Когда Мариэтта ходила на седьмом месяце, Доменико собирался отправиться в Санкт-Петербург с весьма важной дипломатической миссией, и вряд ли стоило надеяться на его возвращение до того, как Мариэтта разрешится. Он очень не хотел покидать ее в такое время, но иного выбора у него не было. Разумеется, принимались все необходимые меры, чтобы постоянно следить за состоянием ее здоровья, врач, да и Адрианна обещали быть с ней, лишь только начнутся роды. Кроме того, Доменико оставил Антонио, чтобы тот позаботился о ее безопасности, если возникнет такая необходимость.

Когда пришло время отъезда, Доменико выглядел мрачным и озабоченным. Мариэтта обняла его за шею и, улыбаясь, глядела ему в глаза.

— Не волнуйся. Единственное, чего я хочу, чтобы ты завершил все свои дела и как можно скорее вернулся.

— Ты Думаешь, я этого не хочу? — Он нежно взял в ладони ее лицо. — Ведь я люблю тебя, Мариэтта.

Впервые он произнес эту фразу в трезвом уме, а не снедаемый желанием.

— И я тебя, — прошептала она в ответ.

Такое признание Доменико придало совершенно иной смысл прощанию. Конечно, Мариэтте очень хотелось, чтобы эта фраза, идущая от сердца, прозвучала раньше, ведь ей столько нужно было сказать ему, а теперь выходило, что ей придется дожидаться его возвращения.

— До свидания, любовь моя, — он снова нежно поцеловал ее. — И не забывай быть внимательной к себе.

Она вышла на балкон и, стоя у колонн, провожала взглядом гондолу, пока она не скрылась за горизонтом. Задумавшись, Мариэтта оперлась локтем о холодный мрамор колонны. Значит, Доменико все же убедился, что вторая любовь, нисколько не умаляя значения первой, тоже обретает свое право на существование.

Жизнь Мариэтты изменилась с отъездом Доменико. Она сильно урезала число светских визитов, ограничившись лишь встречами с самыми близкими друзьями. Антонио был к ней очень внимателен, и не проходило дня, чтобы он не заглянул во дворец, часто оставаясь у нее на ужин. Со дня на день ожидалось прибытие из Парижа Элены, а Филиппо Челано уже вернулся из своей поездки в колонии. От Элены пришло еще два Письма, оба минорные по тону, и Мариэтта с Адрианной прочли между строк, что подруге не давала покоя тоска по дому.

Антонио, не представлявший себе, чтобы хоть один вечер прошел без какого-нибудь развлекательного мероприятия, не уставал упрашивать Мариэтту пойти с ним на очередной бал или концерт.

— Нечего тебе здесь в одиночестве сидеть, — убеждал он ее в один из вечеров, когда со времени отъезда Доменико миновал уже месяц. — Ну хоть разок покажись на людях и развейся немного.

Она улыбнулась.

— Ну, я ведь не совсем одна, вон сколько слуг и горничных. Нет уж, лучше я улягусь пораньше с книгой и почитаю перед сном.

— Вот уж невидаль какая — с книгой, — продолжал Антонио упрашивать, глаза его блестели. — Я-то подумал, что ты скажешь — с любовником, — поддразнил он Мариэтту.

Она лишь рассмеялась в ответ на это.

— Знаешь, отправляйся-ка ты лучше по своим делам.

— Ты много потеряешь, Мариэтта, если не пойдешь со мной, поверь. Мы с компанией друзей решили попытать счастья в одном из казино.

Вообще-то ей ведь ничего не стоило скрыть свой заметно увеличившийся живот в складках широкой юбки, да еще если сверху накинуть что-нибудь… Но компания, в которой Антонио проводил большую часть времени, была чересчур уж шумна для нее, а это явно не отвечало ни ее нынешнему состоянию, ни настроению.

И Антонио отправился на встречу со своими приятелями, как и уговаривались. Придя в казино, они немного поболтали за бутылкой вина, затем компания разделилась — каждый отправился в соответствий со своими предпочтениями к игорным столам, кто сел за ломбер, кто пожелал метнуть кубик для игры в кости. Антонио устроился за столом, где ставки были высшими, и постепенно стал выигрывать у своего партнера, сидевшего напротив, в котором спустя некоторое время узнал своего врага Филиппо Челано. И хотя оба были в баутах и каждый строго придерживался правил хранить молчание за столом, чутье подсказало Антонио, что и его узнали, поскольку ход игры резко изменился — она стала ожесточенней.

Да и сам Антонио тем временем без конца взвинчивал ставки и, несмотря ни на что, ему продолжало везти. Мало-помалу вокруг их стола стали собираться любопытные зрители, желавшие собственными глазами убедиться, каким феноменальным иногда может стать везение, и Антонио по растущему раздражению партнера понял, что всегдашнее хладнокровие стало изменять Челано. Что касалось денег, то Филиппо вряд ли могло сильно беспокоить то, что он уже проиграл сумму, равную небольшому состоянию, но сам факт того, что он проигрывал не кому-нибудь, а Торризи, становился невыносимым, и Филиппо никак не мог примириться с этим. Он давно искал повода развязать большую войну, будь это самый что ни на есть незначительный эпизод или прямое оскорбление.

И снова карты легли в пользу Антонио. Его глаза торжествующе блеснули в отверстиях маски в ответ на неистовую ярость его партнера по игре. Теперь уже и зрители понимали, кто есть кто, и мгновенно все казино узнало, что между Челано и Торризи идет битва в карты. Остальные столы понемногу опустели, и толпа вокруг стола, где сидели Филиппо Челано и Антонио Торризи, становилась все гуще.

Когда последний из золотых дукатов перекочевал через стол к Антонио, тот поместил деньги в кожаный мешочек, лежавший тут же, и затем, поднявшись, поклонился своему противнику, после чего, как бы желая поставить точку в этом сражении, выигранном им, бросил одну из золотых монет Филиппо Челано.

Зарычав, Филиппо тут же вскочил и ударом ноги отбросил кресло, в котором сидел, затем круто развернувшись, поспешно вышел из игорного зала и покинул казино. Антонио праздновал победу. Люди вокруг аплодировали ему, его друзья одобрительно похлопывали его по плечу, а некоторые женщины даже отважились поцеловать его. Победно размахивая своим довольно-таки увесистым мешочком и под руку со своей пассией — куртизанкой, они направились на квартиру той, чтобы предаться сладостным утехам.

Поздно ночью, уже под утро, она внезапно проснулась и увидела, что он стоит одетый. Лениво, как кошка, потянувшись, женщина снова закрыла глаза, но секунду спустя, услышав, как он развязывает кожаные тесемки, она снова открыла их и с восторгом стала смотреть, как он сыплет монеты прямо ей в постель, тут она вскрикнула и в порыве жадности стала прикладывать монеты к своим обнаженным грудам.

Смеясь, он вышел от нее и направился к дому. Было еще темно, но свечи в фонарях, освещавшие улицу, или одинокая лампочка в каком-нибудь из окон, помогали ему ориентироваться, пока он выбирался из лабиринта улочек и переулков. Время от времени из-под его ног увертывалась крыса, на которую он был готов уже наступить. Нападения грабителей он не боялся. Эти, обделывая свои темные делишки, в основном предпочитали шастать в людных местах.

И вдруг, едва его нога ступила в один из знакомых переулков, перед ним выросли несколько силуэтов, лиц он не мог видеть из-за фонаря, зато услышал, как со свистом из ножен выхватились рапиры. Когда его рука привычным жестом потянулась к оружию, он сумел разобрать в одном из рослых, плечистых мужчин, хоть ты был в маске, своего партнера по картам Филиппо Челано, стоявшего в центре группы.

— Что вам нужно? — резко потребовал Антонио.

— Ты нечестно играешь, Торризи!

Это было смертельным оскорблением, разрешить которое могли лишь рапиры, уже выхваченные из ножен. Антонио почувствовал неприятное прикосновение шпаги сзади между лопатками и тут же, рывком увернувшись, прижался спиной к стене дома. Обернувшись, он узнал в этом шутнике Аль-визе Челано, который с глуповатой ухмылкой уставился на него.

— Вот ты и у нас в руках, Торризи!

— Ну так что же ты ждешь? — взревел разъяренный Антонио, и голос его отдался эхом по стенам переулка. — Ну, давайте! Где же вы? — Он угрожающе выставил вперед рапиру. — Налетайте все разом — ведь так лишь трусы поступают! Такие, как вы!

Антонио уже подумывал о том, чтобы резко броситься вперед и попытаться прорваться через заслон, Филиппо, взбешенный его словами, жестом приказал своим людям отойти, а сам вышел вперед.

— Этот спор должен быть разрешен лишь нами двоими! — рявкнул он. — Никто больше не должен пролить твою поганую кровь! Это удовольствие я доставлю себе сам!

И Филиппо, отступив на шаг, сбросил свой узорчатый сюртук, швырнув его вместе с треуголкой кому-то из стоявших рядом, но маску предпочел оставить. Люди, услышав крики и заметив свет фонарей, стали высовываться из окон. Ночные гуляки с интересом останавливались и тоже жаждали поглазеть на дуэль. В одном из близлежащих казино открылась дверь, и оттуда вышли четверо мужчин с картами в руках. Увидев, что Антонио один, они быстренько сложили их, попрятали по карманам и направились к нему. Самого старшего из них Антонио хорошо знал, и они поздоровались.

— Доктор Гауло? Это вы? Возможно, понадобятся ваши услуги.

— Это вы в этой бауте, синьор Торризи? — осведомился в ответ доктор, узнав Антонио по голосу. — Двое моих друзей готовы быть вашими секундантами.

И тут же один из них забрал у Антонио его шляпу и плащ. Двое противников, встав как раз посередине площади, стали медленно сходиться. Огонь невесть откуда взявшихся факелов бросал мерцавшие блики на их лица. Оба — и Филиппо, и Антонио — знали, что им предстоит сражаться не на жизнь, а на смерть.

Мрачно они отдали друг другу формальный салют рапирами. И вот звон стали о сталь возвестил о начале дуэли. Оба свирепо набросились друг на друга, и каждый удачный выпад или ловко отраженный удар вызывал в толпе, которая быстро росла, вскрики восхищения. Уже после нескольких первых пассов Филиппо получил легкий укол в плечо, да и рукав белой рубашки Антонио тоже окрасила кровь. Было видно, что оба опытные бойцы. С необычайной ловкостью они то сходилась, то вновь отпрыгивали друг от друга, словно летая по камням площади, но вскоре стало заметно, что один из них понемногу стал добиваться преимущества. Один раз, когда Антонио ударился спиной о каменное ограждение фонаря, Филиппо чуть было не поддел его своей рапирой, но тому удалось вовремя увернуться от удара. Камни площади вновь окропила кровь, и шум в толпе усиливался, впечатление было такое, что люди присутствовали на каком-то петушином бою, а не на дуэли, которые обычно происходили в безлюдных местах и, как правило, почти без свидетелей. Тем временем продолжала сверкать сталь клинков, звенели гарды, если противникам случалось сцепиться рапирами, пот застилал им глаза, их взмокшие от пота рубашки повисли и прилипали к телу, будто кто-то окатил их из ведра. Антонио потерял бант, удерживающий его волосы, и теперь они, прилипнув ко лбу, мешали ему видеть своего противника.

Постепенно и Филиппо, и Антонио уставали, да и нанесенные ими друг другу раны давали о себе знать. В начале сражения силы обоих противников были приблизительно равными, и в толпе даже начинали делать ставки на то, кто из них выйдет из этой схватки победителем. Когда клинок рапиры Филиппо пронзил левое плечо Антонио, отчаянно завопила какая-то женщина, и когда Филиппо выдернул клинок, Антонио вдруг пошатнулся, но сумел устоять на ногах. Он видел, как его противник готовился перерезать ему горло. Но, ловко отпарировав этот удар, он, собрав последние силы, с размаху воткнул свою рапиру прямо под ребра Филиппо. Брызнула кровь, и Антонио, отскочив в сторону, увидел, как Филиппо, застонав, присел и затем повалился на камни площади.

Антонио так и продолжал стоять с рапирой в руках, не двинувшись с места. Он чувствовал себя настолько обессиленным, что не мог идти. К лежавшему Филиппо бросился врач. И тут же краем глаза Антонио увидел, как блеснул стилет, и сообразил, что кто-то из Челано вздумал подвести черту под этой дуэлью. Поняв, что теперь его жизнь зависит от того, успеет ли он убежать, он, не обращая внимания на крики секундантов, желавших помочь ему и выступить на его стороне, отчаянно работая локтями, стал продираться сквозь толпу. Повсюду стали раздаваться возмущенные крики, женщины кричали ему вслед, что он своей кровью испачкал их дорогие одеяния, но Антонио сумел выбраться, и толпа сомкнулась, не желая пропустить преследователей и допустить еще большего кровопролития. Он и сам не верил, что у него еще остались силы на то, чтобы спастись бегством, и хотя он чуть было не свалился, все же довольно скоро добрался до какого-то канала и в свете фонаря увидел гондолу. Из последних сил махнув гондольеру, мешком упал на дно лодки.

Мариэтта уже почти спала, когда услышала легкий стук в дверь. Встав и подойдя к двери, она заметила, что на пороге стоит ее встревоженная камеристка и с ней кто-то еще.

— Что случилось, Анна? — спросила Мариэтта, но прежде чем та успела ответить, из-за ее спины вышел залитый кровью Антонио. Она не смогла сдержать крик испуга — в первую секунду ей показалось, что это Доменико.

— Боже милосердный! Что с тобой произошло, Антонио? — Она в отчаянии прижала руки к груди, сердце ее отчаянно билось, она тряслась от страха. Когда он подошел поближе, она поняла, что дело обстоит еще хуже, чем ей показалось вначале. Кровь заливала ему лицо, струясь из раны на лбу.

— Я не хотел тебя беспокоить, может быть, я сейчас ужасно выгляжу, но раны мои не опасны. Вот только с левым плечом хуже. Я не могу двинуть рукой.

— Ты сражался на дуэли! — внезапно осенило Мариэтту. Она нащупала ногами бархатные домашние туфли, тут же поспешила Анна, услужливо подавая своей госпоже халат. — С кем?

— Я убил Филиппо Челано.

Она лишилась дара речи и побледнела так, что Анне показалось — она вот-вот упадет в обморок, даже губы ее стали белыми.

— Расскажи мне все по порядку, а я промою и перевяжу твои раны, — еле слышно произнесла Мариэтта. Она понемногу приходила в себя. — Сейчас Анна принесет теплой воды и чистые салфетки и вообще все, что нам потребуется.

— Синьора, с вами все в порядке? Вам не плохо? — обеспокоенно спросила служанка.

Взяв себя в руки, Мариэтта успокоила ее:

— Нет, нет, все нормально, можешь не беспокоиться. И поторопись, Анна.

— Нет, подожди, — крикнул ей вслед Антонио, когда женщина стала поспешно уходить. — Нам понадобится и лодка. Пусть кто-нибудь из лакеев позаботится о ней. — И потом, когда служанка удалилась, объяснил Мариэтте, в чем дело. — Мне нужно срочно покинуть Венецию. Челано не оставят меня в покое. Поэтому я не мог пойти к себе домой.

Она отвела его в комнату, где находилась ванна, кровь продолжала идти.

— Что еще может тебе понадобиться? — спросила она, разрывая батист его рубашки, чтобы осмотреть рану. Видя, что ничего серьезного нет, она приложила к ней салфетку и наскоро перевязала руку принесенным Анной полотенцем.

— Одежда, деньги. И еще баута.

Анна помогла ей как следует перевязать его раны, приложив смоченную какими-то снадобьями вату по обеим сторонам плеча. А рана на лбу была совсем пустяковой, кроме того, имелось несколько незначительных царапин и ссадин, но все это не представляло опасности.

— При первой же возможности найди какого-нибудь врача, — настаивала Мариэтта, — потому что сделанного мной мало для того, чтобы раны быстро и без осложнений зажили.

Она достала одежду, сунула в дорожный мешок несколько рубашек, не забыв положить и бритву. Анна выполнила то, что просили, и доставила двух здоровяков-лакеев, которые могли взять на себя роль вооруженной охраны. Третий лакей помог Антонио переодеться. В спальне Мариэтты Антонио появился несколько минут спустя, и она видела, что без посторонней помощи он передвигаться не может. На нем был плащ, скрывавший его раненую руку на перевязи.

— Я — твой вечный должник, Мариэтта, — поблагодарил он, и его губы снова скривились от боли. Таким серьезным она еще никогда его не видела, потому что для истинного венецианца нет наказания суровее, чем бегство из Венеции, будь оно продиктовано приговором суда или совершается на добровольной основе. — Ты спасла мне жизнь, — сказал он, и, поцеловав ее в обе щеки на прощание, улыбнулся ей. — И желаю тебе родить здоровяка, который будет мне племянником. Хочу надеяться, что сумею увидеть мальчика, когда он вырастет. А теперь, прощай, моя невестка!

— Будь осторожнее, Антонио, — пожелала она.

Он кивнул и уселся на сцепленные вместе руки двух сопровождавших его лакеев, которые отнесли его вниз к лодке.

Как только Антонио уехал, Мариэтта без сил опустилась в кресло, в полном изнеможении от событий последних часов — кружилась голова, ее тошнило. Анна помогла ей улечься в постель, и едва голова коснулась подушки, как ей стало намного лучше. Не было необходимости предупреждать Анну о том, чтобы ночной визит Антонио оставался в тайне. Среди слуг Торризи не было таких, которые бы вольно или невольно желали облегчить задачу Челано выследить одного из родственников их хозяев.

На следующий день Мариэтта узнала, что Филиппо не погиб, а только тяжело ранен, и витает между жизнью и смертью. Это мало успокоило ее, потому что ничего не меняло в дальнейшей судьбе Антонио. Чтобы дуэль пришла к развязке, необходимо было, чтобы кто-нибудь из противников оказался убитым, если Филиппо суждено выжить, то дело на этом не закончится. Интрига эта будет ждать нового кровавого вмешательства, как опухоль — ножа хирурга. Мариэтта отправила специального курьера в Санкт-Петербург к Доменико, но вполне возможно, что он уже выехал оттуда, и они могли разминуться где-то в пути.

Она никому, даже Адрианне, не сказала, как ужасно чувствовала себя уже в течение нескольких дней, с той самой кошмарной ночи. Ддрианна регулярно навещала ее, часто приводя с собой и своих детей. Недели через три после этой злосчастной дуэли они с Адрианной сидели и пили кофе. Дети резвились с игрушками, которые специально для них Мариэтта держала у себя в доме. Старший сын Адрианны особенно любил свою маленькую флотилию из венецианских корабликов, с которыми они играли, вместе с Доменико.

— Каждый день, который проходит без каких-либо новостей от Антонио — добрый день, — призналась Мариэтта. — Это означает, что Челано так и не удается напасть на его след, впрочем, мы не можем быть абсолютно уверены до тех пор, пока они не вернутся в Венецию.

— Филиппо, как я слышала, не сдается, — сообщила Адрианна. — Это, по крайней мере, на какое-то время избавит Элену от его излишнего внимания и придирок. А она вот-вот должна приехать. Вчера мне кто-то сказал, что Филиппо, возможно, вообще не сможет больше ходить.

Мариэтта покачала головой.

— Сказки, да и только. Кто может это знать?

Время от времени возникали слухи, что Антонио, дескать, схватили и со дня на день привезут в Венецию, другие же утверждали, что его заколол на дуэли Альвизе. Но когда братья Челано вернулись несолоно хлебавши, то эти слухи вмиг исчезли. Как хотелось Мариэтте, чтобы Доменико был рядом и смог бы развеять все эти страхи, но он находился еще за тридевять земель. Время шло, и через несколько дней он уже должен появиться здесь. Два или три часа Мариэтта ежедневно просиживала за клавесином, играя самые любимые свои произведения, и как раз уже доигрывала последние ноты маленького адажио, когда к ней явился один из секретарей Доменико с какой-то папкой в руках.

— Прошу прощения, синьора. Не знаю, пожелаете ли вы сохранить это. Я занимался бумагами синьора Торризи, выбирая ненужные, когда нашел вот это — здесь стоит ваше имя.

Она с улыбкой поблагодарила его, решив, что Доменико задумал какой-то небольшой сюрприз для нее.

— Положите это на стол. Позже я займусь этими бумагами.

Положив папку, секретарь вышел. Мариэтта, пододвинув кресло поближе к столу, взяла в руки кожаную папку с золоченой надписью «Синьора Торризи» в правом углу. Развязав тесемки и открыв ее, она ожидала обнаружить письмо Доменико, но наткнулась на множество каких-то исписанных листков бумаги. Почерк был ей незнаком. Погрузившись в чтение первого из них, она поняла, что речь шла о ней. Это было какое-то сообщение, а попросту говоря, донос. Улыбка исчезла с ее лица, когда она взглянула на дату — 1780 год, время карнавала, как раз тогда, когда ее любовный роман с Аликсом достиг апогея.

Она читала дальше и убеждалась в том, что перед ней тщательнейший отчет о ее жизни, причем не только о ее детстве, но и о том, при каких обстоятельствах она оказалась в Венеции, как училась в Оспедале, и далее следовала информация о ее встречах с Аликсом. Каждое из сообщений относилось к разному времени. По мере того как она прочитывала их, начинала понимать, что за ней шпионили, когда она встречалась с Аликсом. В конце концов, Мариэтта добралась до письма Анджелы, и ей сразу бросилась в глаза фраза о том, что он должен будет жениться на девушке из Оспедале, если когда-нибудь ему суждено будет остаться вдовцом. Мариэтта захлопнула папку, положив на нее ладонь, будто опасаясь, что она вдруг сама по себе откроется, и продолжала сидеть за столом, подперов щеку ладонью. Мысли в ее голове перепутались. Значит, Доменико женился на ней лишь из соображения обязательств перед супругой. Ей была невыносима мысль о том, что за ней шпионили. Шпионили тогда, когда она сидела, обливаясь слезами, на той самой каменной скамейке, после того как Аликса уволокли от нее люди графа де Марке. Видимо, судьбе было мало того, что она была обречена жить с Доменико в условиях витавшего над ними призрака ее предшественницы. Анджела по-прежнему занимала значительное место в мыслях ее мужа, а теперь она вставала из могилы, чтобы замахнуться на ничем не омрачаемую доселе радость Мариэтты и ее веру в то, что любовь Доменико исходила и исходит от него самого. Какое счастье, что сейчас он находился вдали от нее! Боль постепенно сменялась гневом и смутным желанием отомстить, хотя кому мстить и за что она не знала.

Взяв папку и прижав ее к груди, она в задумчивости стала мерять шагами гостиную. Нет, она не расстанется с этой папкой, не станет ни сжигать ее, ни выбрасывать. Придет время, и она потребует объяснений!

Мариэтта снова вызвала секретаря.

— Будьте добры, положите туда, где это лежало раньше.

— Разумеется, синьора, — секретарь, учтиво поклонившись ей, вышел.

Это происшествие ужасно расстроило и разозлило Мариэтту. Она продолжала расхаживать по гостиной, затем стала бесцельно ходить по дворцу, не задумываясь о маршруте, ее переполняло смутное желание что-то совершить, решиться на какое-то действие. Ей вдруг захотелось уехать, убежать из этого дворца, бросить все, исчезнуть! Но было кое-что, что следовало сделать незамедлительно. Она послала за одним из лакеев.

— Соберите все, что имеется во дворце, относящееся к покойной синьоре Торризи. Тщательно и аккуратно все сложите, упакуйте и отнесите на чердак.

— В кабинете синьора Торризи есть несколько ее книг на полках. — Он решил тактично напомнить, что в кабинете никто и никогда ни к чему не притрагивался и что он самолично сдувает там пыль.

— Их вы можете оставить.

Накинув плащ, Мариэтта вышла из дворца через одну из дверей, которая вела в переулок, и направилась к дому Адрианны. Боль в спине, которая донимала ее, с сегодняшнего утра стала ощутимее, но Мариэтта отнесла это на счет того, что ей довольно долго пришлось идти пешком. На ее стук отперла служанка.

— Синьора Савони рядом, — объявила девушка.

Не так давно Леонардо приобрел дом, примыкавший к тому, где располагалась их лавка по продаже масок и одна из квартир, которая предназначалась для управляющего. Его пока не было, но Адрианна не желала упускать возможность и обставила верхний этаж мебелью, там обычно проживали родственники Леонардо, когда им случалось приехать в Венецию погостить у него. Мариэтта, поблагодарив служанку, направилась к указанной двери и постучала. На втором этаже открылось окно, и выглянула Адрианна. Заметив Мариэтту, обеспокоилась.

— Боже праведный! Это ты? Сейчас впущу, только сойду вниз.

Она исчезла, и через несколько мгновений Мариэтта услышала, как изнутри отодвинули засов, после чего в замке заскрежетал ключ. Когда Адрианна отперла ей, Мариэтта вошла и усмехнулась.

— К чему такие предосторожности? У тебя что, мешок золота здесь?

Адрианна без улыбки ответила.

— Здесь Элена! У нее начались схватки. Отец ребенка Николо Контарини. У них это началось еще до ее отъезда из Венеции. Очень хорошо, что и ты пришла. Она очень напугана.

Мариэтта, поначалу остолбенев, затем, придя в себя, бросилась вверх по лестнице.

— Я должна пойти к ней! — поднявшись до середины, она внезапно поняла, что это не просто боль в спине, а нечто другое, посерьезнее, ее ребенок шевелился в ней, но сейчас она не могла думать об этом. — Где сестра Джаккомина?

— Они вместе с Эленой приехали вчера поздно вечером. О том, что они здесь, известно лишь Леонардо, и после ужина он помог мне устроить их здесь. Разумеется, он не одобряет всего этого, но я умолила его держать язык за зубами. Сестра Джаккомина тоже ни словом не обмолвится об этих родах, потому что прекрасно понимает, что ей грозит от Филиппо Челано, если тот когда-нибудь узнает правду. Но она страшно боится, что я сама собираюсь принимать роды у Элены. Конечно, я никогда не стала бы тебя тревожить, но, коль ты уже здесь, может быть, поможешь? Ну, хотя бы посидишь рядом, когда она разрешится?

Мариэтта посмотрела на Адрианну долгим взглядом. Она помнила, что та не раз помогала акушеркам при родах своих подруг, но принимать роды самой — этого ей делать не приходилось.

— А может быть, все же следует обратиться за помощью к настоящему врачу или акушерке? — предложила Мариэтта.

— Нет, нельзя. Элену слишком хорошо знают в Венеции, чтобы такая тайна не вылезла наружу. Может быть, и правда, что мне не следовало привлекать тебя, потому что ты сама уже на сносях, и… все может быть. Мне поможет монахиня.

— Нет, нет, я остаюсь с тобой. Сестра Джакко-мина согреет воду и вообще позаботится обо всем.

Едва заслышав голос Мариэтты, монахиня вышла из гостиной и принялась обнимать ее своими коротенькими пухленькими ручками. Было видно, что парижская кухня пошла впрок — сестра Джаккомина округлилась еще больше.

— Ой, это такая беда, Мариэтта! Я ведь ни о чем и подозревать не могла! Кто бы мог подумать? Такой милый молодой человек, но как же так? Это я виновата, что вовремя не заметила, что к чему…

Мариэтта ласково усадила ее на диван.

— Не расстраивайтесь. Просто двое полюбили друг друга и позабыли о том, что такое благоразумие и осторожность, это всегда бывает. А сейчас самое главное — помочь нашей Элене родить. Ведь вы уже пообещали, что никому не расскажете, это уже само по себе проявление огромной милости.

Лицо сестры Джаккомины выражало искреннее сочувствие.

— А как же иначе я могла поступить по отношению к той, которая была однажды моей воспитанницей в Оспедале? Разве Господь наш не призывает проявить милосердие к тем женщинам, что виновны в супружеской неверности? А Элена больше не станет грешить. Она уже написала Николо, что между ними все кончено.

Мариэтта понимала, каково было Элене прийти к такому решению, несмотря на то, что его рано или поздно все равно потребовалось бы принять. Когда она вошла в спальню, где находилась Элена, та издала крик радости, пытаясь подняться.

— Ты здесь! Адрианна говорила мне, что нельзя посылать за тобой, потому что у тебя самой вот-вот начнется!

— Я рада, что оказалась здесь, — вид Элены внушал ей тревогу. Дорога, должно быть, не на шутку измотала ее. Когда Мариэтта уселась на краю постели, Элена в знак благодарности сжала ее руку, было видно, как она страдает — от боли на лбу ее застыли крупные капли пота. Подошедшая Адрианна смахнула их салфеткой, смоченной в розовой воде.

— И, пожалуйста, не чинись и кричи вовсю, — посоветовала Адрианна. — Здесь, кроме нас четверых, никто тебя не услышит. Стены здесь дай бог, какие толстые, а окно выходит на пустой склад. Можешь себе кричать, сколько духу хватит. На нас не обращай внимания. Мариэтта тоже поможет мне принять рода, так что не беспокойся. А сейчас я вас ненадолго оставлю.

Когда Адрианна ушла, Элена вымученно улыбнулась.

— Знаешь, Адрианна приняла меня в свой дом, как родная мать. Она так добра ко мне. Я знала, что она меня не выгонит на улицу. — Ее глаза расширились. — Но я все равно боюсь. Нет, я не за себя боюсь, а за моего ребенка. Я ведь даже написала тебе вчера вечером письмо, на тот случай, если не выдержу родов и умру, потому что ты единственная, к кому я могу обратиться. Адрианна, конечно, взяла бы ребенка, если бы могла. Но ведь Леонардо ни за что не даст ей этого сделать. Он ведь считает меня распутницей, да я, наверное, и есть такая. — Очередной приступ боли заставил ее на минуту умолкнуть. — Но я люблю Николо, и он любит меня, — продолжала она, отдышавшись. — Ведь если бы мой брак как-то можно было аннулировать, то я без слов пошла бы на это. А сейчас дело обстоит так, что он в плену у всех обстоятельств у себя дома во Флоренции, точно так же, как и я в плену у Филиппо.

— Оставь все эти страхи и лучше расскажи мне, о чем ты там написала. Что, может быть, Николо заберет ребенка? Ты хочешь, чтобы я взяла на себя передачу ему ребенка?

— Он вообще ничего о нем не знает. Мне удалось скрыть от него свою беременность. Если у меня родится девочка, я хочу отдать ее в Оспедале. Я сумею потом сделать так, чтобы она стала моей крестницей, это обеспечит Мне доступ к ней, как это было с нашей Бьянкой. А когда она станет достаточно взрослой, я смогу рассказать правду. — Снова она была во власти схваток, но на этот раз, не выдержав, закричала. Мариэтта вытерла ее горевшее лицо салфеткой.

— А если у тебя родится мальчик? — спросила Мариэтта, когда схватки отошли. — Но тогда-то уж явно он должен быть у отца.

Элена возбужденно заговорила.

— Николо получит своего сына. Я не могу лишить мальчика всех преимуществ, которые у него будут, если воспитанием займется хороший отец.

— Я все сделаю так, как ты скажешь.

Все время, которое Мариэтта провела, сидя на краю постели Элены, ее не отпускала боль, а в течение последнего получаса она даже усилилась, но она терпела, покуда было можно. Ничего, Элена вот-вот должна родить, и тогда она со спокойной душой может отправляться домой. Конечно, трудновато будет забраться в гондолу, но ничего, как-нибудь она это осилит.

В конце концов потребовалась помощь сестры Джаккомины — перед самыми родами у Элены пошли воды, и при этом ее пронзила такая боль, что она впала в беспамятство. А у Мариэтты тем временем началось то же самое. Бедная Адрианна была вынуждена разрываться между ними двоими — оставив Элену на несколько минут, она должна была отвести Мариэтту в соседнюю спальню, переодеть ее там в одну из ночных сорочек Элены, уложить в постель и снова бежать к Элене.

Теперь эта пытка началась и для Мариэтты. Сестра Джаккомина старалась изо всех сил, Мариэтта кричала как резаная, и ее крики сливались с криками ее подруги в соседней спальне. А для Адрианны, казалось, время перестало существовать, женщина боролась за одного ребенка, в то время как вот-вот мог заявить о себе и второй. Она не знала, к кому ей кинуться. Наконец, обе подруги разрешились почти одновременно. Дочь Элены родилась на несколько минут раньше того, когда мертвым мальчиком разрешилась Мариэтта, которая некоторое время оставалась одна. И когда перепуганная Адрианна вбежала в спальню, где находилась Мариэтта, она увидела, как мать пытается дотянуться к своему внешне не внушавшему никаких опасений новорожденному.

Дважды просыпалась в эту ночь Элена от криков отчаяния своей подруги. Леонардо поставил в известность прислугу дома Торризи, что синьора Торризи остается на ночь у него и его супруги, но истинную причину сообщать, разумеется, не стал. Мариэтта и слышать не хотела о череде соболезнований и сочувствий от своих друзей и недругов, знакомых и родственников мужа. Элена рвалась к ней, но Адрианна строго-настрого запретила им обеим даже подниматься с постелей.

На рассвете Элена уже кормила свою дочь, которую она окрестила в честь своей матери Елизаветой, и гладила крошечную головку малышки со странно-нежным неиспытанным чувством. Адрианна, которая вместе с сестрой Джаккоминой всю ночь не смыкала глаз, выглядела как тень и прилегла ненадолго.

— Как Мариэтта? — спросила Элена.

— Мариэтта в неутешном горе, — печально ответила Адрианна. — Не увидь она своего ребенка, все было бы по-другому. Я очень за нее боюсь. Мне приходилось видеть женщин, которые после неудачных родов впадали в сильную меланхолию. — Она хоть в состоянии уснуть?

— Немного прикорнула, но это еще ночью. А сейчас она почти все время либо плачет, либо просто неподвижно лежит и ни с кем не говорит, как сейчас. Просто уставится в потолок и все, и слезы текут по щекам.

— А когда мне можно пойти к ней?

— Следует немного подождать, — Адрианна сделала паузу. — И, пожалуйста, не бери с собой Елизавету. Не сыпь ей соль на рану.

Элена ничего не ответила, но она еще вчера вечером приняла решение о том, как будет действовать. И когда Адрианна решила спуститься вниз, чтобы помочь сестре Джаккомине, которая занимались стряпней на кухне, Элена нежно поцеловала спою дочь.

— Хотела и надеялась побыть с тобой хоть чуточку подольше, — прошептала она ей, — но я всегда буду тебя любить.

Поднявшись с кровати, она босиком направилась в соседнюю комнату. Увидев ее, Мариэтта вздрогнула и с тоской во взоре взглянула на младенца в руках Элены.

— Хорошо, что ты принесла свою Елизавету, а то я уже спрашивала, как она там.

— Я не показать тебе принесла ее, — сказала Элена, усаживаясь на край постели. — Я хочу отдать ее тебе, — и с этими словами подала девочку Мариэтте.

Елизавета, словно понимая, что сейчас в ее жизни происходит что-то бесконечно важное, открыла глаза и повернула пока еще неосознанный взгляд на свою будущую мачеху. Лицо Мариэтты уподобилось лицу Мадонны — с такой нежностью она взирала на этот бесценный дар, только что вверенный ее заботам. Вся доброта, вся нежность, предназначенные ее ребенку, готовы были вылиться на эту девочку. Казалось, в Мариэтту вдохнули жизнь и наполнили ее душу покоем, тем покоем, что длился столь мимолетно и покинул ее, как только она осознала весь ужас происшедшего. Ей было-нелегко сейчас разобраться в своих мыслях.

— Но… но ведь ты говорила, что хочешь отдать девочку в Оспедале, — запинаясь, произнесла Мариэтта.

— Ей будет лучше, если она останется с тобой.

Никому из них, ни Мариэтте, ни Элене не пришло в голову, как на это может отреагировать Доменико, когда узнает. Поднявшись в спальню с подносом, на котором стоял завтрак, Адрианна, к своему удивлению, обнаружила, что здесь находится Элена, и не одна, а со своей новорожденной дочерью, и обе женщины устремили на малышку полный самозабвенной любви взгляд. Нет, здесь не требовалось никаких объяснений. Недоумевающая Адрианна подошла к изножью кровати.

— Что ты делаешь? — громче, чем следовало, вопросила она. И потом, повернувшись уже к Мариэтте. — А что скажет твой муж? Ты думаешь, он пойдет на то, чтобы принять ребенка, у которого в жилах течет кровь Челано?

На лице Мариэтты появилось выражение холодной решимости, она сильнее прижала девочку к себе, как бы стремясь защитить ее от посягательств.

— Доменико получит сына, когда придет время, а у меня будет этот ребенок, которого я смогу любить и заботиться ради Элены. А Доменико… что ж, значит, и у меня появится от него тайна, как у него самого есть тайны от меня.

Адрианне показалось, что роды временно лишили обеих рассудка. Мариэтта готовилась пойти на обман, даже не обман, а на настоящий заговор, а Элена обрекала себя на вечную тоску и чувство вины. Ведь окажись Елизавета в Оспедале, Элена имела бы возможность хоть изредка, но видеть ее, а здесь? Но в то же время только слепой мог не заметить, что принятое обеими матерями решение для самой Елизаветы было наилучшим.

Через пять дней Мариэтта с Елизаветой на руках в сопровождении Леонардо направилась домой, во дворец Торризи. Все эти дни они ухаживали за девочкой вместе, договорившись с Адрианной о том, когда Мариэтта будет приносить ребенка. Прежде чем отдать дочь Мариэтте, Элена поцеловала девочку на прощание, проявив чудеса отваги, но едва за Мариэттой и младенцем закрылась дверь, как Элена упала в обморок, а очнувшись, горестно стала заламывать руки. Она не могла вернуться домой до тех пор, пока не пропадет молоко, но, в конце концов, пришло время, когда ей пришлось возвращаться во дворец Челано. Это потребовало от них крайней осторожности, потому что Элена и сестра Джаккомина возвращались в Венецию морем. Леонардо сумел организовать все так, что их багаж даже прошел таможню, и проследил за тем, чтобы и Элена, и ее багаж прибыли во дворец одновременно, кроме того, все это происходило как раз в тот день, когда в порту Венеции, действительно, швартовался корабль из Франции. Элена позаботилась о том, чтобы сестра Джаккомина не попадалась на глаза Филиппо, потому что тот неизбежно ударился бы в расспросы, а это ничего, кроме неприятностей, не обещало. На самом же деле все вышло так, что как раз прибытие Элены и вызвало страшный переполох в доме. Встречать ее сбежалась вся прислуга.

— А где синьор? — спросила Элена.

— В библиотеке, синьора, — прозвучал краткий ответ.

Когда она вошла в просторное помещение библиотеки, с длинными рядами книжных полок во всю стену, она увидела Филиппо Челано, сидящего в кресле у одного из широких окон, рядом стояла прислоненная трость с позолоченной рукояткой, а ноги покоились на маленькой скамеечке.

— Что с тобой, Филиппо?

Он взглянул на нее с каким-то удивлением, и она из всех сил постаралась придать своему лицу приличествующее выражение сочувствия и озабоченности. Адрианна предупредила ее, что его лицо пострадало, но Элена все же умудрилась позабыть об этом, и глубокий шрам на лице от рапиры Антонио неприятно удивил ее.

— Значит, ты вернулась! Можно сказать, вовремя. Ты даже немного поправилась и теперь выглядишь лучше, тебе это идет. А об этом можешь не волноваться. — Он показал на шрам. — Я дрался на дуэли с Антонио Торризи, и никто не сумел вырвать победу у другого. Почему ты там остановилась? Тебя что, пугает мое лицо?

— Нет, — ответила Элена. Она подумала, что несмотря, а может быть, даже благодаря этому шраму, очень много нашлось бы женщин, которые сочли бы его красавцем, теперь у него был вид воина, вернувшегося с поля битвы. Подойдя к нему для подобавшего моменту поцелуя после долгой разлуки, она внутренне содрогнулась при мысли о том, что сейчас ее губы снова должны коснуться человека, внушавшего ей такое отвращение. Стоило ей нагнуться к нему, как он обхватил ладонями ее голову и прижался к ее губам своим дурно пахнувшим ртом, будто хотел откусить ей голову. Когда Филиппо хотел было обнять ее за талию, тело его вдруг дернулось и рот скривила гримаса боли, а на побелевшем лбу выступили капельки пота.

— Проклятая дуэль! Если бы я хотя бы поддел на клинок этого Антонио Торризи, тогда, по крайней мере, было бы за что принимать такие страдания. Впрочем, лекари говорят, что со временем все пройдет, они призывают меня к терпению. А вот его, как известно, у меня никогда не было. Но зато у меня теперь достаточно времени, чтобы обдумать способ рассчитаться с этим мерзавцем в отсутствии его братца. Он мне за все заплатит! За все до последнего гроша!

— Что ты задумал?

— Это не твоего ума дело, к тому же ничего еще окончательно не решено. Потребуется время, много времени. А тебя не это должно сейчас занимать. Теперь ты дома, и мы снова можем позабавиться. Все это время я чувствовал себя не очень-то хорошо, я соскучился по тебе. А теперь ты даже можешь сыграть для меня и спеть. Теперь все изменится к лучшему, раз ты снова дома.

— А твоя мать тоже здесь?

— Сейчас нет. Она приезжала сюда поухаживать за мной, и ей даже пришлось чуть побороться за мою жизнь. Вот так-то! — он цинично ухмыльнулся. — Странно все, тебе не кажется? Особенно, если принять во внимание, что она меня никогда особенно не любила в отличие от ее любимчика Марко. Хотя и другие тоже не пользовались ее особой благосклонностью. Мне кажется, она понимала, что лучше уж мне сесть на престол во дворце Челано, чем этому пьянчуге Витале, странному типу Альвине или даже Маурицио, хотя у него мозгов хоть отбавляй, но сердце мягкое, как у бабы. А если уж говорить об этом Пьетро, что. заперся в монастыре, так он в ее списке всегда стоял на последнем месте. Кстати, он был здесь, но ты его не застала.

Элену весьма удивило это сообщение, ей было известно, что Пьетро намеренно не уведомили о смерти Марко, и он узнал о ней лишь после похорон.

— А зачем он приезжал в Венецию?

— А затем, чтобы все думали, что я уже одной ногой в могиле. Вот Маурицио и послал за ним в монастырь, а это не ближний свет, и он приехал. И не зря — он сумел спасти мой глаз. Так что, благодаря стараниям Пьетро и моей матушки, я выжил.

— И синьора смягчилась по отношению к нему после этого?

— Она? Да ни за что! Ведь он же совершил преступление, по ее мнению, появившись на свет тогда, когда она уже считала, что вышла из того возраста, когда рожают детей. Моя мать не из тех, кто прощает. Тебе следовало бы уже это понять.

— У Лавинии все хорошо?

— Все хорошо, только вот устала она ужасно. У матери случился небольшой удар, когда она вернулась домой после того, как ей пришлось за мной ухаживать, и он превратил ее наполовину в инвалида. Поэтому Лавинии и приходилось день и ночь следить за ней и ухаживать.

Рука Филиппо сжала ее ладонь, Элене тут же захотелось отдернуть руку, но она превозмогла себя. Филиппо поглаживал своим большим пальцем ее ладонь.

— Понимаешь, я пока не смогу быть для тебя настоящим мужем до тех пор, пока не пройдет эта проклятая боль в ребрах, но, я думаю, ты сможешь удовлетворить меня и так, как я учил тебя.

Услышав это, Элена от души пожалела, что рапира Антонио Торризи не смогла пронзить ему сердце.

Доменико вернулся, когда Елизавете исполнилось восемь недель. После концерта в Оспедале Мариэтта обнаружила, что он дома. Ее сердце подпрыгнуло, стоило ей только увидеть его. Доменико слегка осунулся за время путешествия, но это делало его еще красивее. Слова радости, высказанные им, вернули ее к действительности и не дали броситься к нему в объятия.

— Значит, у нас прекрасная дочь, Мариэтта.

Когда он, заключив ее в объятия, стал кружить по залу, она почти простила его за обман.

Никогда еще он не был с ней таким нежным и одновременно страстным, как в ту ночь. Заметив легкую перемену в ее поведении, он, не понимая истинной причины этого, всеми силами старался уверить ее в том, что счастлив стать отцом дочери.

— Если случится так, что судьба будет посылать нам лишь дочерей, — великодушно заявил он, — то Елизавета станет наследницей и главой дома Торризи. И пусть мне придется сражаться со всеми за то, чтобы в законодательство внесли соответствующее изменение.

— Нет! — встревоженная тем, что Доменико вполне мог отважиться на такой шаг, Мариэтта прижала палец к его губам. — Этому никогда не бывать! И не думай об этом! У нас еще будут сыновья. И, рано или поздно, у Торризи будет настоящий наследник.

— Хорошо, хорошо, — принялся успокаивать ее Доменико. — Незачем волноваться по этому поводу раньше времени. — Он вдруг стал очень серьезным, весьма обеспокоенный такой ее бурной реакцией. — Мне хотелось, чтобы ты не печалилась.

Доменико, устав в дороге, так и уснул, не. выпуская ее из объятий, а вот к Мариэтте сон не шел. В каком же жутком и двусмысленном положении он оказался! Даже если она и пожелает сказать ему правду, это окажется невозможным, потому что дала Элене клятву молчать и не могла ее нарушить. Значит, им необходим сын, причем, как можно скорее. Ведь если получится так, что, несмотря ни на что, Елизавета, будучи представительницей клана Челано, унаследует все, это станет совершенно невероятным предательством, и к нему приложит руку она, Мариэтта. Как можно допустить такое?

Крестили Елизавету в церкви Санта-Мария делла Пиета. На роли крестных могли претендовать, разумеется, Адрианна и сестра Джаккомина, хотя монахиня почему-то отказалась.

— Не могу сказать, что не хочу этого, — объясняла сестра Джаккомина Мариэтте, — но, боюсь, для этого лучшей кандидатки, чем Бьянка, не сыщешь. Ведь она всегда так гордилась тобой и Эленой, да и вы обе тоже прекрасно относились к ней. И хотя ей всего десять лет от роду, девочка с сильно развитым чувством ответственности в отношении тех, кто младше, и вообще, очень любит малышей — добрая, никогда никого не ударит и никому не нагрубит. Мне кажется, для вашей Елизаветы нет другой крестной.

Мариэтте пришлось по душе предложение монахини и то, что она в который раз уже продемонстрировала отсутствие следов эгоизма. И Доменико тоже ничего против не имел. Он знал эту девочку и любил ее, она не раз приходила в сопровождении монахинь к ним в гости во дворец после их свадьбы.

Сама Бьянка с нескрываемым восторгом отозвалась на это предложение.

— Да, да, я очень хочу! Ой, как здорово! А можно мне будет держать Елизавету, когда ее будут крестить?

Мариэтта, которая специально для беседы с ней пришла в Оспедале, с улыбкой кивнула.

— Я не сомневаюсь, что Адрианна согласится.

Элена тайком наблюдала, как крестили ее дочь, из-за решетки, за которой они столько раз пели, как и тогда, когда здесь венчали Мариэтту и Доменико. Ей очень нравилось, что крестной выбрали их Бьянку, и она с нежностью смотрела, как девочка держала Елизавету. Элена не видела дочку с тех пор, как отдала ее в руки Мариэтты. Несмотря на их надежды, Элена начинала понимать, что обречена переживать тоску всякий раз, когда она увидит свою Елизавету. Но она не могла не присутствовать на таком торжественном для ее дочери событии, и пусть даже будет потом горевать.

Вскоре она встретилась с Мариэттой, которая представила ей полный отчет о том, как растет девочка, Элена давно и с нетерпением ждала этого. Ей очень льстило, что у них с Елизаветой глаза почти одного цвета, впрочем, если быть до конца объективным, у дочери не могло быть таких непередаваемых фиалково-синих глаз, какие у Элены. По какому-то велению судьбы, в волосиках Елизаветы стали появляться хорошо знакомые Элене медные тона, столь характерные для Мариэтты. А сама Мариэтта вспоминала, что это не ее плоть и кровь лишь тогда, когда встречалась с ее настоящей матерью.

К радости Доменико и Мариэтты, подал о себе весть Антонио. Он писал, что обосновался в Женеве. И это решение созрело не только потому, что Швейцария — независимое государство, но и вследствие того, что у него там обнаружились друзья — одна семья, которой он в свое время очень помог устроиться в Венеции во время карнавала. Он писал, что еще тогда увлекся их дочерью Жанной, но, согласно венецианским законам, не имел права жениться на ней. Теперь же, когда наступил такой момент, когда эти пресловутые законы стали ему нипочем, он собирается жениться на этой девушке и в перспективе войти в банковское дело, которое ведет ее отец.

— Слава Богу, это письмо хоть принесло нам добрые вести! — воскликнула обрадованно Мариэтта, едва прочитав его. Потом, внезапно осознав, что вряд ли могло радовать Доменико, что все его братья рассеялись по белу свету, успокаивающе положила руку ему на плечо. — Не печалься, ведь мы в любой момент можем поехать к нему.

— Я думал об этом. Мне, очевидно, удастся заехать к нему, когда случится очередная миссия в те края. — Доменико хмуро читал письмо, которое Мариэтта отдала ему. Дело было в том, что Женева не так уж далеко, чтобы Филиппо Челано не послал туда своих наемных убийц, если только ему удастся пронюхать о том, что Антонио там. Вероломству Филиппо Челано пределов нет, поэтому вряд ли следует рассчитывать на то, что он останется верным традиционной дворянской морали, которой могли похвастаться совсем еще недалекие его предки. А поскольку пока след Антонио для него потерян и дуэль до конца не разрешилась, то не исключено, что очень скоро и он сам станет мишенью для подлого нападения из-за угла.

И Элена решила ничего не сообщать Мариэтте, чтобы лишний раз не тревожить ее, что ей стало известно буквально сразу же после ее прибытия домой, во дворец Челано. Речь шла о заговоре против Доменико. Элена никогда не допускалась на так называемые деловые встречи, которые Филиппо проводил со своими родственниками и знакомыми, по она стала запоминать всех, кто приходил во дворец, и без зазрения совести подслушивала все разговоры, которые велись за закрытыми дверями. Иногда до нее доходили лишь обрывки фраз, но она всегда все записывала с указанием даты и времени, надеясь, что это однажды может понадобиться для того, чтобы своевременно предупредить через Мариетту Доменико о грозящей ему опасности. И хотя Элене доселе ни разу не приходилось встречаться с Доменико Торризи лично, вопрос о его безопасности являлся для нее жизненно важным по двум причинам: первое — он любимый муж ее лучшей подруги Мариэтты, второе — отчим ее дочери.

Постепенно Филиппо Челано полностью оправился от нанесенной ему раны. Его раздражение по поводу продолжавшихся неудачных попыток его супруги забеременеть всегда усиливалось во время визитов его матери во дворец. Конечно, синьора Челано была уже далеко не та, что раньше, что хоть и сдала, но язык ее не стал менее колючим, и глаза все еще несли в себе злорадный блеск.

— Элена никогда не сможет иметь детей, так что освобождайся от нее и заводи себе новую жену.

Он пристально посмотрел на нее из-под полуопущенных ресниц.

— Что ты предлагаешь?

— Ты же хитрый! Вот возьми и воспользуйся своей хитростью. Даже не припомню, чтобы кто-нибудь из твоих предков не смог отделаться от бесплодной жены или вообще от кого угодно, кто осмелился встать у них на пути. Что с тобой, Филиппо? Ты этого несчастного Торризи. и то не сумел прикончить, когда у тебя была возможность сделать это.

Это вызвало взрыв ярости.

— Ну вот, мать, мы и пришли к тому, чтобы пути наши с тобой разошлись окончательно! — взревел он, вскакивая на ноги и морщась от боли — рана иногда все еще давала о себе знать. — И на этот раз ты покинешь дворец, чтобы больше уже твоя нога никогда не переступала его порога!

Круто повернувшись, он быстро зашагал прочь из зала. Вслед ему летели ее возмущенные крики.

— Глупец! Ты ведь обрекаешь дом Челано на вымирание! — Трясущимися руками она нащупала свою палку и поковыляла за ним вслед. Ох, как же она сожалела о том, что не отравила Элену, когда у нее еще были силы и возможности — не было бы сейчас этой жуткой стычки. — Торризи еще восторжествуют, вот увидишь!

В коридоре на пути Филиппо возникла Лавиния.

— Вот что, — обратился он к ней, — забирай отсюда эту старую каргу и выметайся вместе с ней отсюда! И чтоб ноги ее здесь не было больше!

Когда через несколько секунд раздался истошный вопль Лавинии, что мать лежит на полу без чувств, Филиппо даже не обернулся. А когда ему доложили, что у синьоры еще один удар, он просто холодно осведомился, жива ли она. Когда ему сказали, что жива, он не изменил своего решения, которое незадолго до этого высказал сестре. И вот синьору Челано выносили из этого дворца на руках. Ей не суждено было вернуться сюда. Последний удар доконал ее окончательно — речь ее стала неразборчивой, у нее отнялась вся левая половина тола, но глаза по-прежнему не утратили своего злобного блеска, когда она лежала в гондоле на подушках, которые заботливо подкладывала ей под голову ненавистная ей невестка, которую она так и по сумела отравить. Вернувшись во дворец, Элена дрожала и нервно ломала пальцы — ей показалось, что блеск глаз синьоры Челано был злорадным блеском победительницы.

Мариэтта очень опечалилась тем невидимым барьером, который возник между ней и Доменико с тех пор, как он вернулся в Венецию. Понимая, что и сам Доменико тоже не мог этого не чувствовать, несколько раз он уже обращался к ней, расспрашивая, в чем дело, до сих пор она не находила в себе сил высказать ему все прямо. Доменико не сомневался, что причиной таких перемен было рождение ребенка, каким бы странным это ни показалось. Она относилась к нему с прежней любовью и страстью, что и раньше, но теперь, он чувствовал это, она как-то отдалилась от него. Может быть, всему виною явилось то, что роды застали Мариэтту не здесь, а в доме Адрианны, где явно ощущался недостаток в необходимой врачебной помощи? Доменико пытался найти объяснение и в этом, тем более, что, когда он стал благодарить Адрианну за ее заботу, та, сильно смутившись, стала трясти головой, всем своим видом как бы говоря, что ему не следовало бы ее благодарить. Что же могло произойти такого, о чем он не мог знать? Но, с другой стороны, что бы это ни было, в конечном итоге, он обязан это знать. И когда Адрианна в следующий раз придет к ним, он непременно расспросит ее обо всем в деталях, и сделать это следует с глазу на глаз. Она женщина честная и сумеет объяснить ему то, что не в силах объяснить Мариэтта.

И вот вскоре состоялся очередной визит Адрианны во дворец Торризи. После взаимных приветствий Мариэтта, взяв за руку младшего сына Адрианны и с Елизаветой на руках, отправились в соседнюю гостиную, где обычно в большом хрустальном блюде у них стояли сладости. Доменико и Адрианна остались вдвоем. Доменико умел вести допросы, и застать Адрианну врасплох своими вопросами труда не составило.

— Что именно произошло, когда родилась Елизавета?

Он видел, как вздрогнула женщина и мгновенно залилась краской.

— Как я уже говорила вам, был такой момент, когда доктор, если бы у нас была возможность вызвать его, непременно воспользовался бы щипцами, но потом все обошлось и без них.

Похоже было, что Адрианна не лгала ему, по крайней мере, голос звучал твердо, и она не отводила взор, глядя ему прямо в глаза, но тем не менее покраснела, будто все же чувствовала за собой вину.

— А Мариэтте не грозила смерть? Ответьте, пожалуйста, как все было.

— Нет, ничего такого не было. Ведь Мариэтта сама должна была рассказать вам обо всем.

— Да, да, она уверяет меня, что все было в порядке, но… вы ведь сами понимаете, каково для меня, не дай Бог, потерять и ее.

— Доменико, здесь вам не о чем беспокоиться.

Доменико уже открыл рот, чтобы попросить ее уточнить, что она имела в виду, говоря «здесь», но вдруг услышал, как возвращается Мариэтта с детьми, У него возникло сомнение. Что-то не так в тех отношениях, которые существовали до его отъезда в Петербург, и они не будут вновь такими до тех пор, пока он все не выяснит. Оказывается, это расставание оказалось куда более серьезным испытанием, чем он мог предполагать.

Постепенно и Мариэтта стала приходить к пониманию того, что приближение родов и их трагический исход в большой мере повлияли на то, что ее гнев по поводу обнаруженного ею странного завещания Анджелы преувеличен. Она видела, что Доменико переживает, прекрасно понимала почему и решила положить конец этой недоговоренности. И когда они как-то отправились на виллу, где Мариэтта чувствовала себя спокойно и непринужденно, она вдруг поняла, что теперь сможет начать этот нелегкий разговор и об Анджеле, и о том, что случайно обнаружила в той папке. Они с Доменико сидели на террасе, и он, не выпуская ее руки из своей, терпеливо и честно объяснял ей, как все было.

— Анджелу всегда привлекали всякого рода романтические проявления, — тихо говорил он, — и после того, как я случайно увидел тебя и этого француза на том самом ридотто, я решил рассказать ей об этом инциденте, и она страшно заинтересовалась тем, как это девушка из Оспедале делла Пиета сама решилась на то, чтобы проникнуть через ее стены и вообще отважиться на такое. Именно поэтому она пожелала, чтобы я организовал за вами наблюдение. Она никогда ни на секунду не могла пожелать тебе дурного. Наоборот, когда выяснилось, что молодой человек уехал из Венеции, она страшно расстроилась и опасалась, как бы ты в отчаянии не наделала глупостей. Вот и все. Теперь ты знаешь всю правду. А что же касается того письма, — сказал в заключение Доменико, — так разве плохого хотела она мне или тебе? И уж никак не хотела, чтобы память о ней омрачала наше с тобой счастье и представала перед нами в виде ее портретов. Именно поэтому я и решил убрать их с глаз подальше, в свой кабинет.

— Ты сделал это ради меня?

— А ты можешь думать, что по какой-то другой причине? К тому времени как мы поженились, скорбь моя поутихла, да и ты тоже, как мне кажется, нашла в себе силы покончить с прошлым и отодвинуть все в разряд воспоминаний.

— Я действительно покончила с ним, — искренне сказала Мариэтта, явно успокоенная его откровенностью. — И, если ты желаешь, то мы можем водворить портреты Анджелы на прежнее место.

— Ей бы это пришлось по душе, но мне бы хотелось предоставить право решать тебе и только тебе.

Она страстно хотела рассказать ему всю правду относительно Елизаветы, но эту тайну, этот тяжкий крест она была обязана нести на своих плечах всю оставшуюся жизнь.

Доменико выпало счастье первым увидеть, как пошла Елизавета, это было несколько месяцев спустя после того знаменательного разговора — его торжествующие крики заставили Мариэтту со всех ног броситься в зал и увидеть собственными глазами эту сцену. Заливаясь счастливым смехом, оба глядели, как ребенок неуклюже ступал по полированному мрамору, и радость переполняла их сердца.

Элене удалось собрать целое досье из обрывков подслушанных ею разговоров, которые дали ей все основания предупредить Мариэтту о готовящемся заговоре против Доменико Торризи.

— Я не знаю, в чем дело, но Маурицио буквально не выходит из дворца, за последние три недели он побывал во дворце столько, сколько не был за последние несколько лет. Явно это должно быть что-то очень серьезное, если ему не сидится дома. Может быть, остальным он нужен только потому, что он мозг этой семейки. У меня нет ключа к тому, чтобы понять происходящее, нет ни малейшей зацепки, но когда я слышу, что упоминают фамилию Торризи, то убеждена, что это может быть не кто иной, как Доменико.

— А вдруг им удалось выяснить местонахождение Антонио, тогда это вполне может быть и он, — добавила Мариэтта. — Но его голыми руками не возьмешь, он начеку. Он писал об этом Доменико в своих письмах.

— Но ты ведь предупредишь Доменико о том, чтобы он тоже был начеку? — встревоженно спросила Элена.

— Конечно, — заверила Мариэтта. — Как только он вернется. Он снова отправился в одну из своих недолгих поездок.

— Если мне удастся разузнать что-то важное, то непременно оставлю для него целую кипу бумаг в Оспедале с пометкой «срочно». Тогда я буду уверена, что он сможет это получить, но ты не будешь в это вовлечена.

Мариэтта решила, что это предупреждение, полученное от Элены, сможет послужить хорошим средством сближения с Доменико. Она выбрала время, когда они сидели за ужином за тем же самым столом и под небесно-голубым шелковым балдахином, за которым состоялся их первый в жизни ужин. Еда была великолепной — масса самой разнообразной зелени и его любимая «паста верде», поданная под пикантным соусом. Всегда, когда Доменико возвращался после недолгих отлучек по делам службы, он любил ужинать в ее обществе и спокойно обсуждать дела прошлые и предстоящие.

Поскольку лакеев на подобных мероприятиях не было, Мариэтта могла говорить свободно.

— Помнишь наш разговор тогда, когда ты впервые пригласил меня в оперу и мы отправились туда на гондоле? Ты тогда еще говорил о необходимости реформ? — начала она, осторожно выбирая слова. — Ты говорил тогда и о том, что у тебя очень много врагов. Как знать, а может Филиппо замышляет против тебя что-то?

— Что заставило тебя заговорить об этом сейчас?

— А я уже давно об этом думаю, — досадуя на себя, что волнение заставляет ее говорить напрямик, что первоначально не входило в ее намерения. — Я вообще часто думаю о твоей работе. Ведь, если я могу оказаться тебе полезной в твоих делах, я всегда помогу тебе. Почему бы тебе не позволить мне это? Как знать, возможно, именно я могу послужить для тебя тем ухом, которое вовремя услышит о приближающейся опасности.

— Вероятно, ты права, утверждая, что было бы разумно присмотреться к тому, что делают сейчас Челано, и попытаться разгадать, что они замышляют, но думаю, в этом нет необходимости. Филиппо ничем себя не выдает. Он вообще не способен ни всякого рода хитрости — у него лучше получается, когда он воюет при помощи рапиры или стилета.

— Но Маурицио в последнее время зачастил во дворец Челано! А уж тому ума не занимать, и вполне может быть, что они задумывают какой-нибудь тайный план против тебя.

Глаза Доменико с прищуром смотрели на нее.

— А как тебе стало известно об этих его частых визитах во дворец? — спросил он, и голос его стал подозрительно вкрадчивым. Еда на тарелках перед ними оставалась нетронутой.

Мариэтта смотрела ему прямо в глаза.

— Просто мне довелось услышать об этом, — ответила она, как ни в чем не бывало. — Так, женские сплетни. Слухи ходят об этом.

— Как я могу догадаться, единственным источником может быть лишь молодая синьора Челано? Я прав?

Мариэтта с вызовом посмотрела на него.

— Прав.

Наклонившись вперед, Доменико с такой силой грохнул кулаком по столу, что стоявшая на нем посуда подпрыгнула, а высокий бокал с вином опрокинулся, и пятно ярко-розового вина стало быстро увеличиваться на белоснежной скатерти. В глазах ее супруга стоял гнев.

— Так ты, значит, продолжаешь свои контакты с моими врагами! — взревел он.

— Элена — не враг тебе! И никогда не была врагом и не будет! — отпарировала Мариэтта. — У нее по отношению и ко мне, и к тебе никаких намерений, кроме добрых, быть не может!

Доменико, встав из-за стола, обошел его и, схватив Мариэтту за плечи, заставил ее встать.

— Где вы с ней встречаетесь? Может быть, в Оспедале? Или у этой твоей Адрианны? А может быть, в кафе?

— Не буду я тебе ничего говорить! — почти кричала Мариэтта. — Если тебе это нужно, то выясняй сам. Ведь у тебя полно шпионов! Так вот пусть они и скажут!

— Я же просил тебя о том, чтобы ты прервала отношения с Эленой, просил, помнишь, об этом? Это может быть очень опасным для всех нас, для нашего дома!

— Насколько я помню, — язвительно возразила она, — не просил, а приказал мне. Это была не просьба.

— Значит, приказал, я должен был именно приказать. А теперь прошу — не встречайся с ней больше.

— Буду! И ты мне не запретишь!

— Нет, запрещу! — выпустив ее, он отступил на шаг, тяжело дыша. — Да стоит мне лишь намекнуть Филиппо, что наши жены тайком от нас встречаются, он ей такое устроит, он примет самые жесткие меры. И аналогичный шаг готов сделать и я.

— Нет! Нет, ты не понимаешь, в чем дело! — теперь Мариэтта уже кричала. Видя, что он повернулся, чтобы уйти, она в отчаянии бросилась к его ногам, взметнув шелк платья, и пыталась обнять его за ноги, чтобы не дать ему уйти. — Он и так ее мучает! И без твоих вмешательств. Ее жизнь — сплошной ад! Он убьет ее, если узнает! Неужели ты ничего не понимаешь?

Видя ее рыдающей у своих ног, он смягчился. Склонившись, он взял за плечи и нежно поднял ее и обнял. Мариэтта уткнулась ему в плечо. Доменико ласково стал гладить ее по голове.

— Не плачь, дорогая. Не бойся, не стану я выдавать твою молодую синьору. Мне уже приходилось слышать, насколько жестоким может быть Филиппо по отношению к женщинам. Но ты должна понять, что все, кто связан с Челано, будь то узы крови или брака — враги для меня, понимаешь? Даже если они — твои подруги. Ну, скажи мне на милость, как я могу ей верить? Как?

Мариэтта подумала о ребенке, о мирно спавшей в своей кроватке Елизавете.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — в тихом отчаянии произнесла она, прижавшись щекой к его вышитому серебром сюртуку.

— Все понимаю.

— Но Элена действительно искренне желает защитить тебя. — Она подняла на него залитое слезами лицо. — Она собрала целое дело, целую папку записей о том, что ей удалось выяснить, и это спасет тебе жизнь.

Доменико недоверчиво взглянул на нее.

— А с чего бы это ей проявлять ко мне такую лояльность?

— Да потому, что Филиппо Челано ей никто. Дело в том, что она собиралась выйти замуж за Марко, а не за Филиппо. И никогда в жизни не пошла бы за него по своей воле.

— В таком случае, вполне возможно, что именно по причине своей любви к умершему Марко она чувствует свою связь с ними, с Челано. Пойми, я не хочу ставить под сомнения ее добрые намерения по отношению к тебе, но никак не могу поверить в то, что они таковыми же остаются и по отношению ко мне.

— Значит, как я понимаю, у меня нет никакого способа убедить тебя словами? — сделала Мариэтта отчаянную, последнюю попытку воззвать к его разуму.

Он молча погладил ее по щеке и нежно взял за подбородок, легонько поцеловав в губы.

— Нет, Мариэтта, — ответил он.

И глядя в это, такое дорогое ей и такое неумолимое лицо, Мариэтта знала, что скорее умрет, чем допустит, что ему когда-нибудь станет известна правда о происхождении Елизаветы.

С кончиной дожа Венеция окунулась в помпезную атмосферу погребения и всеобщей скорби — зрелище настолько масштабное, что собрало необозримые толпы как приезжих, так и местных зевак. Казалось, весь город обрядился в черный бархат и парчу. И почти вслед за этим все вдруг очертя голову бросились в подготовку к торжествам по поводу коронации нового дожа — город снова заблистал великолепием золототканых гобеленов, спускавшихся с балконов. Везде лихорадочно закупались маски к предстоящему празднеству, заказывались пышные, дорогие наряды, а гостиные и большие залы дворцов спешно готовились для банкетов, балов и прочих торжеств.

И Мариэтту тоже захлестнула эта предпраздничная неразбериха — все же, как никак, ее отец — коренной венецианец, и она с радостью отдалась подхватившему ее блеску и великолепию процессии, когда состоялось первое официальное восшествие дожа на Бучинторо, сопровождавшееся торжественным звоном колоколов и хоровым пением. Мариэтта была знакома с дожем, встречалась с ним прежде на разного рода официальных мероприятиях, поскольку он как представитель семьи Манин, давних знакомых Торризи, в свое время вращался в правительственных кругах, и Доменико не раз приходилось иметь с ним дела. Но, несмотря на эти обстоятельства, ее муж не скрывал своего недовольства по поводу этого назначения.

— Став дожем, вероятно, этот человек проявит себя с лучшей стороны, нежели тебе кажется, — высказала предположение Мариэтта, когда они с Доменико после завершения коронации направлялись домой.

В ответ Доменико лишь мрачно покачал головой.

— Лодовико Манин слишком поддается чужому влиянию, чтобы занимать столь высокий и ответственный пост. Конечно, он очень обаятельный, приятный в общении человек, но слабенький человечек. В такие времена Венеции необходима совершенно другая личность на посту дожа.

Услышав это, Мариэтта подумала про себя, что если Доменико, будучи сенатором, окажется в роли советника дожа, он непременно сумеет указать тому верное направление.

Мариэтта продолжала видеться с Эленой втайне от мужа. Она считала, что имеет на это полное право, дав ему обещание, что не станет допытываться, где он бывает, с кем встречается и куда в очередной раз собирается отправиться по делам службы. Он по-прежнему противился этим встречам, но не стал прибегать ко всякого рода дознаниям и нравоучениям, поскольку доверял здравому смыслу своей супруги и умению держать слово. Но Мариэтта понимала, что не порывая с Эленой, она лишалась его полного и абсолютного доверия к ней самой и, как следствие, возможности быть в курсе его ближайших планов.

Елизавета тем временем росла и расцветала. Девочка всегда выглядела веселой, радостной, готовой смеяться до упаду; ее волосы, локонами спускавшиеся вниз, приобретали оттенок матовой меди. К двум годам она хорошо говорила, и стоило Доменико показаться во дворце, как она тут же увязывалась за ним, а иногда, едва заслышав его голос где-нибудь наверху, тут же преодолевала лестницу, отправляясь на его розыски. Она единственная во дворце в любое время допускалась в рабочий кабинет Доменико, когда он сидел там над какими-нибудь важными бумагами. Ее капризы оставались заботой няньки, так как и Мариэтта, и Доменико баловали ее. Девочка уже подавала признаки некоторого тщеславия, самовлюбленности. Самой любимой игрой было: отец подкосил ее к большому зеркалу и давал полюбоваться своим отражением. Он не видел в ней недостатков, его больше волновал выбор очередного подарка, и уже на третий свой день рождения она получила пони.

Доменико никогда не возвращался из поездки — короткой ли, долгой ли — без какого-нибудь подарка для Мариэтты, теперь к этому прибавилась традиция привозить что-то и для Елизаветы. Из своего долгого вояжа в Санкт-Петербург он привез для Мариэтты золотую шкатулочку, покрытую цветной эмалью и усыпанную драгоценными камнями, открыв которую, она обнаружила на ярко-розовой бархатной подкладке парюру с изумрудами и бриллиантами, изготовленную лучшими ювелирами императрицы. Этот великолепный набор драгоценных камней был подарком ей в день рождения дочери, но поскольку она знала, что получила его без достаточных на то оснований, она никогда не надевала его, пока он сам не настоял на этом, несмотря на то, что Мариэтте украшение очень нравилось.

— Тебе не нравится подарок? — спросил однажды Доменико у жены.

— Нравится, даже очень, — ответила она.

Доменико почудились грустноватые нотки в ее голосе, но виду он не подал. Чтобы как-то угодить ему и не вызвать настороженности, она решила все же надеть парюру, когда они в тот же вечер собирались пойти в оперу, но потом она так и осталась лежать на долгие месяцы в той самой золотой шкатулке, в которой она была вручена ей.

Однажды в опере произошло нечто из ряда вон выходящее: Мариэтта и Доменико лоб в лоб столкнулись с Эленой, шествовавшей в сопровождении нескольких ее знакомых вверх по главной лестнице. Обычно такого не происходило и произойти не могло, но случилось так, что Элена выронила случайно веер, и двое молодых людей из ее сопровождения, стремясь показаться в ее глазах галантными кавалерами, наперегонки бросились вниз по лестнице на поиски этого самого веера. Повернувшись в их сторону, Элена вдруг увидела, что ей буквально наступали на пятки поднимавшиеся по лестнице Доменико и Мариэтта Торризи. Ей бы отвернуться тогда, как это было принято в подобных ситуациях, но Элене еще ни разу не доводилось видеть Доменико так близко, и на несколько мгновений ее пристальный взгляд был устремлен на него. Мариэтта могла лишь догадываться о том, что творилось сейчас в симпатичной маленькой головке ее подруги — Элена во все глаза смотрела на человека, который, сам того не подозревая, холит и пестует ее родное дитя. В следующее мгновение Доменико и Мариэтта были немало шокированы, когда Элена отвесила каждому из них в отдельности поклон, одарив их весьма любезной улыбкой.

— Я желаю вам приятно провести вечер, синьор и синьора Торризи, — именно этими словами Элена сопроводила знаки внимания.

Мариэтта затаила дыхание, и, вероятно, не она одна, поскольку другие, а народу здесь было более чем достаточно, были изумлены не меньше этой беспрецедентной сценой обмена любезностями на глазах почти у всей Венеции. Доменико, который оставался безмолвным еще секунду или две, потребовавшиеся ему для того, чтобы прийти в себя, вперив в Элену жесткий взгляд своих серых глаз, поклонился ей в ответ в полном соответствии с этикетом.

— Мы рады приветствовать вас, синьора Челано.

В этот момент Элене подали оброненный ею веер. После этого синьора Челано и чета Торризи разошлись по собственным ложам. Как только Мариэтта опустилась в позолоченное бархатное кресло в своей ложе, она устремила взгляд, полный признательности, Доменико.

— Я благодарна тебе за это маленькое проявление учтивости на лестнице. Но сама Элена, наверняка, благодарна тебе еще больше.

— Я не желаю обсуждать это, — холодно и отстраненно произнес Доменико.

Мариэтта закусила губу: Если бы Доменико знал, какие страдания выпали на долю несчастной Элены, он не стал бы корить себя за те несколько слов вежливости, которые этикет обязывал его произнести там на лестнице. Филиппо обращался с ней отвратительно. Интимная жизнь двух супругов превратилась в сплошной кошмар. Обычно Филиппо без стука заявлялся в ее спальню, жестоко и эгоистично овладевал ею, после чего начинались вошедшие у него в привычку укоры и упреки в ее бесплодности и никчемности. Раз или два он доходил до того, что чуть было не задушил ее в припадке своей безудержной ярости, и она была вынуждена долго скрывать синеватые кровоподтеки на шее, повязывая пышные газовые шарфики. А другие дамы, не зная и не ведая, в чем было дело, приняли это за новую моду и стали подражать ей, повязывая себе такие же, и не прошло и месяца, как этот аксессуар стал криком сезона, и Элена в очередной раз подтвердила свою репутацию законодательницы мод. Вскоре дверь ложи раскрылась, и Доменико поднялся, чтобы приветствовать своих друзей, которых он пригласил сюда на вечер. Мариэтта вздохнула с облегчением при мысли, что ей более не придется сегодня вступать в очередную, не очень приятную перепалку со своим супругом. Небольшое происшествие, случившееся в опере позже, явно не располагало к тому, чтобы она продолжала дуться на Доменико. А произошло следующее: как обычно, галерка были битком забита пришедшими в оперу гондольерами, которым дозволялось бесплатно присутствовать на спектаклях в ожидании своих хозяев или тех, кто нанял их на этот вечер. И именно в этот вечер на них вдруг нашла охота посоревноваться в вокальных талантах с певцами, занятыми в сегодняшнем спектакле и выступавшими на сцене. Среди гондольеров оказалось достаточно много обладающих на самом деле прекрасными голосами, и каждое соло превращалось здесь, в дуэт, что вызывало восторг публики и гром аплодисментов — эти вокальные наложения явно пришлись по вкусу большинству. Все это делалось не ради того, чтобы унизить певцов или вызвать скандал, а из самых что ни на есть добрых побуждений, и в конце спектакля публика поднялась со своих мест, чтобы стоя поблагодарить виновников этой столь удачной импровизации, и даже сами певцы, стоя на сцене в свете ламп, отвешивали низкие поклоны тем, кто подпевал им с галерки.

Элена аплодировала не только певцам, но и своему личному успеху, которым ознаменовался сегодняшний вечер для нее, она устремила взор в ложу Торризи. Хотя она и не могла видеть лица Доменико из-за женщин, которые оживленно болтали с Мариэттой, она не сокрушалась по этому поводу. Элена испытывала огромную благодарность к этому человеку за то, как он обошелся с ней перед спектаклем во время их неожиданной встречи на лестнице. Несмотря на то, что он одарил ее довольно колючим взглядом, она чувствовала, что этому человеку присуще врожденное чувство справедливости, и она была счастлива, что будущее ее дочери вверено в столь надежные руки.

Когда Элена вернулась домой, Филиппо еще не появился. Убедившись, что и его личного слуги нет нигде поблизости, она направилась в спальню Филиппо, примыкавшую к ее будуару. Это была огромная, прямоугольная комната с двумя высокими стреловидными готическими окнами, выходившими на канал Гранде, в нише которой возвышалась огромная, с пологом, на четырех столбиках кровать, задрапированная темно-зеленой золотистой парчой. Среди нескольких отличавшихся искусной резьбой предметов венецианского гарнитура был величественный комод, довольно высокий, мореного дуба, раскрыв тяжелые створки которого можно было добраться до маленьких выдвижных ящиков и ящичков, а также до других дверок. Здесь Филиппо хранил самые разные свои вещицы: от пары дуэльных пистолетов до золотых пряжек к туфлям и множества пуговиц самых причудливых форм. Несколько ящиков были отведены под текущую корреспонденцию, представлявшую особую важность, и всякого рода других бумаг, которые было необходимо иметь постоянно под рукой. Именно в них Элена надеялась найти то, что могло быть связано со встречами братьев Челано.

Примерно после получаса безрезультатных поисков она решила, что все записи, касавшиеся этих встреч, должны находиться во владении Маурицио, имевшего обыкновение появляться во дворце с кожаной папкой под мышкой. Она обыскала уже все, что можно, и была уверена, что, если Филиппо и располагал этими документами, то они бы наверняка находились именно в этом комоде. Она даже принялась искать какой-нибудь тайник, пытаясь найти секретный замок его путем ощупывания и надавливания на деревянные резные детали облицовки комода. И эти поиски действительно привели ее к такому потайному ящичку, но там находились лишь два предмета, завернутые в шелковую ткань. Одним из них было старинное кольцо с большим камнем, собственно, это был перстень, оправа которого открывалась, и в появившемся маленьком углублении находился беловатый порошок, который вполне мог оказаться ядом. Ей уже приходилось видеть довольно много подобных перстней в хранилище дворца, но подобного содержимого — никогда. Другая вещь представляла собой небольшой кусок дерева с изображением эротической сцены, который показался ей еще древнее, чем перстень. Поскольку обе эти вещицы были очень старинными, она засомневалась, знал ли вообще Филиппо об их местонахождении здесь.

После того как эти поиски ничем не завершились, Элена решила продолжать подслушивание, уверенная, что наступит такой день, когда она сможет узнать что-то весьма важное. Она ненавидела себя за то, что вынуждена была прибегать к таким средствам, как подслушивание и обшаривание вещей Филиппо, постоянно в ужасе ожидая, что вот-вот откроется дверь, и кто-нибудь застанет ее за этим недостойным занятием, но понимала, что ничем другим она помочь Доменико не смогла бы, если же она ничего не сделает для него, то это неизбежно заденет интересы и ее родной дочери. С этой мыслью Элена вернулась в свою спальню и, вызвав камеристку, стала готовиться ко сну.

Едва Филиппо зашел в свою спальню, как его чуткие ноздри уловили едва ощутимый аромат духов Элены. Или ему это просто почудилось? Ведь он всегда очень остро воспринимал то, что прямо или косвенно было связано с Эленой. Его в исступление приводила мысль, как это он до сих пор мог быть очарован ее красотой, хотя рационально эта женщина, до сих пор не удосужившаяся наградить его наследником, не вызывала в нем ничего, кроме ненависти. Эта ядовитая мысль, внушенная ему однажды его матерью, намертво засела у него в мозгу, не давая покоя. Да, его мать знала, что делает. Противоречивые эмоции, одолевавшие Филиппо, постоянно держали его на грани срыва. Были моменты, когда он бил Элену только потому, что был зол на себя за то, что его никчемная жена терпела издевательства, не ведая о том, что он может использовать тысячу возможностей отправить ее на тот свет, не рискуя абсолютно ничем.

Но он не мог примириться с мыслью, что ее, его красавицу Элену, будут душить или втыкать нож в ее бархатистую кожу чьи-то грязные руки. А самому ему это было не под силу. Он, для кого убить человека было делом вполне обычным, ни за что не решился бы воткнуть стилет или кинжал в это хрупкое тело. Удушить — это, несомненно, могло бы сохранить ее красоту, но он знал, что один только вид ее прекрасных золотистых волос, разметавшихся по подушке, ни за что не позволит ему осуществить этот акт. Однажды он чуть не удушил ее, это было в припадке бешеной ревности непонятно к кому и за что, но никак не осознанным, преднамеренным актом убийства. Никогда еще в его жизни не было женщины, до такой степени способной поработить его. Он и ненавидел ее за это, и в то же время настоящее желание в нем была способна вызвать лишь она одна.

Молодая Бьянка очень напоминала ему Элену. Рука Филиппо, когда он снимал кружевное жабо, даже замерла, стоило только представить ее себе. Та же, напоминавшая тончайший китайский фарфор, кожа. Она так походила на Элену, что вполне могла сойти за ее младшую сестру. Иногда монахини приводили Бьянку сюда полакомиться сладостями, которыми ее угощала Элена. И он, Филиппо, если в то время был во дворце, никогда не упускал случая посидеть с ними немного, хотя обычно время этих визитов совпадало со временем его пребывания в Сенате. В свои тринадцать лет Бьянка очень напоминала ему не созревший, но вполне соблазнительный персик. Эти маленькие, едва пробившиеся груди, золотистые волосы, опускавшиеся по спине из-под белого покрывала Оспедале, нежная кожа. Хотя девочка не отличалась бойкостью, тем не менее никогда не дичилась и всегда была готова побеседовать с ним. Казалось, что она делала это из сочувствия к нему — у нее, возможно, вызывал жалость шрам на его лице. При этой мысли Филиппо улыбнулся про себя. Этот знаменитый шрам подобное же воздействие оказывал и на пожилых дам, и все они без исключения становились в его руках еще податливее.

Но голова его была сейчас занята не этим. Отослав лакея, пришедшего помочь ему переодеться, он предупредил его, чтобы раньше чем через полчаса тот не появлялся. Ему было необходимо прочесть одно весьма важное послание, и Филиппо не желал, чтобы его беспокоили. Вынув его из кармана атласного сюртука, уселся в кресло, и его глаза жадно забегали по строчкам. По мере того как он читал, на его лице появлялась гримаса довольства. Вот и еще один самый важный кусочек из тех, что составляли безукоризненно задуманный план свалить Доменико Торризи!

Закончив чтение, он поднялся и подошел к зеркалу. Глядя на свое отражение, в раздумье дотронулся до глубокого шрама, напоминавшего ему, что близилось время отмщения за все.

На следующий день после завтрака Филиппо немного посидел за письменным столом, закончил письмо, которое торопился написать непременно сегодня, запечатал его и отправился во дворец своего коллеги — сенатора, который поставил под ним свою подпись. Требовалась еще и третья фамилия, и по предварительной договоренности сюда же пришел еще один дворянин, хорошо знакомый им обоим, у которого имелись веские причины личного характера для страстного желания вышвырнуть Доменико Торризи из состава Сената, и он без долгих раздумий украсил листок бумаги своей подписью. Выпив бокал вина, Филиппо отправился во Дворец дожей.

Проследовав через зал Буссола, лишь на мгновение задержался у встроенного в стену ящика, каких много было в этом дворце, так же, впрочем, как и во всей Венеции. Они в обиходе назывались «Пасти льва», потому что каждый из них украшала резная разверстая пасть львицы, очень напоминавшая угрюмое, с кустистыми нахмуренными бровями лицо человека, сурово взиравшего на всех, кто останавливался перед ним. Сверху имелась надпись, призывавшая бросать сюда тайные доносы на всех заговорщиков — традиция, существовавшая вот уже пять сотен лет. На большинстве писем подписей трех свидетелей не было. Хотя эта своеобразная почта ныне уже не пользовалась такой популярностью, как прежде, она все же представляла собой весьма удобное средство доносительства о всякого рода актах, могущих представлять угрозу для государства и апеллирования к Государственным Судьям. Филиппо опустил письмо — донос на Доменико Торризи — прямо в злобную пасть львицы и продолжил свой путь.

Те, кому письмо адресовывалось, вначале скептически оценили полученную информацию, поскольку под ней, среди других, стояла и подпись заклятого врага Торризи — Филиппо Челано, но в таких случаях всегда проводилось тщательное расследование, и данное письмо не явилось исключением. Государственная измена считалась тягчайшим преступлением в Венецианской республике, и за это поплатился головой даже один из дожей. Судьи начали свою кропотливую работу. В первую очередь допрашивались те, кто ставил свои подписи под этим документом, и то, что выяснилось, явилось достаточным основанием, чтобы обратиться за советом к самому дожу.

Однажды Доменико собирался уходить из Дворца дожей, когда к нему уже в вестибюле подошел его довольно близкий знакомый, дворянин. Доменико радушно приветствовал его.

— Как ваши дела, синьор Бучелло? Какие новости? Может, проводите меня немного, а то я тороплюсь домой. Встреча здесь явно затянулась.

— Да, я готов проводить вас. Только пойдемте, пожалуйста, вон туда, — и он махнул рукой в направлении Дворца Главного инквизитора.

— Да, но мне не туда и…

— Полагаю, что сегодня именно туда.

Доменико не сразу понял, что дело достаточно серьезное. Он молча кивнул, и они, не разговаривая, подошли к огромной двери, которая, словно по волшебству, распахнулась перед ними. Оба тут же оказались в просторном помещении с обитыми тисненой позолоченной кожей стенами. Вместе с Главным инквизитором за столом восседал и государственный судья. Оба — мрачнее тучи.

— Что все это значит, синьоры? — ледяным тоном спросил Доменико.

Инквизитор поднялся из-за стола.

— Ставлю вас в известность, что вы выведены из состава Сената, кроме того, по распоряжению дожа все ваши действия, вся ваша политическая карьера подвергается тщательному расследованию. По-прежнему вы пока свободный гражданин, и мы просим лишь сообщать о всех своих перемещениях внутри Республики, но ни в коем случае не покидать ее пределы.

— Даю слово преданного венецианца, — ответил Доменико, стараясь ничем не выдать своей обеспокоенности. Он не стал задавать никаких вопросов, поскольку был уверен, что закон справедлив, и все рано или поздно выяснится. Поклонившись, он направился к двери, которая тут же снова распахнулась перед ним. Выйдя на улицу, он глубоко вздохнул, вспомнив о сотнях и тысячах тех, перед которыми эти двери так и не распахнулись.

Когда он сообщил, что с ним произошло, Мариэтте, та не на шутку расстроилась. Доменико попытался успокоить ее.

— Пока что мне не предъявлено никаких обвинений, и все это вполне может оказаться лишь недоразумением. В качестве превентивных мер я уже провел несколько консультаций с юристами, моими коллегами и друзьями.

— Ведь я же пыталась предостеречь тебя. Боже, как Элена умоляла убедить тебя в том, что это может произойти!

— Я помню.

— Инициатор всего этого — Филиппо!

— Это неизвестно. Я готов с этим согласиться, но нам не следует пока торопиться с выводами. По-видимому, расследование займет несколько недель. Заберем с собой Елизавету и отправимся на нашу виллу, в деревню.

Мариэтта с радостью согласилась, ей нравилось бывать там.

Шесть недель они провели в полной безмятежности на вилле и за это время стали ближе друг другу, чем когда-либо раньше за все предыдущее время их супружества. Но однажды, вернувшись с прогулки, Мариэтта отправилась к себе наверх, чтобы переодеться, и услышала доносившиеся снизу голоса. Кто-то пожаловал к ним. Взглянув в зеркало и машинально поправив прическу, она спустилась в вестибюль приветствовать их, полагая, что это гости. Но, едва завидев трех официальных представителей в сопровождении двух вооруженных охранников, она замерла.

— Синьор Торризи, — в напыщенно-торжественной манере обратился к Доменико старший по должности чиновник. — Именем дожа и Венецианской республики я должен арестовать вас по обвинению в государственной измене!

У Мариэтты вырвался сдавленный вскрик, и она бросилась к мужу, повиснув на его руке. Доменико молчал. Он никогда не мог предположить, что ему когда-нибудь будет предъявлено такое чудовищное обвинение, хотя допускал, что некоторые его радикальные высказывания дошли до самых высоких сфер, за них был готов отчитаться на любом уровне и доказать, что они, не более чем проявление тревоги за судьбу Республики, но время для того, чтобы выступить открыто, еще не наступило. Не играло никакой роли, что инициатором этого являлся Филиппо. Доменико усматривал во всем этом стремление Филиппо отомстить за сделанное Антонио — его родным братом. Но государственная измена! Мариэтта безмолвствовала, по тому, как она дрожала, прижавшись к нему, он понимал, каково ей сейчас, и взял ее руку в свою.

— Я должен быть в Венеции и рассеять эти беспочвенные, абсурдные обвинения, — заявил он.

Доменико и чиновник обменялись поклонами. Затем ему было позволено на несколько минут остаться наедине с Мариэттой, пока их слуги были заняты упаковкой самого необходимого. Доменико, подойдя к ящичку, извлек оттуда снабженный печатью документ.

— Слушай внимательно, Мариэтта. Этот документ наделяет тебя полным правом вести дела дома Торризи на период моего отсутствия. Я предпочел заблаговременно составить его, но лишь на всякий случай, ибо никогда не думал, что он понадобится мне так скоро. Сейчас я хочу, чтобы ты тотчас же отправилась во дворец.

— Все сделаю так, как ты велишь.

— Ты должна рассчитывать, что суд может затянуться.

— А почему, если ты — невиновен?

— Потому, что это дело рук Филиппо, а также его приспешников, теперь я уже нисколько не сомневаюсь. Он сплел вокруг моего имени целую паутину лжи, обзавелся целой толпой лжесвидетелей, которые наверняка сумеют убедить суд и Совет Десяти, в конце концов, они будут вынуждены принять решение о моей виновности.

— Я смогу навещать тебя?

— Думаю, что да. Впрочем, ввиду серьезности обвинения может быть и запрещено. Мариэтта, сохрани всю свою выдержку, а в том, что она у тебя есть, я не сомневаюсь.

— Я люблю тебя! — горячо воскликнула Мариэтта.

— И я тоже, — тихо проговорил он, глядя в ее полные отчаяния, блестевшие слезами глаза. — И я буду тебя любить до конца дней своих.

Няня привела Елизавету, и девочка тут же бегом бросилась к ним. Доменико подхватил ее на руки, и она сразу же показала пальчиком на зеркало.

— Пойдем туда, папа! Давай поиграем в зеркало!

Он покачал головой.

— Ты сегодня моя, малышка, а зеркалу я тебя не отдам. — Когда она увидела, что лицо отца серьезное, она пальчиками попыталась развести уголки его рта, желая заставить его улыбнуться, и он улыбнулся, чтобы не расстраивать девочку, а Елизавета обхватила ручонками его шею. — Я сейчас отдам тебя мамочке, потому что мне надо ехать в Венецию.

— И я с тобой, — стала упрашивать она — Елизавета очень не любила, когда ее оставляли.

Мариэтта забрала у Доменико девочку.

— Не сегодня, Елизавета. Завтра я сама тебя отвезу туда.

Доменико обнял их обеих. Поцеловав девочку в розовую щечку, он, прижав к себе Мариэтту, подарил ей долгий и страстный поцелуй.

— Не давайте друг друга в обиду, — сказал он на прощание и повернулся, чтобы уйти.

Мариэтта с Елизаветой на руках направились к выходу, чтобы посмотреть, как он уходит. Сойдя вниз, Доменико еще раз обернулся и затем уселся в ожидавшую его шлюпку, в которой находились чиновники и охрана.

Ее испытания на этом не кончились. Двое оставшихся чиновников устроили обыск и обшарили буквально каждый угол, потребовав для прочтения и документ, врученный ей Доменико. Когда Мариэтта позже вернулась в Венецию, она с ужасом обнаружила, что обыск был и во дворце, но, к ее удивлению, он не сопровождался традиционными для таких мероприятий расшвыриванием бумаг и опрокидыванием мебели. Впрочем, затея эта была пустая с самого начала, поскольку в этом дворце имелось более чем достаточно тайников, обнаружить которые никому из посторонних не под силу.

После бесчисленных допросов у Главного инквизитора была, наконец, установлена дата начала судебного процесса над Доменико. Проходил он в зале Совета Десяти во Дворце герцога. В огромном помещении с расписным потолком, на котором разыгрывались сюжеты триумфального прошлого Венеции, Доменико предстал перед судом дворян. Согласно венецианским законам, он мог быть судим лишь равными себе по положению. В этот период Мариэтте дозволялось видеть его ежедневно и один час проводить с ним, но дверь в комнату, где они находились, оставалась открытой, и стражник имел возможность следить за ходом их беседа. Во время своего первого визита Мариэтта принесла хранившуюся в его спальне миниатюру, где была изображена сама, а на другой — Елизавета.

— Ты как будто читаешь мои мысли, — обрадовался Доменико, принимая их.

Ему была отведена достаточно уютная и прекрасно обставленная комната, правда, в менее престижной части дворца, поскольку дож не желал и не мог позволить себе, чтобы Доменико пребывал в тесноте и смраде какой-нибудь тюремной камеры, прежде чем его вина не будет доказана. Суть предъявленного ему государством обвинения состояла в том, что Доменико якобы вступал в сношения с представителями правительств других государств с целью подрыва безопасности республики и зелены власти дожа Венеции бунтарским режимом. Обвинение выглядело настолько смехотворным, что Доменико ни на йоту не сомневался в том, что в конечном итоге будет оправдан.

— Это лишь дело времени, придется подождать, пока мне не будет предъявлено обвинение в целом, тогда все выяснится окончательно, — уверял он Мариэтту.

Как и предполагал Доменико, следствие затянулось на довольно длительный срок. Его друзья и доброжелатели, которых оказалось немало среди членов Совета, требовали тщательной проверки всех высказываний свидетелей, а если это было необходимо, то их показания перепроверялись, что неизбежно затягивало ход расследования. Постепенно все стало принимать более серьезный оборот, чем предполагалось, поскольку вся деятельность, которой он занимался на протяжении длительного времени, истолковывалась заведомо неверно. Его целью всегда оставалось добиться поддержки сопредельных государств, чтобы противостоять растущему влиянию других стран, в первую очередь — Австрии, и сплотиться в лигу, чтобы стать сильнее, что в свою очередь позволило бы Венецианской республике обрести в их лице защиту.

— На данный момент это — единственно реальная перспектива защитить себя в том случае, если какая-нибудь из больших держав вздумает выступить против нас, — заявил Доменико на перекрестном допросе. — Я видел в этом прежде всего своего рода превентивную меру с тем, чтобы Самая Безмятежнейшая из Республик все же избавилась от своего чванства и реально посмотрела на то, что слабость, упадок, нерасторопность, бесконечные восторги и самоупоение по поводу якобы растущего богатства, словом, все пороки, довели ее уже до такого состояния, когда она падет к ногам любого агрессора!

В зале вспыхнуло возмущение. Ведь он замахивался на вернейших союзников Венеции! Обвинитель перешел на крик, чтобы быть услышанным в шуме голосов.

— Значит, вы своей деятельностью ускорили это падение, прибегнув к таким недостойным средствам, как неприкрытое взяточничество и возмутительные призывы по всей нашей Республике! Вы даже не гнушались тем, что выдавали государственные секреты!

— Никогда!

— Вы отрицаете, что занимались нелегальным ввозом оружия?

— Да! Еще раз считаю своим долгом заявить, что единственным призывом взяться за оружие может быть названо лишь мое искреннее желание, чтобы Венеция стала вновь мощной державой, какой она была в прошлые столетия, способной защитить себя и противостоять любому агрессору!

— Кого вы считаете агрессорами? Вы должны помнить, что соседние государства, все без исключения, уважают нейтралитет Венеции. Так что, ваш призыв может быть истолкован несколько иначе — как призыв к беспорядкам!

— Нет! — взревел Доменико. — Единственной моей целью было предотвратить кровопролитие здесь, на улицах нашей республики. А не вызывать его.

Но чаша весов склонялась не в пользу Доменико. Не было более худшего времени, нежели это, совершенно неблагоприятное для тех, кого надумали обвинять в государственной измене. Шел 1789 год. Во Франции бушевала революция, до Венеции дошли вести о том, что французский король и королева арестованы. Каждый венецианский дворянин, бывший в составе суда, питал глубочайшее отвращение ко всякого рода бунтам, и защите было весьма трудно убедить их в невиновности Доменико, мало того, эти попытки вызвали обратную реакцию.

В суде выступали свидетели. Первым был полномочный представитель императора Австрии, который под присягой заявил, что его страна не имеет территориальных претензий к Безмятежнейшей из Республик, и подтвердил уважение и неприкосновенность районов, ей подчиненных.

Его сменили представители итальянских государств. Выступавшие против создания лиги итальянских государств безжалостно набросились на Доменико, утверждая, что влияние его было радикальным, подрывающим основы порядка и вредило интересам их государств в той же мере, как интересам и самой Венецианской республики. Доменико и его защитники не сомневались, что эти свидетели получили крупные взятки, но тем не менее их присутствие здесь окончательно определило его судьбу. Даже те, кто вначале выступал за него, отказались от своей прежней позиции, поскольку, по их мнению, он зашел слишком далеко. Вердикт о его виновности был предрешен. Ожидавшая его перед дверями зала, где проходило судебное разбирательство, Мариэтта, которая пришла сюда вместе с Адрианной и Леонардо, упала в обморок, когда решение было оглашено.

Могло быть и значительно хуже — Доменико вполне могли замучить до смерти, либо устроить ему публичную казнь на Пьяцетте, но милосердие все же взяло верх, и он был приговорен к пожизненному заключению. Вся его собственность и владения объявлялись собственностью государства. Его препроводили туда, где ему предстояло отбывать заключение — в одну из камер, находившихся под крышей Дворца дожей, где содержались политические заключенные. Возможности попрощаться с семьей, которая оказалась между небом и землей, ему не было предоставлено.

Зато во дворце Челано в этот вечер было устроено пышное празднество — Филиппо вместе со своими братьями торжественно отмечал падение дома Торризи. Элена присутствовала на этом сборище, по-скольку было много жен родственников Челано. В душе она горько смеялась, вспоминая свои героические попытки предотвратить надвигавшуюся катастрофу. Да, прав был тогда Филиппо, когда после возвращения из Парижа он сказал ей, что осуществление замысла против Доменико займет немало времени. Как же хитро должны были работать его шпионы, чтобы заполучить возможность проникнуть в тайны его деятельности! Как же изумительно тонко надо было все организовать, чтобы добро представить в обличьи зла! Явно здесь немало пришлось попыхтеть и Маурицио, чьей хитрости и проницательности она всегда опасалась.

После ареста Доменико Элена еще раз просмотрела записи обрывков тех бесед, что ей удалось подслушать, но ничего стоящего, что действительно могло оказать Доменико хоть какую-то помощь, так и не обнаружила. Не остановившись на этом, она даже рискнула, надев для верности маску, отправиться к одному из юристов, где выложила перед ним некоторые из этих документированных записей, изменив, однако, имена и вообще представив все как некий гипотетический случай. Но, прочитав их, опытный юрист лишь покачал головой.

— Такого рода записи каких бы то ни было бесед, производимые без присутствия третьего лица, не являются доказательствами. Так что, синьора, советую вам их просто выбросить.

Теперь, глядя на Филиппо, пьяного от вина и от победы, вне себя от счастья своего полного триумфа и сокрушительного поражения Торризи, она чувствовала, что ее отвращение к нему достигло критической точки. Сейчас она видела в нем не только того, кто искалечил ее собственную жизнь, она воспринимала мужа как злодея, покусившегося на будущее ее Елизаветы. Когда Мариэтта лишилась своего ребенка, дочери Элены улыбнулось счастье вырасти в благополучном доме, в холе и заботе, в окружении добрых людей. Но Филиппо, руководствуясь одним лишь чувством слепой мести, пустил часть этой семьи по миру, а Доменико отправил за решетку.

— Что же мы грустим, Элена? — перед ней замаячило чье-то раскрасневшееся от вина и веселья лицо. — Мы переживаем исторический день — вендетта завершена.

— Завершена, — согласилась Элена довольно равнодушно и подумала, что к великому сожалению, совсем не так, как они мечтали вдвоем с Мариэттой — без всякой вражды и по доброй воле. Она с грустью отметила, что все мечты, возлелеянные ею, обратились в прах.

Филиппо бросил на Элену сердитый взгляд — ее печальное лицо было вызовом общему торжеству. Он мог бы почувствовать себя абсолютно счастливым, но… Он теперь получил все. Все… кроме наследника. Может быть, следовало бы теперь прислушаться к совету своей матери, когда-то данному ей. Но избавиться от жены ему мешало сознание того, что до нее, даже мертвой, будут прикасаться десятки чужих рук, в том числе и мужских, — нет, это было для него непереносимо: чувство собственности в Филиппо было гипертрофированным.

Мариэтта в двадцать четыре часа должна была покинуть дворец Торризи. Когда она вернулась домой из Дворца герцога, чиновники уже находились во дворце Торризи, успев загодя обзавестись ключами Доменико. Они дали позволение на то, чтобы хранилище драгоценностей — помещение, имевшееся в каждом дворце — было открыто для нее, сколько требовалось, с тем, чтобы она имела возможность забрать некоторые ценности, лично принадлежащие ей, включавшие и фамильные, которые Доменико вручил ей, а также некоторые другие ювелирные изделия, полученные ею от мужа в разное время. Также было позволено изъять из сундуков довольно значительную сумму денег для оплаты прислуги, поваров и прочих, занятых ранее в хозяйстве лиц. После этого тяжелые двери были наглухо закрыты и опечатаны.

Упаковка всех вещей, принадлежавших лично Мариэтте и ее дочери Елизавете, взяла на себя одна только Анна. Пожилую женщину подкосил такой страшный поворот событий, повлекший за собой отдание под суд ее господина Доменико Торризи и заключение его в тюрьму, что для нее означало потерю самой лучшей работы, которую ей приходилось когда-либо получать. Она знала, что ее бывший хозяин очень хорошо бы обеспечил ее одинокую старость, будь он в силах.

Зайдя в покои Доменико, Мариэтта постаралась взять как можно больше одежды Доменико. Получилась увесистая поклажа, с которой она направилась вниз, туда, где Анна хлопотала над большим дорожным сундуком.

— Анна, поторопись! Положи одежды синьора Доменико вперемешку с моими, чтобы не так было заметно. Хоть он и заключенный теперь, добрая одежда всегда пригодится ему.

Мариэтта не сомневалась, что людям непосвященным, каковыми были чиновники, будет весьма трудно заметить пропажу нескольких сюртуков или халатов, поскольку гардероб ее супруга отличался большим разнообразием. Кроме того, она сунула в сундук несколько его самых любимых книг и географических карт. Хотя его изъятые драгоценности уже лежали в особой опечатанной шкатулке, Мариэтта знала, где в потайном месте хранились представляющие ценность карманные часы, и взяла их оттуда. Эта вещь когда-то принадлежала отцу мужа, и Мариэтта помнила, что когда-то он даже с улыбкой сказал ей, что настанет день, когда они перейдут к их сыну.

Их сын! О каком сыне можно было мечтать теперь, когда Доменико приговорен пребывать в тюрьме до самой смерти! Эта жуткая истина доставила ей такую душевную боль, что Мариэтта на какое-то время даже застонала. Как же теперь? Ждать, пока какой-нибудь очередной дож, пришедший на смену нынешнему, смилостивится и подпишет Доменико амнистию или помилование? А она, к тому времени уже бесплодная старуха, встретит его у тюремных ворот?

— Синьора! — к ней спешила девушка-служанка. — Чиновники желают видеть вас в музыкальной комнате. — Она, казалось, была смущена. — Дворецкий уже говорил им, что этот клавесин принадлежит вам.

Последовавшая затем дискуссия о клавесине, украшенном замечательной росписью — один из самых дорогих ее сердцу подарков Доменико к ее дню рождения, — положила конец различиям во мнениях, и было решено, что он остается во владении Мариэтты. Она, опасаясь, как бы чиновники не спохватились и не изменили решения, тут же распорядилась отправить инструмент из дворца. Новым адресом стал тот самый дом, где они вместе с Эленой произвели на свет своих детей. Леонардо, который так и не отдавал никому ту самую квартиру, предложил Мариэтте стол и дом, и она с благодарностью согласилась.

Очень грустный момент наступил, когда Мариэтта, уже готовая к отъезду и одетая по-дорожному, вышла в один из залов, чтобы попрощаться с теми, кто верой и правдой служил на протяжении стольких лет мужу и ей, и поблагодарить их от души. Она держала на руках Елизавету, не выпускавшую из рук свою любимую куклу. Хотя Мариэтта знала по домашним записям, что челяди более, чем достаточно, она тем не менее поразилась, когда перед ней выстроилась шеренга из девяти десятков человек: млад и стар, мужчины и женщины. Здесь присутствовали и приглашенные по такому случаю гондольеры Торризи, вырядившиеся в свои лучшие ливреи, да и остальные слуги тоже постарались приодеться — все женщины были в чистых передниках и чепцах. Она обошла всех, найдя буквально для каждого теплое слово, дворецкий тут же раздавал жалование; каждый из них получил еще дополнительную сумму денег лично от нее — уложенные в одинаковые небольшие кожаные кошельки монеты. Большинство женщин всплакнули, да и некоторые мужчины с трудом удерживались от слез — ведь и их семьи на протяжении нескольких поколений прислуживали в этом прекрасном дворце.

После того как все завершилось, самый главный из гондольеров дома Торризи поспешил к ней, чтобы сопроводить к гондоле и отвести ее на новое местожительство. Не оглядываясь, она стала спускаться вместе с ним к гондоле. Ей было известно, что в течение часа или двух и этот дворец, равно как и все остальные, принадлежавшие Торризи, будут заперты и опечатаны до тех пор, пока не решится судьба их самих и всего, что было в их стенах. То же ожидало и их загородную виллу, в которой они с Доменико провели столько счастливых дней и часов. Взгляд Мариэтты был устремлен вперед. У нее теперь оставалась двуединая задача: первое — вырастить и дать все, что можно Елизавете, и добиться если не реабилитации, то хотя бы смягчения приговора для Доменико. А конечной ее целью было доказать его невиновность.

Адрианна вместе с Леонардо задали ее. Едва ступив на порог, Мариэтта сразу же почувствовала, как постарались они, чтобы ей было хорошо здесь. Отведенная ей комната оказалась достаточно просторной, и там вполне помещался клавесин. Кухня, размещавшаяся прежде на первом этаже, была оборудована в комнате, где происходили роды: она сейчас ничем не напоминала прежнее помещение — новые панели стен, новая большая удобная плита; потолок сиял свежей побелкой. Мариэтта поняла, что они стали готовиться к сегодняшнему дню загодя, едва начался процесс над Доменико.

Буквально в первые полчаса пребывания здесь Мариэтты появилась снедаемая чувством вины и стыда за своего супруга Элена.

— Это я довела тебя до этого, Мариэтта! Я ничего не сумела сделать для Доменико, а теперь точно знаю, что все это происходило буквально у меня под носом.

— Тебе незачем корить себя, Элена. И Доменико, и мне прекрасно известно, сколько сил ты положила, чтобы этого не было, и мы оба очень благодарны тебе.

— Как же вы все поместитесь здесь? — Элена в изумлении обвела взором комнату. Она успела так привыкнуть к огромным помещениям дворца, что эта квартира, по мнению Мариэтты, очень просторная, казалась ей даже меньше, чем тогда, когда их застали роды. Потом, завидев открытую дверь в соседнюю комнату, она помимо своей воли устремилась туда, но вдруг остановилась, увидев спящую в кроватке Елизавету.

Мариэтта подошла к ней и обняла.

— Если хочешь, сходи к ней.

Элена покачала головой и закрыла дверь.

— Нет, — сказала она, стараясь побороть отчаяние, приложив руку к горлу. — Это твой ребенок. Любовь к ней не лишит меня рассудка.

— Мне никогда бы этого не выдержать. У меня нет твоей силы воли.

Элена сокрушенно улыбнулась.

— Силы воли, говоришь? Да нет, это просто-напросто трусость, вот что это такое. Я уже не в силах переносить боль. А теперь, наверное, стану навещать тебя только тогда, когда Елизавета будет спать.

— Адрианна пообещала мне, что ее няня присмотрит и за Елизаветой вместе с ее детьми, если мне понадобится на часок-другой выйти куда-нибудь. Так что, если мы с тобой когда-нибудь оденем наши бау-ты, то вполне сможем предпринять небольшую прогулку.

— Ага, давай! Помнишь, я тебе все время твердила, что хочу показать дом, где жила вместе с бабушкой Лючией, в нем и родилась? У нас ведь так и не было случая.

И они договорились, что непременно сходят туда, как только у Мариэтты выдастся свободный часок. А сейчас ей было необходимо встретиться с одним человеком, который обещал ей похлопотать о разрешении на свидание с Доменико. До сих пор получать письма ему не разрешалось, поскольку власти опасались, что он исхитрится посылать какие-нибудь шифрованные директивы тем, кто сотрудничал с ним и находится на свободе. Мариэтта догадывалась, что среди его соратников немало людей благородного происхождения, но после того как он был опозорен, судим и приговорен к пожизненному заключению, они из соображений конспирации хранили молчание и вообще старались ничем себя не выдать, чтобы их не постигла та же участь.

Как она и опасалась, дож на ее просьбу о свидании ответил отказом. Она попыталась встретиться с его женой, не раз бывавшей ее гостьей в палаццо Торризи, но и на этот раз Мариэтту ждало разочарование — та даже отказалась принять ее. Несколько друзей Доменико, в прежние времена готовые ради нее на все, теперь, после этого судилища, круто изменили свое отношение к ней.

Ей разрешили отправить Доменико кое-что из мебели, поскольку заключенный имел право сам обставлять свою камеру. У него появились столик из розового дерева, кресло, ореховый книжный шкаф, полный книг, два персидских ковра, умывальник, облицованный деревом, очень удобная кровать, прекрасное белье, теплые покрывала. Одежда хранилась в комоде. Доменико позволялось иметь в камере вино и любую еду, которую ему передадут. Хоть и не было разрешено писать письма, Мариэтта снабдила его в избытке письменными принадлежностями, бумагой и даже свечами.

Она не жалела денег на то, чтобы Доменико жил в человеческих условиях, но, когда пришло время платить за все, она поняла, что деньги, оставшиеся в ее распоряжении, скоро кончатся. В свое время Мариэтта настояла на том, чтобы платить Леонардо за квартиру, хотя и очень скромную сумму, но ее следовало выплачивать регулярно. Сомнений не возникало, что любая вещь из ее драгоценностей обеспечивала и ей, и Елизавете безбедную жизнь на протяжении длительного времени, но Мариэтта не спешила расставаться с ними, поскольку деньги могли ей понадобиться и на то, чтобы помочь при организации побега Доменико, если это станет возможным. Случалось, что с этого чердака некоторые ухитрялись бежать. Рассказывали о некоем синьоре по фамилии Казанова, который сбежал, выбравшись на крышу Дворца дожей. И тогда деньги дали бы им всем возможность благополучно скрыться из Венеции. Она уже написала братьям Доменико о том, что произошло, и хотя в данный момент они мало чем могли помочь, она нисколько не сомневалась, что в будущем, если такая необходимость возникнет, несомненно, помогут.

Леонардо несказанно удивился, когда Мариэтта обратилась к нему с просьбой дать ей работу. Он прекрасно понимал, что ее светской жизни пришел конец, окончательный и бесповоротный: от нее отвернулись все, за исключением очень немногих наиболее близких друзей. Только вот Оспедале оставалась Оспедале. Разве что в составе совета директоров теперь не было Доменико Торризи. Девушка, когда-то учившаяся и воспитывавшаяся в Оспедале, оставалась таковой на всю оставшуюся жизнь, какие бы невзгоды не терзали ее, хотя теперь уже не было сурового обычая выжигать букву «О» на ногах.

— Я должна зарабатывать себе на жизнь, — объясняла Мариэтта Леонардо. — Я ничего не забыла из того, что когда-то умела — да вы и сами это знаете по той маске, которую вы преподнесли Адрианне. Разве вам не нужна еще пара рук в магазине или мастерской?

— Разумееся, нужна. При том уровне качества, который я поддерживаю, мне всегда нужны рабочие руки, — ответил он, медленно усаживаясь в кресло, — но у меня к вам, Мариэтта, есть одно неплохое деловое предложение. Если бы я не был сейчас так сильно занят, я с удовольствием открыл бы еще один магазинчик рядом с этой квартирой, как собирался прежде. Но теперь я готов предпринять небольшую перестройку и ремонт, если вы согласитесь взять на себя этот магазинчик.

— Конечно, что за вопрос! — воскликнула обрадованная Мариэтта. — А когда вы хотите начать этот ремонт?

— Я завтра сделаю необходимые прикидки, сколько это будет стоить.

Хотя писать и посылать письма Доменико запрещалось, получать их он имел полное право, и Мариэтта писала ему длинные послания, ежедневно добавляя что-то, а потом раз в неделю относила его стражнику, который и передавал ему. Доменико, несомненно, очень обрадуется тому, что она займется масками, это убедит его в том, что она не сидит сложа руки, парализованная жалостью к нему и к себе, а наоборот, старается приспособиться к новым обстоятельствам, как он и надеялся при расставании. Но все, конечно, было не так просто. Мариэтта пережила много нелегких дней, когда беда чуть не сломила ее, но она неустанно повторяла себе, что Доменико приходится намного хуже. У нее ведь остались Елизавета, друзья, и, наконец, просто свобода, дававшая возможность спокойно ходить по улицам Венеции, в то время как он, запертый в четырех стенах на этом ужасном чердаке, в окно своей камеры мог видеть лишь крыши близлежащих домов. Если бы только ей разрешили хотя бы одно свидание — и у него, и у нее сразу же появилась какая-то общая цель, то, чего они могли бы ждать с нетерпением.

Как-то, когда ремонт помещений, которые Леонардо отводил под магазин, был в самом разгаре, Мариэтта и Элена договорились встретиться в галереях площади Сан-Марко. Обе надели бауты, как условились. Женщины пешком бродили по переулкам и площадям той части города, где прошло детство Элены.

— Вон там мое окно! — воскликнула Элена, показывая на одно из окон третьего этажа старого-престарого дома, с потускневшей и местами обвалившейся терракотовой штукатуркой, обнажившей темную кирпичную кладку.

Они прошли мимо церкви, в которую девочкой ходила Элена, поднялись на мостик, где она однажды, пустившись в пляс, порвала свой карнавальный наряд. Это был день, когда и одна, и другая как бы перенеслись туда, далеко, в дни проведенной в Оспедале делла Пиета юности. Когда Мариэтта и Элена расставались, насытившись этой необычной прогулкой, обе дали друг другу слово, что, как только представится возможность, непременно встретятся и погуляют еще.

С открытием новой лавки у Мариэтты оставалось мало свободного времени. Леонардо, желая привлечь побольше покупателей, выставил несколько наиболее оригинальных масок в витрине. Когда они обустраивали магазин, то и Мариэтта приняла в этом живейшее участие, посоветовав ему, какие именно маски из самых затейливых и вычурных могли бы быть выставлены на всеобщее обозрение, как снаружи, так и внутри. Лавка, стены которой пестрели множеством самых разнообразных масок, создавали у Мариэтты иллюзию диковинной пещеры со стенами, выложенными драгоценными камнями.

В мастерской Леонардо старательно трудились пятеро очень одаренных мастеров, создавая совершенно новые, невиданные творения. Леонардо мечтал, что его лавка станет совершенно иной, непохожей на те, что находились на площади Сан-Марко, где покупателю предлагались какие угодно маски. И хотя Мариэтта с грустью вспоминала и Пульчинеллу, и Панталоне — они ведь остались для нее тем, чем обычно остаются для ребенка их первые игрушки — те маски, которые она продавала сейчас, предназначались не для кого-нибудь, а для покупателей обеспеченных, встречали у нее, отнюдь не лишенной деловой хватки, понимание. Леонардо, стремясь стимулировать сбыт подобных изделий, обещал Мариэтте своего рода премию, если ей удастся продать масок свыше определенного числа за какой-то срок, но и без того новая роль очень увлекала ее. Продавая маски, Мариэтта почувствовала спокойную уверенность: она вроде бы снова вернулась назад, к своим корням, и теперь как бы заново строила свою жизнь, с той лишь разницей, что ее будущее неразрывно связывалось с будущим мужа.

Леонардо, заботясь о том, чтобы открытие его новой лавки не превратилось в заурядное событие, снарядил живописно одетых глашатаев — одного с трубой, другого — с барабаном. Они обходили площадь Сан-Марко, привлекая всеобщее внимание трелями и барабанным боем и громко возвещая о том, что в Калле делла Мадонна открылся новый магазин, где покупателей ждут такие маски, которых они прежде и в глаза не видели. Аналогичные представления происходили затем в течение всего дня и на Марчерии, и на мосту Риальто, и также во многих других оживленных местах.

Венецианцы, с их вечной любовью к ярким маскарадным костюмам, помешанные на всем, что связывалось с карнавалом, валом повалили в новое заведение Леонардо. Мариэтта встречала их, одев по такому случаю одно из своих лучших платьев из изумрудно-зеленого атласа, в маске, украшенной по бокам блестками и ярко-зелеными локонами, образующими что-то вроде парика, локоны которого рассыпались по ее плечам. Многие молодые щеголи восторженно аплодировали ей. Их было полно в лавке, восхищенно разглядывающих сквозь лорнеты разложенные маски, примерявших ту или иную, привлекшую внимание необычным узором или причудливой формой. Мариэтта, желая угодить им, щедро угощала их кофе, который самолично разливала в крохотные позолоченные чашечки из тонкого, как бумага, фарфора.

В этот день Мариэтта надела маску вовсе не в целях скрыть свою внешность, она ни в коем случае не собиралась делать секрета из своей новой ипостаси, всем было и так известно, что она, а не кто-нибудь другой, отвечает за этот магазинчик. Все покупатели обращались к ней, называя ее при этом «Пиетийским огнем» — так они выражали свое отношение к скандалу, жертвой которого стал ее муж, без тени смущения заговаривая с ней. Заходили даже те, кто в первые месяцы после суда избегали ее, снедаемые любопытством и в надежде загладить прошлое, снова обрести те отношения, которые существовали между ними и Мариэттой прежде. Она демонстрировала свое холодно-вежливое отношение. Ведь эти люди не были для нее никем, так, просто знакомые, общение с которыми скорее диктовалось обязанностями, проистекавшими из светского этикета, и в прежние времена не выходили за рамки простых приличий. А что касалось старых друзей, тут она на сердечность не скупилась. Большинство из них знали Доменико на протяжении многих лет, некоторые — с детства, и среди них не было таких, кто уверовал бы в его виновность. Именно с одним из них, Себастьяно Дандоло, у Мариэтты впервые состоялся разговор о возможности организовать побег Доменико.

Однажды он и его жена Изабелла пригласили Мариэтту на ужин к ним в дом. Приглашенных оказалось немного, в основном, хорошо знакомые ей. Как только выдалась возможность, Мариэтта отвела Себастьяно в сторону и поделилась с ним своими думами. Он терпеливо выслушал ее, после чего медленно покачал головой.

— Не советую вам, Мариэтта, строить планы в этом направлении. Слишком опасным считают вашего мужа, чтобы можно было попытаться вызволить его оттуда. Насколько мне известно, у его дверей никогда не бывает меньше двух охранников, кроме того, на окнах вставили еще одну решетку.

— А если их подкупить? — не желала отступать Мариэтта.

— Нет, это невозможно, кто из стражников согласится пойти на такой риск ради опасного преступника — а ведь именно таковым и считают там Доменико. В случае, если затея эта провалится, их ждет смерть от пыток.

— Что же в таком случае делать? — она была близка к отчаянию.

— Быть терпеливой. Мы не должны терять надежду на то, что со временем наш дож или же тот, кто придет ему на смену, проявят в конце концов снисходительность. Хотя в настоящее время такая возможность весьма и весьма далека от реальности. Ваш супруг оказался жертвой нашего смутного времени, когда вся Европа восприняла то, что сейчас происходит во Франции, как знак предостережения. Хотя, по моему мнению, лучшего дожа для Венеции, чем Доменико трудно себе представить.

— Я очень вам благодарна, Себастьяно, — она была тронута словами Дандоло, поскольку лучшей похвалы для Доменико не существовало. В ее памяти всплыло одно давнее пророчество, что она станет женой дожа Венеции. Хотя сказано это было, безусловно, в шутку и очень давно, еще когда она была девочкой, Мариэтте пришло в голову, что это не так уж и далеко от действительности — во всяком случае, Доменико по своим деловым качествам вполне соответствовал этому посту. Впрочем, если все изменив ся в его пользу, кто возьмет на себя смелость предугадать, что произойдет в будущем? Может быть, его политическая проницательность и позволит ему однажды надеть золотой рог.

Дела в новой лавке шли прекрасно. В период карнавала она превратилась в место, куда приходили за самыми необычными масками. Конечно, не обошлось и без периодов некоторого застоя, но таких, слава Богу, было очень немного. Тогда Мариэтта переходила в мастерскую, где помогала отливать или разрисовывать маски, снабжать их украшениями, изысканными плюмажами. Следует отметить, что идея плюмажей целиком принадлежала Мариэтте, и успех этих масок был феноменальным. Площадь Сан-Марко в карнавальный сезон 1790 года представляла триумф плюмажей Савони. Причудливое многоцветье вздымавшихся раскрашенных перьев напоминало диковинный лес.

Лето принесло с собой удушливую венецианскую жару, и Мариэтта с тоской вспоминала прохладу и негу тех прекрасных спокойных дней, проведенных на вилле, с трудом представляя себе условия, в которых теперь пребывал ее Доменико под крышей Дворца дожей. Она послала ему один из простых вееров, которыми обычно пользовались мужчины, и флакончик освежающей эссенции, чтобы добавлять в воду для умывания. В ее памяти возникли сцены совместного купания. Как же истосковалось ее молодое тело по сильным рукам Доменико, по его объятиям! Сколько же месяцев прошло с тех пор, как она в последний раз переживала экстаз от проникновения этого, обуреваемого страстью тела в ее жаждущую мужской силы плоть? Мариэтте казалось, что она — омертвевшая, высохшая изнутри — лишь наполовину женщина.

Минуло еще полтора года — нелегкое, даже драматичное время. Дело в том, что предпринятая попытка вызволить Доменико из тюрьмы потерпела провал. Никто толком не знал, сколько же времени понадобилось заговорщикам, имена которых так и остались доселе неизвестными, чтобы добраться до камеры Доменико, отслаивая свинцовые плитки покрытия крыши и находившиеся под ними полуразрушенные черепичные. И он бы исчез без следа, если бы не случайно упавшая на пол камеры плитка черепицы, удар от которой вызвал переполох среди стражников, ворвавшихся в камеру как раз в тот момент, когда Доменико уже повис на веревке, опущенной теми, кто его вызволял, вытаскивая через освободившийся проем крыши. Стражники схватили за ноги Доменико, веревка не выдержала и вырвалась из рук заговорщиков. Доменико, увлекая за собой одного из своих спасителей, рухнул на пол камеры. Он отделался легким испугом, а вот спасителю не повезло — он сломал себе шею и тут же на месте скончался. Остальные его сообщники спаслись бегством, уйдя под покровом ночи через крышу.

Личность погибшего так и не установили, в его карманах не было ничего, что могло бы подсказать его происхождение, род занятий или иную принадлежность. Интенсивный допрос, которому подверг Доменико Главный инквизитор, тоже ничего не дал, поскольку Торризи так и не назвал никого из своих ближайших соратников, кто, по его мнению, мог решиться на такой отчаянный шаг, а погибший вообще был ему незнаком. Поскольку Главный инквизитор оказался намного милосерднее своих предшественников, Доменико не стали подвергать пыткам, но лишили части привилегий, дарованных ему ранее, а именно — права получать письма с воли.

— Кроме того, я вынужден перевести вас из вашей прежней камеры под крышей Дворца дожей под более надежную охрану, в «колодец».

Это явилось тяжелым ударом для Доменико. Тюрьма на противоположной стороне канала, лежавшая между ним и Дворцом дожей, получила свое название от тесных камер, отсутствия вентиляции и сырости от оседавшей на каменных плитах влаги. Там он не увидит ни солнечного света, ни кружащихся в небе птиц, и, самое страшное, оборвется нить, связывающая его с Мариэттой через посылаемые ею письма, он не получит больше детских рисунков Елизаветы, которые она, не освоив еще премудрости писания, регулярно посылала ему. Темная волна отчаяния охватила Доменико, когда он шел, сопровождаемый стражником, в застенки подземной тюрьмы. Походка его не изменилась, шел он легко, что явилось результатом постоянных ежедневных вышагиваний, предпринимаемых им в своей камере и позволявших сохранить бодрость. Галерея заканчивалась каменными ступенями, ведущими к мосту, представлявшему собой стиснутый с обеих сторон узкий коридор, переброшенный через канал, лежавший внизу. По милости то ли архитектора, то ли того, кто заказывал проект, с южной стороны стена имела два проема, обрамленные с наружной стороны красивой каменной резьбой, которая всегда так нравилась ему, когда он видел этот мост раньше, издали. Почувствовав свежее дуновение ветерка, теперь понимал, что переживал каждый из тысяч узников, которым случалось пройти тем же самым путем до него, и ринулся к первому из проемов, обуреваемый желанием прижаться ладонями к прохладному камню и бросить, может быть, взгляд наружу. Он увидел гондолу, как раз проплывавшую под горбатым мостом Палья, и за ней на бархатистой ряби залива множество разноцветных корабликов — синих и зеленых. На другой стороне залива лежал остров Сан-Джорджио, где в сиреневой дымке возвышалась церковь Палладио. Доменико в ту же секунду понял, что этот прекрасный вид отсюда, с места, которое приобрело в его жизни столь трагическую роль, ему не забыть никогда.

— Хватит, — раздался за спиной властный голос стражника, сопровождавшего его.

Со вздохом Доменико отошел от проема. Он успел увидеть десятки голов внизу, с нездоровым интересом глазевших с балюстрады на мост, по которому он медленно продвигался на другую сторону. Каменные узоры решетки не давали возможности видеть тех, кто был за ней, но Доменико втайне надеялся, что его вздох, благодаря какому-нибудь чуду, все же будет услышан внизу. Может быть, его усиливал ветер, хранивший в себе вздохи уже многих сотен тех, чья участь теперь выпала ему? Живых мертвецов этой могилы под названием «колодец»? И будто в подтверждение его безумным мыслям, один из стоявших внизу, слегка вздрогнув, боязливо втянул голову в плечи и, словно от холода, поежился, а сопровождавшая его женщина плотнее укуталась в домино.

Доменико бросил прощальный взгляд через плечо на живший своей обычной мирной жизнью город, и уже спустя мгновение мрак тюрьмы поглотил его.

Когда Себастьяно сообщил эту новость Мариэтте, та, побледнев, чуть не упала в обморок. Пошатнувшись, она добрела до кресла и, охнув, без сил опустилась в него.

— Когда же будет положен конец этим издевательствам над невинным человеком? — с горечью вопросила она.

Себастьяно присел в одно из кресел подле нее.

— Я от души желал бы принести вам добрые вести, как когда-то надеялся.

Сквозь слезы Мариэтта взглянула на него.

— Так, значит, вы были в числе тех, кто пытался освободить его! — воскликнула она. — Я никогда этого не забуду! И нет вашей вины в том, что обстоятельства были против вас, ведь никогда и ничего нельзя предвидеть заранее.

— Когда вы в первый раз заговорили со мной о возможности организовать побег Доменико, мне не хотелось говорить вам о том, что этот замысел уже довольно давно созрел в умах нескольких из нас, дабы не возбуждать в вас надежды, которой, возможно, не суждено будет осуществиться. А теперь я с глубоким сожалением вынужден сообщить вам, что больше надежд на то, что нам когда-нибудь удастся вырвать его из их лап, нет. Ни о каких дальнейших попытках не может быть и речи. Эта тюрьма, не в пример той камере, весьма надежно охраняется, и, кроме того, Доменико сейчас под особым надзором.

Мариэтта была в отчаянии.

Елизавете она сообщила, что больше она не может посылать отцу свои рисунки. В первые дни его заключения девочка очень часто плакала, все звала его, ребенок так и не мог понять, почему это вдруг ее папа, бросив их, исчез неизвестно куда. Постепенно она все же привыкла к его отсутствию. У них в комнате висел большой портрет Доменико, привезенный сюда из дворца Торризи, и Елизавета могла смотреть на него и вспоминать о тех временах, когда он был еще с ними.

— Твой папа сейчас от нас далеко, — объясняла девочке Мариэтта. — Письмам очень далеко ходить за ним, и мы теперь должны дожидаться, пока он снова окажется близко, и вот тогда станем писать ему часто-часто, каждый день.

— А разве он уехал из Венеции? — спрашивала Елизавета, явно сбитая с толку таким объяснением. Сначала она никак не могла понять, почему это их папа вдруг переехал жить во Дворец дожа и перестал с ними видеться. Позже Мариэтта объяснила девочке, что он не мог оттуда никуда отлучаться, поскольку дело, которым он был занят там, — очень важное и не терпит отлагательств. Один из молоденьких продавцов однажды весьма неудачно пошутил, сказав, что ее папа — предатель и что его держат в тюрьме. Мариэтта тут же отослала девочку прочь и после все же сумела убедить ее, что это не так.

— Нет, он в городе сейчас, — ответила Мариэтта. — Но теперь уже в другом доме, переехал из Дворца дожей, и сейчас с ним очень трудно связаться.

— А я все равно буду рисовать для папы свои картинки. Когда он снова приедет, я ему их все сразу и отдам.

В ответ Мариэтта лишь крепче прижала девочку к себе.

Филиппо взревел от довольного смеха, когда ему сообщили о еще одной неудаче, постигшей его заклятого врага. Эта весть дошла до него, когда они вместе с братом Витале стояли на мосту Риальто, куда стекались все городские сплетни. Они с радости обошли все питейные заведения и во дворец притащились лишь за полночь, по пути к ним присоединился и Альвизе. Элена, незадолго до этого вернувшаяся с концерта в Оспедале, уже собиралась отходить ко сну, когда вдребезги пьяный Филиппо решил порадовать ее этой новостью.

— Каких же дурачков нанял себе этот Торризи, чтобы они вытащили его из тюрьмы! Тебе когда-нибудь приходилось слышать подобное? А теперь ему только и остается, что сгнить заживо от какой-нибудь легочной хворобы. Давай сюда, лучше выпей с нами за тех, по чьей милости провалился этот план его побега!

Филиппе схватив Элену за руку, буквально швырнул ее в одно из кресел за столом, где уже будучи под изрядным хмельком восседали братья Челано. Поднятые, словно по тревоге, слуги торопливо ставили перед ними на стол графины с вином и кубки.

Эту новость Элена уже услышала во время концерта в Оспедале и очень расстроилась. Глядя на осоловелые физиономии братьев Челано, она чувствовала, как в ней поднимается гнев и раздражение. Воспользовавшись таким поводом, они упьются до беспамятства, причем уже очень скоро.

— Пей! — рявкнул Филиппо, наполнив бокал вином. Поскольку ему показалось, что она, приняв бокал из его дрожащих рук, медлила, он снова выхватил его, расплескав вино, схватил ее за плечи, приставил бокал к губам и стал вливать вино ей в рот, не обращая внимания на то, что оно проливалось ей на платье и окрасило кружева в красный цвет. — Вот! Вот что тебе нужно! Тебе нужно пить побольше винца! — Его раскрасневшееся одутловатое лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от нее. — Это поможет тебе понести от меня!

Филиппо использовал любую возможность, чтобы лишний раз унизить ее. Если случалось, что они на людях оказывались в обществе тех, кто привел с собой детей, он тут же принимался тормошить любого из них, стараясь изобразить себя несчастным, вынужденным этой противной бесплодной бабой дарить свою любовь чужим детям, хотя всем и каждому было известно, что Филиппо терпеть не мог детей. Он расточал комплименты любой беременной женщине, заботливо осведомляясь о ее самочувствии, превознося ее цветущий вид, красоту и чувство долга, которое она свято соблюдает по отношению к своему счастливчику-мужу. Как и покойный Марко, Филиппо обладал тем особым неизъяснимым и опасным обаянием, которое принимало для многих людей вид великодушия и душевной щедрости. Но что же касалось Элены, то она насквозь видела его фальшь и что за этим скрывалось лишь желание в очередной раз поиздеваться над ней, сделав ей больно.

Сейчас Элена, чтобы ненароком не обидеть Филиппо, превозмогая себя, выпила немного вина, и вскоре его внимание было отвлечено Альвизе, которому вручили лютню и заставили петь похабную песенку. Когда Альвизе был трезв, он хорошо играл и весьма недурно пел, и даже теперешнее состояние нисколько не отразилось на его таланте, и его не смог заглушить глубокий баритон подпевавшего ему Филиппо. Им подтянул и Витале. Улучив момент, Элена тихонько выбралась из-за стола и ретировалась в спальню. Ожидавшая ее служанка не стала горько сожалеть по поводу испорченного платья — в конце концов, это лучше, чем синяки да шишки.

Поначалу Элена заставляла себя сдерживать данное Мариэтте обещание не видеть Елизавету, осведомляясь лишь о ее здоровье, в действительности же все оказалось не так просто. Если Элена заходила в лавку масок, очень часто случалось так, что девочка тоже вбегала сюда, либо она видела, как ее дочь играет с детьми Адрианны. И, помимо своей воли, Элена подумывала о том, чтобы иметь возможность видеть девочку чаще, попытаться сблизиться с ней и установить какие-то отношения, которые обычно существуют между теткой и племянницей.

Елизавета очень страдала, когда прекратились ставшие уже традиционными еженедельные прогулки с Мариэттой, которые они совершали, чтобы от-нести очередное письмо папе. Теперь, если они с мамой куда и выходили, так это всего лишь на рынок, чтобы купить продуктов. Елизавета любила убежать чуть вперед и потом ждать, пока дойдет мать, а если им случалось переходить какой-нибудь мостик, перекинутый через канал, каких в городе было множество, Елизавета непременно должна была вдоволь напрыгаться на его ступеньках.

Мариэтта понимала, что если бы не работа, она просто не смогла бы противостоять этому угрожающему однообразию дней. В те ночи, когда беспокоившие ее думы о Доменико не давали ей уснуть, она набрасывала халат и отправлялась вниз, в мастерскую, где до рассвета занималась масками. Работа расслабляла ее, снимала напряжение, возвращала ей спокойствие и присутствие духа, снова даруя то состояние, которое она знала еще в детстве, когда вместе с матерью маленькой девочкой трудилась в их деревенской мастерской. Эти тихие часы, проведенные в полумраке мастерской при свете мерцавшей свечи, придавали ей силы и уверенность, что можно жить и без Доменико, пока его нет рядом. Если бы он знал об этом, был бы очень доволен.

В эти ночные часы родилось и еще что-то новое в ее жизни. Решив порадовать девочку, Мариэтта из остатков шелка изготовила для нее небольшую полумаску, украшенную крохотными искусственными цветочками. Все, кто видел это изделие, искренне восторгались и расточали похвалы, и Мариэтта решила сделать еще несколько подобных на продажу. Эти маски стали необычайно популярны, и Мариэтта продолжала изготавливать самые разнообразные, предназначенные для детей. Однако спрос на них оставался по-прежнему высоким, и теперь уже ей пришлось привлечь к этой работе еще двух женщин, своих помощниц. Мариэтта не забывала и о масках для взрослых, на смену прежним, довольно простеньким фасонам, пришли замысловатые, полные загадочности и даже драматизма маски, новые линии, доминировавшие в них, лишь способствовали их успеху. Леонардо по заслугам оценил ее старания. Не прошло и года, а новый его магазин стал местом, куда шли за оригинальными, единственными в своем роде масками для любого возраста и пола. Вскоре маски, изготовленные или задуманные Мариэттой, постепенно стали вытеснять остальные, которые продавались в старом магазинчике Леонардо. Здесь же имелись для обозрения не только фасоны масок, но и образцы материалов, из которых они изготавливались, и теперь покупатель мог не только выбрать что-то по своему вкусу из готовых изделий, но и заказать для себя нечто совершенно неповторимое.

Мариэтта любила иногда пройтись с Эленой до кафе «У Флориана» и выпить там чашечку кофе. Они по-прежнему предпочитали появляться на этих прогулках в масках, хотя вендетта уже утихла, но Филиппо не мог и подумать о том, чтобы позволить супруге встречаться с женой своего заклятого врага Торризи, хоть и разбитого наголову.

Каждая из них с удовольствием принимала у себя Бьянку, если кто-нибудь из сестер-монахинь, будь то Сильвия или Джаккомина, приводили ее к ним в гости. И их крестница, которая на глазах превращалась в молодую девушку, своим присутствием облегчала и одной, и другой их беды, столь разные, но которые вынуждены были переживать и Мариэтта, и Элена, каждая по-своему.

Доменико по прошествии почти года в застенках заболел, и в этой связи его перевели в камеру, находившуюся несколькими этажами выше в другой части тюрьмы. Себастьяно, случайно услышав об этом, тут же передал новость Мариэтте.

— Хочу вам сообщить, что Доменико болел, но теперь он уже полностью оправился от болезни.

Она не стала докучать ему вопросами, которые рвались из нее.

— Пожалуйста, расскажите, как все было.

Себастьяно передал ей все, что ему довелось узнать. Врач, для которого не было ни заключенных, ни предателей, ни опасных преступников, а лишь больные, сумел настоять на том, чтобы Доменико немедленно перевели в камеру с лучшими условиями и оставляли там, пока опасность не минует. Но лечение на том не кончилось. Врач проявил себя человеком, для которого врачебный долг был превыше всего, и стал требовать, чтобы для Доменико Торризи восстановили полностью все его прежние права и никогда больше, учитывая состояние его физического здоровья, не возвращали назад в застенки «колодца». Это, в общем и целом, встретило понимание, хотя из соображений безопасности его переводить назад под крышу Дворца дожей также не собирались.

— А что же решили относительно писем? — с жадностью спросила Мариэтта.

Себастьяно лишь с сожалением покачал головой.

— Право получать письма, а также писать их до сих пор ему не предоставлено.

Мариэтта с большим разочарованием услышала это. Она по-прежнему продолжала передавать для Доменико корзины с продуктами в тюрьму, включая и те вина, которые он больше всего любил. Так прошел год за ним второй и уже наступал третий.

В канун Нового года карнавал обычно достигал своего пика, и Мариэтта засиживалась в магазинчике до самого утра. Когда колокольный звон и веселье возвестили о наступлении нового, 1794 года, она впервые с тех пор, как Доменико заключили в тюрьму, вдруг серьезно задумалась о том, как много времени уже прошло. Оставив лавку на попечение продавцов, она поднялась наверх взглянуть, не разбудил ли Елизавету треск новогоднего фейерверка, но девочка мирно спала.

Мариэтта подошла к окну спальни, и, раздвинув портьеры, стала смотреть на разноцветные ракеты, прочертившие небо над переулком. Она подумала, что сейчас, может быть, и Доменико видит их, и при этой мысли ее сердце забилось сильнее. Может быть, этот Новый год станет действительно новым в их судьбах и принесет с собой его освобождение? К сожалению, наихудшие прогнозы Доменико оправдывались — нынешний дож Венеции оказался слабым человеком, не лидером. Его ничего не стоило переубедить любому авантюристу, что касалось того, чтобы прислушаться к предостережениям наиболее прозорливых и умных лидеров оппозиции, на это у него не хватало решительности. Зато говорили, что он плакал от отчаяния, узнав об оценках его как лидера. Мариэтта считала, что надежды на улучшение в перспективе не было, да и быть не могло, но продолжала страстно верить в то, что все в конце концов как-то изменится, и не сдавалась. Даже самый бесцветный дож способен всерьез воспринять доказательства невиновности человека, если таковые ему представить.

Каждый раз по пути в Оспедале Мариэтта проходила мимо белых стен и арок здания тюрьмы. Уже пять лет миновало с тех пор, как они были разлучены с Доменико, и каждый раз ее вера в лучшее подвергалась жестокому испытанию, стоило ей оказаться вблизи этих застенков. Она имела обыкновение немного передохнуть на мосту Палья, где, оперевшись на каменную балюстраду, печально и в то же время жадно вглядывалась в мост, расположенный напротив и олицетворявший для нее все несчастья мирские, соединявшие такие, казалось, плохо соединимые вещи, как Дворец дожей и «колодец». Она постоянно пыталась представить себе тот день, когда Доменико провели через этот мост. Если бы только она знала, когда это должно было произойти, она обязательно бы ждала здесь, на этом же самом месте день и ночь, чтобы он смог ее увидеть, и она непременно заметила бы его мелькнувшую в изукрашенном каменной резьбой проеме моста руку, махнувшую ей в знак того, что он видит ее.

Как жаль, что у Доменико не было сына, наследника, благодаря которому дом Торризи мог управляться и продолжать существовать. Это бы, по крайней мере, могло послужить ему утешением. Мариэтта теперь недоумевала, постоянно укоряя себя за то, что по какой-то непонятной теперь причине не стала допускать вторую беременность сразу же, как он вернулся из Санкт-Петербурга. Но разве ее измученное тело не нуждалось тогда в отдыхе, хотя бы в краткой передышке после той трагедии? А потом было уже поздно — Доменико бросили в тюрьму.

Мариэтта уже спускалась по ступенькам моста Палья, чтобы свернуть на Рива делья Скьявони, когда увидела капитана Зено. Он служил в тюремной охране. Как-то недели три назад он заходил к ней в магазин за масками для своих трех дочерей.

— Добрый день, синьора, — капитан, завидев ее, галантно поклонился ей. Не будь она красивой, элегантно одетой женщиной, он вряд ли смог выделить ее из остальной толпы прохожих.

Мариэтта, ответив на его приветствие, уже собиралась продолжить свой путь, но помедлила, решив, что этот человек мог сообщить ей какие-нибудь новости о Доменико.

— Ну как, понравились вашим малышкам маски, капитан?

— Очень понравились. Самая младшая уже успела свою малость подпортить, и скоро я приду купить для нее что-нибудь еще.

Мариэтта улыбнулась.

— Приходите, у нас есть кое-что новое. И захватите с собой испорченную маску, я вам ее обменяю на другую, причем бесплатно.

Синьор Савони стремился к тому, чтобы все его маски были качественными, — они должны выдерживать и неосторожное обращение.

— Тогда завтра я приведу свою дочь к вам в лавочку, синьора Торризи.

— Вот как! Вы знаете, как меня зовут? — удивилась Мариэтта. — Когда вы покупали маски, вы тогда виду не подали.

— Тогда мне подумалось, что вы приметесь расспрашивать меня о вашем муже, а я пытаюсь избегать подобных расспросов.

Явно разочарованная такой отповедью, она горестно улыбнулась.

— А я как раз хотела с вами именно об этом сейчас поговорить.

— Я, в общем-то, так сразу и подумал, — он плутовато улыбнулся. — Но тогда, как говорится, услуга за услугу.

— Полно вам, я все равно бы заменила маску.

— Верю, что это действительно так.

— Может, вы будете настолько любезны, что просто передадите моему мужу, что видели меня? Он был бы вам очень благодарен за это.

Взгляд капитана посуровел.

— Никаких благодарностей от предателя мне не надо. С ним запрещено разговаривать. Таковы мои убеждения.

— Я верю, что мой муж — невиновен! — отпарировала Мариэтта. — И если вы ничего не желаете сделать для него, то укажите мне хотя бы окно его камеры.

— Нет у него в камере никаких окон.

Мариэтта уставилась на него свирепым взглядом, в ее глазах стояли слезы.

— Лучше бы я с вами вообще не разговаривала на эту тему! Обрадовали меня, нечего сказать — нет окон!

Он долго смотрел ей вслед когда она торопливо пошла вдоль набережной. Огонь, да и только. Характер под стать цвету ее волос — и это не было проявлением иронии с его стороны.

Мариэтта не надеялась больше увидеть капитана Зено у себя в лавке, вряд ли его соблазнила перспектива заполучить бесплатно новую маску. Но он, однако, появился, причем не один, а в сопровождении всех трех дочерей. Она весьма холодно встретила его, но с девочками была очень любезна и приветлива, Когда она помогала примерить маску младшей из них, он без обиняков обратился к ней и, понизив голос, спросил:

— Вы бы не могли поручить их на время кому-нибудь из продавцов? Мне бы хотелось переговорить с вами с глазу на глаз.

Мариэтта очень внимательно посмотрела на него и жестом пригласила пройти за прилавок, туда, где находилась конторка. Войдя в маленькую комнатку, капитан Зено, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло. Мариэтта подвинула кресло и тоже последовала его примеру.

— Я слушаю вас, — сдержанно, стараясь не выдать охватившего ее волнения, произнесла она.

Он наклонился к ней.

— Я вчера заявил вам, что я никаких благодарностей от предателей не принимаю, но я согласен сделать кое-что для вас лично. Например, дать вам возможность побеседовать несколько минут с… одним заключенным, скажем так. И за это, — добавил он, секунду помедлив, — я попрошу вас об одной услуге.

— Сколько? — Мариэтта смотрела ему прямо в глаза. Нет, она не станет с ним торговаться.

Казалось, он даже опешил от такой прямоты и тут же нахмурился.

— Вы меня не так поняли, синьора, — сердито проворчал он. — Я — человек неподкупный. Мне от вас не деньги нужны.

Теперь настала очередь Мариэтты опешить.

— А чего же, в таком случае? — недоуменно спросила она.

— У моей старшей дочери есть к пению талант, но ей нужно поставить голос. Конечно, я бы с удовольствием оплатил бы ее учебу в Оспедале, но она ведь не сирота, вы же понимаете. О чем я вас хочу попросить, так это чтобы именно вы, «Пиетийский огонь», стали бы ее учительницей пения.

— А встречи с мужем будут проходить регулярно? Это возможно? — вопросом на вопрос ответила Мариэтта, желая выяснить, насколько сильно ему хотелось сделать из своей дочери примадонну, и если действительно сильно, то следовало бы поторговаться, прежде чем просто соглашаться без всяких оговорок.

— Нет, это невозможно. Я и так Бог знает, как рискую. Что я могу обещать и выполнять буду постоянно, так это раз в месяц передать ему письмецо.

— А как насчет того, чтобы и он мне их передавал?

— Раз в год.

— А если чаще? — Мариэтта была непреклонна.

Поколебавшись, он кивнул.

— А чаще — это значит, дважды в год.

Теперь она была готова согласиться.

— Обещаю вам, что сделаю из вашей дочери настоящую певицу, если только у нее голос и вправду хороший, как вы говорите, — ответила Мариэтта. — Но в обмен за это я должна остаться с мужем на целую ночь, причем охрана должна находиться в это время подальше. Кроме того, если у вас появится хоть малейшая возможность организовать повторный такой визит, вы даете мне слово, что вы и его организуете. Далее, если он когда-нибудь заболеет, вы мне обеспечиваете возможность ухаживать за ним.

По виду капитана Зено нетрудно было заключить, что он вот-вот взорвется, поскольку его лицо в мгновение ока уподобилось бураку.

— Нет, это невозможно! Это может стоить мне жизни! А у меня жена и семеро детей, синьора! И я должен их кормить и поить! Не заставляйте меня класть голову на плаху по вашей милости! Я и так страшно рискую.

Резко сдвинув кресло, он поднялся и уже собирался уйти, но Мариэтта не пошевелилась и так и осталась сидеть. Ее сердце отчаянно колотилось при мысли о том, что сейчас было поставлено на карту.

— Я очень опытная преподавательница, — изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало как можно более равнодушно, ответила она. — И дня вашей дочери вы вряд ли найдете лучшего учителя.

Тяжело дыша, он снова уселся в кресло.

— Если заключенный болен, — выдавил он с неохотой, — вы будете об этом извещены и сможете передать ему необходимые лекарства. Большего я сделать не в состоянии.

Мариэтта видела, что большего ей, действительно, вряд ли удастся добиться от этого человека.

— Завтра вечером после закрытия магазина приведите вашу дочь ко мне. Тогда и скажете мне, когда я смогу прийти к нему в камеру и переночевать там.

После того как Зено ушел, Мариэтта обессилено опустила голову и, сжав ладонями виски, застыла в оцепенении. Этот разговор измотал ее, и она даже не помнила, сколько так просидела. Боже! Она снова увидит Доменико! Это представлялось настолько невероятным, что Мариэтта даже боялась и думать об этом.

Дочери капитана Зено Лукреции исполнилось четырнадцать лет, это была очень красивая девочка с иссиня-черными волосами и огромными карими глазами, точь-в-точь такими, как у ее отца. Голос ее, совершенно не ведавший даже попыток культивирования, внушал надежду. Свое мнение Мариэтта без утайки изложила капитану.

— Лукреции понадобится достаточно много занятий, кроме того, ей необходимо будет упражняться и самостоятельно. Я готова даже взять ее к себе в магазин помощницей продавца — это даст мне возможность заниматься с ней, как только будет появляться свободное время.

И отец, и дочь с восторгом приняли это предложение Мариэтты. У Лукреции будет своя комната, и несколько часов она будет работать в магазине.

— Благодарю вас, синьора, — сказал капитан Зено, вкладывая в ладонь Мариэтты сложенную записку, когда они вместе с дочерью собирались уходить. Развернув листок, Мариэтта увидела, что на нем стояла дата и время, а также указание быть в маске. В следующий вторник в десять часов вечера ей предстояло быть у тюрьмы.

Мариэтта тут же сообщила об этом Себастьяно.

— Вы добились того, чего никому бы ни за что не суметь, — было видно, что Себастьяно искренне рад за нее. — Не забудьте передать Доменико, что его друзья не покинули его и продолжают то, что когда-то он начинал.

— Обязательно.

— Я провожу вас до тюрьмы во вторник и встречу утром на следующий день.

— В этом нет надобности, — ответила она, хотя ей была очень, приятна эта его забота.

— Ничего, ничего, это самое малое, что я для вас могу сделать, Мариэтта. Для вас и Доменико.

Стояла бархатная звездная ночь, когда Себастьяно сопроводил Мариэтту к тюрьме. Дождавшись, пока ее впустят, он отправился домой.

Капитан Зено уже ждал Мариэтту. После того как они обменялись приветствиями, он повел ее вверх по крутой и плохо освещенной каменной лестнице.

— Мой муж попал сюда уже при вас, капитан? — поинтересовалась Мариэтта, поднимаясь по ступеням.

— Да, я здесь несу службу уже несколько лет. Именно я вызвал ему тюремного врача, когда он прихворнул. Никак не позволяю крысам съедать его рацион. Предатель голодать не должен, иначе умрет и все тут. А с меня потом учинят спрос за это.

Ее ужаснула мысль о том, в каких же нечеловеческих условиях находился Доменико все эти жуткие месяцы, и тут же ее охватила злость на капитана за его слова, и Мариэтта внезапно остановилась.

— Никогда больше, слышите, никогда не называйте моего мужа предателем! Я этого терпеть не стану!

Помолчав, он довольно жестко посмотрел на нее.

— Знаете, а ведь мне ничего не стоит и изменить свое решение о том, чтобы допустить вас к нему.

— Так же, как и мне в отношении занятий и дальнейшей судьбы вашей дочери, — тут же отпарировала она.

Помолчав секунду или две, он внезапно улыбнулся, и улыбка эта была даже с оттенком уважительности.

— А язычок-то у вас острый, не дай Бог. Ну ладно, у меня тоже. Но я вам обещаю, что придержу его в следующий раз.

Он зашагал по ступеням, а Мариэтта, догнав его, заглянула ему в лицо.

— Вы говорили, что у него только рацион здесь. А что, разве мой муж не получает ничего из того, что я ему передаю?

— Здесь никаких и ни для кого привилегий нет. Я даже вот что вам скажу — вообще-то, охрана все себе забирает, но поскольку Торризи перевели повыше, то ему кое-что достается. Даже почти все.

— Почти все?

— Да, вино, видите ли, иногда исчезает.

Она поняла, что он имеет в виду.

— В будущем я всегда буду одну бутылку передавать для стражи, а другую тому, кому она предназначена.

— Похвальная предусмотрительность.

Они проходили через какую-то путаницу коридоров, минуя небольшие квадратные помещения, где сидевшие стражники играли в карты, либо заканчивали свой ужин. На нее смотрели во все глаза. Каждый раз, когда они с капитаном проходили вблизи зарешеченных проемов, погруженных в темноту, оттуда доносился храп их обитателей, было слышно, как кто-то вскрикивал и подбегал к решетке, желая убедиться, не к нему ли это пришли. Раздавались проклятия, призывы о помощи. Как только в темноте сидевшие в камерах заключенные почувствовали аромат ее духов, они на мгновение смолкли, словно по команде, а затем в один голос дружно взревели, потом ее ухо уловило сдавленные рыдания. Сердце Мариэтты готово было сочувствовать всем им, независимо от того, за что они сюда попали. Смертный приговор был бы еще, наверное, проявлением милосердия по сравнению с пребыванием в этом земном аду.

— А сейчас у моего мужа осталось хоть что-нибудь от той мебели или какие-нибудь книги из того, что я присылала ему, когда он находился еще во Дворце дожей? — поинтересовалась она, заметив, что большинство камер не имели вообще никакой мебели, разве что исписанные деревянные панели стен — знаки пребывания здесь сотен их обитателей, да соломенные тюфяки на каменных кубах, служивших кроватями, ну, может быть, иногда ветхий стол или какой-нибудь шаткий стул.

— Нет, не осталось. Но доктор настоял, что заключенный такого происхождения, как Торризи, должен иметь все, что необходимо ему для чтения, а также пуховую перину и простыни. Кроме того, ему оставлена его одежда. Я бы не сказал, что ваш муж — тяжелый заключенный. Он спокойный, тихий, он не утратил самоуважения, нет такого дня, чтобы он не обратился к страже с просьбой дать ему бритву. Нет, он мало похож на остальных, да и политических здесь, как правило, не бывает. — Они подошли к одной из дверей, такой же из бесконечной серии запертых и незапертых, которые им встречались на протяжении их пути сюда. Капитан еще раз потянулся к ключу, висевшему у него в связке на поясе. — Вот мы и пришли. Когда вы зайдете в камеру, я вас опять запру. Здесь только один вход в эту секцию, и никто сюда не войдет. Завтра утром ровно в шесть я приду за вами, так что вы уж там как-нибудь до того попрощайтесь и будьте готовы тут же уйти, как только я появлюсь.

— А мой муж знает, что я должна прийти?

— А меня никто не обязывал сообщать ему об этом. Все, что я делаю, я делаю для вас, как мы и договаривались.

Мариэтте казалось, что она застанет Доменико спящим, но, когда капитан отпер дверь, сквозь решетки она увидела пламя крохотной свечи и сразу же заметила Доменико. Он уже, судя по всему, собирался ложиться и даже переоделся в заношенный бархатный халат, но присел ненадолго за столик и взял перо в руки. Он даже не поднял головы, когда открылась дверь. Его темные волосы, слегка посеребренные сединой на висках, на затылке были стянуты черной лентой. Камера имела окно, выходившее в коридор, что давало возможность днем проникать сюда самому слабому свету. Но что в этой полутьме можно было разобрать? Весь ужас одиночества, переживаемый ее супругом в этих застенках, она ощутила, словно удар, способный вызвать физическую боль.

Капитан Зено, пройдя вперед, принял у нее мантилью и маску. Заслышав шуршание шелка, Доменико изумленно поднял голову, и перо выпало из его пальцев, перевернув маленькую чернильницу. Он мгновенно побелел, видимо подумав, что его стали преследовать галлюцинации. Но уже в следующее мгновение его лицо осветилось радостью и он, вскочив со скамейки, бросился обнимать ее и никто из них уже даже не услышал, как лязгнул замок запираемой двери.

Они целовались и плакали, потом снова целовались, разглядывая друг друга, словно желая убедиться, происходит ли все это на самом деле или только снится им. Она не успевала отвечать на хлынувшие на нее, подобно водопаду, расспросы о Елизавете, о ней самой, о том, как она сейчас делает маски, словом обо всем, обо всем, обо всем…

Доменико, заглянув в ее глаза, обнял ее и увлек к скамейке, где они уселись, прижавшись друг к другу.

— Сколько тебе позволено находиться здесь, Мариэтта? — он не мог отпустить ее от себя, вдыхая запах ее духов и от наслаждения закрыв глаза, покрывал ее щеки поцелуями и гладил ее волосы. — Сколько? Пять минут? Десять? А может быть, мне даже можно рассчитывать и на целую четверть часа?

Она улыбнулась и провела пальцем по его щеке, с сожалением отметив про себя, как он осунулся, даже исхудал, его тени под глазами.

— У нас с тобой вся ночь впереди, любимый мой.

После этих слов он даже застонал и уткнулся лицом в ее волосы. Просидев так несколько мгновений, он внезапно отстранил ее и снова заглянул ей в глаза. Его пальцы нежно поглаживали кожу у нее на затылке.

— У тебя, оказывается, новая прическа. И она так тебе идет.

Она улыбнулась, невольно затеребив один из своих локонов.

— Я ведь хотела понравиться тебе, — ответила она, чуть наклонив голову.

Потом Мариэтта стала расспрашивать его, как он справляется с тяготами своего заключения, чем он болел, но ему совсем не хотелось рассуждать обо всех этих бедах, да и лихорадка, от которой он пролежал пластом несколько дней, давно уже миновала. Зато из него просто, как горох, сыпались вопросы. Он хотел знать о ней и Елизавете все. Мариэтта вдруг вспомнила, что в кармане плаща у нее лежали рисунки Елизаветы и несколько маленьких подарков от нее самой — она решила сохранить все письма, которые пришли для него на ее имя от Антонио и двух других братьев, которые теперь были в Америке и Англии.

— Ладно, обо всем об этом позже, — вдруг произнес он неожиданно хриплым голосом и устремив на нее пристальный взгляд своих серых глаз.

— Ладно, позже, — не стала протестовать она. Доменико дрожащими пальцами стал расстегивать ее корсет. Мариэтта, мягко отстранив его руку, принялась освобождаться от него сама.

— Нет, дай мне это сделать, — тихо прошептал он.

И они вскоре отдались желанию, снедавшему их все эти годы, так и не находя удовлетворения. И эта любовь на узкой тюремной постели показалась Мариэтте самой сладостной и прекрасной из всего, что ей довелось с ним пережить. Они любили друг друга исступленно, намертво сплетаясь, казалось, были готовы задушить друг друга в объятиях, и чрево ее в экстазе отверзлось, и она в ту ночь зачала от него…

Свеча, которую они не пожелали затушить, и без того почти огарок, догорела до самого основания, и Доменико поднялся, чтобы зажечь новую. Когда он вернулся и снова лег, Мариэтта, повернувшись набок и подперев ладонью щеку, стала расспрашивать его о том, как до него доходили присылаемые ею припасы и что ему еще нужно.

— Мне удалось продать здесь несколько моих сюртуков, несколько пар перчаток и туфель. Стражники готовы купить что угодно, в особенности, если это вещи более-менее добротные, да цены здесь не такие, как там, — он многозначительно показал рукой туда, где лежала ночная Венеция. — Во всяком случае, пока у меня есть немного денег, и этого мне пока хватит на мытье, бритье и свечи.

— Я принесла тебе два мешка золотых монет. Это выручка за одно из колец.

— Целых два? Один можешь забрать обратно, как мне кажется. А вот один мне ох как пригодится. Мне этих денег очень надолго хватит.

Мариэтта положила руку ему на плечо.

— Кто знает, может твою невиновность удастся доказать еще до того, как ты потратишь и четвертую часть из них.

— Я ведь уже пытался доказать ее, привлекая тех, кто готов был выступить за меня, но ведь этих лжесвидетелей, купленных Челано, было столько, что они все же сумели опрокинуть защиту. Кто бы мог подумать, что здесь, в Венеции, где каждый гражданин имеет право на бесплатную и объективную защиту, я, один из тех, кто обязан был заботиться о том, чтобы это право неукоснительно соблюдалось, сам стану жертвой беззакония и коррумпированности?

Ее успокоило, что он не утратил чувства здоровой озлобленности, что, несмотря на все муки, через которые ему было суждено пройти, он все же не утратил способности объективно воспринимать положение вещей.

— Себастьяно просил меня передать тебе, что, как только времена хотя бы на самую малость изменятся, он непременно направит петицию от твоего имени дожу Венеции с подписями очень многих из тех, кого ты хорошо знал.

— Передай ему, что я очень тронут этим проявлением его заботы, но, к сожалению, питать иллюзий на этот счет просто не в силах.

— Но ведь дож принадлежал к числу друзей вашего дома! Он несомненно…

— В его глазах я — человек, выступивший против него самого и против Республики. Изменник. Но я всегда, пока жив, буду делать для Республики то, что делал, и нисколько не сожалею о том, что это привело меня сюда.

— Я не сомневаюсь в том, что ты поступил правильно, — наклонившись, Мариэтта поцеловала его в губы.

— Кто сейчас живет в палаццо Торризи? — спросил Доменико. — Уж не Челано ли решил его занять, надеюсь?

— Что ты? Я слышала, что он пытался его выкупить, но, поскольку это теперь собственность государства, ему было в этом отказано. Дворец так и не открывали с тех пор, как он был опечатан. Мне думается, все ценные вещи были перевезены в сокровищницу дожа, но все окна по-прежнему закрыты ставнями. Так что, я думаю, он будет так стоять запертый до тех пор, пока ты не станешь свободным человеком и не заявишь о своих правах на него.

Он покачал головой.

— Если меня когда-нибудь и выпустят на свободу, так это лишь ценой моего изгнания за пределы Республики, а что же касается того, что мне когда-то принадлежало, то мне никто не вернет ни гроша.

— Но в безденежье мы не увязнем! Остались все драгоценности за исключением того кольца, которое я решила продать. Нам достаточно продать их всего несколько, и нам уже хватит денег, чтобы уехать отсюда далеко-далеко и начать жизнь сначала.

— Хватит, — задумчиво согласился он и решил перенестись из области фантазий в действительность. — Покажи мне те подарки, о которых ты говорила.

Встав с кровати, она стала вынимать содержимое карманов плаща и выкладывать все на стол. Похожие на кисеты кошельки мягко звякнули, когда она ставила их. Здесь были и газеты, заботливо перевязанные ленточками, засахаренные фрукты, одна недавно вышедшая книга, стопка карточек, шахматный набор, правда, без доски.

— Я подумала, что ты сам сможешь разметить стол или какую-нибудь дощечку.

— Конечно, конечно! Это просто чудо!

— Доменико, посмотришь все, когда я… — Мариэтта осеклась. — Но есть один подарок, который я обещала Елизавете показать тебе сразу же.

— Дай его мне.

Она протянула ему небольшую, обтянутую кожей коробочку. Открыв ее, он обнаружил новую миниатюру Елизаветы, которая была нарисована вскоре после ее последнего дня рождения, когда девочке исполнилось девять лет. Какое-то время он молча глядел на ее изображение на маленьком портрете, и потом произнес:

— А теперь она похожа на Элену, как никогда прежде. Ты не знаешь, кто ее отец?

Мариэтта была настолько ошеломлена сказанным и тем, каким спокойным тоном Доменико произнес эти слова, что невольно закрыла лицо руками, и в неосознанном желании спрятаться, укрыться от его дальнейших расспросов прижалась лицом к коленям. Плечи ее вздрагивали.

— Так ты знаешь! Боже праведный! Ты знаешь обо всем! И как давно?

— Я всегда подозревал, что существовала какая-то тайна, связанная с появлением на свет Елизаветы, я чувствовал, что от меня всегда что-то скрывали. Иногда ты была такой отстраненной, замкнутой. Вначале мне казалось, что роды твои были настолько тяжелыми, что ты была на пороге смерти, но, в конце концов, Адрианна разуверила меня в этом. А твое нежелание принять от меня этот подарок, который я привез тебе из России? Ты ведь ни за что не хотела носить ее, эту парюру, хотя до меня доходили высказывания в кругу твоих знакомых, что красивее ты отроду ничего не видала. Поскольку не в твоих привычках говорить что-то просто так, лишь бы сказать, все это меня очень настораживало. Когда мы, наконец, обсудили с тобой все эти сложные вопросы, ну помнишь, тот проклятый отчет моего шпика, и когда все стало вроде бы налаживаться, я перестал думать обо всем этом, просто выбросил из головы. А потом произошел этот эпизод вечером в опере, когда мы ни с того, ни с сего сталкиваемся нос к носу с Эленой Челано на лестнице в опере.

Мариэтта, все еще не в состоянии смотреть ему в глаза, едва слышно выдавила.

— Мне кажется, я знаю, что ты хочешь сказать.

— Хочу сказать, что я заметил сходство их именно тогда, когда Элена улыбнулась мне, у меня сразу же возникло впечатление, что вот передо мной стоит наша взрослая Елизавета. На следующий день, когда кружил Елизавету по залу на руках и мы остановились перед зеркалом, я вдруг внезапно увидел в ней ее мать, и это было так, будто мне кто-то на ухо прокричал, что Элена действительно ее мать. И после этого все стало на свои места.

Мариэтта задумчиво подняла голову и отняла руки от лица.

— Я не понимаю, как я смогла все это вынести!

— Я тоже временами страшно мучился.

— Но ты все же ничего мне не говорил!

— Я полюбил девочку. Слишком долгое время я считал ее своей родной дочерью, и теперь мне уже трудно представить себе, что она на самом деле не моя. А что же произошло с нашим ребенком? У тебя случился выкидыш?

— Нет, он родился мертвым.

— О Боже! — простонал Доменико. Он сидел на кровати, подобрав одну ногу под себя, обхватив другую сложенными вместе руками, с выражением отчаяния на лице, с полузакрытыми глазами. Мариэтта сначала неуверенно, но потом, осмелев, рассказала без утайки ему всю эту историю. За все время, пока слушал, Доменико даже не пошевельнулся и не открыл глаз. Когда она высказала ему все, что хотела, не забыв напомнить даже и о том, что Елизавета имеет в себе примесь крови Челано, он по-прежнему, казалось, оставался совершенно безучастным. Именно это и беспокоило больше всего Мариэтту. Если бы Доменико вдруг разгневался и принялся бы обвинять ее во всех смертных грехах, это было бы хоть и не совсем желательной, но все же естественной реакцией любящего человека на все, что между ними произошло, и тогда она могла бы счесть это наиглавнейшим признаком выздоровления, прощания с застарелыми обидами и недомолвками прошлого. Его молчание можно было расценить как свидетельство того, что его страдания действительно глубоки, как и душевная боль, ими причиняемая. Она даже не решилась сейчас просто дотронуться до Доменико.

— Ты нас обеих ненавидишь, да? — едва слышно, страшась непонятно чего, прошептала она.

Открыв глаза, Доменико повернулся к ней.

— Нет, если я и испытывал когда-либо чувство ненависти, то оно никогда не было вызвано тобой или Елизаветой. У меня было достаточно времени здесь, в этих застенках, чтобы пересмотреть всю мою жизнь и определить для себя, что же в ней самое главное. Меня всегда очень успокаивало сознание того, что тебе удалось обрести спокойствие в дочери, ведь она нам дочь, а в некотором смысле даже ближе, чем если бы она была нашей родной дочерью.

— Я знаю, что сегодня ночью я зачала нашего ребенка, — казалось, Мариэтта не в силах говорить по-другому, лишь только шепотом, будто все, что открылось им сегодня, каким-то образом повлияло на ее голос. Доменико продолжал молчать, и она снова в ужасе прижала ладонь к губам, не зная, как он воспримет слова, только что сказанные ею, и в отчаянии закрыла глаза. Через мгновение она почувствовала, что его рука гладит ее по лицу, убирает со лба пышную прядь волос.

— Но даже если этого и не произошло, то я все равно буду любить тебя, — тихо произнес он.

Она посмотрела на него, и он улыбнулся ей в ответ, и все снова было хорошо, Мариэтта прижалась щекой к его сильному плечу. У обоих родилось такое ощущение, что они долго-долго пытались перейти по очень тонкому, шаткому мостику глубокую пропасть, и вот, наконец, достигли другого берега.

Когда капитан Зено в шесть часов утра отпер дверь камеры Доменико, оба они уже стояли одетые, сжимая друг друга в объятиях. Помня о наставлениях капитана, Мариэтта и Доменико быстро обменялись прощальными поцелуями, после чего она вышла из камеры и, как было договорено, не стала смотреть, как в двери камеры поворачивается ключ. Доменико не хотел, чтобы Мариэтта видела, как он смотрит на нее сквозь прутья решетки, хотя он действительно смотрел ей вслед пока она не скрылась из виду в мраке тюремного коридора. И теперь все ее слезы, которые она героически сдерживала, прощаясь с ним, потекли по щекам, и она была от души благодарна Себастьяно, ожидавшему у ворот тюрьмы и заботливо позволившему ей опереться на его руку, когда он вел ее к поджидавшей их гондоле.

Позже, когда с их встречи миновало уже несколько дней, Мариэтту стало донимать почти маниакальное отвращение к тем условиям, в которых пребывал Доменико. Она совершенно потеряла аппетит и сон, не могла и работать. Теперь ее ученица Лукреция получала наставления от продавщицы, несколько раз Мариэтта была вынуждена перенести и их вокальные занятия, но потом, призвав на помощь чувство долга, Мариэтта возобновила занятия с девушкой. Елизавета, словно чувствуя, что мысли Мариэтты не о ней, а где-то далеко-далеко, стала капризной, неуступчивой, усугубляя и без того достаточно напряженное эмоциональное состояние Мариэтты. И Адрианна, и Элена страшно за нее тревожились, что-то советовали, пытались в чем-то ее убедить, но проку от этого было мало. Казалось, Мариэтта изо всех сил стремится, страдая сама, разделить участь Доменико. Спустя некоторое время, поднявшись однажды утром с постели, она вдруг почувствовала уже знакомую тошноту и, поняв, что с ней происходит, она словно расправила плечи, почувствовала, что ее теперешнее состояние — источник затеплившейся надежды. В этот день, впервые после долгих дней, ее коллеги и подруги почувствовали, что признаки улучшения душевного состояния налицо. Теперь Мариэтта уже не сомневалась, что беременна, и это переполняло ее душу счастьем. Теперь можно было сообщить об этом Доменико, и ответ, вскоре полученный от него, говорил о том, что он разделяет ее радость.

Сестры — монахини Сильвия и Джаккомина однажды сразу же после сиесты привели Бьянку в гости к Элене и с разочарованием убедились, что хозяйки нет дома. Не желая возвращаться в Оспедале, раз уж они имели разрешение провести несколько часов вне стен школы, они решили, не теряя времени даром, навестить Адрианну. Бьянке милостиво дозволялось самой, без них, отправиться в расположенный в двух шагах магазинчик масок в поисках Мариэтты. Продавщица привела девушку прямо в конторку. Мариетта, оторвав взгляд от гроссбуха, приветливо улыбнулась Бьянке, тотчас же закрыла толстую объемистую тетрадь и поставила перо в держатель.

— Я не помешала тебе? — смутилась Бьянка. Она стала выше ростом и вообще превратилась в стройную миловидную девушку с очень красивой фигурой.

— Вовсе нет. Присядь. Я просто не ожидала увидеть тебя так скоро, и это очень приятная неожиданность для меня.

Бьянка объяснила ей, что предшествовало их появлению здесь.

— Синьор Челано был во дворце и приглашал нас остаться отведать угощений, но сестры решили по-другому. Он очень интересуется моей игрой на флейте и всегда спрашивает, как продвигается моя учеба. Я ему рассказала, что скоро вместе с оркестром поеду в Падую выступать.

— Вот как? Прекрасно, мне тоже приходилось бывать там несколько раз и петь. Очень интересный, старинный город.

— Да, синьор Челано рассказывал мне о нем, — она мечтательно улыбнулась, поигрывая медальоном Оспедале, висевшим на серебряной цепочке у нее на шее. — Он бы мне и больше рассказал, если бы мы только остались. Какой это милый человек! — Бьянка, тихо вздохнув, облокотилась на спинку стула. — Элене не о чем печалиться, имея такого красивого мужа и живя в этом сказочном дворце.

Мариэтта, ничего не отвечая, пристально смотрела на нее. Неужели эта девочка могла столь романтически воспринимать Филиппо? Значит, воспринимала, поскольку будучи девушкой из Оспедале, восемнадцати лет от роду, вполне могла польститься на него, услышав пару комплиментов, позволить очаровать себя улыбками этого зрелого мужа. Хотя, как стало известно Мариэтте, Бьянка явно чуралась мужчин, как, например, на последнем вечере в Оспедале, когда явно смущенная проявлением симпатии со стороны нескольких молодых людей, девушка постоянно краснела и не поднимала глаз.

— Не следует никогда придавать такое неоправданное значение внешности человека, — осторожно предостерегла ее Мариэтта. Да, к этой девушке надо иметь тонкий подход, так просто к ней не подступишься.

— Я понимаю, — ответила Бьянка, полагая, что говорит правду. — Я никогда не слышала от Элены ни одного плохого слова о нем.

— Не сомневаюсь, что это так, — без особой убежденности согласилась Мариэтта. Элена только ей да Адрианне решалась открыть душу. Этот странный разговор разбудил в Мариэтте чувство ответственности за свою крестницу, хотя девушка была ненамного младше ее. Может, уже наступило то время, когда Бьянка должна была вот-вот выпорхнуть из стерильного мира школы в этот мир? — Я вот думаю, может, тебе захотелось бы немного поработать в нашем магазинчике масок? Мне потребуется еще одна продавщица и очень хотелось бы, чтобы ты была здесь вместе с нами, да и Елизавета будет рада тебе.

Услышав это, Бьянка радостно улыбнулась и от удовольствия даже чуть склонила голову на бок.

— Ой, Мариэтта, дорогая! Я ведь всегда об этом мечтала, надеясь, когда вырасту, стать в твоей семье твоей младшей сестрой. Но все оказалось по-другому. — Ее голос упал. — Мое будущее связано с Оспедале. После того как я останусь еще года на три-четыре в оркестре, меня оставят в Оспедале преподавать музыку.

Мариэтта прекрасно понимала, чем станут для этого юного живого создания унылые однообразные дни в Оспедале.

— А тебе самой этого хочется?

Бьянка стыдливо опустила ресницы.

— Да нет, не совсем, но вряд ли мне есть из чего выбирать. Все равно человек, которого я люблю, женат на другой.

Эта новость привела Мариэтту в настоящее смятение. Значит, ее опасения находили свое подтверждение.

— Уж не Филиппо Челано ли это?

Бьянка дернула головой. В этом жесте угадывалось даже что-то вызывающее.

— Я знаю, что ты не очень жалуешь его, из-за вендетты, но как ты можешь о нем судить? Ты ведь ни разу в жизни не говорила с ним и не знаешь, как он гордится этим ужасным шрамом. И потом, он иногда так похож на ребенка, когда бывает со мной. Уверена, что я понимаю его лучше, чем кто-то другой, и он это знает, чувствует это, только вот стесняется мне об этом сказать. — Бьянка взволнованно сцепила пальцы. — Но тебе не о чем волноваться. Ни он, ни Элена никогда не узнают, как я его люблю. Я и тебе об этом сказала лишь потому, что ты моя крестная и имеешь право знать, почему я собираюсь остаться в Оспедале.

— Ох, дорогая ты моя Бьянка, — Мариэтта почувствовала облегчение. Ничего, придет время, и эти детские огорчения исчезнут сами по себе. В Венеции, слава Богу, полным полно молодых людей, которые захаживают время от времени на вечера в Оспедале. — То, что ты сейчас мне рассказала, останется между нами. И это очень хорошо, что об этом никто больше не знает. Но если ты вдруг переменишь мнение и пожелаешь оказаться здесь, тебе стоит лишь сказать мне об этом. А если даже произойдет чудо и Доменико выпустят, это все равно ничего не изменит, потому что у нас с ним еще с незапамятных времен есть уговор, что ты когда-нибудь будешь жить с нами.

— Как же ты, наверное, тоскуешь по нему, — вырвалось у Бьянки. В ее голосе звучало неподдельное сочувствие.

— Я все время думаю о нем. Однажды он будет на свободе, и лишь для этого я и живу на свете.

У Бьянки на этот счет были сомнения, но высказать их она не решилась.

Именно Адрианна обратила внимание на затянувшиеся паузы между визитами Элены в последнее время.

— Не понимаю, в чем дело. Она никогда не пропускала ни одного дня рождения моих детей, но в последнее время лишь ограничивается тем, что просто посылает с лакеем кому-нибудь из них подарок.

— Что касается наших с ней прогулок, то и здесь дело обстоит точно так же, — недоумевая, согласилась с ней Мариэтта. — У нее всегда находятся какие-то якобы серьезные причины для того, чтобы не встречаться со мной.

Адрианна не стала ничего говорить своей подруге, но подумала про себя, что их встречи с Эленой почти сошли на нет именно с того самого дня, когда Мариэтта решилась поведать ей и Элене, взяв с них слово ничего и никому пока не говорить о том, что беременна.

Когда Мариэтта, будучи в Оспедале, встретилась там с Бьянкой, она сразу же поинтересовалась у девушки, видит ли та Элену.

— Вижу, — ответила Бьянка. — Мы теперь с ней видимся даже чаще, потому что сестра Джаккомина и я занимаемся составлением нового каталога для части библиотеки Челано. Сестра Джаккомина ведь такое светило во всем, что связано с древними фолиантами, а меня она выбрала к себе в помощницы.

— А эта работа не мешает тебе заниматься музыкой?

— А я всегда беру с собой флейту, и если я сестре Джаккомине особенно не нужна, а так часто бывает, — Мариэтта видела, что глаза Бьянки беспокойно забегали, — то просто иду в соседний зал и репетирую там. Мне кажется, что она готова до бесконечности сидеть над книгами. Синьор Челано в своей библиотеке ведь столько их собрал, среди них есть и очень редкие. Она мне говорила, что и синьор Доменико тоже имел очень хорошую библиотеку.

Мариэтта все еще пребывала в недоумении.

— Не могу понять, почему им на выручку должна идти Оспедале, когда библиотека, что на Пьяцетте, вполне могла бы послать во дворец Челано кого-нибудь из своих для этой работы. Видимо, эта идея принадлежит именно Элене, чтобы надоумить своего мужа прислать к ней вас с сестрой Джаккоминой.

Бьянка промолчала.

— А почему ты спросила меня про Элену?

— Ни Адрианна, ни я не видели ее вот уже недели три, наверное. Вероятно, все дело в том, что она очень занята.

— Занята? Она очень часто заходит в библиотеку посмотреть, как там у нас идут дела, иногда послушать мою игру, иногда и подскажет мне что-нибудь.

— Ты часто видишься с Филиппо? — напрямую спросила Мариэтта.

— Нет. Он однажды появился в библиотеке взглянуть, как мы устроились с сестрой-монахиней, и поинтересовался, не надо ли нам чего-нибудь. — Бьянка замотала головой. — Все, что об этом можно сказать, я тебе уже говорила. Между нами ничего нет и никогда не будет.

Мариэтта пыталась и себя убедить, что все было именно так.

Расставшись с Мариэттой, Бьянка поспешила на прослушивание. Постепенно все, что не связывалось с работой во дворце Челано, стало докучать ей. Ее страшно тянуло туда, потому что каждый раз, отправляясь вместе с сестрой Джаккоминой, она надеялась, что на этот раз синьор Челано обязательно зайдет в библиотеку поболтать с ними. Однажды во время такой краткой встречи он даже сказал ей, предварительно убедившись, что сестра-монахиня их не слышит, что ему всегда приятно, если он просто ее видит.

— В моей сумасшедшей и полной невзгод жизни вы, синьорина Бьянка, — луч света во тьме.

Вот и все, что он ей тогда сказал, но Бьянка постаралась запомнить эти слова и была невероятно польщена и даже счастлива услышать от него такой комплимент. Она уже успела разузнать у сестры Джаккомины, что именно у него появилась идея пригласить во дворец привести в порядок каталог крестницу своей жены.

— Я всего лишь как бы приемная крестница Элены, — попыталась Бьянка объяснить сестре Джаккомине свой статус.

Сестра Джаккомина, всплеснув руками, рассмеялась, весьма довольная перспективой вновь отдаться любимому делу.

— Девочка моя, да то, как она тебе помогала, как ухаживала за тобой, когда ты лежала больная, как школила тебя, чтобы ты хорошо играла на флейте — да разве все это не дает ей права считаться самой что ни на есть настоящей твоей крестной, пусть она даже и не давала клятвы, когда тебя крестили?

Прослушивание на этот раз тянулось мучительно долго, и Бьянка стала уже прикидывать, под каким предлогом ей в следующий раз избежать подобных мероприятий, но об этом и думать было нечего. К счастью, сократили хоть число даваемых ей уроков до одного часа в день. Впрочем, сестра Джаккомина без нее во дворец Челано не отправится, и сегодня днем они, как это стало уже традицией, снова должны быть там.

Когда они пришли во дворец, встретили Элену почти уже на пороге — та опять собиралась куда-то идти. Бьянка рассказала ей о разговоре с Мариэттой.

— Она очень беспокоилась, что ни Адрианна, ни она сама не видели тебя уже давно.

— А я как раз и собираюсь на Калле делла Мадонна, — ответила Элена.

После того как Бьянка и сестра Джаккомина просидели над составлением каталога уже часа два, лакей принес для них сладости и прохладительные напитки. После довольно длительного перерыва сестра Джаккомина отослала девушку позаниматься флейтой в смежный с библиотекой зал. Как обычно, Бьянка оставила дверь, соединявшую два помещения, приоткрытой. Расположив ноты на пюпитре, Бьянка стала играть и дошла почти до конца первого произведения, как вдруг почувствовала, что за спиной у нее открылась дверь, и тут же раздались аплодисменты, явно захватившие девушку врасплох. Бьянка стремительно обернулась. В дверях стоял Филиппо Челано.

— Это старинная народная песня о любви. Вы ведь знаете слова, Бьянка?

— Да, мне приходилось слышать их.

— Ну, так напомните мне их.

— Не могу, — она мгновенно покраснела до золей. Произнести такие слова! Страстные слова любви! Ему? Пусть даже декламировать их, нет, Бьянка этого не могла. — Там на нотном листе есть слова, вы можете их сами прочесть.

Она поспешно схватила листок, по неосторожности задела остальные, и те разлетелись по мраморному полу зала. Подошедший Филиппо нагнулся и стал помогать собирать их с пола. Когда ноты вновь возлежали на пюпитре, Бьянке вдруг стало совестно, что она в таком тоне разговаривала с ним. Она украдкой бросила взгляд на Филиппо. Какой же он сильный, высокий! Какое мужественное у него лицо! В жизни она не чувствовала себя такой незащищенной. Если бы она уже давно в своих мыслях не полюбила этого человека, она, наверное, представила бы себе, что его мощным рукам ничего не стоит ухватить ее за талию, как цветок.

— Прочесть это вслух? — осведомился он. — Мне ведь хочется доставить вам удовольствие.

— Нет! Не надо! Прочтите лучше про себя, — принялась настаивать она.

Он искоса взглянул на нее. Что же так могло разволновать эту девушку, почти ребенка, птичку, на которую им уже были расставлены силки!

— Вам нечего бояться, что я с вами флиртую. Большинство женщин только этого и ждут.

— Я ничего неискреннего не люблю, — твердо заявила Бьянка.

«Вот оно как», — чуть не присвистнул про себя Филиппо.

— Хорошо, я учту на будущее, — с готовностью пообещал он. — А сейчас вы не станете возражать, если я спою эту песню? Я знаю ее.

Как же отличались слова песен от этой нудной прозаической серости будней!

— Я тогда уж лучше подыграю вам на клавесине, ведь я владею и этим инструментом.

— Вы подыграете мне?

Он, легонько схватив ее за руку, потащил за собой по мраморному полу зала, словно это был покрытый льдом какой-нибудь из многочисленных каналов города, на другой конец зала, где стоял клавесин. Она невольно рассмеялась, и он тоже стал смеяться вместе с ней, и, если бы он не удержал ее, то Бьянка непременно бы растянулась на этом зеркально-гладком мраморе пола. Филиппа пристально рассматривал очертания ее рта, но Бьянка, — увернувшись, тут же уселась за клавесин. Филиппо услужливо поставил перед ней ноты, и она под собственный аккомпанемент запела, а он подтянул ей. Ей понравилось, как он поет. Пение этого дуэта привлекло сюда сестру Джаккомину, которая в явном недоумении прошествовала сюда из библиотеки — впрочем, именно этого и следовало ожидать. При виде этой картины, монахиня умильно улыбнулась и стала внимательно слушать.

— Вот уж не ожидала, что попаду на концерт в такое время дня, синьор Челано, — принялась она мягко журить Филиппо, когда песня закончилась. — Слов нет, поете вы прекрасно, но все же не следовало бы отвлекать Бьянку от ее занятий на флейте. Я ведь специально отослала ее сюда, чтобы она немного порепетировала.

Филиппо отвесил монахине церемонный поклон.

— Прошу прощения, сестра. Это было упущением с моей стороны. Но, надеюсь, что и вы, и синьора Бьянка простите меня.

Источавший мед голос Филиппо возымел действие. Монахиня приняла его извинения. Выходя из зала, он еще раз посмотрел Бьянке прямо в глаза. Ей показалось, что взгляд его сказал ей те же слова, которые только что прозвучали в песне, которую они вместе с ним пели, и оставшуюся часть дня она провела, словно в блаженном полусне. Конечно, Филиппо любил Элену, но и к ней питал самые нежные чувства. Она видела в Филиппо и в себе самой двух благоразумных, порядочных людей, сознательно стремившихся уйти от цепких лап искушения. Одновременно Бьянка ощутила, насколько же тяжелой может быть ноша самоотречения и самопожертвования.

Элена уже не испытывала былой непринужденности в отношениях с Мариэттой. Вторая беременность ее подруги усугубила и без того доставлявшее ей невыразимые муки чувство вины за то, что она не сумела предотвратить беды, постигшей Доменико, почти ничего не оставив от когда-то тесных уз дружбы, создававшихся годами. Косвенным образом это столь же негативно подействовало и на ее отношения с Адрианной, поскольку визиты в дом Савони обычно напрямую связывались со встречами с Мариэттой, проживавшей в стенах этого дома. Элену стала страшить их озабоченность по поводу ее столь длительного отсутствия, которое до этого ей удавалось благополучно прикрывать якобы большой занятостью в последнее время, и все приводимые ею доводы казались ей вполне убедительными. Однако держать эту глухую линию обороны становилось с каждым днем все труднее, поскольку размышления об их предполагаемой реакции на ее поведение зачастую отнимали у нее гораздо больше сил, чем то самое общение, которого она так старательно избегала. Но, в общем и целом, эти две женщины, питомцы Оспедале, как и она сама, по-прежнему были и оставались для Элены самыми близкими на свете людьми, и вопросы их бытия и благополучия и по сей день волновали ее, да и чувство Элены по отношению в ним не менялось ни на йоту. Но пока Доменико находится в тюрьме, они с Мариэттой не смогут общаться, как прежде, — так казалось Элене.

Мучимая угрызениями совести, Элена презирала себя за то, что так и не сумела собрать веских доказательств, которые могла бы использовать на суде защита Доменико. Ничто не могло разуверить ее в том, что если бы она в свое время воспользовалась бы своей хитростью или просто бы прислушивалась повнимательнее, о чем за запертыми дверями часами бубнили ее муж и его братья, она, несомненно, добыла бы неопровержимые доказательства существования заговора против Торризи, вынашиваемого в стенах дворца Челано. Чувство вины за допущенную неудачу, никогда не покидавшее ее, стало с новой силой мучить ее тогда, когда она задавала себе вопрос о том, как ей жить с собой дальше, возникавший в ее голове каждый раз, стоило ей лишь вспомнить о том, что Мариэтта, находившаяся уже на пятом месяце беременности, уже скоро должна произвести на свет второго ребенка, а горячо любимый ею мужчина, ее муж, без всякой вины мучается в тюремной камере.

Снова и снова мысли Элены вертелись вокруг одного и того же вопроса: что еще было в ее силах предпринять, чтобы исход не был столь трагичным и в чем именно проявилось ее неумение, повлекшее за собой события столь трагичные. Какой несчастной чувствовала она себя, когда прикладывала ухо к стене, в надежде услышать что-то важное, как старательно, да еще к тому же коря себя, она обыскивала стол и ящики Филиппо, ворошила его бумаги, надеясь натолкнуться на что-то, что могло бы послужить свидетельством заговора против Торризи, вынашиваемого этим конклавом! «А все ли я сделала, чтобы найти эти доказательства?» — в тысячный раз спрашивала себя Элена. Ответа на этот вопрос она не знала. Как же она могла быть спокойной, если ощущение совиновности тяжким камнем висело у нее на душе?

— Сестра Джаккомина и Бьянка снова придут сегодня после обеда во дворец, — объявила Элена, когда они с Мариэттой сидели за чашкой горячего шоколада, которым потчевала их хозяйка дома.

— Как у них продвигается работа с каталогом? — поинтересовалась Адрианна.

— Продвигается понемногу. Скоро уже должны закончить, — улыбнулась Элена. — Если сестра Джаккомина не утонет в этом море книг! Она даже иногда путается, что уже занесено, а что нет. Но Филиппо ей это прощает, да и я всегда с нетерпением жду их прихода. Когда Бьянка начинает упражняться на своей флейте, мне иногда кажется, что где-то во дворце живет птичка, которая восхитительно поет.

— Да, с тех пор, как ты ее стала учить еще маленькую на свирели, она успела многого достигнуть, — ностальгически-задумчиво заметила Мариэтта. — Если бы ты тогда ее не подтолкнула к этому, она просто запуталась бы в этой бескрайней музыкальной стране под названием Оспедале.

— Это все ты, Мариэтта. Ты помогала ей гораздо больше, чем я.

Адрианна предпочла сменить тему, и Мариэтта, глядя на Элену, заметила, что в целом ее доброе отношение к ним не изменилось, хотя никак не могла уразуметь, что же держит Элену в таком странном, непонятном напряжении, когда она приходит к ним. Из-за этого Адрианна, например, уже даже не знала, стоит ли ей появляться в палаццо Челано, к тому же Элена, похоже, стала приглашать ее теперь туда намного реже, нежели раньше. И дело все не в тревоге за Бьянку, в этом Мариэтта не сомневалась, Элена выложила бы им тут же.

— Давай как-нибудь в самое ближайшее время выберемся на прогулку, — предложила Мариэтта, надеясь на то, что, когда они окажутся с глазу на глаз, ее подруга будет словоохотливее.

— Непременно выберемся, — даже как-то чересчур поспешно и горячо согласилась Элена, — но давай лучше дождемся весны. Ты ведь знаешь, как я себя чувствую на холоде. — Она торопливо взглянула на часы. — О, мне действительно надо уже уходить.

Этот столь откровенно надуманный подтекст поверг Мариэтту почти что в шок. Ее даже зло взяло — Элена никогда не имела обыкновения жаловаться на холод, не раз во всеуслышание заявляя, что он, дескать, наоборот, придает ей силы.

— Это дурацкие отговорки, Элена! Что с тобой происходит? Мы ведь тебя почти не видим в последнее время, а если ты соизволишь придти, так сидишь, будто на иголках, все время пытаясь улизнуть пораньше лод любым предлогом, даже таким явно фальшивым, как этот.

Элена, готовая уже подняться, чтобы попрощаться и уйти, так и замерла, явно сбитая с толку этой гневной тирадой Мариэтты. Кровь ударила ей в лицо, ей стало настолько стыдно, что она лишилась дара речи. Да и вздумай она здесь объяснять, что заставляло ее избегать их, Мариэтта и Адрианна сразу же поймут, какая она дура, к тому же еще вдобавок трусливая. А вот этого ей уже просто не вынести. Она сказала первое, что пришло ей в голову:

— Я познакомилась с очень многими людьми за последние месяцы — вот они и отнимают у меня все мое время. Ведь новые друзья всегда такие требовательные и жадные до общения.

— Старые не меньше, в особенности, если желают тебе добра и пекутся о тебе, — очень спокойно вставила Адрианна. — Причем из самых лучших побуждений.

— Я знаю! — чуть пугливо ответила Элена. Казалось, она вот-вот бросится бежать отсюда, совершенно не ожидая, что конфликт, зревший уже давно, достигнет своей кульминации. Потом, к ее же собственному ужасу, из груди вырвался сдавленный стон, шедший, казалось, из глубины сердца, и сама она была удивлена не меньше своих подруг. — О-ох, а что же вы хотите от меня, если ребенок мой вдали от меня, если одна из вас беременна, а другая окружена счастливыми детьми!

Выпалив это, она круто повернулась и рванулась к дверям. Адрианна попыталась удержать ее, но она, сердито отбросив ее руку, выбежала из дома. Мариэтта хотела броситься вдогонку, но Адрианна, встав, загородила ей дорогу.

— В таком состоянии с ней говорить бесполезно. И не расстраивайся! Я завтра схожу к ней и поговорю, когда она придет в себя.

Элена и сама уже ждала, что Адрианна придет к ней, и была готова принять ее, когда та появилась во дворце и стала объяснять, что ее так тревожит.

— Я ужасно вела себя вчера вечером, — извинялась Элена. На ней был домашний бархатный халат, в котором она до сих пор, не переодевшись, восседала у туалетного столика, после танцев до утра и сна до полудня.

В глазах Адрианны засветилась улыбка.

— Мне приходилось видеть тебя и не такой, особенно твои первые дни в Оспедале мне никогда не забыть.

На лице Элены появилась едва уловимая гримаса шутливой озадаченности.

— И как это меня оттуда не выгнали? — Она повернулась на вертящемся стуле и, глядя Адрианне прямо в глаза, искренне заявила. — Я не испытываю никакой ревности по отношению к тебе и Мариэтте и никогда не испытывала. Никто не может быть доволен так, как я, что у Мариэтты будет второй ребенок.

— И ей, и мне это хорошо известно. Так что тебя беспокоит?

Элена отвела взор.

— Я и сама не могу понять. — В ее тоне чувствовалось нежелание отвечать на подобного рода вопросы. — Все, что я могу сказать, это то, что мне лучше какое-то время побыть одной. Может быть, со временем я смогу видеть и тебя, и Мариэтту, но пока, я прошу вас, проявите терпение по отношению ко мне.

— Тебе не надо нас просить об этом. Это точно, что ни она, ни я не можем тебе помочь?

Элена отрицательно покачала головой.

— Точно.

Вскоре после этого Адрианна, распрощавшись, ушла, и Элена не стала ее удерживать. И она сама, и Адрианна понимали, что этот разговор и этот визит ничего не изменили, но сейчас вряд ли было что-то, что могло исправить положение.

— Нам остается лишь дождаться, пока она не осознает свою проблему полностью и не сможет тогда вернуться к нам, — философски заметила Адрианна, и Мариэтта была вынуждена согласиться с этим.

Элена не обманывала их, упомянув о своих новых друзьях. Среди венецианцев было довольно много таких, которые по причине вендетты не могли поддерживать с ней светские контакты, симпатии их всегда были на стороне Торризи, но, несмотря на это, теперь же они общались и с Челано. Когда эта древняя вражда, казалось, утихла, они обрели возможность ближе познакомиться с ней, даже не знакомясь с Филиппо, которого они вовсе не стремились узнать. Тем более, что теперь, когда они — и Элена, и Филиппо — жили каждый своей жизнью, последнего вообще можно было не принимать во внимание.

Круг светских знакомств Элены даже расширился за последнее время, и не было такого часа в послеобеденное время, чтобы у нее не была назначена очередная встреча. Она могла и пофлиртовать, но флиртами все и ограничивалось, несмотря на то, что вокруг нее была тьма мужчин, которые жаждали не только флирта. И верность эта соблюдалась не по отношению к Филиппо, а по отношению к Николо, пусть даже и ушедшего из ее жизни. Просто не было сейчас другого человека, кто мог бы занять место в ее жизни, какое некогда занимал он.

В том океане скандалов и интриг, испокон веку бушевавшем в Венеции, ее репутация верной жены оставалась незапятнаной и лишь была способна привлечь еще большее число ее воздыхателей, как тай-, ных, так и явных. Они даже заключали друг с другом пари на то, кто первый сумеет соблазнить Элену, но каковы ни были ставки в этой игре, она была заведомо обречена на провал. Иногда, оказавшись в маске в какой-нибудь полузнакомой компании, где никто не смог бы его узнать, Филиппо не раз приходилось слышать обрывки разговоров, в которых кто-нибудь упоминал о его жене, и это лишь укрепляло его непреклонную веру в то, что ему никогда не будет уготована участь рогоносца. Хотя параллельно в нем росла и уверенность в том, что он во что бы то ни стало должен избавиться от нее.

Когда его брат Алессандро явился в Венецию из Рима с очередным визитом, Филиппо спросил у него, каковы шансы на то, что Папа сможет аннулировать их брак.

— Никаких! — отрезал Алессандро. — Потому что этому в первую очередь попытаюсь воспрепятствовать я. Ты же ведь сам говоришь, что Элена не дает тебе никакого повода упрекнуть ее ни в чем, за исключением того, что не может подарить тебе наследника. Я недавно имел разговор с одним человеком, который поведал мне о том, что его жена забеременела тогда, когда по причине возраста, казалось, уже никак не могла понести от него — будучи уже почти что старухой. И все же, хотя и через двадцать два года их супружества, это произошло!

— Мое терпение подходит к концу! Мне нужен наследник, причем в самое ближайшее время!

— Подожди еще несколько лет. А после, если положение не изменится, вполне законным путем передай свои полномочия Пьетро, чтобы это дало ему возможность жениться и обрести наследника дома.

— Что? — Лицо Филиппо исказилось от гнева. — Ты действительно думаешь, что я могу пойти на это?

— Таков твой долг.

— К дьяволу этот мой долг! Я рожден быть главой дома и подохну им!

— Могу уверить тебя, что Пьетро никогда не пожелает жить здесь, в Венеции. И твое душевное спокойствие не будет затронуто.

— Нет!

— Короче говоря, я дал тебе совет, а твое дело — подумать над ним как следует, — холодно ответил Алессандро. — И считаю своим долгом напомнить тебе, что ты сам поставил себя в такое положение. Любая женщина дала бы тебе кучу детей, но ты из-за своей жадности, из-за вечной ревности к брату, из-за твоего ненасытного желания обладать всем, что принадлежало ему, пожелал и ту женщину, которая была его невестой.

— Не надо мне твоих пасторских нравоучений, — фыркнул Филиппо. — Что с тобой? Уж не собрался ли ты в епископы? Хочешь стать самым главным попом в Венеции?

— Это моя мечта, — не моргнув глазом признался Алессандро.

— Так вот, оказывается, почему ты отказываешься помочь мне в расторжении брака? Ты, видно, не желаешь, чтобы твоя семья вовлекалась в какие-то матримониальные склоки, ведь это может повредить твоей карьере!

— Совершенно верно. Так что, давай лучше закроем этот вопрос, — Алессандро сделал властный жест рукой. — Завтра я отправляюсь на материк навестить мать. Ты не встречался с ней в последнее время?

Не ответив, Филиппо поднялся, подошел к окну и какое-то время глядел на улицу.

— Я ее в глаза не видел с тех самых пор, как она покинула этот дворец.

Подойдя к Филиппо, Алессандро положил руку ему на плечо.

— Поедем завтра со мной. Лавиния написала мне, что матери нашей уже немного осталось на этом свете.

— Поезжай один. Мне нечего сказать этой старухе. Она сделает из меня посмешище, даже будучи на смертном одре.

Сокрушенно покачав головой, Алессандро вышел. Филиппо в бессильной ярости хлопнул ладонью по оконной раме. Брат разбил в пух и прах его последнюю надежду, он просто вынуждал его прибегнуть к другим средствам. Очень часто ему стал вспоминаться тот недобрый совет, который однажды дала ему мать. Каждый раз эти мысли вызывали у него стон, но в то же время укрепляли желание поступить именно так. Старуха твердо знала, что слова ее крепко-накрепко засядут у него в мозгу. Как же торжествовала бы эта старая карга, если бы ей довелось узнать, что судьба дала ему в руки сильное противоядие против сексуальных чар Элены, во власти которых он пребывал с тех пор, как впервые увидел ее. Как это часто происходит с мужчинами его возраста, женщина более молодая, намного моложе его, затмила всех остальных. Это была Бьянка.

Многие мужчины к сорока годам уже успевали потерять одну жену, а то и двух, которые не пережили очередные роды и дали возможность своим мужьям повести под венец новых невест, в их случае все происходило по воле Божьей. Ему же, судя по всему, самому придется вмешаться в ход событий и прибегнуть к насилию. У Филиппо не оставалось выбора. В Бьянке, в ее милом личике, в ее манящей томной фигуре, в ее прекрасных серебристых волосах и очаровательных полудетских манерах он обретет свою умчавшуюся юность и начнет жизнь сначала. Ведь она влюблена в него, он знал это, чувствовал. И теперь оставалось лишь открыть путь к ней.

Для Филиппо существовали два основных препятствия. Первое — все, вплоть до мельчайшей детали, должно быть рассчитано таким образом, чтобы подозрение не могло пасть на него. Второе — лишь он мог устроить судьбу Элены — такое решение имело глубокие корни, и он не мог ни переложить это на плечи кого-нибудь другого, ни отказаться от своих планов.

Алессандро, когда прибыл в дом, где доживала свои последние дни их мать, был шокирован видом Лавинии. Как же постарела сестра, каким измученным казалось ее лицо, но по-другому и быть не могло. Кто, кроме Лавинии, мог ухаживать за больной матерью и быть при ней сиделкой день и ночь? Теперь в ней уже с трудом можно было узнать когда-то красивую молодую женщину.

— Как мать? — спросил Алессандро, когда они обменялись словами приветствия.

— Неважно, но она все время спрашивала, когда ты, наконец, приедешь. Альвизе и Витале — редкие гости здесь, да и Маурицио бывает ненамного чаще. Пьетро обязательно примчался бы сюда из Падуи, если бы только мать позволила. Он пишет мне о себе, а я сообщаю ему обо всем, что делается в доме.

— Мы тоже регулярно пишем друг другу. Недавно у меня было кожное воспаление на руках, и он прислал мне мазь, которая очень помогла.

Лавиния помнила, как холил Алессандро свои бледные, с длинными тонкими пальцами, руки.

— Он очень опытный лекарь. Алессандро, я провожу тебя к матери прямо сейчас. Ей не понравится, что я задерживаю тебя.

Аполина Челано выглядела совершенно усохшей, какой-то маленькой, особенно, сидя на большой кровати и опираясь на подушки. В ее глазах вспыхнул огонь гордости при виде старшего сына, появившегося перед ней во всем малиново-красном великолепии шуршащей сутаны. На его груди висел массивный золотой крест, усыпанный дорогими драгоценными камнями. Годы не обезобразили его, и все, что он когда-то задумал, имело обыкновение исполняться. Алессандро поцеловал матери руку, нежно прикоснулся губами к щеке и уселся в кресло возле кровати.

— Ну, мать, как ты себя чувствуешь?

— Ты же видишь, как, — отрывисто произнесла она в ответ. В старухе зашевелилась зависть к полному сил и здоровья сыну. — Скоро вы все освободитесь от меня. Только нечего потом за меня молиться. Я сама позабочусь о пасторе — у меня есть свой духовник. Лучше расскажи-ка мне о последних скандалах в Риме.

Он очень сдержанно усмехнулся.

— Мать, у меня нет возможности растрачивать время на досужие сплетни.

— Значит, годы превратили тебя в зануду. Чего это ты складываешь пальцы домиком? Я этого терпеть не могу! — Он совершенно бессознательно приобрел странную привычку складывать, пальцы вместе, как это делают святые на картинах.

— Я приехал сюда не для того, чтобы меня отчитывали, словно шестилетнее дитя, — жестко произнес Алессандро. — Мне кажется, тебе будет интересно узнать, что я довольно серьезно разговаривал с Филиппо относительно отсутствия наследника главы рода. Должен сказать, что эта напасть затмила собой даже нашу победу над домом Торризи.

— Дом Торризи жил и продолжает жить, пока дышит Доменико.

— Но Доменико в тюрьме, и ему оттуда уже не выйти. Я упомянул об этом, когда беседовал с дожем, и он сообщил мне, что имя Торризи уже вычеркнуто из Золотой Книги. Никакого помилования не предусмотрено — единственной милостью по отношению к Торризи было решение не подвергать его пыткам.

Глаза Аполины блеснули из-под сморщенных, покрытых пигментными пятнами век.

— Торризи будут жить, пока жив тот, что сейчас в тюрьме, и будь я сейчас на ногах, я непременно подкупила бы кого-то из тюремщиков, чтобы те подсыпали отравы ему в еду!

— Сейчас все не так просто, как раньше, во времена твоей молодости, — непреклонно возразил Алессандро, невольно садясь глубже в кресло, как бы не желая принимать участия в ее злословии. — Но в любом случае я запретил бы подобный акт, заняв в этом вопросе столь же непреклонную позицию, как и в деле Филиппо, отказавшись ходатайствовать от его имени перед Папой, чтобы последний согласился аннулировать его брак с Эленой.

— Ага, значит этот дурачок Филиппо начинает мало-помалу прозревать? — это была самая лучшая из новостей, которую ей сообщил старший сын, поскольку теперь можно было не сомневаться, что он уже был готов согласиться с нею в том, на что она ему уже давно намекала. И она была очень довольна, что Алессандро не согласился способствовать аннулированию этого брака. Все это могло продлиться годы, что в свою очередь предполагало, что все это время у Филиппо были бы связаны руки, поскольку произойди что-нибудь с Эленой, на него первого пало бы подозрение. — Знаешь, что я по этому поводу думаю?

— Что же?

— Что этот дурак никогда по-настоящему не был влюблен в Элену, но даже и сам не подозревал об этом.

Слова матери заставили Алессандро призадуматься. Поскольку она никого из своих детей не любила так, как Марко, вполне логично предположить, что Филиппо, лишенный материнской любви в детстве, был человеком, слишком изуродованным нравственно, чтобы признавать в себе способность любить. Алессандро, который достаточно хорошо изучил натуру человеческую, знал, что нет в мире ничего сложнее человека.

— Я посоветовал Филиппо, — сказал он, — серьезно подумать над тем, чтобы передать свои полномочия Пьетро, если и в течение последующих нескольких лет будет оставаться бездетным. Речь не идет о том, чтобы он расстался с дворцом Челано или же с частью своих имений — Пьетро они вообще не понадобятся, поскольку он уже сделал свой выбор и последовал моему примеру, посвятив себя служению Господу нашему добрыми делами, хотя и не вступил пока в Святой Орден. Я посоветовал ему обождать приносить обет, так как может возникнуть необходимость взвалить на свои плечи груз ответственности, став главою дома Челано.

— Добрыми делами! — с раздражением повторила Аполина. — Все твои добрые дела с тех пор, как ты покинул Венецию, были направлены лишь на то, чтобы они обернулись выгодой лично для тебя самого. С одной стороны ты, стоящий почти на вершине церковной иерархии, с другой — Пьетро, посвятивший себя служению самым неимущим из неимущих — словом, нечего сказать, сыночки у меня, что надо!

Алессандро был вынужден собрать в кулак всю свою выдержку, чтобы не выйти из терпения и не нагрубить этой старой, несчастной, больной женщине, которая к тому же была его матерью. Он сделал вид что не заметил ее язвительности.

— Как мне кажется, со временем Филиппо поймет всю разумность такого шага.

— Он никогда не пойдет на это! — убежденно заявила старуха.

— Посмотрим, — рассудительно сказал Алессандро, уже отказавшись от своего первоначального намерения остаться с матерью на несколько дней. Ничего, хватит и суток.

Элена решила возобновить поиски материалов, которые могли бы послужить доказательством причастности Филиппо к заговору против Доменико Торризи. Это решение пришло к ней внезапно, однажды ночью, когда она уже засыпала, — ей вдруг совершенно неожиданно пришло в голову, что Филиппо наверняка попытается увековечить такое глобальное событие, как уничтожение дома Торризи в своих личных или семейных архивах. Не сможет он удержаться от того, чтобы не поставить об этом в известность представителей будущих поколений Челано, и, видимо, ему самому будет принадлежать роль инициатора и главнокомандующего. Даже если предположить, что все связанные с этим записи хранились прежде в той самой знаменитой кожаной папке Маурицио, то уже теперь, когда все было завершено, он скорее всего отдал их своему брату Филиппо, включая, вполне возможно, даже и копии.

Эта мысль, озарившая ее, даже заставила ее сесть в постели. Самым подходящим местом для хранения такого рода материалов была сокровищница дома Челано. Элена ощутила острое желание прямо сейчас побежать туда и начать поиски, но об этом нечего было и думать. И вообще, с этим особенно торопиться не следовало. Когда она снова улеглась, перед ее глазами возникла картина, как Мариэтта выкладывает доказательства невиновности Доменико Торризи на стол перед дожем Венеции, и вскоре после того, как он изучит дело, издаст декрет о помиловании Доменико. Вот тогда все изменится, все снова наладится, этим она сможет загладить свою вину перед Мариэттой. Она и Андрианна снова будут с ней дружить, как и прежде.

Первый шаг Элены на пути обретения доступа в сокровищницу был сделан в тот день, когда ей и Филиппо предстояло присутствовать на одном балу. Она была твердо убеждена, что то, что она искала, могло быть лишь там и нигде больше, и Филиппо всегда беспрекословно вручал ей ключ от сокровищницы и от шкатулок, где хранились фамильные драгоценности. Она обратилась к нему, когда он уже собрался уходить, рассчитывая, что время, начиная с обеда до самого вечера, она целиком может посвятить поискам.

Искала Элена весьма основательно. При свете свечи она стала один за другим просматривать ящики, где содержались документы давно минувших времен, потому что под ними могли оказаться бумаги, относившиеся как раз к нынешним временам. Пока ничего из того, на что были нацелены ее поиски, ей не попадалось. Оставалось еще довольно много ящиков, и Элена решила прервать поиски. Выходя из сокровищницы, Элена схватила первое попавшееся ожерелье и вышла из нее, заперев за собой двери.

На протяжении следующих нескольких недель она несколько раз ходила в сокровищницу, пока не убедилась окончательно, что просмотрела все абсолютно. Ничего не поделаешь — теперь пора было поискать в другом месте.

Это было в день, когда завершалось составление каталога книг. Бьянка дописывала последнюю карточку под бдительным оком сестры Джаккомины и готова была вот-вот расплакаться. Эти прошедшие месяцы были для нее самыми счастливыми в жизни. Она была рада тому, что спокойно могла взглянуть в глаза Элене, потому что ни словом, ни поступком не стала потворствовать ухаживаниям Филиппо, и между ними до сих пор ничего не было. Но каждая их встреча, каждая его улыбка, каждое его слово долго не давали ей потом покоя, и она часами вспоминала Филиппо, а голос его еще долго звучал у нее в ушах.

— Вот и все! — с удовлетворением произнесла сестра Джаккомина, когда Бьянка положила перо. — Мы все закончили. Теперь надо сказать об этом синьору Челано, после чего можно будет возвращаться в Оспедале.

— Сейчас я схожу и скажу ему, — Бьянка быстро поднялась со стула.

— Хорошо, хорошо. Я тем временем начну все складывать.

Слуга проводил Бьянку в гостиную на следующем этаже. Легонько постучав, она вошла. Филиппо беседовал с торговцем предметами искусства, картинами и как раз сосредоточенно изучал одну из картин, стоявших тут же прислоненными к стене в комнате. Увидев ее, Филиппо улыбнулся.

— Вот и хорошо, что вы здесь, синьора Бьянка! Сейчас и вы выскажете свое мнение. Подойдите сюда и скажите, какая из картин вам нравится больше.

Бьянка с готовностью подошла и помогла ему сделать выбор. Когда она подошла к нему, он взял ее за руку, как бы желая убедиться, что она здесь и никуда от него не убежит. Картина, на которой он сейчас сосредоточил свое внимание, принадлежала кисти Лонги, на полотне была изображена синьора, пьющая шоколад на кушетке рядом с ней восседала маленькая белая болонка.

— Вот эта мне очень нравится, — чуть смущенно произнесла девушка.

— А вот эта? Это тоже Лонги.

Они подошли и к этой картине, и она тоже понравилась Бьянке. Как и все остальные, к которым он подводил ее по очереди, представляя их на ее суд.

— Мне они все нравятся, — и я просто не могу выбрать для вас самую лучшую.

— Но, случись вам выбирать что-нибудь для себя, на чем бы вы остановили свой выбор? — настойчиво спрашивал Филиппо.

— Вот на этой! — не колеблясь показала она на одну из картин. На ней была изображена молодая пара, судя по всему, безумно влюбленная друг в друга, на фоне великолепного, залитого солнцем пейзажа. Оба были в масках, а на Пьяцетте бушевала толпа празднично одетых людей.

— А почему? — поинтересовался Филиппо.

— Потому что они, — Бьянка не решалась сказать то, что ей хотелось сказать, поскольку и ее собственные чувства по отношению к этому человеку были теми же самыми, что у той молодой женщины на картине, — потому что они так… дружны.

Филиппо рассмеялся.

— Дорогая моя, это не дружба, а страсть, любовь. А у этой женщины такие же прекрасные волосы, как и у вас. Это Тьеполо, и картина эта будет доставлена в Оспедале для вас.

— Ох, нет, нет, — Бьянка была в крайнем смущении и растерянности. — Я, видимо, никак не смогу принять такой подарок.

— Это оценка трудов ваших по составлению каталога моей библиотеки. А сестра Джаккомина получит в подарок книгу, которая, я не сомневаюсь, очень ее обрадует. И давайте больше не будем спорить на эту тему.

— Я даже не знаю, как вас благодарить.

— Коли вам она нравится, то это для меня — самая лучшая из благодарностей. — Филиппо повернулся к торговцу. — Распорядитесь, чтобы Тьеполо был доставлен в Оспедале делла Пиета сегодня же, а что касается меня, то я забираю Лонги и Марьески.

Торговец картинами согнулся в почтительном поклоне. Филиппо довольно фамильярно обнял Бьянку за талию и повел ее в соседнюю гостиную, не забыв закрыть дверь.

— Я пришла сообщить вам, что каталог закончен, — сказала она, высвободившись из его объятий.

— Уже? Прекрасная работа. Знаете, Бьянка, мне будет очень не хватать вашего милого личика, но чуть позже будет необходимо составить еще один каталог, так что, если вы и сестра Джаккомина соизволите помочь мне, то…

— О, да, да, конечно! — воскликнула Бьянка с неподдельной радостью в голосе. — А что это будут за книги?

— Они в данный момент находятся на одной из моих вилл, и там их никто не читает, да и списка их нет.

— Сестра Джаккомина и я сочли бы за честь выполнить эту работу.

— Очень буду вам обязан, — подвинувшись к ней почти вплотную, он видел, как волнует ее его близость и понимал, что волнение это любовное. В следующее мгновение он крепко обнял ее и страстно поцеловал в губы. Так девственниц целовать не полагалась. Обнимая ее, его руки почувствовали, как напряглась ее спина, и потом вдруг ощутил ее мягкую нежную податливость, как трепетало ее молодое тело. Когда Филиппо отстранился от нее, он увидел, что Бьянка, опустив ресницы, Молча, неподвижно стоит, и ласково провел ладонью по волосам. По-прежнему не глядя на него, она заговорила, ее нежный голос чуть срывался от волнения.

— Я не приду сюда больше. Пусть кто-то еще помогает сестре Джаккомине. И картину эту я ни за что принять не могу.

В тон ей он ответил:

— Я тоже так думаю. Я никогда не мог ожидать, что такая молодая девушка, как вы, станет вводить меня в искушение в моем собственном доме.

Ее глаза изумленно раскрылись.

— Я не вводила вас в искушение! — лицо Бьянки мгновенно вспыхнуло. — Как вы могли такое подумать?

— А почему ты пришла сюда ко мне сама? — казалось, его возмущение неподдельно.

— Я лишь хотела вам сообщить, что мы закончили работу! — почти выкрикнула она. — Это вы первый пришли ко мне тогда, когда я репетировала на флейте.

— Но тогда сестра Джаккомина могла услышать нас из библиотеки. А вот в этой части дворца — дело другое. Или, может быть, ты знала, что у меня этот торговец картинами?

— Нет, — дрожащим голосом призналась она.

— Так ты ожидала, что я буду один?

— Да, наверное. О, я и сама не ведаю, что говорю! — она в испуге и отчаянии прижала ладонь ко рту. — Мне бы лучше сейчас умереть! Я не хочу, чтобы вы так обо мне думали. Не говорите ничего Элене! Она подумает, что я предала ее.

Филиппо этот инцидент немало позабавил, не больше. Но ей об этом знать не полагалось ни в коем случае.

— Я предлагаю вот что — давай будем считать, что никакого поцелуя не было. И вообще я готов забыть об этой нашей небольшой размолвке, если и ты к этому готова.

Бьянка с благодарностью посмотрела на него.

— Правда?

— Ну, конечно! Мы же с тобой друзья, разве это не так? — он протянул к ней руки. Улыбнувшись, облегченно вздохнув, Бьянка протянула в ответ свои, и несколько мгновений они стояли, глядя друг другу в глаза.

— Значит, вы действительно не считаете, что я своим поведением оскорбила вашу жену? — никак не могла поверить Бьянка.

— Нет, не считаю, — он опустил руки. — Давай-ка лучше спустимся в библиотеку. Перед вашим уходом я хочу пригласить и тебя, и сестру Джаккомину на бокал вина. Может быть, даже и Элена вернется от своих знакомых и тоже посидит с нами немного.

Упоминание о Элене лишь прибавило уверенности Бьянке в том, что инцидент исчерпан, и она тут же позабыла о своих страхах, как это свойственно молодым. Но когда она будет смотреть на картину Тьеполо у себя в комнате в Оспедале, она будет помнить лишь о поцелуе, которым наградил ее Филиппо. Она решила отнести этот поцелуй в разряд романтических происшествий, которые непременно должны произойти у каждого в жизни. И уже именно поэтому его следует хранить в тайне ото всех.

Элена продолжала кропотливые поиски. Она прямо-таки кипела от злости, когда вынужденно прервала их, поскольку должна была ехать вместе с Филиппо на их виллу и оставаться там с конца июня до конца августа. Очень много времени отнимали всякого рода светские занятия, как, например, подготовка всяких увеселительных мероприятий в палаццо Челано, включая грандиозный маскарад который когда-либо видела Венеция. Казалось, Филиппо никак не мог вдоволь напраздноваться по поводу своей победы над домом Торризи, хотя с тех пор миновало уже достаточно много времени.

На маскарад Филиппо решил пригласить оркестр Оспедале, по давней традиции всегда выступавший на таких значительных вечерах. Он лично проследил за тем, чтобы, как только большинство гостей удалилось из зала, где были танцы, в банкетном их уже ожидал роскошный ужин; исполнители из Оспедале также получили возможность немного поплясать, разумеется, под надзором сестер-монахинь. Партнерами девушек выступали желающие из числа гостей, а играли для них уже другие музыканты, специально для этого нанятые. Элена, поглощенная заботой о гостях, сидевших за ужином, даже не подозревала, что Филиппо, улучив момент, направился в зал, чтобы хоть один танец станцевать с Бьянкой. После того как поиски в ящиках стола Филиппо, на книжных полках библиотеки и перелистывание бесчисленных папок с документами не дали результатов, Элена переключилась на выдвижные ящики шкафов и всякого рода тайники, о существовании которых ей было давно известно. В конце концов, поиски привели ее к одному большому стенному шкафу в спальне Филиппо, хотя перспектива обнаружить в нем что-то не внушала ей особой надежды.

Задание было сложным, поскольку Элена должна была быть постоянно начеку — в любой момент в спальню мог зайти слуга Филиппо, застать ее за этим чрезвычайно подозрительным занятием и тут же выложить все своему хозяину. Уже не раз во время прежних поисков Элена оказывалась на волосок от того, чтобы быть уличенной, однако ей ничего не оставалось, как продолжать поиски.

Самым безопасным было отправиться в эту одиссею, когда Филиппо засядет за поздний ужин в обществе своих самых близких друзей и родственников, только мужчин, что исключало необходимость ее присутствия на таких сходах. В этих компаниях засиживались очень долго, много ели и пили. В подобных случаях слуга обычно раскладывал для Филиппо на его постели ночную рубашку, откидывал одеяло и уже не появлялся до тех пор, пока пьяные в стельку гости не начинали спускаться вниз к воде, где их забирали гондолы, чтобы развезти по домам.

В один из вечеров, когда Филиппо устроил у себя один из таких ужинов, она успела обыскать все, кроме верхнего ряда полок шкафа, стоявшего в спальне Филиппо. Помня о том, что ей предстояло, она решила пораньше вернуться из театра, отказавшись от предложения друзей отправиться в казино. Приехав во дворец, еще на лестнице она услышала доносившиеся из столовой взрывы пьяного смеха, наверняка по поводу какой-нибудь сальности, отпущенной ее супругом во хмелю. С облегчением она подумала про себя, что на два или три часа она может рассчитывать.

Ее камеристка, как обычно, помогла ей раздеться, и, оставшись одна, Элена некоторое время спустя выскользнула из кровати и накинула на себя бархатный халат с глубокими карманами — ей было необходимо иметь возможность в случае чего быстро спрятать свою чрезвычайно опасную находку, если ей на этот раз повезет. Когда она вошла туда через дверь, соединявшую их спальни, в высоком подсвечнике горело несколько свечей. В первую очередь она надежно заперла дверь, ведущую в коридор — речь шла о последнем решающем рейде, и она хотела быть уверенной, что ни одна из мер предосторожности не упущена. С трудом придвинув к шкафу одно из тяжеленных кресел с высокими резными спинками, она забралась на него и открыла верхние дверцы, чтобы снова приступить к этим уже опостылевшим ей поискам.

Она надеялась найти потайной ящик и стала сосредоточенно ощупывать, расшатывать и нажимать буквально на каждый дюйм дерева, резного и гладкого. Но не было ничего такого, что ей удалось бы свернуть или отвернуть. Ее натруженные пальцы нервно теребили бархат халата, когда она стояла перед этим неприступным шкафом, готовая вот-вот сложить оружие и дать себя захлестнуть волне горького отчаяния. Ведь она была так уверена в том, что непременно найдет! Но тем не менее проиграла.

Измотанная долгим и безрезультатным лазаньем по шкафам, Элена уже собиралась слезать с кресла, как вдруг ей вспомнился тот потайной ящик, который она обнаружила последним: он был очень глубок и одновременно узок. Может, так сделано специально? Например, для того, чтобы отвлечь внимание от чего-то более важного? От другого ящика, побольше? Осторожно выдвинув ящик, она увидела, что позади него было лишь гладкое дерево. Но как только она надавила на то, что ей вначале показалось задней стенкой шкафа, этот квадратик дерева подался, открыв отверстие и за ним небольшое пустое пространство, напоминавшее ящичек. В нем лежала папка с документами! Убежденная в том, что нашла именно то, что искала, Элена поспешно вытащила ее. И беглый осмотр содержимого подтвердил, что она права. Очень осторожно вернув папку на место, снова аккуратно закрыла ящичек. Она знала, где находятся неопровержимые улики. Ничего! Завтра заберет это перед тем, как отправится в город Конечно, ей хотелось на крыльях лететь сию же минуту к Мариэтте и просить ее спрятать это понадежнее, что, само собой разумеется, отпадало. В это время дворец еще полон слуг, которые снуют тут и там, и, кроме того, она не собиралась рисковать, потому как Филиппо, хоть и пьяный после сегодняшнего ужина, вполне мог по обыкновению заглянуть в тайник и проверить, все ли там на месте, потому что можно было лишь догадываться, как мила его сердцу эта папка.

Элена уже задвигала на место резную панель, закрывавшую первый тайник, когда услышала приближающиеся шаги Филиппо. В панике она попыталась спрыгнуть с кресла, но запутавшись одной ногой в складках своего необъятного халата, головой вперед грохнулась об пол спальни, а кресло с шумом повалилось набок. Тут же она услышала, как Филиппо остервенело рвал ручку двери и кричал, что есть силы.

Элена попыталась встать, но тут же чуть снова не упала — в результате этого весьма неудачного прыжка она сильно повредила лодыжку. Каким-то чудом успев захлопнуть верхние дверцы шкафа, она сумела поставить кресло на место, как тут же настежь распахнулась дверь в ее спальню, и через несколько секунд влетел Филиппо. Разъяренный, он так и замер почти у порога.

— Что, черт возьми, здесь происходит? — Он заметил, что кресло стоит подозрительно близко к шкафу, и на лице его отразился испуг.

— Да я просто хотела прихлопнуть моль! — в отчаянии стала оправдываться Элена, пытаясь свой испуг спрятать этой детской ложью. — Я же знаю, как ты терпеть не можешь, когда она пожирает твою одежду.

Никак не реагируя на ее слова, он продолжал сверлить ее глазами. Филиппо собирался лишь переодеться, взять маску, после чего отправиться с друзьями в один из публичных домов и завершить сегодняшнюю ночь какой-нибудь мощной оргией до рассвета, но то, что произошло здесь, тут же перечеркнуло его планы.

— Возьми кресло и поставь его на прежнее место, вон там у стены.

Элена подчинилась, но тут же стала жаловаться, что оно очень тяжелое. Филиппо взялся за шнурок звонка и вызвал лакея, после чего отпер дверь. Когда он снова повернулся к ней, Элена сидела в кресле, с огромными от ужаса глазами и белым, как мел лицом. Он ничего не сказал, но понял, что его давние сомнения, похоже, подтверждались. Никудышняя из нее актриса, он с самого начала понимал, что она никогда по-настоящему не разделяла его радости по поводу одержанной им победы над домом Торризи. Гнев и серьезность возникшей ситуации отрезвили его, да это и к лучшему — сейчас ему как раз требовалась трезвая голова. Он уже не раз замечал, что, кроме него, в ящиках и тайниках роется кто-то еще — все бумаги лежали хоть и на своем месте, но не совсем так, как перед тем, как он закрывал их. Кажущийся беспорядок, царивший здесь, происходил оттого, что лишь он один знал, где что лежит здесь, и даже его клерк не имел права здесь ни к чему притронуться, разве что взять перо, чтобы потом его зачинить. А однажды ему случилось заметить, как Элена рыскала по одному из ящиков в поисках неизвестно чего, хотя там ничего, кроме старых рецептов и счетов, не было.

Прибыл лакей.

— Что угодно синьору?

— Скажи синьорам, которые дожидаются внизу, что моя жена занемогла, и я не могу оставить ее одну, а после этого можешь отправляться спать. Ты мне больше не понадобишься до утра.

Лакей удалился, и Филиппо запер за ним дверь. Обычно он не утруждал себя возней с ключами, поскольку никто бы и так не осмелился ворваться сюда без стука. Элена понимала, что этот его жест с запиранием двери был не просто мерой предосторожности от несанкционированного вторжения. Филиппо прошел через спальню и остановился прямо перед ней.

— Зачем тебе понадобилось лазить по моему шкафу? — воинственно спросил он.

— Я и не лазила! — Элена решила лгать напропалую, поскольку чувствовала, что у нее вот-вот начнется истерика. — Я тебе сказала, почему!

— Правды ты мне не сказала! — И, размахнувшись, ударил ее кулаком прямо в лицо.

Она инстинктивно попыталась защититься от удара, снова прибегнув ко лжи, поскольку это был ее единственный шанс спастись от его побоев.

— Нечего мне там искать, в этом шкафу или где-нибудь еще!

Мгновенно его рука вцепилась в ее волосы. От страшной боли Элена закричала, когда он, рванув ее за волосы, поставил на ноги. Затем резко и сильно прижал ее лицом к своей груди. Элена не двигалась. Убедившись в том, что она не могла ничего видеть, Филиппо свободной рукой быстро добрался до тайника и, открыв его, облегченно вздохнул — документы были на месте. Конечно, а где же еще им быть! Этот тайничок был очень непростым, его ни за что не обнаружить даже какому-нибудь хитрейшему из ворюг, но она, именно по причине своей глупости и неопытности, вполне могла по чистой случайности натолкнуться на него и даже ненароком открыть.

Хотя Элене было ясно, чем он сейчас занят, она чувствовала, что он ее душит. Она не могла дышать, настолько сильно его железная рука прижимала ее к груди, потом вдруг он отпустил ее, но лишь для того, чтобы обеими руками схватить ее за шею. Элена видела, что он готов был лопнуть от бешенства, даже на виске у него часто-часто билась какая-то жилка.

— Думаешь, я не раскусил твою подлую натуру?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь!

— Все ты прекрасно понимаешь! Да, живучи, оказывается, твои старые симпатии. Вместо того чтобы оставаться верной мне, ты шныряешь всюду в поисках того, что написано моею рукой и что может помочь тебе вытащить из тюрьмы мужа «Пиетийского огня» — ты ведь этого желаешь, да?

Элена подумала, что еще немного, и он ее задушит.

— Да! — вырвался у нее истерический вопль. — Хочу! А тебя запрут в «колодце» вместо него! А не того человека, который в результате твоих грязных сплетен и подкупленных тобой свидетелей оказался за решеткой!

Даже в безумии, не помня себя от ярости, Филиппо все же сумел понять, что, может быть, это уже действительно конец. И хотя руки его еще сжимались, он громадным усилием воли сдерживал себя, чтобы его пальцы не сомкнулись у нее на шее. Нет, должен быть иной выход, и он уже знал, как ему поступить: давно продумано все до мельчайших подробностей, хотя вплоть до этого момента не было уверенности, стоит ли решаться, втайне надеясь, что к этому ему все же не придется прибегнуть.

Отпустив ее, Филиппо отступил на шаг, чтобы снять сюртук. Страх Элены уже здорово раззадорил его. И как только она рванулась, чтобы убежать от него, он тут же поймал ее и схватив за руку, швырнул на кровать. Потом, как это случалось уже много раз, рывком развел ей ноги и злобно, неистово овладел ею. Когда все закончилось, он потащил ее, словно манекен, в ее спальню, ноги Элены волочились по полу.

— Сиди здесь! — проревел он, пригрозив кулаком.

Единственное, чего ей теперь хотелось, так это добраться до кровати и зарыться в ней, ничего не видеть и не слышать. Но она должна была раздобыть эти проклятые бумаги. Элена в страхе прислушалась, нет ли кого-нибудь в той комнате, которая примыкала к ее спальне, и прошло несколько минут, пока она смогла заставить себя сделать то, что намечала. Она бросилась к своему секретеру и извлекла оттуда стопку бумаги, которая сгодилась бы для того, чтобы заменить документы, находившиеся в тайнике. Окинув взором желтоватые листки, она заметила, что по объему это примерно такая же стопка, которая находилась в той заветной папке. Затем она направилась в спальню Филиппо и снова придвинула тяжеленное кресло к шкафу.

Страх почти парализовал ее разум, и руки тряслись так, что она пару раз чуть не выронила на пол листки, которые вложила в папку взамен документов. Ее единственной надеждой было то, что Филиппо, если даже и задумает заглянуть в тайник, не станет раскрывать папку и проверять документы, а лишь взглянет — на месте ли они, как он это сделал сегодня, едва не задушив ее. Когда все было готово, она еще раз поправила папку, чтобы положение ее не вызвало у Филиппо подозрений, аккуратно закрыла тайник, после чего, закрыв дверцы шкафа, слезла с кресла и снова поставила его на прежнее место. Теперь можно было возвращаться в спальню. Там Элена извлекла из своего шкафа платье, которое собиралась на следующий день надеть, и, распоров подкладку, листок за листком сунула туда бумаги, и потом все еще дрожащими пальцами наскоро заметала края подкладки. И лишь после того, как она снова повесила платье в шкаф, Элена без сил рухнула в постель. Однако заснуть она не могла, ее не покидал страх. Так прошло невыносимых два часа, и она вдруг услышала приближавшиеся шаги Филиппо.

До сих пор Мариэтте удавалось скрывать свою беременность от окружающих, за исключением того весьма узкого круга людей, кому она могла довериться полностью. Когда она выходила в город, это не требовало особых усилий — верхняя одежда достаточно-хорошо скрадывала увеличившийся живот. Несколько труднее было добиться этого в магазине, но всевозможные шали, накидки и подчеркнуто свободного покроя платья тоже скрывали изменения, которым сейчас подвергалась ее некогда стройная фигура. Днем она постоянно была в маске, закрывавшей глаза, причем намеренно выбирая самые яркие их цвета. Вместе с остальными продавщицами, одетыми в подобном же стиле, они создавали особую оригинальную притягательность, быстро завоевавшую популярность среди тех, кто заходил в магазин. В этом сезоне стали особенно модными короткие мужские кожаные курточки, а также курточки из шелка, и заказы на них сыпались как горох. Это было нечто новое в работе магазина.

Но наступило время, когда скрывать свое положение дальше стало невозможным. В том случае, если бы об этом стало известно, нетрудно было предугадать последствия — ее мужа незамедлительно перевели бы куда-нибудь, и, вполне вероятно, она бы вообще его больше не увидела, незавидная участь ожидала бы и капитана Зено, который в самом лучшем случае отделался бы отставкой.

— Дальше так продолжаться не может, — обратилась к ней как-то Адрианна. — Тебе необходимо уехать куда-нибудь из Венеции — здесь рожать ни в коем случае нельзя. Это слишком большой риск.

— Мне не хочется оставлять Елизавету одну, да и ты будешь разрываться между магазином и детьми.

— За Елизавету можешь не беспокоиться — я присмотрю за ней. Кроме того, тебе следует подумать и о безопасности будущего ребенка. Если родится сын — потенциальный наследник, — то Челано сделают все, чтобы извести его.

Мариэтта испуганно поежилась:

— Не говори такие вещи!

— Как это не говори? Ведь твой сын означает для всех Челано новую угрозу.

И Мариэтта решила подчиниться обстоятельствам. Всем своим знакомым она сообщила, что очень устала, измучилась, и ей необходим длительный отдых где-нибудь в деревне, куда она и отправляется к своим старым друзьям. Последовав совету, данному ей Доменико во время их ночного свидания в тюрьме, она должна была также иметь свидетелей, которые бы подтвердили, что она действительно в эту ночь находилась у него. Поскольку такие лица существовали, следовало составить и соответствующий документ с указанием времени и места их встречи и подписать его у свидетелей. Когда капитан Зено зашел к Мариэтте осведомиться, как дела у его дочери, Мариэтта обратилась к нему с просьбой прочесть эту бумагу и подписать ее.

— А для чего это вам нужно? — помрачнев, спросил он.

— Когда, наконец, восторжествует правда и я смогу заявить о том, что у нас с Доменико есть наследник, возникнет необходимость подтвердить законность его появления на свет.

— А вы понимаете, что будет со мной, если это попадет в руки моему начальству?

— Не попадет, в этом смысле вам не о чем беспокоиться. И вообще, никто в глаза не увидит вашу подпись до тех пор, пока, если это будет сын, он не достигнет совершеннолетия, ну а если дочь — так до ее замужества.

Капитан Зено пребывал в нерешительности еще минуту или две, он очень пекся о своей службе, но, хотя не отличался особенной религиозностью, перспектива, что по его милости невинное дитя окажется обреченным вечно носить несмываемое клеймо незаконнорожденного, бастарда, его явно не устраивала. Молча взяв перо и обмакнув его в чернила, он поставил внизу исписанного аккуратным почерком листа свою подпись.

Следующая подпись, которой следовало заручиться, принадлежала Себастьяно. Ей крупно повезло, что у нее был свидетель, видевший, как она входила в здание тюрьмы. В разговоре с ней Себастьяно предостерег ее от того, от чего ее оберегали Адрианна и Доменико, в деталях объяснив, что ожидает ее сына, когда он достигнет совершеннолетия.

— Тогда молодой человек может обратиться к дожу Венеции с просьбой о реституции собственности Торризи и возвращения имени их в Золотую Книгу. Конечно, вряд ли можно возлагать серьезные надежды на такого рода уступку, поскольку это возобновит и вендетту.

— А вот этого мне меньше всего хотелось бы. Не хочу, чтобы мой сын участвовал в этом! — воскликнула Мариэтта. — Не надо нам наследство, которое может возобновить кровопролитие! Если уж и должны быть какие-то обращения, то лишь с целью добиться освобождения Доменико.

Поставили свои подписи Леонардо и Адрианна. Когда с этим было все улажено, Мариэтта могла спокойно готовиться к родам.

Однажды у нее появились причины для сильного беспокойства. Это случилось ночью, когда она успокаивала Елизавету, которая проснулась в страхе, увидев плохой сон. По пути в свою спальню со свечой в руке она лоб в лоб столкнулась с Лукрецией, дочерью капитана Зено, которая среди ночи встала и направлялась в кухню напиться. Девушка безмолвно уставилась на Мариэтту, фигура которой привела ее в явное замешательство.

— Когда я впервые переступила порог этого дома, — монотонным голосом произнесла Лукреция, — ой отец строго-настрого запретил мне обсуждать вашу личную жизнь. В будущем я всегда буду следовать его наказу. Доброй ночи, синьора Торризи!

— Доброй ночи и приятных тебе снов, Лукреция, — блегченно вздохнув, пожелала ей Мариэтта.

Мариэтте оставалось еще около недели пробыть в Венеции, когда стало известно, что Элена впала в депрессию и ее держат взаперти в ее спальне. Адрианна тотчас же отправилась проведать ее, но ей было сказано, что синьора Челано никаких гостей не принимает. Мариэтта встретила ее, крайне удрученную и взволнованную, когда та возвращалась из дворца Челано.

— Когда мне сказали, что я не могу видеть Элену, — стала рассказывать Адрианна, снимая шляпу и перчатки, — я попросила перо и бумагу, чтобы написать ей записку. Подождала, пока ее отнесут, надеясь хоть что-то получить в ответ. Но вместо этого лакей лишь сообщил мне, что синьора очень сожалеет о том, что не может ни принять ее, ни написать ответ по причине плохого самочувствия, и шлет ей свои наилучшие пожелания.

Беспокойство Мариэтты усилилось.

— Бедная Элена! Наверное, все так и есть — все ее странности, которые так заметно проявлялись в ней в последнее время и были признаками ее болезни. И как это мы сразу не поняли? А мы-то думали, что, зазвав ее к нам, мы делаем для нее, как лучше, но оказалось все не так. Надо было не просто вести эти душеспасительные беседы, а выяснить, в чем дело.

— Я попытаюсь встретиться с ней еще раз до твоего отъезда, — пообещала Адрианна, стараясь хоть как-то успокоить подругу.

Но вторая попытка оказалась столь же безрезультатной, как и первая, с одной лишь разницей, что Адрианне удалось узнать, что один известный врач, специализирующийся по такого рода нервным расстройствам, срочно вызван из Вероны к Филиппо, и его ожидали на следующий день. Мариэтта отправилась в деревню успокоенная, в полной уверенности, что Элена в скором времени оправится. Ее путь пролегал вверх по реке Бренте мимо ныне необитаемой, с наглухо закрытыми окнами и дверями виллы Торризи, подарившей ей когда-то столько милых ее сердцу часов, проведенных с Доменико. Мариэтта продолжала смотреть на виллу, пока здание совсем не скрылось из вида. Позже они достигли того места, где их ожидал Джованни, приемный сын Изеппо, который должен был отвезти Мариэтту на повозке в деревню. Ей приходилось много раз встречаться с женой Джованни и его детьми, когда она бывала у его родителей, но вот его самого она не видела с тех самых пор, как покойная мать увезла ее совсем еще девочкой в Венецию. Сейчас они обнялись, будто брат и сестра.

— Как я рад снова видеть тебя, Мариэтта! — воскликнул он.

Она не скрывала своих чувств.

— Джованни, дорогой! Как я благодарна тебе и твоей жене, что вы согласились взять меня к себе!

— Чего стоят старые друзья, если они не помогут нам в трудную минуту? Франческа ждет-не дождется, чтобы ты была с нами. И хоть у нас трое детей, иногда она так скучает без меня, когда я без конца шастаю на этой барже туда-сюда. — Он с легкостью подхватил ее довольно тяжелую ручную кладь и водрузил на повозку. Потом взял на плечо тяжеленный дорожный сундук, и, крякнув, поставил на телегу.

— Сначала я поинтересовалась у твоего отчима и матери, может, следовало тебе написать, прежде чем приехать. Я не сомневалась, что Франческа не отказала бы мне, но ведь решать-то тебе.

— Рад что они посоветовали тебе приезжать. Я мало вижу отца с тех пор, как боли в суставах заставили его уйти на покой, но всякий раз, когда Франческа с детьми отправляется в Венецию, я говорю им, чтобы они переночевали у них. Старики всегда остаются довольными.

— Да уж, конечно.

У дома Джованни, стоявшего на окраине деревни, как две капли воды похожего на тот, где родилась и провела детство Мариэтта, их встретила жена Джованни вместе с детьми. Франческа — женщина добродушная, лет тридцати пяти, выполняла в деревне и ближайших окрестностях обязанности повитухи, и, как и сам Джованни, прекрасно знала о всех бедах и несчастьях Мариэтты, и симпатии их обоих были целиком на стороне Мариэтты. Мариэтте о лучших условиях и мечтать не приходилось — Франческа своим бдительным оком следила за тем, чтобы ее гостья достаточно спала, побольше ела, как можно чаще бывала на свежем воздухе и регулярно выходила на прогулки. Мариэтта с удовольствием переносилась в незамысловатый быт своего детства. Дом иногда на-поднял душистый аромат свежеиспеченного хлеба, и полента выходила у Франчески на вкус точь-в-точь такой же, как и у покойной матери. Пришло время рожать. Первые схватки начались, когда Мариэтта вытирала тарелки, которые Франческа, помыв, передавала ей. И тут же Франческа преобразилась. Теперь это уже была повидавшая все на своем веку деревенская повитуха.

— Давай-ка в кровать, — не терпящим возражений голосом заявила она, вытирая о передник руки. — А я тем временем оповещу соседку. Она всегда мне помогает в таких делах и всегда удачно. До сих пор не было, чтобы мы навредили матери или ребенку.

Франческа мигом отрядила кого-то из своих Детей постарше к соседке, и та не задержалась. Мариэтта уже встречалась с этой женщиной, такой же доброй и приветливой, как и Франческа. Роды продолжались пять часов, и в два часа ночи в первый февральский день 1795 года она произвела на свет двух близнецов — теперь у них с Доменико были сын и дочь.

Младенцев окрестили в маленькой деревенской церквушке, дав имена Данило и Мелина. В деревне, изолированной, как большинство в Венецианской республике, люди жили замкнуто, и лишь Джованни по своим делам выезжал за ее пределы. Конечно, не обошлось и без слухов, представлявших Мариэтту загадочной синьорой, вынужденной в тайне от своей семьи рожать где-то у черта на куличках, но слухи эти, в основном, не выходили за пределы деревни. Все было ясно, и никто даже не стал интересоваться, какую же фамилию будут носить дети. Тем, что происходило в Венеции, крестьяне не очень-то интересовались, у них были проблемы посерьезнее — урожай винограда или пшеницы, да и домашние дела. Франческа и Джованни, а также прибывшие сюда специально на крестины Адрианна и Леонардо стали крестными для обоих детишек.

— Хорошенькое дельце, — озабоченно произнесла Адрианна, когда все они собрались в доме Джованни. — Я понимаю, что ты заранее договорилась с Франческой и она на какое-то время согласилась взять на себя заботы о твоем ребенке, но речь ведь шла об одном. А как же быть с двумя? Готова ли она взять их двоих?

— Она-то готова, но я решила забрать Мелину с собой. Даже если Челано все же пронюхают что-нибудь, то девочка вряд ли может представлять для них угрозу.

— Но ты хоть соображаешь, какие скандальные сплетни поднимутся вокруг твоего имени в городе? Ведь все будут убеждены, что у тебя появился любовник.

Мариэтта в ответ лишь пожала плечами.

— Люди, мнение которых представляет для меня важность, знают правду и поймут меня. А что же касается остальной Венеции, так она всю жизнь питается сплетнями и скандалами. Нет слов, им будет о чем поговорить неделю, от силы другую, но потом это всё забудется. — Она устремила пытливый взор на Адрианну. — Расскажи-ка мне лучше, что там стряслось с Эленой. У меня сейчас все мысли лишь о Доменико да о ней.

— Мне кажется, сейчас ей получше, но я не знаю точно, что там с ней происходит, Хотя я не раз заходила во дворец Челано, она ни разу так и не согласилась встретиться со мной, но зато как-то на Пьяцетте случайно встретила ее горничную и поговорила с ней.

— Ты ее знаешь?

Адрианна кивнула.

— Мне несколько раз приходилось видеть ее, как она прислуживала Элене, но сейчас ее уже уволили. Она была рада встрече со мной и на Элену нисколько не обижается. Она сказала мне, что все это дело рук синьора Челано, потому что Элена ни за что бы не обошлась с ней так бессердечно после стольких лет преданной службы. Мария, так зовут эту женщину, была с Эленой с тех пор, как та ходила еще в невестах.

— Она заметила, что у Элены начиналась депрессия?

— Я не могла об этом спросить, она была не одна, а еще с какими-то двумя женщинами, мне незнакомыми.

— А ты случаем не знаешь, где она живет? Я бы очень хотела встретиться с ней и переговорить обо всем, как только приеду назад в Венецию.

— Нет, не знаю, но если еще раз ее встречу, то непременно спрошу. — Адрианна перешла к теме близняшек. — Нет, ты все же должна подумать головой и не брать с собой в Венецию Мелину. Мужчины и так тебе проходу не давали, а теперь и все гурьбой к тебе бросятся, поняв, что и ты не из святых — ну, кому, скажи на милость, может придти в голову, что это — ребенок Доменико?

Мариэтта фыркнула.

— Я их сумею отвадить, если дело только в этом. — И тут же ее лицо осветилось истинно материнской нежностью: — Теперь у меня хоть будет радость ухаживать за ней — ведь это мой собственный ребенок. Неужели ты думаешь, что я забыла нашего умершего сына?

Адрианна тихо покачала головой:

— Знаю, что нет. Я понимаю тебя, но, если уж ты хочешь забрать одного из близнецов, то нужно брать и второго.

Мариэтта вздрогнула, как от удара.

— Ты же знаешь, почему я не могу так поступить! — воскликнула она. — Ты же знаешь, я буквально на части разрываюсь, когда думаю о том, что Данило должен оставаться здесь.

— Так возьми и привези их обоих в Венецию. Одного ты можешь показывать, а другого не будешь, кто об этом узнает?

Мариэтта удивленно вскинула брови и улыбнулась.

— А что, во всяком случае, несколько месяцев я вполне могла бы всех поводить за нос.

Адрианну такой вариант тоже заставил рассмеяться.

— Не бойся, в этом вполне можешь рассчитывать на мою поддержку. Я с удовольствием буду участвовать в этой маленькой мистификации. Если говорить откровенно, мне что-то не очень верится, что ты сможешь расстаться с кем-нибудь из них, с мальчиком или девочкой, неважно, так что я сумела убедить моего Леонардо пробить у нас в доме дверь из твоего жилья в наше.

— Но ведь была дверь из магазина в вашу прихожую.

— Новая находится наверху и ведет из твоей спальни в одну из комнат наверху, бывшую прежде небольшим чуланчиком, где мы хранили маски. Из нее получится славная детская для второго ребенка, в то время, как первый будет посапывать у себя в колыбельке. Во всяком случае, никто из близнецов не лишится законного права быть с мамой в первые месяцы своей жизни. Мариэтта, эти Челано так многого-лишили тебя, что я себе дала обет — больше у тебя им уже ничего отобрать не удастся.

— Ох, Адрианна, дорогая! Какие же вы мои добрые, вы мои надежные друзья! — воскликнула Мариэтта, обнимая Адрианну.

Джованни отвез Мариэтту вместе с ее близнецами в Венецию на своей лодке. Когда они причалили у ступенек неподалеку от Калле делла Мадонна, уже темнело. Обе женщины и сам Леонардо были в масках. Мариэтта и Адрианна под плащом спрятали по ребенку. И не впервые Мариэтта возблагодарила Венецию с ее уникальным правом пользоваться масками для того, чтобы скрыть свою внешность, которым пользовались в одинаковой мере, как закоренелые преступники, так и совершенно законопослушные граждане.

Лавка масок еще не закрылась, и продавцы суетились за прилавками, несмотря на поздний час, — карнавал был в самом разгаре. Леонардо прошел вперед проверить, в каком состоянии их дом, после чего его жена и вслед за ней Мариэтта поднялись наверх. Дом стоял погруженный в тишину, дети уже давно спали, и никто из нянь не вышел встречать их. Данило уложили в колыбель, через которую по очереди прошли все дети Савони, а Мелина получила свое место по соседству в люльке, которая была приобретена Адрианной для детей Мариэтты, когда та сообщила ей в письме, что родила близнецов. И тогда, едва только узнав эту радостную новость, тут же села писать письмо Доменико Торризи, с которым побежала к капитану Зено, и в то же день письмо Адрианны было доставлено адресату.

— Мне кажется, мы все чуточку свихнулись, — призналась Мариэтта, когда они снимали маски и мантильи, — но я действительно вне себя от радости, что мы вместе.

— Ничего, постепенно все уладится, сначала одно, затем другое, — успокоила ее Адрианна.

Конечно, не обошлось и без всякого рода тревог, но все же удалось убедить детей Савони, чтобы те никому не рассказывали, что у них в доме новорожденные. Лукреция обещала быть нема, как рыба, как только перебралась на свое прежнее местожительство к Мариэтте из родительского дома, где пребывала все время, пока синьора Торризи разрешалась от бремени в провинции.

И еще раз капитан Зено решился на одолжение: на сей раз речь шла о том, чтобы каким-то образом показать младенцев их отцу. Капитан не мог устоять перед обаянием Мариэтты, и вот однажды, когда близняшкам стукнуло уже четыре недели, Мариэтта взяла на руки Данило, а Адрианна — Мелину, и обе женщины, дождавшись рассвета, направились к мосту Пальо.

Взойдя на него, Мариэтта и Адрианна остановились. Мариэтта всматривалась в каменный орнамент мрачного перехода, соединявшего Дворец дожей и тюрьму. Она не сводила взгляда с двух выемок среди причудливой каменной резьбы, а приведенный туда Доменико прижался к одной из них и, высунув руку, стал махать им. Он видел их!

Видел, как Мариэтта победно подняла их сына. Наследник! Его наследник! Будущее его дома! Значит, он все же жил не напрасно! После этого, чувствуя, как по щекам текут слезы радости, Мариэтта, передав сына Адрианне, взяла у нее Мелину и подняла и ее, чтобы Доменико смог видеть и второе свое создание.

С острым чувством грусти Мариэтта наблюдала, как рука Доменико исчезла из проема — ему пора было уходить. И, нарушив уговор молчать, Мариэтта не выдержала и крикнула.

— Мы все ждем тебя!

Он услышал ее, но голос ее потонул в крике стаи чаек, которые пронеслись в сизоватом утреннем небе, словно вторя ей.

Вскоре у обоих стали отрастать волосики — у Данило они были темными, а в облике Мелины все резче проявлялись черты шатенки, впрочем различие заключалось не только в этом — даже характерами они отличались. Данило рос ребенком очень нелегким, в отличие от Мелины: в то время как он что ни ночь будил Мариэтту, сестра спокойно сопела себе до утра в соседней комнате. И Мариэтта была вынуждена, дабы не мешать чете Савони, проводить остаток ночи с Данило в своей комнате. И все же, как не досаждал ей малыш, она не могла представить себе, как расстанется с ним. Уже сейчас на этом детском личике ясно проступали черты Доменико, и любой, даже самый ненаблюдательный человек, без колебаний бы сказал, кто его отец. Но контактов с внешним миром у мальчика было меньше, чем у его сестры. Первое время Мариэтте ничего не стоило выдавать его за сестру — в конце концов, в пеленках-то все дети одинаковы, позже, когда черты его схожести с Доменико стали очевидными, Мариэтта решалась выходить с ним на улицу, лишь предусмотрительно надев бауту.

Елизавета влюбилась в обоих, но все же маленький Данило был ее любимчиком. Девочка понимала, что вскоре им придется расстаться и вряд ли ей выпадет счастье учить его ходить, поэтому сейчас буквально не выпускала его из рук, укачивая, напевая ему песни, которые не так давно ей приходилось слышать и самой.

Елизавета уже достаточно выросла для того, чтобы понимать, почему и по чьей вине отец ее пребывает в тюрьме и, как могла, поддерживала Мариэтту в ее вере в скорое возвращение Доменико. Девочка с большой неохотой расставалась со своим братом, когда Мариэтта разносила выполненные заказы именитым клиентам, и ей приходилось отправляться в город с матерью. Дело в том, что во избежание всякого рода инцидентов и слишком назойливых расспросов многочисленных знакомых и по настоянию Адрианны Мариэтта уже не решалась разносить заказы в одиночку. Она отправлялась вместе с Елизаветой или же с Лукрецией, помогавшей ей нести красивые, обтянутые атласом в цветные полосы коробки, в которых изготовленные маски путешествовали к своим будущим хозяевам. Если предстоял визит в какой-нибудь дворец, где молодой муж томился в одиночестве вследствие временного отсутствия по какой-либо причине его супруги, и это предполагало с его стороны определенный интерес к Мариэтте, то коробки относил кто-нибудь из молодых мастеров Савони.

Однажды Мариэтта проходила через площадь Сан-Марко с коробкой масок в руке, Елизавета, пританцовывая, шла рядом, когда вышедшая из Базилики пара привлекла ее внимание.

— Смотри-ка, Елизавета! — воскликнула она. — Вон Элена с мужем! Давай подойдем поближе.

Хотя лицо Элены было закрыто, по золотистым волосам Мариэтта безошибочно узнала ее. Она определила и то, что дела ее далеко не блестящи: ее голова странно покачивалась из стороны в сторону, шла она медленно, с трудом переставляя ноги, опираясь на руку Филиппо. Мариэтта почувствовала раздражение, видя, как Филиппо с преувеличенной озабоченностью смотрит на свою супругу — это была чистой воды игра на публику. Она ни за что бы не поверила, что он испытывает раскаяние или угрызения совести, — ведь он сам довел ее до такого состояния. Когда несколько его знакомых попытались подойти и заговорить с ним, Филиппо тут же пустился в извинения, и двое слуг из свиты Челано преградили им путь, объясняя, что, дескать, синьора чувствует себя не очень хорошо и не может пока ни с кем общаться, это ее первое появление на публике.

Мариэтта ускорила шаг, направляясь к Пьяцетте, где их пути неминуемо должны были пересечься, Челано собирались там усесться в гондолу. Она хотела, чтобы Элена заметила ее, и они смогли бы тогда объясниться на их тайном языке жестов. Улучив момент, когда Филиппо повернул голову, чтобы раскланяться с кем-то из своих приятелей, Мариэтта при помощи нескольких условных жестов обратилась к Элене с просьбой принять Адрианну, когда та нанесет следующий визит в палаццо Челано. Ответа, однако, не последовало, казалось, руки Элены не повиновались ей.

Елизавета тоже очень расстроилась, увидев Элену в таком ужасном состоянии, и хотя она никогда не тискала и не целовала девочку, как, например, Адрианна или кто-нибудь еще из хороших друзей мамы, она всегда чувствовала постоянно исходившую от этой красивой женщины доброту, инстинктивно понимая, что эта доброта предназначается лишь ей, Елизавете. И теперь, позабыв обо всех правилах приличия, которым ее учили, она вдруг рванулась вперед и схватила безжизненную руку Элены.

— Элена, это я. Почему мы не видимся?

Элена отреагировала на такое проявление нежности со стороны девочки очень странно — шарахнулась от нее, как от прокаженной, и прижалась к Филиппо, как бы ища защиты. Челано тут же узнал мать и дочь.

— Убери от моей жены эту дрянь Торризи! — рявкнул он, и тут же один из слуг бросился выполнять это приказание, схватив Елизавету за руку и отшвырнув ее прочь. Елизавета упала, потом, всхлипывая, стала подниматься, и Мариэтта, подбежав к ней, взяла ее на руки. Елизавета расплакалась, но не от физической боли.

— Элена меня больше не любит! — хныкала она.

— Тише! Как это не любит? Любит, и очень сильно! Ты просто напугала ее, вот и все. Кто же так подбегает вдруг ни с того, ни с сего к больному человеку? Она еще болеет и нескоро поправится.

Успокоилась Елизавета не сразу, и остаток пути молчала, подавленная. Когда они вернулись домой, одна из девочек Адрианны уже ждала ее, и скоро дети весело смеялись, играя в куклы. Мариэтта предполагала, что ребенок позабыл об этом мрачном эпизоде, но на следующий день, когда Адрианна, которой Мариэтта рассказала, что произошло, собиралась отправиться во дворец Челано, Елизавета выразилась совершенно недвусмысленно.

— Незачем Адрианне туда ходить, Элена больше не хочет дружить с нами.

Было ясно, что ребенок от своего мнения не откажется, и когда Адрианна вернулась после очередного визита во дворец, который, как и все предыдущие, не дал никаких результатов, Мариэтта уже была готова согласиться с девочкой. Но она продолжала убеждать себя, что это всего лишь депрессия, и ничего больше, стоит этой напасти отступить, и Элена снова будет, как и прежде.

Несколько дней спустя монахини привели в гости к Адрианне Бьянку, сообщив, что им теперь не дают видеться с Эленой, а лишь разрешают молиться вслух у дверей ее спальни. Мариэтту покоробило, когда сестра Джаккомина невинно заметила, какой-де добрый синьор Филиппо — подумать только, пока они молились у дверей его жены, он пригласил молодую Бьянку в гостиную и щедро угощал ее кофе и пирожными, а позже к ним присоединились и они.

— А Элена в этих молитвах не участвовала? — поинтересовалась Мариэтта у сестры Сильвии.

— Раньше она тоже читала их, а теперь уже почти не отзывается.

Бьянка при этом разговоре не присутствовала, Мариэтта отправила ее поиграть с детьми, решив, что так будет лучше. Бьянка была очень довольна — она опасалась, как бы Мариэтта снова не начала допытываться насчет ее отношений с Филиппо. Во время их последнего визита во дворец он во второй раз поцеловал ее, и ей было так жаль его — ведь он буквально заходился в связи с недомоганием Элены, которую и женой-то в полном смысле не назовешь — и она именно из-за жалости к нему не смогла устоять. Когда он ласкал ее груди, она пережила такое странное, доселе не испытанное блаженство, что ей показалось, она вот-вот растает в его объятиях. До этого Бьянка никогда еще не позволяла ему подобных вольностей. И он говорил ей такие слова, что она совсем потеряла голову, и если бы вдруг не пробудилась ее совесть, то непременно произошло бы то, о чем она могла лишь догадываться, одновременно переживая и ужас, и желание. Ей вдруг захотелось броситься в ноги бедной Элене и на коленях вымаливать у нее прощение, но разве она могла так поступить, хотя любить Филиппо было для нее самым большим желанием на свете, как и в той же степени ужасным. Самое лучшее, конечно, вообще прекратить эти визиты в палаццо Челано. Но теперь монахини явно зачастили туда на чтение молитв и вопреки всем традициям каждый раз брали туда и ее, чтобы она играла на флейте перед дверьми спальни Элены.

— Бьянка!

Мариэтта!

Бьянка опасливо спросила:

— Да?

— В следующий раз, пожалуйста, постарайся поговорить с ней через запертую дверь, если поблизости никого не будет. Как раз тебя она может и впустить, хотя никого другого видеть не желает.

Бьянка тут же поняла, что из-за этого меньше времени останется на общение с Филиппо, но, устыдившись этой мысли, твердо заявила:

— Обязательно. Может быть, после того как Элена побывает в опере, у нее вновь пробудится интерес к жизни.

— Ты сказала «в опере»? — недоверчиво переспросила Мариэтта. Адрианна тоже была слегка ошарашена этой новостью.

— Да. Дело в том, что Филиппо… Я хотела сказать, синьор Челано, сказал мне, что собирается отвезти ее на гала-концерт на следующей неделе. Это будет его последней попыткой вернуть Элену к нормальной жизни. Доктор сообщил ему, что если и это не поможет, то не поможет уже ничего, и Элена останется вечной затворницей. — Голос Бьянки дрогнул. — Ой, как мне хочется, чтобы она поправилась.

Прозвучало это вполне искренне. Независимо от ее желания видеть снова Элену в добром здравии, Бьянка понимала, что в личном плане это выздоровление ничего, кроме новых мук, ей не сулило.

Как выяснилось, Мариэтте даже не пришлось доставать билеты на этот концерт, где можно было увидеть Элену. Себастьяно и его жена любезно пригласили Мариэтту пойти с ними, они часто вытаскивали ее из дома, чтобы пойти куда-нибудь развеяться, или приглашали ее к себе. Мариэтта резонно полагала, раз Элена в состоянии направиться в оперу, то уж наверняка сможет воспринять и их тайный язык жестов.

Надевая один из своих прежних роскошных нарядов, Мариэтта испытала целую гамму приятных воспоминаний. Встав перед зеркалом, она с удовлетворением отметила, что платье не вышло из моды, хотя и сшито лет пять-шесть тому назад. Нынешний стиль так и оставил в моде большое количество нижних юбок, служивших для придания пышности надеваемому на них платью, декольте по-прежнему обрамляли кружева, а вообще, по вечерам на венецианках можно было видеть все что угодно. В огненно-красном платье, с орнаментом из серебристых петель, Мариэтта уселась между Себастьяно и другими гостями в их ложе, тут же ощутив знакомое волнение оттого, что сейчас польется музыка и зазвучат голоса исполнителей, хотя это радостное чувство омрачалось видом незнакомых людей в той ложе, где прежде так часто они сидели с Доменико и которая с самого первого дня существования этой оперы неизменно принадлежала лишь представителям рода Торризи.

Как всегда, зал заполнялся неумолчным гулом разговоров, и каждая ложа сияла множеством свечей, в отблеске пламени которых сверкали драгоценные камни щебетавших синьор. Ложа Челано пока пустовала, но некоторое время спустя, когда Мариэтта уже стала опасаться, что Элена настолько плоха, что так и не смогла отправиться в оперу, появился Филиппо, который под руку ввел жену в ложу и усадил ее. На ней было платье из светло-кремового атласа, лицо закрывала небольшая элегантная маска из числа ее самых лучших, усыпанная бриллиантами. Ее взор стал медленно блуждать по лицам сидевших в других ложах, на многочисленные приветствия знакомых она отвечала лишь едва заметными кивками.

Мариэтта не сомневалась, что Элена искала в публике ее, и, поднеся к глазам лорнет в оправе из слоновой кости, стала смотреть на подругу. Понять ее состояние было невозможно из-за маски, закрывавшей нижнюю половину лица. Внешне все оставалось по-прежнему: прическа по самой последней моде, один из самых длинных локонов покоился на плече. Однако руки и шея показались Мариэтте полноватыми, видимо, дело шло к тому, что исхудание — типичный симптом любой депрессии — постепенно исчезало. Но апатичность манер, почти полное отсутствие жестикуляции, руки, казалось, едва удерживающие веер — все говорило о том, что до окончательного выздоровления еще очень и очень далеко.

Опустив лорнет, Мариэтта напряженно ждала, когда же их взоры встретятся. Наконец, это случилось, и веер Мариэтты тут же просигнализировал Элене о том, чтобы ее собеседница внимательно следила за тем, что она хочет сообщить, а особым образом сложенные вместе пальцы должны были показать, что необходима их встреча. Но взгляд Элены безучастно скользнул дальше по публике. Это весьма обескуражило Мариэтту. Неужели доктор пичкал ее чем-нибудь таким, что совершенно лишало ее возможности сосредоточиться, или же все дело в этой загадочной хвори, которая, казалось, так и продержит ее в тупом оцепенении весь остаток жизни?

Тем временем оркестр закончил исполнение увертюры, и поднявшийся занавес открыл перед ними величественную панораму с замками на высоких горах и рыцарями в средневековых доспехах. Мариэтта попыталась сосредоточиться на самом спектакле. Пение было восхитительным, но внимание ее по-прежнему отвлекала ложа Челано. Элену, казалось, клонило в сон — она как-то странно покачнулась, вдруг повалилась набок и исчезла из поля зрения. У Мариэтты вырвался невольный вскрик. Филиппо вскочил и задел программку, лежавшую на поручне ложи, которая тут же упала вниз, порхая над зрителями, словно птица. Несколько голов недоуменно повернулись и стали смотреть вверх, переключив свое внимание со сцены на ложу Челано. Филиппо тут же подхватил Элену на руки и вышел из ложи. Параллельно действию на сцене, в ложе тоже произошла небольшая трагедия.

Мариэтта тем временем уже вскочила, ее крик испуга заставил окружающих обеспокоенно задвигать креслами, чтобы дать ей пройти. Себастьяно попытался удержать ее, догадавшись, что она собирается предпринять.

— А разумно ли сейчас искать встречи с Эленой?

— Мне это необходимо!

Мариэтта, выскочив из ложи, быстро пошла по узкому, с окрашенными в красный цвет стенами, коридору, ведущему к лестнице, по которой можно было спуститься к фойе. Себастьяно последовал за ней. Они оказались там раньше Филиппо, который в эту секунду только входил с Эленой на руках. Видимо, она пребывала в глубоком обмороке. Филиппо сопровождала целая гурьба челяди. Едва завидев Филиппо, Мариэтта рванулась к нему.

— Ради всех святых, разрешите мне поехать с вами, синьор Челано! — не помня себя от отчаяния воскликнула Мариэтта. — Вы же знаете, Элена мне как родная сестра!

Во взгляде Челано была такая ненависть, что МариэтТа не сомневалась — не будь у него на руках Элены, он не раздумывая ударил бы ее в лицо.

— Прочь с дороги! Моя жена с каждым днем приближается к смерти! И никто по имени Торризи никогда к ней не подступится!

Оба лакея были наготове, чтобы предотвратить возможные попытки Мариэтты или Себастьяно ослушаться суровой отповеди их хозяина. Тут же перед ним распахнулись двери, и Филиппо, торопливо покинув здание оперы, стал спускаться по ступенькам к поджидавшей его гондоле. Следом бросились слуги. Подсознание Мариэтты запечатлело нечто странное, чего она сейчас, когда ее потрясенный разум созерцал эту тревожную картину, так и не сумела понять.

— Я думаю, тебе сейчас лучше отправиться домой, — участливо предложил Себастьяно.

Она кивнула.

— Да, вы правы. Пожалуйста, извинитесь за меня перед Изабеллой и остальными гостями:

— Ничего, ничего. Они и так все поймут.

Теперь уже никто не сомневался, что дела Элены гораздо хуже, чем представлялось раньше. Оставалось загадкой, каким чудом она пока держится на этом свете?

Филиппо нисколько не удивила полученная от Лавинии весть о смерти матери. Он должен был взять на себя хлопоты, связанные с похоронами. Прибыв в деревню, в дом, где прошли последние дни Аполины Челано, он застал Лавинию в полной растерянности. Впрочем, иного Филиппо и не ожидал. Вся в черном, она сидела сложа руки и глядела перед собой бессмысленным взором.

— Прямо не знаю, что и делать, — в ее голосе звучали трагические нотки. — Все это время я ухаживала за матерью, как могла, ночами не спала — все сидела с ней. Мне и сейчас кажется, что я слышу ее голос, как она зовет меня. Филиппо, можно после похорон я поеду во дворец Челано и буду ухаживать за Эленой?

— Нет! — резко ответил Филиппо, и Лавиния даже вздрогнула от неожиданности. — Ни в коем случае. Доктор сказал, чтобы все у нее оставалось, как и прежде. Никаких новых людей и впечатлений. После ее обморока в опере не осталось никаких надежд на выздоровление.

Лавиния судорожно ломала пальцы.

— Боже! Какая же это трагедия! Я помню, как она впервые пришла во дворец. Она напоминала мне бабочку, веселую, беззаботную. Какой счастливый был у нее вид! Как они с Марко любили друг друга! — Она осеклась, поняв, что это прозвучало довольно бестактно по отношению к брату. — Прости меня, Филиппо.

Тот изобразил удрученность.

— Ладно, неважно. Я сделал для Элены все, что мог, но оказалось напрасно. Я уже смирился с этим.

— Пьетро мог бы осмотреть ее, когда приедет на похороны. У него такие чудесные руки, что…

— Он не приедет. Я не стану оповещать его о смерти матери до ее погребения. Она никогда его не любила. Терпеть не могла, когда он приезжал, а я обязан организовать все так, как она бы пожелала. А вот то, что не будет Алессандро, действительно, досадно. Недавно я слышал от него, что папа собирался отправить его с какой-то срочной и очень важной миссией в Париж, так что, скорее всего, он получит мое письмо с опозданием и не успеет приехать на похороны.

Лавиния не стала спорить с братом в отношении Пьетро. За годы жизни в этой семье она уже привыкла, Что мужчины не спрашивали ее мнения, она была вынуждена лишь подчиняться.

— Ты ведь однажды сам сказал мне, что я смогу жить в палаццо Челано, если что-нибудь произойдет с матерью, — покорно напомнила она ему. — Могу я еще на это рассчитывать?

— Со временем сможешь, но сейчас пока это несколько преждевременно. Ты сможешь остановиться в доме Альвизе, когда приедешь в Венецию на похороны.

Она восприняла его слова как отказ от прежнего обещания, но внезапно поняла, что это, собственно говоря, было ни к чему. Что ей делать в этом огромном дворце без Элены и возможности нормального общения с ней? Но с другой стороны, оставаясь здесь, она обречена вечно слышать голос матери, которая постоянно ее в чем-то упрекала, и теперь общение с нею мертвой грозило оказаться для нее еще тяжелее, чем с живой — Лавиния прекрасно понимала, что ее статус в семье был ничтожным, ей никогда не приходилось встать перед необходимостью принимать какое-то решение самостоятельно, и как поступить теперь, она понятия не имела.

— Тебе остается этот дом вместе со всем, что в нем, — продолжал Филиппо. — Мать еще очень давно говорила мне, что оставит мне в наследство все ее имущество и владения. Такова была ее воля. Но я решил ограничиться тем, что возьму отсюда лишь ее старинные книги. У меня сейчас находятся те, что раньше принадлежали Челано и были на вилле, ими сейчас занимаются — составляют каталог. Теперь мне хотелось бы, чтобы появился каталог такой же и для книг, принадлежавших матери.

Лавиния лишь вздохнула про себя. Вот и здесь ее обошли. Книги — это единственное, что способно было заинтересовать ее здесь. Она всегда питала слабость к красивым, прекрасно иллюстрированным изданиям библиотеки матери, а если теперь они окажутся во дворце у Филиппо, то им так и суждено пылиться на полках — насколько Лавиния помнила, Филиппо ни разу при ней не открыл ни одной книги. Так что им придется там дожидаться прикосновений рук представителей следующих поколений.

Приобретение еще нескольких сотен томов очень устраивало Филиппо, поскольку продлевало работу монахинь и Бьянки — ведь предстояло составить еще один, довольно значительный каталог. Девчонка и понятия не имела, как сильно привлекала его, овладеть ею для него — просто раз плюнуть, если только пожелает этого. Жаль только, что Элена никак не отправлялась в лучший мир, что-то задержалась она на этом свете, но сейчас он и пальцем не пошевелит, чтобы хоть как-то ускорить этот процесс. Все должно идти своим, естественным путем.

Елизавета быстро росла. Казалось, на нее просто не напасешься туфель. Ей купили две пары новых незадолго до появления на свет близнецов, и вот на тебе — и эти понемногу начинали поджимать в пальцах!

— Сегодня нам надо сходить к сапожнику, но чуть попозже, — пообещала Мариэтта девочке. — И у тебя будет пара самых лучших туфель на фестиваль «Реденторе».

«Реденторе» — так назывался один очень крупный фестиваль, когда весь город праздновал годовщину избавления города от чумы, свирепствовавшей здесь три столетия тому назад. Для Мариэтты, Елизаветы, Леонардо, Адрианны и их детей это повод выйти в свет. Было решено, что близнецы останутся на попечении верной няни детей Савони, которая была до смерти испугана происками Челано в отношении Данило, и была готова буквально не отходить от мальчика.

Когда они были у сапожника и тот снимал мерку с ноги Елизаветы, дивясь тому, какие красивые у нее пальцы, Мариэтте неожиданно пришло в голову, что дети, как правило, наследуют не только характеры своих отцов и матерей, но и фигуру. Элена, обладавшая маленькими изящными ступнями и столь же маленькими пальчиками, была не прочь даже полюбоваться на них и при случае похвастаться, какие они у нее симпатичные. Эта мысль о чем-то напомнила Мариэтте, но как раз в этот момент сапожник извлек пачку разноцветных лоскутков кожи, чтобы они могли выбрать цвет для будущих туфель Елизаветы, которая остановила свой выбор на ярко-красном кусочке кожи, забраковав то, что она пожелала вначале — ярко-фиолетовый цвет, годный разве что для какой-нибудь куртизанки.

Из всех фестивальных зрелищ больше всего детей волновало то, как через канал Гвидекка перекинулся своеобразный мост из множества лодок, через который дож Венеции должен был проследовать на предстоящую торжественную литургию в церкви Избавления. Мариэтта вместе с друзьями решила выбраться загодя, чтобы занять места для обзора получше. По пути она бросила взгляд на тюрьму — мысли ее не покидал Доменико, ведь когда-то они с ним участвовали в процессии в один из таких дней. Доменико был тогда в своей ярко-красной мантии сенатора.

— Вон дож идет! — воскликнула Елизавета, подпрыгивая от удовольствия. Звук фанфар возвещал о его приходе. В своем золоченом одеянии и с рогом на голове он представлял великолепное зрелище. На солнце ярко сверкнули драгоценные камни, которыми была вышита его мантия, когда он величественной поступью проследовал под роскошный балдахин. В этот день в Венеции стояла ужасная жара, все утопало в мареве, и хвост длинной процессии тонул во мгле зноя. Все пространство вокруг было заполнено народом, некоторые даже исхитрились пробраться сюда на гондолах и лодках, чтобы иметь возможность наблюдать с усыпанных цветами вод канала. Как только дож ступил на первую из образовавших этот невиданный мост лодку, в толпе раздался мощный возглас восторга, смешавшийся с колокольным звоном. Мариэтта подумала, что Доменико, наверное, заслышав звон колоколов, с грустью представлял себе, какое торжество сейчас здесь.

С того места, где стояли Мариэтта и ее друзья, было прекрасно видно, как восходили на мост и сопровождавшие дожа лица. Все тысяча триста членов Большого Совета стали образовывать пеструю ленту, которая двигалась через канал вслед за дожем, идущим во главе этой необозримой колонны. Филиппо Челано выделялся из всех по причине высокого роста, легко можно было рассмотреть его обезображенное шрамом лицо. Ростом он был с Доменико. По случаю такого торжества должна была присутствовать и Элена, но вряд ли это могло быть сегодня. Внимание Мариэтты привлекла отделанная рубинами пряжка его роскошной туфли, когда он ставил ногу на мост. Подняв взор на его лицо, она невольно вздрогнула, и по ее телу поползли мурашки, когда взгляды их чуть было не встретились — этот человек вызывал у нее самые дурные воспоминания.

Из этих мрачных раздумий Мариэтту вывела Адрианна. Дернув ее за рукав, она зашептала.

— Вон там, смотри! Это Мария Фонди, она была камеристкой у Элены, помнишь, я тебе говорила о ней? Так вот, я виделась уже с ней и сказала, кто ты такая.

Мариэтта тут же обратилась к стоящей неподалеку от них женщине.

— Как удачно, что я вас встретила, синьора Фонди. Мне бы очень хотелось поговорить с вами о синьоре Челано.

Мария, казалось, была несколько смущена.

— Я знаю вас, мне приходилось слышать очень много от моей бывшей хозяйки, она говорила мне, что вы с ней были неразлучными подругами, синьора Торризи, сожалею, но я связана обязательством не предоставлять никому никаких сведений о моей бывшей хозяйке, хоть я больше у нее не служу.

— Мне не надо от вас никаких секретов, связанных с ее жизнью, хотя у нее и не было их от меня никогда. До тех пор, разумеется, пока на нее не напала депрессия. Меня лишь интересуют все обстоятельства вашего увольнения из дома Челано. Мне бы хотелось также, чтобы вы мне посоветовали, как бы я могла помочь бедной синьоре Челано оправиться от этой страшной болезни, хотя, скоро, боюсь, уже будет поздно.

— В таком случае, синьора вы можете рассчитывать на мою помощь, если только я смогу вам чем-нибудь помочь. Когда я могла бы зайти к вам?

— Давайте-ка лучше не будем откладывать дело в долгий ящик. Вас устроит прийти ко мне сегодня вечером?

Мария согласилась, и они едва успели договориться о времени, как десятки людей устремились по мосту вслед за замыкающими колонну членами свиты дожа. Мариэтта с опаской стала прижимать к себе Елизавету и остальных детей на тот случай, если в толпе возникнет давка, но на этот раз все обошлось. Когда они уже были на той стороне и направлялись вместе со всеми к церкви Избавления, Мариэтту, наконец, осенило, почему её внимание привлекла туфля Филиппо. Она постаралась ясно припомнить, как он выносил на руках из оперы бесчувственную Элену: из-под атласной юбки Элены была видна ее нога, обутая в атласные же туфли с нашитыми на них бриллиантами — они были явно большими по размеру, нежели ноги Элены.

И вот вечером, когда над всей Венецией звучала музыка и где-то в районе канала Гранде шло пышное празднество, Мария Фонди пришла, как и было уговорено, к Мариэтте. Женщины уселись в комнате, служившей гостиной.

— Мне так о многом хочется расспросить вас, — начала Мариэтта, — но я спрошу вас лишь об одной, от силы двух вещах, а потом вы уж, пожалуйста, расскажите мне о тех последних днях, которые вы служили у Челано, и о том, как вас уволили.

— Одну минуту, — перебила ее Мария. — Ни синьора Савони, ни вы, насколько я могу понять, не ставите под сомнение то, что мое увольнение было несправедливым. А почему вы так верите мне?

— Потому что Элена не раз говорила и мне, и Адрианне, что она безгранично вам доверяет. И еще одно: за исключением нас, лишь вы одна знали о ее связи с Николо Контарини.

— Я бы никогда не смогла ее предать! — В глазах Марии вспыхнули сердитые искорки. — Если хотя бы на четверть знали вы, сколько ей приходилось страдать от этого негодяя Челано! Она никогда мне не жаловалась, но я сама собственными глазами не раз видела следы побоев у нее на руках и на лице.

— Мои вопросы сосредоточены на ваших последних неделях с ней. Скажите, были ли какие-нибудь признаки того, что она постепенно скатывается к ее теперешнему состоянию?

— Конечно, ее одолевали заботы. Я это всегда повторяла и повторяю. Инсггда она могла что-то положить и потом не помнила, куда. Несколько раз я видела, как она что-то искала в шкафах и ящиках столов, ходила по разным комнатам во дворце, в которых никто не живет и где редко бывают. Раньше она не имела такой привычки. Я предлагала ей отыскать то, что она потеряла, но она заявляла мне, что ничего не теряла, и сказала мне, что всего лишь интересуется дворцом, где что находится, и все такое прочее. Она была тогда очень подавлена. Не раз я заставала ее плачущей, это стало делом привычным. А иногда бывали дни, когда она была просто в отчаянии.

— А раньше вам никогда не приходилось видеть, как она что-то ищет?

— Да нет, не замечала. — После этого Мария стала рассказывать о том, как произошло ее увольнение. — В тот последний вечер все было, как всегда. Синьора отправилась в театр, а синьор устроил у себя небольшой ужин, пригласив нескольких друзей. Она любила, когда он чем-то занят или его нет, тогда она, по крайней мере, могла себя чувствовать спокойнее, хотя бы внешне. Обычно после театра они отправлялись с друзьями то ли в казино, то ли куда-нибудь вместе поужинать, но тогда она мне сказала, что из театра поедет прямо домой, и я подумала, что у нее, возможно, приближались месячные, отчего она чувствовала себя не в своей тарелке. И когда она вернулась домой, я помогла ей улечься и пожелала спокойной ночи. Она мне еще сказала, что у нее на платье оторвалась красная роза, и я взяла его с собой, чтобы к утру пришить ее, потому что она мне говорила, что отправляется на какую-то встречу на следующей неделе.

Когда Мария направлялась к себе, она услышал вдруг, как открылись двери столовой и, заглянув вниз через перила, она увидела, что Филиппо с друзьями вроде бы передумали сидеть за столом и собрались куда-то.

— А на следующее утро я была у себя, а потом меня призвал дворецкий.

— Мне очень жаль говорить тебе это, Мария, — сказал он, — но синьора больше не нуждается в твоих услугах. — И потом, когда она ошарашенно уставилась на него, ничего не понимая, добавил: — Синьор распорядился о том, чтобы новый человек приступил к службе немедленно. А тебе следует отправиться в свою комнату и упаковать вещи.

— Но мне сначала надо переговорить с самой синьорой!

— Нет, синьор это запретил. Ты станешь умолять ее не увольнять тебя, а это не позволено.

— После стольких лет…

Он подал ей сложенный листок — рекомендательное письмо, взял со стола мешочек с деньгами и подал все ей.

— У тебя не будет сложностей с новой работой, я позаботился о том, чтобы у тебя была блестящая рекомендация, вот и твое жалование на три месяца вперед, кроме того, премия, я думаю, тебе пока хватит.

— Это еще один акт проявления жестокости к моей синьоре! Уже только потому, что она была довольна тем, как я прислуживала ей, она, наверное, очень расстроилась из-за этой перемены!

Дворецкий поднялся из-за стола.

— Хватит, Мария. Я ничего не хочу больше слышать об этом.

— Ничего, послушайте, может быть, хоть правду узнаете! — выкрикнула она ему в лицо. — А этот… этот, да чтоб ему в аду корчиться!

Когда она, не помня себя, влетела в свою комнату, злые слезы потекли у нее из глаз, и она даже не видела толком, что упаковывала. А собраться, тем более так неожиданно, было делом не из легких, поскольку Мария обосновалась здесь на долгие времена. У нее накопилось много самых разных вещиц, безделушек, которые она собирала годами, стены были увешаны гравюрами и небольшими картинами, принадлежащими кистям обедневших художников, купленные ею за бесценок на городских площадях или на рынке. В конце концов, она покончила с этой не очень приятной процедурой. К ее счастью, здесь, в Венеции, жила ее замужняя сестра, Мария могла на первое время отправиться к ней, и она могла приютить ее на то время, пока она не получит новое место. Но Мария не желала уходить без того, чтобы не увидеть и не обнять на прощание свою синьору.

Легонько постучав в дверь спальни Элены и не дождавшись ни звука в ответ, Мария попыталась войти, но дверь оказалась заперта. Вдруг за дверью послышались шаги, и дверь открыла новая камеристка, темноволосая и, судя во всему, ровесница Марии, то есть лет тридцати с небольшим.

— Да?

— Я пришла поговорить с синьорой.

— А, понимаю, кто вы. Уходите отсюда. Я теперь здесь служу. — Когда Мария попыталась пройти мимо нее в спальню, она грубо отпихнула Марию и вытолкала в коридор. — Нечего тебе здесь делать! Убирайся отсюда, а не то позову кого-нибудь на помощь. Тебе ведь было сказано не соваться сюда!

Но Мария была настроена решительно.

— Синьора! — во весь голос позвала она, Элена непременно должна была услышать ее, но дверь, соединявшая этот холл и спальню Элены, была заперта.

— Я же сказала тебе, — злобно прошипела новая камеристка, — убирайся, слышишь? — И тут же захлопнула дверь перед носом у Марии.

Мариэтта, не проронив ни слова, внимательно слушала рассказ этой женщины. Скорее всего, нежелание Элены ответить на зов Марии объяснялось ее страхом перед Филиппо, который решил положить конец дружбе камеристки и жены, так ей доверявшей. Но было во всей этой истории что-то такое, что опрокидывало эту гипотезу.

— А не можете ли вы вспомнить, что вам во всей этой истории показалось наиболее странным? — спросила Мариэтта.

— Лишь то, что и парикмахер, который должен был в этот же день прийти к ней, также не был допущен. Я отправилась к нему в надежде, что он мне что-нибудь скажет, но едва он ступил на порог дворца, куда всегда приезжал строго в назначенный час, как и ему было объявлено, что с этого дня в его услугах синьора больше не нуждается. Видимо, эта новенькая кое-что смыслит и в том, как соорудить прическу. Его очень все это задело, и он страшно злился, когда рассказывал мне обо всем этом.

— А вам не приходилось встречать никого из слуг Челано?

— Я однажды говорила с одним лакеем и двумя служанками. Никого из них и близко не подпускают к синьоре. Когда они приходят в будуар прибираться, то полог задернут наглухо, и эта новенькая стоит и караулит, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь из них не нарушил покой синьоры. Только она носит ей на подносе еду, и никто больше.

— А как часто у нее бывает этот доктор?

— А он уже и не приходит. Выяснилось, что уже ничего нельзя сделать. Еще двое докторов приезжали откуда-то, из Италии, по-моему, и высказали то же мнение. Как вы думаете, может быть, вам удастся как-нибудь избавить мою синьору от этой депрессии, которая так затянулась? — голос Марии дрогнул. — А если не сможете, то… Тогда это лишь вопрос времени и… — Она не договорила.

— Я сделаю все, что в моих силах. Я очень благодарна вам за вашу помощь, Мария. Если вы услышите что-нибудь любопытное, вы мне сразу сообщите, да?

— Конечно, можете на меня рассчитывать.

Когда женщина ушла, Мариэтта несколько минут сидела молча, уставившись в одну точку. Она должна была как-то переварить то, что ей пришлось услышать, затем поднялась и направилась в лавку, которая по случаю фестивального вечера была открыта допоздна. Она пришла к твердому убеждению, ничто и никто теперь это убеждение не поколеблет. Завтра она обо всем расскажет Адрианне и Леонардо. Их помощь еще ох как потребуется ей, когда она станет выполнять задуманное.

Савони всей семьей сидели за завтраком, когда к ним заглянула Мариэтта. Адрианна тут же потянулась за чистой чашкой, чтобы налить ей горячего шоколада, а Леонардо принялся выяснять деловые вопросы.

— Как у нас идут дела с нашей музыкой?

Недавно он согласился с ее предложением отвести одно из помещений, доселе пустовавшее, для продажи музыкальных инструментов, которые по популярности в Венеции ничуть не уступали маскам, являясь ее неотъемлемой частью. Продавцом взяли молодого человека с хорошим голосом, и, когда он пел, аккомпанируя себе на лютне, это привлекало покупателей, а значит, масок стали покупать больше, хотя инструменты покупал себе далеко не каждый.

— Прекрасно. Очень много берут нот и песенников. Я даже заказала еще.

— Вот и хорошо. Если все так пойдет и дальше, то я, наверное, скоро займу и какой-нибудь из соседних магазинов, если он вдруг прекратит торговлю.

Мариэтта кивнула.

— Я вообще-то пришла не только для того, чтобы обсудить текущие дела. Есть вопрос, не терпящий отлагательства, который я хотела бы с вами обсудить серьезно.

— Хорошо, тогда пройдем в гостиную, — пригласил Леонардо.

Обе женщины уселись на диван, а он остался стоять, сосредоточенно набивая свою длинную трубку.

— У меня появилась версия, что в действительности происходит с Эленой, и мне хотелось бы посоветоваться с вами, — начала она. — И каким бы невероятным все не представлялось, прошу выслушать меня и постараться понять.

— Думаю, уж как-нибудь мы все сумеем разобраться что к чему, — дружелюбно успокоил ее Леонардо, мельком взглянув на часы. Через двадцать минут они с Мариэттой уже должны были открывать свои лавки.

— Первым делом я должна рассказать, что вчера вечером мне пришлось услышать от Марии Фонди, — продолжала Мариэтта. Пересказав разговор с бывшей камеристкой Элены, она довольно подробно рассказала им также, как они с Елизаветой встретили чету Челано вблизи Базилики. — Просто так Филиппо не стал бы тащить ее на публику лишь для того, чтобы она помолилась. Я еще тогда подумала, почему бы ей не отправиться в церковь Оспедале, в которую она ходила с детства.

— Действительно, разве он когда-нибудь сделал для нее хоть что-нибудь, лишь потому, что это ей нравилось? — сухо вставил Леонардо.

Адрианна резко повернула голову.

— Тише ты! Дай ей договорить!

— Нет, нет, Леонардо очень правильно заметил. Филиппо никогда не считался с тем, что чувствует и переживает Элена, ему всегда было наплевать на ее чувства. Тем более меня поразило, что он шествовал на глазах всего города под руку с больной женой, что явно не в его характере, на такое он бы никогда не согласился. И потом, эта необъяснимая реакция Элены на Елизавету, которую она без памяти любит. Вид девочки вызвал такой всплеск ненависти у нее в глазах, какой никогда не мог быть у Элены.

Адрианна, позабыв, что сама только что призывала своего супруга не перебивать, горячо заговорила.

— Но ведь депрессия такое с людьми делает! Да и доктор не раз советовал Элене почаще бывать на людях, помните, Бьянка рассказывала об этом.

— Правильно, это отчасти может объяснить тот факт, что они отправились в Базилику, но уж никак не ее реакцию на девочку. Не могла Элена так повести себя с ребенком, тем более, со своей родной дочерью.

Адрианна, вспомнив, что времени мало, призвала всех не отвлекаться от сути дела.

— Ну, и что же дальше?

— В тот вечер, когда я увидела ее в опере, она так и не смогла понять, что я хотела, обращаясь к ней на нашем языке жестов, знакомом ей еще с Оспедале. Думается, это все не от того, что она больна, а потому, что этот язык ей просто незнаком?

— Возможно, она была в таком состоянии, что не могла сообразить, что с ней и где она, — предположила Адрианна.

— Возможно, но ведь она отвечала на поклоны знакомых.

— Очевидно, чисто механически.

— Не спорю, — уступила Мариэтта. — Но когда Элена упала в обморок, Филиппо позаботился о том, чтобы это стало достоянием всей публики — даже намеренно обронил программку в партер, чтобы привлечь внимание. А потом, когда я побежала вниз, в фойе, куда он вынес ее, собираясь покинуть оперу, посмотреть, что с ней, я почему-то обратила внимание на ее туфли. Они были по меньшей мере размера на два больше, чем те, которые обычно носила Элена — вы же помните, у нее ведь такие маленькие ножки!

Леонардо недоверчиво прищурился, а Адрианна всплеснула руками.

— Ты хочешь, чтобы мы поверили, будто это никакая не Элена, а другая женщина, переодетая в нее? — воскликнула она.

— Да, да! — горячо закивала Мариэтта. — Ну разве вы сами понять не можете, что если все это соединить с внезапным увольнением камеристки и ее парикмахера? Понимаете, они теперь не хотят, чтобы те видели Элену!

— Если предположить, что это действительно так, — в ужасе зашептала Адрианна, — то не означает ли это, что Элена умерла, либо ее держат взаперти в таком месте, где ее никто не сможет обнаружить?

— Нет, я не думаю, чтобы Элена умерла — иначе к чему в таком случае Филиппо затевать весь этот маскарад с переодеванием? Чего я опасаюсь, так это того, что в один прекрасный, день он действительно загонит Элену в гроб. И тогда двойник Элены исчезнет так же быстро, как и появился, а это произошло очень быстро — всего за одну ночь перед тем, как Филиппо выставил из дворца Марию Фонди.

— Что мы можем предпринять? — прозвучал обеспокоенный голос Адрианны. Леонардо по-прежнему безмолвствовал, и по его виду нельзя было толком Понять, принимает он версию, выдвинутую Мариэттой, или нет.

— Я собираюсь воспользоваться «Пастью льва», — сообщила Мариэтта, — брошу туда письмо, в котором выдвину обвинение против Филиппо в том, что он изолировал жену против ее воли, тем самым подвергая ее жизнь опасности. Вы будете моими сообвинителями?

— Разумеется, будем, — поспешила заверить ее Адрианна.

— Твои обвинения очень серьезны, Мариэтта, — предупредил Леонардо. — Но «Пасть льва» служит для того, чтобы отправлять сообщения о государственных преступлениях, предательстве, шпионаже. А твое подозрение не относится к этой категории. Тебе следует обратиться к стражам правопорядка, но ведь у тебя нет доказательств. — Он покачал головой.

— Нет, я смогу воспользоваться «Пастью льва». Ведь здесь речь идет о смертельной угрозе. А убийство всегда было и остается тяжким государственным преступлением.

И снова Леонардо покачал головой.

— Ты по мужу Торризи, и никакое обвинение против Челано не станут рассматривать, если не будет доказательств. Самое неприятное, если все это сведут лишь к твоим попыткам отомстить за мужа и возродить вендетту, опять-таки по поручению мужа, находящегося в заключении.

— Но не можем же мы дать Элене погибнуть! — в отчаянии воскликнула Мариэтта.

— Нет, конечно, но следует, видимо, пойти другим путем. Я лично знаком с начальником полиции, я действительно очень хорошо знаю этого человека. Я поговорю с ним, представлю все это лишь как гипотетический случай, не называя фамилий, и мы посмотрим, что он на это скажет.

— Сегодня же встреться с ним! — потребовала Адрианна.

Заверив жену, что он непременно так и поступит, Леонардо оставил их и направился к себе в лавку. Женщины продолжали обсуждать то незавидное положение, в котором оказалась их подруга.

— Я не перестаю думать над тем, как нам узнать ее местонахождение, — вздохнув, сказала Мариэтта. — Но разве это не трагедия, если двое людей, которые так дороги мне, сейчас сидят взаперти, и я ничем не в состоянии им помочь!

— Но ведь твой приятель Себастьяно на вчерашнем фестивале подал петицию дожу. Некоторые из них принимаются в дни празднеств, рассматриваются, и нередко результатом бывает помилование. Мне кажется, у Доменико есть шанс.

— Ох, как бы мне самой хотелось в это поверить! — призналась Мариэтта, в отчаянии опустив голову. — Но ведь не я одна жду милости от нашего дожа. А против Доменико выдвинуты такие серьезные обвинения!

— Мы обязаны не терять надежды. Должно пройти несколько дней, прежде чем ты услышишь что-либо относительно дальнейшей судьбы Доменико. — Мысли Адрианны снова вернулись к Элене. — Так ты думаешь, он прячет ее где-то у себя во дворце?

Мариэтта подняла голову, ее глаза прищурились.

— Я и сама все время задаю себе этот вопрос. Если Филиппо поставил цель отправить ее на тот свет, то удобнее всего сделать это под крышей собственного дома.

Сначала Адрианна склонялась принять эту идею, но тут же отвергла ее.

— Нет, нет. Слуги хоть что-то подозрительное, да заметят, а от Марии мы знаем, что ни один человек в палаццо Челано ни о чем не догадывается. Она и сама не знает, что происходит, лишь возмущается тем, как непорядочно с ней обошлись, уволив без всяких объяснений.

— Но предположим, где-то во дворце имеется потайная комната. Доменико много раз говорил мне, что нет такого дворца вдоль канала Гранде и вообще в Венеции, где не было бы таких комнат. Ах, если бы мне только пробраться во дворец Челано, я непременно отыскала бы Элену.

— Куда там! — резонно возразила Адрианна. — Ты бы не успела оглянуться, как тебя бы обнаружили, и, насколько мы знаем Филиппо, он немедленно арестовал бы тебя, как воровку, незаконным путем проникшую во дворец.

Мариэтта вскочила с кресла и в отчаянии шагнула к окну.

— Господи, ну что же за день такой сегодня! Чернее ночи!

Несколько часов спустя подтвердилось, что он — поистине черный: пришедший к Мариэтте Себастьяно сообщил, что на петицию с просьбой о помиловании Доменико Торризи дож даже не взглянул, таким образом, никаких шансов на его освобождение не оставалось. Позже, когда из лавки пришел Леонардо, выяснилось, что и у него нет добрых вестей.

Он встретился с начальником полиции, который пояснил, что в случаях выдвижения подобных обвинений с самого начала необходимы доказательства. А на следующий вечер они услышали новости, еще более удручающие.

— Сегодня ко мне в магазин заходил Филиппо Челано, — объявил Леонардо. — Он решил заказать новые маски, самые лучшие из всех, как он выразился, чтобы было в чем встретить в октябре наступление нового карнавала. Он заказал и маски для своей жены, которая сейчас хотя и нездорова, но, как он от души надеется, к тому времени полностью поправится от своего недуга. А сейчас ему важно, как можно скорее отправить ее на виллу на лето, подальше от городской духоты.

— Это может означать, что Элена все время пребывала не во дворце Челано, а на вилле за городом. Она, видимо, скоро умрет! А он собирается вернуться в Венецию, сопровождая ее тело.

Леонардо сочувственно обнял Мариэтту за плечи.

— Нам еще ничего толком неизвестно. Пойми, мы не знаем, как все выглядит на самом деле.

— Ну, может быть, это ты, Леонардо, имеешь какие-то сомнения, — сердито вскинула голову Мариэтта, — но у меня их уже не осталось. Когда они собираются уезжать? Я хочу подойти к этой, что разыгрывает из себя Элену, и на глазах у всех сорвать с нее маску, чтобы вся Венеция увидела, кто это!

— Они отправляются сегодня, ранним вечером, — ответил Леонардо, разбив в пух и прах все ее надежды.

Уже к концу лета до Мариэтты вдруг дошли слухи, что у Челано горе — кто-то умер. Объятая ужасом Мариэтта не находила себе места, пока ей, наконец, не сообщили, что скончался Маурицио Челано. Болезнь донимала его давно, с самого детства, и он несколько дней назад умер.

Это печальное событие заставило Филиппо в конце августа приехать в Венецию, и снова в покоях Элены занял место ее призрак. Для Мариэтты это был добрый знак — стало быть, Элена жива и содержалась в одном из потайных покоев палаццо Челано.

Элене казалось странным, что она до сих пор жива, пребывая столь долгое время в этом темном, сыром полуподвале, куда ее заточил Филиппо, но в последнее время ее стали донимать слабость и непрекращающийся кашель. Но ничего, скоро смерть освободит ее, и Элена будет даже рада, когда она постучится в дверь. Может быть, это произойдет тихо и незаметно, например, во сне.

Страх сковал все ее члены, когда она в тот роковой вечер заслышала шаги Филиппо, возвращавшегося по коридору в ее спальню. К счастью, сначала он направился в свою спальню, и она уже думала, что не увидит его до самого утра, но ошиблась. Сначала до нее донесся странный скрипучий звук, будто отворили давно не открывавшуюся дверь, затем на короткое время все стихло. Элена не решилась встать и посмотреть, что же это было, но оставалась сидеть в постели с зажженной свечой, стоявшей на ночном столике. Потом, к своему немалому удивлению, она услышала женские голоса, И тут открылась дверь, соединявшая ее спальню со спальней супруга, и к ней вошел Филиппо, так и не снявший верхней одежды.

— Одевайся! — коротко бросил он.

Она уселась в постели.

— Что это за женщины в твоей спальне?

Филиппо не удостоил ее ответом, просто сорвал с постели одеяло и потянул ее за руку, заставив подняться.

— Делай, что я тебе сказал! Захвати с собой плащ потеплее — он тебе пригодится.

Она поспешно набросила на себя то самое платье, в подкладку которого были зашиты бумаги. «Значит, он собирается куда-то отправить меня», — мелькнуло в голове у Элены, но она понятия не имела, куда именно. Ей не дали времени на то, чтобы привести в порядок прическу, и она сунула гребень в карман. В последний момент ей удалось взять с собой и кошелек, в котором лежали наиболее ценные из ее украшений. Возвращаться в этот дворец она не собиралась, как бы ни сложилась ее дальнейшая судьба. В данный момент ее волновало лишь одно — как можно скорее передать эти бумаги в руки Мариэтте.

— Нет, не сюда! — гаркнул, он, когда она двинулась было к комнате, располагавшейся между ее спальней и коридором. — И оставь кошелек — он тебе не нужен.

С нервозной поспешностью Элена повиновалась ему, и Филиппо открыл дверь в свою спальню. Не успела она ступить на порог, как увидела, что на нее с каким-то нездоровым любопытством смотрят две незнакомые ей женщины. У одной из них были роскошные золотые волосы, очень похожие на ее, и такие же синие глаза, но на этом сходство заканчивалось. Она невольно бросила взгляд на тот самый шкаф, из-за которого все и началось. Внезапно шкаф, как огромная дверь, отворился, и за ним оказалась небольшая узкая ниша, где была еще одна, старинная дверь, раскрытая настежь. Элена мгновенно поняла, что, хотя Филиппо вернулся во дворец обычным путем, через главный ход, женщины наверняка попали сюда через этот потайной ход. Элену охватил панический ужас, когда муж стал подталкивать ее к потайной двери. Она стала кричать, молить двух незнакомок о помощи, но Филиппо, зажав ей рот ладонью, старался пропихнуть ее в дверь. Внизу она увидела небольшую гостиную, освещенную стоящим на столе канделябром, в котором горели три большие свечи. Повеяло могильным холодом подземелья. Втащив ее на лестницу, ведущую к этой подземной комнате, Филиппо, усадив ее на ступеньки, чтобы она ненароком не растянулась и не скатилась вниз, повернулся, захлопнул за собой дверь в свою спальню и повернул ключ. Элена услышала, как шкаф снова со скрипом занял свое прежнее положение.

Это произошло довольно давно, несколько месяцев назад. Элена беспокойно металась на широком диване, служившем ей постелью в подземной темнице, и, открыв глаза, снова увидела перед собой эту опостылевшую ей комнату, освещенную свечами в канделябре и скупым лунным светом. Поначалу она очень боялась, что здесь будут крысы, но их нигде не было видно. Не было даже мышей, хотя временами до нее доносилось их попискивание, и ей даже нравилось, что где-то недалеко есть что-то живое.

Элена уже не помнила, сколько времени она кричала, умоляла выпустить ее отсюда, сколько раз она давала волю отчаянию в первые дни своего заточения. Она, которая не вынесла бы и часа полного одиночества, всегда стремившаяся быть в окружении людей, она, которая в толпе людской чувствовала себя, как рыба в воде, вдруг оказалась в условиях полной изоляции. Эта пытка одиночеством была особенно невыносима в ночные часы, когда ей приходилось напрягать все силы, чтобы держать себя в узде и не позволить себе потерять рассудок до тех пор, пока Филиппо, наконец, не одумается и не решится освободить ее из этого плена. Она затребовала у своего надзирателя, вернее, надзирательницы, поскольку лишь женщины имели «почетное» право стеречь ее — так повелел всевластный Филиппо — все, что было необходимо для уборки, и в течение долгого времени занималась тем, что отмывала, отчищала, отскребала от грязи и пауков свое обиталище, испытывая полузабытое чувство, словно вернувшееся к ней из благодатных времен в Оспедале делла Пиета, что она. отрабатывает тяжким трудом наказание за какой-то проступок.

Когда паника и страхи первого периода миновали и установилась более или менее привычная рутина, приступы отчаяния, всегда так пугавшие ее, стали беспокоить ее значительно реже. Элена перепела уже все известные ей песни, от корки до корки прочла и требник, и молитвенник, которые доставили сюда по ее просьбе, поскольку иное чтение ей строго-настрого воспрещалось, и после этого достигла той степени душевной умиротворенности, которую доселе и не ведала. Она пришла к осознанию того, что позволяло ей выжить во мраке и безысходности ее омерзительного брака, который тоже был для нее не более чем тюрьмой, хоть и несколько видоизмененной. Но поскольку Филиппо избрал способ продолжительного изнурения путем сокращения получаемого ею рациона еды, что истощало ее, лишая сил физических и умственных, надежда на избавление от этого плена постепенно улетучилась, уступив место ожиданию скорой смерти.

Когда-то эта гостиная знала лучшие времена и выглядела очень загадочно. Днем свет попадал сюда через единственное, очень маленькое стрельчатое окошко, прорезанное в стене где-то высоко, почти под потолком, сквозь толстое матовое стекло которого Элена все равно не смогла бы ничего увидеть, даже если бы произошло чудо, и она превратилась бы в великана ростом в метра три-четыре. Разбить его было невозможно, поскольку оно было забрано очень красивой узорчатой решеткой. Десятки раз Элена пыталась добраться до него, взбираясь на один из стоявших здесь шкафов. Ей удалось рассмотреть лишь очертания освещенной солнцем такой же решетки, защищавшей окно и снаружи.

Теперь, когда гостиная освещалась большими яркими свечами, которые регулярно меняли, она выглядела величественно. Собственно говоря, так и было задумано тем мастером, который ее строил. Украшенные пилястрами стены и пол гостиной были выложены розовым мрамором, который переходил в ярко-розовый, почти красный оттенок, а в орнаменте потолка доминирующим цветом было золото, хотя местами изрядно потускневшее. То же самое относилось и к импозантной, мощной раме зеркала, которое, как и зеркальные панели потолка, также потускнело, помутнело, покрылось пятнами и почти не давало отражения. Некогда прекрасная мебель также не избежала тления: стулья, стоявшие вокруг стола, были большей частью расшатанные, прежде позолоченная обивка почернела.

Крутая, почти отвесная лестница, ведущая вниз от двери, от той самой двери, через которую Филиппо втащил ее сюда, была пристроена к стене, и сбоку ее закрывал высокий, от потолка до пола, занавес, такой роскошный некогда, но сейчас изрядно подгнивший, как и все в этой гостиной. Он выполнял двойную функцию — закрывал вход и одновременно скрывал небольшой альков, служивший здесь туалетом, имевшим сток в канализацию дворца. Прежде, когда этот занавес был новым, он придавал гостиной, служившей мужской половине обитателей дворца в качестве любовного гнездышка, весьма экзотический вид. Несколько поблекших и потемневших от времени картин, развешанных тут и там по стенам, изображали эротические сцены.

Здесь имелась еще одна дверь, и Элена, едва оказавшись здесь, бросилась к ней, чтобы сразу же убедиться в том, что она крепко-накрепко заперта. Она обнаружила еще несколько дверок, открыв которые, увидела лишь темневшую пустоту, но теперь Элена знала, что они выходили на лестницу, узкую и темную, которая вела к кованой массивной двери, выходившей на один из боковых каналов. Однажды, когда море наступило на Венецию и воды каналов поднялись, нижние ступеньки лестницы залила вода, и в течение четырех дней ее церберша, прибывавшая к ней по каналу и входившая через внешнюю дверь, была не в состоянии добраться до нее. Все это время Элена оставалась без пищи и воды, и уже почти свыклась с мыслью, что умрет даже скорее, чем рассчитывал Филиппо, постепенно уменьшая рацион ее питания, чтобы вызвать медленную смерть. Эта женщина не имела привычки заходить в гостиную, подавая еду через особое отверстие в двери. Сюда же просовывали и узкий сверток с чистым бельем, забирая такой же с грязным.

Теперь Элена вспомнила, что именно об этой потайной комнате ей рассказывал Марко, когда они предприняли их первую экскурсию по дворцу, во время которой целовались за каждой колонной и за каждым углом. Он тогда еще сказал ей, что гостиная стояла запертой с тех пор, как в ней было совершено убийство, и сейчас, вспомнив об этом, Элена старалась не сосредоточивать свое внимание на том, что же подвигло неведомого ей предка Челано на совершение этого ужасного преступления. Ей оставалось лишь довольствоваться тем, что Филиппо, чтобы убить ее, не окажется перед необходимостью прибегать к открытому насилию.

Заслышав резкий стук в наружную дверь, Элена устало подняла голову. Это прибыла ее надзирательница, в бауте и капюшоне, глубоко надвинутом на лицо. Появляясь всегда по вечерам, она подплывала к дворцу по боковому каналу в гондоле. Вероятно, прежде аналогичный маршрут использовали проститутки, тайные любовники да расшалившиеся повесы в сопровождении своих подружек, они поднимались вверх по узкой мраморной лестнице сюда, в это блудилище, чтобы вместе с синьорами аристократического происхождения придаться самым изощренным сексуальным утехам.

Стук повторился. С трудом приподнявшись, Элена отбросила покрывало и, усевшись на диване, сунула ноги в домашние туфли, а потом с трудом поднялась. Держась за стену, она стала медленно продвигаться к двери. Просто пересечь гостиную уже давно было выше ее сил. Через небольшое отверстие она увидела скрытое под маской лицо. Женщина эта явно была Не из разговорчивых, да и Филиппо, скорее всего, запретил ей всякое общение с Эленой.

— Добрый вечер! — поприветствовала Элена женщину, доставлявшую ей пищу и воду, хотя та неизменно проявляла по отношению к своей пленнице лишь злобную молчаливость. Но, в конце концов, ведь это был единственный человек, с кем у нее еще оставалась возможность живого общения и который олицетворял для нее весь внешний мир. Она приняла накрытую крышкой миску с едой, и хотя миска была не такой уж и тяжелой, ноги у нее подкосились, когда она ставила ее на столик, который уже давно подвинула как можно ближе к двери. Элена всегда боялась, что если она будет медлить, то ей не достанется и того, что ей предназначалось. После этого она отдала через отверстие уже пустую миску.

— Судя по тому, как ярко светит луна, вечер прекрасный, — заметила Элена, которой не терпелось хоть с кем-нибудь перекинуться словом. — Хотелось бы мне сейчас постоять на Риальто и поглазеть на освещенные свечами гондолы, которые плывут туда-сюда, и послушать музыку и пение. — Когда бы она ни пыталась вызвать в памяти эти сценки из своей прошлой жизни, надзирательница демонстрировала лишь свое нетерпение, но, несмотря на это, Элена не умолкала. — Иногда мы останавливались там вместе с моими друзьями, когда шли куда-нибудь потанцевать или просто перекинуться в карты.

— Поживее! — командовала надзирательница, подавая ей плоскую фляжку с водой, но Элена зашлась в таком приступе кашля, что ничего не оставалось делать, как дожидаться, пока та придет в себя. Надзирательница вздохнула, и ее рука так и осталась лежать на выступе отверстия. Когда Элена, наконец, смогла принять из ее рук флягу, женщина грубым голосом предупредила ее.

— Это в последний раз. Отныне я буду присматривать за тобой постоянно, а еду и воду приносить лишь раз в неделю, а не два, как прежде. — Блеснувшие в глазах бедной Элены слезы не произвели на эту особу никакого впечатления.

— Значит, я задержалась на этом свете, — произнесла Элена. Силы оставили ее, и только что поданный ей сверток с чистым бельем шлепнулся на пол. Она часто задавала себе вопрос, почему Филиппо так хотел, чтобы она умирала на чистых простынях и наволочках, а также пользовалась до последних минут иными удобствами, к которым была привычна ее привередливая натура… Когда женщина повернулась, чтобы уйти, Элена крикнула ей вслед. — Доброй ночи и приятных сновидений! — А потом долго глядела, как она спускалась по узкой лестнице, освещая себе дорогу мерцавшим фонарем. Мягкий приятный свет луны, будто паутина, окутал силуэт надзирательницы, когда та открывала дверь на улицу. Женщина вышла, тяжело хлопнув дверью, и спустя несколько секунд послышался звук запираемого замка.

Некоторое время Элена продолжала стоять у отверстия. Откуда-то чувствовался приток свежего воздуха — наверняка где-то вне пределов ее видимости имелось забранное решеткой оконце, через которое на лестницу поступал свежий воздух с улицы. Ее мысли часто возвращались к Доменико Торризи, который, как теперь и она сама, был заперт за семью замками ото всех, кто его любил и тосковал по нему. Это из-за него она находилась здесь, хотя Филиппо вполне мог воспользоваться этим инцидентом у шкафа лишь в качестве предлога для того, чтобы отделаться от нее, своей бесплодной супруги. Бесплодная! Ничего, когда придет время умирать, прежде чем из ее груди вырвется последний вздох, она еще скажет ему, что у нее был ребенок и что вовсе не ее бесплодное чрево, а его пустое семя повинно в том, что у него до сих пор нет наследника.

Элена помнила, что Мариэтта не раз рассказывала ей о том, как ее Доменико предпринимал прогулки по тесной камере и делал разные упражнения, чтобы оставаться в хорошей форме. Пока силы позволяли ей, она тоже прибегала к подобному средству, но теперь просто не могла продолжать эту неравную борьбу, и большую часть времени лежала на диване.

Новый приступ кашля заставил ее без сил упасть в кресло, и когда он миновал, она еще несколько минут сидела неподвижно, прислонившись головой к его спинке. Интересно, что же предпримет Филиппо, когда кто-нибудь из его слуг доложит ему, что она умерла? Тогда, видимо, отпадет необходимость в присутствии во дворце этой златовласки, которая и сегодняшней ночью будет изображать ее. А какая участь ждет ее чернокудрую товарку? Элена вспомнила, что женщина с темными волосами носила простое, без всяких украшений, платье из серого шелка. Отсюда следовало, что она заменила Марию на посту ее камеристки.

Элена не могла понять, как эти две, с виду, в общем-то, обычные женщины, могли спокойно смотреть, как на их глазах происходит незаконная изоляция человека от внешнего мира, имеющая целью свести на нет его существование. Какое количество золота потребовалось для того, чтобы обезболить их совесть? А может, и золота вовсе не требовалось? Может быть, их просто запугали? Ведь в этом славном городе, с его тайной полицией, доносительством, с его жутким Малым Советом, с его камерами пыток, где любой мог за деньги добиться, чтобы тот, в чьей гибели он заинтересован, однажды оказался лежащим с ножом в спине в каком-нибудь переулке или был утоплен в канале.

Раньше Элена пыталась себе представить, как же Филиппо изловчится выдать за нее подставную фигуру, и пришла к выводу, что он будет вынужден содержать ее в условиях полной изоляции. Конечно, появится особая система лжи, например, о том, что, дескать, его супруга больна и ее ни в коем случае нельзя беспокоить. Гораздо убедительнее все будет выглядеть, если пригласить какого-нибудь врача для того, чтобы тот смог подтвердить, что она умерла от истощения, поскольку женщина, которую постоянно видели на публике, не сможет за одну ночь превратиться в обтянутого кожей скелета. Она с горечью представляла себе, что эта узурпаторша и ее сподручная сидят и ждут-не дождутся, когда она, наконец, умрет. Она даже могла зримо представить их сидящими за картами или играющими в иные азартные игры в ожидании ее скорой смерти.

Элена медленно поднялась, держась за спинку кресла, чтобы не свалиться на пол. Перед тем как лечь на диван, она приподняла крышку миски с едой. Два кусочка хлеба, персик да три сливы — вот и все, что ей сегодня принесли. Очень кстати у нее пропал аппетит. И вдруг она вздрогнула, внезапно поняв, что на этот раз ей не принесли свечей. Значит, и их решили урезать! Ее охватил страх, как в первые дни заточения. Элена подошла к столу и задула две из трех горевших в канделябре свечей. Видимо, сегодня ночью следует воспользоваться лунным светом, мелькнуло у нее в голове, после чего она задула и третью. А что если ей вообще больше не будут приносить свечи? Что тогда? Мысль о смерти во тьме почему-то наводила на Элену необъяснимый страх.

Мариэтта непрестанно ломала голову над тем, как проникнуть во дворец Челано и попытаться отыскать там Элену. В ее голове одна за другой возникали схемы, но после некоторого размышления отбрасывались. Может быть, ей отправиться якобы отнести какую-нибудь книженцию для сестры Джаккомины? Ведь они с Бьянкой продолжают работу над очередным каталогом расширившейся библиотеки дома Челано. Или прихватить несколько отрезков шелка, их можно взять на время в их же мастерской масок, и сказать прислуге, что она-де явилась для того, чтобы обмерить, сколько обивки должно пойти на какой-нибудь диванчик или козетку? А если попытаться проникнуть во дворец, на время нанявшись прислуживать на кухне? Нет, ни один из перечисленных вариантов ни за что не сработает. Слишком хорошо ее знала прислуга дома Челано. Они не станут долго рассусоливать и с незнакомкой, явившейся во дворец в маске под каким-нибудь надуманным предлогом. Но даже если предположить, что ее все же допустят во дворец, вероятность того, что она сумеет что-то обнаружить, будучи под присмотром какого-нибудь бдительного верзилы-слуги, была ничтожной. А что же касалось Филиппо, то он тут же велит арестовать ее за незаконное проникновение в частное владение. Но она не могла отказаться от плана спасти Элену.

Конечно, у нее было о чем думать и без этого. Петиция, поданная дожу, была отклонена, и это очень расстроило Мариэтту, хотя она с самого начала не тешила себя призрачными надеждами. И несмотря на то, что ее письма к томящемуся в застенках супругу не утратили оптимистического тона и дышали любовью, она чувствовала, насколько подавлен был Доменико, и могла лишь надеяться, что он не сломается в изоляции и не утратит рассудок. Иное дело Элена, не обладавшая выдержкой Доменико! Несомненно то, что она пока оставалась в ясном уме, и это делало ей честь, но ведь так тоже не могло продолжаться до бесконечности, и каждый прожитый в заточении день неумолимо приближал ее к смерти.

Кроме того, был еще и Данило, о котором Мариэтта была обязана заботиться. Она отказалась от первоначального плана отправить его к своим друзьям, как собиралась, оставив его у них до тех пор, пока мальчику не исполнится год. В свои восемь месяцев он по ночам запросто мог перекричать свою сестренку, и Мариэтта уже начала опасаться, не вылезет ли наружу ее секрет. Пока никто из продавцов лавки никак не комментировал детские ночные крики, но ведь достаточно было кому-нибудь, кто способен был усмотреть в этом нечто подозрительное, как следует порасспросить их, и конец. Сразу же пошли бы толки среди покупателей, а через неделю об этом бы узнала вся Венеция. Если бы только Доменико смог увидеть своего сына до того, как она отправит его в деревню! Адрианна пообещала отвезти Данило в дом Изеппо во время следующего приезда Франчески, и Мариэтта уже сейчас понимала, что не сможет отдать ребенка в чужие, хоть и добрые и заботливые руки.

Ежедневно она посвящала несколько часов Лукреции, готовя ее к первому выступлению перед публикой. Намечался какой-то благотворительный концерт, и публика ожидалась избранная. В этом выступлении не принимали участия профессионалы — их не было ни среди певцов, ни среди музыкантов, и реакция зрителей, обычно посещавших подобные мероприятия, в будущем, несомненно, поможет Лукреции поверить в себя, чего в настоящее время ей так не хватало. Особенно беспокоиться было не о чем — если ты сольный исполнитель в Венеции, то от приглашений не будет отбоя. Что ни день здесь происходили вечера, посвященные какому-нибудь празднику, или просто светские развлечения, и ни одно из них нельзя было и вообразить себе без чарующего голоса какой-нибудь примадонны. К этому и готовила сейчас Мариэтта свою подопечную.

В то утро, когда должен был состояться этот концерт, Мариэтта зашла в мастерскую. Леонардо согласился, чтобы она участвовала в изготовлении масок, заказанных Филиппо для Элены. Основная и наиболее простая часть работы уже была сделана другими мастерами, но она взяла на себя завершающую отделку и их украшение. Мариэтта представления не имела о том, суждено ли Элене их увидеть, но под шелковое покрытие одной из них она умудрилась положить записку. Вторым делом было нашить на маску определенный знак, который натолкнул бы Элену на поиски этой записки. И когда Мариэтта занималась декорированием этой маски, ее вдруг осенило, как она сможет проникнуть во дворец, не вызвав ни у кого подозрений. Но для. этого ей была необходима схема расположения комнат, по крайней мере, части дворца.

В полдень Мариэтта впервые увидела свою ученицу на сцене. Лукреция спела два произведения. После концерта она поспешила в Оспедале, чтобы встретиться с Бьянкой. Мариэтта разыскала ее во время репетиции в одном из залов для прослушивания. Увидев ее, Бьянка обрадованно улыбнулась и, отложив флейту, прикрыла нотную тетрадь на пюпитре.

— Ты пришла как раз вовремя, Мариэтта! — воскликнула она. — Я только что закончила репетицию.

— Хорошо. Что нового?

— Через месяц я играю в составе одного квинтета.

— Вот это прекрасно. — Когда они уселись на скамейку, Мариэтта перешла к делу. — Я пришла просить тебя об одном одолжении. Не можешь ли ты нарисовать план расположения знакомых тебе помещений дворца Челано и обозначить, как удобнее всего найти апартаменты Элены?

— А для чего тебе это понадобилось? — в голосе Бьянки послышалось подозрение. — Тебе же извести но, что кого-кого, а тебя Филиппо меньше всего желает увидеть у постели своей жены.

— Если ты поможешь мне проникнуть во дворец так, чтобы Филиппо об этом не узнал, когда ты будешь там в следующий раз, то я, возможно, все же увижусь с ней.

На лице Бьянки отчетливо проступило прямо-таки ослиное упрямство.

— Ну, всем известно, что ты из тех, кто считает, что непременно одержит победу там, где другие терпели поражение. Так вот, ничего у тебя не выйдет. Филиппо и так сделал все, что было в его силах, чтобы Элене было лучше. Монахини не раз обращались к ней через закрытую дверь, да так и не получили ответа. Они молились за нее, но все было напрасно. Я сама немало времени простояла под дверью ее спальни, играя на флейте, а сколько раз я молила ее впустить меня и поговорить со мной! — Глубоко вздохнув, Бьянка с вызовом продолжала: — Я никогда не оскорблю доброе отношение ко мне Филиппо тем, что по твоей милости стану заниматься всякими темными делишками за его спиной. Сама не стану и тебе не позволю!

Мариэтта, схватив ее за плечи, с силой встряхнула.

— Девчонка! Дурочка! Опомнись! Филиппо — негодяй и распутник, каких свет не видывал! Ему все равно, что будет с Эленой!

— Нет, не все равно! — выкрикнула Бьянка ей в лицо, пытаясь освободиться от цепких рук Мариэтты. — Он мне рассказывал, как всегда любил и лелеял ее!

— Вот как? Лелеял? Это он-то? Что же еще он тебе наговорил? — Когда Мариэтта заметила, что на лице Бьянки проступила краска стыда, она еще сильнее сжала плечи девушки. — То, что ты красавица? Что ты самая желанная для него? Неужели ты, глупая, не видишь, что он спит и видит, чтобы совратить тебя?

— Он слишком благородный человек, чтобы пойти на это! — Бьянка уже почти кричала, ее лицо исказилось гневом. — А мне бы этого очень хотелось! А что до Элены, то ей уже все равно, потому что она никогда его не любила! Для нее он был и остается пустым местом!

Мариэтта отпустила ее и тут же отвесила ей пощечину.

— Никогда, слышишь, никогда больше в моем присутствии не смей оскорблять Элену. Кем мог быть для нее муж, который так по-скотски обходился с ней? Избивал до синяков! До крови!

— Ложь! Все это ложь! — Бьянка вскочила, схватившись за щеку, глаза ее пылали гневом праведным. — Да ты просто ревнуешь! Ревнуешь, потому что у нас с Филиппо любовь, а твой муж Торризи заперт в тюрьме. Но тебе никогда не натравить меня на Филиппо! Думаешь, мне безразлично, в каком состоянии Элена? Нет, ошибаешься, не безразлично. И я люблю ее, как родную, но что я могу поделать, если ей уже никогда не станет лучше? Я и так все сделала, чтобы помочь ей, и сейчас помогаю. Я никогда не перестану помогать человеку, если вижу, что остается хоть какая-то надежда. И нет ничего плохого в том, чтобы проявить свое доброе, дружеское, да, да, дружеское, не больше, участие к человеку, снедаемому горем, как это делаю я!

Мариэтта тоже поднялась.

— Ну, если ты так безоговорочно веришь ему, то почему бы тебе не настоять на том, чтобы даже вопреки воле самой Элены, добровольно согласившейся на это отшельничество, не предоставить тебе возможность самой взглянуть на нее? Это ведь из категории тех привилегий, которые даются далеко не каждому, кроме, пожалуй, докторов, а ты сможешь увидеться с ней. Так проверь и его чувства к себе! В конце концов, ты пользуешься теперь таким доверием, столько для него значишь. Не удивлюсь, если ты сейчас кандидатка в следующую синьору Челано! Ты только подумай, какие перед тобой открываются перспективы!

Бьянка, вскрикнув, повернулась и бросилась прочь из зала, с силой захлопнув за собой двери. Мариэтта осталась стоять и, покачав головой, прижала кончики пальцев к векам и простояла так несколько минут. Никогда ей еще не приходилось говорить такие слова Бьянке, тем более ударить ее, но она сознательно пошла на такую жестокость. Если ей удастся склонить Бьянку на свою сторону, или же Филиппо все же каким-то чудом изменит свое отношение к больной Элене, может быть, и удастся все исправить.

На состоявшемся вечером того же дня концерте Лукреция оправдала все ожидания и даже сорвала бис. Капитан Зено с супругой, конечно же, присутствовали на концерте и на следующее утро нанесли визит в лавку специально, чтобы выразить Мариэтте свою признательность за то, что она сумела вознести их чадо до таких высот всего за какие-то несколько месяцев.

— Теперь Лукреция далеко пойдет. — Мариэтта не скрывала, что довольна успехом своей ученицы. — Но ей предстоит еще очень много работать над собой, — добавила она.

— А у меня есть что сообщить вам, и это, без сомнения, вас обрадует, — с нотками торжества заявил капитан Зено. — Я перевел вашего супруга снова во Дворец дожей, под крышу, где он пребывал ранее. Теперь у него опять есть окно, хоть и с довольно скучным видом, кроме того, ему возвращено имущество, прежде имевшееся в его распоряжении.

Мариэтта не знала, что и сказать.

— Как же это вам удалось?

— Я указал Главному Инквизитору, что именно это место предназначено для политических заключенных и что Торризи немедля следует вернуть туда, камера, само собой, должна быть подремонтирована, пришлось пойти на усиление мер безопасности. И тот не стал мне перечить. Но что касается послаблений в отношении свиданий, к сожалению, этого добиться пока не удалось. В этом Инквизитор остался неумолим.

— Но ведь живет на свете и кто-то, кто по причине младых лет может рассчитывать на послабление и кого вы бы могли доставить в камеру моего мужа.

— Догадываюсь, о чем вы. — Зено усмехнулся и наиграно-обреченно вздохнул. — Не приходится удивляться, что вы так стремительно подвинулись в ваших делах, связанных с магазином, синьора. У вас прирожденный дар улаживать всякого рода дела, и я готов склонить перед вами голову. Приносите вашего карапуза, можете даже сейчас дать мне его — я представлю его отцу. Пойдемте!

Когда отперли дверь его камеры, Доменико сидел, углубившись в чтение. На звук отпираемого замка он поднял голову и повернулся посмотреть, кто же к нему пожаловал. В камере стоял капитан Зено и подавал ему крепыша-мальчугана.

— Вот и Данило Торризи пожаловал к вам в гости!

У Доменико вырвался восхищенный вскрик, он рассмеялся от счастья. Торжествующий Доменико высоко поднял малыша, а тот все совал свой кулачок себе в рот — его донимал прорезывавшийся зубик, уже второй по счету, и тихонько покряхтывал от удовольствия. Целых десять минут Доменико мог общаться со своим сыном, с наследником дома. Он сажал его на колени, давал мальчику вволю потаскать себя за волосы, за бант на груди, дотронуться крохотным пальчиком до позолоченной крышки часов. Тем временем вернулся капитан Зено. Доменико, поцеловав малыша в лобик, вручил его капитану. Совсем как тогда, в первый раз, когда от него уходила Мариэтта, Доменико сквозь прутья решетки смотрел вслед офицеру, уносящему сына, и совсем как тогда, в первый раз, Доменико склонил голову и расплакался.

Когда Бьянка вместе с сестрой Джаккоминой появились во дворце Челано, их ожидало там уже множество книг, которые предстояло разобрать и составить каталог. Незадолго до этого их завезли сюда из дома, где отправилась в лучший мир матушка Челано, а также с их виллы. Бьянка явно нервничала. Вызов, брошенный ей Мариэттой, глубоко задел ее, и она понимала, что должна была принять его. Просто не обратить внимания и пустить все на самотек означало упустить шанс встретиться с Эленой или хотя бы увидеть ее. Она сожалела о той язвительности, которую отпустила в адрес Мариэтты и ее Доменико. Бьянка вообще-то относилась к категории людей добродушных, и ни о какой злопамятности речи здесь и быть не могло. Поэтому она очень переживала, что наговорила Мариэтте.

Сестра Джаккомина была в восторге от того, что им предстояло новое большое задание, она, словно бабочка, порхала от одной стопки книг к другой, если, конечно, это сравнение могло подходить к ее полноватой фигуре и коротеньким ручкам, которые то и дело замирали в жесте восторга по поводу очередной библиографической редкости. У Бьянки засосало под ложечкой, когда она вспомнила о приближающемся времени игры на флейте. Она от души надеялась, что монахиня забудет об этом, но дисциплинированный ум сестры Джаккомины не мог позволить себе такого.

— Время заниматься на флейте, дорогая моя, — объявила она, когда часы пробили. — Посвяти себя ненадолго музыке.

Не успела Бьянка начать, как тут же появился Филиппо. Он, как обычно, приветствовал ее своей обворожительной улыбкой, и ей стало казаться, что тело ее вот-вот растает. Ну как могла Мариэтта обвинять этого человека в каких-то сомнительных делишках?

— Значит, ты снова у нас, птичка моя, снова заполнишь этот дом своей музыкой, как заполняешь каждый день.

Услышав это ласкательное имя, Бьянка вспыхнула.

— Не каждый день. У меня ведь есть еще прослушивания в Оспедале, да и другие занятия.

— Вот досада! Бьянка, ты должна быть здесь. Весь дворец словно оживает, стоит лишь тебе переступить его порог.

Бьянка почувствовала, как забилось ее сердце.

— Вот выздоровеет Элена, и все у вас наладится.

Грусть омрачила лицо Филиппо Челано.

— Нет, ничего уже не вернешь. Я свыкся с неотвратимым.

Выйдя из-за пюпитра, Бьянка подошла к нему.

— Отведите меня взглянуть на нее. Ведь вам ничего не стоит впустить меня к ней.

— Я над ней более не властен. Элена живет сейчас во мраке спальни, окна которой постоянно задернуты тяжелыми портьерами, и допускает к себе лишь камеристку.

— Но я нисколько не сомневаюсь, что от меня она не отвернется. И если я хоть что-то для вас значу, позвольте мне это!

Выражение его лица не изменилось, но внутренне Филиппо напрягся. Кто это надоумил Бьянку? Он не мог поверить, что это желание возникло у нее по собственной инициативе — ведь она всегда старалась угодить Элене, не идти против ее воли и вообще не досаждать ей как-либо. Да, ситуация стала принимать несколько пикантный оттенок, когда эта пигалица вдруг возобладала правом вертеть им, причем в этой чрезвычайно деликатной сфере. Впрочем, он сумеет извлечь выгоды для себя и из этого.

— Хорошо. Пусть все будет так, как ты просишь. Но мне хотелось бы только знать — выдержишь ли ты? Достанет ли у тебя на это мужества?

Вот как раз этого-то ей и не хватало — так, во всяком случае, казалось ей самой, поскольку она знала свою способность немедленно устраняться от всего, что казалось ей неприятным или пугающим.

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросила она.

— Той Элены, которую ты всегда знала, уже более не существует. Она до неузнаваемости похудела, единственно, что не изменилось в ней, так это, пожалуй, ее чудесные волосы. Кроме того, ее постоянно мучают приступы сильнейшего кашля. — Он повторял то, что ему ежедневно докладывала его подручная о состоянии его жены, чтобы быть в курсе того, насколько близок конец. Филиппо и сам до сих пор не мог ясно понять, почему это он не дал Элене возможность погибнуть как можно быстрее, а выбрал путь постепенного ее умерщвления. Может быть, потому, чтобы смерть не была такой мучительной для нее? — Кроме всего иного и прочего, она очень не любит всяких неожиданных вторжений.

— То, что вы сказали мне, лишь способно вызвать еще большее сочувствие к ней, — ответила Бьянка, и в голосе ее было неподдельное сострадание. Она обнимет Элену и станет вспоминать вслух о их былых днях в Оспедале, она заставит поверить в себя, она заставит ее. жить! Она искренне любила эту женщину, которая всегда относилась к ней ласково и по-человечески участливо. А то, что она испытывала другую, совершенно отличную любовь к Филиппо, тяжким грузом висело на ее душе, и она жаждала избавиться от этого невыносимого груза.

— Значит, как только ты закончишь играть и вы с сестрой Джаккоминой выпьете по чашечке горячего шоколаду, обратись к ней — пусть она разрешит отправиться вместе со мной к Элене, но вот саму сестру я, к сожалению, допустить не могу. Это было бы слишком тяжелым испытанием для больной женщины.

Бьянка понимающе кивнула.

— Она все сумеет правильно понять.

— Ты — решительная девушка, Бьянка, и я рад в этом убедиться.

Уходя, Филиппо улыбнулся про себя. Ему очень нравилась ее реакция на подобные фразы. Видеть, как эту невинную девушку охватывает искреннее смущение, — для него все равно, что заглянуть за стены монастыря. Она отличалась от тех развязных девиц, познавших весь цинизм, которые, в основном, и составляли круг его общения на протяжении почти всей жизни. Неудивительно, что очень многие мужчины Венеции с первого взгляда влюблялись в девушек — воспитанниц Оспедале. Эта аура непорочности в сочетании с молодостью и красотой — перед ней невозможно было устоять.

Поднимаясь наверх по ступеням, он думал о том, с какой радостью он избавится от этих двух успевших уже опостылеть ему до смерти баб, Минервы и Джиованны, которые торчали в апартаментах Элены в течение вот уже многих недель. Он заполучил их в свое распоряжение с помощью одного из своих посредников из числа наиболее доверенных лиц, а тот, в свою очередь, откопал их в каком-то борделе. Обе они не особенно жаловали мужчин в качестве своих партнеров, зато не могли натешиться друг другом. Это был предел их мечтаний — не вылезать из постели в роскошном будуаре, да еще за такие деньги. Ну чем не сказка! А на денежки, которые он им пообещал, они в перспективе вполне могли открыть и свои собственные заведения, и сейчас, борясь со скукой и однообразием, они наперебой обсуждали, как это все будет происходить, вникая даже в такие детали, как цвет обоев в номерах и число ночных горшков в них.

Но Филиппо был не настолько глуп, чтобы целиком поставить себя в зависимость от того, насколько длинными окажутся их языки. Но всему свое время. Как только тело Элены перекочует из отделанной розовым мрамором гостиной сюда, в ее спальню, обе сию же минуту уберутся отсюда и разойдутся в разные стороны так же тайно, как и появились здесь. Их уже будет ожидать лодка, которая увезет их так далеко, что нога ни одной, ни другой больше не ступит на землю Венеции. И когда та, на которую он возложил обязанности приносить Элене еду и питье и ее муж-гондольер, привозивший ее ко дворцу по вечерам, оба они будут… словом, это будет уже заботой его посредника.

Открыв дверь в спальню, Филиппо обнаружил, что золотоволосая Минерва и Джиованна, которая когда-то, еще до овладения навыками древнейшей профессии, была служанкой в одном богатом доме, при свете свечей резались в карты. В комнате стоял полумрак. Обе женщины тут же вскочили и приветствовали Филиппо довольно неуклюжими книксенами, выразив таким образом ему их безграничное уважение.

— У тебя сегодня будет гостья, — сообщил он Минерве.

— Но, когда уходил доктор, который в последний раз был здесь, вы же говорили, что больше их не будет, — капризно стала возражать она. Из-за своей природной лени она терпеть не могла всякого рода неожиданностей, хотя не имела ничего против такого пребывания в спальне, страшно не любила всех этих появлений на публике. И когда они тогда выходил из Базилики и детская ручонка вцепилась в ее рукав, она чуть не умерла со страха и едва удержалась, чтобы не влепить этой соплячке хорошую затрещину. Вот с докторами другое дело, с ними было легко, они ведь сплошные тупицы, эти доктора. Ни черта они не понимали, только напускали на себя важность — ну ни дать ни взять индюки надутые, да и только. Вечно что-то бубнили на каком-то тарабарском языке — бывали моменты, когда она с большим трудом сдерживалась, как бы не рассмеяться им прямо в их чопорные рожи. — А кто будет на этот раз? Если какой-нибудь там доктор, тогда ладно, я готова.

— Готова ты или нет, меня не волнует, — процедил Филиппо. — Через час к тебе придет гостья. И все.

Джиованна, которая из них двоих отличалась более практическим складом ума, подобострастно затараторила.

— Синьор, вы только скажите нам, кто и что, и не извольте беспокоиться — вы на нас вполне можете положиться.

— Для начала уберите эту вазу с конфетами прочь с глаз и откройте окно. — Он с раздражением обвел взглядом неприбранную спальню. Когда здесь была Элена, в спальне всегда стоял чудесный запах, но от этих так несло иногда — обе что к купанию, что к свежему воздуху были, мягко говоря, равнодушны. «Когда же они, наконец, уберутся отсюда? Каким это станет для меня облегчением!» — подумал Филиппо, прижимая к ноздрям надушенный платок. Он уже знал, что совершенно преобразит эту спальню, сменит в ней мебель сразу же после похорон. И когда в нее войдет его новая невеста, все здесь будет совершенно по-иному.

Бьянка закончила играть и как раз допивала свою чашку шоколада, когда Появился Филиппо, чтобы сопроводить ее к Элене, как и было уговорено. Сестра Джаккомина очень просила Филиппо позвать и ее, если только бедняжка Элена изъявит желание побеседовать и с ней.

— Тогда придет слуга и проводит вас, — пообещал Филиппо, уже взяв за локоть Бьянку и собираясь отвести ее в спальню Элены.

— А вы как-то подготовили Элену к тому, что я должна прийти? — осведомилась Бьянка, когда они выходили из библиотеки.

— Нет. А зачем? Чтобы в который раз услышать ее отказ? — Он ободряюще улыбнулся. — Мне кажется, пусть лучше все будет выглядеть, как своего рода маленькое вторжение как снег на голову. Твоя решимость увидеть ее может оказаться именно тем решением, которое необходимо. Может, я просто ошибался, когда беспрекословно выполнял все предписания врачей? А что же касается Элены, то пациент никогда не может быть для себя хорошим лекарем — она не может знать того, что для нее в данный момент полезнее всего.

Бьянка одарила его взглядом, полным восхищения.

— Я так надеюсь! Если бы я только смогла помочь Элене выздороветь, это было бы маленькой платой за то, чем я ей обязана. Ведь она столько дня меня сделала.

— Какая же ты умница, птичка моя, — нежно произнес Филиппо. — Освети душу моей жены, как ты осветила мою.

Когда они дошли до дверей в будуар Элены, Бьянка требовательно постучала. Бьянка обратила внимание на то, что служанка, дежурившая подле Элены, осведомилась, кто там. Видно, она была приучена отпирать лишь на условный стук Филиппо. Когда Филиппо назвал себя, дверь открылась, он легонько подтолкнул Бьянку вперед, и они оказались в небольшой, элегантно обставленной комнате, предварявшей собственно спальню. Служанка заметно удивилась, увидев, что синьор Челано был не один.

— Нет необходимости оповещать синьору о том, что у нее гостья, Джиованна, — предупредил Филиппо. — Когда мы выйдем, возвратишься к больной.

— Да, синьор. — Женщина направилась к дверям спальни и открыла их перед ними. И снова Филиппо пропустил вперед Бьянку.

Войдя с яркого света в большую комнату, где царил полумрак — высокие окна спальни закрывали тяжёлые портьеры — Бьянка смогла разобрать огромную кровать под балдахином, поблескивавшую парчовую драпировку. На постели кто-то лежал. Приглядевшись, Бьянка поняла, что это Элена. Она лежала, вытянувшись на постели. Бьянка, вне себя от радости, что видит, наконец, свою подругу и крестную, медленно стала подходить к кровати. Она опасалась, что если подойдет слишком быстро, это может сильно напугать Элену. Невольно обернувшись, Бьянка видела, что Филиппо оставался стоять у дверей. Она улыбнулась ему, и он ободряюще кивнул ей.

— Элена, — тихо позвала она.

На постели что-то зашевелилось, и та, которая лежала на ней, вдруг ощутила, что в комнате кто-то есть. Бьянка снова позвала ее по имени и поняла, что ее слышат, несмотря на то, что лицо лежавшей скрывала тень, отбрасываемая пологом. Филиппо решил прийти ей на помощь.

— Кто-то, кто очень дорог тебе, Элена, пришел навестить тебя, — вкрадчиво проговорил он.

— Это я, Бьянка из Оспедале. Твоя приемная крестница. — И Бьянка запела старую песенку про Коломбину, которую Элена и Мариэтта так часто пели ей в детстве. — Танцуй, Коломбина, пляши, Коломбина! Взгляни на Арлекина…

Жуткий, режущий слух вскрик донесся с тонувшей во мраке постели и оборвал песню. Существо, лежавшее на постели, зашевелилось, задвигалось, и через мгновение Бьянка увидела напоминавшее маску лицо, ярко блестевшее в полумраке, по бокам которого струились длинные кудри нежно-золотистого цвета. Боже мой! Элена! Что же с нею стало! Бьянка невольно ахнула и прижала ладони к щекам и так, раскрыв рот, застыла, не в силах вымолвить ни слова. В следующую секунду в наступившей тишине прозвучали слова, страшнее которых девушке слышать не приходилось.

— Убирайся отсюда! Я всегда ненавидела тебя! — произнес странный скрипучий, почти незнакомый голос, сопровождаемый ужасным, мерзким кашлем.

Бьянка готова была упасть в обморок, разрыдаться, закричать. Повернувшись, она бросилась к дверям, стоявший неподалеку Филиппо поймал ее и, обняв за плечи, вывел через смежную со спальней комнату в коридор. Прижавшись лицом к его груди, она разрыдалась. Гладя ее по волосам, он успокаивал ее.

— Ну, ну, птичка моя маленькая. Моя маленькая… успокойся, любовь моя. Успокойся, не надо бояться.

От сотрясавших ее рыданий Бьянка с трудом могла дышать, лишь крепче вцепилась в накрахмаленную рубашку и сюртук Филиппо.

Зрелище утратившей рассудок, невменяемой Элены было чем-то таким, чего ее душа не могла выдержать. А еще этот крик, эти ужасные слова, эта злоба — все было, ну совсем как удар ножом в самое сердце, в душу ее.

Филиппо оставался спокойным.

— Вот видишь, — обратился он к Бьянке. — Болезнь Элены подточила и ее разум. Этого и следовало ожидать. Теперь ты знаешь то, что я от всех остальных держал в строгой тайне. Исчезла моя последняя надежда, что хоть ты сумеешь вернуть ее к прежней жизни, но и ты не смогла.

— Но я пыталась! — Бьянка продолжала всхлипывать. — Вы же сами слышали, что она сказала!

Он взял в ладони ее залитое слезами лицо и наклонился к ней.

— Она просто не соображает, что говорит, пойми. Попытайся это понять.

Филиппо нежно поцеловал девушку в ее дрожащие губы, и она закрыла глаза. В его сильных объятиях она чувствовала себя легко и спокойно, будто обретая в них какую-то, лишь ей доступную блаженную обитель. Слезы все еще текли по ее горячим щекам, и он своими поцелуями осушал их, прикасаясь губами к ее трепетавшим векам. Потом его губы стали блуждать по ее виску, коснулись мочки уха, бархатистой кожи затылка. Его пальцы спокойно и уверенно снимали с нее покрывало, которым Оспедале закрывало ее прекрасное лицо от всего остального мира, и Бьянка почувствовала, что оно мягко и беззвучно скользнуло на пол. Господи, какие сладкие у него губы!

Пережитый ею шок поверг ее в странное состояние, напоминавшее оцепенение, и она не желала избавляться от этого сладостного, сковавшего ее, опьянявшего ее разум паралича. Вернуться опять в этот страшный мир, в эту ужасавшую ее реальность, нет, она не могла и не желала этого сейчас. Будто это происходило не с ней — она чувствовала, как кто-то расстегивает ее платье, и вот она уже падает навзничь, и его стальные ладони сжимают ее груди.

Бьянка по-прежнему не открывала глаз, а его губы шепчут:

— Я люблю тебя! — и потом они снова ласкают ее груди, шею… И она слышит, как сама кричит эти же слова.

— Я люблю, люблю тебя! — И сладостная экстатическая волна пронизывает ее тело, и время перестает существовать…

Сестра Джаккомина стала нетерпеливо поглядывать на часы, стоявшие здесь же на одном из резных столиков. Бьянки нет уже около часа. Ну что ж, наверное, это добрый знак. Она снова склонилась над одной из книг, и тут появилась Бьянка.

— Что случилось, моя дорогая? — стала допытываться монахиня, видя, что девушка взволнована. — Ты виделась с Эленой?

— Да. Она очень больна. И больше я с ней встречаться не хочу.

— А ты сказала ей, что и я здесь? — Недоумевала сестра Джаккомина, слегка задетая тем, что за ней так никого и не прислали. Очень странно, если принять во внимание, что Бьянка так долго просидела у нее.

— Элена утратила способность что-то понимать и помнить.

Сестра Джаккомина в отчаянии всплеснула руками. В глазах ее заблестели слезы.

— Как же так? Какие плохие новости ты принесла, Бьянка! А я так надеялась!

— Может быть, отправимся сейчас в Оспедале?

— Да, да. Я как раз все на сегодня закончила.

По пути в Оспедале Бьянка разговаривала мало. Обычно они с монахиней успевали вдоволь наболтаться, пока направлялись в школу. Но сестра Джаккомина предпочитала не лезть к Бьянке с расспросами, чувствуя, что бедняжке сейчас не до разговоров. Ведь ее так выбило из колеи это посещение больной крестной. Как только гондола доставила их в Оспедале, Бьянке вдруг пришло в голову, что уезжала она отсюда еще сегодня девушкой, а возвращается сюда уже женщиной. Ей вспомнились и слова Мариэтты о том, что Филиппо пытается совратить ее, но произошедшее сегодня она принимала безоговорочно, для нее в этом было нечто предопределенное свыше, что рано или поздно все равно должно было бы случиться. Ее любовь к Филиппо достигла своего пика, и ее страстное желание принадлежать этому человеку сильно поколебало те моральные установки, которые годами прививались ей в стенах Оспедале делла Пиета. Если бы Элена, вечно смеющаяся, веселая, жизнерадостная, не изменилась бы до неузнаваемости, ничего не случилось бы, ее чувства к Филиппо не нашли бы такого выхода. А сегодня… сегодня он овладел ею в тот момент, когда она лишь начинала осознавать свое страшное потрясение, которое она пережила в спальне Элены. Всё это сломало, унесло прочь все преграды, и не будь этого потрясения, ничего бы у них с Филиппо не произошло.

— Вот мы и приехали, — оповестила сестра Джаккомина гондольера, когда они причалили к ступенькам у входа в Оспедале. — Я потом сообщу сестре Сильвии, что ты виделась с Эленой. Сейчас пока этого делать не надо — она сразу же примется допрашивать тебя, а тебе сейчас не до этого, я вижу.

Бьянка несказанно обрадовалась возможности отправиться прямиком в свою комнату, никого не оповещая ни о своем прибытии, ни о том, что общалась с Эленой. У нее было достаточно своих личных проблем, внезапно вставших перед ней. Прежде всего она должна была обдумать то новое качество, в котором она пребывала теперь, после возвращения из палаццо Челано. Когда Филиппо обладал ею, когда ласкал ее, целовал, обнимал, он клялся ей, что теперь вопрос о женитьбе решен, и оставалось лишь ждать, когда это станет возможным. Когда он упомянул о свадьбе, Бьянка не ощутила и намека на стыд. После всего того, что ей довелось увидеть и пережить в спальне, она полностью отдавала себе отчет в том, что он по сути дела вдовец. Она никак не могла воспринять это копошащееся, странное, издерганное существо, забившееся под одеяло, будто затравленное животное, как живого человека. Жену.

Вечером того же дня, перед тем как отправиться в казино, Филиппо пребывал в наилучшем настроении. Минерва просто превзошла себя в этой маленькой сценке. Набеленное лицо и это шипенье и кашель, кашель-то какой — все это представляло собой маленький шедевр перевоплощения. Чего он действительно не ожидал, так это того, что Бьянка с такой легкостью отдастся ему, видимо, причиной всему шок, который пережила девочка при виде чудовища, роль которого так мастерски сыграла эта жуткая баба. Да, девочка эта заставила его пережить не испытанный им доселе взрыв желания и страсти. Какое великолепное тело! Какие волосы! Все! С этого дня никакой больше еды для Элены — только вода. Она уже была подготовлена к тому, чтобы отбыть к праотцам, и Филиппо считал себя даже в какой-то степени ее благодетелем, поскольку уготованная им смерть не доставила ей особо тяжких страданий, как полагал он. Когда он держал в объятиях Бьянку, она так напомнила ему Элену, ту Элену, которая была в невестах, только там он столкнулся лишь с ненавистью и сопротивлением, а здесь была любовь, ласка, доверие. Если бы ему удалось каким-нибудь образом пристроить Бьянку жить здесь во дворце еще до того, как состоится свадьба! Он размышлял, не согласится ли руководство Оспедале поселить ее здесь под присмотром монахини, чтобы работа над завершением каталога шла быстрее. Может быть, и монахиня согласится побыть какое-то время вне стен Оспедале? Если возникнут какие-то препятствия, то щедрая дотация явно не позволит директорату возразить. Надо бы разузнать у этой сестры Джаккомины, как она настроена относительно всего этого, когда она появится здесь. В конце концов, каждый человек имеет свою цену, и он не сомневался, что если монахине пообещать в качестве награды за хорошую работу второй том этого собрания сочинений, а первый-то у нее уже имеется, то она никак не устоит перед его предложением.

Филиппо не насвистывал с тех самых пор, как был мальчишкой, но, выходя из своей спальни, он невольно затянул какую-то веселую мелодию. Это все Бьянка, эта она заставила его почувствовать себя снова молодым. Но когда один из слуг искоса взглянул на него, Филиппо, спохватившись, вспомнил, что не пристало несчастному супругу, любимая жена которого лежит при смерти в своей спальне, столь демонстрировать свое прекрасное расположение духа. Придав своему лицу соответствующее случаю озабоченно-серьезное выражение, он с достоинством вышел из дворца.

Когда Бьянка вместе с монахинями зашла к ней в гости, Мариэтта сразу же ощутила враждебность, исходившую от ее крестницы. Девушка явно не собиралась забывать то, что произошло между ними в их последнюю встречу. Это бросилось в глаза уже тогда, когда Бьянка демонстративно отвернулась и уставилась в окно, а все новости рассказывала за нее сестра Джаккомина.

— Наша Бьянка виделась с Эленой! После всех этих недель ей, наконец, разрешили это свидание!

Мариэтта быстро повернулась к Бьянке.

— Как она?

— Эта депрессия разрушила ее вконец. Все именно так, как и говорили. Она действительно очень больна, — спокойно ответила Бьянка.

— Элена разговаривала с тобой?

Бьянка кивнула.

— Очень мало. Лишь попросила, чтобы ее оставили одну. И по ее лицу, да и по голосу я поняла, что она не желала, чтобы я оставалась у нее.

— Как долго ты пробыла у нее?

Явно растерянная Бьянка повела плечами.

— Столько вопросов! Не знаю я, сколько. Не помню точно. Там в спальне портьеры задернуты, поэтому довольно темно. Если бы и захотела, не разглядела бы циферблат на часах.

Сестра Джаккомина блаженно улыбнулась.

— Я могу тебе это сказать. По часам, которые стоят в библиотеке, прошло что-то около часа.

— Около часа? — повторила Мариэтта, с изумлением глядя на Бьянку. — И ты оставалась там все это время, хотя, как ты говоришь, Элена не желала твоего присутствия?

— Она не сразу мне сказала об этом, — ответила Бьянка, и в ее голосе почувствовались нотки вызова. — Я спела ей ту песенку про Коломбину.

— Правильно сделала, и как она реагировала на это?

— А никак. Мне кажется, она вообще ничего не помнит. Во всяком случае, мне так и не удалось ее расшевелить. Я же говорю тебе, что она действительно больна, и серьезно. А что ты еще ожидала?

— Бьянка, я могу понять, как ты взволнована этим, — ласково обратилась к ней Мариэтта, — но вот что я еще хотела бы спросить у тебя, и, пожалуйста, подумай хорошо, прежде чем отвечать на этот вопрос. Ты не почувствовала, что ты была с той Эленой, которую мы все знали и помним и которая была нашей близкой подругой?

— А к чему мне об этом думать? — не колеблясь, ответила Бьянка. — Ее уже нет с нами — той прежней Элены, она удалилась от нас в свой собственный мир, и эта нынешняя Элена и выглядит, и говорит по-другому.

— Ну что же, спасибо тебе, что ты проявила терпение ко мне. Ты рассказала мне все, что мне хоте^: лось узнать.

То, что Мариэтта не собиралась больше докучать Бьянке своими расспросами, чуть успокоило девушку, и пока все трое оставались у Мариэтты, общение их выглядело почти как обычно. Когда Мариэтта заговорила о тех чудесных масках, которые делали для карнавала, Бьянка попросила показать ей их. Сестра Джаккомина отправилась вместе с ней в мастерскую, и это дало возможность Мариэтте задать несколько вопросов и сестре Сильвии, когда они оказались один на один.

— Я сейчас дам вам перо и бумагу. Вы бы не могли нарисовать для меня план расположения спальни Элены во дворце, вам ведь не раз приходилось читать молитвы у ее дверей?

Монахиня очень серьезным взглядом посмотрела на Мариэтту.

— Хорошо. Я готова помочь всем, чем угодно, лишь бы это облегчило болезнь бедной Элены.

После того как монахиня закончила рисовать план, Мариэтта внимательно рассмотрела его. Значит, ей придется пройти через зал в гостиную, потом оттуда еще в одну, которая, в свою очередь, выходила в библиотеку. Оттуда следовало направиться уже через другую дверь на лестницу и по ней пройти в коридор. Вторая дверь по правую сторону как раз и была дверью в апартаменты Элены. Сложив листок, где был нарисован план, Мариэтта спрятала его в ящик стола.

— Благодарю вас, — искренне сказала она.

И снова монахиня посмотрела на нее долгим взглядом.

— Я не знаю, что ты там замышляешь, Мариэтта, — проговорила она, — но прошу, умоляю Тебя подумать и о себе самой. Ведь у тебя дети. И они нуждаются в тебе.

— Я помню об этом.

И впервые за все время сестра Сильвия вдруг поцеловала Мариэтту в обе щеки.

— И пусть тебе в твоем замысле сопутствует Бог!

Мариэтта все же решилась на эту вылазку в палаццо Челано, чтобы обнаружить точное местонахождение Элены. У нее имелся план, предоставленный ей доброй рукой сестры Сильвии, а для того, чтобы войти во дворец, она выдаст себя за доставщицу масок, заказанных Филиппо. Ей оставалось лишь одно — проникнув во дворец, собрать как можно больше сведений, могущих пролить хоть какой-то свет на то, где сейчас действительно прятали Элену. Мариэтта прекрасно понимала, что времени у нее будет очень мало для того, чтобы просто пойти и начать искать по всему дворцу — это было затеей бессмысленной с самого начала, поскольку Элена могла находиться на любом этаже. А чтобы хоть чуть-чуть ориентироваться в самом дворце, лишь один человек мог оказать ей содействие — это Лавиния Челано.

Чтобы добраться туда, где проживала Лавиния, Мариэтта была вынуждена нанять лодку, после чего пересесть на повозку. Их было полно у причала, и Мариэтте не составило труда за небольшую плату добраться до пункта назначения. Ей нужно было оказаться там, где располагался дом, в котором до самой своей смерти проживала свекровь Элены. Возница прекрасно знал местность, по которой они сейчас ехали, и здешних обитателей. Достаточно подробно он смог рассказать Мариэтте и о нынешней владелице этого поместья, Лавинии.

— Нет, нет, никого из братьев сейчас нет и в помине, достопочтенная синьора. С тех пор как прошли похороны старой синьоры Челано, ее дочь одна-одинешенька живет в этом доме.

Мариэтта попросила подождать ее у ворот. Дом ей понравился. Он хорошо был виден с дороги, когда она шла к главному входу через широкий проезд. Время источило его стены из некогда белого известняка, местами его покрывали пятна мха. По ним буйно поднимались стебли винограда. На ее стук вышел лакей, и она попросила о встрече с хозяйкой дома.

— Ваше имя, синьора?

— Передайте ей, что я одна из знакомых синьоры Элены.

Лакей почти тотчас же вернулся, пригласил Мариэтту войти и проводил ее в гостиную. Бледная, укутанная в черное, Лавиния поднялась навстречу ей, восприняв этот визит незнакомой гостьи как приятную неожиданность. Но очень скоро ее доброжелательная улыбка исчезла с лица, и на смену ей пришла гримаса легкого недоумения.

— Простите, что-то я не припоминаю вас — мы разве знакомы? По-моему… нет, — нерешительно сказала она.

— Я — Мариэтта Торризи.

— Синьора Торризи? — теперь ее лицо выражало явный испуг.

— Пожалуйста, выслушайте меня, — настойчиво принялась убеждать ее Мариэтта. — Я пришла к вам, потому что всерьез обеспокоена судьбой Элены. Она очень нуждается в вашей помощи.

Лавиния, казалось, еще больше была озадачена, чем тогда, когда поняла, кто перед ней, но все же пригласила Мариэтту сесть.

— Я хотела приехать в Венецию и ухаживать за Эленой, — нерешительно стала объяснять она, — но мой брат Филиппо был иного мнения на этот счет. — В ее голосе появилась и тут же исчезла надежда. — А нужна ли ей вообще моя помощь? — И вдруг почти с вызовом спросила. — А вы-то откуда знаете, что она нуждается во мне? Я понимаю, вы с Эленой были, когда учились вместе в Оспедале, очень дружны, но Филиппо никогда бы не позволил, чтобы вы выступили в качестве ее посланницы.

— Просто мне кажется, вы очень привязаны к Элене.

Лавиния кивнула и продолжала ждать разъяснений.

— Она очень милая, добросердечная женщина, она всегда была мне подругой. Меня очень печалит, что она теперь в такой глубокой депрессии. Но… но вы мне так ничего и не объяснили толком.

— Мне очень многое необходимо вам объяснить, вы правы. И, кроме того, просить об одном очень большом одолжении. Теперь жизнь Элены целиком зависит от вас.

Лавиния, которую долгие годы жизни среди братьев научили сидеть и слушать, не перебивая, постепенно вникала в тот ужас, который раскрывали здесь перед ней. Она никак не хотела верить в то, что Филиппо при всем его деспотизме и даже жестокости оказался вдруг способен на такое. Но пришлось поверить. Ведь он всегда безжалостно расправлялся со всеми, кто осмеливался встать у него на пути, в этом случае Элена была ему помехой. Она не могла порадовать его наследником. Лавиния вспомнила те уже далекие теперь времена, когда он и Марко однажды поссорились так, что она даже опасалась, как бы Филиппо не вызвал на дуэль своего брата и не убил его, и все лишь во имя того, чтобы самому встать во главе дома. А когда, в конце концов, после смерти Марко он все же стал им и даже в качестве дополнительной награды получил себе в невесты Элену, бывшую нареченную его брата, он стал издеваться над ней за то, что она не любила его так, как Марко. Были времена, когда Элене приходилось предпринимать отчаянные попытки казаться веселой, шутить и радоваться, не обращая внимания на то, что у нее мог красоваться синяк на лице, или страшно болеть бок от удара железным кулаком Филиппо. Сердце Лавинии при виде этих картин готово было разорваться от жалости и сочувствия ей, но ее покойная мать, жившая в ту пору во дворце, пристально следила за тем, чтобы подавить малейшее сближение двух несчастных женщин.

Лавиния поднесла дрожащую руку ко лбу. Мариэтта подошла к концу своего страшного рассказа и теперь устремила на Лавинию взгляд, полный такой мольбы, что той даже стало не по себе. Как она могла выполнить то, о чем ее сейчас просила эта женщина, если в ее ушах до сих пор стояли крики ее покойной матери?

— Я прошу вас, — настаивала Мариэтта, — скажите мне, как мне найти место в вашем дворце, где может находиться Элена? Ведь должны же вы хоть что-то знать, хоть каплю. Может быть, там имеется какая-нибудь секретная комната? Может, и не одна? Ради всех святых, скажите мне! Не дайте Элене умереть! Погибнуть!

Лавиния дрожала. Ей казалось, что она не сможет говорить от страха, сковавшего ее, от сознания всего этого тонко сплетенного кошмара и от того, что она оказалась теперь перед этой дилеммой. Нет, она не могла позволить, чтобы эта, так когда-то напоминавшая ей мотылька, хрупкая девушка, погибла по ее милости. Голова Лавинии дергалась, слова бессвязно вылетали из искаженного страхом и отчаянием рта.

— Там… есть шкаф… В спальне Филиппо есть большой шкаф, он стоит у стены. Он отходит в сторону… за ним находится двойная дверь, ведущая в одну… гостиную. Эта гостиная всегда пользовалась дурной славой, и… ее много лет не открывали и не ходили туда. — Лавиния замолчала, ей было необходимо глотнуть воздуха. Мариэтта сидела и молча терпеливо ждала, когда та договорит до конца.

Когда все было сказано, Лавиния, обхватив голову руками, стала раскачиваться из стороны в сторону и тихо стонать, наверное, от сознания того, что только что совершила предательство, выдав члену клана Торризи секрет их дома — дома Челано, их заклятых врагов. Мариэтта понимала, что женщина эта на грани нервного срыва, но решилась все же задать ей еще один очень важный вопрос, вспомнив, что Элена когда-то упоминала о какой-то смежной с ее спальней комнате.

— А спальня Филиппо примыкает к будуару Элены?

— Да, — решительно кивнула Лавиния.

— От всего сердца я благодарна вам, Лавиния!

Сказав это, Мариэтта поспешила к ожидавшей ее повозке.

Мариэтта была вынуждена прождать еще два дня, остававшихся до созыва Большого Совета. Она могла отправиться в палаццо Челано, когда можно было не опасаться присутствия Филиппо. Во что бы то ни стало она должна была спасти Элену и не имела права идти на риск — Филиппо в это время должен находиться во Дворце дожей. Предстоящие бурные и важные дебаты по вопросу принятия мер, в которых должен быть задействован венецианский флот в связи с последними событиями в войне Австрии и Франции обещали затянуться, и на них должны были присутствовать все советники. Не составило труда выяснить, что обсуждение начнется в четыре часа после завершения работы всевозможных комитетов.

Мариэтта подготовила для этой акции все, что ей могло потребоваться: длинную веревку, чтобы в случае необходимости подпоясаться, пилку, если Элену держат в кандалах, острый нож, свечку, трутницу, чтобы ее зажечь, ножницы, небольшую фляжку коньяка, целое кольцо самых разнообразных ключей. Их она одолжила у Леонардо на тот случай, если Филиппо унесет с собой ключ от внутренней двери, кроме того, была взята и нюхательная соль. Она не позабыла запастись и небольшим дамским пистолетом, который собиралась зарядить непосредственно перед тем, как отправиться в эту весьма рискованную экспедицию.

День, на который она назначила свою вылазку, начался с того, что одна из мастериц, поскользнувшись на полу, сломала себе кисть. Еще более страшное зрелище ожидало Мариэтту, когда она возвращалась домой с рынка через мост Риальто. У Фондаменто дель Вин она заметила небольшую толпу. Подойдя ближе, увидела, как из воды вытаскивали трупы гондольера и какой-то женщины. В толпе говорили, что обоих обнаружили в закрытой кабинке принадлежавшей покойнику гондолы зарезанными.

Шло время, и Мариэтта нетерпеливо поглядывала на часы. В два часа большой колокол Кампаниле стал созывать всех членов Совета на заседание. Это был сигнал и для Мариэтты — она переоделась в простое шерстяное платье с глубокими карманами, спрятав под ним веревку и пистолет. Накинув простую короткую накидку, она обмотала голову черной шелковой мантильей, застегнув ее под подбородком, закрыла лицо белой баутой, после чего надела на голову черную треуголку.

В мастерской она забрала коробку с масками для Элены и повесила ее на ремне через руку. Маски же, предназначавшиеся для Филиппо, она решила забрать в последнюю минуту — тонкая отделка не позволяла просто сложить их в коробку.

— Не пойти ли с тобой в палаццо Челано, — вполголоса предложил Леонардо, подавая ей в гондолу коробки.

— Я не хочу, чтобы ты оказался замешанным, если все пойдет не так, как следовало бы. — Аргумент это был, разумеется, никакой, и Мариэтта, улыбнувшись, все же решила внести ясность. — Пойми, это, конечно, мероприятие опасное, и я, честно говоря, не такая альтруистка, как может показаться. Адрианна дала мне обещание, что, если со мной что-нибудь случится, то и Елизавета, и близнецы обретут новый дом у вас. Так что, пойми, Леонардо, тебе лучше держаться от всего этого в стороне. Будет гораздо лучше, если ты появишься в палаццо Челано позже, когда я уже сумею завершить все, что собираюсь. И тогда тебя никто ни в чем не сможет заподозрить.

По лицу Леонардо было видно, что ей так и не удалось убедить его, но Мариэтта была неумолима, и он, скрепя сердце, согласился.

— Что же, в таком случае, удачи тебе! — обеспокоенно пожелал он.

Улыбнувшись на прощание, Мариэтта уселась в гондолу.

Когда они прибыли к ступенькам палаццо Челано, она объяснила молодому лакею на входе, что приехала из лавки масок господина Савони доставить заказ синьору Челано. У них с синьором Челано есть договоренность, что он непременно должен получить их из рук в руки. Лакей не стал допытываться, почему она в мантилье и маске, поскольку представители лавок масок, работавшие в эти дни с полной нагрузкой, обычно сами были одеты соответственно, но пускать ее, как видно, ему не очень хотелось.

— Дело в том, что синьора Челано еще довольно долго не будет — он не вернется во дворец, пока не завершатся дебаты в Зале Большого Совета. Так что вам, видимо, все же лучше прийти попозже.

Мариэтта покачала головой, в ее голосе появились доверительные и даже немного заговорщические нотки.

— Поймите и вы меня. Мне так повезло, что я смогла сегодня выбраться из мастерской и иметь возможность хоть немного передохнуть. Знаете, если иногда удается заполучить задание разнести готовые заказы, это такое приятное разнообразие! Я бы с удовольствием подождала здесь возвращения синьора Челано, а когда он придет, я сама продемонстрирую ему маски.

Лакей дружелюбно кивнул в ответ.

— Так и быть. Мне нетрудно понять ваши чувства. Мне и самому нечасто выпадает минутка отдыха. — Взяв у нее две тяжелых коробки с масками, он поставил их рядом с собой и впустил ее. — А чего это вас так рано послали?

— Мой хозяин отправился куда-то по делам ни свет ни заря, и не знал, как долго будет отсутствовать. А когда он приедет, ему передадут, что я пошла сюда без него, и тоже явится, к тому же ему не придется тащить эти коробки.

Лакей повел ее к главной лестнице.

— Какие маски сейчас лучше всего продаются? Ведь новый сезон не за горами. — Обернувшись, он подмигнул Мариэтте. Как и все без исключения венецианцы, будь то бедные или богатые, лакей интересовался новинками сезона. Новые маски редко повторяли друг друга в следующий сезон, в то время, как когда-то модные вещи заменить не могло ничто.

— А вот такие, знаете, с узорчиками, их люди очень любят, наверное, они и продаются лучше остальных, — рассказывала Мариэтта, когда они шли вверх по широкой мраморной лестнице. Сама-то я не очень их жалую. Вот в лавке Савони, что на Калле делла Мадонна, там вот, действительно, есть на что посмотреть, и как их берут — вы бы только видели.

— Я больше всего люблю красные маски Пульчинеллы.

Мариэтта одобрила его выбор, все же, как-никак, традиция.

— С высоким колпаком, горбом меж лопаток и в белом одеянии? Вы так ходите на карнавал?

— Конечно, а как же? Если выйти просто в маске, да без костюма, тут же не на что смотреть. — Он озорно подмигнул ей. — От Пульчинеллы всегда, знаете ли, ожидают чего-нибудь такого на карнавале. — Он сделал выразительный жест рукой. — И я всегда могу вволю повеселиться. Я столько мог бы вам порассказать, но думаю, раз вы сами масками занимаетесь, то больше меня знаете всяких историй.

Мариэтта усмехнулась.

— Это правда.

Лакей очень любил поболтать с бродячими торговцами всякой всячиной, которые нередко приходили во дворец. Простые люди всегда поговорят с тобой, как с человеком. А у богачей или там знати — у тех все вздохи, ахи да поклоны. Но уж на карнавале ему случалось добираться до этих дворяночек, которые скрывали свои лица под масками. Ох, и доставалось им от него — откуда им знать, кто под маской — герцог или его лакей? Нет, что ни говори, другого такого места, как Венеция, в мире не сыскать!

— А что же Савони сделали для синьора? — поинтересовался он, кивнув на коробки.

— Две маски просто великолепны! Но мне не разрешили их никому показывать, потому что синьор Челано хочет всех огорошить. Так мне было сказано. Я могу сказать тебе только о тех, что он заказывал для своей женушки. Они…

— А ей их уже не надеть!

— Откуда вы знаете?

Лакей сочувственно покачал головой.

— Наша синьора доживает последние дни на этом свете. Ее новая камеристка, Джиованна, она с нами не водится, но говорит, что молодая Синьора быстро тает. Нет, у меня язык не повернется плохого слова о синьоре Челано сказать. Мы все так любили и уважали ее!

— Я слышала, что большинство о ней так и отзывались. Значит, похоже на то, что эти маски можно было и не приносить.

Сочувствие на его лице сменилось цинизмом.

— Ну уж! Не беспокойтесь, их есть кому надеть! Уж об этом не беспокойтесь!

— Вот оно что! А кто же это?

Но молодой человек, пропустив ее вопрос мимо ушей, уже направлялся в большой зал для приемов, где справа от дверей ярко пылал большой камин. Мариэтта вызвала в памяти план, начерченный для нее сестрой Сильвией, но монахиня предупредила ее, что на нем будет лишь примерно половина всех помещений. Лакей вел ее еще к одним дверям, но не тем, которыми пользовались сестры-монахини. Прислушавшись, Мариэтта поняла, что где-то неподалеку кто-то играет на флейте. Бьянка! Только этого не хватало! Это могло сильно осложнить задуманное Мариэттой. Вот уж никак не ожидала, что нарвется здесь на Бьянку! К тому же, в один из дней, когда ее приход сюда для работы над каталогом не предусматривался.

— Кто это у вас так хорошо играет? — как бы невзначай поинтересовалась Мариэтта, поравнявшись с лакеем.

— Да так, одна девица из Оспедале. Они вместе с монахиней часто бывают здесь.

— Они что, каждый день сюда приходят? — продолжала осторожные расспросы Мариэтта, когда они подходили к двери.

— Нет, только вчера прибыли, на несколько недель, а может быть, и месяцев. Все будет зависеть от того, сколько времени займет работа над книжным каталогом, который составляют для новой библиотеки Челано.

Мариэтте стало боязно за девушку. Находиться с Филиппо день и ночь под одной крышей — ничего хорошего для Бьянки из этого выйти не могло. Но сейчас следовало думать не об этом.

— А хворой синьоре эта музыка не досаждает?

— Нет. Иногда эта девушка играет перед самыми дверьми спальни.

— И сейчас тоже? — решила прибегнуть к хитрости Мариэтта.

Лакей покачал головой.

— Нет, сейчас она просто репетирует в одной из гостиных, что напротив библиотеки. Спальня синьоры этажом выше. А вы можете подождать здесь.

Они перешли в гостиную, панели стен которой были обтянуты узорчатой дамасской тканью цвета слоновой кости. Молодой человек поставил коробки на стул.

— Сейчас я распакую маски, — сказала она, — и разложу их здесь, чтобы синьор Челано мог видеть их, когда вернется, когда бы он ни пришел. А вы, пожалуйста, никого сюда не впускайте. Только синьора Савони, если он придет.

— Не беспокойтесь, я так и сделаю.

Когда лакей вышел, он отправился туда, где девушка из Оспедале играла на флейте. Стоило ему войти, как она обернулась в надежде увидеть Филиппо, но это был не он. Выражение радостного ожидания медленно сходило с ее лица. Но молодой человек был явно не из глупых, и тут же смекнул, кого она так жаждет видеть.

— Простите, что помешал вам, синьорина, но у меня к вам будет просьба. Из магазина Савони принесли маски, и они разложены для обозрения в Кремовой гостиной. Но должен предупредить вас, что, кроме синьора Челано, никто не должен их видеть. Таково его распоряжение.

— А кто их доставил? Сам синьор Савони? Он мог бы подождать и здесь — это мой хороший знакомый.

— Нет, нет, какая-то женщина, скорее всего, просто продавщица. А сам Савони должен прийти позже.

Лакей удалился, а Бьянка решила сделать перерыв. Конечно, глупо дожидаться Филиппо сейчас, но он твердо пообещал ей, что вернется, как только закончит выступление на дебатах. С тех пор, как они с сестрой Джаккоминой вчера прибыли в палаццо Челано, она и видеть его толком не видела. Они. поужинали в его обществе, и хотя монахиня почти без умолку болтала, Бьянка постоянно ощущала на себе его взгляд — Филиппо буквально не сводил с нее глаз, пристально, даже чересчур пристально рассматривая ее волосы, грудь. У нее даже возникло не очень приятное чувство, что ее раздевают. В его взгляде было что-то очень пугающее, позже она поняла, что Филиппо очень напоминал ей льва, выпущенного из клетки и готового вцепиться в нее своими мощными когтями. В Венеции каменные львы встречались в изобилии, ими были декорированы и мосты, и здания, причем, некоторые из них выглядели довольно угрожающе. Инстинкт подсказывал Бьянке, что его свирепость после их свадьбы выплеснется наружу. Впрочем, ее страхи наверняка напрасны — ведь она помнила его ласковые руки, гладившие ее по волосам, помнила то опьянение, ядовито-сладкий дурман его поцелуев и не сомневалась, что он всегда будет лелеять ее. Щеки девушки даже вспыхнули пунцовым огнем при воспоминании об этом. Нет, она действительно любила, обожала его, она готова была ради него пойти на что угодно, даже пожертвовать жизнью, если этого потребуют обстоятельства.

Как же отвратительно она сегодня играла! Ее голова была занята иным. Все те нежные слова, заверения в любви, которые ей довелось сегодня услышать от Филиппо перед тем, как он ушел во Дворец дожей, казалось, высыпали на ноты, лежащие перед ней, и пустились в неистовый танец. Нет, сегодня она больше не будет играть.

Бьянка сложила нотные листки и убрала флейту. С минуту постояв в раздумье, она направилась в библиотеку, где сестра Джаккомина сидела, углубившись в чтение очередного фолианта на латыни.

— Что мне сейчас делать? — вежливо осведомилась Бьянка.

Монахиня лишь махнула рукой в ответ, не отрывая глаз от страницы.

— Сядь, посиди, дитя мое. Сейчас, сейчас, вот дочитаю до конца эту главу и скажу.

Но глава уже давно была дочитана, а сестра Джаккомина, казалось, совсем забыла о ее присутствии. Она была где-то далеко, в совершенно другом мире. Когда монахиня переворачивала очередную страницу, Бьянка, поигрывая пером, вздохнула. Как же скучно сидеть здесь и ничего не делать! Время тянулось так медленно. И когда только вернется Филиппо? Бьянка вспомнила о масках, выставленных сейчас в Кремовой гостиной, и ей вдруг захотелось посмотреть на них. Ей было известно о той атмосфере таинственности, которая всегда окружала частные заказы именитых лиц. На балах и маскарадах всегда присутствовал, элемент внезапности, игры, когда к пикантности, присущей таким праздничным сборищам, возникавшим вследствие анонимности присутствующих, добавлялась и заинтригованность гостей при виде какой-нибудь особенной маски — ведь каждый из гостей желал, чтобы именно его маска была единственной и неповторимой.

Раньше Бьянке, как и другим девушкам из Оспедале, приходилось видеть карнавальные шествия и танцы лишь со сцены, но в будущем — Бьянка дала себе зарок — непременно стать самой активной участницей этого невиданного веселья. Она еще прокатится в этих чудесных, освещенных свечами, богато украшенных гондолах, она станцует и на площади Сан-Марко, она еще посмеется вдоволь над проказами Пульчинелл и Коломбин, словом, все еще впереди. И фейерверки будут рассыпаться тысячей огней прямо у нее над головой, и на залитое мириадами разноцветных звезд небо она будет смотреть не из окна, а с площадей и набережных Венеции.

Филиппо не станет журить ее за то, что она без спроса посмотрит на его маски. Сейчас она пойдет в Кремовую гостиную и взглянет на них. Она даже сможет примерить одну или две или даже встретить его, закрыв лицо какой-нибудь самой причудливой из них. Сколько раз он говорил ей, что она, его маленькая птичка, что бы ни делала, это лишь приносит ему счастье, радует его.

— Тогда я пойду в Кремовую гостиную, — заявила она.

— Ладно, ладно, — отсутствующим голосом отозвалась сестра Джаккомина.

Бьянка вздохнула. С этой пожилой монахиней, когда она уткнется в книгу, говорить все равно, что с глухим! Девушка вышла из библиотеки и направилась в Кремовую гостиную. Здесь было пусто, но прямо перед ней, прислоненная к спинке одного из стульев, на нее смотрела странная маска. Странная потому, что походила на что-то виденное ею ранее. Маска представляла собой разукрашенную драгоценными камнями голову ревущего венецианского льва. Клыки были выполнены из серебра, а грива из серебристых тонких нитей. Маска явно предназначалась для Филиппо, и Бьянка живо представила себе, как серебристая грива рассыпается по его плечам, переливается и сверкает. Вот это да! У нее даже перехватило дыхание. Другая, что стояла на стуле рядом, впечатляла меньше: мрачное лицо, выкрашенное в ядовито-красный цвет, а вверху, будто волосы, вздымались перья того же ярко-красного цвета. Бьянка могла лишь представить себе, какие же костюмы будут одеты к этим маскам.

Потом внимание Бьянки привлекли три небольших маски, предназначенных явно для женщин, — они стояли прислоненными к спинке дивана. Одна маска нежно-голубого цвета закрывала лишь глаза, другая была очень похожа на первую, но имела более глубокий синий цвет — сапфировый. Третья маска представляла собой имитацию той, что была украшена ярко-красными перьями. И все три были явно для нее! Вне себя от радости, Бьянка бросилась к дивану и взяла первую. Поднеся ее к глазам, она посмотрелась в зеркало. Синий цвет так подходил к ее глазам, а как искусно она была вышита жемчужинами! Какое же чудо этот Филиппо! Темно-синяя маска тоже очень ей нравилась, в ней было что-то волшебное. Спереди она обрамлялась тончайшими кружевами из Бурано, собранными в пышное, напоминавшее облако, жабо, закрывающее нижнюю часть лица. Но красная, красная! Она была просто восхитительна, если они с Филиппо наденут каждый свою, то их маски будут очень гармонировать друг с другом.

Когда Бьянка повернулась к зеркалу, чтобы еще раз примерить первую, дотронувшись до нее, она почувствовала, как что-то слабо хрустнуло. Ее пальцы ощутили неровность на красной поверхности маски. Что же это? Бьянка очень удивилась. Неужели такой первоклассный мастер, как синьор Савони, может допустить брак в своей работе? Она принялась ощупывать другие маски, но ничего подобного больше не нашла, как ни надавливала пальцами на их лакированные поверхности. И тут она заметила, что на красной маске есть вышитая крошечная эмблемка, такая маленькая, что ее было почти невозможно заметить. У Бьянки был с собой маленький ножичек, которым она пользовалась при работе с книгами в библиотеке — иногда они с сестрой Джаккоминой разрезали листы некоторых книг. Вышивка легко поддалась ножу, и Бьянка вытащила из открывшейся узкой щели сложенный листок тонкой бумаги. Развернув его, она тут же узнала почерк своей крестной. Записка была короткой и адресовывалась Элене. В ней Мариэтта заверяла ее, что она сама и ее друзья очень обеспокоены ее состоянием и пытаются установить, где она находится. Послание завершалось пожеланием крепиться и не унывать, несмотря ни на что.

Бьянка почувствовала, как внутри нее тяжелым комом вздымается раздражение. Да как осмелилась Мариэтта злобно клеветать на Филиппо? Что он, тюремщик Элены? Он ее муж! Муж, который сделал все от него зависящее и возможное, чтобы вернуть своей супруге здоровье! Кто дал ей право возводить на этого благородного человека такую напраслину? Вдруг она вспомнила, что слуга упомянул о какой-то женщине, продавщице из лавки Савони, которая доставила сюда заказ. Может, это она? Может, под личиной продавщицы скрывается сама Мариэтта? Уж не отправилась ли она наверх к Элене? Ну, если крестная пошла на это, то она, в таком случае, просто слабоумная! Джиованна ни за что не пустит ее к Элене, а если Элена услышит ее голос, то ей это явно будет только во вред. Это же жестоко — лишать бедную Элену покоя! Времена, когда еще можно было избавить ее от депрессии, давно миновали.

Бьянка выбежала из Кремовой гостиной на лестницу, которая вела наверх. Взбежав на следующий этаж, она остановилась и замерла. Отсюда хорошо видна дверь в апартаменты Элены. Прижавшись к ней ухом, там стояла женщина с баутой на лице и сосредоточенно прислушивалась.

— Ты ничего там не услышишь, Мариэтта, — ледяным тоном произнесла Бьянка.

Вздрогнув от неожиданности, Мариэтта подняла маску и оставила ее поверх треуголки.

— Я просто хочу убедиться, что именно эта дверь ведет в спальню Элены, — голос ее звучал на удивление спокойно.

— Да, это та дверь, но какое право ты имеешь находиться здесь?

— Право подруги, как ты сама можешь понять. Бьянка, ты не должна никому говорить, что видела меня здесь, — голос Мариэтты дрогнул.

— Только в том случае, если ты прекратишь свои поиски и уйдешь отсюда. Обещаешь?

— Я могу пообещать лишь прекратить поиски здесь, но, умоляю тебя, ни одна живая душа не должна знать, что я во дворце. Даю тебе слово, что не буду и пытаться проникнуть в спальню Элены, и никто ничего не заметит. А если Элена умирает, то в твоем сердце, надеюсь, найдется сочувствие ко мне, что позволит мне провести несколько минут у постели моей умирающей подруги детства.

Бьянка с пониманием отнеслась к просьбе Мариэтты. Уж она-то никогда не нарушит обещание, если дала его, но ведь тем самым она обманывала Филиппо.

— Можешь оставаться здесь, но если ты собираешься пробыть во дворце долго — это лишь на твой страх и риск. Я буду следить за тем, не вернулся ли Филиппо. Если ты не уйдешь отсюда до того, как он вернется, я сообщу ему, что ты проникла во дворец.

— Очень хорошо. — Мариэтта была готова согласиться на все, лишь бы Бьянка поскорее убралась отсюда. Она не особенно стремилась проникнуть туда, где затаилась та, которая играла роль Элены, а лишь желала убедиться, что это тот самый коридор, который был ей нужен. Из спальни Элены не доносилось ни звука. — Я согласна.

— Тогда я ухожу, но я тебя предупредила. — Не удостоив ее взглядом, Бьянка повернулась и ушла. Она решила не возвращаться в Кремовую гостиную, а сразу же отправилась в библиотеку, где оставалась сестра Джаккомина, которая по-прежнему сосредоточенно читала. Бьянка подошла к окну и стала внимательно смотреть вниз, на канал Гранде. Отсюда ей будет видно, как уйдет Мариэтта и вернется Филиппо. Если он появится раньше, она непременно встретит его на главной лестнице и расскажет обо всем, что произошло. Она не может поступить иначе — ведь она ему почти как жена, и никогда не пойдет против воли мужчины, которому принадлежит душой и телом.

Едва Бьянка удалилась, Мариэтта бросилась к соседней двери, которая, как ей уже было известно, вела в спальню Филиппо. Бесшумно открыв дверь, она некоторое время стояла на пороге, обозревая огромное, роскошно обставленное помещение. Ей было достаточно одного взгляда, чтобы определить, что дверь в спальню Элены заперта именно отсюда, и поэтому можно не опасаться вторжения двойницы. По-прежнему за дверью спальни Элены стояла тишина. Может быть, когда Бьянка бурно выражала свое негодование, лже-Элена и камеристка насторожились и теперь считают, что она до сих пор стоит под дверью? Если они там, то, скорее всего, так и есть. Ну, а если нет? Если их нет, значит, Филиппо больше не нуждается в их услугах, а это заставляло предположить самое худшее.

В спальне стояли три отделанные роскошной резьбой шкафа, но лишь один из них подходил под описание, которое ей предоставила Лавиния. Мариэтта сняла маску, мантилью и треуголку — теперь в них не было надобности.

Стены спальни были отделаны красивыми резными панелями, узоры которых представляли собой гирлянды цветов, искусно вырезанных в дереве. Она направилась к самому высокому шкафу, находившемуся по правую руку от нее. Ухватившись за расположенную в центре резную деревянную розу, она повернула ее по часовой стрелке, как учила Лавиния. Раздался легкий щелчок, и шкаф бесшумно отошел в сторону, открывшись внутрь спальни подобно огромной двери. Мариэтта увидела маленькое помещение, что-то вроде небольшой прихожей, где имелась еще одна дверь, довольно массивная. Огромный старинный ключ, который не поместился бы ни в каком кармане, аккуратно висел на гвозде рядом.

Мариэтта быстро схватила кочергу, стоявшую у камина, и заклинила ею дверь-шкаф, чтобы та случайно не закрылась, и, взяв с ночного столика подсвечник с двумя огарками, зажгла их при помощи трутницы. Снятым с гвоздя большим ключом она попыталась отпереть дверь — замок поддался неожиданно легко, словно был только что смазан. Из тьмы повеяло холодом. Когда она, прикрывая свечу ладонью, ступила на первую ступеньку, трепещущее пламя выхватило из темноты стену из розового мрамора слева и тяжелую портьеру справа. Мариэтта стала осторожно спускаться по ступеням. Лестница оказалась очень крутой. Вместо поручня у стены была укреплена толстая веревка, сплетенная из серебристых нитей.

— Элена! — тихо позвала она. — Это я, Мариэтта. Где ты? — Никто не отозвался. Где-то глубоко внутри зашевелился страх. А вдруг она опоздала? Вдруг все это напрасно? Мариэтта спустилась до последней ступеньки, и перед ней открылась большая гостиная со стенами из розового мрамора. В неверном свете свечи она разглядела стол, уставленный множеством огарков, и неподвижно лежащую на диване фигуру. — Элена! — воскликнула Мариэтта, рванувшись вперед, и если бы не спутанные золотистые волосы, в беспорядке рассыпавшиеся по подушке, она ни за что не узнала бы в этой изможденной женщине свою подругу. Глаза Элены были закрыты.

— Господи, Элена, дорогая! Сколько же тебе пришлось выстрадать! — простонала Мариэтта, схватив холодную неподвижную руку, лежащую на покрывале. Мариэтта замерла — да, рука была холодна, но не холодом смерти. Еще оставалась надежда! Быстро поставив подсвечник на пол, Мариэтта попыталась усадить Элену. Веки несчастной дрогнули, но глаз она так и не открыла.

— Я пришла за тобой, Элена! — взяв лицо подруги в ладони, Мариэтта стала легонько трясти ее голову. — Открой глаза! Ну, посмотри же на меня! Сейчас я выведу тебя отсюда! Ты вернешься к нам, к твоей Елизавете, к Адрианне и Леонардо!

Глаза Элены медленно открылись. Мариэтта продолжала говорить, пытаясь успокоить ее. Постепенно ее взгляд становился осмысленным. Еле слышным шепотом она произнесла:

— Я думала, что это сон или галлюцинация.

— Нет, нет, это не сон. Я действительно здесь. — Мариэтта принялась шарить в кармане платья и извлекла фляжку. Откупорив пробку, она поднесла ее к губам Элены и влила ей в рот немного коньяку. Элена закашлялась, да так, что Мариэтте показалось, что у нее вот-вот хлынет горлом кровь. — Ничего-ничего, выпей. Это поможет тебе. Обернувшись в поисках воды, Мариэтта увидела на столе кувшин. Дотянувшись до него, она осторожно дала Элене попить. Сделав несколько глотков, та в изнеможении откинула голову на подушку. Тихий стон вырвался из ее груди. Но надо было спешить — в любую минуту мог появиться Филиппо или кто-нибудь из прислуги. Подхватив ставшее легким истощенное тело Элены, Мариэтта снова попыталась усадить ее на постели.

— Я не могу идти, — в отчаянии прошептала Элена. Мариэтта увидела, как по ее щеке скатилась быстрая слеза.

— Ничего, я помогу тебе. Обопрись на меня.

Мариэтте с трудом удалось поднять подругу и поставить на ноги. Положив себе на шею ее руку и обхватив за талию, она неторопливо повела ее к лестнице. Колени Элены подгибались, она стонала, но все же они кое-как добрели до первой ступеньки.

— Не бойся, Элена., Ты не упадешь, я поддержу тебя, — успокаивала ее. Мариэтта. Губы Элены что-то шептали, а глаза с мольбой смотрели на подругу.

— Что? Что ты хочешь сказать мне?

— Бумаги… Там… за зеркалом…

— Бумаги? Какие бумаги?

— Доменико… они помогут ему! — собрав последние силы, буквально выдохнула Элена.

Мариэтта тут же поняла, в чем дело. Поспешно усадив Элену на одну из ступенек и прислонив ее спиной к стене, она сбежала вниз. Просунув руку за роскошное зеркало в массивной раме, она нащупала плоский сверток и вытащила его. Сверток оказался стопкой каких-то документов, перевязанной кружевной ленточкой. Мариэтта торопливо сунула бумаги в карман и поспешила к лестнице. Голова Элены упала на грудь. Она едва дышала. Приподняв ее, Мариэтта стала одну за другой одолевать ступеньки.

— Что здесь происходит? — внезапно раздался из темноты голос Филиппо Челано.

Мариэтта окаменела, но сковавший ее страх тут же улетучился. Она осторожно усадила Элену на ступеньку, и убедившись, что та не упадет, медленно выпрямилась и устремила на Филиппо полный ненависти взгляд. Широко расставив ноги, он стоял наверху, воплощая своим горделивым видом самоуверенность. По потоку дневного света, прорывавшемуся из-за спины Челано, Мариэтта сообразила, что дверь в его спальню открыта.

— И ты еще можешь задавать такие вопросы? — гневно спросила Мариэтта. В ней закипала злость на этого монстра. — А ты посмотри, что здесь происходит, Филиппо Челано, может, догадаешься? Я забираю Элену, которую ты едва не заморил голодом!

— Ты опоздала — она не дотянет до вечера.

— Ах, вот на что ты рассчитываешь? Ведь тогда ты обретешь свободу и сможешь жениться на Бьянке. Я всегда знала, что ты жесток, но не думала, что ты способен на такое зверство. В сторону! Дай нам выйти из твоей адской пещеры!

— Оставайся там, где стоишь! — прогремел его голос. — Живьем ни тебе, ни ей отсюда не выбраться! Если ты так печешься о своей подруге, так подыхайте здесь вместе!

Из сумки, висевшей у нее через плечо, Мариэтта мгновенно выхватила пистолет и направила на Филиппо:

— Не двигайся! Я не задумываясь выстрелю в тебя, если ты вздумаешь помешать нам выйти отсюда! Тебе понятно?

По выражению ее лица Филиппо понял, что Мариэтта не шутит. Неужели эта дрянь, какая-то баба, да еще из Торризи, перечеркнет все его планы? Нет, этому не бывать! Да мыслимо ли это вообще? Но ничего. Ничего. Он все сделает так, как замышлял. В конце концов, сегодня как раз тот день, когда он и сам собирался поставить точку на этой затее. Оставалось лишь перенести Элену в ее спальню. Вот пусть эта дура и займется этим сейчас. Он все равно ее прикончит, как-нибудь справится. Те две твари — Минерва и Джиованна — сегодня же уберутся отсюда, а та, что носила еду — ее уже нет вместе с ее муженьком-гондольером. Каюк им обоим! Ничего, он перехитрит эту змею Торризи!

Тем временем Мариэтта стала медленно подниматься вверх по лестнице.

— Иди назад к себе в спальню. И не вздумай повернуться! Спиной!

Филиппо нисколько не пугал пистолет в ее руке. Он не сомневался, что она держит оружие впервые в жизни, а ему не раз приходилось обезоруживать и не таких противников. Сейчас просто нужно выждать удобный момент и свернуть ей шею. Ерунда, что в плане придется кое-что изменить, это не проблема. Минерва покинет дворец, переодевшись в одежду этой Торризи и надев ее бауту, все это барахло она так и оставила у него в спальне. Прислуга будет видеть, как она уходит, и Бьянка увидит тоже — он ее специально послал перед тем, как идти сюда, в Кремовую гостиную. Она стоит сейчас там у окна и ждет, когда выйдет из дворца ее бывшая крестная. И никому в голову не придет свалить на него тот факт, что эта стерва Торризи не появится сегодня дома. А с этой Минервой его посредник обойдется, как полагается. И довольно скоро.

— Дай я хоть перенесу в ее покои, — вдруг обратился к ней Филиппо. — Не можешь же ты позволить ей умирать здесь, на этой лестнице. Мне всегда хотелось, чтобы она отошла спокойно, в своей постели.

— Ты до нее больше пальцем не дотронешься! — сердце Мариэтты от гнева и напряжения готово было выскочить из груди — ведь он был так близко, всего лишь в шаге от нее. Руки ее дрожали, вдруг она испугалась, что лишь ранит его — ведь ей еще ни разу не приходилось стрелять из пистолета! — Тебе я ни на грош не верю! Стой и не двигайся!

— Не веришь? Но у тебя же пистолет в руках! — Издевательски напомнил он, разводя руки в стороны, как бы желая продемонстрировать ей, что он беспомощен перед нею. — Ты же можешь спокойно убить меня, и я тебе больше не помеха.

— Нет, я привлеку тебя к суду за попытку покушения на жизнь своей супруги.

Филиппо молниеносно кинулся к ней и ребром ладони так ударил по ее руке, в которой был пистолет, что оружие вылетело и загремело вниз по лестнице. Она даже не успела ничего сообразить, в страхе отшатнулась к стене и видела перед собой его лицо — лицо убийцы. Филиппо уже занес руку, чтобы ударить ее, но в этот момент из-за его спины вырвалась какая-то тень, звериным чутьем он почувствовал присутствие кого-то третьего позади себя и, стремительно повернувшись, увидел, что это Бьянка, в руке которой опасно блестел нож для разрезания страниц.

— Дьявол! — вскричал Филиппо, и она бросилась на него, пытаясь нанести удар, но промахнулась, и нож, скользнув по его рукаву и не причинив ни малейшего вреда, со звоном упал на каменную ступеньку. Однако уворачиваясь от удара, Филиппо потерял равновесие и соскользнул на край лестницы, пытаясь в отчаянии ухватиться за Бьянку. Та попятилась и инстинктивно уцепилась за веревочный поручень. Филиппо, размахивая руками, успел схватиться за парчовый занавес, но проржавевшие кольца, на которых он крепился, и прогнившая ткань не выдержали, и тяжелая портьера, не выдержав его веса, оборвалась. Филиппо, издав жуткий вопль, грохнулся вниз на мрамор пола, и тут же эхом раздался истерический крик Бьянки. Доносившийся снизу стон возвестил о том, что Челано остался жив.

В ужасе и недоумении Мариэтта уставилась на Бьянку, побелевшими пальцами вцепившуюся в посеребренную веревку поручня и неподвижно сидевшую, уставясь невидящим взглядом в пространство. Обе в течение нескольких мгновений были не в силах даже пошевелиться от шока.

Первой опомнилась Мариэтта.

— Бьянка, помоги мне дотащить наверх Элену! У нас нет времени. Бог с ним, с Филиппо, он всего лишь ушибся. — Мариэтта сбежала вниз к Элене, но Бьянка, с трудом приходя в себя, пошатываясь, поднималась на ноги. — Ну, Бьянка, давай живей!

Ответа не последовало, и Мариэтте пришлось рассчитывать лишь на свои силы. С трудом взяв Элену на руки и приподняв, Мариэтта не успела подняться и на три ступеньки, как остановилась, услышав стон, который испустил внизу Филиппо. Обернувшись, она увидела, что он, взревев от боли и злости, вцепился в ногу Элены и пытается тащить ее к себе, Мариэтта в страхе закричала.

Тут же к ней на помощь поспешила Бьянка. Она моментально стянула с ноги туфлю на высоком каблуке и изо всей силы ударила Филиппо каблуком по руке, и тот с воплем выпустил ногу Элены.

— Бери Элену за ноги, Бьянка! — скомандовала Мариэтта.

На этот раз повторять не пришлось, и они в конце концов сумели дотащить Элену в спальню Филиппо и положить в постель. Внезапно Бьянка, будто вспомнив о чем-то, рванулась назад в эту потайную гостиную. Мариэтта в первую минуту подумала, что та, опомнившись и раскаявшись в содеянном, поспешила на помощь своему возлюбленному. Призыв Мариэтты вернуться остался без ответа.

Филиппо, который так и полулежал, запутавшись в толстой парче занавеса, вздохнул с облегчением при виде Бьянки, стоявшей на верхних ступеньках. Боль лишила его сил, по его лицу струился холодный пот — одна его нога была очень серьезно повреждена, а боль в боку говорила, что наверняка сломаны и ребра. Но он все же сумел изобразить улыбку, но это было скорее всего просто гримасой боли и отчаяния.

— Птичка моя, дорогая! Я знал, что ты придешь ко мне! Я знал, что ты меня не бросишь. Ничего, что ты на меня хотела броситься с ножом, ничего, я тебе это прощаю. Вот… — он приподнял руку. — Руку мне прорезала, но это ничего… Но и ты должна простить меня за то, что я держал здесь Элену. Ты ведь и сама в этом виновата, это же все из-за тебя. Ты меня просто с ума свела, заставила полюбить, потерять из-за тебя голову… Иди и приведи кого-нибудь, чтобы вытащили меня отсюда. Позови моего слугу, позвони, чтобы он прибежал сюда. — Видя, что она продолжает молчать и лишь смотрит на него широко раскрытыми синими глазами, он поторопил ее. — Ну, что же ты медлишь, птичка моя?

Бьянка повернулась, в этом жесте было даже что-то покорное, но вовсе не для того, чтобы броситься за помощью. Она подошла к столику, где стоял оставленный Мариэттой подсвечник, и задула пламя. Потом, ориентируясь по дневному свету, попадавшему сюда через распахнутую дверь наверху, она вышла к лестнице и, подняв со ступенек пистолет и нож, направилась вверх, в спальню Филиппо.

Челано в отчаянии застонал.

— Нет, нет, Бьянка! Ты не можешь бросить меня здесь!

Все так же молча, она прошла через дверь и, повернувшись, захлопнула ее за собой. Все еще не веря тому, что произошло, Филиппо слушал, как в замке поворачивается ключ, и еще несколько секунд спустя до него донесся звук вставшего на место шкафа. Его заперли! Она заперла его, оставив наедине с болью и страхом, в полной тьме умирать здесь!

Мариэтта, пытавшаяся влить в рот Элены еще несколько капель коньяку, видела, как Бьянка подошла к окну и, прежде чем она успела остановить ее, раскрыла его и с размаху бросила ключ от потайной гостиной Филиппо в воды канала Гранде.

— Зачем ты это сделала? — вскричала Мариэтта. — Ведь его нельзя оставлять там.

Глаза Бьянки горели.

— Я слышала, что он сказал тебе. И теперь пусть он сам с собой там навечно остается.

Сказав это, она ринулась к двери, что находилась между дверью в спальню Филиппо и входом в покои Элены. Не успела Мариэтта и слова произнести, как Бьянка уже отодвинула тяжелую задвижку.

Джиованна, которая подслушивала за дверью, тут же в страхе отпрянула, и ее глаза расширились в ужасе. Она, разумеется, ожидала увидеть Филиппо. Вместо этого взорам ее и сообщницы открылось странное зрелище: изможденная женщина на постели Филиппо, наполовину покойник, и две незнакомки, одна из которых изо всей силы дергает за шнурок звонка для вызова прислуги.

— Вот, вы, оказывается, где! Негодяйки!

И Джиованна, и Минерва были уже одеты и готовы для бегства из дворца Челано. Их упакованные саквояжи стояли тут же, как было приказано. Они поняли, что по ходу произошли какие-то изменения, не предусмотренные Филиппо, но Джиованна все же была уверена, что им удастся ускользнуть безнаказанно. Вспомнив, что лучший способ защиты — нападение, решила прибегнуть к нему.

— Кто вы такие? — начала она высокомерным тоном. — Синьор Челано ни за что не потерпит, чтобы с моей госпожой разговаривали в подобном тоне.

— Замолчите! — Сжав кулаки, Бьянка угрожающе стала приближаться к ним. Никогда в жизни девушка еще не испытывала такой злобы, как сейчас. — Нам все известно! Вам не отвертеться! Совет Трех отправит вас в камеры пыток!

Будучи венецианками, и та, и другая чуть в обморок не упали, услышав такую угрозу. Схватив накидки и саквояжи, они бросились наутек. Один саквояж в спешке остался стоять на полу спальни Элены, и Бьянка, схватив его, запустила вслед убегавшим, но ни одна из них даже не обернулась. Более смышленая, Джиованна заранее не исключала возможности именно такого варианта развития событий и поэтому предусмотрительно изучила пути отхода через зимний сад, но теперь впопыхах утратила ориентировку и бежала куда глаза глядят.

Мариэтта подошла к Бьянке, которая стояла, прислонившись к тяжелой двери спальни, и рыдала. Положив девушке руку на плечо, она тихо проговорила.

— Сейчас не время для того, чтобы лить слезы, Бьянка. Пойми, сейчас мы должны спасать нашу Элену.

В этот момент появился дворецкий Филиппо, и вместе с ним в спальне воцарился дух неуместной претенциозности. Он желал знать, что это за незнакомки, невесть каким путем пробравшиеся во дворец, и почему они здесь распоряжаются. Мариэтта не сочла необходимым пускаться в долгие объяснения.

— Синьора Элена при смерти! Быстро пошлите за доктором, если вы не хотите, чтобы вас потом обвинили в том, что вы способствуете своим поведением ее гибели. Идите же! Доктор Грасси живет здесь неподалеку в красном доме на канале Бернадо. — Опешивший дворецкий без единого слова от-правился выполнять распоряжение. Выходя, он чуть не столкнулся со слугой, который тоже прибежал на шум. — Две женщины собираются бежать из дворца! Поймать их! Это воровки, они украли из спальни синьоры Челано ценные вещи! — не дала ему опомниться Мариэтта.

Тем временем подходили и остальные слуги. Часть их отправили на поиски двух беглянок, а одной служанке велели доставить сюда засевшую в библиотеке сестру Джаккомину. Решительные манеры Мариэтты и властный тон сделали свое дело. Уже спешно готовились спальня и постель для Элены, а Мариэтта вместе с сестрой Джаккоминой перенесли Элену в ванную комнату, чтобы выкупать ее. Сестра Джаккомина причитала, сетуя на то, что, дескать, одну из ее любимиц довели до такого состоянии. Вымытую Элену уложили в постель в ее собственной спальне, и Мариэтта дала ей глотнуть козьего молока, принесенного из кухни, и напоила ее теплой водой.

Пришел лакей, который сообщил, что удалось схватить женщину по имени Минерва и что ее заперли в кладовке у кухни, но, к сожалению, ее сообщнице удалось бежать. На. его вопрос, следует ли вызывать полицию, Мариэтта лишь покачала головой, заявив, что это будет решено позже.

Дворецкий, тоже вернувшийся сюда, с удивлением и возмущением узнал о том, что здесь командовала какая-то Торризи, обманом проникнувшая во дворец. Сестра Джаккомина принялась гневно обличать его — в ее лексиконе появились такие слова, как «позор», «стыд», «вам следовало вспомнить о том, что у вас есть совесть». Под напором монахини дворецкий был вынужден отступить и, взбешенный легко угадываемой реакцией своего господина, стал налево и направо рассыпать проклятья на головы ни в чем не повинной прислуги, которая из сил выбивалась, приводя в порядок спальню синьоры.

Доктор Грасси, которого не приглашали во дворец вот уже года два, с тех пор как Элена мучилась мигренью, тщательно осмотрел ее, даже не успев отдышаться от странствования по бесконечным лестницам дворца. Для того чтобы снять приступ тяжелого кашля, он дал ей выпить столовую ложку какой-то темно-коричневой микстуры.

— Сильнейшее истощение, осложненное легочным заболеванием.

— Каковы ее шансы, доктор? — обеспокоенно спросила Мариэтта.

Доктор Грасси, одарив Мариэтту мрачным взглядом, развел руками.

— Все может произойти — вот что я могу сказать сейчас. Очень печально, что депрессия не была распознана раньше — для этого стоило лишь обратиться ко мне — и довела ее до такого тяжелого состояния.

— У нее не было никакой депрессии, доктор, — возразила Мариэтта и рассказала ему, что произошло с Эленой на самом деле. Выслушав ее, он пришел в ярость.

— Какая жестокость! — возмущался он. — Преступление! Но… — он поднял вверх указательный палец. — Как ни могу я осуждать действия синьора Челано, он должен быть немедленно выпущен из-под замка, и ему должна быть оказана помощь. Наверное, в результате падения он получил тяжелые травмы.

— Это будет непросто — где-то в суматохе потерялся ключ. А взломать эту дверь будет очень трудно.

— Но надо хотя бы попытаться это сделать! — не унимался доктор. — Где это помещение?

Доктор Грасси взял на себя организацию кампании по вызволению Филиппо из заточения, а Мариэтта вернулась к Элене.

Дыхание у Элены было затрудненным, они с Бьянкой подняли ее повыше на подушки. Сестра Джаккомина собиралась дать ей еще ложку коричневого снадобья, которое порекомендовал доктор Грасси.

— Бьянка все рассказала мне, — вздохнула монахиня и осторожно сунула ложечку с лекарством в бледные губы Элены. — У меня просто сердце разрывается на части, когда я думаю о том, что это бедное создание сидело там в темноте взаперти и изнемогало от голода в то время, как я, сидя в библиотеке, наслаждалась чтением или составляла каталог для этого аспида. Чем же это все закончится?

— Моя надежда — церковь пойдет на то, чтобы аннулировать брак Элены и Филиппо Челано, и Элену можно будет забрать отсюда. Вот тогда ваша помощь понадобится как никогда прежде.

Монахиня заботливо стерла каплю микстуры, стекавшую по подбородку Элены.

— Несомненно, я помогу, дитя мое. Ведь не зря же я за вас троих всегда молилась.

Мариэтта, почувствовав прилив нежности к этой доброй пожилой женщине, поцеловала ее в мягкую щеку, и та в знак благодарности кивнула головой, чуть не расплакавшись.

— Ой, — спохватилась Мариэтта. — Там же внизу Леонардо Савони должен ожидать меня! Я совсем про него забыла! Он, наверное, уже часа два меня дожидается.

— Иди и встреть его. Вот бедняга! То-то он удивится, когда узнает, что здесь произошло.

Мариэтта направилась вниз по главной лестнице, и ее догнала запыхавшаяся Бьянка.

— Мне так стыдно, — сдавленным от волнения голосом стала оправдываться девушка, — так стыдно, что я тебе в глаза смотреть не могу. — Она была готова расплакаться. — Если бы только могла знать, что ты так не доверяешь Филиппо, я бы сама догадалась, что вместо Элены подсунул другую! Элена сейчас не была бы в такой опасности! — Она кусала дрожащие губы. — Какая же я дура, что так вела себя!

Мариэтта обняла ее за плечи.

— Ничего, с кем такое не происходит. В жизни не раз чувствуешь себя дурой. И я тоже не исключение. А ты разве не понимала, что ты и мне жизнь спасла, а не только Элене? Ведь, не подоспей ты вовремя, я бы давно лежала там, вместе с ней.

— Когда Филиппо приказал мне отправляться в библиотеку и следить из окна, как ты будешь убегать, мне вдруг стало так страшно за тебя! Страшно и стыдно за то, что я наделала! Я никогда его еще в гневе не видела, и со мной он всегда был таким добрым, ласковым, но я не сомневалась, что он поступил бы с тобой очень жестоко. Я не могла бы этого вытерпеть! Я не поверила ему, что он просто так сможет отпустить тебя на все четыре стороны! Вот поэтому-то я и побежала наверх. А когда увидела… — Она осеклась. — Пожалуйста, поверь мне. Мне ведь так важно, чтобы ты поверила мне и простила!

— Я верю, Бьянка.

Бьянка и Мариэтта обнялись, и девушка вдруг напомнила о тех бумагах, которые торчали из сумки Мариэтты, которую та так и позабыла снять в этой суматохе.

— А что это у тебя? Может, заказы на новые маски?

— Да нет, — улыбнулась Мариэтта. — Это Элена заставила меня взять оттуда. Она зачем-то прятала за зеркалом. Ничего, сейчас мы с Леонардо изучим, что это такое.

В коридоре им встретился дворецкий, собиравшийся, судя по одежде, на улицу.

— Я иду за синьором Альвизе Челано, — с поджатыми губами сообщил он. — Мы уже пытались взломать эту дверь и топором, но безрезультатно. Надо где-то раздобыть второй ключ.

Кивнув, Мариэтта поспешила в Кремовую гостиную. При виде ее Леонардо вскочил. На его лице было написано облегчение.

— Что там у вас стряслось? — Когда она ему объяснила, он задумчиво потер подбородок. — Слава Богу, что Бьянка так и не сумела нанести ему удар ножом, а то бы ей пришлось отвечать. Впрочем, и этого с него хватит.

— А ему за Элену разве не достанется?

— Разумеется, ему придется ответить. Но ты не должна забывать, что мужу предоставлено право охладить пыл своей жены или укоротить ее излишне злобный язычок, на какое-то время заперев ее куда-нибудь.

— Да, но не морить же ее голодом!

— Нет, конечно. Это уже было бы убийством или покушением на него.

— А там я никакой еды не видела, а что до Элены, так она ослабла так, что даже напиться сама не смогла бы. — Мариэтта в гневе сжала кулаки. — Я никогда бы не могла поверить, что когда-нибудь мне придется вывалить на нашу Венецию такую кучу обвинений, а вот теперь, оказывается, могу. Что-то есть в этом городе, что подрывает основу правды и заставляет всех здесь лгать, изворачиваться, ненавидеть. И ты, и я тоже несем на своих плечах немалую часть ответственности за это, Леонардо.

— В каком смысле?

— А наши маски? Которые мы изготовляем и продаем? Мало того, что карнавал требует постоянных новых иллюзий, так простая баута дает возможность самым широким массам людей избегать ответственности за свои дела и поступки! Ведь не будь масок, сколько бы преступлений, обманов, просто проявлений нечестности не сошли бы им с рук! Никогда в жизни Филиппо не удалось бы выдавать кого-то за свою жену ни в Базилике, ни в опере, не имей он масок. И вообще такая отвратительная страшная ситуация просто не могла бы возникнуть в принципе.

— Но она все же возникла, — флегматично констатировал Леонардо, — и теперь и мне, и тебе придется все это расхлебывать.

Мариэтта, закрыв глаза, задумчиво провела ладонью по волосам.

— Ты прав, — согласилась она, пытаясь упорядочить ход своих мыслей. — Как я тебе уже говорила, та, которая выдавала себя за Элену, сейчас под охраной. И эта Минерва — явная помеха, какую бы систему защиты не предоставил Филиппо.

— Будь настороже, Мариэтта, — предостерег ее Леонардо. — Как только Филиппо вызволят из этой мраморной гостиной, он первым делом броситься выяснять, удалось ли скрыться обеим этим синьорам. И тут же постарается под любым предлогом отпустить Минерву.

— Если мы сумеем заручиться ее признанием в письменном виде и с подписью, это ему ничего не даст. Ты бы мог сделать это для меня?

— С радостью. А где она?

— А я сейчас ее велю привести. Ее пока заперли как воровку, по-моему, где-то на кухне. Она страшно перепугалась нашей Бьянки.

— А что это за бумаги вон там на столе?

Мариэтта взяла в руки стопку листков, которую она машинально бросила на стол, когда они доставили сюда Элену.

— Элена зачем-то их прятала. Она, кажется, считает, что они имеют отношение к Доменико.

Она разложила листки на столе, и Леонардо, придвинув подсвечник поближе, стал читать их. Но разобрать буквы было крайне трудно — слишком долго бумаги лежали в темном месте, в сырости и без доступа воздуха. Из-за сырости буквы расплылись, а бумага покоробилась. Кое-где остались небольшие фрагменты предложений, но смысл уловить было невозможно.

— Если эти бумаги могли оказать какую-то пользу Доменико, — с сожалением сказала Мариэтта, — то мы уже упустили этот шанс. Так что теперь остается лишь ждать, пока оправится Элена, и тогда можно будет определить степень их важности.

Леонардо собрал бумаги, и у него мелькнула мысль, что если Элена умрет, то им уже никогда не узнать, о чем здесь написано.

— Вот что, я должна показать все это Себастьяно. Может быть, хоть что-то удастся разобрать с его помощью.

Судя по всему, Леонардо был настроен не столь оптимистично. Мариэтта усталым движением провела по лбу, словно вспоминая о чем-то, потом выпрямилась. Вызвав слугу, она велела ему доставить к ней их пленницу.

Альвизе был поглощен чтением газеты, пестревшей политическими новостями, когда в его дом прибыл запыхавшийся дворецкий его брата Филиппо. Франция находилась в состоянии войны с Австрией, и театром военных действий должен был стать Аппенинский полуостров. Он читал о том, что генерал Бонапарт постоянно прибирал к рукам все новые и новые территории, и во Францию рекой текло золото и сокровища побежденных. Венецианская республика тоннами отправляла этим потерявшим всякий стыд галлам продовольствие, но платить Бонапарт, как видно, не торопился. Да, много же, наверное, неоплаченных счетов этого выскочки-корсиканца накопилось сейчас у дожа! Альвизе считал все происходящее за пределами Венецианской республики ерундой, глупостью, иногда достойной даже сожаления. И в этом смысле он вряд ли сильно отличался от большинства своих братьев венецианцев. Нет, эти войны были не для Венеции. Невеста Моря была и оставалась вне этих распрей!

Когда дворецкого препроводили в покои, Альвизе, отложив в сторону газету, встал спиной к роскошному мраморному камину, заложив руки за спину и широко расставив ноги. Ему казалось, что он знал причину появления здесь дворецкого Филиппо.

— Ты пришел сообщить мне, что моя свояченица скончалась?

— Нет, синьор, хотя доктор прибежал во дворец сегодня, едва наступил вечер, и вообще, столько у нас суеты. Я пришел к вам по поводу моего господина синьора Челано. Если верить синьоре Торризи, синьор Челано сейчас заперт в мраморной гостиной, в этой потайной комнате, вход в которую из его спальни.

— Что-о? — Глаза Альвизе недоверчиво прищурились. — Синьоре Торризи? Что ты тут мне небылицы рассказываешь? Хочешь, чтобы я в эту чушь поверил?

Дворецкий, казалось, оскорбился.

— Синьор! Я отвечаю в доме Челано за всех слуг и лакеев! Я честно заявляю вам лишь о том, что точно мне известно или что мне пришлось видеть воочию. Синьора Торризи проникла во дворец под предлогом доставки масок для синьора Челано из лавки Савони и внезапно взяла все в свои руки.

— Что за дьявольщина такая?

— У вас есть еще один ключ для той, второй, внутренней двери, которая за шкафом в спальне синьора Челано? А то мы уже пытались ее взломать и ломом, так и лом ее не берет.

— Нет у меня такого ключа. — Альвизе, отойдя от камина, нервно ходил по гостиной. — Пошли, остальное расскажешь мне по дороге.

Осмотрев плоды работы над дверью в мраморную гостиную ломом и топорами, побеседовав с доктором, представившим ему полный отчет о происшедшем, Альвизе направился к больной. Надо было по крайней мере выставить эту нахалку Торризи из их дома, да и попытаться отпустить пленницу, игравшую роль Элены. Филиппо явно не обойдется без его помощи, когда его вызволят оттуда. Следовало бы поставить об этом в известность и Алессандро, его тоже нельзя не принимать во внимание. Альвизе очень хорошо мог представить себе, как отреагирует его брат-кардинал на скандал, связанный с именем Челано. Ведь на дворе уже был восемнадцатый век, а не четырнадцатый, когда любые кровавые дела были способны даже скорее прославить имя дворянина, не то что очернить его.

Сестра Джаккомина открыла на стук Альвизе Челано и, явно не собираясь впускать его в спальню Элены, вышла ему навстречу, плотно прикрыв за спиной дверь.

— Доктор запретил мне пускать кого-либо к ней! — тоном, не терпящим возражений, заявила она.

— Я здесь не для того, чтобы навещать больных синьор. Я пришел заявить вам о том, чтобы синьора Торризи, а мне доподлинно известно, что она находится здесь, немедленно покинула пределы дворца.

Это вызвало весьма бурную реакцию сестры Джаккомины. Она бросилась в настоящую битву с Альвизе. Ее статус не позволял ей демонстрировать свой гнев, но, если речь заходила о защите прав выпускницы Оспедале! Ну уж нет! Она с пеной у рта доказывала, что Мариэтта — опытная сиделка, назначенная самим доктором Грасси ухаживать за Эленой, и она тоже, что Мариэтта — опытная сиделка, что знает толк в том, как ухаживать за больными, что она близкая подруга синьоры Элены Челано с самого детства, и вообще здесь идет речь о жизни и смерти!

— Или вы действительно жаждете, чтобы мечта вашего злодея-братца преждевременно вогнать Элену в гроб стала явью?

Альвизе поднял вверх руки, признав свое поражение. Пока. Эта кругленькая, как головка сыра, монахиня может стать очень серьезным свидетелем обвинения против Филиппо, и было бы просто самоубийственно глупо вступать с ней в конфликт.

Оставив ее в покое, он отправился встретиться с Минервой, которой Филиппо уготовил роль Элены.

— Я уже все рассказала, все без утайки, — всхлипывала она, страшно запуганная угрозами и обещаниями отправить ее в камеру пыток и горько сожалевшая о том, что решилась поучаствовать в этом спектакле, обернувшемся тяжким, преступлением, раздосадованная тем, что ей пришлось подписать письменное признание. — Это не моя вина, что синьор Челано задумал погубить свою жену таким жестоким способом. Он нам сказал, что просто хочет ее проучить, не желая, чтобы это стало достоянием широкой публики, и когда она станет сговорчивее, он непременно освободит ее.

— Не лги!

Ее голубые глаза утопали в слезах.

— Я и не лгу! Я клянусь вам, что говорю чистую правду! Синьор Челано говорил, что это не продлится долго. Думаете, мне нравилось сидеть там взаперти? Мне и самой уже стало казаться, что это меня наказывают, а не синьору Челано. Я чуть не свихнулась от скуки. Для Джиованны — для той, что с гуся вода — она-то могла время от времени выходить из этого дворца. Я же лишь два раза вышла в свет. Ах как мне было страшно — ведь он грозил, что отправит меня в тюрьму, если я убегу. Ох, какой же страшный человек этот ваш братец!

Альвизе прекрасно понимал, что это убогое создание — не больше, чем жертва этих запутанных махинаций его брата Филиппо, но продолжал настаивать на своем.

— Ты не могла не чувствовать, что все это чрезвычайно подозрительно, что от тебя скрывают что-то серьезное?

Глаза ее беспокойно забегали.

— Да нет, нет же! Я ничего, ничего не подозревала.

Его терпение было исчерпано. Собственно, она ему все выложила, что он желал знать. Он открыл перед ней дверь.

— Убирайся!

Она на мгновение бросила на него полный недоумения взгляд, затем бросилась наутек. Но он, поймав ее за полу накидки, притянул к себе и угрожающим шепотом произнес, глядя ей прямо в глаза:

— Одно твое слово о том, что ты видела или слышала в этом дворце и… — он сделал паузу. — И ты однажды утром всплывешь в каком-нибудь из каналов. Ясно?

Отшвырнув ее от себя, Альвизе стоял и смотрел, как Минерва, путаясь в полах платья, стремительно сбегает вниз по лестнице.

В розовой мраморной гостиной Филиппо пытался уползти от того места, куда свалился, несмотря на страшную боль во всем теле и в особенности в ноге, ему все же ценой невероятных усилий удалось освободиться от сковывающих движения складок упавшего занавеса. Это был тяжелый труд — сантиметр за сантиметром взбираться на ступеньки, ведущие вверх, к выходу. Он не особенно беспокоился по поводу своих ран — они были далеко не смертельны, но знал, что не сможет самостоятельно передвигаться очень и очень долго. Это еще хорошо, что он, падая, свалился не на мраморный пол, а на превратившийся в мягкую кучу занавес, иначе он неминуемо бы сломал шею.

Боль донимала его, но он был закаленным человеком. Ему не раз в жизни приходилось терпеть и боль посильнее. Вряд ли его последняя стычка с Антонио Торризи имела своим результатом страдания меньшие, чем те, что он переживал в эту минуту. Его неуемная сила воли и, кроме того, недюжинная физическая сила, помогали ему на одних изодранных в кровь локтях добраться почти до дверей — ноги отказывались повиноваться ему.

Справляться с физическими мухами помогала и злость. Перелом, от которого ему казалось, что его левую ногу раздирают раскаленными щипцами, лишь укрепил его в решимости продолжать начатое. В его мозгу роились безумные планы отмщения Бьянке, так подло обманувшей, предавшей его; Мариэтте Торризи, чье вмешательство еще аукнется ему страшными расходами на гонорары лучшим адвокатам Венеции, на Элену… Впрочем, Элена вряд ли теперь оклемается настолько, что сможет выдвинуть против него ясные и убедительные обвинения.

Со стоном он опустил голову на ноющую руку и попытался собрать воедино свои расплавленные болью мысли. Ему казалось, что пришла и его очередь испытать те же адские муки, какие выпадали на долю тех, кого подвешивали в зале с красными стенами Дворца дожей за тяжкие преступления — какая злая шутка судьбы, что и в этой гостиной стены из мрамора того же цвета! Или, может быть, его сейчас пытали на старинной дыбе? Иногда он впадал в забытье, что ненамного облегчало его муки, но потом снова приходил в себя, не осознавая в первые мгновения, где находится. Придя в себя, он сосредоточивался на том, как будет преодолевать очередную ступеньку.

Целью его было добраться до последней ступеньки наверх, где он надеялся привлечь внимание громким стуком в дверь, барабаня до тех пор, пока кто-нибудь из слуг не услышит его. Он никогда не расставался со своим кинжалом в ножнах, и его массивная рукоять, если бить ей по двери, сделает стук громким. Вся его надежда была на то, что дворецкий сообразит послать за Альвизе. Однажды их отец, это было очень давно, собрал всех братьев, кроме этого дурачка Пьетро, которого к тому времени уже успели спровадить подальше от дома, и рассказал им секрет шкафа и второй двери в эту гостиную. Поскольку гостиная служила, главным образом, в качестве личного борделя главы дома, женская половина не была информирована обо всех этих премудростях. Но Марко однажды посвятил Лавинию в тайну этой гостиной, убоявшись, видно, что братья когда-нибудь возьмут да и запрут его в ней из мести. Если бы только она была здесь — она действительно знала, как обходиться с этим замком. Филиппо от души пожалел, что не внял тогда ее просьбе и не допустил во дворец, оставив ее заживо гнить в пустом доме матери. Новый приступ боли заставил его сжать зубы и закрыть глаза.

Первый удар чем-то тяжелым в дверь заставил его в первую секунду подумать, что рушатся стены, но потом сообразил, что в дверь, видимо, бьют ломом или кувалдой. Надо было как-то поторопить тех, кто пытался добраться до него, дать им сигнал. Его постоянно преследовал страх, что он вот-вот свалится вниз, и поэтому Филиппо старался прижаться к стене. Как же трудно было ориентироваться в этом черном, как китайская тушь, мраке. Дрожа, он потянулся за кинжалом.

Но это движение вызвало во всем его теле такую боль, что он вновь потерял сознание, и кинжал выскользнул из его пальцев. Филиппо обмяк, и не заметил, как соскользнул вниз на несколько ступенек, и вдруг почувствовал, что сваливается с лестницы. Падая, он судорожно хватал рукой воздух, но на сей раз не было занавеса, который мог бы смягчить удар. Он страшно ударился затылком о мраморный пол внизу и замер.

Когда Альвизе возвращался в спальню Филиппо из кухни, где беседовал с Минервой, ему навстречу вышел дворецкий. Он был бледен.

— Только что нам удалось взломать дверь той гостиной, что за шкафом, синьор Альвизе. Я сожалею, но вынужден сообщить вам дурную весть: мы обнаружили вашего брата мертвым.

Альвизе известил Алессандро, находящегося в Риме, и Пьетро, который был в Падуе, о кончине их брата. Витале, давно погрязший в пьянстве, заливался слезами, как бамбино[1], когда ему сказали о том, что Филиппо погиб, хотя они никогда и не жили с ним душа в душу. Одна из вдов, близких знакомых семьи, предложила привезти в Венецию Лавинию, поскольку та никогда бы не решилась поехать по собственной инициативе.

Лавиния, находясь ближе остальных, приехала первой. Когда она увидела, в каком состоянии пребывала Элена, ужасно расстроилась и причитала ломая руки. Лишь один раз они сумели побеседовать с Мариэттой относительно Филиппо.

— Если бы вы мне не объяснили, как проникнуть в эту потайную гостиную, — признавалась ей Мариэтта, когда они беседовали с глазу на глаз, — Элена до сих пор бы оставалась там и к этому времени, конечно, уже была бы мертва.

— Тогда я не жалею, что все же решилась открыть вам секрет Челано, хотя наша мать ужасно недовольна моим поступком.

— Мать? Но ведь она умерла, Лавиния.

Лавиния опустила взор на свои беспокойные руки.

— Нет, — глухо произнесла она, — в этом доме ее призрак будет жить вечно.

Следующим пожаловал Алессандро. Альвизе вкратце объяснил ему, что произошло, отправив с гонцом в Рим письмо для него, но теперь кардинал желал вникнуть во все детали. Выслушав все в подробном изложении, он поднялся с кресла и прошествовал к окну.

— Какая ужасная катастрофа. Что именно успело уйти за стены дворца?

Альвизе пнул ногой полусгоревшее бревно в камине.

— За стены дворца? Я думаю, ничего. Что касается прислуги, то они прекрасно научены держать язык за зубами, да и доктор не станет разглашать ничего. Я официально объявил о том, что смерть Филиппо произошла в результате несчастного случая, что, собственно говоря, и имело место. А какие обстоятельства сопутствовали этому, это, в конце концов, никого, кроме нас, не касается.

— А синьора Торризи? Она что, горит желанием доставить нам много хлопот?

— Синьора Торризи может поступать, как считает необходимым. Она располагает письменным признанием с подписью той, кого Филиппо заставил играть роль Элены, но, по-моему, это не входит в ее планы. Теперь, когда Элена стала вдовой, единственной заботой Мариэтты Торризи — избежать скандала, любого, поскольку это может лишь навредить Элене, которой и так достаточно пришлось испытать. — Альвизе подошел к окну и стал рядом с братом. — Чего я не могу понять, так это почему Филиппо в свое время не обратился к тебе за помощью в аннулировании этого брака.

Алессандро тяжело вздохнул:

— Он обращался, но я запретил и говорить об этом.

— Ах, вот оно что! — Альвизе удивленно поднял бровь и прислонился плечом к стене. — Меня озадачило и то, почему Филиппо так долго тянул с Эленой. Один из его людей доставлял ей регулярно еду, воду и все остальное, в чем она нуждалась. Я сам побывал в этой гостиной внизу и осмотрел все.

Кардинал, сжав руку в кулак, ударил по массивной раме окна.

— А вот это мне понятно! Просто у него не хватило духу быстро покончить со всем этим.

— Но с чего бы это? Филиппо ведь был не из впечатлительных.

— Все это так, но в нем всегда была какая-то слабость, которую он никогда не желал в себе признавать. — Алессандро отошел от окна. Бессмысленно было объяснять теорию о том, что любовь Филиппо к Элене была страшно запутанным чувством. — А что эта девушка, Бьянка, или как там ее, о которой ты писал мне? Где она сейчас?

— Пока остается здесь и помогает ухаживать за Эленой. У меня не вызывает сомнений, что Филиппо намеревался сразу же жениться на ней, как только освободится от Элены. Мне несколько раз приходилось видеть ее здесь, если случалось зайти к нему, и нетрудно было заметить, что он от этой девчонки без ума. Именно поэтому он и поселил ее во дворце.

— И ты описал все это и в письме к Пьетро?

— Да.

— Значит, все теперь будет зависеть от него, как только он прибудет сюда. Все решения отныне принимает он, но я только не могу в толк взять, как он станет разрываться между своей Падуей и Венецией. Филиппо был обязан сделать его своим преемником, если остался бы бездетным. Это было решено после той самой дуэли, когда наш младший братец вылечил его и спас ему глаз. А до тех пор в преемниках ходил ты.

— А меня нисколько не разочаровывает такой поворот событий. Вот уж чего мне меньше всего хотелось бы, так это взвалить на себя ответственность за дом и все обязанности, которые с собой несет сенаторское кресло. Но узнай бы об этом мать, она бы в гробу перевернулась.

Алессандро помрачнел.

— Ладно, хватит об этом. Где сейчас Элена? Я хочу видеть ее.

Когда они поднимались по лестнице, Алессандро с раздражением передавал ему события последних дней, связанные с его следованием из Рима в Венецию. Ему пришлось оказаться недалеко от расположения французских войск, и один офицер-француз придирчиво изучал его бумаги, желая убедиться, что он не шпион. Каким же унижением это было для Алессандро! Дойдя до спальни Элены, Альвизе оставил его у дверей.

Когда Алессандро подошел к постели Элены, он едва узнал в этой страшно исхудавшей, похожей на старуху женщине когда-то цветущую красавицу-жену Филиппо Челано. Несмотря на свою извечную спесь и холодную сдержанность, Алессандро все же не до конца утратил способность к сочувствию.

— Бедное дитя мое, — скорбно произнес он, возложив руку на лоб Элене.

Она грустно улыбнулась ему.

— Мне уже лучше, — прошептала она.

Преклонив колено у ее постели, он помолился за ее скорое выздоровление, а Мариэтта стала на колени с противоположной стороны. Закончив молиться, Алессандро встал, он благословил Элену, после чего отвел Мариэтту в сторону.

— Я очень тронут тем, что вы проявили такое участие в судьбе Элены и что это помогло избежать скандальных последствий. У меня нет сомнений в том, что Элена обязана вам своей жизнью.

— Я всего лишь одна из троих, кому она также обязана жизнью.

— Тем не менее это достойный конец вендетте.

— Вендетта не может так просто закончиться до тех пор, пока мой супруг, невинно осужденный, томится в застенках.

— Челано не имеют к этому никакого отношения.

— У меня на этот счет мнение совершенно противоположное, — твердо произнесла Мариэтта.

— Вы располагаете какими-нибудь доказательствами причастности Челано, кроме вашей веры в это?

— К несчастью, нет.

— В таком случае, бессмысленно распространяться на эту тему. — В голосе Алессандро появились ледяные нотки. — И посему советую вам оставить эту враждебность по отношению к Челано, приобретенную, несомненно, в результате вашей принадлежности к клану Торризи, и посвятить себя делам, более свойственным женщине. Ведь, если не ошибаюсь, у вас две дочери?

— А что, если бы у меня был бы еще и сын?

— Это, на ваше счастье, остается длявас лишь гипотетическим вопросом, поскольку в настоящее время я не осмелился бы оценить его жизнь и в один дукат. Покойный Филиппо никогда не внимал моим призывам к миру, и, к сожалению, есть и другие Челано, которые не потерпели бы возрождения дома Торризи. Похоже, что и Пьетро, будущий глава дома, не станет менять этот статус-кво. Как нынешнему главе дома, ему придется ломать голову и над более важными проблемами.

Его слова сильно охладили пыл Мариэтты.

Как только выдавалась возможность, Мариэтта прибегала к Ддрианне навестить детей. Однажды она с ужасом увидела, что кроватка Данило пуста. Где он? Ее никто ни о чем не предупреждал.

— Где Данило? — закричала она, стремительно обернувшись к Адрианне, которая вошла в комнату следом за ней.

— Успокойся, Франческа приезжала в Венецию погостить у своей свекрови и свекра. Уезжая домой, она забрала Данило. — Адрианна ласково положила руку на плечо Мариэтты. — Так надо, дорогая.

Мариэтта закрыла лицо ладонями.

Родственники семьи Челано отовсюду стали прибывать во дворец на похороны. Вначале всех приводило в смятение то, что во дворце находится одна из этих Торризи и ухаживает за больной женой Филиппо, но Алессандро тут же подавил все эти оппозиционные наскоки, хотя и не полностью — крытое недовольство продолжало тлеть, подобно горящему изнутри торфяному болоту. Общее мнение было таковым, что с прибытием Пьетро все уладится — он-де тут же отправит отсюда эту Торризи. А пока, хоть все родственники и носили траурную одежду, это отнюдь не мешало им насладиться радостью встречи друг с другом. Некоторые разместились под крышей Альвизе, несколько отдаленных ветвей нашли приют у Витале, в распоряжении которого находились лучшие в Венеции винные погреба, что в значительной мере смягчало неудовольствие от общения с этим шумливым и вздорным хозяином.

Бьянка шла через вестибюль дворца, когда слуги стали вносить багаж, и поняла, что прибыл кто-то еще из родственников Челано. Из вежливости она остановилась, чтобы приехавший не оказался бы перед необходимостью созерцать ее спину, и тут в дверях она увидела высокого, стройного, молодого человека, довольно симпатичного, с живыми карими глазами, дружелюбно взиравшими на мир из-под изогнутых бровей, красивой формы ртом, густыми темными волосами, которые, не собери их в пучок на затылке, непременно бы струились у него по плечам. Бьянка мгновенно узнала в нем представителя семьи Челано — в лице его было много общего с остальными братьями — еще до того, как он произнес эту фразу:

— Добрый день, синьорина. Я — Пьетро Челано.

Он тут же определил, кто она. Этот скромный, потупленный взгляд из-под длинных ресниц, румянец смущения, аккуратно причесанные волосы, наконец, красное платье Оспедале — все в ней выдавало ученицу из Пиета. Впрочем, это могло бы стать для него косвенным напоминанием о жене его брата Элене и о ее заточении, повлекшем за собой и гибель Филиппо. В общем, следовало быть настороже.

— Меня зовут Бьянка. Я флейтистка из школы Оспедале делла Пиета. — Она не желала подчеркивать свою близость к Челано. — А в настоящее время я ухаживаю за больной Эленой.

Он пдошел к ней поближе.

— Как она?

— Она тяжело больна.

— Надеюсь, я смогу ей помочь и облегчить ее страдания.

— Ее уже лечит хороший доктор. — Прозвучало это в тоне категорического отказа.

— Не сомневаюсь, — бросив взгляд на служанку, ожидавшую его, чтобы проводить в покои, он поклонился Бьянке. — Мы еще встретимся за ужином.

Она не стала извещать его о том, что ни она, ни Мариэтта не бывают за общим столом, а ужинают и обедают в небольшой гостиной, примыкающей к спальне Элены.

Через полчаса Пьетро, успев за это время принять ванну и переодеться с дороги, сидел у постели больной Элены. И хотя она не знала его, поскольку раньше они никогда не виделись, она встретила его улыбкой.

— Я — Пьетро, Элена.

— Вы приехали, чтобы навестить меня, — прошептала она слабым голосом. — Как мило. — Она снова закрыла глаза.

Он вопросительно посмотрел на сидевшую напротив Мариэтту. Подле нее уселась и Бьянка. Мариэтта отрицательно покачала головой, как бы говоря ему, что Элене ничего не известно о смерти Филиппо. Доктор Грасси запретил сообщать ей об этом.

И в этот момент Элена, судорожно глотнув, стала жадно ловить ртом воздух, все ее тело стали сотрясать судороги — приближался очередной приступ изматывающего кашля. Мариэтта вскочила на ноги, но Пьетро опередил ее и удерживал в своих руках, пока приступ не миновал. Затем, попросив Мариэтту усадить Элену чуть повыше, он извлек из кармана слуховую трубку и, приставив ее к груди, а потом к спине Элены, внимательно прослушал ее. Когда она снова улеглась на подушки, Пьетро какое-то время оставался стоять в раздумье. Мариэтта снова натянула покрывало на грудь Элены.

— С каких пор Элена страдает этим кашлем? — осведомился он.

— С тех пор, как вытащили из этой темницы, — несколько вызывающе ответила Мариэтта.

— В таком состоянии у нее в любой момент может остановиться сердце. Что она принимает? — Не дожидаясь ответа, он взял флакончик с лекарством, рекомендованным доктором де Грасси, который ему подала Бьянка. Вынув пробку, он понюхал содержимое.

— Это не поможет.

Он вышел из спальни и через несколько минут вернулся с каким-то золотистым порошком собственного приготовления, дал чайную ложку Элене.

— Давайте ей по столько же каждые три часа, — рекомендовал он Мариэтте и, повернувшись к Бьянке, добавил: — Вы ведь эксперт по части открывания окон, если я не ошибаюсь. Так что откройте-ка их сейчас. Пациентку не следует лишать воздуха.

Бьянка настороженным взглядом посмотрела на него.

— Что вы имеете в виду, называя меня экспертом?

Он подошёл к ней.

— Тут, кажется, никто не знает, куда запропастились ключи от той красной мраморной гостиной, что внизу, как раз в тот вечер, когда там разбился Филиппо. Мариэтте было не до того — она занималась Эленой, вероятно, кто-то запер его там и выбросил ключ. В воду, например. Как вы думаете, что, если бы пройтись по дну канала Гранде, их можно обнаружить или нет?

В глазах Бьянки вспыхнул недобрый огонек.

— Ведь вы знаете, что это была я, не так ли? Да, это я выбросила ключи. Я хотела запереть его в таком месте, откуда он уже никогда и никому не сможет причинить зла!

Мариэтта с озабоченным видом шагнула к ним.

— Все произошло в таком угаре!

— Уверен, что ничем иным объяснить это невозможно, — довольно равнодушно согласился он и, повернувшись, направился к двери, бросив через плечо, что скоро вернется.

Бьянка раскрыла окно, раздумывая, что же еще известно этому ясновидцу.

Пьетро зашел еще раз после обеда. И Мариэтта, и сестра Джаккомина без труда догадались по его виду, как беспокоило его состояние Элены. Измерив пульс, он распорядился, чтобы на лоб Элене положили влажную салфетку и постоянно меняли ее. Перед тем как отправиться спать, он еще раз побывал у них.

— Если Элене станет хуже, обязательно поднимите меня, — предупредил он Мариэтту.

Молодой доктор из Падуи как в воду смотрел — в два часа ночи за ним примчалась запыхавшаяся Бьянка и принялась трясти его за плечо.

— Проснитесь! Проснитесь! Элене очень плохо! Как бы она не умерла!

Поспешно встав с постели, Пьетро накинул халат и, захватив с собой саквояж, поспешил в спальню Элены. До самого утра они выбивались из сил, спасая измученную болезнью женщину.

— Она не хочет бороться! Не хочет выжить! — в сердцах воскликнул он однажды.

Перед самым рассветом Элене стало совсем плохо, можно было подумать, что вот-вот наступит конец. Мариэтта взяла ее тонкие похолодевшие руки в свои.

— Нет, Элена! Нет! Подумай о Елизавете! О Никколо! Они же ни разу не видели друг друга! Как ты можешь оставить их?

Сестра Джаккомина после этого еще долго вспоминала, что Элену спас горячий призыв Мариэтты, и она сама тоже свято в это верила. Что же касалось Пьетро, он видел в этом обычное стечение обстоятельств — просто пылкие слова Мариэтты по времени совпали с кризисом.

— То, что температура спала, ни в коей мере не значит, что она теперь вне опасности, — предостерег Пьетро Мариэтту от излишнего оптимизма вечером того же дня. — Всегда есть опасность рецидива. Ей необходим полный покой и тщательный уход.

— Мне бы хотелось пригласить сюда ее камеристку, которую совершенно безосновательно уволил Филиппо, — сказала Мариэтта, когда речь зашла о необходимости подменить ее.

— Это будет правильнее всего.

— Да, но в этом случае Бьянке придется возвратиться в Оспедале.

Он покачал головой.

— Мне бы хотелось, чтобы все оставались здесь до полного ее выздоровления.

Когда Бьянка услышала слова Пьетро, у нее возникло смешанное чувство. С одной стороны, ей хотелось ухаживать за Эленой, она не сомневалась, что здесь нуждались в ее помощи, но с другой — она жаждала покинуть этот ужасный дворец и была готова молиться, чтобы нога ее никогда больше не ступала на его порог.

В день похорон Пьетро объявил о своем намерении остаться во дворце. Он не имел привычки говорить громко или раздраженно, но это лишь способствовало росту уважения к нему и его авторитету. Прислуга тут же кидалась выполнять все его распоряжения — они прекрасно понимали, кто теперь этот молодой доктор из Падуи, но вскоре всем стало понятно, что он из совершенно другого теста, нежели остальные его братья и, в особенности, покойный Филиппо. Доктор Грасси, который был наслышан о достижениях Пьетро в области медицины, считал честью для себя следовать его рекомендациям в лечении Элены. После того как та стала принимать рекомендованные Пьетро снадобья, кашель почти прекратился, улучшился и сон. Травяные отвары стимулировали ее аппетит, и вскоре она уже могла есть легкую пищу. Бывало и так, что Пьетро самолично отправлялся на кухню и готовил что-нибудь для своей пациентки.

Мариэтта была убеждена, что Элена ничего, не могла помнить из того, как проходило ее спасение, но наступил день, когда она начала расспросы.

— Где Филиппо?

Мариэтта наклонилась к ней.

— Его больше нет.

— Он разбился насмерть?

— Полагают, что он упал во второй раз, и только после этого скончался.

Элена в ужасе закрыла глаза.

— Какой кошмар!

— Постарайся об этом не думать.

На другой день она спросила о Доменико.

— Почему он не приходит ко мне?

— Он не может прийти к тебе, — печально ответила Мариэтта. — Доменико все еще в тюрьме. Сегодня я послала ему письмо, в котором сообщила, что нахожусь здесь и ухаживаю за тобой.

— А как же документы? — Элена попыталась усесться. — В них все сказано. Я перечитала их, выучила чуть ли не наизусть. Ты должна показать их дожу!

Элена была так взволнована, что Мариэтте не сразу удалось успокоить ее.

— Ничего, не волнуйся, когда ты оправишься, мы все еще раз подробно обсудим.

Это несколько успокоило Элену, но Мариэтта видела, что ее подруга настроена решительно и не собирается удовлетвориться лишь ее заверениями.

Алессандро оставался в Венеции еще довольно долго, пока не обсудил с Пьетро все вопросы, связанные с его новым статусом. Перед тем как отправиться в Рим, у него состоялся разговор с Лавинией.

— Как тебе известно, — начал он, — завтра я отправляюсь.

Она безрадостно кивнула.

— И ты завезешь меня к матери по пути в Рим?

Он понял, что она имеет в виду.

— Твои обязанности в этом аспекте исчерпаны, Лавиния. Пьетро сделал мне одно хорошее предложение относительно того, как устроить твое будущее. Мы все помним, что в молодости ты хотела дать обет. Так вот, теперь еще не поздно. На окраине Рима есть один монастырь, расположенный в очень красивом и тихом месте. Монахини выращивают урожай на пропитание бедным и цветы, которые продают, раздавая нуждающимся вырученные деньги. Тебе не хотелось бы отправиться туда?

Ее лицо осветила радость, и от восхищения она была готова захлопать в ладоши.

— Неужели я смогу туда поехать, Алессандро? Неужели я уже никогда не вернусь в этот ненавистный мне дом?

— Нет, ты освободилась от него. В Рим мы поедем вместе.

— Ты знаешь, я ведь всегда любила работать в саду, Пьетро это известно, — с радостью говорила она, — но мать никогда не одобряла этого, ей не нравилось, что я копаюсь в земле, как простолюдины, и она запрещала мне.

— Значит, можешь сказать своей служанке, чтобы она начинала упаковывать все, что тебе необходимо взять с собой.

То, что Лавиния отправится в монастырь, было колоссальным утешением для Алессандро. На протяжении всего пути в Рим она беспрестанно болтала о том, как окапывать различные растения, как поливать цветы, подрезать кусты, как высевать семена, какие цветы она любила больше всего и какие овощи давали самый большой урожай. Алессандро понял, что все эти годы она не выпускала из рук книг по садоводству и огородничеству.

Если бы один только доктор де Грасси пользовал Элену, то ей пришлось бы провести в постели добрых несколько месяцев, но Пьетро однажды вдруг велел ей встать и усадил ее в мягкое кресло возле камина. Бьянка тут же набросила ей на ноги большой плед.

— Как приятно! — Улыбнулась ему Элена. — Я уж думала, что прикована к постели до конца дней своих.

— Но на сегодня достаточно десяти минут, а потом вы снова должны улечься в постель. — Пьетро сидел в кресле напротив, возложив руки на подлокотники, и ободряюще кивал ей. — Мы будем увеличивать время постепенно, чтобы вы не слишком уставали.

— Нет, нет, я не буду уставать, обещаю, — улыбнулась она. Когда Пьетро ушел по своим делам, она безмятежно положила голову на спинку.

— Какой милый человек! Вероятно, они и решили услать его подальше от себя, потому что у него такое же доброе сердце, как и у Лавинии.

Бьянка, кроме которой в комнате никого не было, промолчала.

Пока лишь Адрианну допустили навестить Элену, но когда она стала быстро поправляться, к ней начала приходить и Елизавета, которую приводила Адрианна. Эта идея принадлежала Мариэтте. Перед тем как Елизавета отправилась навестить Элену, Мариэтта объяснила девочке, что тогда возле Базилики была не она, но, судя по всему, это оказалось излишним. Едва Елизавета стала на пороге комнаты, где находилась Элена, и та улыбнулась ей, ребенок радостно бросился к ней, раскрывая на ходу объятия.

— Элена! Ты вернулась! Не уезжай больше никуда!

Готовая и плакать, и смеяться, Элена обняла и впервые с тех пор, как та была грудным ребенком, поцеловала свою родную дочь.

Между тем, в мире становилось неспокойно. Элена стала замечать по мере выздоровления, что пока она находилась в заточении и болела, круто изменилась политическая ситуация, и эти изменения продолжались и по сей день. Французы подписали перемирие с Австрией, и отношение генерала Бонапарта к Венеции с каждым днем становилось все более агрессивным. Элена с нетерпением ожидала возвращения Пьетро с первого в его жизни заседания Большого Совета. Как только он появился на пороге ее спальни, Бьянка, находившаяся при ней, сразу же оставила их наедине.

— Как все прошло? — нетерпеливо осведомилась Элена.

В ответ Пьетро спокойно улыбнулся и покачал головой.

— Я не в большом восторге от того, как вел себя дож на заседании. Это человек нервозный, обеспокоенный и нерешительный. В такое суровое время Венеции нужен человек волевой, настоящий лидер.

— Но дож — должность пожизненная.

— Тем больше оснований для сожаления. Республика сейчас в огромной опасности, и в последнее время эта опасность постоянно возрастает.

— Муж Мариэтты давно предупреждал об этом.

— Поэтому дом Торризи и рухнул, — сухо прокомментировал Пьетро.

Элена наклонилась к нему.

— Доменико был и остается верным патриотом, и никогда не был предателем! Он пал жертвой заговора Филиппо Челано, который сплел вокруг него сеть интриг и даже пошел на то, чтобы обзавестись за деньги лжесвидетелями. Именно поэтому Доменико и угодил в тюрьму.

Пьетро внимательно смотрел на нее несколько мгновений, прежде чем ответить на ее тираду.

— Пожалуйста, расскажите мне все, что вам об этом известно.

Когда она закончила, он спросил, сможет ли Мариэтта показать ему эти бумаги, так сильно пострадавшие от влажного воздуха гостиной, где она содержалась под замком.

— Да, думаю, что сможет. Ее приятель Себастьяно недавно вернул их ей, поскольку они совершенно непригодны для использования, даже если принимать во внимание, что я помню их почти слово в слово. Что еще я могла сделать для нее?

— У меня в Падуе есть один приятель. Он эксперт в деле расшифровки малоразборчивых документов. Он занимается, главным образом, древними рукописями, но я не вижу причины, почему бы ему не попытать счастья и с бумагами из шкафа Филиппо. Скажите, а те, которые вы положили взамен, как я понимаю, целы?

Элена заверила его, что скорее всего так и есть, и Пьетро, прежде чем отправиться спать, следуя указаниям Элены о местонахождении тайника, смог убедиться, что Филиппо так и не притрагивался к ним. Среди них Пьетро обнаружил несколько писем, которые были адресованы некоему Николо.

Мариэтта принесла Пьетро стопку бумаг, но, прежде чем вручить их ему, она решила задать один вопрос, на который ожидала прямого ответа.

— Какова ваша цель, если вы вдруг решили отправить эти документы на исследование? Вы действительно заинтересованны в том, чтобы восстановить доброе имя Торризи, которое в течение нескольких веков предавалось Челано анафеме или только желаете убедиться в том, что ваш брат виновен, а затем уничтожить документы?

Он нисколько не был оскорблен ее прямотой, скорее, даже наоборот.

— Если ваш муж был несправедливо обвинен в результате тайной акции Челано, то мой моральный долг — выяснить, как обстояло дело в действительности, чего бы это ни стоило.

Она поверила ему. С самой первой встречи Мариэтта поняла, что Пьетро — белая ворона в семье Челано, он не отягощен косными традициями рода в отличие от остальных его представителей.

— Если вы сумеете доказать абсолютную невиновность моего мужа, я буду вам вечно благодарна, И еще одно. Если я скажу вам, что вендетта до сих пор жива?

— В таком случае, я отвечу, что у вас есть сын. И что вы скрываете его в весьма надежном месте.

Она кивнула.

— А вы можете мне гарантировать его безопасность со своей стороны?

Пьетро постучал пальцем по стопке бумаг, которую он держал в руках.

— Если это поможет нам установить истину, у меня окажется козырь, который не перебить никому. И я обрету возможность объявить, что вендетта прекращена, так как представитель имени Челано, а именно Филиппо, скомпрометировал род, несправедливо обвинив Доменико Торризи, в результате чего тот был ошибочно осужден на длительный срок. Лишь тогда восстановится спокойствие и порядок, а ваш сын окажется в безопасности.

— Вы — хороший человек, Пьетро! — воскликнула растроганная Мариэтта.

Пьетро отправил документы в Падую срочным курьером, и Элена очень обрадовалась, когда узнала об этом.

— А кто такой Николо? — полюбопытствовал он во время их беседы.

Элена вспыхнула.

— Человек, которого когда-то я очень любила. У меня была такая странная привычка писать ему письма, которые я никогда не отправляла.

— Одно из таких писем было датировано днем незадолго до того, как Филиппо заточил вас. Не он ли отец Елизаветы?

Ее глаза округлились.

— С чего вы взяли?

— В тот вечер, когда мы чуть было не потеряли вас, Мариэтта предприняла попытку убедить вас не умирать, поскольку Николо и Елизавета никогда друг друга не видели. — Пьетро стоял, уперевшись руками в спинку кресла и смотрел на нее. — Да и мне самому приходилось пару раз видеть девочку. Елизавета очень на вас похожа, вполне естественно, что и у меня могли возникнуть подобные мысли. Вчера Мариэтта спрашивала моего разрешения остаться во дворце на какое-то время. Я тогда еще подумал, что она пожелает взять сюда с собой и детей, по крайней мере, она упомянула об одном ребенке. Теперь я понимаю, что она просто хотела дать вам возможность пообщаться со своей родной дочерью.

— Я отдала ее Мариэтте, — сдавленно прошептала Элена. — Я просто не могла видеть ее, и…

— Возможно, теперь Мариэтта сможет отдать ее вам, поскольку Филиппо умер.

Элена приложила ладони к лицу.

— Нет, я не вправе принять от нее такой дар.

Чтобы дать ей прийти в себя, Пьетро взял кресло за спинку и, не спеша придвинув его, уселся поближе.

— А Никколо был женат?

Она махнула рукой.

— Нет, но сейчас-то уже наверняка. Столько времени прошло.

Пьетро выслушал ее историю как человек, привыкший к чужим исповедям и способный проникнуться к ним вниманием. Когда она закончила свой рассказ, упомянув о том, что Никколо взял с нее обещание непременно найти способ связаться с ним, как только сможет, он ободряюще кивнул.

— Так почему бы не написать ему теперь? Я сам прослежу, чтобы письмо отправили с надежной почтой.

Если бы Пьетро был уверен, что все рассказанное Эленой было не больше, чем сиюминутной интрижкой, он никогда не стал бы давать ей такого совета. Сколько же пришлось перенести этой милой красивой женщине, которую стали передавать из рук в руки совсем молодую и совершенно неискушенную в жизненных вопросах, словно какую-то вещицу, и, в конце концов, против ее воли выдали замуж! Она была вынуждена расстаться со своей новорожденной дочерью, и та росла под присмотром хоть добрых и отзывчивых, но все же чужих ей людей и, что самое главное, не подозревала о том, кто ее настоящая мать. Если хоть частица чего-то хорошего была сейчас доступна Элене, то его святая обязанность оказать ей в этом содействие. Альтруистическое желание Мариэтты хотя бы на время вручить ей Елизавету говорило о том, что и она, ее лучшая подруга, понимала, что теперь доя Элены подошло время получить то, в чем ее так обделила несправедливая судьба.

Хотя предложение Пьетро оставалось в силе и Элена понимала, что он искренне вызвался ей помочь, она не стала ничего предпринимать в этом направлении, решив не писать Никколо. Она очень изменилась и постарела, у нее испортилась фигура, словом, уже давно она не была той красавицей, что пленила когда-то сердце Никколо. Да и заточение, как и последующая болезнь, не прошли для нее бесследно. Хотя внутренне она чувствовала себя твердой, уверенной в себе, как никогда, ее физическое состояние оставляло желать лучшего. Мысли ее перенеслись на Доменико. Даже если восторжествует справедливость и невиновность Доменико на основе тех документов, которые она передала Пьетро, будет доказана, что дальше? Как Мариэтта и Доменико будут заново по кускам собирать их разбитую жизнь и начинать все сначала? Ведь и он не остался прежним, он тоже изменился, точно так же, как изменилась и Мариэтта, став личностью нового типа, человеком, у которого развилась коммерческая жилка, давшая ей возможность обеспечивать себя и своих детей самой.

Особенно быстро Элена шла на поправку, когда во Дворце появлялась Елизавета. Вид радостной играющей девочки, невинные веселые шутки, которыми они обменивались, ее счастливая улыбка — все это давало Элене ощущение полного и безмятежного счастья. В промежутке между их встречами Элена отдыхала, спала, и девочка в сопровождении няни отправлялась куда-нибудь поиграть, например, в библиотеку, где сестра Джаккомина по-прежнему, теперь уже по указанию Пьетро, сидела за составлением каталога.

Мария Фонди была восстановлена в своей должности и вернулась во дворец в качестве камеристки Элены, как и раньше. Теперь, когда Элена не требовала столь интенсивного ухода, как прежде, Мариэтта могла какое-то время проводить в лавке и давать уроки Лукреции. По ночам Мариэтта или монахиня по очереди спали на раскладной кровати, установленной в спальне Элены, потому что та довольно часто просыпалась от кошмарных сновидений, сводившихся, в основном, к тому, что она вновь оказывалась в розовой гостиной под замком, и в отчаянии колотила в дверь, умоляя, чтобы ее выпустили. Просыпаясь после таких снов, она нуждалась в ком-то из близких, кто мог ее успокоить.

— Мама мне сказала, что и ты, и она — вы обе мои мамы, — однажды утром заявила Элене Елизавета. — Так же, как вы обе — крестные Бьянке. Поэтому я буду звать тебя мама Элена.

Элена, растроганная почти до слез, взяла лицо девочки в ладони и поцеловала.

Когда Мариэтта, наконец, смогла вернуться домой, она на некоторое время оставила Елизавету в палаццо Челано. И теперь девочку окружили таким вниманием, какого она не видела дома, где у Мариэтты была еще и Мелина, да и дети Адрианны. Лавка масок и мастерская по-прежнему процветали. Мариэтта была очень довольна тем, как шли дела в музыкальном отделе. Недавно осуществилась заветная мечта Леонардо — по соседству с магазином освободилось помещение, и теперь он мог разместить там магазин музыкальных инструментов.

В то время как сестра Джаккомина вполне могла совмещать работу в библиотеке и уход за Эленой, Бьянке было нужно возвращаться в Оспедале. Это решение принял Пьетро.

— Девушка должна возобновить свои занятия музыкой, — как-то сказал он Мариэтте, и та согласилась, Снова в голове у Бьянки все перемешалось. У нее больше не было охоты оставаться во дворце, но за последнее время она совершенно охладела к флейте. За очень короткий период в ее жизни произошли огромные изменения, потребовавшие от нее переосмысления своего места в этом мире. Вероятно, ей все же следовало отправиться назад в Оспедале.

Перед тем как Бьянке настала пора возвращаться, у них с Пьетро состоялся разговор с глазу на глаз.

— Я не настолько глуп, чтобы не понимать, что дворец — далеко не лучшее место для вас. Могу лишь догадываться, насколько вам неприятны ассоциации, им вызываемые, но поверьте — здесь никогда не бывать подобного тому, что произошло. Мне нисколько не легче в этих стенах, чем вам. — Он сделал выразительный жест руками. — Не желаю вести эту пустую беспутную жизнь, в которой имеются лишь небольшие вкрапления серьезной деятельности, как заседания в Зале Большого Совета. Никакой я не государственный деятель, и не стремлюсь в верха. Мои таланты проявляются в другой области — я призван быть врачом, и медицина для меня — все! И посему палаццо Челано будет закрыт до тех пор, пока я буду находиться в Падуе, где у меня госпиталь.

— К чему вы все это мне говорите? — спросила она, хотя прекрасно понимала, к чему.

— Потому что я хочу, чтобы ты воспринимала все правильно, в особенности то, почему я отсылаю тебя назад в Оспедале. — Пьетро впервые обратился к ней на ты.

Во дворец прибыли сестра Сильвия, которая должна была препроводить Бьянку в Оспедале делла Пиета. Когда здание школы выступило перед ними в сиреневой дымке раннего утра и их гондола спустя пять минут причалила у знакомых ступеней, Бьянка воспринимала все совершенно по-иному. Теперь она чувствовала, что это место ждало ее все это время.

Миновал уже почти месяц с тех пор, как Бьянка вернулась в стены Оспедале, и в один из апрельских дней в территориальные воды Венецианской республики зашло французское патрульное судно, якобы для того, чтобы укрыться в бухте от шторма. Обстановка была в те времена весьма напряженная, под стать отношениям между Безмятежнейшей из Республик и Францией, тем более фатальным оказалось принятое командиром венецианского форта решение дать по кораблю несколько предупредительных выстрелов. Один из венецианских кораблей, находившийся поблизости, тоже решил не отстать и открыл огонь по французам, в результате несколько французских моряков были убиты, а корабль препровожден в порт под охраной. Тех же, кто сумел уцелеть, без долгих разговоров бросили за решетку.

Инцидент был подобен искре, попавшей в бочку с порохом. Наполеон Бонапарт пришел в ярость. Венецианские дипломаты, прибывшие для того, чтобы уладить последствия этого досадного происшествия, подверглись яростным его нападкам вплоть до оскорбительной нецензурной брани в адрес Венецианской республики и стоящих во главе ее. Наполеон размахивал кулаками перед их лицами.

— Я буду Атиллой, царем гуннов для Венеции! — грозил он.

Доставленные членами дипломатической делегации требования заставили дожа побледнеть и перетрусить. Полная его несостоятельность принимать адекватные ситуации решения, робость и нерешительность высшего лица в республике повергла в аналогичное состояние и членов Сената. Пьетро, побывавший на экстренном заседании Сената, был поражен совершеннейшим отсутствием всякой инициативы. Он попытался что-то говорить, но услышан не был. Поползли слухи. Уже стали говорить о том, что французские войска вот-вот вступят маршем в Венецию.

Ранним утром первого дня мая Пьетро вызвали в Зал Большого Совета, чтобы как сенатору ознакомиться с последним ультиматумом, предъявленным дожу французами за день до этого. Он был поражен большим количеством отсутствующих сенаторов — многие из них уже ночью успели покинуть Венецию, почуяв, что в воздухе запахло грозой. Когда дож в своем корно и традиционных роскошных одеяниях вошел в зал, на его лице были слезы. Едва веря собственным ушам, Пьетро услышал, как тот объявил о том, что французские пушки уже нацелены на город с материка, и необозримое число сухопутных войск сосредоточилось вблизи залива. Французы требовали, чтобы эти войска были доставлены на венецианских кораблях под командованием опять-таки французов в стратегически важные точки по всему городу. Иными словами, это был призыв сдаться.

Когда дож призывал всех отдать свои голоса за принятие этих требований, снаружи уже донеслись орудийные залпы. Сенаторы, тут же поспешно проголосовав, стали буквально разбегаться. Остались лишь немногие, включая Пьетро и Себастьяно.

Срывавшимся от волнения голосом дож Венеции произнес последние свои слова в истории Венецианской республики.

— Самая Безмятежнейшая из Республик Венеция прекращает свое существование в качестве политической единицы!

Пьетро и остальные сенаторы поклонились, когда дож проходил перед ними, смотря прямо перед собой, не поворачивая головы. Дойдя до своих личных апартаментов, он снял с головы позолоченный корно и подал его своему слуге.

— Это больше не понадобится никогда.

Пьетро, выйдя из дворца, задержался, подставив лицо утреннему солнцу, и понял, что сейчас в последний раз спустится по этим ступенькам, чтобы никогда больше по ним не подняться. За все тысячу триста лет, прошедшие со времен ее основания, Венеция еще ни разу не оказывалась под сапогом победителя. Великая морская держава прошлого, чьи несметные богатства были предметом вечной зависти соседей, разрушила сама себя до основания своим гедонизмом и расточительством, все более и более скатываясь к упадку и превращаясь в декадентскую олигархию, которая теперь лопнула и сорвалась вниз, как перезрелый плод с ветки. Оставалось лишь ждать французов, которые, подобно рою, налетят на нее. Славная, не сравнимая ни с чем эра подошла к концу.

Французы быстро оккупировали город. Барнаботти, годами и десятилетиями затаившие недовольство и даже злобу на правящую знать, что, впрочем, отнюдь не мешало им паразитировать на их великодушии, встречали оккупантов, как братьев. Большинство же венецианцев познали горькое и унизительное чувство стыда от сознания того, что их Безмятежнейшая сдается на милость французов без единого выстрела. Многие собирались группами и готовы были взяться за оружие вместе с теми, кто имел доступ в Арсенал, но очень скоро убедились, что уже поздно что-либо предпринимать.

А Мариэтте предстояло познакомиться с несколько иными покупателями, валом повалившими в ее лавку. Французские офицеры напропалую флиртовали с ней, приглашали на ужин, в театр и куда угодно, традиционные развлечения еще продолжались в осажденном городе, но она всем неизменно отвечала отказом. Они дюжинами покупали маски, чтобы тут же отослать их своим женам и возлюбленным домой. Эти люди вызывали у Мариэтты глубокую неприязнь, в них она видела разрушителей всего того, на чем зиждилась Венеция. Их дикие, необузданные манеры поражали славившихся своей утонченностью венецианцев. Они могли привязывать своих лошадей к колоннам Дворца дожей, а в самой колоннаде громоздились бесчисленные тюки сена и кучами лежал конский помет. На площади Сан-Марко было посажено Дерево Свободы — вовсю шла подготовка к Троицыну дню. Ярко-красный фригийский колпак — символ Французской революции и нового режима Франции гордо увенчивал это дерево. Золотая Книга, где перечислялись все знатные фамилии, уже была уничтожена, поскольку представитель военного командования Бонапарта в Венеции с молниеносной быстротой выполнял его приказы. Некоторые из великолепных произведений живописи, скульптуры, рукописи и другие бесценные сокровища по официальному распоряжению военных властей спешно готовили для погрузки на суда и отправке во Францию.

Единственную добрую весть сообщила ей Лукреция, забежавшая к ней в лавку.

— Синьора Торризи! Я только что своими ушами слышала! Все политические заключенные вот-вот будут выпущены на свободу военным комендантом города!

Мариэтта в этот момент обслуживала покупателя. Едва услышав это, не считая, швырнула ему большую горсть монет в качестве сдачи и в чем была, выбежала из лавки, без шляпы и с маской в руке. Она пыталась нанять гондолу, но все они, казалось, были оккупированы, как и весь город, весело гогочущими французскими военными.

Она побежала через мост Риальто, по пути бросив маску. Люди оборачивались и провожали ее недоуменными взглядами — красивая женщина с развевавшимися на ветру роскошными темно-рыжими волосами стремглав неслась по набережным, ничего и никого не видя перед собой. Когда ей не удалось найти гонодолу и у Рива дель Карбон, она, отчаявшись, побежала по переулку, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух, прислоняясь к стенам. В конце концов, она добежала до площади Сан-Марко, с Пьяцетты прошла через главный вход во Дворец дожей и затем направилась на самый верх, туда, где располагались двери камер. Там было уже много народу, и она, довольно немилосердно расталкивая всех, сумела пробраться сквозь толпу, когда несколько человек с бледными лицами, радостно улыбаясь и приветственно махая руками, выходили из застенков. Она сразу же догадалась, что это были те, кого недавно обвинили во франкофилии, и здесь же стали происходить восторженные объятия, поцелуи, сопровождавшиеся похвалами в адрес новой власти.

Она подумала, что Доменико вышел отсюда в числе самых первых, и они разминулись. Тут ей попался на глаза капитан Зено, она громко стала звать его.

— Капитан Зено! Подождите, прошу вас!

Услышав ее, он повернулся и, сделав несколько шагов к ней, сокрушенно покачал головой.

— Не надо было вам сюда приходить, синьора!

— Куда отправился Доменико? Он что, сел в гондолу?

— Я не могу передать вам, как я расстроен, но комендант города не позволил освободить его.

— Почему?! — Голос ее сорвался на крик.

— Он, видите ли, презирает предателей. Поскольку ваш муж попал сюда не потому, что предпринимал какие-то действия, могущие пойти на пользу Франции, он утверждает, что Доменико должен оставаться в тюрьме.

Мариэтта почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног, и стала падать — капитан Зено подхватил ее.

Организованные французами празднества на Троицын день состоялись в Венеции и сопровождались торжественной процессией, во главе которой двигались французские войска. В составе колонны шли венецианские дети с цветами, поющие, и танцующие, было очень много представителей Барнаботти с маленькими трехцветными флажками — новым флагом Франции. Вокруг Дерева Свободы танцевали, к ним присоединился и бывший дож, снявший свои традиционные одежды и запросто кружившийся вместе с толпой, будто рядовой венецианец. Но это очень походило на пир во время чумы — подавляющее большинство венецианцев были в ужасе от того, что происходит. Они стали свидетелями одного из самых трагичных дней в истории Венецианской республики. Всем казалось, что это сон, что завтра они откроют глаза, и их город будет снова жить привычной жизнью, и никаких французов не будет.

Но все это было далеко от действительности. В Венецию пожаловал сам генерал Бонапарт. Он стоял в окружении группы офицеров, низкорослый, коренастый, одетый в форму, и созерцал золото и мозаику фасада Базилики, затем медленно повернулся и стал созерцать пышность церемонии, происходившей на площади.

— Это самая изысканная гостиная в Европе! — в восхищении заявил он.

Венецианцы, пока еще не пережившие главного события, которое должно было окончательно развеять их иллюзии и окончательно убедить их в том, что они оказались под сапогом победителя, стали, наконец, его свидетелями — с Базилики снимали квадригу позолоченных бронзовых коней, возвышавшуюся на ее фасаде с середины двенадцатого столетия. Когда их погрузили на большие повозки и отвезли в порт, чтобы на кораблях отправить во Францию, у всех возникло чувство, что их родной город обезглавлен.

В день, когда была осуществлена эта позорная церемония, к Мариэтте зашел Пьетро. Она временно закрыла магазин, потому что военный комендант Венеции по приказу Бонапарта объявил об отмене и запрете традиционного карнавала. Было запрещено и ношение масок. Пьетро застал Мариэтту и ее продавцов за упаковкой масок и выставлением вместо них в витринах музыкальных инструментов.

— Раз мне теперь нельзя держать магазин, продавая маски, буду продавать музыкальные инструменты. Хорошо хоть я вовремя догадалась заняться продажей и их, — делилась с ним Мариэтта своими заботами.

— Мне бы хотелось побеседовать с вами наедине, — предложил он, рассказав о том, свидетелем чего он только что стал у Базилики.

Мариэтта провела его в гостиную наверху.

— Что же еще произошло? — поинтересовалась она, когда они уселись, наперед зная, что ничего хорошего он ей сообщить не мог.

— Ко мне вернулись те документы, которые я отсылал в Падую.

— Только, пожалуйста, не говорите мне сейчас, что все напрасно, — умоляющим голосом произнесла она.

— Нет, нет, все как раз наоборот. Хоть все буквы и слова выцвели и расплылись, моему приятелю удалось изготовить довольно точную копию их и установить, что было написано. Из того, что я отослал ему, ясно, что оригинал этих документов был в руках Маурицио. Словом, все именно так, как мне говорила Элена. Ни в каком заговоре против республики Доменико не участвовал, как вы меня и убеждали. В этих бумагах полный отчет о вынашиваемых планах, о взятках лжесвидетелям и так далее.

Если бы Мариэтта заметила хоть малейший признак того, что он доволен этим результатом, она, несомненно, не стала бы скрывать и свою радость. Но его лицо оставалось мрачным. Значит, что-то было не так.

— Вот как! — сдержанно произнесла она.

— Получив все эти доказательсва, я тут же отправился с ними к французскому военному коменданту, но он отказался принять меня. Потом неоднократно пытался добиться встречи с генералом Бонапартом, поскольку тот очень любит распинаться о справедливости для простых людей, но меня информировали о том, что генерал занят и не дает никаких интервью. Тогда я вручил эти документы при свидетелях сопровождавшим его офицерам, попросив о том, чтобы они попали к нему до того, как он покинет Венецию, но из этого тоже ничего не получилось. Сомневаюсь, что об этом ему вообще было доложено.

Мариэтта была ошеломлена и испугана тем, что такие решительные попытки были встречены буквально в штыки. В ее глазах читалась обреченность.

— Я лишь могу благодарить вас за то, что вы попытались так много сделать для Доменико.

— Есть еще одно, что я могу сделать. Я оплатил издание брошюр, которые с завтрашнего утра могут уже пойти по рукам в Венеции. В них в общих чертах черным по белому описываются основные уловки Филиппо и говорится, что Доменико Торризи осужден ошибочно. Кроме того, там можно прочитать и мое извинение от лица главы дома Челано перед домом Торризи за такую бесстыдную акцию в отношении честного человека. Будет опубликовано мое распоряжение о том, что вендетта отныне и навсегда прекращена, и теперь между двумя родами устанавливаются дружеские отношения. Пример покажем мы с Доменико, и продолжит его наследник — Данило.

Мариэтта не смогла произнести ни слова из-за душивших ее слез.

— Для Доменико нет и никогда не было ничего важнее, чем то, что его доброе имя будет восстановлено и его сын станет законным наследником. Он никогда не желал амнистии, это бы только оплело его паутиной лживых домыслов. А теперь, даже если французы и откажутся его выпустить, вся Венеция узнает правду.

— Завтра эти брошюры будут розданы каждому из членов нового муниципального совета, когда те соберутся на встречу во Дворце герцога. И они сумеют довести до сведения французского коменданта их содержание, так что рано складывать оружие, еще не все потеряно.

Но все оказалось обречено на провал. Новый муниципальный совет имел право решать лишь мелкие дела, основные вопросы в единоличном порядке решались военным комендантом города. Питая глухую подозрительность ко всему прежнему, венецианскому, он усматривал в высказываниях членов муниципального совета вызов себе и его полномочиям. А поскольку все это было связано с членом знатного венецианского рода, в свое время выступавшим против подрыва мощи Венеции, за возрождение ее былой славы и могущества, в этом легко было усмотреть скрытые попытки добиться власти и, тем самым, подорвать французские законы и порядки, по которым отныне должна жить Венеция. И вопрос о Доменико Торризи был вычеркнут из повестки дня.

Мариэтта поняла, что все ее попытки и усилия друзей добиться оправдания супруга окончательно обречены на неудачу. Кроме того, раздраженный настойчивостью ходатаев, французский полковник пошел еще дальше — он запретил для заключенного Торризи все привилегии, включая получение и отправку писем. А капитан Зено, пытавшийся протестовать, был смещен со своего поста, но все же успел передать Доменико одну из этих брошюр.

Первым выходом в свет Элены было посещение ее добрых друзей на Калле делла Мадонна. Был приглашен также и Пьетро. Адрианна и Мариэтта решили организовать небольшое торжество по поводу выздоровления Элены. Несмотря на то, что эти радости были омрачены продолжавшимся заключением Доменико, Мариэтта тоже решила позволить себе повеселиться, будучи уверенной, что ее Доменико был бы только рад. У этого торжества был и еще один повод: указ Пьетро давал возможность вернуть Данило домой в Венецию, и в этот вечер оба близнеца крутились вокруг Мариэтты, то и дело хватая маму за юбку.

— Добро пожаловать снова к нам! — радостно воскликнула Адрианна, когда они с Леонардо обнимали и целовали Элену. Пьетро тоже был здесь желанным гостем. Всем очень хотелось лично поздравить Элену и пожелать ей счастья, но первой из всех детей к ней бросилась Елизавета и стала обнимать ее и осыпать поцелуями. Наконец, очередь дошла и до обеих сестер-монахинь — они также были приглашены сюда на этот вечер. В стороне от веселой суматохи Пьетро, медленно повернув голову, посмотрел на Бьянку, и их взгляды встретились.

— Как твои дела, Бьянка?

— Существую, — после недолгой паузы ответила она. — Больше это никак не назовешь.

— Это скоро изменится.

Между ними за весь вечер состоялся лишь этот короткий диалог, но ни он, ни она не забыли эти слова. Все присутствующие уселись за большой стол, покрытый лучшей скатертью, на которой была выставлена лучшая посуда семьи Савони. Леонардо проявил себя пракрасным хозяином, гостеприимным, веселым, хлебосольным, звучало много тостов за здоровье Элены и Пьетро, кроме того, был произнесен особый тост за отсутствовавшего здесь Доменико. Говорили о французской оккупации, строили планы на будущее, хотя для этого не было особых оснований, о делах. Леонардо пел дифирамбы Мариэтте, которая своей идеей продавать музыкальные инструменты спасла лавку Савони от разорения. Рынок масок переживал страшный упадок — туристов больше не было, а это обстоятельство, равно как и декрет Бонапарта об отмене карнавала и запрете ношения масок, пустило почти всех торговцев ими по миру.

Для трех бывших воспитанниц Оспедале и Бьянки этот вечер стал своего рода обновлением прежних дружеских связей. Дружба их прошла через тяжелые испытания и, закалившись в них, стала еще крепче. Но у всех было по-разному. Адрианна, например, хоть была лишь отчасти затронута невзгодами, выпавшими на долю ее подруг, душой никогда себя от них не отделяла — их невзгоды были и ее невзгодами.

Каждый из детей приготовил Элене маленький подарок, и после пиршества все направились в гостиную, где подарки были торжественно представлены, стали раздаваться возгласы радости и восхищения. Ее обступили дети, желавшие объяснить, что изображает тот или иной предмет, или как вышивать вот эти узорчики, каким образом можно вырезать такой рисунок. Когда восторги улеглись, Леонардо сделал подношение Элене от лица взрослой части гостей. Выйдя на середину гостиной и церемонно поклонившись, он протянул ей плоский деревянный ящичек.

— Пусть это вернет в твою жизнь музыку и счастье!

Элена уже догадалась, что находится в этой коробочке. Откинув крышку, она увидела новую флейту. Все принялись аплодировать и наперебой упрашивать ее сыграть что-нибудь. Радостно улыбаясь, она поднесла инструмент к губам, изящные пальцы ее заплясали по отверстиям, и все узнали мелодию любимой песенки о Коломбине и тут же стали ей подпевать. Бьянка, которая пришла сюда со своим инструментом, ненадолго вышла и вскоре вернулась тоже с флейтой в руках и стала подыгрывать Элене.

Вечер выдался теплый, и на пути домой, сидя вместе с Пьетро в гондоле, Элена обмахивалась веером, подаренным Елизаветой; гондольер стал исполнять вдруг нечто странное: слова песни открыто осуждали теперешние чужеземные порядки, по которым вынуждена была жить теперь их Венеция.

Они вполголоса разговаривали, и Пьетро — вот уж воистину человек щедрый — предложил ей принять от него в дар дом где-нибудь на Рива делли Скьявонни, что позволило бы ей быть ближе к своим прежним друзьям из Оспедале делла Пиета, пообещав также весьма солидную сумму на ее содержание. Она была несказанно благодарна ему, поскольку он угадал ее желание как можно скорее распрощаться с палаццо Челано, который навсегда останется в ее памяти, как символ горя, ужаса, притеснений и унижения. Если она будет жить в новых условиях, то сможет брать с собой на концерты в оспедале и Елизавету.

Через незанавешенное окно Элена бросила печальный взгляд на палаццо Манунты, где она впервые увидела Марко. С тех пор ей не раз приходилось танцевать в его огромных залах. Теперь же этот дворец занимал какой-то испанский гранд. Сколько друзей из знатнейших фамилий покинули Венецию! Может быть, даже навсегда.

— Посмотрите, Элена! Видите вон там вдалеке эти корабли? — с горечью указал Пьетро на два больших судна под трехцветными французскими флагами и спешившие отовсюду к ним лодки, груженные самыми разными ценностями. — Скоро ведь вообще ничего не останется. Представляете, они сняли и увезли панель кисти Веронезе с потолка Большого зала во Дворце герцога, и монастырь Сан-Джорджио тоже был разграблен. Новый комендант-француз, который неделю назад вступил в должность, сменив своего предшественника, весьма педантично относится ко всему, что представляет собой более или менее значительную ценность. Он привез сюда с собой целую свору экспертов для оценки произведений искусства.

Элена лишь покачала головой. Что она могла сказать? Что вообще можно было сказать, если даже Буччинторо, великолепная баржа дожа Венеции, символ Империи, где Мариэтта пела на празднике Обручения с Морем, практически растаскивалась. От нее отдирали буквально куски, изукрашенные орнаментом, и сжигали средь бела дня прямо на площадях города, чтобы выплавить из них золото. Великолепное судно постепенно превращалось в пепел. Заключительным актом этой драмы явилось то, что французы на буксире подтянули все, что осталось от баржи, подальше в залив, по иронии судьбы как раз на то место, где дож некогда бросал в воду обручальное кольцо, и поставили ее там на якорь, превратив баржу в сторожевое судно.

— А вы не собираетесь сходить к этому вновь назначенному коменданту по делу Доменико? — спросила его Элена.

— Я уже побывал у него. Его адъютант тут же, не успел я и рта раскрыть, проинформировал меня о том, что дело Торризи закрыто и закрыто навечно.

— Мариэтта знает об этом?

— Мне было страшно тяжело, но я вынужден был ей сообщить, когда мы уходили от Савони. Французы видят в нем опасного врага.

Казалось, призывам судьбы сохранять мужество не суждено кончиться. Когда Элена вместе с Пьетро поднимались по главной лестнице палаццо Челано, она ни о чем другом, как о страданиях Мариэтты, не могла думать. Навстречу ей вышел слуга.

— Вас желает видеть один синьор, он в Гобеленовой гостиной.

— Неужели? — искренне удивилась Элена. — Кто же это?

— Он назвался синьором Контарини.

Ахнув, Элена с мольбой посмотрела на Пьетро и невольно вцепилась ему в рукав.

— Это вы написали Николо? Потому что я ему не писала!

— Нет, я ни за что бы не стал предпринимать подобную акцию, не посоветовавшись с вами.

Не помня себя от волнения, почти бегом, Элена бросилась через вестибюль и, оказавшись перед высокими двойными дверями, в нерешительности остановилась. Но потом ей пришло в голову, что Николо мог слышать ее торопливые шажки по мрамору пола, и, действительно, одна из дверей открылась. Перед ней стоял Николо. Он улыбнулся ей, и все ее страхи и сомнения улетучились в один миг.

— Элена! Я приехал в Венецию за тобой. Мы вместе поедем во Флоренцию, — произнес он таким тоном, как будто и не было этих долгих страшных лет.

Позже, когда они сидели за ужином, Николо объяснил ей, что весть о смерти главы одного из самых влиятельных домов Венеции разнеслась повсюду, несмотря на политические события, готовые затмить собою вообще все.

— Я ждал, что ты напишешь мне, Элена.

— Я не могла решиться даже на это. Я была уверена, что ты женат, но, даже если и не женат, мне кажется, мое заточение, о котором я тебе говорила, наложило на меня слишком сильный отпечаток, чтобы тебе захотелось взять меня в жены.

— Ты просто недооцениваешь себя. Не вижу я в тебе никаких перемен и никогда не смогу увидеть их. Где ты хочешь, чтобы была свадьба? Здесь или во Флоренции?

— Во Флоренции. Я хочу уехать из Венеции.

— Значит, завтра мы и отправимся туда, дорогая.

Единственным, что утаила от него Элена, было то, что у них есть ребенок. Она опасалась, что он настоит, чтобы взять Елизавету с собой, а это будет еще одним потрясением для истерзанной бедами души Мариэтты. Вот во Флоренции она ему обязательно расскажет. Тогда Елизавета сможет приехать к ним в гости, и со временем она ей все объяснит, когда девочка станет старше. Когда Елизавета пожелает жить с ними, если пожелает, конечно, право решать будет принадлежать ей самой.

Элена и Николо подняли бокалы и улыбнулись друг другу, он положил на ее ладонь обручальное кольцо.

— За наше будущее, Элена. И за то, чтобы мы никогда больше не расставались.

В ту ночь Мариэтту лишило сна сообщение Пьетро. Нет, она не сдастся. Ворочаясь на подушках, она постоянно поправляла их, не смыкая глаз и не находя покоя. Видимо, придется самой идти к этому новому коменданту.

Она оперлась локтем на подушку и зажгла свечу на ночном столике у кровати. Потом долго лежала, невидящим взглядом уставясь в пространство и размышляя о том, что ей делать и с чего начать. Поговаривали, что этот новый комендант был падок до симпатичных женщин, и в его обществе постоянно появлялась одна из самых богатейших куртизанок Венеции. «Как знать, — подумалось Мариэтте, — если удастся получить доступ во Дворец дожей, может, мои шансы быть выслушанной будут несравненно выше, чем у любого мужчины?»

Встав с постели, Мариэтта взяла свечу и подошла к туалетному столику. Усевшись перед зеркалом, она стала внимательно изучать свое отражение. Комплименты и взгляды знакомых и не очень знакомых мужчин убеждали ее в том, что она в свои тридцать четыре года все еще оставалась привлекательной женщиной. Собрав волосы в пучок и бросив еще один оценивающий взгляд в зеркало, она прикидывала, какая прическа должна украсить ее завтра утром. Второй, не менее важной проблемой, был выбор наряда. Поспешно встав, она принялась открывать коробки и коробочки, перебирать платья, висевшие в, шкафу. Ей нужно было завтра не просто хорошо одеться, а хорошо выглядеть в глазах человека, возможно, находившегося во власти экстравагантных вкусов, которого, может быть, просто тошнило от всякого рода традиций и норм. Но самое главное было не переусердствовать — ведь это ее последний золотой дукат, которому предстояло лечь на стол и обязательно выиграть.

Она решила остановить свой выбор на одном из платьев, которое выглядело по последней моде, но не по причине его новизны, сшито оно было довольно давно, а потому, что проявившийся в ней уже давно, еще в Оспедале, дар портнихи и даже модистки позволил ей переделывать некоторые из своих нарядов, приводя их в полное соответствие с прихотями моды, царившими в Венеции сейчас. В нем Мариэтта уже предприняла несколько пробных и весьма успешных выходов в оперу, куда ее по-прежнему приглашали и чета Дандоло и другие хорошие знакомые. А вот шляпа к этому платью должна иметь другие ленты — этот цвет никак не сочетаем ся с цветом платья. Мариэтта извлекла корзину, где хранились принадлежности для шитья, и заметила среди наперстков, булавок, катушек с нитками и прежние, напомнившие ей далекое детство мотки золотистых и серебряных тесемок, бусины — все то, что теперь уже было не нужно, как не была нужна и сама мастерская масок. Здесь было множество плюмажей, мотков кружевных лент, всего чего угодно. Она взяла, что было необходимо ей для того, чтобы подготовить шляпку к завтрашнему ответственному визиту. Покончив с этим, она не спешила ложиться, подошла к комоду и выдвинула один из ящиков. В нем, помимо ее шкатулки с драгоценностями, лежала и еще одна, обтянутая бархатом. В ней находилась та самая позолоченная маска, в которой был Доменико, когда она впервые увидела его.

Подняв крышку, Мариэтта с нежностью посмотрела на нее. Ей удалось тайком вынести ее из Дворца, в тот день, когда арестовали Доменико. После их свадьбы Доменико довольно часто надевал ее, а потом вдруг перестал, что укрепило ее первоначальную догадку: маска была подарком его первой жены, и подарком со смыслом. Эта маска навсегда осталась в его памяти вместе с памятью о его нежно любимой Анджеле, так рано покинувшей его, и память эта была для него чем-то глубоко личным, с чем он не мог делиться ни с кем, даже с Мариэттой.

Она медленно провела пальцами по сиявшей золотом поверхности, вспоминая тот день, когда вот эта самая маска, тогда только что покрытая золотом, лежала в этой же шкатулке. Какое же странное чувство охватило ее тогда! Странное и никогда ранее не испытанное ощущение! Откуда ей, двенадцатилетней девчонке, знать тогда, какую роль сыграет в ее жизни этот позолоченный слепок мужественного лика, который много лет спустя станет самым дорогим в ее жизни? Видимо, судьбе было угодно, чтобы она снова обратилась к этой маске, коль близился момент взять на себя миссию столь же важную и Полную драматизма, сулившую и ей, и Доменико большие перемены, как и те, что привели ее в Венецию в тот теперь уже далекий день.

Когда Мариэтта, наконец, закрыла крышку шкатулки и водворила ее на место, она почувствовала, что теперь может лечь и уснуть на те несколько часов, которые оставались ей перед решающим броском.

Уже забрезжил рассвет, когда Мариэтта проснулась и, не залеживаясь в постели, поднялась. Дети еще спали, когда она, приняв ванну, набросила на себя халат и села завтракать. Она слышала, что новый комендант, как и генерал Бонапарт, имел обыкновение вставать засветло, подумала, что лучше будет, если их встреча состоится пораньше, до того, как рутина дня не захлестнет его. Уложив волосы и придав прическе большую объемность в соответствии с модой сегодняшнего дня, требовавшей, чтобы прически как бы дублировали пышность форм платьев своих хозяек, Мариэтта не торопясь надела свой туалет, который с ночи дожидался ее, аккуратно разложенный на диване.

Роскошный персиково-розовый шелк очень выгодно оттенял ее золотисто-рыжеватые волосы и бледность кожи. Платье имело довольно глубокое декольте, отороченное пышными кружевами, отчего создавалось впечатление, что она, демонстрируя свою грудь, в то же время скрывает ее. Рукава до локтей давали возможность обозреть ее изящные руки, верхняя юбка разделялась и открывала нижнюю из полосатого атласа той же цветовой гаммы, чтобы не умалять эффект от сочетания цвета ее волос и платья. Мариэтта выбрала очень скромные, неброские серьги и отказалась от перстней, оставив лишь скромное обручальное кольцо. Она очень тщательно продумывала каждую деталь своего ансамбля. Чрезмерная пышность бижутерии вряд ли расположила бы ее собеседника к проявлению сочувствия, в то время, как скромная нить жемчуга и простое, лишенное вычурности колечко подчеркнули бы ее статус жены заключенного, в намерение которой вряд ли входило предлагать себя в обмен на выполнение ее просьбы.

А что, если офицер потребует именно этого? Ведь он победитель, и к тому же, судя по всему, мужчина темпераментный, так что такого поворота исключать было нельзя. Мариэтта почувствовала, как по ее телу прошла дрожь, вызвавшая даже головокружение. Прикрыв глаза, она схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. Но неприятное чувство дурноты скоро миновало. Что же, если все произойдет именно так, тогда она готова заплатить и такую цену за то, чтобы ее Доменико обрел свободу. Ничто в мире, никакие самые ужасные предложения не способны были остановить Мариэтту в ее стремлении использовать каждую возможность спасти его.

Надев шляпку, она стала очень придирчиво поправлять ее перед зеркалом. Узкие поля, обтянутые кремовым шелком, чуть приподнимались вверх, и широкая розовая лента спускалась по левую сторону лица, которое закрывала тонкая, почти воздушная вуаль.

Шлепанье босых ног по полу заставило Мариэтту обернуться. Это была Елизавета. Девочка со сна терла глаза кулачком. Но увидев, как Мариэтта одета, она тут же радостно воскликнула.

— Мама! Ты выглядишь прямо как принцесса!

Это вызвало у Мариэтты улыбку.

— Как приятно получить такой комплимент, да еще с утра! Мне надо сказать Адрианне, они, наверное, уже встали, что я нынче собираюсь нанести визит военному коменданту и отправлюсь в Дворец дожей. А теперь, раз ты уже встала, будь добра, сделай это за меня и объясни Лукреции, что меня какое-то время не будет в магазине, так что пусть открывает сама.

— А можно и мне пойти с тобой?

— Нет, я должна пойти одна. — Мариэтта нагнулась и поцеловала девочку. — А ты веди себя хорошо и помоги Адрианне заниматься с близнецами. Ты же знаешь, какой концерт может иногда устроить наш Данило.

Взяв шелковый ридикюль и захватив с собой стопку бумаг, среди которых была и брошюра Пьетро, а также письма из Падуи, которые ей вручил он же, Мариэтта была готова отправиться.

— Помахай мне рукой, мамочка, я буду смотреть из окна, как ты пойдешь, — стала упрашивать ее Елизавета.

— Обязательно!

Выйдя в переулок, Мариэтта обернулась и с улыбкой помахала рукой девочке, подумав про себя: хорошо, что она будет знать, куда направилась мама Мариэтта, и сможет передать остальным, чтобы те не беспокоились, если ей вдруг придется задержаться надолго — ведь ее запросто могли и арестовать под каким-либо предлогом, чтобы избавиться от ее докучливых визитов в будущем.

Солнце уже стало золотить верхушки крыш, и на канале Гранде происходила обычная утренняя сутолока, набережная заполнялась людьми, идущими по своим делам. Она наняла гондолу, попросив, чтобы ее доставили к Моло, и вскоре уже увидела Дворец дожей, который, светясь розовыми стенами, выглядел отсюда как и прежде, и никому в голову не могло прийти, что внутри у него все далеко не так, как прежде.

Когда она сходила на берег вблизи Моло, группа французских солдат, занятых чисткой лошадей в превращенной в конюшню колоннаде Дворца, даже присвистнули от восхищения, когда она проходила мимо, так и застыв с щетками в руках, но Мариэтта, даже не повернув головы в их сторону, быстро прошла Пьяцетту и направилась к роскошному входу, у которого несли службу часовые. Неподалеку цветочник продавал букетики цветов, и Мариэтта вдруг увидела ярко-красные цветы граната. Это вызвало у нее грустную улыбку при воспоминании о годах молодости, проведенных в Оспедале, и она, остановившись около торговца, купила маленький букетик, который сунула в декольте как талисман.

Часовые не стали ее окликать, когда она входила в роскошное здание — здесь было полно людей, которые входили и выходили, как военных, так и гражданских. Она не пошла к боковому малому входу, где довольно много людей дожидалось, когда они смогут попасть к тому или иному представителю военной власти по своим делам. Нет, это было не для нее. Мариэтта направилась прямо на лестницу Великанов — шедевр архитектурного Ренессанса из розовато-палевого мрамора. Пройдя через портал вверху, она вошла в золотое великолепие здания.

Тут же перед ней вырос дежурный сержант. Лишь высшему офицерскому составу и важным особам дозволялось пользоваться этим входом, но эта великолепно одетая, осанистая синьора, к тому же, как отметил про себя сержант, красивая, явно подходила для того, чтобы войти во дворец именно отсюда.

— Добрый день, синьора.

Мариэтта ответила по-французски:

— Я желаю видеть коменданта.

— У вас есть договоренность с ним?

— Нет, именно поэтому я и пришла в такой ранний час. Но он примет меня.

Этот краткий диалог поверг сержанта в неуверенность.

— Могу я узнать цель вашего визита?

— Это частный визит. — Мариэтта с самого начала решила действовать напропалую, ничего, немного лжи и тумана помогут ей преодолеть то, что другие бы не сумели. — Полагаю, вам не следует обременять себя подобными вопросами, — чуть оскорбленно и достаточно высокомерно ответила она.

Сержант, ничего на это не ответив, повернулся к двум стоящим неподалеку лейтенантам. Выслушав его, те с интересом стали рассматривать Мариэтту, в их глазах появилось выражение учтивости. Один даже расплылся в улыбке. Нужно было быть глупцом, чтобы не понять, что ее здесь приняли за очередную пассию их командира.

— Пожалуйте сюда, мадам, — пригласил ее тоже по-французски офицер. — В это время полковник разбирается с корреспонденцией, но ее сегодня не очень много, так что я провожу вас к нему.

Мариэтта и сопровождавший ее офицер шли какими-то роскошными гостиными, поднимались по лестницам. Ей приходилось бывать здесь раньше с Доменико, Бог знает, как давно, еще в другой жизни. Она отметила, что многие картины исчезли, на их месте грустно белели пустые прямоугольники стен. Лейтенант без умолку болтал, осыпая Мариэтту комплиментами по поводу ее безупречного французского. Та, рассеяно улыбаясь, отвечала ему. Он интересовался, давно ли она живет в Венеции, и узнав, что давно, принялся расхваливать чудесный город в лагуне. Когда они вошли в приемную коменданта, сидевший за столом сержант вскочил и приветствовал офицера.

— Эта синьора с визитом к полковнику, — объявил лейтенант и повернулся к ней. — Ваше имя, мадам?

— Можете сказать, что пришла синьора Мариэтта.

«Видимо, замужняя дама, не желающая афишировать свой визит», — заключил лейтенант.

— Рад познакомиться с вами, мадам.

Поклонившись, он уже собирался войти в кабинет полковника, чтобы доложить о ее прибытии, но сержант подозрительно прищурился.

— Кажется, я знаю эту женщину. Она из магазина масок на Калле делла Мадонна. Я покупал там маски для жены и дочерей, как только приехал в Венецию. Это жена заключенного, того самого, Торризи!

Услышав это, лейтенант преобразился.

— Проводите ее из дворца! — отрывисто распорядился он.

Мариэтта рванулась к дверям кабинета полковника, но сержант, опередив ее, железной хваткой остановил. Она стала отбиваться, и стопка бумаг упала на пол, рассыпавшись. Ей не дали возможности подобрать их. Мариэтта с раскрасневшимся от возмущения лицом стала протестовать, но, несмотря на это, ее стали выводить из приемной, и они уже были в коридоре, когда лейтенант остановил сержанта и велел им вернуться.

— Обождите, сержант! Верните сюда синьору Торризи. Полковник примет ее.

Мариэтта подумала, что полковника привлек шум в приемной, и он решил сегодня с утра быть добреньким. Лейтенант доже собрал бумаги с пола, и, сложив их в стопку, с поклоном вручил ей.

— Мои извинения, мадам.

Поклонившись в ответ, она взяла у него бумаги. Понятно, ведь офицер всего лишь исполняет свой долг. Вернувшись, сержант распахнул перед ней дверь роскошного, даже помпезного салона, и ее представили полковнику как синьору Мариэтту Торризи. Он стоял, повернувшись к окну, ей были видны лишь его широкие плечи, обтянутые темно-синим мундиром, опоясанным трехцветным французским флагом. Его темные волосы, коротко постриженные, были тщательно прилизаны — новый стиль, который ничем не должен напоминать прежние напудренные парики аристократии. В этом было еще одно проявление в стремлении отделаться от наследия монархизма.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы согласились меня принять, полковник.

И тут Мариэтта услышала, как давным-давно знакомый ей голос произнес:

— Моя дорогая Мариэтта, как только я увидел тебя идущей через внутренний двор, тут же подумал, что ты узнала о моем приезде сюда. Вот глупо, тебе не кажется?

Это был Аликс. Посерьезневший, раздавшийся в плечах, он повернулся к ней и улыбнулся. Мариэтта застыла как вкопанная, не в силах вымолвить ни слова.

— Аликс! — едва слышно произнесла она. — Быть этого не может!

Он подошел к ней.

— Вот я и приехал в Венецию, как обещал тебе когда-то, но все оказалось не так, как мы с тобой мечтали.

Встреча эта привела Мариэтту в смятение. Несмотря на его радушие и приветливость, это был уже не тот Аликс, которого она знала какую-то пару сумасшедших недель, а человек, который бросил ее ради другой женщины. Что стоило ему и сейчас отвернуться от нее точно так же, как только он узнает, ради чего она здесь?

Взяв ее за локоть, он церемонно провел ее к диванчику и, усадив, уселся напротив, положив руку на спинку дивана, скрестив ноги в белых лосинах и высоких блестящих ботфортах и глядя на нее.

— Сколько я о тебе думал, сколько вспоминал, задавая себе один и тот же вопрос: как ты. Каждый раз, когда какая-нибудь итальянская оперная труппа приезжала в Париж на гастроли, я не пропускал ни одного концерта, ни одной оперы, я все глаза проглядел, листая программы в поисках твоего имени.

— В Париже? — недоуменно спросила она. — А как же Лион и ваша шелкопрядильная фабрика?

— О, с ней все в порядке, она под надежным присмотром моей супруги. Она оказалась прекрасным хозяином и сильным коммерсантом, но брак наш оказался неудачным. — Он сокрушенно покачал головой. — В конце концов, я оставил Луизу управлять фабрикой, а сам решил податься в армию. Теперь Париж для меня место службы и дом родной. Как только выдается возможность, я сразу же еду в Лион повидаться с детьми и моей овдовевшей матерью.

— Я помню, что в твоей жизни фабрика всегда играла большую роль. И для тебя всегда трудно было отказаться от нее.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Не труднее, чем заставить себя поверить в то, что ты окончательно потеряна для меня.

— О, это было уже так давно, — отстраненно произнесла Мариэтта.

— Разве? А вот для меня сейчас сидеть с тобой — это так, словно все было вчера. Расскажи мне о себе. Сколько ты уже замужем за Торризи?

— Тринадцать лет, но восемь из них мы в разлуке по причине его ложного обвинения и заключения.

Он никак не комментировал это.

— А пению ты себя никогда не посвящала?

— Нет. Когда-то, до того как я вышла за него замуж, я думала пойти на сцену, но это было давно. А сейчас у нас с Доменико дочь и двое близнецов: мальчик и девочка. А ты? Как жил ты? У тебя есть дети? Как твоя семья пережила террор? Ведь это было страшное время для Франции.

— Это большое кровавое пятно в нашей славной истории. — Перед глазами Аликса вдруг встала гильотина, воздвигнутая в Лионе на том месте, где они мальчишками так часто играли. — Среди владельцев фабрик были и такие, что пошли на гильотину, но те, кто всегда боролся за улучшение жизненных условий рабочих и их семей, не пострадали. К счастью, Луиза всегда пеклась о том, чтобы рабочие жили и работали в человеческих условиях, и поэтому никто из моих родственников не пострадал.

— Я всегда молилась за тебя в те времена, — призналась Мариэтта.

— Очень большое снисхождение с твоей стороны помнить и заботиться обо мне после того, что между нами произошло.

— Еще в детстве я постигла, что жизнь наша часто зависит от событий, контролировать которые нам не дано… — Она смотрела ему прямо в глаза. — Нам следовало с самого начала ожидать, что все кончится именно так. Ведь мы с тобой, как Арлекин и Коломбина — для них тоже так и не настало время счастливых встреч.

Алике пожал плечами.

— Сомневаюсь, что в то время вообще можно было так думать. А потом… потом я и не пытался забыть тебя, Мариэтта. Вероятно, это было не очень милосердно по отношению к Луизе, но она, боюсь, вряд ли была способна обратить на это внимание. Ей было не до того — она с головой ушла в свою работу и финансы.

— Армейская жизнь пришлась тебе по вкусу?

— В общем, да, но не то, чем я занимаюсь здесь. Ведь я солдат, а не собиратель ценностей, которые никак не следовало вывозить отсюда, где им место. Я нахожу это отвратительным! — Он наклонился к ней, и теперь их лица были совсем близко. — Я иду за Бонапартом, потому что вижу в нем лидера, способного поднять нашу страну из того смрада, в который повергла Францию Директория, и тех преступлений, которые совершались во имя Свободы. Он хочет сделать Францию центром истинной свободы и примером для всего мира!

— Я верю, что ты прав, но в настоящее время он разрушитель любого государства, куда бы ни вошел.

— По приказу Директории! Перед нами стоит задача вывезти из Венеции все ценное, чтобы это не досталось австрийцам. Последнее соглашение с ними предусматривает, что несколько месяцев спустя они войдут сюда, и мы передадим им Венецию.

Она разочаровано откинулась на спинку дивана.

— Значит, Венеция теперь не больше, чем пешка в игре чужих правительств! Мне кажется, что справедливости уже нет и в помине. Доменико столько лет в заточении по милости какого-то лживого заговора, а теперь, когда его невиновность доказана, и ты, как и твой предшественник, и слышать об этом не желаешь! А доказательства вот! — Она потрясла перед его лицом стопкой бумаг… — И я требую его освобождения именем вашего же революционного лозунга «Liberté, égalité, fraternité»[2]!

— Мне они не требуются. У меня есть копии в деле, которые я обнаружил, просматривая бумаги своего предшественника.

— Ты внимательно их просматривал?

— Не могу сказать. Они не относятся к числу документов первостепенной важности, но это никак не означает, что они не привлекли бы моего внимания через некоторое время. Когда я смотрел это дело, кое-что показалось мне очень интересным.

— Прошу тебя, прочти их снова.

Он улыбнулся.

— Сегодня у меня по меньшей мере с десяток всяких аудиенций и встреч, включая визит двух весьма высокопоставленных иностранцев и одного швейцарского дипломата. Скажи мне вот что, Мариэтта, ты счастлива в браке с Торризи?

— Была счастлива до его ареста, и надеюсь, так же будет и после того, как он выйдет на свободу.

— Это был брак по любви?

Она решила ответить безо всяких экивоков.

— В начале нет, но потом — да, причем с моей стороны это чувство возникло раньше, чем с его.

Он одобрительно кивнул.

— Мы всегда были честны друг с другом. А теперь и я скажу, что не любил ни одну женщину, кроме тебя. Когда я узнал о своем назначении в Венецию, я, как мальчишка, вбил себе в голову, что, приехав сюда, вновь обнаружу тебя в Оспедале, и все будет, как прежде. — Он нежно коснулся пальцами ее щеки. — И в первый же день после приезда я прошелся по тому самому переулку, куда выходила дверь в стене, через которую ты выбиралась на свидание со мной. А потом я стал глазеть на окна в надежде увидеть тебя. Но случилось так, что я увидел тебя из окна своего кабинета, и только сегодня утром.

— А ты справлялся обо мне в Оспедале?

— Да. У одной пожилой монахини, у которой, глаза, как буравчики, которая, лишь увидев мою форму, поджала губы и стала молчать, но потом, позабыв об обете, в таких выражениях стала распекать меня и наши войска в Венеции! В конце концов, она все же сказала, что тебя уже давным-давно нет в Оспедале.

По описанию она тут же догадалась, что это могла быть лишь сестра Сильвия.

— И мечта твоя рассеялась как дым, — тихо произнесла Мариэтта.

— Она так или иначе принадлежит прошлому.

— Все так и должно быть, но ради всего того, что было когда-то между нами, я умоляю тебя прочесть материалы, касающиеся Доменико, и сейчас же! Я хочу забрать его домой после того, как ты закончишь их изучение.

Он взял ее руки в свои.

— И ты заставляешь меня отбросить в сторону наш второй шанс, так и не воспользовавшись им?

Она покачала головой.

— Это просто иллюзии, дорогой мой Аликс. Прошу тебя, сделай то, о чем я тебя прошу.

Он молчал, лицо его стало серьезным, у рта образовалась жесткая складка. Мариэтту охватил страх при мысли, что он может просто отказаться, но он, наконец, со вздохом кивнул.

— Хорошо.

Вызвав сержанта, Аликс предупредил его, что отменяет все встречи до самого полудня. Достав папку из выдвижного ящика, положил ее на стол и уселся читать.

Это заняло много времени, поскольку в деле был представлен и полный отчет о судебном разбирательстве. Время от времени он отрывал взгляд от документов и задавал ей вопросы, но почти все время в кабинете стояла полная тишина, прерываемая разве что шелестом страниц и поскрипыванием пера, когда он делал для себя заметки. Мариэтта смотрела на его лицо в надежде по его мимике угадать хоть что-то, но оно оставалось непроницаемым. «Нет, — внезапно поняла она, — он не станет пренебрегать служебным долгом ради своих чувств».

Денщик принес кофе на серебряном подносе и блюдо крошечных пирожных. Алике отхлебнул из своей чашки не больше одного-двух глотков, и кофе так и остался стыть у него на столе, а он продолжал сидеть, углубившись в чтение. Прошло еще несколько томительных для Мариэтты часов ожидания, пока он в конце концов не закрыл папку. Его взгляд был спокоен.

— Произошла чудовищная юридическая ошибка. Твой супруг должен быть немедленно освобожден, и все его имущество и владения должны быть возвращены ему. В деле имеется инвентаризационная опись предметов, изъятых в результате конфискации из палаццо Торризи, и они могут быть найдены, я полагаю. — По выражению лица Мариэтты, Алике видел, какое несказанное облегчение испытала она, выслушав эту почти официальную фразу. Встав из-за стола, он подошел к ней, помог подняться и заботливо и нежно обнял ее. Ее голова прижалась к нему. Казалось, она не заметила, что его губы прикоснулись к ее лбу.

— Аликс, ты вернул мне моего Доменико, я всю жизнь буду помнить, что ты сделал для нас и для наших детей. — Она подняла на него взор. — Вели оповестить Доменико сейчас же, умоляю тебя. Он не может быть узником ни минуты больше.

— Согласен. — Аликс снова вызвал сержанта, и Мариэтта слышала, как он отдал приказание заняться освобождением Торризи. — Доменико приведут в гостиную, которая раньше была личными апартаментами дожа. Вы не должны встречаться в гнетущих условиях камеры.

— Мне бы хотелось самой дождаться его там.

— Сейчас я сам отведу тебя.

Взяв шляпу, Мариэтта последовала за Аликсом, но у двери он остановился и повернулся к ней. Настал момент расставания. Больше они никогда не встретятся.

— Всего тебе доброго, Аликс, — нежно произнесла она. Потом, вынув из декольте ярко-красный букетик, она подала его ему.

Аликс с улыбкой принял неожиданный подарок.

— Напоминание о моей Коломбине из Оспедале.

— О старых добрых временах.

Он понял, что она имела в виду. Девушкой Мариэтта почти стала его, но не та женщина, которую он сейчас видел перед собой и сердце которой рвалось к любимому. Склонившись, он на прощание поцеловал ее руку, и они вышли из кабинета.

В одной из самых пышных гостиных прежних апартаментов дожа Мариэтту оставили одну ждать Доменико. Было очень тихо, лишь большие часы на мраморе камина мерно отсчитывали время. И хотя она понимала, что пройдет достаточно много времени, прежде чем Доменико освободят, ей не сиделось, и она стала расхаживать по просторному помещению. Мысленно она рисовала планы их будущей жизни. Теперь, когда вилла вновь должна была обрести в них своих законных владельцев, они отправятся туда и много-много недель проведут вдвоем. Мирный тихий пейзаж, река и зелень помогут Доменико побыстрее приспособиться к долгожданной свободе. Позже к ним приедут дети, и они снова станут счастливой семьей.

Наконец, до нее донеслись звуки приближающихся шагов. Она так и застыла, не в силах сдвинуться с места. Дверь распахнулась, и в гостиную, как на крыльях, влетел Доменико. Он был высок, худ. На его землистом от долгих лет пребывания, в камере, осунувшемся лице светилась счастливая улыбка, это была улыбка человека, который празднует свое второе рождение. Раскрыв объятия, он шагнул к ней.

— Любимая моя!

Не в силах сдержать возгласов радости, они бросились обнимать друг друга. Он прижимал ее к себе, кружил по гостиной, внезапно останавливаясь, чтобы посмотреть и убедиться, что это не сон, и она смотрела на него, и по ее щекам текли слезы радости от встречи с самым дорогим в этом мире человеком.

В один из вечеров, это было несколько лет спустя после описанных событий, Мариэтта вышла на балкон посмотреть на канал Гранде. Был такой час и такое время года, когда заходившее солнце окрасило в янтарь Дворец дожей и сделало медно-красной Базилику, превратив Венецию в золотой город. Именно так он и выглядел в тот вечер, когда она впервые увидела его с борта баржи, доставившей ее в Оспедале делла Пиета. Сейчас тоже существовал и хор, и оркестр Оспедале, но вот только их уровень пал постыдно низко, остальные же школы, хоры которых внесли большой вклад в развитие музыки, вообще были закрыты.

Годы, прошедшие с тех пор, как пала самая Безмятежнейшая из Республик, не были милосердными к Венеции. Французы вскоре ушли, им на смену пришли австрийские войска. Но потом французы снова заняли город. И каждый раз, когда Наполеон Бонапарт посещал Венецию, он непременно бросал взгляд из окон дворца, построенного специально для него в конце площади Сан-Марко, той самой, которую он объявил на весь мир лучшей гостиной Европы.

Мариэтта была счастлива, что Доменико принял решение оставаться во дворце Торризи. Теперь это был один из немногих дворцов на набережной канала Гранде, в котором продолжала жить дворянская семья. Знать рассеялась кто куда, по причине нежелания или неспособности приспособиться к новой системе ценностей, да и многие простые жители Венеции, наскоро упаковав свои нехитрые пожитки, уехали дальше, потому что французы задушили этот испокон веку живший торговлей город непомерно высокими налогами. Даже море, которое от роду было другом и защитником венецианцев, внезапно ополчилось на них. Вода поднималась все выше и выше, грозя затопить древние стены города, который когда-то гордо возвышался над лагуной.

Палаццо Челано также пережил страшное наводнение несколько недель назад и теперь с трудом оправлялся от него. Мариэтта думала, что же произошло с тем роскошным полом из розового мрамора в гостиной, где Филиппо держал взаперти Элену. Пьетро был одним из первых, кто решил продать свой дворец. На средства, вырученные от продажи, он превратил свою и без того достаточно большую резиденцию в Падуе в прекрасный госпиталь для малоимущих. Бьянка, став его женой, также посвятила себя уходу за больными. Мариэтта надеялась, что они смогут присутствовать на свадьбе Елизаветы. Она выходила замуж за молодого банкира из Флоренции. После многих визитов к Элене и Никколо, у которых, кроме нее, детей не было, Елизавета решила остаться у них на целый год и за это время обручилась с молодым человеком. Мариэтта с нетерпением ждала, когда она сможет поехать во Флоренцию на свадебную церемонию и снова увидеться с Эленой и Елизаветой. После того как Доменико освободили, у них родилось еще трое детей, и она решила взять их с собой.

Мысли ее вернулись к Аликсу, которому она многим была обязана. Он так и не увидел ее после той встречи во Дворце дожей, потому что, пока они с Доменико отдыхали на вилле, его уже успели перевести куда-то еще. Глубокую скорбь вызвала весть о его гибели, когда он шел в атаку в битве при Маренго. Доменико, как мог, успокаивал ее, вместе с ней искренне переживая гибель своего избавителя.

Звук шагов заставил Мариэтту повернуться. Это была прислуга, люди зажигали люстры, и мягкий мерцающий свет упал на нее. Подошел Доменико. Несмотря на всеобщее отвращение в Европе к Наполеону, французская мода, вопреки всем условностям, по-прежнему занимала господствующее место — Доменико, как и большинство мужчин, носил волосы коротко остриженными и зачесанными вперед. Воротник его сюртука был высоким, а прежние бриджи до колен сменились узкими, в обтяжку, брюками. Сегодня они ожидали гостей, которые должны были прийти поиграть в карты, по этому случаю Доменико и решил немного принарядиться.

— Прекрасный вечер, — одобрительно заметил он, опершись руками на балюстраду. После страшных лет заключения он научился ценить свободу, каждое ее мгновение. Конечно, его печалили события, о наступлении которых он давно предупреждал, но он не терял надежды на будущее. Среди венецианцев рос и ширился дух независимости. И многие из горожан, в том числе и он, делали сейчас все, чтобы эти умонастроения не исчезли, а сохранились, что в конечном итоге должно было заставить завоевателей уйти из города. Мысленно Доменико представлял себе, как передаст знамя свободы своему сыну Данило, когда придет пора молодым сменить их поколение.

Он улыбнулся Мариэтте, и их руки сплелись.

— Скоро приедут гости, — напомнил он.

Она кивнула.

— Давай постоим здесь еще немного. Как ты думаешь, возродится ли когда-нибудь венецианский карнавал?

— Я не сомневаюсь в этом, но не такой долгий, потому что с ним может вернуться все зло прошлого и его пороки. А почему ты вдруг вспомнила об этом?

— Да ты знаешь, просто стояла здесь и думала о тех годах.

Вдруг в салоне позади них раздались оживленные разговоры. Прибыли Леонардо и Адрианна, другие гости, и Доменико отправился приветствовать их.

Еще несколько мгновений Мариэтта задержалась на балконе, бросив взгляд на заходящее солнце. Венеция. Несмотря на то, что пришлось пережить этому городу за последние несколько лет, его очарование, его магическое обаяние оставалось, и какие бы невзгоды не сулило будущее, безмятежный город всегда будет околдовывать тех, кому доведется увидеть его впервые, и воспоминание о нем останется у них на всю жизнь. Так, как это случилось с ней. А Венеция заявила на нее свои права задолго до того, как Мариэтта приехала сюда, именно в тот день, когда она, подняв крышку шкатулки, увидела золоченую маску.

Мариэтта увидела, что ее дожидается Доменико, махая рукой, и в ее глазах появилась спокойная счастливая улыбка. Рука об руку они вошли в салон. Он был ее Венецией.

Бамбино (итал.) — ребенок.

Свобода, равенство, братство (фр.) (Прим. перев.)