Она не вымолвила за день ни единого слова. Около часа колдовал парикмахер над ее прической, расчесывая длинные волосы и укладывая их длинными прядями по вискам так, чтобы они свисали по спине, как этого требовал обычай — считалось, что такая прическа служит признаком целомудрия. Завитые локоны спереди опускались на лоб. Теперь, надушенная и подкрашенная, она стояла Посреди девичьей спальни, и с полдесятка женщин, включая Лавинию, хлопотали вокруг ее драгоценного свадебного наряда.

— Ну вот, последние штрихи, — говорила Лавиния, поворачиваясь, чтобы извлечь корону невесты из объемной шкатулки, принесенной из хранилища драгоценностей. Тут отворилась дверь, и появилась сама сеньора Челано. Как и все женщины, приставленные к невесте, она была в черном. На свадьбу приглашалась лишь одетая в черное родня, причем большая ее часть собиралась на похороны Марко, а попала на свадьбу Элены и Филиппо.

— Погоди, Лавиния, — обратилась сеньора к дочери, стоявшей с короной в руках. — Поскольку у Элены нет матери и некому быть с ней сейчас, то моя обязанность надеть на нее корону.

Ее тонкие, унизанные перстнями пальцы взяли корону из рук Лавинии. Эта драгоценная вещь была вручена семье Челано еще в пятнадцатом столетии одной венецианской аристократкой, Катериной Корнаро, ставшей впоследствии королевой Кипра, и с тех пор было обычаем, что корона надевалась каждой невесте. Единственный великолепный рубин мерцал на лбу невесты. Воспоминание о том, как Марко с сияющими от счастья глазами впервые дал ей ее примерить, придало ей силы. Длинные и острые ногти синьоры Челано, подобно когтям, впились в голову Элене, когда старуха поправляла ее на голове. Элена не пошевелилась — физическая боль была ей нипочем.

Синьора Челано не могла скрыть одобрения, отступив на шаг и оглядев невесту. Она действительно выглядела восхитительно в этом роскошном платье и драгоценностях. Вместо традиционно светлых кремовых кружев из Бурано, на рукава и для оторочки низкого декольте использовали тончайшие черные кружева — как-никак, формально еще был траур. Филиппо должен был появиться перед гостями в черном галстуке и с такими же манжетами. Элена, посмотревшись в зеркало, которые две служанки подняли перед ней, увидела лишь какой-то совершенно незнакомый ей образ в облаке золота.

— Ну ладно, хватит любоваться собой, хоть ты и невеста! — раздался резкий голос Аполины Челано. — Время идет.

Лишь Лавиния осталась с Эленой, когда синьора Челано и остальные женщины отправились в церковь. Из желания хоть как-то облегчить девушке эти невыносимо долгие и самые тяжелые последние минуты, Лавиния старалась отвлечь ее разговором и говорила о том, что ей пришло в голову. Лавиния подошла к окну.

— Элена, уже время выходить, — она повернулась, чтобы поцеловать свою будущую сноху в щеку и по обычаю поздравить ее. Поздравление вышло кратким, всего в одну фразу, но Лавиния вложила в него все свое сочувствие и взволнованность, она прекрасно понимала, что Элене теперь суждено оказаться в руках человека безжалостного и деспотичного. — Желаю тебе счастья, — проговорила она.

— Счастье для меня потеряно навсегда, — безучастно ответила Элена. Лавиния, услышав это, разразилась слезами, и теперь уже самой Элене пришлось утешать ее. Когда они, наконец, вышли из комнаты, за дверями Элену ждал один из представителей директората Оспедале, в обязанности которого входило препроводить Элену в церковь — таков был обычай, если кто-то из выпускниц сочетался браком с представителем знатного рода.

— Прими мол наилучшие пожелания по случаю твоей свадьбы, Элена, — поздравил он девушку.

— Благодарю вас, синьор, — ответила она. Что еще она могла ответить?

Он церемонно повел ее к воротам, выходившим на канал, и она увидела целую флотилию гондол, в которых находились родственники дома Челано, готовые сопроводить ее к жениху. Хотя она почти никого не знала из этих людей, с которыми ей сегодня предстояло породниться, Лавиния известила ее о том, что здесь множество Барнаботти.

Свое формальное право родственников они использовали с лихвой, не пропуская ни одной торжественной церемонии, в особенности, тех, что завершались балами и ужинами. Подобное бремя вынуждены были нести представители очень многих дворянских фамилий.

Когда Элена входила в гондолу невесты, украшенную цветами, роскошное платье ее сверкнуло на солнце сотней драгоценных камней. И как только она уселась, рядом с ней расположилась Лавиния. Здесь же занял место и представитель директората Оспедале. Торжественная процессия заскользила по темным водам канала Гранде. Зрелище кортежа зачаровывало кого угодно — сотни лепестков цветов поднимались вверх ветерком и падали в воду, подбрасываемые на волнах канала. Люди, находившиеся в проплывавших мимо гондолах, улыбаясь, махали невесте рукой и аплодировали. Поскольку шторы фельце были распахнуты, все могли видеть Элену в ее роскошнейшем наряде эпохи Возрождения. Бледная и смущенная невеста отвечала кивками на поздравления. Ее родной город, любимый ею, выражал сегодня свое восхищение по поводу дня, который должен был стать самым счастливым в ее жизни.

Все гондолы, что были на воде, едва завидев свадебную процессию, тут же уступали ей дорогу. Но получилось так, что гондольер Торризи, случайно находившийся поблизости, завидев геральдические цвета дома Челано, намеренно медленно выплыл вперед, уповая на свою сноровку, в последний момент рассчитывая избежать столкновения. Гондольер Челано лишь погрозил ему кулаком, не имея возможности более решительными методами доказать свою правоту. Как еще раз убедилась Элена, непримиримая вражда между двумя родами распространялась и на их слуг всех рангов.

Хотя большинство из гостей этот инцидент не заметили, семеро молодых Барнаботти, сидевших в одной из взятых для них напрокат гондол, замыкая церемонию, не остались к нему равнодушными.

— Видели, что делает этот наглец из Торризи? — с жаром вопросил один из сидящих в гондоле. — Видимо, водичку следует чуть почистить от всякой дряни, которой тут плавает видимо-невидимо!

Остальные с энтузиазмом поддержали эту идею — все были уже достаточно навеселе от нескольких бочек дешевого винца, которое откупорили в честь такого дня, и им было море по колено. На их гондоле фельце не было, и когда один из них встал и потребовал грести, гондольер не стал возражать, потому что остальные выхватили свои рапиры и стали угрожающе размахивать ими.

Остальные Барнаботти, расположившиеся на двух других гондолах, заметили происходящее и желали узнать, в чем дело. Не прошло и минуты, как и их гондолы перешли на весла, на сей раз средством воздействия на гондольера был пистолет. Потом все Барнаботти, словно по команде, вытащили свои бауты и натянули их на лица.

Сидевший в гондоле Доменико Торризи углубился в чтение одного важного документа, который незадолго до этого ему вручили во Дворце дожей, а его жена Анджела с любопытством следила через открытое окошечко кабинки за невестой Челано.

— Эта девушка из Оспедале выглядит очень задумчивой и печальной, — с сочувствием сказала она, повернувшись к мужу. — Но в то же время собранной и не потерявшей достоинства.

— Вот как? — с отсутствующим видом произнес Доменико. Он по-прежнему читал документ.

— Да, и более того, если бы ее сейчас увидел Тициан, он ни за что не прошел бы мимо.

— Конечно.

— Я имею в виду, что стиль ее платья и то, как падают на спину волосы, перенесло ее на много веков назад.

— Ты думаешь? — переспросил Доменико и снова углубился в чтение. — Всего ей наилучшего, в таком случае.

Она легонько тронула его за локоть.

— И тебе не помешало бы продемонстрировать это пожелание. Когда мы проплывали мимо, я махнула невесте, и она с благодарностью помахала мне в ответ.

— Невеста явно не заметила цвета Торризи. — Он по-прежнему сосредоточенно читал. — Может быть, и ей вендетта уже успела опостылеть гораздо сильнее, чем мне. Я не удивлюсь, если женщинам обеих семей удастся склонить своих мужей к согласию.

Но он не слушал ее, снова поглощенный тем, что читал. Анджела вздохнула. Вендетта стала для обеих семей настолько значительной частью жизни, что никто и подумать не мог о том, чтобы положить ей конец. Ей казалось, что мужчины и той, и другой стороны теперь уже просто не представляли себе, как они смогут жить без этого постоянного балансирований на краю гибели, и это даже придавало какой-то смысл их существованию. Если бы только эта женитьба на девушке из Оспедале могла каким-то образом послужить оливковой ветвью мира!

— Доменико, — настойчиво обратилась она к своему мужу, — а ты не думаешь, что…

Ей не дал договорить крик гондольера. Ее глаза расширились от ужаса, когда она увидела, что к их гондоле на полном ходу приближаются три гондолы. Увидев это, Доменико схватился за рапиру, но тут удар о корпус гондолы отбросил его назад. Анджела услышала треск дерева и гогочущие лица в масках, и все вокруг — остроконечные шпили дворцов и небо — вдруг перевернулось, и она, ослепленная водой, увидела, как над ней меркнет солнце, и забилась в кабинке гондолы, пытаясь выбраться из нее.

Свадебная процессия сошла на берег на ступенях Моло. Тут же собралась толпа зевак и стала расти — люди подходили со стороны арок Дворца дожей, никто не желал упустить возможность своими глазами увидеть невесту Челано. По всей длине Рива дельи Скьявони люди глазели в окна и стояли у дверей домов. Венецианцы — народ привычный ко всякого рода зрелищам, но те, кому в тот день довелось увидеть Элену в свадебном наряде, могли по праву считать себя счастливчиками. В этом платье она будто вышла сюда из давних времен пика славы Венеции.

В сопровождении представителя Оспедале Элена стала подниматься по ступенькам церкви Санта Мария делла Пиета, двери которой были широко распахнуты. До нее донеслись торжественные звуки органа, за которым, как ей было известно, тоже сидела исполнительница из Оспедале, и тут же вступил хор ее родной школы. Все стало таким привычным и успокаивало ее, пока она не увидела ожидавшего ее Филиппо — он стоял там, где должен был стоять Марко, и Элена при этой мысли даже невольно остановилась. Но потом, как в полусне, послушно последовала за сопровождающими по проходу между скамьями.

Вследствие того что дом Челано пребывал в трауре, торжественный обед во дворце по поводу бракосочетания прошел скромнее обычного. Единственными приглашенными были Мариэтта в сопровождении Сильвии и Джаккомины да представитель Оспедале. Едва только он закончился, как монахини тут же стали настаивать на немедленном их уходе, но Мариэтте все же удалось переброситься словом с невестой.

— Я очень рада, что тебе позволили побывать здесь, — с волнением в голосе сказала Элена. — Ничего, скоро быть и твоей свадьбе с Аликсом.

Девушки крепко обнялись на прощание.

— Да нет, не может это быть скоро, — не соглашалась Мариэтта, явно обеспокоенная тем, как расстроена ее подруга.

— Ничего, этот день все равно наступит. Тогда я хоть смогу порадоваться по-настоящему за тебя, как не могу сейчас за себя.

Словно во сне, Элена повернулась, и, будто разодетая диковинная кукла, удалилась снова к гостям. С грустью Мариэтта посмотрела ей вслед и направилась за монахинями. Когда они спускались по лестнице, стоявшие на ступеньках два каких-то аристократа громко делились впечатлениями относительно того, что произошло с Доменико Торризи. Не обращая внимания на предостерегающие дергания за рукав, Мариэтта повернулась к ним.

— Прошу прощения, синьоры. Дело в том, что я, проходя мимо, случайно услышала, что вы говорите о каком-то происшествии.

— Маэстра Мариэтта! — Они узнали ее. — Мне не раз приходилось видеть вас и слышать ваш замечательный голос, — сказал один из них.

— Вы что, разве уже уходите? — изумился другой, готовый препроводить ее назад.

— Пожалуйста, скажите мне, что произошло с синьором Торризи? Он серьезно ранен?

— Нет-нет, — ответил первый. — На канале Гранде произошло столкновение гондол. Никто в точности не знает, как это случилось, но три какие-то гондолы прижали гондолу Торризи к набережной, и он вместе со своей женой упал в воду. Синьора Торризи застряла в будке гондолы, и, если бы не ее муж, непременно утонула бы, но он вытащил ее. Так что, все обошлось.

— А известно, кто виноват в столкновении?

Двое обменялись многозначительными взглядами, прежде чем ответили.

— Трудно сказать. Все они, за исключением гондольеров, были в масках. Подозрение пало на кого-то из гостей свадьбы, но поскольку свадебная церемония уже ушла далеко вперед от того места, где произошло столкновение, это, скорее всего, просто трагическая случайность.

По тону Мариэтта чувствовала, что выдвинутая ими же самими теория их не удовлетворяет, но поскольку они сами относились к числу приглашенных на свадьбу родственников Челано, то предпочли держать свое мнение при себе. Поблагодарив их за предоставленную информацию, Мариэтта распрощалась с ними и последовала за монахинями, с облегчением вздохнув при мысли о том, что Доменико Торризи и его жена целы и невредимы. Этот человек сдержал свое обещание, данное ей тогда на одном из ридотто, не сделав достоянием гласности ее ночные похождения, и Мариэтта испытывала к нему благодарность.

Вечером, когда Филиппо переступил порог спальни молодой жены, он обнаружил ее забившейся в угол с расширившимися от страха глазами. Стоило ему лишь приблизиться к ней, как она увернулась и, проскочив под рукой, с криком бросилась к дверям. Ему удалось поймать ее за полу ночной сорочки, и она упала. Едва Элена успела подняться на ноги, как он заграбастал ее в свои железные объятия. Ему приходилось слышать от знакомых, как ведут себя девственницы в первую брачную ночь, но он никогда не переживал ничего подобного. Швырнув ее на постель, он явно намеревался овладеть ею силой. Элена снова закричала, когда он всем телом навалился на нее, и Филиппо вынужден был зажать ей рот рукой. Он вдруг ощутил безудержное желание при помощи грубой силы выбить из Элены все мысли и воспоминания о первом женихе.

Потом она неподвижно лежала на постели, стараясь заснуть, но так и не смогла. Она наивно полагала, что на сегодня его попыток больше не будет. Но они были, и в конце концов ее стало тошнить от соприкосновения с его разгоряченной плотью.

В стенах палаццо Торризи Анджела быстро поправлялась после этого страшного, чуть было не стоившего ей жизни купания в водах канала Гранде. Поскольку она была беременна, ее очень беспокоили мысли о возможном выкидыше, этим и объяснялось ее желание часами не покидать кушетки. Она никогда не отличалась крепким здоровьем, одинаково плохо перенося и зимнюю сырость, и влажную удушливую жару венецианского лета. Доменико же одолевали мысли по поводу того, как она будет чувствовать себя в его отсутствие, и сокрушался из-за невозможности взять ее в свою очередную дипломатическую миссию. Несколько раз она вместе с ним пересекала Средиземное море и однажды даже сопровождала его в Индию.

— Это книга, которую ты искала, — сказал ей однажды утром Доменико. — Я обнаружил ее на своем столе.

— Вот где она была! — Взяв книгу, она удобно устроилась в подушках. Сегодня она решила воздержаться от хождения по бесконечным лестницам дворца, потому что чувствовала себя особенно вяло. Книга оказалась — очень кстати — небольшой, и ее ослабевшим рукам было нетрудно держать ее, к тому же содержала полезные рецепты по уходу за собой и рецепты мазей и снадобий, которые она любила приготовлять сама.

— Тебе больше ничего не нужно?

Она с улыбкой покачала головой.

— Да нет, можешь отправляться работать.

Он наклонился, поцеловал ее, и она, подчиняясь какому-то импульсу, удержала его за рукав сюртука и ответила поцелуем.

— А это за что? — осведомился он, усмехнувшись.

— За все.

Он так и вышел из покоев с улыбкой на устах. Да, он имел право говорить о счастье — у них было все, кроме наследника, но поскольку, как он надеялся, уже миновал тот период, когда происходили выкидыши, от души надеялся, что именно на этот раз все будет в порядке.

Доменико очень хорошо помнил тот день, когда впервые увидел Анджелу. С украшенного гирляндами балкона она с улыбкой смотрела на него, принимавшего участие в ежегодной сентябрьской регате. Весь канал Гранде кишел гоночными лодками всех цветов и оттенков — закон об обязательном черном цвете гондол на этот день отменялся, — и сотни и тысячи зрителей наблюдали за гонками с набережной, из окон, лоджий и балконов. Какое было веселье! Какое великолепное зрелище! Он — двадцати одного года от роду, помешанный на женщинах и вине, как и его трое братьев, сидел на веслах, Антоние, самый младший, — у руля. Гонки проходили успешно, лодка Торризи сумела намного опередить остальные, и Доменико, взглянув вверх, увидел ту, о которой мечтал, ее, в которой соединились все желания.

Когда гонки завершились, он уселся в маленькую лодку и отправился к ней. Среди стоявших на балконе он знал нескольких человек, сейчас уже и не помнил, кого именно, и его с удовольствием пригласили поучаствовать в небольшом празднестве. Анджела пыталась убегать, сновала туда-сюда, укрывалась веером, флиртовала с другими, но ее выдавали глаза, и он уже знал, что проведет с ней не одну ночь, а много-много. Тогда он ушел из этого дворца, где все произошло, лишь затем, чтобы пройти около полумили до своего собственного и припасть к коленям отца, умоляя позволить ему, Доменико, жениться.

— Я всегда считал тебя своим наследником, — сказал ему отец, — но я предпочел подождать и не объявлять об этом до тех пор, пока ты, действительно, докажешь, что созрел для того, чтобы продолжить то, что начал я — ведь ты столько раз давал ложные клятвы.

Доменико помнил, с каким восторгом он бежал к Анджеле. Она уже не держала его на длинной привязи, и, как призналась уже позже, инстинктивно почувствовала, что их тропам суждено пересечься. Этим же вечером, когда праздник подходил к своей кульминации, они незаметно ускользнули в одну из спален, и там она отдалась ему, а через месяц они отпраздновали свадьбу. В качестве свадебного подарка он преподнес ей драгоценности, а она ему — позолоченную маску. Чтобы изготовить ее, Доменико потребовалось довольно долго просидеть в мастерской одного известного скульптора, чтобы тот приготовил форму для отливки.

— Если ты живешь в Венеции, то маска нужна почти всегда, — сказала она ему, — но я не хочу, чтобы дорогие мне черты скрылись под маской.

Иногда Анджела требовала, чтобы он занимался с ней любовью, надев маску — это приводило ее в бурный восторг, оседлав его, она кричала, что он — ее боевой конь. Случалось и так, что в порыве страсти она вдруг снимала маску с его лица и отбрасывала, а однажды ударила ею об стену, отчего на маске появилась трещина. Увидев содеянное, она разрыдалась, схватила маску и, прижав к груди и съежившись, просидела до тех пор, пока он не приласкал ее снова, и дело не закончилось бурной вспышкой любви.

Вернувшись к письменному столу, он обнаружил те письма и бумаги, которые положил ему на стол личный секретарь за время его недолгого отсутствия. В сообщениях от шпиона, информации, собранной у гондольеров, и других свидетельствах говорилось о том, что происшествие на канале Гранде — дело рук не кого-нибудь, а этих Барнаботти — приблудков Челано. Он почувствовал, как в нем вскипела ненависть. Конечно, ему бы ничего не стоило отправить всех их на тот свет, но кодекс чести, который неукоснительно соблюдался и им самим, и представителями рода Челано, не позволял ему снизойти до тех, кто находился на самом краю знати, до этих Барнаботти. В конфликтах, которые имели место, главенствовал принцип адекватности ответных действий, короче, око за око, зуб за зуб — на дуэль отвечали дуэлью, на нападение из засады таким же нападением, открытой битве соответствовала открытая битва. Барнаботти были вне этих рамок, чтобы заниматься ими, требовалось привлечь аналогичные социальные круги, иначе говоря, весьма отдаленных родственников семейства Торризи.

Было и еще одно сообщение, касающееся Мариэтты, потому что именно Анджеле принадлежала идея выяснить, каким образом и почему девушка решилась на нарушение правил Оспедале. Доменико не знал истинные мотивы, руководившие Анджелой, и не понимал их, потому что его жену по природе своей вряд ли можно было назвать любопытной. Но на протяжении последних недель ее интерес ко всему, что касалось Оспедале делла Пиета, возрос, это выразилось, прежде всего, в увеличении сумм пожертвований И посещении почти всех приемов, на которые приглашались музыканты и певицы из Оспедале. Можно было подумать, что она пожелала узнать об этой Мариэтте как можно больше для самой себя. Доменико лишь предполагал, что, весьма вероятно, романтическая любовь молодого француза и девушки из Оспедале являла для Анджелы нечто вроде захватывающего романа, действие которого разворачивалось не на страницах книги, а в жизни. Он, не читая, переложил бумагу в кожаную папку. Пусть Анджела сама прочтет, как только ей действительно станет лучше.

Закончив подписывать несколько писем, составленных для него, он вдруг замер, поднял голову, его внимание привлек звук захлопывающейся двери и быстрые легкие шаги. Письма упали на пол, когда он, почувствовав неладное, кинулся к дверям. Распахнув их, слышал, отказываясь понять, что ему кричал слуга. Доменико с отчаянно бьющимся сердцем бросился вниз по ступеням.

Ворвавшись в спальню жены, Доменико увидел, как Анджела судорожно поднялась ему навстречу со своих подушек, и тут же рухнула без сил — ее слабенькое сердце не выдержало всех передряг последних дней. Он бросился к ней, подхватил на руки как раз в тот момент, когда из ее груди вырвался последний вздох, и ее голова бессильно свесилась набок.

Барнаботти, теперь уже из рода Торризи, исхитрились перерезать глотки тем, кого считали повинными в смерти Анджелы, и бросили их тела в воды канала Гранде, как того требовала жестокая справедливость тех не менее жестоких времен. Акция вызвала такую вспышку насилия со стороны родственников погибших, что Барнаботти обеих семей оказались втянутыми в затяжной конфликт, и потребовалось вмешательство самого дожа Венеции, который распорядился прислать гвардейцев для восстановления порядка, пригрозив враждующим отлучением от домов и отменой льгот для них и их семей, если мир не будет восстановлен. Но все в Венеции понимали, что за этим ничего не последует, так как Барнаботти сами по себе представляли достаточно серьезную угрозу для миропорядка, отличаясь весьма сильной завистью по отношению к своей богатой родне и своим положением, согласно которому их роль в обществе была незначительной. При малейшем поводе они являлись опасной силой, с которой считался и сам дож, и Большой Совет.

Доменико с мрачным лицом выслушал подробнейший отчет о том, как осуществлялся акт возмездия. И хотя честь его была восстановлена, он не сомневался, что Анджела только расстроилась бы, узнай, сколько жизней потеряно в этой продолжающейся несколько веков битве, которую считала бессмысленной.

В одно из воскресений в церкви Санта Мария делла Пиета праздновалась свадьба Адрианны и Леонардо. И это радостное событие заставило Мариэтту задуматься о том, когда состоится ее собственная свадьба, и будет ли она вообще. Хотя разум, подсказывал ей, что вряд ли доведется увидеться с Аликсом до того, как пройдет год со дня разлуки, она постоянно пыталась отыскать в толпе зрителей знакомый силуэт. Случалось, она уверяла себя, что это он, Аликс, его кудрявая голова виднеется в гуще публики, но, присмотревшись, с огорчением признавала — снова, и в который уж раз, ошиблась.

Мариэтта постоянно старалась чем-то заняться, проводя многие часы в репетициях, в сочинении собственных произведений, давая уроки наиболее способным из учениц и проводя много времени с Бьянкой. Элена тоже сдерживала обещание и регулярно приезжала в Оспедале. Каждый раз она появлялась в другом богатом наряде, но в глаза бросались происшедшие в ней перемены: прежняя бьющая через край живость и непосредственность исчезла без следа, словно кто-то неведомый невзначай задул свечу. Однажды утром они с Мариэттой уселись в саду в тени большого дерева, и Элена сказала, что у нее хорошие новости.

— Синьора Челано, наконец-то, переезжает из дворца! Вообще, она давно собиралась отправиться в свой дом где-то в деревне, как пришлось бы отправиться и нам, не будь Филиппо так занят здесь, ведь у него теперь новый пост. Он думает, что она специально осталась, чтобы изводить его ненужными советами, но, мне кажется, причина кроется в другом.

— В чем же?

— Понимаешь, я не берусь утверждать, но мне казалось, что она всегда смотрела за мной, разглядывая мою фигуру, явно ожидая какие-то перемены — ждала, что я, наконец, понесу от Марко. — Заметив удивленный взгляд Мариэтты, Элена вздохнула. — Нет, ничего нет. Не было возможности.

— А что, синьора когда-нибудь заговаривала с тобой о ребенке?

— Прямо никогда ничего не говорила, но ее постоянные подковырки в отношении наследника, которые мне передавала Лавиния… Ведь синьора Челано избегает говорить со мной сама. И если она тогда меня ненавидела, то теперь должна ненавидеть вдесятеро сильнее — я ее разочаровала. И она не простит этого до скончания веков. Да и вообще, есть ли в семье Челано хоть кто-нибудь, способный на прощение, за исключением, конечно, доброй души Лавинии, которой мне будет очень не хватать. А синьора так тиранит ее. Не удивляюсь, что эта проклятая вендетта с Торризи длится веками, ведь вся семейка Челано точь-в-точь такая, как и тот, за кого меня вынудили выйти.

— До тебя, случаем, не доходили никакие новости о том, как там Доменико Торризи? Очень переживает?

— Слышала, что он отправился куда-то очень далеко на одном из своих торговых кораблей.

Девушкам удалось вволю побеседовать — место было уединенным, и никто их не отвлекал. Мариэтта договорилась о том, чтобы к ним пришла и Бьянка, как только у той закончатся уроки, и вскоре они увидели, как девочка, которой уже исполнилось пять лет, расставив ручонки, бежит к ним по покрытой травой лужайке. Подбежав, она сразу же бросилась в объятия к Элене.

— Вот и наша Бьянка! А ты принесла флейту? Ах, принесла, вот молодец! И теперь ты для меня что-нибудь сыграешь. Сыграешь?

Каждый-раз, когда приходила, Элена непременно осведомлялась о том, как у девочки обстоят дела с игрой на флейте, и с каждым разом убеждалась, что Бьянка уверенно продвигалась.

В течение всех невыносимо жарких недель лета, когда даже камни мостовых и площадей раскаляются и пышут жаром, а люди вынуждены прикладывать к носам платки, чтобы не чувствовать вонь, исходящую от каналов, маэстро донимал Мариэтту бесчисленными занятиями. Его повышенное внимание объяснялось тем, что девушке предстояло занять место примадонны в хоре Оспедале вместо ушедшей Адрианны.

— Разве можно сравнить мой голос с ее? — воскликнула она, когда он впервые сообщил о своем решении.

Маэстро лишь улыбнулся в ответ.

— Дело не в том, можно ли сравнить или нельзя. Ведь и розы все до одной чем-то отличаются друг от друга, но для нас они так и остаются розами. Давай-ка лучше еще раз попробуем ту последнюю арию с самого начала.

Когда наступила осень, маэстро, окончательно утвердившись в правильности своего решения, затребовал от руководства все льготы и, привилегии для Мариэтты, которыми по традиции школы пользовалась примадонна. Она вселилась в квартиру, где раньше жила Адрианна, и, отправляясь на концерты, уже не теснилась в одной и той же гондоле с остальными хористками, ехала либо с самим маэстро, либо для нее и двух сопровождающих ее монахинь подавалась отдельная гондола. Иногда ей позволяли посещать Адрианну, дома или в лавке масок. Та забеременела почти сразу же после свадьбы, и, всецело поглощенная заботами о ребенке, надеялась, что первенец станет общим любимцем.

В октябре выяснилось, что Филиппо необходимо отправиться с визитом в одну из венецианских колоний, чтобы своими глазами взглянуть, как там соблюдаются интересы семьи Челано. Когда он сказал об этом Элене, та вначале подумала, что он собирается туда один, без нее. Перспектива оказаться в постели одной и хоть на какое-то время отдохнуть от лишенного чувства юмора, мрачного, вечно недовольного всем, постылого супруга показалась ей нереальной, настолько она была прекрасной. Впрочем, так оно и получилось.

— Ты едешь со мной, — заявил он. — Там будет интересно.

Элена промолчала, и он не мог этого не отметить. Она никогда не отвечала, если требование исходило от него или было как-то с ним связано. Она относилась к мужу с прежним неизменным равнодушием. А вот Филиппо никак не мог насытиться ни ее телом, ни роскошными платиновыми волосами, в которые он обожал зарываться лицом, когда они рассыпались по подушке. Ни ночью в постели, ни днем к ней нельзя было придраться, потому что она неукоснительно соблюдала все, что от нее требовалось как от жены и от хозяйки дома: умела привлечь гостей и принять их, прекрасно устраивала любые торжественные мероприятия, будь то большой прием или маленький камерный вечер ближайших друзей или родственников, и Филиппо отлично понимал, что является объектом зависти многих мужчин, обладая таким сокровищем, как Элена. И все же он не давал ей покоя. И, ни в малейшей степени не будучи склонным ко всякого рода сентиментализму, не придавал особого значения тому, какие именно чувства испытывала к нему она — это было доя него сферой нематериальной, но никак не мог смириться с тем, что над всем, что ему удалось унаследовать, подобно зловещей тени, нависал призрак умершего брата, и Элена служила как бы живым напоминанием об этом.

— Послушай, а разве мне нельзя хоть на этот раз остаться дома? — спросила Элена. — Мне бы хотелось быть в Венеции, когда Адрианна разрешится.

— Нет, нельзя, — Филиппо никогда не пускался в долгие дискуссии. Несколько раз Элена пыталась ему возразить, но в ответ сыпались лишь тумаки, и однажды ей даже пришлось скрывать синяки под маской, появляясь на публике. А теперь он просто испытывал ее, станет она упорствовать или же нет. Но Элена предпочла согласиться, так что, стало быть, ему удалось выбить из нее эту дурь. В последний раз он ударил жену так, что один из передних зубов расшатался, и она страшно боялась, что он выпадет, но к счастью, этого не произошло. Филиппо это понимал, и сейчас, как и предполагал, она вряд ли решится рисковать им во второй раз, подвергая себя риску столкнуться с аргументацией его железных кулаков.

Целую зиму их не было в Венеции. Выяснилось, что человек, представлявший интересы Венецианской республики в этой колонии, оказался слабым и неспособным принимать важные решения, если этого требовала сложившаяся ситуация. Филиппо, будучи сенатором, сообщил об этом Великому Консулу, который назначил его на место неудачника. Назначение, хотя и временное, давало возможность погреть руки на этом конфликте и насладиться властью над людьми, что он с удовольствием и делал.

Филиппо занимался делами с утра до ночи, а Элена тосковала по Венеции, пребывая в постоянном страхе перед необузданным норовом своего супруга. Он не пил, но случались дни, когда какое-то зелье ударяло ему в голову похлеще вина. И это неизбежно отражалось на ее хорошеньком личике. Поскольку маски в колониях не носили, Элене иногда приходилось держаться в стороне, появляясь на общественных сборищах, пока не проходил синяк под глазом или багровые пятна на груди, не позволяющие надеть платье с глубоким декольте. Жизнь здесь превратилась в сплошной кошмар, потому-то ее сердце так страстно рвалось назад, домой, а когда пришла весна, желание вернуться стало и вовсе нестерпимым, и Элена плакала от счастья, когда корабль бросил якорь в Венецианском заливе.

Одними из первых они получили приглашение на концерт, состоявшийся в необозримом Золотом зале Великого Консула, находившемся во Дворце герцога. Мариэтта дебютировала в качестве примадонны Оспедале делла Пиета. Публика располагалась перед задрапированным коврами помостом под огромным полотном Тинторетто, изображавшим рай, и портретами прежних дожей, расположившихся в высоком фризе и снисходительно взирающих на собиравшихся тысяча семьсот представителей самых знатных родов Венеции для решения важных государственных вопросов. Когда подошла очередь Мариэтты, она вышла, вся в пене мягких складок белого шелка, прямо перед дожем, сидящим в великолепном одеянии и с рогом — символом власти на голове. Без аккомпанемента зазвучал ее богатый, насыщенный голос — исполнялась ария Вивальди — она вложила в нее всю свою радость от пения. Когда Мариэтта закончила первое соло, по публике прошел сильный ропот, и ее тотчас же охватил ужас от того, что она, как ей показалось, взяла не ту ноту, или текст арии каким-то образом мог оскорбить присутствовавших гостей, но разразившаяся в следующую секунду овация, казалось, заставила содрогнуться даже вековые стены огромного зала. Овации не стихали все время, пока она пела, независимо от того, под аккомпанемент или без него.

После этого вечера до нее дошли слухи, что о ней говорят, как о «Пиетийском огне». Она ни на минуту не сомневалась в том, что этот титул пустила в оборот Элена, иного и быть не могло, и когда она напрямую спросила ее об этом, та не стала отказываться.

— Мариэтта, дорогая, ведь оно так подходит тебе! Ты пела так, как мне еще ни разу в жизни не доводилось слышать. Так много чувства! Пение лилось из твоего сердца, — восторгалась она. И потом в шутку добавила: — Это такая же истина, как и то, что я больше не хористка Оспедале, и поэтому мне никогда уж не стать «Пиетийской розой», о чем я когда-то мечтала.

Мариэтта рассмеялась.

— А откуда тебе знать? Не забывай, прежде чем я так спела, маэстро бог знает сколько провел со мной времени, чтобы отточить, обработать мой голос.

Элена посерьезнела.

— Думаю, дело не только в этом.

Мариэтта поняла, что она имела в виду, и молча кивнула. С тех пор, как она познакомилась с Аликсом, Мариэтте пришлось пережить и пики радости, и глубокую печаль, причем, все в совершенно новых измерениях. Она рассталась с детством и прежней жизнью, а ее нынешняя жизнь стала полнее, глубже, и голос приобретал новое качество, новые оттенки, которые прежде дремали в ней.

— Ты ничего не слышала об Аликсе? — поинтересовалась Элена.

Мариэтта отрицательно покачала головой.

— Когда он уезжал, он понимал, что писать сюда мне не сможет. Мое теперешнее положение позволит мне получать письма самой, но теперь нет никакой возможности сообщить ему об этом.

— А почему бы тебе самой не написать ему?

— Я писала, — со вздохом ответила Мариэтта. — Но мне кажется, письма мои попадали в руки графа или же отцу Аликса. Могу себе представить, как подействовал отчет графа о поездке на родителей Аликса. Ведь если бы они были бы способны проявить хоть какое-то понимание, то он давно был бы здесь.

Вряд ли Элена могла возразить что-либо против этого.

Однажды в лавку Савони пришло письмо из Лиона. Леонардо, увидев, что на нем стоит адрес его жены, тут же предположил, что это послание какого-нибудь заморского обожателя, каковых у супруги не один десяток. Леонарду Савони, как человеку ревнивому, в котором доминировали собственнические инстинкты, письмо пришлось явно не по духу, поскольку его раздражали знаки внимания со стороны к его супруге. Будучи доброй по характеру, Адрианна повиновалась ему во всем и даже никогда не покидала лавки без традиционной для Оспедале вуали или же маски.

Снедаемый искушением просто разорвать и выбросить письмо, даже не читая его, он опасался, что за ним может последовать и еще одно, которое все же попадет в руки адресату, и тогда хлопот с ним не оберешься. Решительным жестом он сломал сургучную печать и развернул письмо. Прочитав его, впал в задумчивость, не зная, как поступить дальше. Написанное на вполне сносном итальянском языке неким французом по имени Аликс Дегранж, оно содержало страстный призыв к Адрианне — близкой подруге Мариэтты — тайно передавать последней письма, которые он будет писать в Венецию той, которая, по его словам, была его нареченной. Не сомневаясь, что эта мольба растопила бы доброе сердце Адрианны, он остался при своем мнении. Синьор Савони по натуре своей не доверял иностранцам и, коль мсье Дегранж не желал или не мог явиться сюда в качестве легального претендента на руку и сердце Мариэтты, так не лучше ли этой девушке вообще обойтись без него? С этой мыслью синьор Савони встал, подошел к свече и поднес письмо к пламени. Когда бумага свернулась и почернела, ему снова вспомнилось имя автора этого послания. Дегранж… Дегранж. Сначала ему показалось, что имя это ему ничего не говорит. Ведь тут полно шляется этих заезжих чужеземцев, они и в лавку к нему заглядывают каждый день. Но когда листок догорел, что-то заставило его подойти к конторке и раскрыть гроссбух. И действительно, на одной из страниц он нашел это имя, но никак не мог вызвать в памяти образ; с ним связанный, и с раздражением захлопнул книгу. Не было у него времени на подобную ерунду. Затем в течение этого же месяца пришло еще несколько писем того же корреспондента, и каждое сгорело в пламени свечи.

До стен Оспедале делла Пиета донеслась весть о том, что маэстре Мариэтте оказана большая честь выступать на борту «Бучинторо» — официальном судне дожа Венеции в день Вознесения Господнего на праздновании церемонии Женитьбы Моря — это вошло в традицию и продолжалось уже шесть с лишним веков. Когда ей сказали об этом, Мариэтта от смущения даже закрыла лицо руками.

— Неужели это правда? — воскликнула она.

Все оказалось правдой и означало, что репутация Оспедале делла Пиета по-прежнему высока — именно в ней лучший хор и лучшие солисты: Адрианна, до того как выйти замуж и родить сына, пять раз пела на «Бучинторо». И согласно правилам, утвержденным самим же дожем, предписывавшим приглашать на борт судна и лучших представительниц из других школ Венеции, Адрианне, несомненно, пришлось бы петь там ежегодно. Теперь она с удовольствием занималась с Мариэттой, подготавливая к будущей церемонии, давая массу полезных рекомендаций относительно великого в жизни девушки дня.

Мариэтта собиралась появиться в новом платье из ярко-красного шелка, и она беспрестанно консультировалась с Эленой, бывшей в курсе всех самых модных фасонов и неплохой советчицей в том, что касалось стиля. Им было уже по восемнадцать. И хотя жизнь одной сильно отличалась от жизни другой, девушки по-прежнему оставались подругами. Элена, как всегда, не могла нарадоваться успеху своей подруги. Она уже давно прекратила свои расспросы относительно Аликса, полагая, что если бы Мариэтте удалось узнать что-нибудь, она бы непременно сообщила ей первая.

Хотя Мариэтта все реже и реже заводила разговор об Аликсе Дегранже, с наступлением карнавала она стала снова предпринимать попытки найти его, надеясь, что если он и вернется сюда, так уж, наверное, сделает это во время карнавала, но время шло, карнавал сменился Великим постом, а встреча так и не состоялась. Она снова, как это бывало и раньше, ушла от горестных дум в пение, в музыку, отдавшись им без остатка, часами репетируя то, что ей предстояло петь в день Вознесения.

В то утро, когда должно было состояться ее выступление, Мариэтта проснулась с чувством огромного воодушевления. Несмотря на ранний час, она настежь распахнула ставни и увидела, что наступивший день окрашен в лазурь — все сверкало синим, голубым, и вода, и небо освещены солнцем, которое щедро дарило свои первые лучи собравшимся в это восхитительное утро на улицах города.

В ярком платье, с цветком граната в волосах, Мариэтта под громкие аплодисменты своих соучениц и учителей покидала стены Оспедале. В эти фестивальные дни Венеция достигла кульминации в своем праздничном убранстве. Хоругви и шелковые ленты пунцового цвета, зелено-изумрудные и ярко-желтые флаги и флажки свешивались отовсюду, из каждого окна; ярко-синие гирлянды причудливых ярких фонариков заполнили город повсюду, насколько хватало глаз. Большая баржа герцога с огромным балдахином из красного бархата, которая, казалось, целиком вылита из золота, вся алая, ждала у набережной, у Дворца дожей. Многие тысячи лодок, больших и малых, тоже причудливо украшенных, ждали ее отплытия, чтобы занять свое место в эскорте. При виде этой картины Мариэтте показалось, что над каналом Гранде растянулась кисея, вышитая золотом и яркими цветами. Люди старались вскарабкаться на Кампаниле, рискуя свалиться и разбиться в лепешку с высоты нескольких десятков метров.

Мариэтта занимала место среди музыкантов на борту, ее душа пела и радовалась при звоне колоколов всех церквей Венеции, которые звонили в несть этого дня, торжественного для Республики, совпадавшего со святым днем Воскресения Господня. В толпе раздались приветственные крики, когда дож и сопровождавшая его свита поднялись на борт баржи, он уселся в свое позолоченное кресло на самой высокой части палубы, откуда он сам видел все и все могли видеть его. На кораблях, стоявших на якоре в Венецианском заливе-, раздались орудийные залпы, когда длинные, в сотню весел, ряды задвигались в четком ритме, приводя в движение по усеянной цветами воде в направлении острова Лидо баржу — символ величия государства.

Олицетворяя голос невесты-Венеции, Мариэтта воспевала Адриатику, еще раз напоминая в этот праздничный день, что самая Безмятежная из Республик по-прежнему сильна и прекрасна, непобедима и горда. На многих, даже самых отдаленных лодках:, сопровождавших баржу, слышался сильный голос Мариэтты — ветер доносил его до них. Когда баржа миновала канал Лидо, дож спустился на палубу и бросил в воды морские золотое обручальное кольцо.

— Венчаем тебя, о море, в знак нашего вечного господства.

Никто не слушал пение Мариэтты так внимательно и не смотрел на нее так пристально, как Доменико Торризи, который в облачении сенатора стоял на борту в составе свиты дожа, потому что, он отказался от своего места в Большом Совете сразу же по возвращении в Венецию. Дож, проявив понимание и сочувствие к постигшему Доменико горю, принял его отставку, сознавая, что ему требовалось время, чтобы оправиться после такой тяжелой потери, и специально послал за ним, когда до него дошла весть о его прибытии в Венецию. Он еще раз дал ему одно очень важное поручение.

Мариэтта не видела Доменико в толпе, но он не сводил с нее глаз, и странное, необычное чувство не покидало его. Это была смесь нетерпения, усталости и, в особенности, раздражения. Глядя на эту красивую девушку на фоне безоблачного неба, волосы которой чуть шевелил мягкий бриз, блестящий шелк облегающего лифа с низким декольте, подчеркивающим здоровую полноту ее грудей, он вдруг понял, что всегда, с того самого дня, когда он впервые увидел ее, она невероятно привлекала его, и эта притягательность стояла особняком среди всех остальных чувств более высокого порядка. Ей тогда удалось вымолить у него обещание молчать о ее ночных. забавах с этим иностранцем, а теперь он готов удушить ее за это. После своего возвращения в Венецию, он обнаружил еще одно донесение, весьма подробное, вдохновителем которого была покойная Анджела, а он в суматохе дел забыл его отменить. Из него явствовало, что иностранца звали Аликс Дегранж, он из Лиона, сын пожилого владельца шелкопрядильной фабрики и торговца шелком. Дальнейшая информация, полученная из Франции, касалась самой фабрики, оказавшейся на грани банкротства, несмотря на попытки Аликса, предпринятые им после возвращения домой, и деньги Луизы д’Онвиль, вложенные в этот прогоравший бизнес, фабрика по-прежнему пребывала в сложном положении. Вряд ли этот молодой человек собирался на крыльях любви примчаться в Венецию в ближайшем будущем, даже если бы он захотел, это было бы в высшей степени сомнительно. Но как бы то ни было, поступки молодого француза вряд ли можно с уверенностью предсказывать, и в свете особых обязательств, данных им покойной жене незадолго до ее смерти, он обещал предпринять кое-какие шаги, направленные на то, чтобы устроить будущее Мариэтты.

Его потрясло обнаруженное среди бумаг Анджелы письмо, которое она написала ему всего за десять дней до этого ужасного происшествия на канале Гранде.

А писала она следующее:

Письмо лишь усилило его боль, сделав ее еще более острой. Ему показалось ужасным, что Анджела, предчувствуя свою скорую смерть, таила ее от всех и от него, даже не подозревая, что погибнет она вовсе не от родов. В том, что с ней произошло, он винил только себя, он не мог простить того, что вовремя не заметил этих негодяев Барнаботти на гондолах; не подозревал, какими переживаниями обернется эта беременность, и в особенности переживал, что не дал ей возможности высказать ему все, не прибегая к такому средству, как письмо. И теперь он готовился выполнить любое ее последнее желание, именно поэтому он считал себя обязанным последовать ему и поступить так, как она его просила. Она всегда знала, какая другая женщина привлекает его, но это никогда не поколебало ее доверия к нему и никогда не давало повод для утраты этого доверия. Так почему же она не заметила, что исходивший от Мариэтты магнетизм вызывал не больший интерес, чем тот, который возникает у любого мужчины при виде очень привлекательной женщины, будь то целомудренное создание из стен Оспедале или заурядная куртизанка?

Строго говоря, это не было таким уж необычным явлением, когда какая-нибудь женщина из породы тех, кому не свойственно гипертрофированное чувство собственности, выбирала для мужа свою преемницу. Например, именно так поступила его бабушка. Если быть объективным, то это явление — далеко не беспрецедентное в среде знати, поскольку большинство браков зиждилось не на чем ином, как на материальной выгоде, впрочем, Доменико не сомневался, что и в крестьянской среде такое происходило нисколько не реже. А для его маленькой Анджелы с открытым, добрым сердцем и не могло быть по-иному, даже перед лицом смерти, она приняла решение в его пользу.

Он не был готов к тому, чтобы перед ним за столом сидела другая, или голова другой возлежала на подушке рядом. Его чисто физические потребности с лихвой удовлетворялись теми ищущими острых ощущений женщинами, имеч которых он никогда не знал и чьих лиц не мог видеть из-за скрывавших их масок — они хотели получить от него лишь то, чего он хотел от них. А на Мариэтте он женится тогда, когда созреет для этого решения. А пока пусть себе поет для Оспедале. А на тот случай, если этот французик надумает вернуться, он приглядит, чтобы она была под надежным запором.

Мариэтта обнаружила присутствие Доменико уже на Лидо, — когда все после обряда Венчания с Морем сходили на берег, чтобы отправиться в церковь, но он тогда не смотрел в ее сторону. Потом она снова увидела его во Дворце герцога на большом банкете, где пела во время его завершения, но он был далеко от нее, на другом конце огромного, в виде подковы, стола. И эта старая враждебность к нему, природа которой была ей до сих пор не ясна, снова зашевелилась в ней.

Всех в Оспедале весьма удивило, когда стало известно, что Доменико Торризи стал членом директората. Вначале это обеспокоило Элену, она опасалась, что ее перестанут допускать в Оспедале, имея в виду ее родственные связи с домом Челано, но никаких указаний или ограничений по этому поводу от нового директората не последовало.

Он был редким гостем в Оспедале, появлялся лишь тогда, когда на заседании директора требовался его голос при решении того или иного важного вопроса.

— Мне кажется, — делилась своими впечатлениями, с Мариэттой Элена, — он рассматривает Оспедале как нейтральную территорию, такую, например, как Зал Большого Совета, где при решении государственных вопросов присутствуют и Торризи, и Челано одновременно.

— Ну что же, посмотрим, будет ли это так, когда хор будет выступать в следующем месяце в Палаццо Челано.

К их великой радости, Доменико не стал раздувать это обстоятельство, и они провели чудесный вечер в доме Элены в окружении своих подруг из Оспедале. Многие девушки были новичками в хоре, поскольку пришли туда уже после того, как она покинула его, но и их принимали, будто старых друзей. И их ангельские голоса, казалось, развеяли ту гнетущую атмосферу, которая сгустилась во дворце после скандала Филиппо с его матерью.

А дело было так. Синьора Челано имела обыкновение приезжать, когда ей было угодно, и оставаться столько, сколько ей заблагорассудится, кроме того, никогда не предупреждала о своих приездах заранее и не дожидалась приглашений. В этих визитах ее неизменно сопровождала Лавиния. Приехав, синьора Челано сразу же начинала раздавать приказы, и Филиппо, целый день проводивший в Сенате в жарких спорах с Доменико Торризи, хотел иметь дома спокойный ужин в обществе Элены и отдых. Он обычно обсуждал с ней события дня, и хотя подозревал, что временами ей было скучновато, она тем не менее ни разу не позволила себе показать этого. Присутствие на ужинах матери и сестры неизменно накаляло атмосферу и задевало его неукротимый нрав.

— Вот это сюрприз, — произнес он, обнаружив во дворце мать в сопровождении сестры, и его тон недвусмысленно свидетельствовал о том, что сюрприз не из приятных.

— Ну, коль ты, сын мой, не желаешь приехать ко мне, ничего не остается, как приехать к тебе самой.

— А зачем мне это? — спросил он после того, как торопливо чмокнул мать в щеку и кивнул в знак приветствия сестре.

— Мне показалось, что ты просто забыл сообщить мне, что Элена ждет ребенка.

Филиппо перевел взгляд на Элену, опущенный вниз взгляд которой говорил о том, что она уже подверглась допросу синьорой Челано относительно этого. А эта тема не раз поднималась и им самим в беседах с женой, и всегда заканчивалась тем, что Элена заливалась слезами, а он сам готов был лопнуть от злости. Почему она ни разу не понесла от него, лежало за пределами его понимания, поскольку Элена была молода и на здоровье никогда не жаловалась, а Филиппо вовсе не желал, чтобы мать во время внезапных визитов сыпала ему соль на рану.

— А мне нечего было тебе сообщать.

— Нечего? — переспросила Аполина ледяным тоном. — Ты женат уже больше года. Скажи, пожалуйста, сколько же еще твоим родственникам ждать, пока ты осчастливишь их наследником?

— Мать, ты переходишь границы, — предостерегающе произнес Филиппо.

Но Аполина, слишком взбешенная, чтобы прислушаться к предостережениям, хорошо помнила, что не кто иной, как Филиппо не раз подначивал ее любимого Марко насчет его мужских способностей.

— Может быть, все дело в тебе? — без обиняков спросила она. — Или же в твоей жене, которая не желает выполнять свой материнский долг?

— Замолчи! Я здесь хозяин! И не позволю тебе говорить со мной в таком тоне!

— Ах, да, да, ты хозяин. — Ее гнев сменился издевкой. — Ты прав, хозяин здесь ты. Потому что, если бы хозяином здесь был Марко, он уже давным-давно порадовал меня внуком.

Элена, не в силах больше выносить этой сцены, вскочила и в отчаянии выбежала из столовой. Вслед ей понеслись крики, угрозы, оскорбления, которыми матушка и сын осыпали друг друга. Потом, когда миновал час или чуть больше, все стихло, и она услышала шаги Филиппо. Элена живо представила себе, в каком он сейчас настроении, и затряслась от страха, инстинктивно закрыв лицо руками — будь что будет. Супруг настежь распахнул двери спальни.

— Мать и Лавиния отбыли, — сообщил Филиппо, глаза его пылали гневом, но он, видимо, из милосердия, старался не смотреть на нее. — И я сказал ей на прощание никогда больше не появляться в моем доме.

— А куда же они пойдут? — голос ее задрожал сильнее, когда она увидела, как он, заперев дверь на ключ, стал раздеваться.

— К кому-нибудь из братьев, я так думаю. Но это меня не интересует. Хотя должен признать, что она все-таки права. Мы должны покончить с этими бесконечными проволочками и обзавестись ребенком.

Филиппо, схватив Элену за запястья, с силой швырнул прямо на пол. Все произошло очень быстро, как всегда, но, скорее всего, и на этот раз все его усилия были обречены на неудачу.

Никто не мог желать ребенка сильнее, чем желала сама Элена, сознававшая, что потребность в ребенке идет откуда-то изнутри и не имеет ничего общего с выполнением ее супружеского долга снабдить род Челано наследником. Она нуждалась в объекте любви, привязанности, в существе, которому она могла бы посвящать себя, лелеять, растить — ее душа ждала этого. Так как ее муж Филиппо явно не подходил для роли объекта обожания, она все чаще и большей частью неосознанно находила отдушину в разного рода мероприятиях социального характера. В веселой компании она словно переносилась на несколько лет назад и демонстрировала свой веселый настрой прежних счастливых дней. Женщины любили ее, да и мужчины оставались без ума. Элена привлекала их своей жизнерадостностью, умением следовать моде, хорошо выглядеть, умению посплетничать, но так, что это не походило на злословие, а просто казалось весельем, она умела быть в центре внимания, и при этом никто не чувствовал себя в этом смысле обойденным ее вниманием.

И пока она имела возможность танцевать на балах и приемах в Оспедале, играть в фанты, не пропускать ни одной новой пьесы в театрах и, сидя в ложе Челано в опере, забывала мрачные стороны своей жизни. Она обожала залы, наполненные разодетой публикой, банкеты, балы, атмосферу праздника, карнавала. Филиппо, несмотря на все его недостатки, затворником не был и не раз проявлял себя как гостеприимный хозяин. Поскольку флирт не считался в венецианском обществе чем-то предосудительным, он никогда не ставил Элене в вину, если замечал, что она кружит голову какому-нибудь зеленому юнцу или же взрослому мужчине. Он был убежден, что жена не способна переступить грань общественно допустимого. А вот для себя самого он подобных границ не признавал. Его вполне устраивало, что Элена иногда отправлялась на некоторые светские мероприятия без него, встречалась там с друзьями и весело проводила время. Дело в том, что существовали такие виды развлечений, завсегдатаем которых он мог по праву считать себя, о которых нам лучше вообще не знать. Во дворце Челано имелась одна такая гостиная, которую называли «розовой» — по цвету мрамора, — где на протяжении столетий развлекались многие его предки, но он предпочитал утехи не в своем дворце, а где-нибудь на стороне.

Однажды Адрианна принимала гостя — торговца произведениями искусства из Лиона, прибывшего в Венецию с целью приобретения картин. Узнав, что этот визит связан с Аликсом, — Мариэтта как-то тайком поведала ей о том, что у нее был роман с молодым французом, — она помрачнела.

— Значит, месье Бланшар, — спросила Адрианна, — вы утверждаете, что Аликс посылал письма Мариэтте на адрес лавки масок синьора Савони и на мое имя? Уверяю, что не получала ни одного письма, иначе я бы непременно тут же передала их Мариэтте.

— Аликс не сомневается в этом. Именно поэтому я и решил выяснить, остался ли у вас прежний адрес, потому что он, обеспокоенный долгим молчанием Мариэтты, был почти уверен, что лавка перешла в другие руки. — Месье Бланшар пожал плечами. — Поскольку вы говорите, что и Мариэтта писала ему в Лион, напрашивается вывод, что с самого начала сама судьба ополчилась против молодых людей.

Адрианна догадалась, что из чувства вежливости француз не стал высказывать предположений, кто в Лионе заинтересован в том, чтобы письма Мариэтты не попадали в руки Аликсу. Вероятнее всего — сама мадам Дегранж, поскольку ее бедняга-муж, по словам гостя, впал в совершенное безумие. Но у месье Бланшара было и еще одно поручение. Закончив разговор, он достал письмо, адресованное Мариэтте, и красную розу, купленную по просьбе Аликса уже здесь, в Венеции.

— Не могли бы вы, синьора, передать это Мариэтте?

— Я передам, — пообещала она, принимая письмо и цветок.

Как только ее неожиданный гость отбыл, она поспешила в Оспедале делла Пиета, по пути забежав в лавку, чтобы застать там Леонардо. Он признался, что сжигал письма, и объяснил, почему так поступал, после чего последовала бурная сцена. Впервые за время их супружества он видел Адрианну такой разъяренной.

— Это произвол! И к тому же с такими последствиями! — распекала его рассерженная Адрианна. — Ты должен дать мне слово, что впредь никогда не станешь меня обманывать.

Леонардо дал слово. Для него важнее всего были мир и спокойствие в доме.

В Оспедале Адрианну встретили очень тепло. Всем девушкам, которые когда-то воспитывались здесь, дозволялось общаться со своими подружками через решетку, если, конечно, они не принадлежали к высшей музыкальной элите, но Адрианне, как и Элене, обеспечивался неограниченный доступ. Войдя в здание, Адрианна еще издали услышала знакомый голос и сразу же увидела Мариэтту, направлявшуюся в одну из комнат для занятий. На секунду остановилась, прислушалась, потом решительно открыла двери и вошла. Мариэтта сидела за клавесином и пела, но, завидев подругу, тут же поднялась и с улыбкой приветствовала ее.

— Вот так приятный сюрприз! — Но видя на лице Адрианны озабоченность, обеспокоено спросила. — Что случилось?

— Приготовься услышать не очень хорошие новости об Аликсе.

Мариэтта побледнела.

— Говори.

Адрианна, достав письмо, развернула его перед ней.

— Аликс женат, Мариэтта, — сдавленным голосом проговорила она. — И больше не приедет никогда.

С почти неестественным хладнокровием Мариэтта взяла письмо и отошла к окну, но не потому что там было светлее, а чтобы прочитать это ужасное письмо наедине с собой. В оправдательном по своему духу, пропитанном чувством вины прощальном послании между строк явственно звучало отчаяние. Аликс писал о болезни отца, угрозе банкротства, которая нависла над их семьей сразу же после его возвращения. Мариэтта поняла, что сейчас, вероятно, он уже, должно быть, женат на Луизе д’Онвиль, ставшей к тому же его деловым партнером и совладелицей шелкоткацкой фабрики.

Мариэтта сложила письмо. С изменившимся от горя и напряжения лицом, она рассеянно взглянула на розу — эхо тогдашнего, самого прекрасного в ее жизни вечера, когда Аликс сделал ей предложение. Если он прислал ее в знак раскаяния, это вряд ли могло загладить его вину, заставить забыть о ее обманутых ожиданиях и о том, что он ей говорил и в чем клялся. Он просто обманул ее! Бросил, окончательно и безоговорочно!

— Я понимаю, как тяжело, когда тебя так обманывают! — Адрианна не могла заставить себя рассказать ей остальное, на что намекал этот торговец, посетивший их дом. По его мнению, Луиза д’Онвиль с самого начала положила глаз на Аликса и пыталась окрутить его. Его отчаянное положение, стремление во что бы то ни стало спасти семью от падения в пропасть, в которую ее неминуемо столкнула бы бедность, определили исход. — Будь мужественной, Мариэтта! Это смятение сердца, оно пройдет. Ты должна раз и навсегда порвать с прошлым. И не печалься о том, что могло быть. У тебя остается твоя музыка!

В глазах Мариэтты появилось страдание.

— Как-нибудь я найду в себе силы справиться с собой и последую твоему совету. Я просто обязана, и все. Очень благодарна тебе, что именно ты сообщила мне эти новости. Значит, Аликс так и не получил ни одного моего письма. Впрочем, что с того, если бы я и получила его? — В знак того, что не сердится на подругу, она покачала головой. — Не расстраивайся, Адрианна. Я понимаю, что твоей вины здесь нет.

— Поверь, вплоть до сегодняшнего дня я ничего не знала об этом! — в отчаянии воскликнула Адрианна.

Мариэтта подошла к ней:

— Если тебя бросают, это еще не повод для того, чтобы поставить на себе крест. Я любила Аликса, от всей души любила, но между нами всегда стояла Венеция.

Адрианна вытерла слезы.

— Странные вещи ты говоришь.

— Тем не менее это правда, — Мариэтта не стала развивать эту мысль дальше, да и Адрианна больше не любопытствовала. Широко раскрытыми глазами она глядела на подругу, как та подносит письмо к пламени свечи.

В тот вечер Мариэтта, надев моретту и домино и надвинув капюшон на голову, взяла в ящике стола ключ от двери, которая вела в хорошо известный ей переулок. Прежде чем выйти из комнаты, она вынула стоящую в высокой вазе розу.

Черный бархат неба усеяли крупные яркие звезды. Люди с фонариками в руках и свечами в декоративных подсвечниках направлялись туда, где собирались в этот вечер развлечься. Никто не обращал на нее внимания, когда она шла по тем улицам и набережным вдоль каналов, где не раз бывала с Аликсом. На площади Сан-Марко она остановилась, чтобы взглянуть на окно, что поверх аркады, где когда-то давным-давно, в ту самую карнавальную ночь ярко вспыхнула в свете фейерверка позолота маски Доменико Торризи, послужившая предостережением, зловещим сигналом — она должна оставить город и сделать это в тот момент, когда, казалось, синяя птица уже трепетала у нее в руках.

Быстрым шагом Мариэтта дошла до одного хорошо знакомого ей тихого, уединенного места невдалеке от канала Гранде, поднесла розу к губам, разжала руки, и цветок мягко упал в воду; она потом долго смотрела, как темные воды уносили его прочь, как он подрагивал на освещаемой серебристым лунным светом зыби.

— Прощай, Аликс! — прошептала она, видя перед собой его смешливые глаза, вспоминая его живой юмор и счастливый смех — их любви сопутствовал с самого начала горьковато-сладостный привкус.

Пожелав Аликсу счастья всегда и во всем, она направилась домой. Придя в Оспедале, положила ключ на прежнее место, в выдвижной ящик стола, хотя прекрасно знала, что теперь он ей уже никогда не понадобится.

В течение последующих трех месяцев Мариэтте довелось подниматься не на один пик славы. Ее голос — зрелый, хорошо поставленный — напоминал зов морских сирен, на звук которых со всех концов Европы стекались люди, чтобы услышать его. Она побывала и в других городах, иногда вместе с хором, а чаще выступая в качестве солистки. В Оспедале она имела роскошные апартаменты, обставленные в соответствии с ее вкусом, и солидную стипендию. Нередко ее мысли снова и снова возвращались к Аликсу, она часто задавала себе вопрос, как у него дела. И хотя пока ее сердце так и не познало новой любви, она, как и Адрианна в свое время, отбоя не знала от разного рода Поклонников и обожателей, число которых с каждым днем росло.

Во время редких встреч с Доменико Торризи Мариэтта избегала его. В отличие от своей покойной жены он никогда не присутствовал на приемах. в Оспедале, но иногда случалось, что он оказывался в числе зрителей, кроме того, судьба иногда сталкивала их во время его появления в школе, приглашенного на заседание директората. Мариэтта неизменно почтительно отвечала на его приветственные поклоны, но они так ни разу и не заговорили, поскольку Доменико твердо придерживался данного ей когда-то на том самом ридотто обещания не выдавать ее и вообще не демонстрировать своего знакомства с ней.

Однажды, вернувшись после очередного выступления из Падуи, она обнаружила у себя на столике приглашение от синьора Доменико Торризи к себе на ужит.

Случай хоть и редкий, но не беспрецедентный: очень многие именитые люди Венеции, считая своей обязанностью проявить воспитанность, приглашали примадонн в свои дворцы на всякого рода торжественные мероприятия. Мариэтте не раз приходилось принимать подобные приглашения, и теперь она подумала, что этот жест Доменико был не больше чем дань моде или приличиям. И все же ее охватило волнение и беспокойство. Ну почему, скажите на милость, ему захотелось встретиться с нею именно сейчас, когда в ее жизни все постепенно приобретало свой лад? Оставалось надеяться на то, что судьба смилостивится над ней, и она там будет не одна, значит, можно ограничиться лишь несколькими фразами в рамках дворянского этикета и потонуть в толпе остальных приглашенных.

Теперешний статус Мариэтты во время визитов за пределы Оспедале ограничил число сопровождавших ее до одной монахини. Она выбрала сестру Джаккомину, обе прекрасно понимали друг друга, ушло в прошлое досадливое общение с сестрой Сильвией. В тот вечер, собираясь на вышеупомянутый ужин, они уселись в гондолу дома Торризи, присланную за ними, и отправились во дворец.

Доменико ожидал их, стоя в одном из портиков аркады у выхода из дворца, что весьма удивило Мариэтту, поскольку это говорило о том, что он ради нее покинул остальных гостей. Его тщательно уложенные, напудренные волосы выгодно подчеркивали светлую кожу его лица, которая не менялась, несмотря на его многодневные морские вояжи.

— Добро пожаловать в мой дом, — приветствовал он их.

— Рада оказаться здесь, — ответила Мариэтта, предпочитая оставаться в рамках общепринятого этикета. Она разглядывала выцветшие фрески стен, когда хозяин дома вел их по роскошной персидской ковровой дорожке, устилавшей мраморный пол. У Мариэтты мелькнула мысль, уж не постелена ли эта дорожка именно в честь их прибытия, несмотря на то, что волны залива, гонимые ветром, могли сыграть злую шутку в любой момент, вызвав наводнение.

Поднимаясь по широкой лестнице, Мариэтта увидела высоко над арками позолоту и голубизну потолка, казалось, что архитектор, построивший это чудо, позволил кусочку голубого неба, заглянув сюда, довести до совершенства его замысел. На втором этаже располагался вестибюль с огромными двойными дверями, которые вели дальше в бальный зал, великолепие которого могло разве что сравниться лишь с похожим залом во Дворце герцога. Огромный двухсветный зал освещали две гигантские, метра три в поперечнике, люстры, излучавшие свет сотен свечей, диковинный водопад света делал его еще просторнее и выше из-за росписи стен, создавая иллюзию, будто зритель находится в парке или оранжерее. На главной стене доминировал гербовой щит семьи Торризи, задрапированный по краям золототканой парчой. Поскольку этот «салоне ди балло» был абсолютно пуст, за исключением разве что застывших у дверей лакеев, Мариэтта не удержалась, встала в центре зала на полу в стиле тераццо, закружилась в танце и, запрокинув голову, любовалась фресками, с поразительной достоверностью изображавшими музыкантов на хорах, некоторых из них художник запечатлел глядящими сверху на происходящее в зале.

— Где же ваши гости, синьор Торризи? — полюбопытствовала Мариэтта, внимательно оглядывая роспись потолка, изгибавшегося вверх, где в аллегорической форме были увековечены подвиги и заслуги рода Торризи.

— Вы — единственная гостья, Мариэтта. Вы и сестра Джаккомина, — поправился он, чуть смутившись.

Она быстрым взглядом посмотрела на Доменико Торризи, внезапно поняв всю необычность ситуации, в которой оказалась. По виду сестры Джакко-мины можно было заключить, что и она удивлена не меньше. Но в холодном сером граните глаз Доменико не было ответа на вопрос, почему они единственные гости, он, продолжая легкомысленно-светскую болтовню, обращал их внимание, проходя через гостиную, стены которой покрывали полосатые обои, в другую, обитую шелком цвета кораллов, на отдельные предметы интерьера, которые, на его взгляд, могли показаться интересными. Мариэтта заметила самое малое три портрета его бывшей жены, один из них изображал ее в полный рост и почти натуральную величину — Анджела Торризи стояла в кремовом атласе платья, в шляпе с роскошным плюмажем на голове. Затем они оказались в уютно и со вкусом обставленном помещении, не очень большом, которое явно предназначалось для встреч в самом узком кругу. Под возвышавшимся балдахином из бирюзовой тафты, опираясь на шесть колонн с канелюрами, стоял овальный стол, сервированный на троих. Сверкало серебро посуды и сапфир синих венецианских бокалов, расставленных на дамасской скатерти, в воздухе явственно ощущался пьянящий аромат тубероз.

Продуманный до мельчайших деталей ужин представлял вершину кулинарного искусства. Сестра Джаккомина воздала должное всем без исключения блюдам, иногда она в блаженстве прикрывала глаза, отправив в рот кусочек очередного диковинного блюда и смакуя его. Доменико держался непринужденно, задавая тон и своим гостям, он знал толк в искусстве ведения застольной беседы, но по мере приближения трапезы к завершению, Мариэтта ощущала нараставшее беспокойство. Ей вспомнились и персидская ковровая дорожка и тот любопытный комплимент, которым Доменико удостоил ее в бальном зале, и место по правую руку от себя, которое предложил ей хозяин — слишком почетное для ее возраста, на него могла претендовать лишь сестра Джаккомина. Постепенно у нее росло убеждение, что Главное еще впереди. Чего же он ожидал от нее? Чего хотел?

Когда Доменико в паузе между блюдами поинтересовался у нее, как совершалось ее прибытие в Венецию, она не преминула упомянуть о том, что на пути сюда с борта речной баржи увидела виллу, принадлежащую Торризи.

— Я еще помню, что там было много веселых молодых людей, сходивших на берег и направлявшихся в Дом.

— Наверное, это были мои братья вместе с женами. А теперь со мной в Венеции остался лишь самый младший из них — Антонио. Франко пребывает где-то в Новом Свете, занимается ввозом товаров из Европы. Лодовико женился в Англии без родительского позволения и разрешения Сената, что лишает его права возвращаться домой, Бертуччи скончался от ран, полученных в одной из стычек с Челано. Он покачал головой. — Случилась как раз одна из тех фатальных дуэлей, после которой оба обидчика скончались от ран, нанесенных друг другу.

— Как, должно быть, ужасно для обеих семей! Неужели эти утраты не могли послужить поводом к примирению?

— Этим Челано не убедишь.

Мариэтта подумала про себя, что в этом смысле и Торризи недалеко ушли от них, но вряд ли уместно высказывать подобные мысли ему в глаза, в особенности, сидя за столом в его доме. Вот если бы они были бы где-нибудь на нейтральной территории, тогда дело другое.

После ужина они перешли в роскошную библиотеку, уставленную бесценными книгами, он показал им стол, на котором лежали инкунабулы тринадцатого и четырнадцатого столетий, богато иллюстрированные. Сестра Джаккомина в восхищении всплеснула коротенькими ручками. Она принадлежала к тому типу старых школяров не только вследствие образования, которое получила, но и из-за не ослабевающего с годами интереса к печатному слову. На глазах у нее выступили слезы умиления, когда Доменико показал на небольшой рисунок основателя Оспедале делла Пиета, брата Петруччио де Ассизи, он изображался здесь во время раздачи еды голодным детям из глиняной миски.

— Какой раритет! — воскликнула монахиня. — Это ведь нарисовано еще при его жизни?

— Полагаю, да.

— Значит, вот как выглядел этот благороднейший из людей! Какое доброе лицо! Ты только взгляни, Мариэтта!

— Я вижу. — Рассматривая маленький рисунок, написанный в синих, красных и золотых тонах, она подумала насколько по-иному могла сложиться ее жизнь, если бы несколько сотен лет назад сострадание не подвигло бы этого человека на создание того, что дало жизнь очень и очень многим, и ей в том числе.

Сестра Джаккомина тут же уселась на стул перед столом и углубилась в книги, с ахами и охами перелистывая пожелтевшие пергаментные страницы. Доменико услужливо придвинул подсвечник.

— Вам должно быть известно, — стала рассказывать она, — что брат Петруччио всегда громко кричал: «Сострадайте, сострадайте!», странствуя от одной двери к другой и прося подаяния и еды для своих найденышей. Поэтому приют и был назван Оспедале делла Пиета[5]. — В ее голосе зазвучали нотки негодования. — И это не он придумал выжигать малышкам клеймо на ноге, чтобы они всю жизнь помнили, кому обязаны своим существованием на белом свете, как раз это были те жадные богатеи, которые взяли Оспедале под свою опеку, чтобы нажиться на милосердии.

Мариэтта и Доменико обменялись взглядами — и он, и она хорошо знали предысторию возникновения этого заведения. Как и ожидалось, монахиня продолжила выдвигать обвинения против этого бесчеловечного обычая, введенного теми самовлюбленными покровителями, которые имели обыкновение нарекать детей Пылью, Камнями или Виселицами или же иными унизительными кличками, чтобы они служили вечным напоминанием об их низком происхождении.

Мариэтта тоже решила высказаться по этому поводу.

— Что же касается меня, я благодарна тем, кто добился запрета на этот варварский обычай много лет назад.

Сестра Джаккомина гордо улыбнулась.

— В твоем случае, дитя мое, как когда-то сказал один знаменитый английский писатель, как розу ни назови, она все равно будет благоухать, как роза. — Она повернулась к Доменико со словами благодарности, когда тот тактично положил рядом с одним из фолиантов и увеличительное стекло, достав его из ящика стола. — О, вот как раз то, что мне понадобится! — воскликнула она.

— Если вы не возражаете, сестра, — сказал Доменико, — то я оставлю вас наедине с этими чудесными книгами, а мы с Мариэттой тем временем пройдемся немного по дворцу.

Лицо сестры Джаккомины выразило нерешительность, потом, видимо, вспомнив, что синьор Торризи — один из попечителей Оспедале, и, следовательно, никак не может пребывать в иной роли, как блюстителя добродетели, прививаемой их заведением, кивнула в знак согласия. — Конечно, конечно, я просто не в силах оторваться от созерцания этого чуда.

Откровенно говоря, Мариэтта тоже не жаждала уходить, но как отказать Доменико Торризи? Он провел ее в одну из угловых гостиных, окна которой выходили на канал Гранде, на стенах нежно-медового цвета висело изумительное по своей красоте полотно, изображавшее Зефира и Флору. Как и везде в этом доме, очарование интерьеру придавали мерцавшие в дорогих массивных подсвечниках свечи, а так как гостиная не была большой, в ней царила атмосфера интимности. В распахнутые настежь окна врывалась майская ночь. Мариэтта сидела в одном из кресел, откуда хорошо просматривалось усыпанное звездами небо, Доменико придвинул поближе к ней свое кресло. Как всегда, всюду звучала музыка. Медленно обмахиваясь веером, Мариэтта прислушалась. Веер ей подарил один из многочисленных богатых почитателей, и бриллианты, украшавшие его, играли в свете мерцавших свечей. Она ни на секунду не забывала о том, можно ли ожидать от него вольностей; его рука, однако, покоилась на золоченой резной спинке кресла за ее спиной. Несмотря на скрещенные ноги и лениво-безмятежное выражение лица, чувствовалось, что человек этот внутренне натянут как струна. Он сосредоточенно ждал. Но чего? И в эту минуту Мариэтта, как никогда раньше, поняла, насколько же красив этот мужчина.

— В моей жизни было не очень много музыки, до тех пор пока я не приехала сюда, в Венецию, — заговорила она, чтобы хоть как-то нарушить напряженное молчание, возникшее между ними. — Разве что, когда пела сама.

— Не так давно довелось побывать в той деревеньке, откуда вы родом.

— Вот как! — Она сообразила, что Доменико мог бы осведомиться о ее происхождении из бумаг, хранившихся в Оспедале, доступ к которым он, будучи членом директората, имел всегда. Впервые за много лет ее пронзила сладкая ностальгическая боль по времени, невозвратно канувшему в прошлое, не покидавшее ее на протяжении всего сегодняшнего вечера. — И как же там сейчас? — Она ведь до сих пор так и не была там.

— Промысел масок процветает по-прежнему. Вы не хотите туда съездить?

Мариэтта улыбнулась. Ей пришло в голову, что есть что-то, о чем ему никак не узнать из ее метрик. Может быть, именно сейчас и стоило ему сказать об этом.

— Да, мне хотелось бы еще раз взглянуть на ту мастерскую, где мы вместе с матерью провели столько времени и где мне в руки попалась ваша золоченая маска. — Хотя она не смотрела на него, но сказав это, сразу почувствовала, какой эффект произвели ее слова, потому что зашуршал его шелковый сюртук, когда он инстинктивно подался вперед.

Не говоря ни слова, Доменико сосредоточенно слушал, как она перечислила все доводы, заставившие ее прийти к такому заключению о том, что это была та самая маска. Она не стала спрашивать его, с какой целью он заказал ее. Если он пожелает рассказать ей об этом, то непременно сделает это и без ее просьб.

— Стало быть, — заключила она, — есть ниточка, нас связывающая. — Она повернулась к нему. — И она возникла ещё задолго до того, как вы торжественно поклялись не выдавать меня руководству Оспедале.

Доменико Торризи, человек логики и холодного расчета, воспринимал эту историю не более как стечением обстоятельств, совпадением, но тем не менее не мог не понять, что все постепенно прояснилось, и этому совпадению тоже было уготовано определенное место. Анджела, во всем восприимчивая и быстро реагирующая, крайне редко ошибалась в определении характера человека и не раз предостерегала его от проявления всякого рода недоброжелательства в делах государственной политики.

— Я отвезу вас в вашу деревню, Мариэтта. Это можно устроить.

Она покачала головой.

— Я очень благодарна вам за это, но не стоит. Если я соберусь поехать туда, то только тогда, когда настанет время.

— Не раньше, чем вы покинете Оспедале?

— Да, скорее всего, именно так.

— А вы уже решили, чем собираетесь заниматься в жизни?

Мариэтта, кивнув, стала смотреть в окно.

— В мои планы не входит оставаться в Оспедале долго, года два, не больше. А затем начну выступать с концертами и ездить по всей Европе.

— А как насчет замужества?

— Оно не занимает меня. Тот человек, за которого я хотела выйти замуж, не вернулся ко мне.

— Вы имеете в виду этого француза? — вопрос прозвучал скорее как утверждение. После того знаменательного вечера, после ридотто, Доменико, желая утолить растущий интерес Анджелы к этой истории, послал по пятам Аликса и Мариэтты одного из самых опытных своих шпиков, и тот сопровождал их буквально повсюду. И когда план их бегства провалился, сердце Анджелы было готово разорваться от сочувствия. Именно тогда у нее созрело решение бывать на всех концертах, где пела Мариэтта. Доменико, будучи привычным к подобным вывертам супруги, не стал задавать вопросы, и когда она стала требовать, чтобы они непременно были в масках, хотя желание Анджелы видеть его в бауте, а не в знаменитой и любимой им золоченой маске, приводило его в недоумение. А когда пришло сообщение из Лиона, что Дегранж собирается жениться на другой, он решил поставить точку на слежке, и дело попало под сукно. Но ведь Мариэтта ничего об этом не знала.

— Да, моего француза, — ответила она, все еще не уяснив себе, куда ведет этот разговор. — И вот, когда я утомлюсь от разъездов, то осяду где-нибудь, ну, скажем, в Вене, и стану давать уроки пения.

— Что может быть приятнее, чем учить пению своих собственных детишек?

Мариэтта прислонилась к мягкой обивке высокой спинки кресла.

— Может ли против этого кто-нибудь возражать? Но, как я уже говорила, в мои планы это не вписывается. В Оспедале постоянно вырастают молодые и ничуть не обделенные талантом певицы, и с моей стороны было бы проявлением высшего эгоизма лишать их оваций в этом городе. Адрианна показала наилучший пример, она от имени Оспедале совершила три гастрольных поездки и после этого растворилась в суете семейной жизни.

— Так она сейчас, выходит, вообще не поет?

Мариэтта улыбнулась.

— Ну, разве что колыбельные для своих малюток.

Доменико улыбнулся в ответ.

— Везет же этим детям, они засыпают под такой чарующий голос. Как я понимаю, вы продолжаете видеться с ней?

— Да. В лице Адрианны Савони и Элены Челано я обрела двух настоящих подруг. — И потом, помедлив, добавила: — А последнюю фамилию позволено произносить в стенах этого дома?

— Вам позволено произносить все что угодно.

— В таком случае, — продолжала она, осмелев, в ее глазах ясно читалось недоверие, — я хочу задать вам один вопрос, который уже долго беспокоит меня. Почему вы, будучи членом руководства Оспедале, не распорядились о том, чтобы замок в той самой двери, ведущей в переулок, не сменили? Вы ведь, должно быть, догадались о том, что я могла выходить в город когда угодно лишь потому, что имела ключ.

— Я догадался об этом, вы правы. Ну, может быть, я очень хотел увидеть вас на очередном ридотто.

Мариэтта быстрым движением сложила веер. Хотя эта фраза звучала явно как шутка, ее лицо по-прежнему оставалось серьезным.

— Я никогда не говорила вам о том, как благодарна за то, что вы не известили руководство Оспедале об этом инциденте. Ведь вам ничего не стоило сделать это, когда вы оказались членом директората, не так ли?

— У меня никогда не возникало желания доставлять вам неприятности, Мариэтта. И поверьте, никогда, до конца дней моих, не захочется.

Теперь она уже могла видеть, что он не шутил. И уютная атмосфера внезапно сменилась напряженностью.

— Это звучит довольно мелодраматично, вам не кажется? — осторожно заметила она.

— Никогда в жизни я не говорил еще столь искренне. — Наклонившись к ней, он взял ее руку в свою. — Мариэтта, и вам, и мне пришлось сполна испытать, что такое тоска по ушедшей любви.

— Для чего вы мне это говорите? — Она освободила руку, в глазах ее появилась настороженность, почти враждебность.

— Ни одна девушка из Оспедале не отважится на такой риск, если только не влюблена по-настоящему. И вдруг ее возлюбленный исчезает. Вы пребываете в разлуке, тоскуете по нему. Поверьте, Мариэтта, я наблюдал за вами гораздо больше и чаще, чем вам это может показаться. Однажды это было даже на площади Сан-Марко, в самой гуще карнавала.

Она делала вид, что разглядывает веер у себя в руках. Этот человек упомянул сейчас о тех минутах, которые ей не забыть никогда.

— Я предполагала, что вы догадываетесь о том, что у меня было с Аликсом. Вот и все, что я могу сказать.

— Не о прошлом — мое оно или ваше — я намерен говорить сейчас, а о будущем. Хочу сказать — счастье еще воротится. Ни для вас, ни для меня оно не вернется таким, как прежде — безоблачным, всепоглощающим — но на то она и первая любовь, чтобы остаться единственной и неповторимой в наших воспоминаниях, и вряд ли в мире найдется человек, который бы возжелал вдруг, чтобы все стало по-старому. Я прошу вас стать моей женой, Мариэтта. Я не жду от вас ответа сейчас, потому что понимаю: вам необходимо время, чтобы все обдумать. — В этот момент Доменико очень хотелось, чтобы она подняла взор на него — из-за полуопущенных ресниц он не видел ее глаз. — Придет время, и я снова обращусь к вам с тем же вопросом, а пока вы не знаете ответа на него, мы оба окунемся в ту жизнь, которая по праву вознаградит и вас, и меня.

Мариэтту не удивило его предложение, в конце концов, именно этого она подсознательно ждала весь этот вечер. Ей пришлось по душе, что этот человек не рассыпался перед ней во всякого рода фальшивых заверениях, не клялся в вечной любви, он даже не произнес этого слова. По крайней мере, он был честен с нею. Доменико Торризи можно было понять — у него до сих пор не было наследника, он должен был вступить в законный брак, но, тогда как любая другая женщина не смела даже мечтать, чтобы оказаться в числе его избранниц, Мариэтта желала стать для своего будущего мужа чем-то большим, нежели просто матерью его детей. И когда она, наконец, взглянула на него и заговорила, она тщательно подбирала слова.

— Я готова дать вам ответ уже сейчас. Как я уже говорила, решается мое будущее. Так что, даже если бы вы дали мне время обдумать все, я бы заявила вам, что время не сможет изменить принятого мною решения.

— Но, согласитесь, мое предложение для вас — неожиданность, и когда вы сможете узнать меня поближе, вполне возможно, измените отношение ко мне. Пожелания мои не являются секретом от Оспедале, и руководство школы не собирается воздвигать барьеры между нами.

— А как прореагирует Большой Совет? Насколько мне известно, дворянин не волен брать себе в жены женщину из другого социального слоя, а также женщину, не обладающую огромным приданым. Элене удалось выяснить, что кардинал Челано обращался к самому дожу Венеции, который, в свою очередь, сумел поколебать доводы сенаторов, возражавших против этого супружества.

— У меня друзей в высших кругах не меньше, чем у Челано.

Мариэтта поняла, что возражать бесполезно. У него имелся готовый ответ на любой довод какой бы она не привела.

— Теперь, если можно, мне бы хотелось вернуться к сестре Джаккомине, хотя я нисколько не сомневаюсь, что она, сидя перед вашими книгами, утратила чувство времени. — Мариэтта поднялась с кресла и направилась к дверям, но Доменико остановил ее, мягко взяв за локоть.

— В таком случае, к чему нам спешить, Мариэтта?

Она чувствовала, что он собирается поцеловать ее, но было слишком поздно предпринимать что-либо, и его руки уже крепко сжали ее в объятиях. Мариэтта почувствовала, что ее ноги оторвались от пола, когда железные руки Доменико Торризи, схватив ее, притянули к себе, и они слились в самозабвенном страстном поцелуе. Помимо своей воли она отдалась этому давно томившему ее чувству, ее тело, истомленное многими ночами одиночества и тоски по любви, жаждало слиться с ним. Сама того не осознавая, она обвила руками его шею… После этого поцелуя Мариэтта стояла, оглушенная ударами сердца. Она бессильно припала к его груди, и когда он прикоснулся губами к ее виску, по ее телу прошла волна сладкой дрожи.

— Доверься мне, Мариэтта, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе никогда не пришлось жалеть о твоем решении.

Она спешно высвободилась из его объятий и стала трясти головой.

— Нет, не говори ничего больше, не сейчас…

— Хорошо, хорошо, не буду, если ты этого не хочешь.

Как и предполагала Мариэтта, сестра Джаккомина настолько ушла в изучение книг Доменико, что удивленно подняла голову, явно недоумевая по поводу их столь быстрого возвращения. Когда они, сидя в гондоле, возвращались в Оспедале, сестра Джаккомина с восторгом описывала Мариэтте увиденное и прочитанное в этих книгах, не обращая никакого внимания ни на молчаливость Мариэтты, ни на не совсем обычное немногословие хозяина дома, когда тот провожал их к каналу и вызвался сопроводить лично до самой Оспедале. Как сквозь туман, Мариэтта смотрела на этот красивый профиль на фоне освещенной луной воды. В привлекательности Доменико Мариэтте чудилось что-то нездоровое, даже опасное. В тот момент, когда их губы слились в первом поцелуе, в момент откровения, она вдруг поняла, где были корни того духа противоречия, который неизменно вызывал в ней этот человек: все дело в страхе перед любовью к женатому мужчине, перед той любовью, которая, подобно кораблекрушению, разметает и потопит все ее внутреннее спокойствие и миропорядок, ее искусство и в конечном итоге отнимет у нее и саму жизнь. Теперь же этого барьера больше не существовало, но этот человек предложил ей брак, брак по взаимному согласию, даже по расчету, где любовь оставалась где-то далеко, на заднем плане, и этот вариант был для нее неприемлем.

Мариэтта провела бессонную ночь. На следующий день планировалась встреча с маэстро, с которым она собиралась обсудить репертуар песен для своего следующего выступления. Они сидели в его кабинете, окна которого выходили на небольшой садик внутри Оспедале, сквозь ветви деревьев светило солнце, окрашивая помещение в чуть призрачный холодновато-зеленый цвет.

— Маэстро, есть нечто, весьма важное для меня, что мне хотелось бы обсудить с вами, — чуть взволнованно обратилась к старому учителю Мариэтта, когда все вопросы, связанные с предстоящим концертом, были обговорены.

— Что же это? — маэстро, изящный человек с мелкими чертами лица, лет шестидесяти, сидел, поигрывая длинными тонкими нервными пальцами.

— Когда я заговорила о том, что будущее свое вижу в роли певицы, вы неизменно выслушивали меня, не делая никаких заявлений. Из этого я могла бы заключить, что вы настроены против этого. Это позволило мне предположить, что вы желали бы, если бы я оставалась в стенах Оспедале как можно больше.

— Совершенно верно. Сейчас нет никого, кто мог бы прийти тебе на смену.

— Но помимо моей воли и вопреки моим ожиданиям, произошло нечто такое, что самое лучшее будет, если я начну готовиться к отъезду. Надеюсь, что когда вы услышите мои объяснения, то непременно поймете, что у меня нет иного выбора, как уйти из Оспедале.

Пожилой человек кивнул, и в этом жесте сквозило снисхождение.

— Тебе нечего опасаться, моя дорогая Мариэтта. Рано или поздно это должно произойти.

Услышав это, Мариэтта вздохнула с облегчением: все оказалось проще, чем она себе представляла.

— Мне хотелось бы посвятить себя концертной деятельности, и чем скорее, тем лучше.

Глаза маэстро прищурились, и он чуть помрачнел.

— Концертной деятельности? — переспросил он.

— Я всегда говорила вам, что не желаю стать жертвой произвола какого-нибудь тирана — директора оперы. И мне бы хотелось услышать ваш совет относительно тех самых последних предложений, которые имеют отношение к концертным турне, приемлемых, на ваш взгляд, для меня.

Он покачал головой, прищурившись и взяв себя за переносицу.

— Стало быть, торжества оказались под вопросом?

Мариэтта внезапно все поняла. Ведь вчера вечером Доменико упомянул, что в том случае, если он пожелает жениться на ней, со стороны руководства Оспедале никаких возражений не последует. Неужели она настолько глупа, что могла предположить, что маэстро не мог знать об этом?

— Нет, маэстро. Мне еще предстоит дать сеньору Торризи официальный отказ в ответ на предложение взять меня в жены. И я уже знаю, что скажу ему. А поскольку он является членом директората Оспедале, мне кажется, всего лучше будет уйти отсюда после этого.

Маэстро молча поднялся с кресла и пару раз прошелся по комнате взад и вперед. Потом, остановившись перед ней, мрачно усмехнулся.

— Вот уж никогда не думал, что именно мне доведется сообщить тебе об этом, но твое будущее решено советом директоров еще два года тому назад. Я прекрасно помню этот день. Это было на следующее утро после твоего выступления на Буччинторо. Синьор Торризи пожелал встретиться со всеми членами директората и объявил им о своем желании взять тебя в жены, когда это будет удобно для тебя и для него. Был составлен соответствующий контракт и затем, неделю спустя, подписан. И то, что он говорил — не более, чем проявление вежливости по отношению к тебе.

Это известие потрясло Мариэтту.

— Но ведь я не просто какая-то ученица, я ведущая певица, и со мной должны были посоветоваться! — возмутилась она.

— Согласен с тобой и нисколько не сомневаюсь в том, что все твои доводы были бы выслушаны с должным вниманием, если бы синьор Торризи не пожаловал Оспедале то, что можно назвать небольшим пожертвованием для поддержания доброго имени нашей школы в будущем. Никогда доселе Оспедале не получала дотаций в таких размерах, и ничего удивительного, что совет директоров немедленно согласился на его предложение ничего не сообщать тебе до тех пор, пока он сам не обратится к тебе с предложением стать его женой. Затем он получил желанное место в совете директоров в знак признательности за его необыкновенную щедрость.

Мариэтта бросила на маэстро возмущенный взгляд.

— Да он просто решил придержать меня на полке, как какой-то товар! Почему же вы ничего не сказали им, маэстро?

— Я говорил, Мариэтта, но это был глас вопиющего в пустыне. Я ведь всегда желал, чтобы и в других странах могли услышать твой дивный голос до того, как тебя поработит брак. К сожалению, Адрианна очень рано ушла из музыкального мира, и я никак не хотел, чтобы тебя постигла подобная участь.

Вне себя от бешенства, Мариэтта встала и нервно подбежала к окну, уставившись в опустевший сад. Из аудиторий доносились обрывки музыкальных пьес, голоса. Отсюда просматривалась и дверь в переулок и тот уголок галереи, где у них с Аликсом произошло так много встреч. Вот теперь и ее карьере певицы приходит конец. Оказалось, что всем ее мечтам о сцене суждено было разлететься в пух и прах, а она так мечтала об этом, вынашивала такие честолюбивые планы. И вот все в один прекрасный день разрушил Доменико и те, кто вместе с ним участвовал в этом заговоре против ее свободы.

Но как ей удастся привыкнуть к жизни без цели и без забот? Элена довольно быстро приспособилась к рутине бытия аристократки — пробуждение в полдень, беседы с друзьями, в то время как парикмахер колдует над твоими волосами, потом ридотто, превращающие ночь в день, театры, балы, приемы, короче, бесконечная череда удовольствий. Конечно, на какое-то время все это представляло интерес, вряд ли Мариэтта отрицала это, но она всегда смотрела на свое пение и будущую преподавательскую работу как ответ на то, что она получала от жизни. Просто брать от жизни что-то, ничего не давая взамен, всегда претило ее убеждениям.

— И все же я могла бы уехать, маэстро, — негромко сказала она, продолжая смотреть на сад. — Мне ничего не помещает выступать под другим именем.

— Ты что, всерьез полагаешь, что Торризи позволит тебе проскользнуть сквозь расставленные им сети? Или совет Оспедале? Ведь они пуще смерти боятся, что он вдруг затребует назад свою дотацию, а ведь они уже тратят деньги на расширение помещений с тем, чтобы иметь возможность разместить больше сирот. Ты что, хочешь, чтобы все это вдруг прекратилось?

Она покачала головой.

— Вы же хорошо знаете, что нет.

— В таком случае, у тебя нет иного выбора, кроме как принять то, что тебе предлагают.

Мариэтта поняла, что судьба готовит ей и еще один неприятный сюрприз. Она, в качестве супруги Доменико Торризи, более не сможет поддерживать отношения с Эленой, супругой Челано.

— Маэстро, — воскликнула она, повернувшись к своему учителю. — Разрешите мне повидаться с Эленой, когда все сегодняшние занятия будут завершены. Мне необходимо поговорить с ней!

Он понял, о чем шла речь.

— Я самолично отвезу тебя в палаццо Челано.

Маэстро принимали во дворце Челано не впервые, Филиппо с радостью предложил гостю вино, и между ними завязалась беседа, а Элена увлекла Мариэтту в свой будуар, где последняя объяснила, в чем дело.

— Вся беда в том, что меня очень злят соображения, которые предшествовали заключению этого контракта, но с другой стороны, меня как магнитом тянет к Доменико. И теперь я понимаю, что меня всегда влекло к этому человеку, с того вечера, как я увидела его в золоченой маске. Знаешь, я теперь поняла, что мне хочется стать его женой так же сильно, как и освободиться от него.

— Но ведь эта семья Торризи — такие жестокие люди! — в отчаянии воскликнула Элена. — Мне столько приходилось слышать о том, как много зла причинили они роду Челано на протяжении многих столетий.

Мариэтта скривила губы.

— Говоря по справедливости, если они убили с полдюжины Челано, то Челано в ответ убивали шестерых Торризи. Это вендетта, пойми. Именно Барнаботти из рода Челано потопили гондолу Торризи четыре года назад в день твоей свадьбы, что впоследствии привело к такой трагедии.

— Да, я помню, и это до сих пор не дает мне покоя. Почти все события того дня Прошли для меня как в тумане, но вот улыбку синьоры Торризи я запомнила, и как она помахала мне рукой. Почему она это сделала? Кто знает, может быть, надеялась на то, что именно мне и ей предстояло положить конец этой кровавой вражде.

— Теперь мы этим займемся, — выдавила Мариэтта. Элена видела, как она напряжена. — Это наверняка поможет мне уверовать в то, что, по крайней мере, у этого брака есть благородная цель, которую я могу воспринять всерьез, как бы я к нему ни относилась, — Мариэтта наклонила голову и закрыла лицо руками, пытаясь перебороть поток нахлынувших на нее чувств. — Коже, как же мне трудно сейчас. Я прямо не знаю, как поступить.

Элена тут же встала на колени подле ее кресла и успокаивающе положила руку ей на плечо.

— Не отчаивайся, Мариэтта! Господи, ну почему же на этом свете все не так, как должно быть!

Рука ее непроизвольно схватила Мариэтту за плечо, и теперь уже та обеспокоенно допытывалась.

— У тебя тоже что-то произошло? Что?

— Ты пришла поведать мне о своих трудностях, а не выслушивать о моих!

— Элена, что случилось? Ты должна рассказать мне!

— Я никогда не смогу иметь ребенка! — выпалила Элена. — Я уже начинаю в это верить.

— Слишком рано делать такие заключения. Вероятно, должно пройти несколько лет. Иногда так бывает.

— Я уже не раз говорила это Филиппо, но он и слышать об этом не желает. С тех пор как он решил покончить со старой враждой к матери, он стал относиться ко мне еще хуже. И теперь готов поверить во все, что бы она обо мне ни сочинила. — Элена судорожно вцепилась в руку Мариэтты. — Я так боюсь. Мне кажется, что если я не произведу ему наследника, она непременно попытается как-нибудь отделаться от меня.

— Ты не должна позволять себе поверить в это!

Но ужас на лице Элены не исчезал.

— Ты так говоришь потому, что просто не знаешь ее. Она женщина очень жестокая и никогда ничего не прощает.

— А ты еще кому-нибудь говорила о своих страхах? Лавинии, например?

— Не могу решиться на это. Она не поверит, что ее мать способна на такое. Иногда я даже жалею о том, что когда-то советовала Филиппо перестать враждовать с матерью, потому что теперь она снова получила право доступа во дворец, стала еще хитрее и даже старается утолщать ему по пустякам.

Но ведь тогда ей было так плохо, и я решила, что ему следовало пойти и помириться с ней. Теперь-то я понимаю — она просто прикидывалась, что болеет, умирает, и все именно для того, чтобы разжалобить его. Она женщина изворотливая. — Элена горестно покачала головой. — И я никогда еще не нуждалась в твоей дружбе, Мариэтта, так, как сейчас, а ты собираешься стать женой Торризи.

— Но ведь и после того, как я выйду за него, мы будем продолжать встречаться, — с решимостью заявила Мариэтта. — Ведь ты бываешь у Адрианны, и я буду там бывать. И мы всегда спокойно сможем встретиться и поговорить у нее в доме. Никто об этом и знать ничего не будет.

И, как всегда бывало, Элена воссияла, ее доброе настроение возвращалось к ней так же быстро, как и покидало ее.

— Значит, будем встречаться. Помнишь тот наш шифр, что мы изобрели в Оспедале? Мы сможем воспользоваться им каждый раз во время встреч на публике.

— Знаешь, я уже не помню всего. Ведь столько времени миновало с тех пор, как нам в последний раз пришлось прибегнуть к его помощи.

— Так давай вспомним кое-какие жесты. Я не сомневаюсь, что вспомним.

И обе подруги стали демонстрировать друг другу то, что каждая из них сохранила в памяти. Сначала они повторили сигналы опасности, которую для них в прежние золотые времена олицетворяло внезапное появление сестры Сильвии, которой теперь, когда они обе оказались в гуще кровавой вендетты, можно было не опасаться. Не прошло и получаса, как секретный шифр снова стал ясен и понятен — если что-то позабыла одна, то цепкая память другой непременно приходила на выручку.

— Теперь, пока еще есть время до твоей свадьбы, мы должны использовать каждую возможность, чтобы видеться друг с другом, — сказала Элена, взяв Мариэтту под руку, когда они выходили из комнаты. — Никто ни с твоей, ни с моей стороны не сможет помешать нам общаться.

И эта мысль успокоила обеих подруг.

Никто в Оспедале не решился высказать Доменико Торризи свое недовольство, когда он явился в школу и решил пригласить Мариэтту в оперу без традиционного сопровождения кого-нибудь из двух сестер-монахинь. Маэстро сослался на занятость, когда обеспокоенная сестра Сильвия примчалась к нему, а никого из членов совета не было на месте. Мариэтта переоделась в модное платье из дымчато-голубого атласа и дополнила свой наряд бархатным домино, наброшенным на плечи. До этого ей уже посчастливилось побывать в опере, когда она выступала далеко от Венеции, но вот посетить оперу Самой Безмятежнейшей еще не доводилось. Восхищение, которое при иных обстоятельствах вызвал бы у нее этот выход, сильно омрачалось сгущавшимися у нее над головой тучами. Когда они, сидя в гондоле, направлялись в оперу, она заявила Доменико о том, что ей стало известно о брачном контракте.

Это вызвало у него явное недоумение.

— Не следовало бы им ставить тебя в известность об этом. В мои планы входило завоевать тебя не силой, а своим расположением. Впрочем, пог скольку, как я вижу теперь, мои планы расстроены, не нахожу причин, препятствующих нашей скорой свадьбе. — С этими словами он взял ее ладонь в белой перчатке и с чувством сжал ее в своей. — Обещаю, что завоюю тебя после нашей свадьбы, Мариэтта. И тебе будет лучше у меня, нежели здесь, где ты всегда в постоянном окружении этих монахинь, готовых порхать вокруг тебя, как голуби на городской площади.

Ей было не до улыбок, но она не выдержала я улыбнулась, услышав это сравнение, которое очень подходило к ситуации.

— Не все они такие. Не можешь же ты спорить, что сестра Джаккомина тогда тихонько сидела себе, изучая твои книги и ничего не вида вокруг себя.

— Ты права, в таком случае, можно сказать, что она уселась, как голубка на одном из карнизов Базилики, — пошутил он.

Это снова вызвало у Мариэтты улыбку. И правда, их белые сутаны дыбились и топорщились, будто перья. Впервые в жизни она ощутила подлинную свободу, по крайней мере, отсутствие постоянного присмотра. Впрочем, вряд ли можно говорить об истинной свободе — просто она сменила одну систему запретов на другую.

— Знаешь, я ведь собиралась сбежать от тебя, — честно призналась она.

Он чуть не сорвался, что туго бы ей пришлось, если бы она решилась покинуть Венецию, но сдержался.

— А почему ты все же решила не в пользу этой акции, Мариэтта? — спросил Доменико.

— Потому-что это могло отразиться на судьбе Оспедале.

Из-под полуопущенных ресниц он посмотрел на нее продолжительным взглядом.

— Плохо же ты обо мне думаешь, если поверила в то, что я способен выместить свою досаду на положении этих бедных подкидышей.

— Я ведь тебя совсем не знаю. Как я могла судить о том, на что ты способен, а на что нет?

— Очень немногие люди узнают друг друга до свадьбы. Уж поверь мне, Мариэтта.

— Сдается мне, что другого выхода нет, как поверить тебе, но все же мне хотелось бы знать, действительно это так необходимо, чтобы свадьба состоялась скорее?

— Я уже говорил, что нет смысла откладывать ее.

— Ты так жаждешь заполучить наследника?

Несколько секунд, которые показались Мариэтте минутами, он молчал, затем сказал.

— Я, действительно, жду-не дождусь наследника, но не в меньшей степени я жду тебя, Мариэтта.

Смутившись, она отвела взор.

— Так пусть в таком случае это будет тихая, скромная свадьба в Санта Мария делла Пиета.

— Как ты пожелаешь. Закажи все, что сочтешь необходимым, и пусть все счета отошлют ко мне. Полагаю, что мы сможем обвенчаться через шесть недель.

— Мне бы хотелось пригласить Филиппо и Элену Челано в качестве жеста доброй воли.

— Это невозможно! Филиппо Челано никогда не пойдет на это, да и твоя дружба с его женой раз и навсегда должна прекратиться.

Мариэтта быстро взглянула на него.

— Но мы же можем послать хотя бы приглашение, а примут они его или нет — их дело.

Доменико понизил голос, хотя гондольер, затянувший одну из своих бесконечных серенад, не мог их слышать, тем более, что шторки фельце были предусмотрительно задернуты.

— Последний жест доброй воли, как ты выражаешься, предпринятый кем-то из моей не очень крупной родни, был предпринят, если не ошибаюсь, лет сорок назад, и результатом его стала кровавая стычка с трагическим исходом, причем как для нашей стороны, так и для Челано. Так что оставь свои попытки добиться примирения, Мариэтта. Если ты станешь вмешиваться в вендетту или по неведению продолжишь отношения с женой Челано, то на тебя неизбежно ляжет ответственность за смерть других.

— Но это же жестоко!

— Жестокость всегда пышным цветом цвела в Венеции и сейчас продолжает. Когда я был мальчиком, мне нередко приходилось видеть, как погибали заключенные в железных клетках. Нет никаких сомнений в том, что сейчас камеры пыток уже не так забиты жертвами, как прежде, но ведь не закрыли же их! И бывает, что преступника, совершившего жестокое преступление, убийство, например, подвешивают за большие пальцы ног между тех самых, ставших знаменитыми, темно-розовых колонн во Дворце дожей. Тебе никогда не приходилось слышать, как они вопят?

— Хватит! Не говори больше ни слова об этом! — Отвернувшись, она закрыла глаза, но Доменико, схватив ее за запястья, силой повернул к себе.

— Я нажил себе десятки врагов, пытаясь отменить такие наказания и придать огласке случаи взяточничества, если с таковыми сталкивался. Так что здесь, в этом городе, есть кому наброситься на меня при случае, и это не только Челано. Поэтому, ради всего святого, Мариэтта, не вмешивайся ни во что и постарайся это уяснить себе сейчас, поскольку все это серьезно. Пусть все остается так, как есть, и пойми, что совершить добро — значит совершить его, несмотря на то, что все вокруг может казаться тебе беспросветным, как ночь. Может быть, еще придет такой день, когда все будет так, как мы этого хотим, но пока наш дож — просто гедонист с гипертрофированной терпимостью. Он склонен закрывать глаза на очень многое. И это тогда, когда море подтачивает наш город, обрекая его на упадок. Конечно, город еще может выжить, но необходимо вернуть ему его былую силу духа — это жизненно необходимо. Я, да и другие вместе со мной, отдаем все силы, чтобы отдалить этот конец, но мы вынуждены таиться от всех, впрочем, тайны ведь всегда являлись источником жизненной силы Венеции, и этот ореол таинственности должен сохраниться.

Мариэтта, одновременно и растроганная, и взволнованная его уверенностью в правоте своего дела, тем не менее обеспокоилась, что ему угрожает опасность. Конечно, если для этого потребовалось бы прекратить общение с Эленой, она бы не раздумывая пошла на такую жертву. Во всяком случае, они могли бы общаться скрытно через свою систему тайных знаков. Она сумеет поддержать Элену, не подвергая риску Доменико и не открывая подруге ничего такого, что та по своей неопытности могла бы упомянуть, и что стало бы достоянием ушей их врагов.

— Обещаю, что никогда не подведу тебя, Доменико, — заверила его Мариэтта, впервые обратившись к нему по имени.

— Значит, Мариэтта, мы на пороге новых начал, разве не так? — заключил он, печально улыбнувшись.

— Да, это так, — согласилась она. Странное дело, но этот не очень продолжительный разговор связал ее с ним неразрывными узами, причем гораздо более прочными, чем любое объяснение в любви. Мариэтта была; очень рада, что он смог довериться ей. Это наполняло ее надеждой, что в будущем он сможет опереться на нее в своих тайных замыслах и, благодаря ей, обретет наследника, который станет продолжателем его дела. А самое нежное, что Доменико сказал ей за все время из знакомства, это пожелание учить собственных детей пению и музыке.

— Сейчас пришло время надеть тебе на палец кольцо в знак того, что мы с тобой помолвлены, Мариэтта.

С этими словами он извлек из кармана роскошного сюртука изумительной красоты золотое кольцо с изумрудом и легко надел его на палец Мариэтте. Разглядев камень, она поняла, что его выбор основывался на сходстве ее глаз с изумрудом, хотя Доменико ни словом не обмолвился об этом.

— Какая красота, Доменико! — прошептала восхищенная Мариэтта.

В ответ он обнял ее и поцеловал с прежней страстью. Его ладонь легла ей на грудь, и сквозь тонкий атлас он ощутил округлость ее груди. Доменико внезапно понял, что как бы ни повернулась судьба, он на всю жизнь останется верным и любимым спутником жизни для этой женщины, которую сейчас желал так страстно.

Они причалили у оперы, и свет бесчисленных уличных фонарей отражался золотом в глянцево-черных водах канала. Гондольер Торризи, пробравшись среди множества других гондол и лодок, доставил своих пассажиров к самым ступенькам, ведущим ко входу в оперный театр. В фойе шел настоящий праздник красок — одеяния из шелка, атласа, высокие напудренные прически дам, увенчанные плюмажами, украшенные цветами и лентами, мелькали повсюду. Из ложи — собственности Торризи, — находившейся в третьем из шести ярусов изгибавшегося подковой небольшого, но вместительного зала, Мариэтта имела возможность хорошо видеть и происходящее на сцене, и публику. Трепетали веера, люди обменивались многозначительными взглядами, в проходах толпились желавшие поприветствовать друг друга знакомые, даже если кто-то находился слишком далеко, ему отвешивались церемонные поклоны. Каждая ложа имела ярко-красные портьеры, и блеск драгоценных камней в свете свечей делал их похожими на сказочные пещеры, выходившие в одну большую пещеру, бывшую залом.

Мариэтта с удовольствием безраздельно отдалась восхищению, которого давно ждала ее душа. Блестящими от волнения и восторга глазами она рассматривала публику и богато украшенный зал — самый крупный из шести оперных театров Венеции, и она с полным правом могла считать, что ей повезло оказаться здесь впервые.

— Я так рада, что ты привел меня сюда, — с жаром заявила она Доменико. — Никогда еще мне не выпадало счастья побывать в опере в Венеции.

— Разве? — Краем глаза Доменико стал замечать, что ложа их становится объектом пристального внимания публики — Мариэтту знали все, но она, казалось, просто еще не была способна это осознать. Доменико мысленно поблагодарил себя за то, что не позабыл выставить у входа в ложу лакея с поручением не допускать к ним никого, кроме Антонио Торризи, который должен был прибыть сюда чуть позже. Ничего страшного, у друзей и знакомых еще будет достаточно времени, чтобы выразить им свои восторги и поздравления и после свадьбы, а пока им лучше побыть вдвоем.

Внезапно Мариэтта увидела, как в одну из лож, что располагалась как раз напротив, вошла Элена Челано. Ее волосы были убраны в высокую прическу, но остались ненапудренными и сохранили прежний золотистый блеск. В них были вплетены сапфиры, ее платье из серебристого шелка с низким декольте белело в полутьме ложи. Она оживленно болтала с сопровождавшими ее синьорами. Мариэтта повернулась к Доменико.

— Это моя самая лучшая подруга Элена!

— Это ложа Челано. Я думаю, вскоре ты сама сможешь убедиться, что ни она, ни те, кто ее сопровождает, ни разу даже и не посмотрят в эту сторону. Это входит в кодекс поведения в обществе, признаваемый и Торризи, и Челано, который обязывает нас не обращать внимания друг на друга, если мы вдруг встречаемся на людях. И если кто-то из сопровождающих Челано или Торризи, неважно кто, знаком с представителями противоположного клана, они просто следуют нормам взаимоотношений тех, кого они в данный момент сопровождают, и таким образом, вероятность конфликта исключается. Это сильно облегчает нам жизнь.

— Однажды на концерте, где выступал хор и оркестр Оспедале, Челано все же пытался бросить тебе вызов.

— Да, я помню этот вечер. Как раз незадолго до этого было несколько стычек между членами наших многоуважаемых фамилий, а за ними всегда следует довольно напряженный период. Впрочем, зачастую бывает, что подобный период им предшествует. А что касается Челано, то его просто застало врасплох мое появление там.

Оркестр заиграл первые такты увертюры к одной из опер Монтеверди, и Мариэтта с нетерпением стала ждать, когда поднимется занавес. Но, несмотря на то, что сегодня пел полный состав, похоже было, что вея публика напрочь забыла о том, что должно было вот-вот начаться на сцене. Люди продолжали оживленно переговариваться друг с другом и ходить из одной ложи в другую. Лишь когда на сцене появилась примадонна, они ненадолго притихли, потому что исполнительница снискала славу в Венеции и обладала превосходными вокальными данными. А потом до самого конца спектакля пение было лишь неким фоном к тому, что происходило в зале. В некоторых ложах вовсю резались в карты, в других же сервировали столы к ужину, а в трех роскошные алые портьеры оказались задернутыми, и поскольку в них, как правило, не присутствовало более пары гостей, нетрудно было догадаться, что именно скрывали эти задернутые портьеры.

Во время второго акта, когда Доменико распорядился, чтобы в их ложу принесли ужин, Мариэтта заметила, что Элена тоже видит ее. Она подавала веером знаки, обозначавшие на их тайном языке приветствие. И тут же вслед за приветствием легкое, почти незаметное движение веером, вверх должно было выразить изумление Элены увидеть Мариэтту здесь.

Мариэтта ответила ей другим жестом — правая рука, возложенная чуть выше груди — что должно было обозначать опасность. И незамедлительно аналогичный сигнал последовал от Элены, предупреждавшей подругу, что и ей следует быть крайне осторожной. У обеих еще не существовало жеста, определявшего понятие «помолвлена», но Мариэтта, чуть передвинув кольцо вниз и вверх, не сомневалась, что Элена смекнет, в чем дело.

— Что-нибудь с кольцом? Оно тебе, случаем, не велико? — заботливо осведомился Доменико. — Если что-нибудь не так, то его можно заменить.

— Нет-нет, кольцо мне совершенно впору, просто я не могу на него налюбоваться.

Элена заметила, что Доменико обратился к Мариэтте с расспросами, и обе подруги больше не рискнули продолжить обмен своими шифрованными посланиями.

Во время третьего акта в ложе появился брат Доменико Антонио Торризи. Мариэтта тут же узнала его, хота в последний раз видела бог весть как давно, на одном из ридотто, где они выступали вместе с хором Оспедале. Изъясняясь в самых учтивых выражениях, он поздравил ее со скорым вступлением в их семью.

— Мне не раз приходилось слышать, как вы поете, Мариэтта, — сказал Антонио, склоняясь, чтобы поцеловать ей руку. — И теперь, когда вы попались в руки моему дорогому братцу, тех прежних концертов Оспедале уже не вернуть. — Он заразительно улыбнулся. — Надеюсь, для нас вы будете петь?

— Обязательно, — пообещала Мариэтта.

Антонио подвинул кресло и остался на несколько минут поболтать с ней. Мариэтта заметила, что он, как и Доменико, ни разу не взглянул в сторону ложи Челано.

По пути назад в Оспедале Доменико стал строить планы на ближайшее будущее, что они станут делать сразу после свадьбы.

— Я непременно отвезу и покажу нашу виллу за городом. Очень хорошо уехать из Венеции на лето, и я не сомневаюсь, что тебе там понравится. Там так тихо, спокойно, это напомнит твои родные места. — Доменико замолчал, видя улыбку на ее лице, недоуменно спросил: — Что тебя так забавляет?

— Думаю о том, как бы я смеялась, если бы мне кто-нибудь сказал, что я однажды буду жить на вилле, на той самой, которую мне показал Изеппо, когда мы впервые направлялись в Венецию. Ведь он мне тогда предрек, что я непременно выйду замуж за самого дожа и, выходит, ошибся.

— Я не сомневаюсь, что ты могла бы сделать лучший-выбор, чем я.

Она удивленно вскинула брови.

— Разве здесь речь когда-нибудь заходила о моем выборе? — суховато осведомилась она.

— Извини, я допустил бестактность.

— Нет, нет. В общем, наверное, все же можно сказать, что я сделала выбор между бегством из Венеции и тем, чтобы остаться здесь.

— Это очень великодушно с твоей стороны, Мариэтта. Я не сомневаюсь, что мы с тобой поладим.

Теплота в его голосе передалась и ей. Потом Доменико снова прижал ее к своему крепкому, мускулистому телу, они поцеловались, и Мариэтта почувствовала, что сердце ее готово выпрыгнуть из груди от любви к нему.

Когда они прибыли к спуску к воде у Оспедале, их внимание привлек плач грудного ребенка. Присмотревшись, они увидели в проеме ниже ворот что-то завернутое в дорогую шаль. Мариэтта предположила, что это был подкидыш, которым разрешилась не так давно какая-нибудь состоятельная женщина, скорее всего богатая куртизанка, и поспешила избавиться от него, как поступали сотни ее товарок. Мариэтта взяла на руки ребенка, который зашелся криком и стала его укачивать, пытаясь успокоить.

— Как повезло ему, что сейчас ночи теплые, — сказал Доменико, подойдя к воротам и берясь за ручку звонка.

— Обычно матери все же звонят в звонок, прежде чем исчезнуть отсюда, — пояснила Мариэтта, — но иногда они боятся, что не успеют вовремя скрыться. — Вот уж поистине неожиданное завершение нашего вечера! — воскликнула Мариэтта.

— Когда ты со мной, Мариэтта, жизнь вообще становится чередой неожиданностей, приятных, разумеется. — В его глазах появилось то же самое, уже успевшее стать знакомым ей выражение — Доменико просто обнимал ёе взглядом. — И да будет так всегда! — с шутливым пафосом воскликнул он. Мариэтта пожелал Доменико спокойной ночи.

Сторож открыл ворота и стал уже открывать калитку, чтобы впустить Мариэтту, как к ним направилась разъяренная сестра Сильвия.

— Я уже окрестила его, — доложила Мариэтта, подавая младенца монахине. — Она будет носить имя Мариэтта. Я уже пробыла в Оспедале достаточно долго, к этому имени успели привыкнуть, и поэтому пусть здесь на память обо мне останется еще одна Мариэтта после того, как я выйду замуж за синьора Торризи и покину эти стены.

Но сестра Сильвия была не из тех, кому можно было спокойно заговаривать зубы.

— Как произошло, что вы возвращаетесь в столь позднее время, Мариэтта?

— Но зато как я провела время! — Мариэтта, казалось, не замечала строгих интонаций монахини, и, пританцовывая, стала подниматься по ступенькам. Вслед ей летели негодующие крики сестры Сильвии.

— Синьору Торризи больше не будет дозволено забирать вас без меня!

Мариэтта, стоя на лестнице, обернулась и, перегнувшись через перила, рассмеялась.

— Видели бы вы меня в опере! К тому же без маски! И без покрывала на лице! Половина Венеции узнала меня!

От крика сестры Сильвии, который последовал после небольшой паузы, необходимой для того, чтобы оправиться от шока, зазвенели даже хрустальные подвески люстры, и ребенок, только что успокоившийся, стал кричать и плакать.

После этой сцены для Мариэтты на выходы в город без сопровождения был наложен запрет — сестра Сильвия сумела об этом позаботиться. Она убедила остальных членов; директората Оспедале, какой вред могут нанести репутации, школы такие вот походы их лучшей певицы, и неважно, обручена она или нет. А директорат, в свою очередь, был вынужден довести это до сведения Доменико Торризи, который пришел в бешенство. Еще бы, будучи тридцати лет от роду, и к тому же вдовцом, он никак не мог взять в толк, что во время его встреч с Мариэттой должен присутствовать кто-то третий, да еще эта зловредная монахиня, которая теперь заняла место доброй и сговорчивой сестры Джаккомины, ту ведь ничего не стоило хоть на целый вечер усадить за редкие книги.

— Значит, нам теперь уже не увидеться до самой свадьбы, Мариэтта, — заключил он, — но потом с тобой больше не расстанемся. До конца жизни.

Она кивнула. До конца жизни. Перспектива скорее пугающая, но ни он, ни она не могли с уверенностью сказать, чем обернется для них предстоящий брак.

Никому, кроме сестры Джаккомины, не было известно, что на свадьбе Мариэтты пела Элена. Они с монахиней разработали этот план тайно от всех. Монахиня встретила ее у спуска К воде и проводила в здание школы, где Элена быстро переоделась в красное шелковое платье ученицы Оспедале делла Пиета, и, закрыв лицо, поспешила занять место среди остальных хористок, расположившихся у верхней решетки; пением они должны были встречать невесту.

Доменико выглядел великолепно в шитом золотом сюртуке и атласных штанах до колен, а вот что касалось Мариэтты, то все признали, что она произвела настоящий фурор. Положившись на собственное чувство стиля, Мариэтта выбрала кремовое платье из блестящего атласа, скроенное по последней моде. Эффект этого фасона основывался на большом количестве нижних юбок, одеваемых одна на другую, что придавало необычайную пышность силуэту. Пышные же кружева обрамляли низкое декольте, отчего ее шея становилась еще изящнее, а роскошные тициановские волосы покрывал венок из кремовых роз.

После того как свадебная церемония завершилась, Мариэтта взглянула вверх на хоры, проходя с Доменико между рядами скамеек. Она улыбнулась, девушкам из хора наугад, потому что лиц их не было видно, лишь силуэты виднелись сквозь клеточный орнамент. Мариэтта втайне надеялась, что среди них могла быть сейчас и Элена, но слишком фантастично было предположить, что ее голос звучал среди других. Через распахнутую настежь тяжелую дверь Санта Мария делла Пиета они с Доменико, сопровождаемые свитой гостей, шагнули из сумрака и прохлады церкви в жаркий июльский полдень.

А ее подруга Элена тем временем, быстро покинув хоры, почти бегом ринулась в комнату сестры Джаккомины, чтобы переодеться там в свое платье. Набросив на плечи шелковое домино, она сбежала вниз по лестнице, к счастью, никого не встретив: девушки, которые не участвовали в хоре, сейчас были на занятиях. Сестра Джаккомина предусмотрительно оставила калитку, ведущую к каналу, незапертой, а поджидавшая ее гондола быстро вывезла Элену из бокового канала, и, проплыв под мостом, они как раз успели еще увидеть гондолу невесты, богато убранную цветами, направлявшуюся в сторону канала Гранде; в кильватере плыло множество других гондол с гостями. И когда над водами Венеции поплыли мелодичные переливы любовных песен, Элена мысленно пожелала счастья Мариэтте и от души понадеялась, что та обретет его в палаццо Торризи.

Свадебный обед проходил в «Sаlа del trono»[6], который называли так из-за стоявшей в нем пары резных позолоченных кресел, установленных на почетном месте во главе стола — мест жениха и невесты. За столом вполне могли уместиться добрые шесть сотен гостей. После этого для всех играл оркестр из Оспедале. Мариэтта танцевала без устали, и танец явился для нее как бы вступлением в новую жизнь. За прошедшие с того памятного вечера несколько недель, когда она побывала в опере, они с Доменико не обменялись и парой слов, даже когда тому случалось быть по делам в Оспедале, и с каждым разом она чувствовала, что ее будущий муж становится ей ближе, и эта близость обусловливалась событиями происшедшими в её собственной жизни. Разве могла она не соотнести их, пусть эта связь выглядела весьма и весьма отдаленной, с той позолоченной маской, которая ассоциировалась у нее с любовью и покоем, окружавшими ее в детстве? Нет, она не ожидала, что этот покой возвернется в ее предстоящем замужестве. Скорее даже наоборот, Мариэтта предполагала, что жизнь ее станет теперь весьма беспокойной, и мысль об этом отнюдь не привлекала ее после стольких лет житья в атмосфере умиротворенности, царившей в Оспедале.

Все, с кем ей пришлось в этот вечер танцевать, казались учтивыми и галантными кавалерами, равно как и прекрасными танцорами, но, танцуя с Доменико, Мариэтта чувствовала, что просто парит в воздухе, и ощущение счастья достигло своей высшей точки. А умудренный житейским опытом Доменико, видя это, еще больше укрепился в вере, что им суждено прожить в ладу друг с другом, и это не могло его не радовать.

Когда настало время молодой жене удалиться в будуар, несколько женщин, все до одной двоюродные сестры Доменико, проводили Мариэтту в спальню и помогли ей снять с себя роскошные свадебные доспехи. Все были очень добры к ней, непрерывно восторгаясь ее шелковой ночной сорочкой, отделанной кружевами, сшитой специально для ее первой брачной ночи, шутили, много смеялись, что как нельзя лучше подходило Мариэтте, у которой от счастья голова шла кругом.

После того как новое одеяние скользнуло ей на плечи, женщины сопроводили ее до постели, расцеловали по очереди и усадили в высокие подушки, затем удалились, оставив ее ожидать своего супруга при свете единственной свечи в золотом подсвечнике. Сюда доносились приглушенные звуки музыки и гул голосов — празднество продолжалось. И теперь, когда суматоха дня отступила и у нее появилась возможность поразмышлять, Мариэтте неожиданно пришло в голову, что несколько лет назад подобная процедура уже имела место в этом же дворце и в этой же спальне, что, по ее мнению, не могло не идти в ущерб общему ореолу праздничности. Несколько раз. за ужином и после него она ловила на себе взгляды гостей, которые недвусмысленно говорили ей о том, что все кругом прекрасно понимали, какая любовь и какая гармония сопутствовали браку Доменико с его первой женой Анджелой. Ведь и они не могли не видеть, как видела она, сама, что портреты Анджелы исчезли из главных гостиных, и вместо них висели теперь совершенно другие картины. Мариэтта не сомневалась и в том, что Доменико велел полностью изменить интерьер и в этой спальне, которая теперь, благодаря новой мебели, выглядела в стиле рококо. Стены покрывали новые панели с изображенными на них цветами, свежая штукатурка потолка подходила по цвету к светло-желтой шелковой драпировке степ, поддерживаемой двумя маленькими херувимами у карнизов. Полог кровати пышными складками переливчатого шелка ниспадал до самого паркета пола, и повсюду были расставлены огромные вазы из китайского фарфора с палевыми розами, нежно благоухавшими.

Мариэтта услышала шаги в соседней спальне, принадлежавшей Доменико, и сердце ее учащенно забилось. По доносившимся оттуда голосам она узнала Доменико, переговаривавшегося с лакеем. Вскоре открылась дверь, соединявшая их спальни, и вошел Доменико с объемистым графином вина и двумя хрустальными бокалами в руках. И если он казался ей красавцем всегда, то сейчас, в преддверии их первой ночи, он виделся ей просто сказочным принцем. Волосы его, довольно коротко постриженные с тем, чтобы удобно было носить парик, мягко поблескивали в свете свечи.

— Не угодно ли бокал вина, Мариэтта? — осведомился он, ставя графин и бокалы на столик. — Я бы выпил немного, а то после этих танцев меня мучает жажда.

Она кивнула, и Доменико, наполнив бокалы розоватым вином, подошел к ней и уселся на край широкой кровати.

— У меня есть тост, — объявил он. — Я понимаю, что их было сегодня достаточно там, внизу, но этот особый — он лишь для нас двоих. Давай выпьем за будущее. Пускай оно сблизит нас — мужа и жену.

— Мне кажется, лучшего тоста и быть не может, — Мариэтта пригубила вино.

Доменико наклонился и нежно поцеловал ее. Мариэтта ощутила на губах терпкий привкус вина. Потом он, откинувшись, направил на нее долгий изучающий взгляд.

— У тебя сейчас такие задумчивые глаза. Почему?

— Ты тоже какой-то другой сегодня.

Он, усмехнувшись, провел рукой по волосам.

— Помада и пудра — дьявольские изобретения. Достаточно я их терпел. Поэтому я предпочел надеть парик. А таким я тебе разве не нравлюсь?

— Нет-нет. Ты правильно сделал, что поступил так.

— Значит, дело в чем-то еще. — Дотянувшись до ее волос, он ласково заложил одну прядку ей за ухо. — Мы с тобой не чужие люди, и никогда ими не были. Ты ведь сама говорила мне, что наши пути пересеклись еще бог знает как давно, в той мастерской, где для меня была изготовлена моя золоченая маска еще до того, как ты оказалась в Венеции. И поэтому ты не должна никогда и ничего от меня утаивать.

— Я просто вспоминаю, не ты ли это тогда стоял в дверях виллы Торризи. Кто-то выходил тогда поприветствовать гостей.

— Конечно же, это был я, — принялся уверять Доменико.

Ее лицо осветилось улыбкой.

— А теперь ты скажешь, что и меня видел.

Он недоуменно поднял вверх брови.

— Но ведь ты же сама видела, как я махал тебе, когда вы проплывали мимо на барже?

Мариэтта неожиданно для себя рассмеялась.

— Вот враки! И ты думаешь, я тебе поверю?

— Ну, я точно не знаю, не помню… Но это вполне могло быть.

— Мне тоже кажется, что могло, — Мариэтта с удовольствием отметила, что с ним легко говорить.

Доменико медленно провел ладонью по ее бархатистой коже.

— Мариэтта, ты красивая. Сейчас ты даже красивее, чем в наряде невесты.

Она вспомнила, как тогда на ридотто, на котором она увидела его в золотой маске, она задала себе вопрос о том, каково было бы оказаться в объятиях этого мужчины и принимать его ласки. Легкое, едва ощутимое прикосновение его ладони вызвало у нее восхитительную дрожь.

— Я помню, как обещал тебе добиться твоего расположения после того, как мы поженимся, но я не имел в виду, что оставлю тебя одну в эту ночь или в любую другую.

Мариэтта кивнула.

— Я понимаю, — тихонько вздохнула она.

Рука его скользнула по ее спине, и он нежно привлек ее к себе и внезапно жадно поцеловал. Потом, не отрывая взора от нее, осторожно взял пустой бокал из ее пальцев и поставил рядом с графином на столик. Трепетное пламя свечи оставляло в тени почти всю спальню, и глаза Доменико сверкнули блеском желания, когда он, развязав шелковый шнурок халата, сбросил его и небрежно перекинул через спинку кресла. Ни одно из виденных ею произведений искусства не могло сравниться по красоте с тем зрелищем, которое открылось ее глазам — перед ней стоял великолепно сложенный, красивый мужчина, снедаемый желанием. Мариэтта, тихо охнув, упала на подушки и подчинилась ему, когда он лег подле нее и заключил ее в объятия.

С присущим ему спокойствием Доменико медленно начал погружать Мариэтту в зыбкую пучину чувственной любви. Омытая его лобзаниями, опьяненная ласками его сильной плоти, она словно родилась заново, и уже в этой новой ее жизни они начали свое странствие по самым потаенным уголкам страсти и наслаждения. Иногда его руки были нежными, невыразимо нежными, они гладили ее, прикасались к ней, заставляли ее тихо стонать от блаженства; иногда он вдруг набрасывался на нее, словно желая растворить ее в своей силе, и тогда она в пароксизме желания уносилась куда-то далеко-далеко ввысь, в поднебесье. Бывали минуты, когда Мариэтте казалось, будто она появилась на свет лишь ради этой ночи, чтобы слиться с ним в едином порыве необузданного желания. И наступил момент, когда она, с разметавшимися по подушке роскошными волосами, трепеща, словно попавшая в силки птица, под напором его могучего тела, внезапно, словно в каком-то озарении, со всей ясностью поняла, что судьба связала ее с этим человеком задолго до того, как они повстречали друг друга.

Просочившаяся в окна предрассветная мгла застала их уснувшими в объятиях друг друга. Час спустя Доменико, пробудившись после короткого сна, заметил, как сквозь щели в ставнях начинают пробиваться первые солнечные лучи нового дня. Он повернул голову и поглядел на спящую Мариэтту. Он никак не думал, что окажется первым ее мужчиной. Кто бы мог подумать, что любовь, подвигнувшая ее на такой риск, могла замереть на волосок от осуществления самого волнующего, что может быть между мужчиной и женщиной? Доменико ни на минуту не сомневался, что тогда Мариэтта и ее юный француз проводили время в забавах, для которых созданы дома свиданий, поскольку его доверенное лицо, в чьи обязанности вменялось наблюдение за ними, не раз терял их из виду в уличной толчее, заполнявшей улицы и площади карнавальной Венеции.

Доменико улыбнулся своим мыслям и тихонько убрал волосы с ее лица, еще более прекрасного в безмятежном и счастливом сне. И какие бы тучи ни застили ее откровенность и доверие к нему прежде, теперь их уже нет, они были унесены прочь той волной блаженства, тем вихрем наслаждения, которые она испытала сегодня благодаря ему. Грациозно изогнувшееся во сне тело Мариэтты едва прикрывали белоснежные простыни. Доменико не хотел, чтобы она проснулась сейчас и увидела его. Нет, она должна пробудиться после этой ночи и иметь возможность вспомнить и подумать над тем, что произошло между ними, считал он.

Неслышно поднявшись с постели, Доменико накинул халат. Дойдя до двери в свою спальню, он остановился и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на спящую Мариэтту. Ведь зачастую бывает, что женщина, когда-то страстно любимая и желанная, очень скоро утрачивает свой ореол привлекательности, едва стоит хоть раз овладеть ею, но этого никогда не может произойти, если речь идет о нем и Мариэтте. Сам вид этой в высшей степени необычной женщины, тот редкий тип красоты, который присущ ей, ее томное, податливое тело — все притягивало Доменико, возбуждало его желание даже еще больше, чем прежде. Он отлично понимал, что в эту ночь они лишь коснулись поверхности того необъятного океана чувственности, в который им еще предстояло погрузиться здесь, на этом ложе, и уже сейчас он сгорал от желания вновь оказаться с ней. Очарование и любовь вряд ли разделяет такая уж большая пропасть, но решится ли он когда-нибудь подвести ее к той огромной супружеской кровати в доме Торризи, где спали они с Анджелой — дело совершенно иное. Хотя Доменико старался не нашуметь, закрывая за собой дверь, но все же этот посторонний звук потревожил сон Мариэтты. Она открыла глаза, тут же резко поднялась и села в постели, но Доменико рядом не было, и она поняла, что в спальне одна. Постепенно она стала вспоминать события предыдущей ночи и, задумавшись, подобрала под себя ноги и уткнулась лицом в колени, словно пряча лицо от кого-то, очень смущаясь, но на самом деле счастливо улыбаясь.

Потом она подняла голову и отбросила пышные волосы назад. Оглядевшись, Мариэтта внезапно ощутила зверский голод, но прежде чем вызывать служанку и велеть ей принести поднос с завтраком, нужно было найти ночную сорочку. Это оказалось непростым делом, так как Доменико, сняв ее и небрежно свернув, отшвырнул куда-то в сторону, но Мариэтта, наконец, обнаружила ее на куче сложенной возле окна одежды. Поднявшись с постели, она направилась за сорочкой, взяла ее и вошла в примыкавшую к спальне ванную, отделанную мрамором. Там стоял лишь кувшин для умывания, наполненный уже остывшей с вечера водой, но, несмотря на это, Мариэтта все же обдалась водой. Одев сорочку, она снова вернулась в спальню. Подойдя к окну, нажала на защелку, настежь распахнула створки. Внизу раскинулся сад, огражденный каменной стеной, там росло множество цветов, тут и там белел мрамор античных статуй, а справа разместилась крохотная, причудливо украшенная лоджия. Розы росли кругом и в изобилии, и внезапно, даже не сообразив, в чем источники этой убежденности, Мариэтта поняла: розы — любимые цветы Анджелы Торризи.

Она медленно повернулась и стала обозревать спальню. Эта комната, несомненно, принадлежала Анджеле. То, что теперь в этом помещении полностью сменили обстановку для новой хозяйки, служило основанием для того, чтобы Мариэтта считала ее своей вотчиной, но как будут обстоять дела с другими помещениями дворца? Большинство элементов декора до сих пор несут отпечаток вкусов прежней владелицы. А где все портреты Анджелы? Куда они могли деться? Мариэтта знала, что не найдет покоя, пока не отыщет их. Впервые она поняла, что отныне навсегда обречена жить под одной крышей с призраком другой женщины. Нелегко придется пожелавшей утвердить свой характер и наложить отпечаток своей личности на дом, в котором муж прежде все делил с первой женой. Эта ноша окажется вдесятеро тяжелее, если принять во внимание, что прежнюю хозяйку искренне любили.

Задумчиво глядя перед собой, Мариэтта вернулась к постели, машинально поправила простыни и одеяло, взбила подушки и, усевшись на краю, потянула за шнурок звонка.

Прежде чем войти, служанка смущенно заглянула в щель двери, будто не веря, что ее могли вызвать в такую рань. Позже Мариэтте станет известно, что Анджела, следуя обычному для всех знатных венецианок распорядку дня, никогда не поднималась раньше полудня, и поэтому требование принести завтрак в этот час вызвало у прислуги такой переполох, будто разворошили осиное гнездо.

Все три служанки разом внесли ее завтрак в спальню — первая — поднос с едой, вторая — серебряный кувшин с горячим шоколадом, а руки третьей были заняты хрустальным блюдом с персиками.

Пожилая служанка по имени Анна, теперь камеристка Мариэтты, услужливо подала ей веер, на тот случай, если хозяйке покажется, что в спальне слишком душно, а затем подала ей и серебряный тазик с водой доя умывания рук перед едой. В конце концов, выполнив все церемонии, ее оставили в покое, и она могла в одиночестве наслаждаться едой.

Когда с завтраком было покончено, Анна вызвалась пригласить парикмахера, но Мариэтта, похоже, не собиралась менять привычки, оставшиеся от прежней жизни.

— Мои волосы очень легко укладывать, и я всегда сама этим занимаюсь, — запротестовала она.

— Синьора, вы только покажите, как вы их носите, и я тогда смогу сама это сделать. Вот увидите, какие ловкие у меня руки, — убеждала Анна, и Мариэтта все же уступила.

И не зря — результат превзошел все ожидания Мариэтты. Ей было также в новинку и то, что теперь у нее были люди, которые по очереди подавали предметы ее гардероба и обувь. Когда она жила в Оспедале, подруги, конечно, могли помочь зашнуровать корсет, но не больше.

— Вы прислуживали первой синьоре Торризи? — осторожно поинтересовалась Мариэтта.

— Нет, синьора. Меня наняли всего десять дней назад, чтобы подготовить все ваши наряды — отутюжить их, вычистить, если нужно, чтобы вы в любой момент могли их надеть.

Мариэтта вздохнула с облегчением. Ей совершенно не хотелось никаких склок в собственном доме. Что же касалось ее приданого, она решила ограничить число платьев самыми неприхотливыми в носке, которые можно надеть почти по любому поводу. Тяжеловато для нее было сосредоточиться на эскизах, предлагаемых модельерами, если ее голова постоянно занята предстоящими прослушиваниями и партитурами, над которыми ей предстояло еще поработать. У нее имелось достаточно платьев на весь июль, хватит даже на август, когда они с Доменико отправятся на виллу за город, как он планировал. А когда вернется в Венецию, то у нее будет еще уйма времени для обновления и расширения гардероба, чтобы не ударить лицом в грязь на светских церемониях. Мариэтта намеревалась стать супругой Доменико Торризи и исполнять роль таковой во всех аспектах. Половинчатость никогда не была в ее характере, и она собиралась оставаться верной себе.

Завершив одевание, она спустилась вниз и прошла через несколько гостиных, то и дело глядя через окна на улицу, чтобы определить их расположение. В большом «тронном зале», где вчера шло буйное празднество, слуги наводили порядок после пиршества, которое затянулось далеко за полночь.

Оттуда Мариэтта отправилась на кухни, где ее внезапное появление вызвало страшный шок среди кухарок и поварят, некоторые из них даже попрятались, остальные же просто замерли как вкопанные. Навстречу ей поспешил опешивший лакей, натягивая на ходу ливрею.

— Вы не заблудились, синьора? Могу показать, как выйти отсюда.

— Нет, не заблудилась. Я пришла, чтобы все увидеть своими глазами.

Мариэтта вспомнила, что говорила ей Элена о необходимости держать руку на пульсе дома и никогда не забывать об этом. Она бросила взгляд на развешанные сковороды и стоявшие котлы, затем побывала в леднике, где на полках громоздились запасы продуктов, оставшихся после вчерашнего пиршества, которых с лихвой хватило бы еще на пару таких же свадеб. Призвав себе на помощь одного из кухонной челяди, Мариэтта заявила, что еда эта должна быть роздана бедному люду, а несколько тортов, которые так и стояли здесь не разрезанными на части, велела отослать в Оспедале.

Когда она возвратилась после обхода, у нее состоялась встреча с запыхавшимся от беготни по лестницам управляющим.

— Синьора, чем могу вам помочь?

— Отправляйтесь со мной, — коротко бросила она.

Часа два странствий по лестницам, коридорам, анфиладам и гостиным сослужили ей добрую службу — она теперь, хотя и не без труда, но все же могла ориентироваться во дворце, благодаря помощи управляющего, причем его желание помочь было вполне искренним. А краткий выборочный обзор расходных книг доказал ей, что управляющий — честный малый. Мариэтта, в целом удовлетворенная увиденным, могла раскритиковать лишь кухни.

— В Оспедале кухни блестят, будто в монастыре. Во дворце я этого, к сожалению, не вижу. Извольте навести порядок, и немедленно, — вежливо, но настойчиво потребовала она.

— Слушаюсь, синьора, — подобострастно поклонился управляющий.

Когда Мариэтта ушла, он еще долго недоуменно тряс седой головой, безуспешно пытаясь найти разумное объяснение тому, что вчерашняя невеста в первое после брачной ночи утро ни с того, ни с сего столько времени и сил уделила такому занудному делу, как осмотр кухонь и других вспомогательных помещений. Прежняя синьора Торризи ни разу не показала свое хорошенькое личико на кухнях, но этот жест новоиспеченной супруги синьора Доменико никак не мог принизить уважения к ней, скорее, наоборот. Было видно, что она понимает, чего хочет. Старый управляющий дал себе зарок так же верно служить ей, как и прежней хозяйке, и постоянно заботиться о том, чтобы у нее не было повода осерчать на него, какой бы части дворца это ни касалось.

Вернувшийся после осмотра одного из дворцов Торризи, Доменико обнаружил свою супругу сидящей в фамильной гостиной перед портретами родственников, занятой их изучением. Когда он зашел туда, она как раз передвигала кресло, чтобы усесться перед изображением очередного пращура Торризи, заключенным в дорогой багет.

— Тебе бы следовало прилечь отдохнуть в это жаркое послеобеденное время, — предложил он. Ему казалось, что она даже с какой-то неохотой оторвалась от своего занятия, и был слегка удивлен.

— Наверное, я так и сделаю, — пообещала она, затем, сложив веер, поднялась и по привычке хотела уже поставить кресло на прежнее место, но Доменико опередил ее.

— Нет, нет, оставь это, — с этими словами он схватил тяжелое кресло за высокую дубовую резную спинку и отодвинул его куда следовало.

Мариэтта вдруг почувствовала, как она устала — ведь с самого утра она ни разу не присела за время своего первого обхода. Доменико предупредительно распахнул перед ней двери, и когда она прошла, подхватил ее на руки и отнес в одну из гостиных, окна которой были закрыты ставнями, где осторожно, словно дорогую фарфоровую статуэтку, положил на одну из кушеток, стоящих здесь. Мариэтта закрыла глаза. Он, стараясь не потревожить ее, снял туфли и удалился, чтобы не мешать ей уснуть.

Мариэтта проснулась спустя два часа и некоторое время лежала, глядя на высокий лепной потолок. Как раз над ней был вылеплен маленький позолоченный херувимчик, В этом дворце, казалось, несть числа этим херувимчикам. А вот портрета Анджелы Торризи она не увидела ни одного — все они куда-то бесследно исчезли. Скорее всего, Доменико распорядился отправить их куда-нибудь в другое место, в один из принадлежащих ему дворцов, потому что вряд ли он пошел бы на то, чтобы украсить ими стены каких-нибудь, пусть даже малозначительных, гостиных этого дворца — она могла натолкнуться на них и там. Вероятно, он поступил так из уважения к ее чувствам, но, если речь шла о чувствах Мариэтты, то она не имела бы ничего против, если бы эти портреты оставались висеть на своих прежних местах, поскольку в любом случае их отсутствие не могло умалить ощущения присутствия ее предшественницы буквально повсюду, в каждой безделушке, каждой статуэтке, каждой мелочи. Мариэтте временами казалось, что гостиную, в которую она входила, только что покинула синьора Торризи. Наибольшим эффектом такого воздействия обладала маленькая атласная подушечка с лентами, которую она обнаружила в кресле одной из гостиных — она очень способствовала тому, чтобы в этом кресле могла уютно расположиться женщина, которая жаждет покоя и удобства, например, когда она в положении. И повсюду эти широкие фарфоровые вазы, наполненные розами.

Мариэтта села и опустила ноги на прохладный мрамор пола. Ей никогда не приходила в голову мысль претендовать на то, чтобы занять место Анджелы в душе Доменико, но ей было необходимо отделаться от этого неприятного чувства, что ее здесь постоянно подстерегает призрак покойной Анджелы, притом везде, куда бы она ни пришла. К счастью, они с Доменико на лето уедут на загородную виллу — может быть, там осталось меньше напоминаний о временах царствования другой женщины.

Путешествие на летнюю виллу Торризи началось с того, что Мариэтта и Доменико, сидя в довольно большой лодке, под тихий плеск весел медленно скользили по бирюзовой глади Венецианского залива. Багаж их, отправленный загодя, должен был ожидать их прибытия уже на месте. Мариэтту взволновала эта поездка по воде, точь-в-точь как и тогда, когда она впервые отправлялась в Венецию много лет назад. Когда они прошли устье реки Бренты, она увидела множество барж, ожидавших своей очереди отбыть, и ей подумалось, что, может быть, какая-нибудь из них вполне могла принадлежать Изеппо. Он и его супруга были в числе приглашенных, и хотя они из вежливости или стеснения отклонили приглашение, тем не менее пришли к церкви и стояли в толпе зрителей, чтобы иметь возможность хоть издали поздравить Мариэтту, помахав ей рукой.

И теперь, сидя под тентом из зеленого бархата на мягких подушках, Мариэтта с интересом оглядывала берега Бренты, вверх по которой они плыли. На свадьбе ей довелось встретиться и познакомиться со многими владельцами вилл в этих местах, и Доменико то и дело показывал ей то или иное прекрасное здание, укрывшееся в густой зелени. Когда их лодка причалила у ступенек, ведущих к вилле Торризи, Мариэтта легко спрыгнула на берег. Она бегом пересекла лужайку, направляясь к воротам, которые распахнули в ожидании новой хозяйки, как и сами двери в виллу. Когда Доменико догнал ее, она одарила его сияющей улыбкой.

— Ты только посмотри на меня! — игриво воскликнула она. — На мне превосходное платье, шляпа — одно загляденье, в руке — дорогой веер, на мне драгоценности — никто не сможет отличить меня от тех женщин, которые были в числе твоих гостей, когда я впервые увидела это место по пути в Венецию.

Доменико забавляла эта игра, но вдруг он посерьезнел.

— Знаешь, есть разница.

— В чем?

— Ты приехала к себе домой, а не в гости.

Внезапно смутившись, Мариэтта потупилась, и прошло несколько мгновений, прежде чем она посмотрела ему в глаза. У этого человека был особый дар, умение говорить впопад, а это очень важно для нее сегодня, когда она внезапно оказалась там, где в последний раз была много лет назад в тот самый день, который предшествовал смерти ее матери, и никакие новые впечатления и восторги были не в силах стереть это трагическое обстоятельство из ее памяти.

— Да, ты прав, — внезапно охрипшим голосом согласилась она, — я, действительно, дома, — и протянула ему руку.

Вилла, построенная в шестнадцатом столетии по проекту архитектора Палладио, удачно сочетала стремление следовать и форме, и принципу целесообразности — летом здесь создавалась прохлада. Мраморные полы, выкрашенные в белый цвет стены, роскошная лепнина, пропорциональность помещений — все это превращало не очень большое строение в поистине райский уголок. Большая часть резной мебели, в основном, относившейся к году постройки виллы, а также и та, что постепенно накапливалась в течение двух с лишним столетий, радовала глаз цветом своей обивки, прекрасно гармонируя с мягкими тонами, присущими реке и окружающему пейзажу, то же самое относилась и к пологам кроватей и гардинам на окнах.

Мариэтте понравился дом, а вскоре она по-настоящему полюбила его. В нем не осталось ничего, что напоминало бы ей о том, что до нее здесь хозяйничала другая. Вокруг и вправду было очень уютно и спокойно: античные статуи, возвышаясь на постаментах и в нишах вокруг дома, в усаженном цветами саду, придавали вилле особую вневременную красоту, создавая впечатление, что все эти раритеты времен Рима только и ждали, пока не пробьет их звездный час, и Палладио не задумает выстроить здесь виллу, где они снова могли бы подняться во всей красе и былом величии.

Лениво проходили дни. Доменико понемногу учил Мариэтту премудростям езды верхом, а когда им случалось получить приглашение отужинать у кого-нибудь из соседей на свежем воздухе, Мариэтта с восторгом привыкала к новому для нее средству передвижения — обычной карете. Словом, молодая чета развлекалась, устраивала пикники, летние балы, участвовала в поездках по реке и просто встречалась с самыми близкими друзьями Доменико, которые сразу же полюбили Мариэтту. Многих из них она знала довольно давно, еще с периода вечеров в Оспедале, а в резиденциях некоторых из них ей даже приходилось не единожды выступать. Иногда она даже пела в этих новых компаниях под собственный аккомпанемент на клавесине, и это неизменно становилось гвоздем программы любого вечера.

Гости у них бывали редко, разве что Антонио, проводивший лето на другой вилле Торризи, иногда наезжал к ним на несколько дней. Мариэтта пользовалась случаем, чтобы поближе узнать его, но на этот раз он приехал по одному не очень приятному поводу.

— Считаю своим долгом предупредить тебя, Доменико, — начал он, когда они втроем уселись с бокалами вина на террасе в один из теплых лунных вечеров. — Филиппо Челано нарушил границы владений Торризи. Я заметил это с виллы, но человек находился слишком далеко, чтобы можно было разобрать, кто именно. Вначале мне показалось, что это кто-то из моих визитеров, и я спустился вниз по лестнице, но потом разглядел, что это не кто иной, как он собственной персоной… Я был почти уверен, что за этим последует вызов на дуэль или еще что-нибудь в этом роде, но он развернул коня и ускакал прочь, едва завидев меня.

Услышав это, Мариэтта пришла в недоумение.

— А что здесь такого серьезного? Мне кажется, нет ничего уж слишком настораживающего. Вполне возможно, что он просто не имел представления о том, что находится во владениях Торризи до тех пор, пока не заметил тебя.

Антонио и Доменико переглянулись.

— Все не так просто, как тебе кажется, — стал объяснять Доменико. — Есть свидетельства тому, что кое-кто из Челано прямо-таки нарывается на конфликт. Все их летние виллы и другие владения находятся на значительном расстоянии отсюда. Челано намеренно появляются здесь, чтобы вызвать нас на поединок.

— А что, разве некому выступить против них, кроме тебя и Антонио? — продолжала недоумевать Мариэтта.

Доменико покачал головой.

— В любое время можно собрать здесь половину всех тех мужчин, которых ты видела на нашей свадьбе.

Мариэтта наклонилась к нему и положила руку на плечо. В ее глазах стояла озабоченность.

— Не доводи дело до конфликта, прошу тебя.

Он мрачно посмотрел на нее.

— До тех пор, пока среди представителей этого рода есть задиры, жаждущие крови, вендетта будет продолжаться и время от времени собирать свой страшный урожай.

Мариэтта поспешно убрала руку. Услышав это, она вполне понимала Доменико, которому вековая вражда стоила жизни его супруги, да и Антонио потерял в ней одного из своих родных братьев и нескольких двоюродных.

— Значит, в будущем нам ничего не остается, кроме как продолжать убивать и разрушать, как это было в прошлом? Почему не отбросить мечи перед лицом врага? Ведь никто не пойдет на то, чтобы нанести удар безоружному.

На лице Антонио появилась кривая ухмылка.

— Мне очень неприятно об этом говорить, но од-налрцд один из Челано, тот, который по обычаю их рода становится священником, пытался выступить в роли миротворца, но к великому позору нашего дома, был заколот одним из наших предков. Это произошло почти сто лет назад, но для Челано — будто случилось вчера. Они никогда не пощадят никого из нас.

Мариэтта вспомнила, как они с Эленой мечтали покончить с этим противостоянием, но то, что она слышала сейчас, не оставляло ей надежды.

— А когда можно ожидать, что они полезут в драку?

— Сейчас этого точно сказать нельзя. Может быть, через полгода, а может через год, или даже больше. Вулканы обычно долго спят, прежде чем начинается извержение.

— А Торризи тоже ведут себя аналогичным образом?

Антонио покачал головой.

— На этот раз перчатку бросили Челано… Не мучай себя, Мариэтта. Результатом этого может стать лишь дуэль между кем-нибудь из мужчин двух фамилий, только и всего, — принялся успокаивать ее Антонио.

Но успокоение не приходило. Наверняка, эта дуэль, если она состоится, будет происходить между двумя самыми влиятельными представителями двух родов, и прольется еще немало крови, прежде чем на какое-то время поутихнет вековая вражда. Она даже не позволяла себе думать о том, что это могут быть Доменико и Филиппо, но похоже, что дело шло к этому.

— А решением, значит, должна стать чья-то гибель? — обеспокоенно спросила она.

Ответом было молчание обоих.

— Сегодня чудная ночь, а мы сидим здесь и рассуждаем о таких мрачных вещах, — махнул рукой Доменико, но искусственность его безмятежного тона не ускользнула от Мариэтты. — Антонио прав, нечего переливать из пустого в порожнее, давайте-ка лучше наполним наши бокалы, — подвел итог Доменико. Антонио с энтузиазмом поддержал старшего брата и взялся за графин с золотисто-янтарным вином, после чего разговор незаметно перешел в русло уборки предстоящего урожая на виноградниках Торризи, который обещал быть в этом году весьма обильным. Потом Мариэтте показалось, что Антонио собирается уже утром покинуть их, и она принялась упрашивать его остаться и принять участие в одном из пикников. В лодке, которая должна была доставить их в один живописный уголок вверх по реке, было достаточно места, и он вполне мог поехать с ними.

— С удовольствием принимаю твое приглашение, Мариэтта, — сказал Антонио, приложив руку к груди и шутливо кланяясь.

Не в последнюю очередь благодаря участию Антонио, пикник вышел на славу — он напропалую ухаживал за женщинами, без устали плясал с Мариэттой под аккомпанемент лютни, на которой играл один из гостей, словом, был душой компании. Когда танец закончился и все принялись горячо аплодировать им, он поцеловал Мариэтту. Заметив изумление в ее глазах, он, плутовато усмехнувшись, чуть обнял ее за талию. Позже, уже вечером, Антонио сам взял лютню и под собственный аккомпанемент стал петь, остальные гости подпевали ему.

Он провел на их вилле пять дней, что дало Мариэтте возможность узнать его поближе. Но она благодарила судьбу за то, что именно Доменико, как ни нравился ей Антонио, стоял во главе семейства. За поразительным внешним сходством двух братьев скрывались совершенно разные люди. Антонио — беззаботный и веселый, лишенный напрочь того чувства ответственности, которое у его старшего брата превалировало над всеми остальными, редко предавался задумчивости или грусти. Отчаянный игрок Антонио, когда им случалось перекинуться в карты либо втроем, либо с гостями, пребывал на вершине счастья, если ставки доходили до умопомрачительных цифр. Мариэтта пришла к мысли, что этот молодой человек мог с той же легкостью, с которой ставил на карту золото, ввязаться и в ту игру, где ставкой могла стать уже собственная жизнь. На вилле, где он проводил лето, его ждала очередная пассия, скорее всего какая-нибудь богатая куртизанка.

Остаток лета прошел спокойно, без каких-либо происшествий. Время от времени дела политические или финансовые вынуждали Доменико на день-другой отправляться в Венецию, и Мариэтта каждый раз ждала его с нетерпением. У них установились очень хорошие отношения, они доверяли друг другу, что, по мнению Мариэтты, служило надежным гарантом прочности их брака. Кроме того, они обрели гармонию в любви. Не раз они отдавались сладостным любовным утехам в свете луны, освещавшей их ложе, часто это происходило и перед наступлением сиесты, когда сквозь щели в ставнях пробивалось жаркое августовское солнце. Несколько раз Мариэтта отдавалась ему в каком-нибудь укромном уголке в одной из близлежащих рощ и всегда, когда они любили друг друга, Доменико не скупился на любовные обещания и нежные слова, но они не походили на те, которые ей приходилось слышать от Аликса — для Доменико они служили лишь выражением его страсти, не более, речь не шла о чувствах, исходящих от сердца. Доменико, как настойчивый, требовательный любовник, желал не только давать, но и получать, и Мариэтта всегда шла навстречу любым его пожеланиям.

К радости Мариэтты, Доменико решил продлить их пребывание на вилле до сентября, но, в конце концов, ему все же пришлось вернуться в Венецию, так как он больше не имел возможности следить за ходом дел издалека. И вот настало время отъезда. В то утро, когда Доменико отправился на конюшни отдать последние распоряжения перед отъездом, Мариэтта решила на прощание обойти виллу. В одной из гостиных цвета слоновой кости она остановилась и в задумчивости стала смотреть в окно на реку, по которой ей предстояло сегодня отправиться в Венецию. Ворота были открыты настежь, точно так же, как и в день их приезда сюда.

Вдруг она вздрогнула. Высокий, дородный мужчина в костюме для верховой езды и треуголке остановился посреди ворот, устремив взгляд прямо на окно, у которого стояла Мариэтта, его внимание привлекло движение портьер. Он стоял и настороженно похлопывал себя по ладони хлыстом. Этого человека Мариэтта узнала сразу же, она не могла не узнать его — это был Филиппо Челано, решивший еще раз забрести на территорию, принадлежавшую Торризи.

Резким движением отпустив портьеру, она решительным шагом направилась прочь из гостиной с твердым намерением привести сюда Доменико, но еще не дойдя до дверей, она уже через другое окно увидела, что ворота пусты. Мариэтта в нерешительности остановилась, сердце ее колотилось, она нервно сцепила пальцы — во всем облике этого человека чувствовалась агрессивность, злость и желание идти на конфликт.

Когда она рассказала об этом Доменико, он обнял ее за плечи, медленно вывел из дома.

— Мне кажется, тебе следует быть готовой к такого рода происшествиям, и, прошу тебя, не пугайся.

— А я ничуть и не испугалась, я разозлилась.

Доменико тихо рассмеялся.

— Вот это как раз то, что требуется, Мариэтта. Я всегда знал, что ты не робкого десятка.

Когда они причалили возле их дворца, Мариэтта про себя подумала, что Доменико и понятия не имел, какого мужества стоило ей каждый раз переступать порог этого дома. И ей показалось, что она как раз из робкого десятка. Стоило ей войти во дворец, как снова ощутила присутствие другой горячо любимой Доменико женщины, у которой каким-то образом не дошли руки до загородной виллы, чтобы утвердить свое влияние и там. Тут же эту мысль сменила другая — внезапно Мариэтта каким-то шестым чувством догадалась, что Доменико и Анджела проводили лето скорее всего на той вилле, которую сейчас занимал Антонио.

Внимание Мариэтты привлекла стопка приглашений, лежавших на столе, а перед тем как ей на следующее утро отправиться в Оспедале, во дворец прибыла и еще одна такая же стопка. В Оспедале Мариэтта хотела повидаться с Бьянкой, которой уже исполнилось девять лет. Девочка страшно обрадовалась Мариэтте, за лето она заметно подросла и рада была продемонстрировать Мариэтте, насколько далеко она продвинулась в освоении искусства игры на флейте. Она была очень довольна и тем, что Мариэтта позволила ей называть себя по имени, не добавляя обращения «маэстра». Оказалось, и Элена тоже дала Бьянке подобное разрешение.

— А ты видела Элену? — поинтересовалась Мариэтта.

Бьянка покачала головой.

— Нет, с тех пор как они выехали из города на лето, вслед за вами, я ее не видела. Она обещала придти повидаться со мной сразу же, как вернется.

— Значит, обязательно придет, — успокоила ее Мариэтта. Хотя можно было оставить у Бьянки письмецо для Элены, но обе единодушно согласились не втягивать ребенка в интриги. Когда Мариэтта выходила из Оспедале через парадный вход, ей и в голову придти не могло, что она разминулась с Эленой, которая как раз в это время покидала гондолу у одного из входов в Оспедале, выходившего на боковой канал.

Следующий визит Мариэтта нанесла лучшему портному Венеции. Впереди предстояла масса светских мероприятий, и посему необходимо бьщо быть готовой. Несколько дней спустя, выхода из шляпного магазина, она увидела Элену, поразившую ее своей элегантностью — огромная шляпа с плюмажем, платье из узорчатого шелка. Она шла в сопровождении нескольких столь же элегантно одетых женщин и мужчин через площадь, и перед ними с громким хлопаньем крыльев поднимались вверх голуби, потревоженные появлением этой компании. Филиппо среди них не было. Мариэтта зашла за одну из колонн, зная, что Элена не могла не заметить ее.

Элена, разумеется, заметила, но не единым жестом не показала этого. Потом, беседуя как ни в чем не бывало со своими спутницами, она сложила руки особым образом, указав таким образом на их тайном языке жестов время и место предстоящей встречи. Мариэтта прекрасно поняла ее и, не задерживаясь, продолжила свой путь.

Вслед ей посмотрел один из дворян, сопровождавших Элену.

— Она была «Огнем Пиетийским». Вы, Элена, должно быть, хорошо знаете ее?

— Да, знала когда-то, — безразличным тоном отозвалась Элена. — А с тех пор прошло уже много времени, у нас теперь даже другие фамилии.

Когда Мариэтта в указанное время прибыла в дом Адрианны, навстречу ей, раскрыв объятия, бросилась Элена.

— Ну, как ты? Ты прекрасно выглядишь! Какая на тебе была тогда шляпа, когда я увидела тебя на площади. Как ты провела лето? Тебе понравилась твоя вилла? Как она выглядит? — обе женщины засыпали друг друга вопросами, постоянно перебивая друг друга.

Адрианна показала своих троих детей, чтобы Мариэтта и Элена смогли вручить подарки, принесенные для них. Потом, вверив своего младшего в добрые руки кормилицы, она вернулась к подругам и принялась угощать их кофе и пирожными, которые специально испекла к приходу Мариэтты и Элены. Адрианну очень радовало, что отныне они могут встречаться втроем под крышей ее дома регулярно. Ее супруг Леонардо, будучи намного старше ее, имел такой же по возрасту круг знакомых, и их жены уже успели наскучить Адрианне, поэтому она несказанно обрадовалась, что ее прежние подруги смогут внести в ее размеренную скучноватую жизнь свежую струю.

Элена, наконец, открыла тайну, которую, кроме сестры Джаккомины, не знал никто, даже Адрианна.

— Я пела на твоей свадьбе, Мариэтта!

Мариэтта смутно догадывалась об этом и уже собиралась спросить сама, но от неожиданности всплеснула руками.

— Так все же ты была там? Расскажи, как же тебе удалось?

Женщины продолжали болтать, сидя за чашками ксфе, каждая хотела знать, что нового произошло в жизни подруг. Адрианна, поддерживавшая тесную связь с Оспедале и со своими крестницами, рассказала им много нового о тех, кто покинул стены школы, и вообще массу интересного. Когда ей стало ясно, что ни Мариэтта, ни Элена не беременны, Адрианна решила не раскрывать своих планов обзавестись и четвертым ребенком. Мариэтта в ее глазах оставалась не больше, чем наполовину невестой, правда, с Эленой дело обстояло несколько по-иному, той уже приходилось не раз сокрушаться по поводу неспособности зачать ребенка. По вполне понятным причинам, это уже начинало становиться для Элены чем-то вроде навязчивой идеи — ведь на карту ставилась честь семьи, ее наследник и Элена сносила упреки матери Филиппо, очень задевавшие ее.

Как раз в тот момент, когда Адрианна обдумывала, как бы скрыть свои планы и высказать их как-нибудь в другой раз, Элена, внимательно наблюдавшая за ней во время их беседы, вдруг напрямик спросила ее:

— А ты, случайно, не беременна?

У Адрианны, которая была не в силах сдержать радость, заблестели глаза.

— Да, ты правильно угадала.

Элена, как и прежде, лишенная даже тени зависти, принялась горячо поздравлять ее.

— Как же тобой должен гордиться Леонардо! — в восхищении добавила она.

После того как Мариэтта тоже высказала свои поздравления и добрые пожелания Адрианне по этому поводу, она недоуменно спросила Элену:

— Как ты заметила? Адрианна ведь выглядит как обычно, и по фигуре ничего не скажешь, особенно в таком просторном платье.

— Понимаешь, у нее что-то новое появилось в лице, — стала объяснять Элена. — А поскольку в Оспедале нам не приходилось сталкиваться с подобными явлениями, неудивительно, что ты еще не научилась определять это по лицам. И потом, эти изменения не такие уж явные, просто женщина как бы расцветает. Теперь я мгновенно по любой узнаю, беременна она или нет. Я даже десятки раз сама пыталась заметить это у себя в лице. И каждое утро жду, что увижу, — она замолчала и потом, проведя пальцами по щеке, продолжала. — Причем, появляется это нередко задолго до наступления остальных признаков. — И тут в ее голосе зазвучали нотки отчаяния. — Обещайте мне, что сразу же мне скажете, если вы заметите, что лицо стало другим! — воскликнула она с таким жаром, что это даже слегка смутило ее собеседниц. — Я ведь сразу должна знать об этом, может быть, я в своем лице просто не увижу таких изменений, потому что без конца смотрю в зеркало.

— Скажем, скажем, — пообещала Адрианна, взяв Элену за руки и ласково сжав их, пытаясь успокоить ее, как она всегда успокаивала своих детей.

— И пусть это произойдет уже скоро, — тихо добавила Мариэтта.

И Адрианна, и Мариэтта хорошо знали, что Элена так и не сумела побороть свой страх перед синьорой Челано-старшей.

Женщины посоветовали ей держаться поближе к Лавинии, которая за все это время показала себя настоящей подругой Элены, поддерживая ео на протяжении всех этих четырех лет и четырех месяцев, прошедших со дня свадьбы. Но, как потом призналась Мариэтта Адрианне, когда они остались вдвоем, зная вероломство и жестокость представителей рода Челано, следовало опасаться того, что они, если, не дай Бог, убедятся в том, что Элена бесплодна, всеми правдами и неправдами постараются отделаться от неугодной им жены Филиппо. К счастью, если верить тому, что рассказала им Элена, Филиппо, несмотря на свой необузданный нрав, не пресытился ею, хотя каждому в Венеции было известно, сколько времени он проводил у куртизанок. И даже определенным образом именно его привязанность к Элене могла служить надежной защитой от врагов в стенах этого дома. Но, несмотря ни на что, Адрианна и Мариэтта, решили видеться с Эленой, чтобы быть в курсе всего происходящего, и, в случае Чего, вовремя заметить неладное.

Мариэтта с восторгом отдалась вихрю светской жизни Венеции. Попытки растопить лед ненависти между Челано и Торризи, кроме того, помочь Доменико в осуществлении его тайных планов, о которых он поведал ей незадолго до их свадьбы, явились мощным стимулом к тому, чтобы укрепить их брак, и рассеяли ее сомнения относительно необходимости зажить новой жизнью светской синьоры. Доменико, в отличие от мужа Адрианны, Леонардо, без тени неприязни относился к популярности своей супруги, былой примадонны Оспедале. Скорее, он даже был доволен тем, что, когда им случалось входить в какую-нибудь из светских гостиных, все головы тут же поворачивались в ее сторону. Ее новые замысловатые наряды имели такие цвета, которые, строго говоря, не очень хорошо сочетались с тициановским цветом волос, но даже это придавало ей весьма своеобразное очарование. И в маске Мариэтту узнавали повсюду, по ее очередному элегантному наряду и по неповторимого оттенка волосам, уложенным по самой последней моде, но без единого следа пудры.

Карнавал, проходивший в ее первую после замужества зиму, положил начало другим, которые следовали один за другим. Наступило время безумных балов и масок, экстравагантных ночных ужинов, подававшихся в едва освещенных свечами уютных гостиных или же в гондолах под сладкоголосое пение гондольеров, одетых в золоченые ливреи, чьи вокальные данные сделали бы честь даже самой Ла Скала в Милане. Иногда на их огромную лодку зазывали даже целый оркестр, и они плыли в сопровождении целой флотилии гондол и весельных лодок под музыку навстречу заре пробуждающегося дня. Грандиозные гала-представления разворачивались в оперных театрах Венеции, в них принимали участие все приглашенные, и уж конечно, незабываемое впечатление оставляли банкеты во Дворце дожей, происходившие в Золотом зале Большого Совета.

У Мариэтты появилось множество самых роскошных карнавальных костюмов, масок, изукрашенных драгоценными камнями, но она до сих пор бережно хранила ту моретту, которую получила в подарок от своей матери, теперь маска помещалась в особой шкатулке, обитой внутри черным бархатом.

Не было такого вечера, чтобы они с Доменико не появились на очередном увеселительном мероприятии, которые затягивались, как правило, до самого утра, но дни обычно проходили в заботах. Мариэтта по-прежнему наносила частые визиты в Оспедале делла Пиета, навещала Бьянку или участвовала в выступлениях. Если ей выпадало счастье увидеть Элену на каком-нибудь из мероприятий, проходивших вне стен Оспедале, они, если могли, общались на своем тайном языке жестов. И, если иногда их друзья и знакомые вдруг с удивлением замечали, как на лицах молодых женщин ни с того ни с сего вдруг появлялась счастливая улыбка, они никак не могли понять причин столь разительной перемены настроения.

Однажды они случайно встретились на приеме, который проходил в Оспедале после очередного концерта в Церкви. В тот вечер Доменико и Филиппо засиделись каждый на своем, отдаленном от своего исконного врага месте в Сенате, а их молодые жены пришли в восторг от совершенно неожиданно предоставившейся возможности вновь встретиться друг с другом и хоть один вечер оказаться в обществе ее старых друзей и подруг. Как обычно, на подобных вечерах присутствовали и приезжие гости, большей частью их приводили с собой венецианцы, принимавшие их у себя. Элена, вовлеченная в длительную беседу с маэстро, внезапно увидела одного молодого человека, стоявшего неподалеку, который устремил на нее пристальный взгляд. В общем-то, в этом ничего предосудительного или необычного не было, но как Элена ни старалась, она не смогла удержаться от того, чтобы не послать ему заинтересованный взгляд, поскольку он продолжал смотреть на нее, а это понемногу начинало досаждать ей.

И наступил такой момент, когда и мужчина, и женщина словно переживают одновременно свое второе рождение, и прошлое как бы тает, растворяется, исчезает неведомо куда, и так длится несколько коротких мгновений, которые, несмотря на это, открывают и перед ним и перед ней врата совершенно нового мира и нового летоисчисления. Так произошло и на этот раз. Светловолосый, среднего роста незнакомец, не блиставший особой красотой, привлекал своим лицом, излучающим энергию: тонкий, изящный, словно вышедший из-под резца скульптора, нос и довольно большой рот. А в его глазах цвета необычного — смесь янтаря и ореха, сквозило выражение учтивости, обожания и веселости, причем все это Элена прочла сразу же, едва взглянув в них, и увиденное в один миг заставило ее позабыть о том, что только что говорил ей маэстро.

— Элена, вы кажется, упомянули о Бьянке, если не ошибаюсь? — переспросил он.

— Да, да, — поспешно согласилась явно смущенная Элена. — Мне хотелось бы узнать, как ее успехи.

Но она больше ни слова не слышала из того, что ей говорили в ответ, так как вся без остатка, каждым своим нервом сосредоточилась на пришельце, стоявшем поодаль, на другом конце зала. Ей даже показалось, что она слышит мягкое шуршание его кружевных манжет и похожие на тихие вздохи звуки, издаваемые его бархатным сюртуком, даже дыхание. Она скорее почувствовала, нежели увидела, как он направляется к ней, и на протяжении нескольких секунд ей даже казалось, что ноги вот-вот откажутся повиноваться и она упадет. И вот он уже стоял рядом и перемолвился с маэстро, который тут же представил его Элене и сразу же отошел в сторону, оставив их вдвоем. Гостя звали Николо Контарини, и звуки этого имени звучали для нее приятней музыки Вивальди.

— Так, стало быть, вы в прошлом певица, синьора Челано, — начал он. — Как бы мне хотелось, чтобы и сегодня вы пели в церкви. Это моя первая поездка в Венецию, и, вполне естественно, мне очень хотелось, чтобы ангельские голоса хора Оспедале и для меня что-нибудь спели.

— А вы откуда? — спросила она, моля Бога, чтобы названное им место не оказалось где-нибудь за тридевять земель от Венеции.

— Я из Флоренции. Вам не приходилось бывать там?

— Нет, но слышала, что это очень красивый город. Расскажите мне о нем.

В двух словах он описал свою родину. Выяснилось, что Николо навешал в Венеции своего дядюшку по материнской линии, некоего из Барнаботти рода Челано, что напрочь исключало даже мысль о том, чтобы пригласить его к ним во дворец. Не в правилах Филиппо было водиться со своей бедной родней, со всякими там Барнаботти, если только речь не заходила о том, чтобы просить их о помощи во время какой-нибудь стычки, связанной с вендеттой. Да и самому Николо было ни к чему давать повод, чтобы его лишний раз ткнули носом в низкое происхождение, тем более в присутствии самого Филиппо. К тому же и Элене совершенно не хотелось делить его общество с кем-нибудь еще, и уж меньше всего с драгоценным супругом, общение с которым днем можно было сравнить с присутствием на суде в качестве обвиняемой, а ночью в постели переживать череду кошмаров.

Хотя разговор Элены и Николо, в основном, касался общих тем, их глаза и улыбки сказали друг другу все, что они не решались выразить словами. У обоих родилось такое чувство, что весь мир вокруг них куда-то исчез и остались лишь они вдвоем. Они даже не заметили, как очутились вдруг в уютном уголке гостиной, и ни Элене, ни Николо даже в голову не пришло, что остальными гостями это может быть истолковано однозначно. Мариэтта, наблюдавшая за ними, тут же поняла, в чем дело, но предпочитала не вмешиваться, ее нисколько не удивляло и не обижало, что Элена совершенно позабыла о ее присутствии. Увидеть свою подругу на вершине счастья было уже редким удовольствием для нее. А что же до того благовоспитанного синьора Бездельника, каковым она именовала флорентийца — дело в том, что Мариэтта немного знала его, им уже приходилось несколько раз встречаться, — так тот вообще очутился на небесах от радости.

Тем временем гости начали понемногу расходиться. Николо, заметив это, взволнованно спросил.

— Когда мы еще сможем с вами встретиться?

— Не могу встречаться с вами, Николо, я замужняя женщина. — Прозвучало это довольно глупо.

Он улыбнулся ей полной сожаления улыбкой.

— Да, к моему большому огорчению, вы замужняя женщина. Но все же давайте с вами встретимся. Причем — завтра!

Элена колебалась всего каких-нибудь несколько секунд, и мольба в его глазах объяснила ей все.

— «У Флориана» в четыре. Я буду в маске, — торопливо прошептала ему она.

Николо смотрел ей вслед, когда она покидала гостиную рука об руку со своей рыжеволосой подругой, молодой женщиной по имени Торризи. Второпях Элена даже позабыла сообщить ему, как он сможет ее узнать, выбор такого места, как кафе «У Флориана» выдал ее полнейшую неопытность в тайных любовных делах. Но ничего, он ее в чем угодно узнает. Никогда еще за все его двадцать семь лет ни одна женщина не возбуждала в нем такого желания, как эта Элена Челано. Он уже понимал, что безотчетно влюбился в нее буквально с первого взгляда.

И в этот вечер для Элены начался период совершеннейшего и безмятежнейшего счастья, которого ей доселе еще не приходилось переживать. В бауте, закрывавшей ее лицо, в просторной черной мантилье и таком же плаще, она ничем не выделялась среди остальных, и все же он узнал ее, едва она появилась в кафе. Тогда, во время их первой встречи, Элена научила его одному тайному жесту, которым они всегда пользовались с Мариэттой, и отныне он всегда мог узнавать ее, если они оказывались в людных местах, где преобладали маски и мантильи. Безумно влюбленная в Николо, Элена уже готова была ради него на все, даже пойти с ним в дом свиданий, и они, действительно, отправились туда, где с жаром отдались любви в потайном алькове, сама обстановка которого источала страсть и желание. Счастье взаимной любви, радость от ласк и заботы — такого Элена просто не знала. Иногда слезы радости сами текли у нее из глаз, когда ей приходилось слышать слова любви, в которой клялся ей этот флорентиец.

Они не желали расставаться ни на минуту, но расставаться приходилось постоянно, и Элена возненавидела время, которое она должна была посвящать своим друзьям вместо того, чтобы встречаться с ним, а друзья ее, в свою очередь, надивиться не могли тому, как она изменилась.

Хотя Элена успела уже хорошо изучить график ночных отлучек Филиппо, кроме того, она всегда знала наверняка, что он задерживается на своих заседаниях в Сенате, она все же ужасно рисковала, отваживаясь на встречи с Николо, но это ничуть ее не волновало. Если Филиппо все же узнает о ее похождениях, то что ж — тогда пусть убьет ее, если ему так хочется — все равно жизнь ее превратится в ничто, не будь рядом ее ненаглядного Николо.

— Я люблю тебя, — без устали повторяли они друг другу. Где бы они ни были: сидели в гондоле или рука об руку странствовали по набережной вдоль канала Гранде в тихую ночь, или где-нибудь еще, где можно было, не опасаясь быть замеченными, поднять свои бауты, — они целовались, нашептывая друг другу слова любви. Несколько раз они даже отправлялись в оперу и занимали одну из лож ярусом выше ложи Челано, и тогда их охватывало неистовое желание слиться друг с другом. Николо закрывал тяжелые портьеры, надежно запирал двери, и они, сняв одежду, бросались на гладкий, как кожа Элены, диванчик и отдавались ритму самой сладчайшей музыки, когда-либо вышедшей из-под пера композитора.

Час их прощания пробил в одном из тихих уединенных кабинетов дома свиданий, где они впервые познали друг друга, и прощание осталось в памяти обоих ощущением непередаваемого и неотвратимого несчастья. Элена была на грани психического срыва.

— Нет, нет, я не смогу этого вынести, — рыдала она.

— Моя несравненная, моя единственная любовь, ты должна быть мужественной. — Николо уже несколько раз откладывал свой отъезд, но более не мог тянуть с ним — семейные дела настоятельно требовали его появления в Флоренции. — Мы ведь снова увидимся, встретимся, я клянусь тебе! Это обязательно произойдет, поверь! И если когда-нибудь ты окажешься в опасности, то у тебя есть мой адрес, ты сможешь послать за мной, и я тут же примчусь! Ох, Элена, милая моя, не плачь ты так! Ты всегда была и останешься для меня всем на этом свете!

С самой первой встречи Элена настояла на том, чтобы он не провожал ее, всегда отправлялась домой одна. Так было и в этот раз. Стоя на Моло, они крепко поцеловались на прощание, после чего Элена, резко вырвавшись из его объятий, чуть ли не впрыгнула в гондолу. Николо остался стоять на набережной и смотрел ей вслед, пока гондола не скрылась из виду. Эта любовь будет сопровождать нас до конца жизни, сказал он себе тогда, Венеция всегда будет звать его, сколько бы лет ни прошло с этой встречи.

На протяжении следующей зимы вендетта продолжалась, проявляясь в мелких инцидентах — иногда в пустяковых стычках между теми и другими Барнаботти. Потом дело дошло до более серьезного столкновения между представителями молодежи обоих кланов. Так как им по молодости лет носить шпаги не дозволялось, то стычки превращались просто в мордобой, после чего все разбегались, оставляя на мостовых или на воде вырванные с корнем рукава или кружевные манжеты. Видимо, стычки, носившие, как правило, личный характер, служили своего рода прививкой против более жестоких проявлений вековой ненависти, кипевшей в Челано и Торризи и временами грозившей перерасти в настоящую войну с применением оружия и потоками крови с одной и другой стороны. Впрочем, дело дошло и до одного весьма серьезного происшествия, когда один из Торризи был найден полумертвым от ножевых ран прямо на мосту Риальто. Позже он умер, но никто так и не смог обнаружить убийцу, хотя все были уверены, что это было делом рук Челано.

Доменико собрал на совет своих братьев и остальную мужскую часть фамилии. Никто из них не имел ни малейших сомнений в том, что у истоков этого коварного замысла стоит сам Филиппо и никто другой.

— Я никогда не думал, что когда-нибудь вспомню об отъезде из Венеции Алессандро Челано, — сухо заметил Доменико, — но когда он был здесь пастором в церкви Сан-Захария, он мог еще удержать в узде самых отпетых из этого рода. Что же касается нас самих, то мы не станем отвечать на эту поножовщину тем же. — Послышались возгласы недовольства, но он, грохнув кулаком по столу, призвал к спокойствию. — Поймите, ведь именно этого только и ждут Филиппо Челано и его приспешники. Ведь это все равно что поднести зажженный фитиль к бочке с порохом — он будет прав, утверждая, что нет никаких доказательств причастности Челано к этому убийству. Но, в конце концов, справедливость восторжествует. Пока же любая шпага должна выхватываться из ножен лишь в том случае, если жизни Торризи непосредственно угрожает опасность.

Кое-кто разочарованно вздохнул, но все были обязаны подчиниться ему. Ни один уважающий себя дворянин не мог пойти на открытое неповиновение главе семейства, кроме как в случаях, если речь шла о прямом вызове его чести и достоинству. Слова Доменико оставались законом для всех.

Мариэтта и Доменико не знали ссор, но, по правде говоря, временами выражали свои разногласия достаточно бурно, поскольку Мариэтта, как и он сам, принадлежали к числу волевых натур и никогда не пытались скрыть друг от друга свое мнение даже в тех случаях, если оно в корне отличалось от мнения другого. Мариэтта подозревала, что именно в этом состояло ее принципиальное отличие от покойной Анджелы, потому что ей не раз приходилось замечать, как смущен бывал муж всякий раз, когда она продолжала спор, который он считал давно закрытой темой. Но их размолвки не затягивались надолго, и все улаживалось, лишь стоило им отдаться любви.

Позже, когда лето незаметно перешло в еще одну осень, а Элена все никак не беременела, по предложению маркизы де Герара, которой стала известна ее проблема, поскольку мужья их дружили, было решено, что ей следует отправиться в Париж и пройти там курс соответствующего лечения. Она прослышала про некоего парижского врача, снискавшего известность тем, что он смог дать возможность очень многим женщинам, ранее считавшимся бездетными, обзавестись семьёй и наследниками.

Элена мало верила в докторов. Все эти отвратительные микстуры и пилюли, которыми пичкали ее венецианские эскулапы, не вызывали ничего, кроме временных задержек месячных да пустых надежд. Больше всего ей досаждали их бесстыдные, излишне детальные расспросы. Но Филиппо, в отличие от нее, буквально помешался на этой идее отправить ее в Париж к знаменитому доктору. Он постоянно старался заручиться у маркиза все новой и новой информацией о чудодее из Парижа и каждый раз возвращался от него в полной убежденности, что его супруга должна отправляться в Париж немедля. Вопрос о том, чтобы он ехал вместе с Эленой, даже не возникал, потому что одним из главных условий этого доктора было отсутствие мужей на период лечения, которое иногда затягивалось до нескольких месяцев. К его неудовольствию, его матушка отказалась позволить Лавинии сопровождать Элену в этой поездке, что означало для Филиппо необходимость срочно разыскать какую-то особу с непреклонным характером, чтобы та осуществила надзор за Эленой.

В конце концов он сообщил Элене, что все решено.

— Я встречался с руководством Оспедале. Конечно, сестру Сильвию они с тобой отправить отказались, она и самим им нужна, а вот сестра Джаккомина сможет сопровождать тебя. Она нисколько не менее опытна в таких делах, и я не сомневаюсь, что она ни на шаг не отпустит тебя. Служанкой снабдит сам маркиз де Герар, так что тебе не придется брать твою, эта. женщина все равно должна возвращаться в Париж по семейным обстоятельствам и непременно поможет тебе практиковаться в французском языке, пока вы будете находиться в дороге. В Париже она расстанется с тобой, но в том монастыре, где тебя разместят, найдется другая служанка вместо нее, они там все прилежные и порядочные.

— Кажется, предусмотрено все до мелочей, — безучастно прокомментировала Элена услышанное. Она освоила эту нехитрую науку смолчать и никогда не перечить ему, даже в тех случаях, когда явно была с ним не согласна, из страха быть лишний раз избитой, но внутренне он не сумел сломать ее, и все в ней противилось его власти над ней.

— А тебе давно следовало бы знать, что я всегда вникаю во все детали, — самодовольно произнес он в ответ. — Когда вы доберетесь до материка, там тебя будет ожидать экипаж Челано, а также вооруженный эскорт. Конечно, до Парижа тебя этот экипаж не довезет, придется воспользоваться самыми разными транспортными средствами, но эскорт будет с тобой все время, до тех пор, пока за тобой не закроются двери обители. Очень жаль, что я не смогу проехать вместе с тобой хотя бы часть пути, я ведь, как тебе должно быть известно, вынужден отправиться в колонии по поручению дожа, причем уехать мне придется за два месяца до твоего отъезда. — Взяв Элену за руки, он рывком приблизил ее к себе и стал пристально смотреть ей в лицо, а потом сказал следующее. — Я с надеждой буду ждать твоего возвращения. И не вздумай меня разочаровать. — Затем, подняв ее так, что она была вынуждена встать на цыпочки, прижал свои мясистые губы и с жестокой страстью поцеловал ее.

По его требованию во дворец прибыли Аполина и Лавиния, они должны были обеспечивать присмотр за Эленой во время его отсутствия. И вот впервые она не испытывала страха перед свекровью, потому что синьора сама была в той же степени заинтересована в успехе ее парижского лечения, как и ее сын Филиппо.

Несмотря на то, что Элена постоянно оставалась со своими гостями, свекровью и Лавинией, она продолжала встречаться и со своими друзьями и вообще нести бремя светских обязанностей, которые, впрочем, и не были никогда обузой для нее. И вот она, наконец, дождалась его — Николо, который вернулся в Венецию, к ней.

Когда Филиппо удалился в колонии, Мариэтта и Адрианна получили возможность проводить Элену в долгое путешествие в сопровождении сестры Джаккомины. Они пожелали ей всего наилучшего, и Элена обещала не забывать их и писать. С борта корабля, пересекавшего Венецианский залив, Элена и монахиня помахали им на прощание и вскоре скрылись в висевшей над водой дымке.

Люди, отправившиеся в путешествие в одиночку или небольшими группами, обычно нанимали для своего сопровождения вооруженную охрану, чтобы обезопасить себя от всякого рода неприятностей, подстерегавших их в дороге. Поэтому и за каретой, принадлежавшей Челано, на небольшом расстоянии следовала группа вооруженных всадников да еще две телеги с запасами провизии. Но никто, кроме Элены, не обращал внимания на молодого человека, ехавшего верхом на вороном коне вместе с охранниками. Иногда Николо ночевал на тех же постоялых дворах и в тех же гостиницах, что и Элена со свитой, и для нее не составляло труда выйти ночью из комнаты, где вовсю храпела, досматривая десятый сон, сестра Джаккомина, и тайком прошмыгнуть к нему.

— Не отправляйся ты ни в какой Париж, — заявил ей Николо после того, как они, насладившись любовью, лежали в объятиях. — Поехали со мной во Флоренцию. Уйди ты от этого чудовища, от этого жестокого монстра, он не заслуживает того, чтобы быть твоим мужем. Дай нам возможность прожить остаток жизни вместе. — Николо любил Элену так, что даже физически не склонен был отделять ее от себя, признавая ее за единое целое с собой, не говоря уже о сфере духовной.

— Ох, Николо, если бы это было возможно, — с грустью ответила она, нежно прикоснувшись к любимому лицу. — Я бы давно сбежала из Венеции с тобой еще тогда, когда ты стал умолять меня об этом в самый первый раз. Но ведь у тебя есть определенные обязанности, которые вынуждают тебя жить во Флоренции, а там мы все равно не сможем чувствовать себя в полной безопасности — Филиппе, разузнав, где я, доберется до меня и туда. Вот если бы у нас была возможность уехать куда-нибудь далеко-далеко, тогда дело другое. Так что тебе придется понять — то, о чем ты просишь — не осуществится.

— Не говори этого! Я готов тебя защищать и защищу от кого угодно.

Она ласково улыбнулась ему, растроганная проявлением такой преданности.

— Николо, дорогой мой, не заставляй думать о том, что может произойти в будущем, когда у нас есть еще недели и месяцы до того, как нам придется снова расстаться.

Как ни странно, но именно сестра Джаккомина заговорила с ним, когда ей показалось, что ему довольно скучно странствовать в одиночестве..

— Это такой приятный молодой человек, он из Флоренции, — делилась она позже с Эленой. — Этот город знаком мне еще с молодых лет. Надо будет с ним поговорить о тех местах, где мне тогда пришлось побывать, так что уж, пожалуйста, будь с ним повежливее.

— Ладно, постараюсь, — пообещала Элена, улыбнувшись про себя. — Но как это Вы знаете этот город? Мне всегда казалось, что вы родились в Венеции.

— Нет, нет, я в молодости жила рядом с Понте Веккио, что во Флоренции. Потом я влюбилась в одного юношу, который разделял мой интерес к старинным книгам, но поскольку он был всего лишь библиотекарем и незнатного сословия, отец мой не разрешил выйти за него. Он вообще хотел поместить меня в монастырь с очень строгим уставом, но вмешалась мать и сумела убедить его отправить меня в один из монастырей в Венеции, в котором правила не так уж строги, и я могла продолжать свое образование. Но поскольку доступ в библиотеки всегда строго ограничен, когда аббатиса предложила мне отправиться в Оспедале делла Пиета, где я могла пользоваться относительной свободой, я тут же согласилась..

«Как часто бывает, — размышляла Элена, — что более молодые склонны не вникать в думы тех, кто постарше, считая это никчемным делом и порою даже не подозревая, что и у этих людей была когда-то своя жизнь, свои увлечения и даже страсти».

— Вы, наверное, тоскуете по родному городу?

— Одно время, конечно, тосковала, но Бог милостив ко мне, — она дотронулась до руки Элены. — Вспомни только о всех тех детях, которым я была в Оспедале как мать. Я любила всех их, будто все они — мои родные.

Элена обняла ее в знак благодарности.

— И мы вас тоже любили.

Вечером того же дня, когда они ужинали перед ночлегом в одной из сельских гостиниц, сестра Джаккомина, соизволив пригласить к их столу молодого Николо, буквально заговорила его. Элене едва удавалось вставить пару слов. Но он отнесся к этому с большим пониманием и тактом. Да и для Элены вполне хватало того, чтобы сидеть и слушать, как он отвечает на вопросы монахини. А когда Николо пообещал сестре Джаккомине обеспечить доступ в некоторые из парижских библиотек, известных своими собраниями древних писаний, монахиня, казалось, готова была расцеловать его при всем честном народе.

— А как вы собираетесь устроить это, синьор? — спросила пораженная монахиня.

— Наш посол в Париже — давний друг моего покойного отца, и я хочу обратиться к нему. Я не сомневаюсь, что он ради вас сделает это.

Элена, чтобы не рассмеяться, уткнулась в свою тарелку — дело заключалось в том, что сестра Джаккомина, если ей предоставлялась возможность порыться в книгах, совершенно теряла чувство времени. Николо даже и не подозревал, что сам того не желая, обеспечил им полную свободу действий в Париже, пообещав сводить ее в библиотеку. Конечно, ей было немного не по себе при мысли, что они вынуждены обманывать добрую сестру Джаккоми-ну, но однажды придет такой день — в этом Элена не сомневалась, — и она признается ей во всем и попросит за все прощения.

К тому времени как Элена прибыла в Париж, у нее уже не оставалось ни тени сомнений в том, что те приступы рвоты, которые ее донимали в конце поездки, вызваны не тряской ездой и не едой, не совсем привычной для ее желудка, а совершенно другим. Ее одновременно и пугало, и восторгало то, что под сердцем она носила ребенка Николо. И все же пока следовало держать это в секрете даже от самого Николо, который не мог оставаться в Париже дольше, чем три недели, после чего был вынужден снова возвращаться домой, во Флоренцию. Он не раз заговаривал о том, чтобы ко времени возвращения ее домой, приехать в Париж и сопровождать ее до самой Венеции, но на это Элена уже пойти не могла. Если бы он узнал, что она ожидает ребенка от него, это могло невероятно усложнить и без того сложное положение, в котором они оказались. Каким-то образом ей самой предстояло решить все вопросы, связанные с ее будущим, а оно пока мирно покоилось в ней.

Конечно, и Мариэтте, и Адрианне не хватало Элены. Ее первое письмо из Парижа на адрес дома Савони на Калле делла Мадонна и было адресовано им обеим. Элена писала о том, что доктор де Буа — маленький толстенький человечек — лечил, главным образом, предлагая в изобилии шампанское и дорогую еду, а также ознакомление с достопримечательностями Парижа под надежным надзором. Все пациентки доктора де Буа были француженки, за исключением Элены и еще трех англичанок. Далее в письме Элена продолжала:

Далее она продолжала описывать Париж, показавшийся ей большей частью средневековым городом с одними лишь Елисейскими полями, величаво протянувшимися через его центр. Там были сотни лавок, лавочек и магазинов, где можно приобрести любую, даже самую восхитительную шляпку, какую только душа пожелает, но на каждом шагу можно встретить и нищих, и голодных, и убогих, которые, собираясь у дверей монастырей, выклянчивают подаяние. В одной из близлежащих деревень, писала Элена, солдаты жестоко разогнали мирную демонстрацию крестьян, протестовавших против непомерно высоких податей, и в малообеспеченных слоях населения росло недовольство, которое совершенно игнорируется дворянством. Как же все это отличалось от ее дорогой Венеции, где во время карнавала представителей всех сословий общества объединяло одно лишь веселье, этого ни за что не могло быть на земле Франции.

— Может быть, и действительно в этом лечении есть какой-то смысл, — прокомментировала написанное Эленой Адрианна, складывая листок.

— А мне кажется, судя по ее описанию, что это не доктор, а просто какой-то шарлатан, — суховато заметила Мариэтта.

— Может, и шарлатан, — не стала спорить Адрианна, — но у него есть хорошие результаты, и поэтому его можно простить. Когда мы будем писать Элене ответ, должны сообщать только хорошие новости. У нее очень доброе сердце, и она никогда не испытает к тебе черной зависти за то, что ты забеременела раньше ее.

Мариэтта кивнула в знак согласия. Она очень обрадовалась тому, что забеременела, и от всей души желала того же Элене. Стадия тошноты и рвоты по утрам миновала, и она с удовлетворением отмечала, что день, когда она подарит своему Доменико наследника, приближался. Мариэтта ни на секунду не сомневалась, что у нее родится мальчик. Доменико поддразнивал ее за такую уверенность, но она, сама не понимая почему, была абсолютно в этом уверена. Мариэтта понимала и то, что сдержанность Доменико в выражении его радости объяснялась неудачами его прежней супруги, как и его постоянное беспокойство и забота о ней, чтобы она, не дай Бог, переутомилась и лишний раз не нервничала.

Однажды, когда он выразил желание переставить маленькую шкатулочку с принадлежностями для шитья на другой столик, чтобы Мариэтте не пришлось утруждать себя, она рассмеялась и крепко прижалась к нему своим молодым и здоровым телом.

— Посмотри на меня! Неужели ты не видишь, что я бодра и здорова? И поэтому я обещаю тебе, что все будет в порядке.

Он положил руки на бедра, почувствовав сквозь пышные складки просторной юбки, как они непривычно широки, куда там его покойной Анджеле до Мариэтты, у той бедра были узкими, и вообще она имела мелкую кость, и теперь Доменико нисколько не сомневался в том, что его пышущая здоровьем супруга сделает их брачный союз совершенным до конца, подарив ему однажды такого же здорового сына и наследника.

Когда Доменико ушел, Мариэтта извлекла из шкатулки распашонку, которую она шила для ее будущего первенца. Воткнув иголку с ниткой в нежный батист, она замерла в раздумье, и шитье легло на колени. Она поняла, что неуверенность и беспокойство Доменико лишний раз доказывало, что мысли его все еще занимала Анджела.

Неожиданно ее память вернулась к событиям последних нескольких месяцев, когда она продолжала обследование дворца. Однажды утром она отперла дверь в одну из комнат, которая на плане обозначалась, как его кабинет. Там стоял массивный стол с инкрустированной столешницей, ореховые книжные шкафы, масса разного рода документов в выдвижных ящиках. Она не переступила порог этой полузаброшенной комнаты, наоборот, даже попятилась — чувство было таким, будто получила увесистую пощечину, увидев три портрета Анджелы. Вместе с одним из них, который она видела впервые, два уже знакомых стояли у стены, и Доменико мог постоянно видеть их перед собой, когда уходил сюда работать. С тех пор она больше никогда даже не заглядывала в этот кабинет.

Лупанарий (от лат.) — публичный дом. (Здесь и далее прим. переводчика).

Коммедьи дель арте — комедийный жанр, возникший в Северной Италии около 1550 года, основанный на импровизации. Главные персонажи Коммедья дель арте — Коломбина, Арлекин, Труффальднио, Бригелла и некоторые другие.

Мурано — одни из островов в Венеции, где сосредоточилось основное производство стекла и изделии из него, стекло Мурано отличалось многообразием форм и цветовой гаммы.

Маэстра — ученица.

Пиета — от итал. pieta — жалость, сострадание.

Sаlа del trono (итал.) — тронный зал (прим. пер.).