<p>Яцек Антчак. Надежда па развалинах всемирного торгового центра</p>

Было 11 сентября, около 9.00 по американскому времени, когда Эразм крикнул: “Ребята, поглядите, что делается”. И они засмотрелись на самолеты, врезающиеся в небоскреб, так что Чесек забыл о цветах. Шимон нервно смеялся. Зенек какое-то время не думал о своей женщине, а Кшисек — о сыне, который больше его не стыдится. Смотрели, пока не закончилась телетрансляция. Потом дом бездомных стал жить тем, что произошло за океаном. Решено: они соединятся с семьями погибших. При помощи памятника. С директором можно договориться обо всем, что хорошо и имеет смысл, а значит, они сделают это — “построят” развалины Всемирного торгового центра.

Символ того, что не все можно уничтожить.

Дом социальной опеки для бездомных мужчин во Вроцлаве, возглавляемый тридцатипятилетним Эразмом Хуменным, приобретает все большую известность. Обыкновенный барак на улице Реймонта только кажется обыкновенным. Фотогалерея, компьютерный класс, библиотека, фантастические растения в саду — с первого же взгляда ясно, что здешних жильцов избавляют от стереотипа бездомного, который они с собой приносят. И теперь эту художественную инсталляцию — знак солидарности жертв жизненных обстоятельств из Вроцлава с жертвами из Нью-Йорка — установят между загончиком с козами и оставшемся с Рождества велосипедом, разукрашенным как елка.

Эразм Хуменный уже не раз доказал, что знает, как вернуть обитателям дома чувство собственного достоинства. Стоя у памятника, он рассказывает о своих подопечных: больных СПИДом наркоманах, убийцах, ворах и алкоголиках, — а потом об исполнении их мечтаний. И об амбициях Здислава с голосом Химильсбаха [1].

— Мы решили, что это будет символическое пепелище с предметами, которые могли бы там оказаться, и ребята начали собирать испорченные мобильные телефоны, клавиатуры и часы, найденные в мусорных баках. А Глос, весь из себя гордый, принес русский телевизор. Когда приятели убедили его, что русский не годится — не американский же! — и тем более не подходит к Всемирному торговому центру, Глос расстроился. А на следующий день притащил разбитые автомобильные окна. Это был выстрел в десятку, — рассказывает Хуменный, одновременно приглядывая за ремонтом дома. (Больше всего его обитатели радовались замене центрального отопления, потому что нашли в котловане бесценный для их художественной концепции предмет.)

Эразм также попросил “ребят” принести для памятника один кирпич и не удивился, когда они привезли несколько тачек. “No problem, пригодятся”, — смеется Хуменный и договаривается о моей встрече с “ребятами”, которых трудно поймать. Это действительно проблема, потому что даже в выходные нужно ухитриться втиснуться между групповым походом на матч “Силезии”, сеансом “Планеты обезьян” и экскурсией на выставку Энди Уорхола. Надо ловить их либо вечером, либо утром, около восьми…

8.48. Самолет врезается в северную башню ВТЦ на Манхэттене

8.51. CNN и TVN показывают горящий небоскреб

В комнате Шимона висит большая фотография Моники Олейник. Шимон говорит: она красивая. Он не знал, что она журналистка, — это один из подаренных кем-то постеров, которыми украсили интерьер баракогостиницы.

— Знаете, я как-то смотрел телевизор, и друзья сказали, что это та самая женщина, фото которой у меня висит. А я и не понял, потому что на экране она похудее. — Шимон все время улыбается, хотя и расстроен. Он не сдал математику, а вдобавок сломался автобус, на котором он возвращался с последнего выпускного экзамена в Калише. В высоком, худом двадцатичетырехлетнем молодом парне в элегантном костюме трудно заподозрить бездомного, серьезно больного бывшего наркомана, еще только становящегося нормальным человеком. — У меня параноидальный синдром, эпилепсия, — перечисляет он и неожиданно задумывается. — Ладно, это неважно.

Когда я спрашиваю, о чем он мечтает — хотел бы отыскать сестру или просто иметь свой дом, — он каждый раз долго думает, смотрит отсутствующим взглядом и наконец с неуверенной улыбкой отвечает: “Не знаю”.

Ему было 17 лет, когда они с сестрой попробовали травку. Вскоре пришел черед амфетамина, следом, очень быстро, — героина, и они — правда, поздновато — оказались в МОНАРе [2]. “Сестра сбежала из центра для бездомных, но она где-то во Вроцлаве, — рассказывает Шимон. — Ее видели около вокзала, она была в плохом состоянии”. Он не договаривает, что еще два года назад сам был в похожем, а возможно худшем, состоянии.

Выпускник включается в создание памятника, обсуждает его с мужиками, даже помогает укладывать камни. Он говорит, что был потрясен: “Ведь это катастрофа, человеческая трагедия”.

Тем не менее Шимон не попадает в четверку избранных, которые будут торжественно открывать инсталляцию. Он болен шизофренией, и на него находят приступы смеха в самых неподходящих ситуациях. Никому из обитателей дома это не мешает, но, если на церемонии будут люди со стороны, они могут не понять. Вместо того чтобы оправдываться, лучше похвалить его за то, что он за несколько месяцев сдал обществознание, химию, биологию и английский.

— Математика мне не по зубам, — улыбается Шимон. Ему предстоит переэкзаменовка. Одногруппники уже всё сдали и, когда автобус сломался, даже обмывали аттестаты на задних сиденьях. А он из-за этой аварии не успел на выставку Уорхола.

9.03. На глазах телезрителей в южную башню ВТЦ врезается второй самолет

9.23. Эвакуация людей из здания ООН на Манхэттене

Чесек как раз вернулся с выставки Уорхола. Ему понравилось. Он подчеркивает, что это он подбросил идею памятника, но не имел представления, каким тот должен быть. Вначале хотел построить две башни с врезавшимися в них самолетами, этакую маленькую копию ВТЦ, но мужики только кривились. Работы много, а все равно хорошо не получится. Лучше пусть будет символ.

Пятидесятилетний Чесек занимает высокое положение в иерархии, поскольку живет в отдельной комнате со служебным видеомагнитофоном фирмы “Томпсон”. Чесек отвечает за доставку официальных бумаг и подходит к телефону в дежурке, так что он второй после бога (то есть после Эразма). Мы смотрим на его воплотившуюся мечту — аквариум с рыбками, спонсором которого стал стекольщик с улицы Парижской коммуны. Потом благодетель еще и заменил треснувшую стенку. Чесек все время повторяет, что их дом — это не приют. Директор ничего не запрещает, а выслушивает каждого и даже сам загорается и помогает. Поэтому Чесек в доброжелательной атмосфере выращивает у себя в комнате пятьдесят разных растений.

— Это еще мало. Моя особая гордость — крапива, красиво растет, — хвалится он.

Цветы успокаивают Чесека. У него часто “скачет” сердце. Но не от тоски по семье и прежней жизни. Мать была больна раком, а отец только пил и бил. Чесек не пил, зато все время убегал и воровал. И в Валбжихе, и в Твардогуре. Он говорит, что воровал, чтобы жить. Деньги и еду. Ночевал в парке и в подъездах. Потом — детская комната милиции, детский дом, исправительная колония и тюрьма. Двадцать шесть лет за решеткой. Когда вышел, впервые услышал о приютах. Предпочел Центральный вокзал в Варшаве. Однажды приятель предложил ему проехаться на поезде до Вроцлава. Так Чесек попал к Эразму, который ему верит. Если надо за чем-то сбегать, он даже дает Чесеку ключи от своей квартиры. А тот всегда пользуется случаем и поливает у директора цветы. Он гордится тем, что Эразм его хвалит. Недавно начальник сказал, что памятник — замечательная идея.

— Когда эти самолеты врезались, я не мог поверить. Там наверняка погибли и бездомные, а может, какой-нибудь бездомный поляк, — задумывается Чесек.

Пока мы курим, подсчитывая, сколько точно лет он провел в заключении, звонит мобильник. Чесек лезет в карман.

— Только в “Идее” [3]мне без проблем продали телефон. 50 злотых в месяц — не так уж плохо. Если не хватает, начальник одолжит.

— Но кто, кроме него, вам звонит? — спрашиваю я неделикатно.

— Когда у меня дела в городе, звонят, чтоб я по дороге сделал еще что-нибудь. Не приходится второй раз отправляться в город. Кроме того, мне иногда становится плохо с сердцем, и тогда не нужно искать телефонную будку. — Чесек настаивает, что у бездомного даже может быть машина. — Бывает, приходится перевозить тяжести на трамвае. А так бы раз, два — и готово. Бездомных водителей немало, встречаются и юристы без дома.

Один раз я огорчил безмятежного Чесека (“Как есть, так есть, могло быть хуже”.) Он не знал, что Энди Уорхол умер. Но через минуту решил, что это не имеет значения.

— Говорили, что он больной, а у него ведь голова прекрасно варила, коли дошел до того, чтобы множить картины, и прославился. — Чесек вспоминает, что так же было с тем, кто написал “По ком звонит колокол”. — Хемингуэй ведь тоже был болен и в конце концов застрелился, однако прославился, — уверяет он.

10.00. Рушится южная башня ВТЦ

10.30. Рушится северная башня ВТЦ

Если бы Зенек оказался в нужное время в нужном месте, например 11 сентября 2001 года у башен ВТЦ, то наверняка сделал бы потрясающие снимки.

Он любит фотографировать. У него уже четыре альбома и еще пять непроявленных пленок. На фотографиях запечатлены все важные события: первая в его жизни вечеринка по случаю дня рождения (устроенная на улице Реймонта четыре года назад), море (которое он впервые увидел год назад), бездомная Халина (с ней он познакомился в Гданьске и отбил у приятеля) и сын, которого он не видел много лет и уже не увидит, сейчас ему было бы 25 лет. О том, что он умер, Зенек узнал из письма Управления социального страхования.

Жена? Когда он возвращался с работы на металлургическом заводе им. Берута в Ченстохове, ее никогда не было дома.

— Мы прожили вместе тринадцать лет, и она гуляла направо и налево. Я мог убить ее и сесть либо уступить, другого выхода не было, — рассказывает глухим голосом лысеющий пятидесятилетний мужчина. Он уступил. Сперва жил в подвале собственного дома, потом у Брата Альберта [4], а после — на вокзале. — Эти полгода были худшими в моей жизни. Я хотел покончить с собой. Но выдержал.

Уже семнадцать лет бездомный. Только недавно осуществилась его самая большая мечта. Он увидел море.

— Раньше не представлялось случая. Когда Эразм узнал о моем желании, то устроил всем нам “путешествие за одну улыбку” [5]в Гданьск, — заодно это было наградой за воздержание от алкоголя. Моя мечта принесла пользу и остальным.

Мы рассматриваем фотографии, и тут выясняется, что Зенек едва не поймал Маргарет Тэтчер около Двора Артуса [6]. Правительственная охрана отогнала его.

— Ну и на фото у меня только переводчик, — заключает он. — Приятель познакомился там с Халиной. Они поселились под Шродой Шлёнской, но я ее оттуда забрал, поскольку он не мог прокормить ее детей. — Зенек взял Халину под свою опеку. Устроил в центр для женщин, в километре от их “дома”, вместе с друзьями привел ее комнату в порядок. Говорит про нее “моя женщина”. — Посмотрим, как там будет, мы подали документы на квартиру, лет пять надо подождать.

А пока Зенек строит Всемирный торговый центр. Символ. Ведь там погибло столько людей, а он правая рука директора и первый во всем. Он запомнил — слышал по радио, — как одна американка, находясь на борту “Боинга”, по телефону прощалась с мужем.

Зенек говорит, что если бы оказался тогда в Нью-Йорке, рядом с рушащимися зданиями, то делал бы снимки.

— Я даже чувствую, что успел бы убежать. Мне бы снова повезло.

10.07. Мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани: число жертв будет чудовищным

12.13. Иоанн Павел II называет атаки “невообразимым злодеянием”

Кшисек пил. От тоски по семье. До этого — за компанию. С тестем-алкоголиком. Когда семейная жизнь лопнула как мыльный пузырь, а суд постановил, что он виновен в “распаде семьи”, пил с дружками. Сначала в гостинице, потом в рабочем бараке, наконец, по беседкам в парках. Пил и после первого причастия сына.

— Я узнал про причастие случайно и пошел в костел, чтобы помолиться за него, но подойти не осмелился, — признается Кшисек. — Потом пошел в бар. Пил и плакал, пил и плакал, пил…

Он переехал к брату, но смотреть на него, его детей и жену было невыносимо. Пил. С двумя злотыми в кармане поехал работать в лещинское воеводство. Вернулся с 200 злотыми и надеждой. Деньги пропил. Попал в приют. Там наконец остановился на своем неизбежном пути на вокзал.

— Меня держало на плаву то, что у меня всегда была работа. Одевался я в секонд-хендах, но неплохо, и в какой-то момент мне сделали в приюте замечание, что я выделяюсь среди других бездомных, — рассказывает Кшисек. — Тогда я понял, что дело не только в одежде. Я вновь обрел веру и стараюсь постепенно идти вверх. Снимать квартиру еще не решился — не уверен, что хватит сил для такой свободы, но у меня хороший контакт с сыном. Он навещает меня. Раньше я ему врал, но теперь знаю, что мы должны говорить друг другу правду. — Кшисек перечисляет ошибки, которые совершил в жизни. Уверяет, что будет учиться на них, чтобы уберечь сына, а может, и внука. Никакого вранья и водки. Самое главное — сделать так, чтобы сын его не стыдился. — Он не осознает, насколько мне нужен. В нем смысл моей жизни, от наших контактов зависит все. Но он уже начинает замечать меня и считать другом.

Кшисеку 37 лет. Ему интересен окружающий мир. Он читает газеты. Его подборка статей о теракте в Америке очень пригодилась для поиска деталей, необходимых для памятника.

— То, что произошло, выходит за пределы человеческого понимания. Невинных людей абсолютно сознательно отправили на смерть. Я искал в газетах мотивы, которыми руководствовались террористы. Я понимал, что наш памятник не может быть красивым, что в нем не должно быть купленных вещей — только поврежденные, которые ассоциируются с разрушением Всемирного торгового центра. — Кшисек считает, что совместное строительство памятника людьми, которые знают, что такое трагедия, — для них урок. — В одиночестве не знаешь, что с собой сделать.

Вместе мы даем друг другу надежду, что у нас все будет хорошо. Это же здорово.

18.41. Министерство обороны сообщает, что в ВТЦ погибло 200 пожарных

19.30. Президент Буш выступает с обращением к народу

Чесек, Кшисек, Зенек и другие бездомные написали в американское посольство. Им пообещали дать настоящую каску пожарника, спасавшего людей в горящих башнях ВТЦ. Даже если не сдержат слова, то, возможно, дадут хотя бы телефонную карту. На открытии памятника “ребята” будут обсыпаны мукой и в масках (“Посмотрите, начальник, вот так люди выглядели в этой пыли”, — уговаривали они Эразма и показывали фотографии.) В воздухе будут летать листы офисной бумаги (11 сентября их были миллиарды). Кто-то из них скажет: “Безымянные трусы совершили нападение на нашу свободу. Да благословит Бог их жертвы и Америку”, — в точности, как Буш (есть идея, чтобы эти слова произнес по-английски Томми Хьюз, бездомный американец польского происхождения, уже несколько лет после депортации из США живущий на улицах Вроцлава, а иногда в их приюте). Потом они угостят пришедших замечательным молочным киселем. И надеются, что все это покажут по телевидению.

Хотя Кшисека раздражает, как показывают бездомных.

— Всегда только тех, у кого нет надежды. Грязных, пьяных, замерзших. Конечно, таких много, они всегда будут. Но среди бездомных есть и нормальные люди. Если не платишь за квартиру, тебя выселяют — и ты уже бездомный. По закону достаточно, что у тебя временно нет прописки, — возмущается Кшисек. — У тебя нет дома, так еще и надежду отбирают.

“8.48” — так называется памятник ВТЦ, созданный бездомными из Вроцлава. Его открыли через два месяца после атаки террористов, ровно в 14.48 по польскому времени.