Японские фонарики, развешенные в парке Ка Де'Пед, казалось, только усиливали душно-влажный зной августовской ночи. Огромная гасиенда Ка Де’Пед была музеем искусств Калузы. Она приобрела этот статус, когда Флорида еще принадлежала Испании. В 1927 году там были произведены восстановительные и реставрационные работы, и тогда же изначальное название — Каза Дон Педро — было сокращено до нынешнего Ка Де'Пед. Уроженцы Калузы называют гасиенду просто «Пед», а мой компаньон Фрэнк и вовсе — «Капот».

Вечером восьмого августа в музее был устроен официальный прием в честь художников, постоянно живущих в Калузе. В летние месяцы это означало белые смокинги и черные галстуки для мужчин, длинные платья для женщин. Жена Фрэнка была одета в изящное черное творение художника-модельера с вырезом до талии, являвшим миру то, что Фрэнк гордо именовал «фамильными драгоценностями». Подобно фокуснику перед толпой Леона дерзко выставляла в вырезе платья то одно, то другое из своих рано развившихся сокровищ, не подозревая, по-видимому, как опасно близко она подходила к непристойности.

Фрэнк, как и я, был адвокатом, но, кроме того, он был переселенцем из Нью-Йорка, а ничего хуже этого быть не может. Когда житель Нью-Йорка приезжает в Калифорнию, он в конце концов перестает читать «Нью-Йорк таймс» и после короткого периода ностальгической грусти начинает считать Нью-Йорк «отдаленным Востоком», как если бы это был, к примеру, Китай. Большинство приезжающих во Флориду называют Нью-Йорк (или Чикаго, или Детройт, или Питтсбург, или другое место, откуда они прибыли) «Север», но только не мой компаньон Фрэнк. Нью-Йорк для него это всегда Нью-Йорк, и ничего равного ему в мире нет. Любой другой город, страна или даже континент — лишь слабое отражение того блистающего города, о котором Фрэнк все еще думает как о своем доме. Воскресный номер «Нью-Йорк таймс» обходится ему здесь в два с половиной доллара, но он с радостью отдал бы за него и весь свой месячный заработок. Фрэнк невозможный шовинист, но он хороший адвокат, и мы уже много лет работаем бок о бок. Фрэнк очень милый человек, когда не сравнивает Калузу с большой деревней. А как раз об этом он и разглагольствовал сегодня вечером, стоя рядом с хранителем музея, который, я убежден, не был в восторге, слыша нелестные отзывы о Ка Де'Пед. Я пытался заставить Фрэнка замолчать, когда он добрался до претензий Калузы на культуру, но он сел на своего конька, и остановить его было невозможно.

— Если Калуза была жирным банкиром…

— Была бы, — поправила Леона.

— Была бы жирным банкиром, — сказал Фрэнк и бросил взгляд в вырез платья жены, словно открывая для себя что-то неизвестное, — и если бы все ее писатели, скульпторы и художники были его любовницами, они упаковали бы свое барахлишко и уехали бы куда глаза глядят. Но так как их нигде не ждут, приходится пестовать местные таланты, что служит хоть каким-то оправданием этому городу.

— Фрэнк уроженец Нью-Йорка, — обратилась Леона к Дейл, как будто очевидное нуждалось в объяснении и подтверждении.

Я должен пояснить, что Дейл О'Брайен — это женщина. Многие из тех, кто звонит по телефону в ее контору, спрашивают мистера О'Брайена, полагая, что адвокат, носящий имя Дейл О'Брайен, обязательно должен быть мужчиной. А это женщина, обаятельная женщина, ростом пять футов девять дюймов, с рыжими волосами, которые она предпочитает называть красновато-коричневыми, болотно-зелеными глазами и удивительно пропорциональной фигурой, облаченной сегодня вечером в блестящее зеленое платье под цвет глаз. Правда, сейчас ее глаза выглядели пустыми и скучающими. Возможно, она не в первый раз слышала высказывания Фрэнка, а возможно, была разочарована безвкусным белым вином, которым музей потчевал своих «почетных» художников, или, возможно, жара и влажность подействовали на нее, потому как тропическая погода просто изматывает вас в Калузе в августе.

— Я знаю одного драматурга, — продолжал Фрэнк, — полагаю, Мэтью, ты тоже его знаешь. В расцвете своего творчества он был удостоен награды общества критиков драматургии. Так вот он не мог получить забронированного места на Хелен Готтлиб. Можете представить? Человек, который посещал любой театр Нью-Йорка и занимал места в центре шестого ряда на самом нашумевшем спектакле, здесь не мог пробиться на какое-то устаревшее гастрольное представление. Часто устраивались благотворительные приемы, но никто и не думал второй раз пригласить его выступить. То же относится к художникам. Предположим, Капот решил отдать предпочтение местным художникам и скульпторам. Хорошо! Но в какое время устраивается в их честь необыкновенно щедрый прием? В августе, в понедельник вечером! В августе вы не найдете в городе самой паршивой игуаны! Однако стоит Матервеллу, или Варолу, или кому-нибудь из заезжих прибыть сюда в январе, ему тотчас организуют торжественную встречу. И могу держать пари, что на том приеме не будут подавать теплое белое вино. Знаете, что я думаю об этом? Знаете, почему это действительно так?

— Потому что это не Нью-Йорк, — сказала Леона.

— Да, конечно, это не Нью-Йорк, — подтвердил Фрэнк. — Но дело даже не в этом. Дело в том, что в самой глубине души Калуза знает, что большинство ее художников дилетанты. Здесь ведь как? Вырвите с корнем любой кактус и в песчаной ямке вы непременно увидите самозваного писателя, художника или скульптора. Мой друг говорит, что он боится называть себя здесь драматургом, так как не исключено, что любой дантист, с которым он разговорится на приеме, может сказать вдруг: «Вот здорово. А я тоже драматург!» Этот город имеет наглость называть себя Афинами Флориды, что просто невообразимо с точки зрения окружающего мира.

— Пойдем, Мэтью, — сказала Дейл.

Я взглянул на нее.

— Пожалуйста, — не унималась она.

Ее резкое требование, казалось, вовсе не раздосадовало Фрэнка. Он повернулся к Леоне и продолжал свои сентенции, как будто старался произвести впечатление на новую в городе девушку. Его глаза непрерывно обращались к груди, которую он знал так же хорошо, как свод законов штата Флорида. Мы распрощались, поблагодарили хранителя за прекрасную выставку и пошли туда, где я припарковал «кармэнн-гайа». Дейл была необычно тихой.

— Фрэнк действует тебе на нервы? — спросил я.

— Нет, — ответила она.

«Кармэнн-гайа» по размерам и дизайну, возможно, не самое лучшее средство передвижения для длинноногой женщины в вечернем платье. Дейл ерзала на сиденье позади меня, пытаясь устроиться поудобнее. Кондиционер не работал. Когда я развелся с женой, ей достался «мерседес-бенц» с работающим кондиционером, а мне — «кармэнн-гайа». Она также получила опеку над дочерью, с которой теперь я вижусь только каждый второй уик-энд и на каникулах. Моя дочь обожает Дейл и постоянно спрашивает, когда мы поженимся. Хотя сегодняшние подростки относятся к сексу без предрассудков, им трудно представить себе взрослых, делящих постель без церковного благословения. Постель, которую мы делим с Дейл, на самом деле одна из двух постелей: ее — на Виспер-Кей и моя — на материке, в зависимости от того, в какую сторону дует ветер. Сегодня вечером ветер, кажется, дует с юга; значит, в доме Дейл на заливе будет прохладнее, чем в моем на материке. Я сделал правый поворот на сорок первую федеральную дорогу и немедленно оказался в дорожной пробке, такой грандиозной, которую мог бы придумать только Феллини.

— Проклятье, — выругалась Дейл.

Было странно обнаружить такое большое скопление машин на Тамайами-Трейл в десять часов знойного августовского вечера. В августе кокаинисты и туристы устремлялись на север, где они составляли единое целое. Сейчас им еще рано думать о возвращении. Обычно в это время дороги пусты, рестораны свободны, нет очередей в кинотеатры. Те, кто живет здесь круглый год, как Дейл и я, бывают благодарны передышке, но не забывают о причине тишины и спокойствия: как выразился Фрэнк, даже паршивая игуана не считает Калузу пригодной для жизни в летние месяцы. Вопреки тому, что говорит календарь, лето в Калузе начиналось в начале мая и часто продолжалось еще в октябре. Многие уроженцы Калузы настаивают на том, что эти два месяца чудеснейшие в году, и забывают, что май и октябрь чудесны везде в Соединенных Штатах. Они также, кстати, забывают, что и в мае здесь могут свариться мозги, если не носить шляпу. Но август был просто невыносимым. И все-таки дорожная пробка в августе? Вечером в понедельник?

— Что теперь? — спросила Дейл раздраженно.

С опозданием мне пришло в голову, что она весь вечер была чем-то раздражена. Когда я пришел к ней, она злилась по поводу платья, которое вначале собиралась надеть. После чистки на нем сохранилось пятно. Потом она рассердилась на то, что зеленое платье, которое наконец выбрала и которое сейчас было на ней, слишком ее обтягивало, так что выделялись трусики. Когда я предложил ей совсем отказаться от трусиков — идея, которую в другое время она сочла бы весьма интересной, — она развернулась и убежала в спальню, оставив меня в гостиной дожидаться лучшей участи в течение получаса, после чего появилась в триумфальном великолепии, но жалуясь, что выглядит как фаршированная сосиска. Она казалась раздосадованной тем, что мы едем в Ка Де'Пед, а потом тем, что приходится его покинуть. Теперь, когда я вышел из машины посмотреть, что случилось впереди, она нетерпеливо покачивала блестящей вечерней туфлей-лодочкой.

Затор впереди образовался из-за грузовика с прицепом, который развернулся поперек дороги, врезавшись при этом в два автомобиля. Полицейский, к которому я обратился, сказал, что может пройти больше часа, прежде чем «скорая помощь» и аварийная бригада расчистят дорогу. Он посоветовал мне вернуться в машину и послушать по радио хорошую музыку. Вместо этого Дейл предложила заехать в тупик справа и пройти в кафе, носящее имя «Капитан Блад», о чем яркими буквами оповещала неоновая вывеска прямо над дорогой. Никто из нас не бывал раньше в этой исключительно мокрой дыре, но хорошая порция холодной выпивки — это то, что надо при такой жаре. Следует отметить, что в Калузе мест отдыха, носящих имя того или другого капитана, больше, чем апельсиновых деревьев. Город обращен к Мексиканскому заливу и расположен на берегу бухты Калуза. «Капитан Блад» снаружи походил на любого другого капитана, плывущего по сорок первой дороге. Вблизи главного входа был припаркован синий грузовой пикап. Оранжевый и синий неон мерцал на барабане пулемета, установленного на подставке внутри кафе возле окна.

Внутреннее убранство было точно таким, как и ожидалось. Шпангоуты и канаты, рыболовные сети, красные и зеленые ходовые огни, огромный латунный телеграф машинного отделения сразу за входной дверью. Старик в парусиновой кепке одиноко сидел за стойкой справа. О нашем приходе оповестил звук колокольчика на входной двери, официантка с улыбкой вышла к нам навстречу.

— Вас двое? — спросила она и провела нас в пустое заднее помещение с автоматическим проигрывателем. Здесь было не менее дюжины кабинетов, образованных деревянными скамейками с высокими спинками и полированными столами. Мы расположились в кабинете, самом дальнем от проигрывателя, который орал западную народную песню. Дейл села по одну сторону стола, я по другую. Она заказала джин с тоником, я — «Доэр» со льдом.

Именно сейчас, я думаю, уместно вспомнить, что последний раз я дрался, когда мне было четырнадцать лет. А теперь мне тридцать восемь и я предположительно стал умнее, несомненно крупнее и, возможно, сильнее, чем тогда, когда парень по имени Хэнк из старших классов посоветовал мне держаться подальше от его подружки Банни Капловиц. До тех пор я всегда считал, что имя Хэнк дают исключительным личностям. Так вот Хэнк сказал мне: «Держись подальше от нее, понял?» — или что-то в этом роде. Я ответил Хэнку, что он слабоумное дерьмо. Я помню эти слова ясно и четко. Они вытравлены кислотой на зубных протезах, вставленных мне доктором Мордехаем Симоном в городе Чикаго, где я жил в то время. Не успел я произнести эти памятные слова, как Хэнк ослепил меня ударом в челюсть и выбил коренной зуб. Под наркозом в кабинете доктора Симона я поклялся в вечной преданности полицейскому Ганди, увековеченному для целого поколения в фильме, где он главный герой.

Тогда цель борьбы состояла в защите «своей» территории. Все настоящие мужчины носили джинсы «Калвин Клейн», уважали свободу и смелость, и властелином был сильнейший. Предметом спора в том давнишнем случае была очаровательная подружка Хэнка.

Предметом спора сегодня вечером должна была стать тридцатидвухлетняя женщина по имени Дейл О'Брайен. Я это предчувствовал. Дейл и я — оба рассудительные зрелые юристы, члены суда, присягнувшие законам государства и народу; наши респектабельные родители выложили кругленькую сумму ради наших юридических степеней, и именно на этом поприще нам следовало бы добиваться известности, но по каким-то необъяснимым законам джунглей мы вдруг снова стали: она — «предметом спора», а я — «защитником территории». Это произошло ровно в десять пятьдесят. Я помню, что взглянул на часы, установленные на корабельном штурвале в другом конце комнаты.

Катастрофа предстала перед нами в облике двух молодых ковбоев, в возрасте около двадцати пяти лет, которые неторопливо вышли из подсобной комнаты. На них не было фирмы: джинсы вылиняли, обувь изношена. На обоих ковбойские рубашки с вышивкой на клапанах карманов, маленькие перламутровые пуговицы на клапанах и манжетах. Они носили очень большие шляпы, нависавшие над обожженными солнцем лицами, на шеях косынки, у блондина с усами — голубая, у парня с черной бородой — красная. Встретить заезжего ковбоя в Калузе было делом обычным. Штат Флорида считается скотоводческим, и не нужно уезжать далеко от города, чтобы увидеть ковбоя. Среди главных источников дохода населения скотоводство занимает пятое место после наркотиков, туризма, промышленности и земледелия.

Оба парня выглядели так, будто они дома запросто поднимают на крепкие плечи тысячепудовых быков. Блондин был, по крайней мере, четыре на шесть, с устрашающей массой бицепсов, а другой, чернобородый, был высок, с сильным худым мускулистым телом, какие бывают у тех, кто начал заниматься тяжелым физическим трудом в раннем возрасте, возможно, в каком-нибудь исправительном заведении. Готов держать пари, что у него татуировка на обеих руках. Они прошли к проигрывателю, засыпали в него не меньше сотни долларов мелкой монетой и стали нажимать на все кнопки, которые попадались им на глаза. Комнату заполнила та же западная народная песня, что звучала, когда мы вошли. Дейл закатила глаза и произнесла со вздохом:

— О нет, не нужно снова.

И блондин немедленно отреагировал:

— В чем дело, леди? — Он мог бы получить приз за лучший слух, так как грохот проигрывателя должен был заглушить все, кроме самого громкого крика.

Дейл, естественно, не ответила ему.

Стоя у проигрывателя, улыбаясь, держа теперь руки на бедрах, он вновь спросил:

— Так в чем дело, леди?

И опять она ему не ответила.

Он направился к нашему столу. Его друг с черной бородой все еще стоял у проигрывателя. Дейл (я уже говорил об этом) была одета в длинное зеленое платье, которое плотно ее облегало. Я не помню, решила ли она надеть трусики или нет, но я твердо помню, что бюстгальтера на ней не было. И хоть вырез горловины ее платья никоим образом не мог конкурировать с чрезвычайно глубоким декольте Леоны, тем не менее она была обнажена больше, чем это допустимо в грязном маленьком придорожном кафе. На мне был белый смокинг и черный галстук-бабочка, который я с большим трудом повязал сегодня вечером перед выходом из дома.

Хочу добавить, что до драки у меня были карие глаза, темные волосы и лицо, которое мой компаньон Фрэнк относил к разряду «лисьих» (у него самого, по его же системе, было «свинячье» лицо). Я был ростом ровно шесть футов, весил сто девяносто фунтов и этим влажным вечером был насквозь пропитан выпивкой. После драки мои глаза стали черно-синими, волосы порыжели, по крайней мере в том месте, по которому меня били, а лицо в целом выглядело гораздо более свинским, чем раньше. К тому же я стал ниже ростом.

— Вы не любите музыку, леди? — сказал, ухмыляясь, белозубый голубоглазый блондин.

— Чудесная музыка, — произнесла Дейл, не глядя на него.

— Вам она, кажется, не очень по нраву, — сказал он извиняющимся тоном.

— Она чудесна, — сказала Дейл.

— Эй, Чарли! — обернулся он к проигрывателю. — Леди нравится наша музыка!

Чарли подошел к нам.

— Правда? — Он тоже ухмылялся, его зубы белели на фоне черной бороды. — О, мне очень приятно, мадам. Вы тоже любите музыку? — спросил он с кривой ухмылкой, резко повернувшись ко мне.

Я сразу почувствовал, что они абсолютно пьяны, и решил, что лучше всего и мне выпить пару глотков. Улыбаясь, я сказал:

— Все в порядке, обычная музыка.

— Всего лишь обычная? — Чарли вытаращил глаза. — Он считает, что это всего лишь обычная музыка, Джеф.

— Леди считает ее чудесной, — с обидой откликнулся Джеф.

— Леди права, — сказал я миролюбиво, все еще улыбаясь. — Почему бы вам не пойти к себе за столик и не послушать музыку?

— Вы просите нас уйти? — удивился Чарли.

— Нам хотелось бы побыть одним, если не возражаете.

— Ему хочется побыть одному, — снова ухмыльнулся Чарли.

— Да, я слышал, — усмехнулся Джеф.

— Я не упрекаю его в этом, — промолвил Чарли.

— Его никто не упрекает. — Джеф бросил взгляд на Дейл.

Как взрослый, воспитывающий молодых озорников, — а в мои тридцать восемь лет они мне такими и казались, — я сказал:

— Ребята, ведите себя прилично, вернитесь к своему столику.

Тотчас стало ясно, что именно этого и не следовало говорить. В тот же миг улыбки исчезли с лиц обоих. Джеф оперся о стол и наклонился ко мне. Кусок картофельного чипса застрял в его белых усах, от него несло алкоголем.

— У нас нет столика, — сказал он.

— Мы стояли за стойкой в баре, — пояснил Чарли.

— Ну, тогда вернитесь в бар, — предложил я.

— Нам нравится здесь.

— Ну ладно, давайте без проблем. Моя подруга и я…

— У кого проблемы? — спросил Чарли. — Джеф, у тебя есть проблемы?

— Вовсе нет, — откликнулся Джеф. — Может, у мистера в шутовском наряде есть проблемы?

— Ты говоришь о сеньоре в вечернем костюме? — издевался Чарли.

Дейл вздохнула.

— Пойдем, Мэтью. — Она встала.

— Сядьте, леди. — Чарли положил руки ей на плечи.

Дейл тут же их сбросила, ее глаза вспыхнули.

— Пойдем, — повторила она.

— Это вы мне, леди? — осведомился Джеф. — Куда желаете пойти?

— Пойдем, куда вы пожелаете, — добавил Чарли.

— Мэтью… — произнесла Дейл.

— Мэтью сейчас не хочет идти, — заявил Чарли, — не правда ли, Мэтью? Мэтью наслаждается беседой.

— Мэтью любит поговорить.

— Мэтью великий болтун.

— Ладно, ребята, довольно, — строго объявил я.

— Довольно — чего? — поинтересовался Чарли.

— Леди сказала, что ей нравится эта музыка, Мэтью сказал, что довольно.

— Как прогулка? — Чарли был доволен своей шуткой и горел желанием повторить ее еще раз. — Хорошо прогулялись?

— Какая музыка звучала на прогулке?

— Вы много танцевали?

— Разрешите пригласить вас на танец, леди? — галантно предложил Джеф.

— Разрешите вызвать полицию, — резанул я.

— Пока вы будете ходить к телефону, мы с леди потанцуем.

Джеф схватил Дейл за запястье и потащил из кабинета. Чарли посторонился, давая им пройти. Я хотел подняться, но Чарли с его мускулатурой штангиста легонько ударил меня наотмашь и усадил на деревянную скамейку с высокой спинкой. Я подумал: это не наяву. Это не может быть наяву. Неожиданная встреча с двумя белыми батраками-ковбоями в маленьком захудалом кафе была столь же нереальна, как охота на слонов в черной Африке. Но тем не менее Джеф, парень с куском картофельного чипса в усах, тащил Дейл на танцевальную площадку у проигрывателя. Дейл обзывала его сукиным сыном и старалась освободиться от его ручищ, Чарли — чернобородый штангист — стоял спиной ко мне и к кабинету, развязно держа руки на бедрах, и закатывался от смеха.

Наконец я очнулся: нет, это наяву. Оттолкнув Чарли, я выскочил из кабинета и попытался добраться туда, где Джеф, этот танцующий громила, гладил здоровенной ручищей спину Дейл. Дейл пронзительно визжала и пыталась вырваться. В это время Чарли как молотком ударил меня по затылку сцепленными вместе руками.

Я качнулся вперед, раскинув руки, выпучив глаза и раскрыв рот. Когда я, пошатываясь, дошел до Джефа, он только на мгновенье оторвал свою руку от Дейл и метко ударил меня кулаком в лицо. Мне хотелось бы думать, что в последующей короткой драке я нанес хотя бы один стоящий удар, но этого не было. Когда я очутился на полу, то увидел, как Дейл подняла ногу и сняла блестящую туфлю-лодочку. Она целилась в голову Чарли, но он просто отвел ее руку и затем, решив, что так будет по-джентльменски, ударил ее изо всей силы кулаком в грудь. Дейл пронзительно визжала, когда они поволокли меня в кабинет и начали колотить головой об стол. Официантка тоже кричала, прибежал бармен и тоже завопил. Кто-то, кажется старик в парусиновой кепке, кинулся к висящему на стене телефону.

Когда наконец прибыла полиция Калузы, я вытирал затылок носовым платком с монограммой «М. Х.», а Чарли и Джеф были уже далеко. Я сказал полицейскому, что не знаю, как их зовут, и что только видел у входа синий пикап, но не обратил внимания ни на марку, ни на номер. Я также сказал, что лично знаком с детективом Морисом Блумом из департамента полиции Калузы, но полицейский, кажется, не обратил никакого внимания на эту информацию. Бармен предложил вызвать «скорую помощь», я отказался:

— Нет, «скорая» не нужна.

Полицейский настаивал, чтобы я отправился в больницу, и Дейл сказала, что отвезет меня к Добрым Самаритянам. Кто-то еще, вроде бы старик в кепке, заметил, что мой великолепный белый смокинг весь в крови. Последнее, что я слышал перед тем, как покинуть место происшествия, были слова официантки:

— Всего наилучшего!

Полагаю, ее слова относились к завтрашнему дню, потому что сегодняшняя ночь еще не кончилась и худшее было впереди.

Мне казалось невероятным, чтобы двадцатилетний Джек Мак-Кинни написал завещание. Хотя бы потому, что в двадцать лет меньше всего думают о смерти, в двадцать все бессмертны. Но даже если предположить, что он не исключал возможность смерти, поскольку был обладателем по меньшей мере сорока тысяч долларов, то к какому адвокату он обратился бы? Если какой-то другой адвокат действительно составлял ему завещание, то почему он не обратился к нему с делом о недвижимости, а пришел ко мне? Он, конечно, мог написать завещание сам, как это многие делают, но в этом случае у него должны быть свидетели, а до сих пор никто не сделал заявления о завещании.

По законам штата Флорида, хранящий у себя завещание должен заявить о нем в течение десяти дней после извещения о смерти. Этот кто-то наверняка видел бы заголовки газет, слышал сообщения по местному радио и телевидению, но когда я 19 августа позвонил в суд по наследственным делам, мне сказали, что о завещании никто не заявлял. Получив эту информацию утром в половине десятого, я немедленно позвонил Гарри Лумису. Он вернулся с рыбалки на Мэйне в прошедшее воскресенье и с тех пор, как приступил к работе пятнадцатого числа, ежедневно звонил мне. Я сказал ему, что теперь совершенно уверен в отсутствии завещания и хотел бы выяснить у ближайших родственников Мак-Кинни, известно ли им что-нибудь об имуществе убитого. По мнению Лумиса, должно остаться по меньшей мере тридцать шесть тысяч долларов, так как Мак-Кинни собирался расплачиваться наличными при подписании документов. Я сказал, что должен буду обсудить это с наследниками. Лумис передал мне, что его клиент надеется поскорее завершить дело и проклянет все на свете, если ему придется подать в суд иск об имуществе. Я пообещал связаться с ним и повесил трубку, подумав про себя, что этот Мак-Кинни нужен мне как дырка в голове.

Настоящая дырка в моей голове зажила, правда, еще остался шрам, но я уже обходился без пластыря. Мои глаза выглядели вполне нормально, особенно при свете заходящего солнца. Прошло одиннадцать дней с тех пор, как Чарли и Джеф избили меня почти до потери сознания, а от Дейл не было ни слова. Однажды я попытался позвонить ей, но когда в доме на Виспер-Кей к телефону подошел мужчина, я сказал, что ошибся номером, и положил трубку. Я не разговаривал с Блумом с того утра после убийства и решил, что прошло достаточно времени, чтобы получить необходимые сведения о родственниках убитого. Я набрал номер управления охраны общественного порядка Калузы, так здесь называют департамент полиции, и попросил детектива Блума. Меня тотчас соединили с его конторой.

— Как дела? — спросил он. — Когда начнем наши уроки по уличным дракам?

— В любое время, как только скажешь.

— Ты действительно серьезно, а? Давай как-нибудь на следующей неделе.

— Дай мне знать когда.

— Принеси в контору спортивный костюм и тапочки, я позвоню тебе. Мы можем пойти в спортзал прямо с работы, это как раз в соседнем доме, в подвале тюрьмы. А может, нам взять несколько уроков, они могут пригодиться, а? Там знают все о выбивании глаз. Что я могу сделать для тебя, Мэтью?

— Я только что снова звонил в суд по наследственным делам, чтобы проверить, получили ли они что-нибудь о завещании Мак-Кинни. У них еще ничего нет, Мори, а вчера был последний срок для заявления. Я знаю, ты изучал дело…

— Холодное как макрель, — сказал Блум.

— Печально слышать.

— Но мы еще занимаемся им, а также теми хулиганами, которые устроили тебе баню. Рано или поздно они попадутся, не волнуйся. Сколько Чарли и Джефов может быть в окрестностях Калузы? Кстати, мы до сих пор не нашли ту огромную сумму, которая, как предполагают, была у Мак-Кинни для оплаты сделки. Прочесали его квартиру — и ничего. Проверили все банки в Калузе, а заодно в Брейдентоне и Сарасоте, посмотрели, есть ли у него сбережения, чековый счет или страховые взносы, — ничего. Может быть, он зарыл деньги где-нибудь на пляже? Как пират? Кто знает? Итак, что ты хотел узнать? Кто его ближайшие родственники?

— Точно.

— Его отец умер два года назад, сразу после Четвертого июля. Его звали Дрю Мак-Кинни. Между прочим, он не оставил сыну ни цента, поэтому наследство как источник сорока тысяч отпадает. Мать Мак-Кинни еще жива — леди зовут Вероника, у нее скотоводческое ранчо по дороге на Ананбург, она живет там с сестрой юнца, настоящей красавицей, которой двадцать три года. Так вот, обе они законные наследницы. Я забыл имя сестры, кажется, Патти. Если хочешь, я могу посмотреть.

— Нет, не стоит. Мать больше подходит быть распорядителем имущества.

— Мы разговаривали с обеими до посинения. У них бесспорное алиби. Знаешь, мы всегда начинаем поиск с семьи. Не обращай внимания на то, что читаешь в детективных романах. Там все убийства выглядят так, будто их готовили его лет и осуществили с талантом везучего человека. Бред собачий. Большинство убийств — это сведение семейных счетов. Сын убивает отца или наоборот. Парень убивает топором жену или ее любовника. Жена убивает подружку старика. Что-нибудь такое. Во всяком случае, здесь обе чисты. Мать… Такого рода материал тебя интересует?

— Ты же знаешь, что интересует.

— Да, ну ведь никогда не знаешь. Мать была дома и смотрела телевизор вместе с ветеринаром, который приехал к ней осмотреть больную корову. Мать пригласила его остаться на обед, и они сели смотреть телевизор. Ветеринар подтверждает, что был с ней в девять часов — примерно в это время Мак-Кинни был убит. Итак, старая леди отпадает.

— А где была сестра?

— В постели со своим дружком. Нам удалось это вытянуть из нее после массы охов и вздохов. Никто не любит говорить о таких вещах, пока не поймет, что речь всерьез идет об убийстве. Ее дружка зовут Джеки Кроуэл — еще один Джек. Это очень распространенное имя. Только в моей семье нет Джеков — есть Сидней, Берни, Мэрвин, Ирвинг и Эйб. Во всяком случае, Кроуэл подтверждает, что провел с ней ночь у себя дома. Пригласил на обед в «Макдональдс»…

— Большой транжира, — заметил я.

— Да, ну ют, ему всего восемнадцать лет, девушке двадцать три, и она настоящая красавица. Итак, она встречается с восемнадцатилетним прыщавым прохвостом, и они идут прямо к нему — ты бы видел его жилище, это настоящая свалка. Парень работает грузчиком апельсинов в городском супермаркете, в тот день он возвратился с работы около восьми. И Патти, или Салли, или черт знает, как ее зовут, сразу же отправляется к нему.

— Ты достал адрес ранчо? — спросил я.

— Оно называется ранчо «М. К.». Полагаю, это означает Мак-Кинни, как ты думаешь? Итак, поедешь на юг по сорок первой, затем на восток на Тимукуэн-Пойнт, это где-то на полпути до Маканавы. Там с правой стороны дороги большой указатель, ты не можешь не заметить его.

— У тебя есть номер телефона миссис Мак-Кинни?

— Да, секундочку, дай мне взять дело.

Я подождал. Он почти сразу же вернулся к телефону и дал мне номер. Я записал и уже был готов поблагодарить его, когда он сказал:

— А, вот здесь имеется имя сестры. Откуда я взял Патти? Она Санни, через «а», Санни Мак-Кинни. Я не узнал, это уменьшительное имя или полное, скажешь мне об этом после, а? — И он резко положил трубку.

Мне не особенно хотелось разговаривать с моей бывшей женой Сьюзен, но сегодня пятница, и прошло уже две недели с моей последней встречи с дочерью. Согласно договору о разводе Джоанна должна была провести этот уик-энд со мной. Я хотел узнать, к какому времени она будет готова. Почему-то многие разведенные женщины продают недвижимость. Я нисколько не сомневаюсь, что именно этим занималась Сьюзен в последнее время. Я позвонил в «Ридли и Нельсон» и попросил к телефону Сьюзен Хоуп. Имя, как всегда, застряло у меня в горле. Ее девичье имя было Сьюзен Фич, очень респектабельное, на сто процентов американское на Среднем Западе. Не могу понять, почему она не взяла его снова после развода, так же как не могу понять, почему я никогда больше не называл ее «Сью». Теперь она всегда была «Сьюзен». После четырнадцати лет совместной жизни «Сью» не звучало бы слишком фамильярно, и все же мои губы никогда не могли произнести это уменьшительное имя.

Я не имел ни малейшего желания разговаривать со Сьюзен Фич-Хоуп по телефону, потому что никогда не знал, кто будет приветствовать меня в этот день. Я никогда не называл жену шизофреничкой, это обвинение она успешно опровергла бы в любом суде, дойди дело до этого. Однако в разговорах со мной она играла множество ролей — и две из них четко, почти клинически, изображали диаметрально противоположные по психологии личности. Ожидая, когда она подойдет к телефону, я прикидывал, с кем буду говорить в это утро — со Сьюзен-Ведьмой или со Сьюзен-Сироткой.

— Мэтью! — сказала она, будто наслаждаясь каждым звуком моего библейского имени. — Я так рада, что ты позвонил. — Сиротка! — Как живешь, Мэтью?

— Спасибо, отлично, — это более или менее соответствовало истине, — а ты?

— О, ты знаешь, — ответила она.

Это было произнесено тоном человека, жалеющего самого себя и всех окружающих. Такой тон означал, что она собиралась поведать мне о своих аллергиях. Когда мы перебрались во Флориду, Сьюзен почти сразу же обнаружила, что практически все растущее здесь вызывает у нее аллергию. Когда Сьюзен начинала говорить о своих аллергиях — она делала это, как правило, в роли Сиротки, — ее голос звучал как у смертельно больной. Мне не хотелось в очередной раз слышать о ее аллергиях или о ее сексуальных проблемах. Хотя об этих проблемах рассказывала обычно Ведьма, поэтому сегодня, я полагал, это должно было миновать меня.

— Мэтью, я знаю, ты, должно быть, очень занят, — сказала она, — и я обещаю, что не отниму у тебя ни минуты больше, чем необходимо.

Хитрая Тихоня-Сиротка. Но, по крайней мере, она, видимо, не будет сегодня рассказывать, как дикие деревья вызывают у нее насморк.

— Ну что ты, Сьюзен, — успокоил я ее. — Мы поговорим столько, сколько нужно.

За годы после развода я понял, что есть только один способ поладить с Маленькой Сироткой — взять на себя роль терпеливого Папочки. Лучше Сиротка, чем Ведьма, с Ведьмой вообще невозможно было говорить на человеческом языке.

— У меня серьезные трудности, — начала она.

Я ждал.

— Это связано с Джоанной, — продолжала она.

— В чем дело? — Я сразу же забеспокоился. И Сиротка и Ведьма абсолютно точно знали, какую кнопку нажать, чтобы пробудить во мне отцовские чувства.

— Ничего, ничего, с ней все в порядке, — успокоила меня Сьюзен. — Она должна была встретиться с тобой на этой неделе…

— Именно поэтому я и звоню…

— Прошло две недели, я знаю, — сказала Сьюзен нежно, — и в договоре указан каждый второй уик-энд.

— Да, это так, — подтвердил я со смутными подозрениями.

— Мэтью, — спросила она, — ты помнишь моего брата?

— Конечно, я помню твоего брата.

Сьюзен, наверное, считала, что развод действует на мужчину как-то по-особенному, вызывая преждевременную старость и, как следствие, потерю памяти. Она всегда спрашивала, знаю ли я людей, с которыми мы были знакомы многие годы. Я ожидал, что в один прекрасный день она спросит, помню ли я свою дочь. Я, естественно, помнил этого сукина сына Джерри Фича. Он отказался сказать моей теще, которую я очень любил, что она умирает от рака. Она так и не узнала, что умирает, потому что все доктора по указанию Джерри скрывали это от нее. Этим они лишили ее того достоинства, с которым она могла бы встретить свой конец, вместо этого она мучилась в неведении. Она запомнилась мне именно такой — умирающей в неведении. Как я не любил Джерри тогда, так не люблю и теперь и чрезвычайно благодарен судьбе за то, что он больше не является частью моей жизни.

— Он здесь, в Калузе, — сказала Сьюзен.

— Чудесно, — ответил я, про себя желая, чтобы его проглотил крокодил.

— Он всегда так любил Джоанну, — пропела она нежно.

Я ждал.

— Он приехал только на уик-энд, — продолжала она.

Я ждал.

— Я помню, что ты не виделся с Джоанной с семнадцатого числа, и я знаю, что этот уик-энд твой, Мэтью, но ты всегда был таким благородным человеком — я удивлюсь, если ты не позволишь Джоанне остаться со мной на этот уик-энд, ей очень хочется увидеться с дядей. Он проделал такой длинный путь от Чикаго, Мэтью, он будет так расстроен, если не увидит…

— Согласен.

Не знаю, почему я так легко согласился. Думаю, потому что мне не хотелось объяснять Джоанне появление синяков вокруг глаз, а главное, потому что не хотелось говорить о разрыве с Дейл. Самое трудное было сказать ей об этом.

— При условии, что я смогу видеть ее следующие два уик-энда подряд.

— О, конечно. Ты ведь не думаешь, что я хочу лишить тебя свиданий с ней, нет?

Я ничего не ответил. Сиротка не отказала бы мне ни в чем, Ведьма не дала бы и глотка воды в центре Сахары.

— Тогда договорились? — спросила Сьюзен. — Значит, на этот раз она останется дома?

Меня возмутило, что Сьюзен называет свое жилище «домом», даже притом, что это было законное место жительства моей дочери. Я хотел бы думать, что, когда Джоанна была со мной, именно мой дом был для нее настоящим «домом».

— За мной будет следующая неделя и еще одна, — предупредил я.

— Согласна, — не возражала Сьюзен. — О Мэтью, я так тебе признательна. Я передам Джерри от тебя привет.

Этого я не собирался делать.

— Передай Джоанне, что я позвоню ей на будущей неделе.

— Передам. И, Мэтью… — Ее голос звучал почти обольстительно. — Спасибо тебе, Мэтью, действительно спасибо.

Я зримо представил себе, как она аккуратно кладет трубку на место, хотя щелчок прозвучал так, будто трубку швырнули. Я вздохнул — по-моему, я всегда вздыхал после разговора со Сьюзен — и набрал номер ранчо Мак-Кинни, который дал мне Блум.

Не нужно уезжать далеко от Сограсс-Рива-Стейт-парк, чтобы понять, насколько важное место занимает молочное скотоводство в экономике Флориды. Ранчо Мак-Кинни находилось на расстоянии примерно двадцати миль от центра города и было одним из многих таких же ранчо, лежащих на пути к границе округа Де-Сото. Пограничная линия между двумя округами никак не помечена, даже не было обычного приветствия на щите: «Добро пожаловать в Де-Сото!» Но сразу становилось ясно, что вы въехали в истинно коровий край. Проезжая через Маканаву, единственный город по дороге в Ананбург, испытываешь такое ощущение, будто провалился сквозь географические и временные наслоения и оказался там, где совместились Техас, Миссисипи и Луизиана, где Крайний Юг неизвестно каким образом слился с Юго-Западом.

В Калузе местные диалекты были смесью говора туристов Среднего Запада, речи отрывистой, невыразительной, а иногда и грубой, с хорошим английским из Канады. Но здесь, в захолустье, доминировал чисто южный акцент. Здешние жители были похожи на тех, кого можно встретить на пыльных дорогах Джорджии. Мужчины повсюду носили фартуки, ботинки и соломенные шляпы, жевали табак и курили самодельные сигареты. Женщины носили хлопчатобумажные платья, которые моя мать называла «будничными». Придорожные рестораны в Маканаве отличались «домашней кухней», которая неизменно означала деревенскую ветчину с горошком, зеленую фасоль с салом, мамалыгу, зеленую капусту, пшеничный хлеб и жареную зубатку. Я не стал заходить в рестораны, предлагавшие обеды, а через дорогу от здания, в котором помещался суд, под вывеской с большой ложкой заказал гамбургер с жареной картошкой и холодное пиво. В половине третьего я отправился дальше.

Ананбург был расположен в сорока четырех милях от центра Калузы, но по сравнению с ней выглядел декорацией из старого кинофильма. Забытый Богом, выжженный солнцем город с широкой главной улицей, обсаженной вдоль тротуаров пальмами. Деревянные двухэтажные постройки казались временными передвижными сооружениями, которые будут разобраны и спрятаны до следующего раза, как только операторы отснимут сцены войны с индейцами. Это был центр района молочного скотоводства Флориды на Центральном Западе и родина чемпионатов Флориды по родео, которые проводились ежегодно в январе. Город был наводнен ковбоями. Они слонялись по грязным улицам, кривоногие, в ботинках с позвякивающими шпорами, в огромных соломенных шляпах, бросающих тень на коричневые лица, с самодельными сигаретами, прилипшими к потрескавшимся от солнца губам, у многих задние карманы обтягивающих выношенных джинсов оттопыривались засунутыми в них пинтовыми бутылками виски. Они называли друг друга «Клем», «Лук» или «Шорти» и хлопали по спине. Это была страна Чарли и Джефов, и мне было немного не по себе, пока я шел по главной улице, разыскивая Гарри Лумиса.

Деревянная вывеска адвокатской конторы состояла из надписи «Гарри Р. Лумис. Адвокат» и нарисованной в нижнем левом углу руки с растопыренными пальцами, которая указывала на небольшую деревянную лесенку, ведущую на второй этаж обшитого досками здания. Лестница была узкая, и многих ступенек либо вообще не существовало, либо они были сломаны, я поразился такой неряшливости Гарри Лумиса и подумал, что у него могут быть неприятности, если кто-нибудь из его клиентов упадет и сломает ногу на этом шатком сооружении. На втором этаже была только одна дверь, в верхней части которой на матовом стекле от руки черной краской было написано: «Гарри Р. Лумис». Я открыл дверь и вошел в маленькую приемную.

Эвери Берилл в том единственном телефонном разговоре сказал, что его адвокат работает в одиночку, «только он и девушка, отвечающая по телефону». «Девушке», сидящей за столом у входной двери, было за пятьдесят, примерно как Веронике Мак-Кинни, но на этом их сходство заканчивалось. Если Вероника была высокой, стройной блондинкой, то женщина, разглядывавшая меня через очки без оправы, была маленькой толстухой, с волосами тусклого серого цвета. Если Вероника носила повседневную молодежную одежду, эта женщина была одета в пошитый на заказ синий костюм в тонкую полоску, который сидел на ней так, будто был вытесан из каменной глыбы. Улыбка Вероники могла растопить лед, улыбка этой женщины искривляла ее рот так, будто она хотела выплюнуть в стакан свой десерт. У Вероники был голос немного резкий, с одышкой. Голос этой женщины, когда она наконец заговорила, можно сравнить с взрывом на секретном полигоне где-нибудь в Сибири.

— Кто вы? — прогремела она.

— Я адвокат Хоуп, — представился я. — Мистер Лумис ждет меня.

— О да, — сказала она и сморщила нос, как будто одно только упоминание моего имени напомнило ей запах разлагающейся на чердаке дохлой крысы. — Вы запоздали, садитесь, если хотите. Я скажу ему, что вы здесь.

Ее тон говорил, что если бы я принял предложение сесть, то сделал бы это на свой страх и риск. Единственный свободный стул в маленькой комнате, казалось, был вырезан из такого же мрачного дуба, как и ее лицо. Я предпочел стоять. Она сняла трубку и сообщила мистеру Лумису, что «адвокат из Калузы здесь». Еще несколько мгновений она прижимала трубку к уху, а затем швырнула ее на аппарат, как топор гильотины. Непроизвольно я сравнил этот прием с тем, как меня встретили на ранчо Мак-Кинни.

— Пройдите, — сказала она.

Я чуть было не ответил «да, сэр».

Гарри Лумис выглядел как судья из вестерна пятидесятых годов. Он носил темный зимний костюм, белую рубашку и черный веревочный галстук, и — могу присягнуть в суде — он жевал табак. В тот момент, когда я вошел, он выплюнул табачный шарик в фарфоровый горшок. Жвачка пролетела по дуге через комнату мимо горшка и превратилась в еще одно пятно на стене. Стена была оклеена обоями, составленными из отдельных лоскутов. Аттестат Гарри Лумиса из колледжа, диплом адвоката и лицензия на практику в штате Флорида висели в черных рамках рядом со следами раздавленных клопов. Я не разглядел названия школ, в которых он учился, но мне показалось, что витиеватая староанглийская надпись на дипломе адвоката гласила: «Университет Вирджинских островов», но я мог и ошибиться. Гарри Лумис рассматривал меня через очки в черной оправе, которые увеличивали его водянисто-голубые глаза, и продолжал жевать табак. Я надеялся, что он в лучшем настроении, чем его «девушка», и что я вижу его в первый и последний раз.

— Давайте работать быстро и четко, мистер Хоуп, я человек деловой.

Гарри Лумис не утруждал себя бритьем последние несколько дней, его голос походил на приправу из лаврового листа и патоки с примесью касторового масла, добавленную в кушанье для густоты и аромата, брови его напоминали грязные разводы на обоях, а цвет лица — сухой хлеб с перцем и солью. Он прочистил горло, отлепил от зубов большой кусок жевательного табака и тем же способом, что и раньше, отправил его в горшок. Но на этот раз он попал точно в «десятку» и с удовлетворением улыбнулся, показав при этом зубы того же цвета, что и табак.

— Выкладывайте ваше дело, — сказал он.

Я сказал ему, что, насколько мы могли определить, Джек Мак-Кинни не оставил завещания, и в таком случае, в соответствии с положением о порядке наследования умершего без завещания, все оставленное им имущество переходит к его матери. Я сообщил, что полиция уже направила запросы в Калузу, Брейдентон и Сарасоту, но банковских счетов не обнаружила, что единственным имуществом в наследстве Мак-Кинни были его личные вещи и автомобиль «форд-мустанг» трехлетней давности. Я стал говорить ему, что, рассматривая…

— А как насчет тридцати шести тысяч? Наличности, с которой он собирался прийти на подписание документов?

— Если считать, что он действительно имел такую сумму, — сказал я, — деньги еще не найдены.

— Кто искал их?

— Я только что сказал вам — полиция.

— Где?

— В его квартире. Кроме того, полиция в установленном порядке послала запросы во все банки в…

— Они проверяли банки здесь, в Ананбурге? В Маканаве? В Венеции? В…

— Отлично, — сказал я, — а как насчет банков в Нью-Йорке, Чикаго или Лос-Анджелесе? Маловероятно, чтобы Мак-Кинни держал деньги там, откуда их неудобно взять. Ананбург и…

— Вы не знаете этого достоверно, — изрек он таким тоном, как будто хотел обругать меня последними словами.

— Во всяком случае, допустим, что единственное имущество…

— Я ничего не допускаю, пока не установлен факт, — сказал он с той же самой интонацией.

У меня был соблазн послать его самого ко всем чертям, но вместо этого я спокойно продолжал:

— Хорошо, если мы сможем доказать, ради вашего удовлетворения, что никакого имущества, по существу, нет, готовы ли вы…

— Я не удовлетворюсь до тех пор, пока вы не просеете весь песок во Флориде, — сказал он. — Человек, подписавший обязательство, сказал, что у него есть тридцать шесть тысяч долларов наличными, отложенные до подписания документов. Это обязательство — факт, мистер Хоуп, удостоверенный обеими сторонами. В нем говорится о существовании имущества, по крайней мере, в тридцать шесть тысяч долларов. Я не знаю, что вы пытаетесь вытащить теперь, но мне кажется…

— Никто ничего не пытается вытаскивать, — возразил я, — возмущен вашими обвинениями. Мы убеждены, что нет существенного имущества. Допустим, мы можем убедить…

— Мы опять переходим к предположениям, — сказал Лумис.

— Мы готовы предложить соглашение…

— Какое же, мистер Хоуп?

— Ваш клиент сохраняет ферму, а банк переводит ему четыре тысячи долларов, которые внесены в залог, а также автомобиль и все личные вещи Мак-Кинни.

— А как быть с ущербом? — возразил Лумис. — Мой клиент мог продать эту ферму кому-то другому. Он не сделал этого из-за обязательства, которое он подписал с Мак-Кинни…

— Но и сейчас он может продать ферму, не так ли?

— Покупатели не уклоняются от уплаты долга, мистер Хоуп.

— Убийство и уклонение от уплаты долга не одно и то же. Во всяком случае, таково наше предложение, и мне оно кажется разумным.

— Как вы относитесь к тому, что мы подадим в суд иск об имуществе, мистер Хоуп? — спросил Лумис. — Поищем, где спрятаны эти тридцать шесть тысяч?

— Это ваше право, конечно, — согласился я. — Однако дело может быть длительным и запутанным, и ваш клиент может потратить значительно больше тех четырех тысяч, которые мы готовы передать ему в виде штрафа.

— Не люблю торговаться с пройдохами. — Мне показалось, что Лумис явно склонялся к компромиссу.

— Почему бы вам не обсудить это с мистером Бериллом? — спросил я.

— Я и так могу сказать, каков будет его ответ. В какой школе вы учились? — поинтересовался он.

— В Северо-Западной.

— Где это?

— Неподалеку отсюда, — ответил я. — Все же обсудите это с мистером Бериллом.

— Я думаю, имущество гораздо больше, чем вы полагаете, — сказал Лумис.

— Вы ошибаетесь. Всего наилучшего.

Когда я выходил из конторы, он повернулся, чтобы опять плюнуть в горшок.

Пошел дождь — такой, как описывают в романах и показывают в кинофильмах.

Потоки воды низвергались с рассерженных небес, как серебряные трассирующие пули, они разбивали дорогу и долбили крышу «гайа». Я ехал очень медленно и осторожно через нескончаемые лужи и притормозил перед разбушевавшимся потоком, хлынувшим поперек дороги. Надвигалось то, что здесь называли «лягушачьим раздольем».

«Дворники» на ветровом стекле «гайа» никогда не работали как следует, не работали они и сейчас, к тому же стекло запотело изнутри. Когда я опустил левое стекло, меня тут же окатило дождем, и я вынужден был немедленно поднять его. Дождь здесь, во Флориде, был более свирепым, чем где бы то ни было еще. Он, казалось, ниспослан карающим Богом в наказание тем, кто был настолько глуп, что остался здесь на лето. Мотор «гайа» ревел, как карибский оркестр из стальных барабанов, огромные дождевые капли стучали по корпусу и били по ветровому стеклу, где «дворники» безуспешно пытались очистить хотя бы небольшой сектор обзора. Я вытер влагу с внутренней стороны ветрового стекла и пригнулся к рулю, чтобы получше разглядеть дорогу впереди. При закрытых окнах внутри автомобиля было невыносимо жарко.

Брюки из легкой ткани в полоску, которые я надел сегодня утром, и рубашка стали влажными и прилипли к телу. У «Саммервилла и Хоупа» для всех работающих там мужчин было обязательным носить пиджаки и галстуки (винить за это правило можно было только нас с Фрэнком). Для женщин правила были не так строги. После долгих дебатов мы отменили в летнее время брюки и нейлоновые рубашки, в которых трудно дышать. Синтия Хьюлен, наш секретарь и мастер на все руки, приходила на работу то в чулках, то без них. Другие наши секретари, возможно потому, что чувствовали себя выше на иерархической лестнице, одевались чуть более строго. Зато зимой все без исключения надевали слаксы. Сегодня я предпочел бы шорты, теннисные туфли и просторную рубашку, я изнемогал от жары внутри пиджачного костюма с галстуком-удавкой на шее. По надписи на коричневом почтовом ящике я догадался, что миновал ферму Берилла — так сказать, фасолину раздора, — затем государственный парк, ранчо Мак-Кинни и наконец очутился на границе цивилизованного мира. За двадцать минут я добрался от пересечения Тимукуэн-Пойнт с сорок первой дорогой до моей конторы в центре города. Было около пяти часов, когда я вошел туда.

Синтия сообщила мне, что Фрэнк ушел на подписание документов и после этого собирается обмыть это дело с клиентом. Она ни слова не сказала о том, что лежало на моем столе. Записка, написанная от руки, была следующего содержания:

Записка была приколота к листу бумаги. Я отколол записку и прочитал:

Я обдумывал эти ценные советы целых тридцать секунд, а затем взялся перелистывать пачку извещений, которые Синтия оставила в моей «входящей» папке. Тяжело вздохнув, я стал перебирать вызовы, поступившие, пока я был в прериях. Когда в половине шестого Синтия вошла попрощаться, я все еще был занят почтой. К этому времени дождь прекратился, но все еще было жарко. Калуза в этом отношении не похожа ни на один из известных мне городов — от дождя здесь не становилось прохладнее. Дождь проходит и уходит, а жара остается. Иногда казалось, что после дождя становится еще жарче. Собравшись позвонить нужному человеку, я потянулся к телефону, и в этот момент он зазвонил, напугав меня.

Я поднял трубку.

— «Саммервилл и Хоуп», — ответил я.

— Мэтью?

Это был голос Дейл, и мое сердце екнуло.

— Да, я.

— Я надеялась, что ты еще не ушел, — сказала она.

— Я еще здесь.

— Я беспокоюсь за тебя.

— У меня все отлично, — сказал я. — Голова зажила, кровоподтеки…

— Я беспокоюсь не о твоей голове. — На линии возникла долгая пауза. — Мэтью, то, что я сделала, обидело тебя, я знаю, я поступила плохо, расстаться таким образом, особенно после того…

— Нет, нет…

— Пожалуйста, Мэтью, позволь мне сказать то, что я должна сказать. Я должна выложить все поскорее, пока не разревелась. Ты значил для меня очень много, Мэтью, гораздо больше, чем ты думаешь, это был не только секс, хотя я так сказала. Я нежно любила тебя, Мэтью. И у меня не хватало мужества положить этому конец, потому что я знала, какой это будет удар для тебя. Мэтью, дорогой, то, что у нас с Джимом, — выше меня. У меня нет другого способа избавиться от любви к нему, кроме как перестать дышать. Мэтью, это так гадко — встречаться одновременно с тобой и с ним, я должна была покончить с этим, должна была уйти от тебя, но при этом не обижая тебя. А я боюсь, что обидела, и хочу извиниться, потому что ты всегда будешь для меня чем-то особенным.

Прости меня, Мэтью, скажи, что простишь меня, или всю оставшуюся жизнь я буду считать себя проституткой. Господи, я сейчас разревусь, — простонала она и расплакалась.

Я слушал, как она плачет, не зная, что сказать, не нуждаясь в этом потоке извинений. Я не чувствовал себя священником в потертой рясе и церковном воротничке, имеющим право отпускать грехи. Вместо этого мне хотелось сказать ей, что она была самой прекрасной леди из всех, кого я встретил в своей жизни. Я уже был готов произнести эти слова, но увидел прямо перед собой на столе вторую заповедь моего компаньона Фрэнка — «Всегда обращайся с проституткой как с леди», и слово «леди» внезапно прозвучало осуждающе, особенно после слов Дейл о проститутке. Я беспомощно слушал ее рыдания и старался найти верные слова, которые принесли бы ей облегчение, ведь в конце концов, она позвонила, чтобы утешить меня. И тут мой взгляд упал на седьмую заповедь Фрэнка — «Всегда говори леди, что любишь ее», — и я преобразился в мгновение ока. Эти слова будут торжественным финалом наших отношений, как хотелось Дейл, после них не останется чувства обиды, которое нас преследовало бы.

— Я все еще люблю тебя, — сказал я.

Эти слова оказали свое действие.

Через мгновение она перестала плакать и пожелала мне всего самого лучшего на свете, и я пожелал ей того же. А потом она сказала:

— До свиданья, Мэтью.

И я сказал:

— До свиданья, Дэйл.

И мы оба повесили трубки.

Я пробыл в конторе почти до семи часов, потом запер ее и отправился в маленький китайский ресторанчик, где мы иногда встречались с Дейл. Перед ужином я выпил два мартини, а затем продолжил трапезу, все время думая о Дейл и размышляя о том, как плохо ужинать в одиночку, особенно когда подают китайские блюда. Когда я вышел из ресторана, над Мексиканским заливом полыхал величественный закат.

Домой я добрался уже затемно.

У двери соседнего дома был припаркован красный «порше». Видимо, у вдовы, приглашавшей как-то меня на свежий апельсиновый сок, был гость. Голубой свет работающего телевизора проникал сквозь задернутые шторы гостиной. Блум однажды сказал, что лучший способ отпугнуть грабителей — оставить небольшую синюю лампочку, когда в доме никого нет: снаружи кажется, что включен телевизор. Но вряд ли вдова развлекала своего гостя светом сорокаваттной синей лампочки.

Я отпер кухонную дверь, включил свет на кухне, потом — в гостиной, а потом телевизор. Я шел к бару, чтобы приготовить себе еще выпить, когда услышал снаружи в бассейне какой-то плеск и похолодел.

Мои мысли немедленно вернулись назад к той ночи у «Капитана Блада», и я четко, как в широкоэкранном телевизоре, увидел, как Чарли и Джеф тащат меня сквозь строй тореадоров. Я не мог отвлечься от этого, несмотря на то что из настоящего телевизора в комнату врывался женский крик. Я стоял прикованный к месту. Женщина на экране телевизора продолжала кричать, а затем мужской голос сказал: «Вы все продолжаете, леди», — и я подумал: нет, леди, пожалуйста, не продолжайте, — но леди кричала не переставая. Шум снаружи теперь слышался яснее, казалось, будто кто-то или что-то купается в моем бассейне. Енот, подумал я, но тут же удивился, как енот мог попасть внутрь запертой ограды, окружавшей бассейн, а потом удивился своему испугу. Я очень хорошо знал, чего боялся, — я боялся за свою голову. Но, рассудил я, ни Чарли, ни Джеф не могли знать, где я живу, хотя мое имя и адрес были в телефонном справочнике, — они не знали моей фамилии. Им было известно, что я Мэтью, они слышали, что так меня называла Дейл, и подхватили это имя, но они не знали, что я Мэтью Хоуп. Кроме того, было бы смешно, если бы они вернулись за мной, так как замечательно обработали меня в первый раз.

И все же я был напуган.

Но я сказал себе: Боже, неужели ты собираешься отсиживаться в клозете всю оставшуюся жизнь только потому, что однажды пара хулиганов избила тебя до полусмерти? Я подумал: если там грабители, мне лучше вызвать полицию. Но в моей подъездной аллее не было ни одного автомобиля, и единственным автомобилем поблизости был красный «порше», стоящий у дома вдовы. Теперь грабители ездят на «порше»? И зачем бы грабителям купаться в моем бассейне? И почему они не убежали, когда я включил в доме свет? Я решил включить свет в бассейне, но замешкался на мгновение. Телевизионная леди перестала кричать, и мужчина теперь говорил, что собирается перерезать ей горло. Тогда я сказал себе: «Смелей, Хоуп!» — тихо подошел к выключателю на стене, сделал глубокий вдох и включил освещение бассейна.

Это был не енот и не грабитель — это была Санни Мак-Кинни.

Моей первой реакцией был беспричинный гнев на нее за то, что напугала меня, на себя за то, что испугался. Когда в бассейне неожиданно зажегся свет, она стояла по пояс в воде. Она не удивилась, когда я включил свет в доме, тем не менее притворилась испуганной, немедленно нырнула и поплыла к глубокому краю бассейна. Ее стройное загорелое тело колебалось в лучах подводного освещения бассейна. Я открыл раздвижные стеклянные двери, отодвинул одну из них и ступил на пол из обожженной глиняной черепицы. Санни все еще была под водой. Через мгновение ее голова показалась на поверхности, длинные светлые волосы прилипли к лицу, рот был широко открыт для вдоха.

— О, — произнесла она. Она вся была под водой, только плечи, шея и голова поднимались над поверхностью. — Вы не могли бы выключить свет в бассейне? Я не взяла купальник.

— Я вижу.

Она улыбнулась и снова нырнула. Подводные лучи осветили ее гибкое тело, когда она двигалась к мелкому краю бассейна. Ее длинные светлые волосы расплывались вокруг головы путаницей прозрачных золотых змей. Когда она выныривала, чтобы сделать вдох, поверхность воды раскалывалась, как разбивающееся стекло, первыми показывались ее руки, вытягиваясь над головой, как будто она ныряла в воздух, затем светлые волосы, тонкое лицо, тело описывало дугу над водой и вновь погружалось, как при замедленной съемке. На поверхности оставались только расходящиеся круги, искрящиеся в лучах света. Оставаясь по пояс в воде, она двинулась к лесенке. Я вошел в дом и выключил освещение бассейна.

Когда я снова вышел, она поднималась по ступенькам. Как актриса, разыгрывающая финальную сцену, или девушка, молящаяся луне, она подняла руки над головой и медленно повернула ладони к потоку лунного света, к верхушкам пальм, как бы пропуская сквозь пальцы ливень серебряных монет.

Мой компаньон Фрэнк утверждал, хотя это и не вошло в его десять заповедей, что полуодетая женщина возбуждает больше, чем полностью обнаженная. Возможно, он прав. Я знаю только, что нагая Санни Мак-Кинни была вызывающе прекрасна, прекрасней, чем кто-либо из живущих на земле. Я быстро посмотрел по сторонам, туда, где справа и слева жили соседи. Дама, у которой я арендовал дом, посадила на своем участке деревьев, кустов, кустиков и виноградных лоз больше, чем растет на шести гектарах мемориального парка Агнес Лорример в Калузе. За это она получила прозвище «Шина, Королева Джунглей». Даже дальний край бассейна был отгорожен от ручья, протекавшего позади, низкорослыми мангровыми деревьями и более высокими соснами. Поэтому, кроме меня, не было других свидетелей Санниного поклонения луне, а она сама, казалось, вообще не интересовалась никем. Ее одежда была небрежно свалена в кучу на одном из шезлонгов. Пара голубых тапочек стояла на черепице возле шезлонга рядом с фиолетовой сумкой на длинном ремне.

— Нет ли у вас полотенца? — спросила она, откидывая с лица мокрые волосы. — Простите, что воспользовалась вашим бассейном, но я так долго ждала вас, и было так жарко.

— Сейчас принесу, — сказал я и вернулся в дом.

Когда я снова вышел, она растянулась в шезлонге, подложив руки за голову и слегка раздвинув ноги. Она открыла глаза.

— Я уже почти высохла.

Я протянул ей полотенце.

Она похлопала им себя там и сям, а затем бросила на черепицу. Мне было очень трудно смотреть только на ее лицо, она, казалось, наслаждалась моим смущением. Легкая порочная улыбка играла на ее губах.

— Это ваш «порше» там? — спросил я.

— Да, красный. Истинная принадлежность Мак-Кинни красный с черным, это наши цвета. Я не хотела загораживать вашу подъездную аллею.

— Но поставили машину у чужого дома.

— На вашем почтовом ящике нет номера.

— Буду иметь это в виду.

— Вы можете купить табличку с номером в любом хозяйственном магазине, на это стоит потратиться.

— Я собирался.

— Есть такие, что светятся в темноте.

И тут до меня дошло, что я разговариваю с совершенно нагой женщиной.

— Может, мне следует предложить вам халат?

— Зачем? — ответила она вопросом на вопрос.

Я промолчал, вернулся в дом и прошел в спальню. В чулане я нашел халат Дейл, но решил не давать его Санни и вынес ей свое белое японское кимоно с поясом, расписанное спереди черными каракулями японских иероглифов. Когда я вернулся в гостиную, она стояла голая перед телевизором, ее глаза были устремлены на экран, а тело дрожало в голубом электронном свете.

— О, японское, это хорошо, — сказала она и взяла кимоно, но не проявила ни малейшего желания надеть его и продолжала смотреть на экран. — У вас есть что-нибудь выпить? — спросила она.

Ей было двадцать три года, она была настоящей женщиной, как юридически, так и физически, но я не мог отогнать чувство, что имею дело с несовершеннолетней и поступлю аморально, если приготовлю ей выпивку. На телеэкране полицейский подробно объяснял, как ему удалось добраться до кричавшей леди прежде, чем ей перерезали горло.

— Чего бы вы хотели? — спросил я.

— Джин, если есть. Напиток с джином.

— Со льдом?

— Да, пожалуйста.

По телевизору шла реклама остросюжетного фильма следующей недели.

— Будем смотреть? — спросил я.

Санни пожала плечами, я выключил телевизор и пошел к бару. Когда я снова обернулся к ней со стаканом в руке, она, все еще голая, разгуливала по гостиной, изучая обстановку, как государственный оценщик.

— Я хочу, чтобы вы надели кимоно, — сказал я и протянул ей напиток.

— О, расслабьтесь, — сказала она, — я не кусаюсь. Здесь чудесно. Вы обставляли дом сами?

— Нет, я снял его с обстановкой.

— Чудесно, — повторила она и кивнула. — Вы ничего не налили себе.

Я вернулся к бару и приготовил себе то, что мой компаньон Фрэнк называет «мартини моей тещи»: неразбавленный, очень крепкий и очень холодный.

— Ваше здоровье! — Санни подняла стакан.

— Ваше здоровье!

— М-м-м… хорошо.

— «Бифитер», — пояснил я.

— Хорошо, — повторила она.

— Почему вы не хотите надеть кимоно?

— Я ненавижу одежду, — ответила она, но поставила свой напиток на приставной столик у барселонского кресла, подняла кимоно и надела его. — В самый раз, — сказала она. — Вашей подруги?

— Нет, мое.

— Симпатичное, — одобрила она и завязала пояс.

Кимоно оказалось с более широким V-образным вырезом, чем я помнил, и довольно короткое для нее. Она взяла свой стакан и беспечно — а на самом деле вызывающе — села в барселонское кресло и сказала:

— Думаю, вам интересно, как я оказалась здесь.

— Ломаю голову, как вы нашли меня.

— Ваш номер есть в телефонной книге, адрес тоже. Я пыталась сначала позвонить, но никто не отвечал. — Она пожала плечами. — Я посчитала, что у меня есть шанс застать вас вечером, дорога сюда недолгая.

Я кивнул, она улыбнулась.

— Вам неприятно, что я здесь? — спросила она и сделала большой глоток.

— Зачем вы здесь?

— Я хочу поговорить с вами о Джеке.

— О брате или о друге?

— Моего друга зовут Джеки, — ответила она, — моего брата зовут Джек. — Она кивнула. — Точнее, звали. Ведь Джека больше нет, так? — Она снова кивнула. — Что вы думаете о нем? Я имею в виду Джеки.

— Я познакомился с ним сегодня днем. На ранчо. Я знаю, что вы были с ним в ту ночь, когда убили вашего брата.

— Да, мне пришлось рассказать обо всем полицейским, хоть это было и нелегко.

По той позе, в которой она сидела, никак нельзя было сказать, что она чем-то озабочена. Неожиданно я вспомнил изречение моего компаньона Фрэнка о полуодетой женщине. Я смотрел в сторону. Санни улыбнулась, словно поймала меня на чем-то, чего никак не ожидала от трясущегося старика.

— Мужчины очень смешны, — сказала она, — знаете, я действительно пришла сюда кое-что рассказать.

— Тогда говорите.

— Итак, вас не заинтересовало, где Джек достал эти сорок тысяч долларов?

— А вы знаете, где он их достал?

— У меня есть некоторые соображения. М-м-м, хорошо, — сказала она и приподняла стакан. — Знаете, мать осуждает мое пьянство. Она осуждает и моего друга, и мой язык, будь она проклята. Или вы уже знаете это?

— Где же, по-вашему, брат взял деньги? — спросил я. — Если допустить, что они были у него на самом деле.

— О, я думаю, они у него были, — сказала она. — Где же, по-вашему, он взял их?

— Сперва я подумал о наследстве, но кажется, это не…

— Нет, мой отец не оставил ему ни гроша. Мне тоже ничего. Все перешло к матери. — Она опустошила свой стакан и сказала: — Я бы не отказалась повторить.

Я взял стакан у нее из рук, она снова улыбнулась без всякой причины. Я наполнил стакан и принес ей.

— Спасибо, — поблагодарила она и, отхлебывая джин, спросила: — Что думает полиция о том, где брат взял деньги?

— Как вам известно, они не нашли никаких денег и никаких подтверждений о наличии сорока тысяч долларов.

— Хорошо, он дал этому фермеру четыре тысячи, правильно? — спросила она. — Во всяком случае, так сказала мать.

— Да, но нет необходимости…

— Что это за джин? Судя по вкусу, дорогой.

— Так и есть.

— Люблю дорогие вещи, — сказала она. — Так что думает полиция?

— Я не знаю, что они думают сейчас, — ответил я, — раньше они предполагали наркотики, но…

— Наркотики? — повторила она и рассмеялась. — Мой брат однажды застал меня за курением марихуаны и так отшлепал, что я неделю не могла сидеть. — Она, казалось, на мгновение задумалась, вспоминая тот случай. — Нет, наркотики, несомненно, отпадают. Кстати, а у вас ничего нет? Травки, я имею в виду?

— К сожалению, нет.

— Я бы привезла с собой, но я всегда боюсь возить ее в машине. Боюсь, что проеду на красный свет, а меня засадят в тюрьму за намерение продать наркотики, или как там у них это называется. Нет, Джек не так получил эти деньги… Они думают, что он был перевозчиком?

— Мы не вникали в это особенно глубоко.

— Отличный случай со смертельным исходом. Блестящая выдумка департамента мышиной полиции. Я вижу, Блум все расставил по местам, да? Каким способом во Флориде мог бы парень вроде Джека раздобыть сорок тысяч долларов? Наркотики. Ничего другого им и в голову не приходит. Но вы можете сказать своему другу Блуму, что мой брат не имел никаких дел с наркотиками. Никоим образом.

— Почему вы не скажете ему это сами? — спросил я. — В самом деле, если у вас есть какие-либо достоверные сведения о том, где ваш брат взял деньги…

— Мне не нравится разговаривать с полицейскими, и особенно не нравится разговаривать с детективом Блумом, — сказала она. — Он допрашивал меня и Джеки так, будто именно мы были убийцами или вроде того. Все, что мы делали, — это спали вместе, разве это преступление? Но Блум…

— Было совершено преступление. Вашего брата убили. Детектив Блум был…

— Детектив Блум испытывал от этого нездоровое наслаждение.

— Я очень сомневаюсь.

— Да? А зачем он хотел знать, где мы этим занимались, и в какое именно время, и все вплоть до того, что на мне было надето? Ваш друг — сексуальный маньяк. — Она опять улыбнулась.

— Мой друг полицейский, который выполняет свою работу, — спокойно пояснил я.

— Если он так рьяно выполняет свою работу, — возразила она, — почему он не узнал, где мой брат достал эти деньги? Вы думаете, его заинтересовало бы, если эти сорок тысяч были бы впутаны…

— Его именно это интересует. И если вы знаете, где ваш брат…

— Я не знаю. Я не говорила, что знаю. Я сказала, что у меня есть кое-какие соображения, вот и все.

— Тогда изложите их полиции.

— Нет. Вы были адвокатом моего брата, не так ли? И, как мне сказала мать, теперь вы представляете ее интересы, правильно?

— Да.

— Так с кем же мне говорить?

— Все, что вы рассказываете мне, я повторю Блуму, — предупредил я. — Если это имеет вообще какое-нибудь отношение к преступлению…

— Вы действительно такой круглый дурак, как кажетесь? — спросила она, опять улыбнувшись. — Любой, кого я знаю, был бы счастлив видеть меня разгуливающей абсолютно голой.

Я промолчал.

— Я была совсем голой, вы помните об этом, правда?

— Помню.

— Мне говорили, что восстановить в памяти важнее всего. Вы не против снова наполнить этот стакан?

— Зачем?

— Вкусный джин. Мне нравится.

— Это не означает, что вы должны опустошить всю бутылку.

— Я могу перепить вас в любое время, — сказала она, — я выросла на ранчо, мистер. Я провела с ковбоями больше времени… — Она не закончила фразу и протянула мне стакан. — Пожалуйста, — сказала она, надув губы, — ну пожалуйста, чуть-чуть.

Я взял стакан и налил в него немного джина. Она наблюдала за мной.

— Не будьте скрягой.

Я плеснул еще немного и подал ей стакан.

— Спасибо. — Она подняла стакан к свету. — Вы уверены, что можете пожертвовать этим? — Покачала головой и залпом выпила. — Так вот что я думаю… я думаю, что мой брат был вором.

— Ого!

— Что означает это «ого»? Означает ли, что вы считаете эту идею невероятной?

Судя по тому, как она запнулась на слове «невероятной», мне стало ясно, что ее речь, хотя в ней и не были пропущены слова, становилась слегка невнятной. Внезапно я подумал: интересно, как часто и как сильно напивалась мисс Санни Мак-Кинни? Ее стакан опять был почти пуст. Мне не нужна была пьяная двадцатитрехлетняя женщина. Или нужна?

Как-то давно в Чикаго, когда я был еще подростком, я пытался иметь дело с шестнадцатилетней девчонкой, пьяной настолько, что я без препятствий забрался в ее трусики. Она так спокойно отдавалась мне, что я почувствовал себя воришкой, шаря у нее под юбкой. Тогда моя семнадцатилетняя совесть не выдержала чувства стыда и вины, и я сбежал от искушения. Я так никогда и не узнал, была она на самом деле пьяна или притворялась, и сейчас я не знал, была ли действительно пьяна Санни, но она определенно была на пути к этому.

— Почему вы так смотрите на меня? — поинтересовалась она.

— Просто так.

— Есть причина. Я красивая девушка в просторном кимоно — вы знаете, кто написал «Распахнутое кимоно»?

— Кто?

— Сеймор Ха, — ответила она и улыбнулась. — Вы прикидываете, чем все это закончится, правда?

— Нет, я беспокоюсь, что вы напились.

— Об этом можете не беспокоиться. Позвольте мне восстановить для вас всю картину, хорошо? — сказала она, сделав в этот раз небольшую паузу перед словом «восстановить». — Моему брату Джеку нужны были сорок тысяч долларов, чтобы осуществить мечту всей жизни — стать проклятым фасолевым фермером…

— Это была его мечта?

— Я шучу. Кто знает, что было у него на уме или кто. Итак, прекрасно, он хотел приобрести ферму ломкой фасоли. Полагаю, это лучше, чем бросать деньги на ветер. Послушайте, неужели я все время должна выпрашивать у вас капельку джина? Санни хочет выпить, мистер Хоуп.

— Санни уже хороша, — сказал я.

Она ничего не ответила, резко поднялась с кресла, выставив гладкую загорелую ляжку из-под распахнувшегося кимоно, и направилась прямо к бару.

— Угощайся, Санни, — сказала она. — Спасибо, я выпью. — И непринужденно налила себе в стакан. — Вы смотрите на мой зад?

— Да.

— Я так и думала. — Она повернулась, улыбаясь, и добавила: — Ваше здоровье! На чем я остановилась?

— Вашему брату нужны были сорок тысяч долларов…

— Верно. Поэтому он решил достать их незаконным путем. Великому человеку приходят великие мысли. Теперь ему необходимо было найти что ограбить.

— Какой банк он выбрал?

— Нет, не банк, мистер Хоуп. Станете вы грабить банк, когда у вашей матери есть скотоводческое ранчо?

— Не понимаю вас.

— Коровы.

— Коровы? — повторил я.

— Да, сэр. Мой брат воровал коров.

— У вашей матери?

— Да, сэр, у моей матери.

— Откуда вы это знаете?

— Я не знала об этом. Пока не начала сгонять их. Я гораздо сообразительнее, чем считает, как вам известно, моя мать.

Она отхлебнула, посмотрела на то, что осталось в стакане, и сказала:

— Я полагаю, вы знаете, что в октябре мы очень заняты. Вообще-то, с начала октября до середины ноября. Горячее время на любом ранчо. Обычно мы кладем быков на коров ранней весной…

— Кладете их на коров?

— Ну да, пускаем для размножения и отгоняем их летом. С февраля до июня быки делают свое дело. От зачатия до рождения проходит девять месяцев, как у человека. У нас есть телки, приносящие телят поздней осенью или в начале зимы — в зависимости от того, когда быки покрыли их. Это означает, что телят можно отнять от коровы…

— Отнять от коровы?

— Отучить. Когда телятам исполняется десять месяцев, мы отгоняем их на пастбища отдельно от коров, кормим неделю или десять дней, пока они отвыкнут от мамки и сами начнут есть траву. Это бывает обычно в октябре, иногда в ноябре. В это же время мы проводим проверку на беременность — моя мать показывала вам приспособление для этого?

— Да.

— Передний конец удерживает голову коровы в поднятом положении, пока мы вводим ей лекарство — это необходимая медицинская помощь. При этом используется большой шприц, но основная работа делается вручную, ветеринар здесь не нужен. Ветеринар работает на другом конце загона. Он держит длинный пластмассовый шланг и одновременно засовывает руку корове во влагалище — вам знакомо это слово, мистер Хоуп?

— Знакомо.

— Чтобы узнать, есть там зародыш теленка или нет. Мы рассчитываем на восьмидесятипятипроцентную беременность, примерно, конечно, но ориентируемся на эту цифру. Беременных коров мы снова возвращаем на пастбище, пустых отгоняем на другое пастбище для…

— Вы опять озадачили меня.

— Пустые коровы? Это те, которые не беременны. Мы продаем их, мистер Хоуп. Просто потому, что мы не можем дожидаться, когда они станут приносить телят каждый год. В октябре самая крупная продажа не только пустых коров, но и тех, которые готовы уйти.

— Уйти — куда?

— Это матери, которых называют «леди-телки», мистер Хоуп, нижний конец продовольственной цепочки. Следующее звено — заготовитель, покупатель, который приезжает на ранчо отбирать скот. Мы продаем ему одновременно пять-шесть сотен голов по частному договору. Он перегоняет телят на более богатые пастбища — с пшеницей, овсом, рожью, — какие есть. Мы продаем телят весом по четыреста пятьдесят — пятьсот фунтов, это почти что коровы. Часть из тех, что идут на продажу, — это перезимовавшие телята весом по шестьсот пятьдесят — семьсот фунтов. Мы продаем их всех по живому весу, взвешивая прямо в загонах до кормления. Цена колеблется в зависимости от спроса в момент продажи от нескольких долларов за фунт до пятидесяти пяти центов. Нынешняя цена на бычков составляет шестьдесят восемь центов за фунт. Далее заготовители откормят их на пару сотен фунтов и продадут следующему в цепочке, которого мы называем потребителем или переработчиком продукции.

— Что они делают?

— Держат в загонах, кормят из корыта пшеницей, соевыми бобами, витаминами. Каждый теленок прибавляет в весе еще несколько сотен фунтов. Затем их продают упаковщикам. В среднем бычок, попадающий на бойню, будет весить тысячу — тысячу двести фунтов. Упаковщик упакует бычка, отправит его мяснику, и он закончит свой путь на вашем столе в виде бифштекса. Бычок, конечно, а не мясник. Это конец продовольственной цепочки.

— Ну хорошо, — сказал я, — а что заставляет вас считать вашего брата…

— Потерпите секундочку, — перебила она. — Я сказала, что мы продаем пустых коров, когда выявляем их, как правило, по текущей цене мясного фарша около сорока центов за фунт. В то же время мы продаем некоторых коров, которые больше не годятся для производства потомства. Обычно им лет семь-восемь. Запомните, корова годится для производства потомства только в течение четырех лет, считая год, пока она теленок, следующий год — она годовалая телка, третий год она вынашивает теленка, затем семь или восемь месяцев она выкармливает его — почти четыре года. Это приносит значительный доход. Это бизнес, мистер Хоуп. Коровы не просто скот.

— Понимаю.

— Поэтому мы продаем пустых коров, или отработавших, или покалеченных, или коров с плохими глазами…

— С плохими глазами?

— Рак глаз. Покалеченные или с плохими глазами обычно идут на корм животным. Их продают производителям корма для собак и кошек или для цирка, если в городе есть цирк, — львы и тигры съедают много сырого мяса и не обращают внимания, есть на нем клеймо или нет. Улавливаете?

— Кажется, да.

— Отлично. Вечером перед взвешиванием и продажей мы загоняем в расщелину одно стадо. Вечером это сделать проще, чем на рассвете. В каждом стаде около двухсот голов. Из этих двухсот мы выявляем пятьдесят пустых — это двадцать процентов — и, может быть, еще десять бракованных, покалеченных и больных, которые идут на мясной фарш или на корм животным. Мы оставляем отобранных коров в расщелине, а хороших отгоняем в загоны. — Она замолчала, посмотрела в стакан, обнаружила, что он пуст, и пошла к бару, чтобы снова его наполнить, затем подняла стакан, выпила, на этот раз без всякого тоста, и сказала: — Я думаю, мой брат отбирал на продажу некоторых из этих коров.

— Что заставляет вас так думать?

— Как-то вечером в начале октября прошлого года был телефонный звонок — это было задолго до того, как Джек въехал в свою квартиру. Я знаю, что это было в среду вечером, потому что на следующий день, в четверг, приехал заготовитель посмотреть стадо, которое мы уже загнали. Я подошла внизу к параллельному аппарату. На одном конце линии был Джек, на другом — человек с испанским акцентом.

Она снова выпила. По моим подсчетам, она уже справилась с четырьмя стаканами и приканчивала пятый. Удивительно, как ей удавалось четко соображать с таким количеством алкоголя внутри.

— Мужчина с испанским акцентом спросил: «Сегодня ночью?» Джек ответил: «Да». Мужчина спросил: «Сколько?» Джек ответил: «Пятнадцать по тридцать». Мужчина спросил: «В то же время?» Джек сказал: «Да» — и повесил трубку.

— Что вы поняли из этого разговора?

— Ничего — в то время, но я припомнила этот разговор после того, как Джека убили.

— И как вы его расшифровываете?

— Я думаю, они договаривались о скоте. По-моему, Джек собирался совершить налет на расщелину, отобрать пятнадцать больных или пустых коров и продать их по тридцать центов за фунт живого веса.

— Этому мужчине с испанским акцентом?

— Да.

— У вашего скупщика мяса для животных испанский акцент?

— Нет, Ральф флоридец до мозга костей.

— Значит, это был кто-то другой.

— Кто-то, кто хотел бы купить скот в темноте без лишних вопросов.

— Ваш скот клеймен.

— Да, но это не имеет значения. Никто не собирается никому задавать вопрос о том, откуда эти коровы, их просто продают дальше по цепочке. В штате Флорида клеймения не требуется.

— Как вы находите тридцать центов за фунт?

— На десять центов меньше, чем цена мясного фарша или мяса для животных. Эти коровы были украдены, мистер Хоуп, — они должны были быть проданы по более низкой цене.

— А сколько весили эти коровы?

— Восемьсот — девятьсот фунтов каждая.

— То есть что-то около двухсот пятидесяти с коровы.

— Двухсот пятидесяти — трехсот, где-то так.

— Умножить на пятнадцать коров…

— Я считаю, что он имел прибыль примерно три-четыре тысячи долларов. Только с одного стада, запомните.

— А вы говорите, стад пять?

— Пять стад. Я думаю, Джек доил их все — извините за шутку.

— Так вы считаете, он отбирал из всех пяти стад…

— Верно, и обеспечивал себе около двадцати тысяч долларов.

— Как он угонял коров с ранчо?

— Он воровал всего пятнадцать за один раз. Ему нужно было только дождаться, пока все уснут, и затем отпереть юго-западные ворота у расщелины. Его испанский покупатель въезжал и увозил их на рынок в трейлере с погрузчиком.

— И никто их не видел?

— В два, три часа ночи? Возможно, Джек посылал Сэма наблюдать за другой дорогой.

— Сэма?

— Ватсона. Это наш прежний управляющий, которого угораздило подцепить что-то и окочуриться. Примерно в это же время Джек переехал в свою квартиру.

— Неужели ваша мать не замечала, что пропадает так много коров? Пятнадцать из каждого стада? Кто-нибудь их считает?

— Каждую весну и каждую осень. Но кто считает, мистер Хоуп?

— Кто?

— Управляющий. А если Джек платил ему…

— Подделывал счет?

— Безусловно. Вы думаете, кто-то мог знать? Мать видела, что стадо коров выгоняют на пастбище, вы думаете, она знала точно, сколько их там?

— Ну, это звучит…

— Это звучит убедительно, признайте.

— Кроме одного, — сказал я. — Двадцать тысяч долларов, а не сорок.

— Двадцать только в октябре, — сказала она. — А что, если он проделывал это в течение долгого времени? А что, если он стал заниматься этим сразу после смерти отца? Мать не могла отличить хвост от рогов, он мог украсть у нее все ранчо, так она вела дела.

— Вы говорите…

— Я говорю, отец умер два года назад, на праздники Четвертого июля, через неделю после дня рождения Джека. Вот так. Если Джек начал воровать с того момента, как отца не стало, то есть прихватил осеннее поголовье в том году и весеннее и осеннее в прошлом году, то он имел три раза по двадцать тысяч. Ну, может, немного меньше. Может, он начал с малого, по нескольку коров за один раз. Даже так сразу видно, каким образом он мог накопить сорок тысяч, не так ли?

— У вас здесь масса предположений, — сказал я.

— У полиции есть что-нибудь получше?

— Даже если он занимался воровством, как это объясняет его убийство? Кто, по-вашему, убил его?

— Этого я не знаю. Его испанский партнер? Грабитель, который обнаружил, что он держит кучу денег под матрацем? Кто знает? Дело в том, что если он участвовал в угоне скота, это уголовное преступление, мистер Хоуп, за него могут дать пять лет тюрьмы. Джек должен был столкнуться с рядом довольно грубых типов, он мог попасть в любую неприятность, вот что я говорю. Но оставим в покое мертвых.

— Опять предположения?

— Верно, предположения. Но воровство коров — это не предположение. Я точно слышала по телефону, как он договаривался с парнем, у которого испанский акцент, снизить цену ниже цены мяса для фарша. И я знаю, что он имел сорок тысяч баксов на покупку фасолевой фермы. Такое количество совпадений невозможно, мистер Хоуп, я уверена.

Надолго воцарилась тишина.

Она посмотрела на часы.

Она улыбалась, глядя поверх стакана.

— Есть ли в этом доме спальня? — спросила она.

— Две, — ответил я.

— Почему бы нам не воспользоваться одной из них?

Я посмотрел на нее.

— Вам ведь хочется, да? — спросила она.

Я продолжал смотреть на нее.

— Я ошибаюсь? — Она явно дразнила меня.

— Вы слишком много выпили. — Я пытался сопротивляться.

— Истина в вине.

Я взглянул на часы, и в этом была моя ошибка.

— Ночь только начинается, — сказала она.

— Санни, — возразил я, — если бы вы были трезвы…

— Я мертвецки трезва. — Она встала, развязала пояс и сбросила кимоно, так что оно свернулось на полу у ее ног в спутанный клубок черно-белых японских иероглифов, и положила руки на бедра. — Вы не считаете, что я мертвецки трезва?

В следующие несколько мгновений в моем мозгу пронеслась масса всяких мыслей, а она стояла нагая, положив руки на бедра и расставив ноги, с гордо поднятой головой. Ее широко открытые глаза вызывающе скользили от моего лица вниз, минуя грудь, живот и томительно задержались ниже талии, чтобы удостовериться в том, что она и так знала наверняка. Легкая недвусмысленная улыбка растянула ее губы, томные глаза поднялись вверх, чтобы встретиться с моими. О, я передумал так много за эти мгновения. Во-первых, я подумал, что она достаточно взрослая, чтобы сознавать, что делает, и еще я подумал, что, если она считает себя трезвой, кто я такой, чтобы сомневаться в ее словах? Мои мысли вернули меня в Чикаго на заднее сиденье отцовского «олдсмобиля», где шестнадцатилетняя девчонка Джой Паттерсон лежала на спине с закрытыми глазами, тяжело дыша, раскинув ноги, то ли действительно пьяная, то ли изображая пьяную, пока я исследовал резинки ее чулок и мягкие белые ляжки под ними. Когда моя рука наконец добралась до таинственного шелковистого кусочка, я опомнился, натянул на нее трусики и убрал руку, сказав себе с уверенностью, что, если Джой пьяна, это было бы изнасилование, а если она не пьяна, то мне не нравится такая любовь звездной августовской ночью, когда партнерша изображает из себя ягненка на жертвенном камне. А затем я внезапно подумал о Дейл О'Брайен и вспомнил, что говорил с ней не более пяти часов назад (мои глаза снова обратились к часам, Санни посмотрела туда же).

— О, у нас еще есть время, — промурлыкала она.

Мне пришли на память слова Дейл о проститутке, и я почувствовал, что это все равно не поможет забыть ее, несмотря на ее любовь к другому. Забыть Дейл не значит заменить ее кем-то, забыть Дейл можно лишь полюбив другую. Санни Мак-Кинни старалась затащить меня туда, где она могла бы править. И я понял, что если поддаться ее требованиям, это будет повторением той ничем не закончившейся далекой чикагской ночи с Джой, то ли пьяной, то ли бесчувственной семидолларовой проституткой (столько я заплатил за бутылку спиртного, выпитую для уверенности на заднем сиденье отцовского автомобиля под звуки игравшей где-то на озере мандолины).

Итак, я стоял и смотрел на Санни, ни один из нас не двигался, глаза смотрели в глаза, карие в светло-голубые, мы оба знали о моей естественной мужской реакции, ее глаза снова скакнули вниз, чтобы убедиться еще раз, а я внезапно подумал о Чарли и Джефе и обо всех предложениях американских гангстеров, уверенных в своей неотразимости. Я оценил, какой ценный подарок делала мне Санни, но мне показалось, что он был таким же искренним, как кусок мяса в железном капкане, приготовленном для медведя, ищущего в лесу мед.

Мне совсем не хотелось, чтобы меня еще раз били о полированный стол, поэтому я взглянул на Санни в последний раз, повернулся, тяжело вздохнул и сказал:

— Будьте добры, оденьтесь.

Я почувствовал себя «хреново», как выражается моя дочь, но все же несколько лучше, чем после той ночи, когда Чарли и Джеф избили меня до потери сознания. Сам не знаю почему — я как-то не задумывался над этим, — но я даже не заметил, когда Санни вышла на террасу и молча оделась в лунном свете.

Теперь на ней была хлопчатобумажная широкая юбка, вязаная майка под цвет фиолетовой сумки и голубые тапочки. Она искала в сумке ключи от автомобиля, раздраженно перебирала косметические салфетки, смятые сигаретные пачки, палочки жевательной резинки, фиолетовый кожаный бумажник и наконец, найдя их, направилась к двери, но обернулась с порога и сказала совершенно серьезно:

— Вы голубой, да?

Не ожидая от меня ответа, она подошла к красному «порше». Автомобиль рванулся с диким ревом и чиркнул о край тротуара.

Я не знал, смеяться мне или плакать.

Я не говорил с Блумом до утра понедельника.

Еще в начале нашего знакомства я решил, что ему нужно рассказывать все известное мне, и как можно скорее, иначе невысказанное возвращалось, преследовало и беспокоило меня. Когда я позвонил в субботу ему в контору, мне ответили, что он уехал на уик-энд, и я не захотел надоедать ему дома. Откровенно говоря, я не знал, насколько заинтересуют полицию домыслы Санни о кражах скота, совершенных ее братом в сговоре с незнакомцем, имеющим испанский акцент, но Блуму, как мне казалось, следовало о них знать. Как он будет использовать эту информацию — его дело. В то же время я не хотел портить ему выходные и решил подождать до понедельника. Конечно, в разговоре с ним нельзя будет не рассказать о ночном визите Санни, но я вовсе не собирался упоминать о ее купании нагишом в моем бассейне и о ее последующем «скромном» предложении. Были вещи, о которых даже Блум не должен знать.

Первый вопрос, который он задал, был:

— А что она там делала?

— Ну… она плавала, — ответил я.

— В твоем бассейне? — уточнил он.

— Да, в моем.

— Ты имеешь в виду, что она специально приехала поплавать?

— Нет, но она плавала, когда я вернулся домой.

— Ты знал, что она собиралась приехать?

— Нет, это был сюрприз.

— Ты хочешь сказать, что она просто приходит с купальником и отправляется в твой бассейн?

— Нет, она была без купальника.

— О, она была нагишом, — уточнил Блум.

Очень трудно что-нибудь удержать в секрете от детектива Мориса Блума.

Я пересказал ему все, что она говорила мне.

— Все это время она была голая? — поинтересовался Блум.

— Нет, на ней было кимоно.

— Она очень красивая девушка, — задумчиво протянул Блум.

В телефонном разговоре возникла пауза, Блум не спрашивая, я не объяснял, мы оба были джентльменами.

— И как она думает, сколько коров он украл? — наконец спросил Блум.

— Пятнадцать за один раз.

— Из пяти стад?

— Совершенно верно.

— Сколько будет пять умножить на пятнадцать?

— Семьдесят пять.

— Значит, он мог красть семьдесят пять коров каждую весну и осень, так она сказала тебе?

— Примерно так.

— Это масса коров, Мэтью.

— Я не хотел бы, чтобы они все очутились в моей спальне, будь уверен.

— Есть ли у нее какие-либо соображения о том, кто такой этот испанец?

— Никаких.

— Хорошо, — сказал Блум, — если Джек действительно воровал коров, можно отбросить наркотики. Как источник денег, я имею в виду.

— Санни не думает, что он причастен к наркотикам. — И я рассказал о том, как брат отшлепал сестру, когда застал ее за курением марихуаны.

— Отшлепал старшую сестру, а? — удивился Блум.

— Так она сказала.

— Странно, — протянул Блум, — тебе не кажется?

— Возможно, — согласился я.

— Когда шлепают в шесть лет, это в порядке вещей, — сказал он, — когда шлепают в двадцать три года, это странно. Девушка не считает, что это странно?

— Она так не считала.

— Это обычные отношения между ними? Когда ее шлепают, я имею в виду?

— Не знаю.

Мне вдруг стало ясно, что мы с Блумом живем в разных мирах. В мире Блума было совершено убийство, и он хотел знать почему: ему не верилось, что двадцатилетний парень шлепает двадцатитрехлетнюю сестру, нужно было осмыслить и понять это. Об этом случае Санни упомянула только между прочим, и я сам в тот момент не придал этому значения. Но теперь, когда Блум заострил на нем внимание, факт и мне показался несколько странным, и я — как он минутой раньше — задался вопросом, было ли это обычным явлением в семье Мак-Кинни. Я подумал, что в своей повседневной работе Блум часто сталкивается с неестественными поступками, действиями и, возможно, мыслями. Как далеко за пределы неоспоримых фактов, с которыми он работал день и ночь с момента преступления, мог заглянуть его профессиональный взгляд? Какой немыслимый ужас он должен преодолевать в своей повседневной работе? Каким должен быть человек, постоянно имеющий дело с убийствами, изнасилованиями, гомосексуализмом, совращением малолетних, воровством, разбоем, вооруженными нападениями — этот список бесконечен, — чтобы этот мир, который он называет «обычным», не сломал его собственные нравственные устои? О чем разговаривал Блум с женой, когда они оставались одни? Я вдруг почувствовал, что совсем его не знаю.

— Спустил штанишки или как? — спросил он.

Вопрос по существу.

Это мир Блума.

— Она не сказала.

Он немного помолчал.

— Странно. Двадцатитрехлетняя красавица проводит ночь с прыщавым молокососом, который грузит апельсины, и подставляет свой зад для шлепков младшему брату. Очень странно. Пожалуй, позвоню матери, чтобы узнать, было ли у них заведено, чтобы брат спускал сестре штанишки. Огромное спасибо, Мэтью, все это очень полезно. Когда мы с тобой встретимся на ринге? Если сегодня после обеда, подходит?

— Вполне подходит.

— Приходи в пять — в половине шестого, хорошо? — предложил Блум. — Мы пойдем в спортзал прямо отсюда, он в соседнем доме, надень бронежилет. — И повесил трубку.

На следующее утро мы оба были одеты и вышли из дома без пятнадцати минут девять, за пятнадцать минут до того, как должны были прийти Лотти и Дотти, которые по вторникам и четвергам приходили ко мне стирать белье и убирать квартиру. Я называл их Королевами Скорости. Вместо почасовой оплаты мы установили недельную плату за уборку всей квартиры, и они носились по дому как два циклона. Обычно они приходили в девять, когда я уже сидел в конторе, поэтому я дал им ключ.

Когда мы с Вероникой шли к «порше», дверь дома вдовствующей леди была открыта. Грузили апельсины. Вдове, которую звали миссис Мартиндейл, было сорок семь, на десять лет меньше, чем Веронике. Ее муж умер от сердечного приступа в возрасте сорока лет. По ее мнению, это произошло потому, что он отказывался пить апельсиновый сок, который она готовила каждое утро из свежих апельсинов. Эти апельсины она собирала в своем маленьком цитрусовом садике, состоящем из двух деревьев. Она постоянно приглашала меня на свежий апельсиновый сок, а я постоянно находил предлог, чтобы отказаться. Теперь она посмотрела на нас вполне определенно, потому что в такое раннее утро на Веронике было белое нейлоновое платье для коктейля и лодочки на высоком каблуке. Я мог представить, какие мысли блуждали у нее в голове, когда она в это утро выжимала свой апельсиновый сок.

Я открыл для Вероники дверцу автомобиля со стороны сиденья водителя, она признательно улыбнулась. Я не мог устоять, чтобы не посмотреть на ее ноги, когда она садилась за руль, хотя прошлой ночью она вся была в моих объятьях. Я пожелал доброго утра миссис Мартиндейл, обошел «порше» и сел в него с другой стороны.

— Куда? — спросила Вероника и включила зажигание.

— В мою контору, пожалуйста, — сказал я, — угол Херон и Воген.

Она подала машину назад по подъездной аллее. Миссис Мартиндейл все еще наблюдала за нами, и я помахал ей рукой, когда мы проезжали мимо. Я надеялся, что она заметит, что Вероника на десять лет старше нее. Сегодня утром я готов был петь хвалу всем пожилым женщинам.

— Когда я снова увижу тебя? — спросила Вероника.

— Сегодня вечером.

— Какой ненасытный, — улыбнулась она. — Во сколько?

Прошлой ночью она много улыбалась, и я целовал ее улыбку бессчетное число раз. Она сказала, что люди ее поколения умеют очень хорошо целоваться. Когда она была подростком (здесь она порочно улыбнулась), молодым девушкам не разрешали посещать даже еженедельные танцы. Все были непорочными весталками. «Пройти весь путь» было немыслимо, его заменяли поцелуи. Целовались на вечеринках, на задних сиденьях автомобилей, в кинотеатрах, на пляжах, в парках, целовались всегда и везде, как только представлялась возможность, а это было достаточно часто. У людей ее поколения был большой практический опыт поцелуев, они были настоящими специалистами в этой области. Парадокс в том, что, когда они вышли из подросткового возраста, они все еще считали, что поцелуи — это все. Потребовалось много времени, чтобы она поняла, что поцелуи — даже особые поцелуи, даже страстные поцелуи, которым она выучилась в семнадцать лет, — это не все, что на этом секс не кончается.

— Я была девственницей, когда вышла замуж за Дрю, — сказала она, — можешь представить? Двадцать семь лет — и девственница! Я очень хорошо целуюсь. Да, тебе нравится, как я целуюсь? — но созрела я поздно…

— Общеизвестно, — поддразнил я ее, — что женщина достигает расцвета своей женственности в возрасте тридцати двух лет, а затем наступает спад.

— Поздний цветок. — Она прижалась ко мне.

Мы провели бурную ночь. Когда будильник разбудил меня в восемь, я чувствовал себя совершенно измученным. Вероника еще спала, она выглядела безмятежной, ослепительно прекрасной и абсолютно беззащитной. Она лежала на спине, рубашка чуть прикрывала грудь, согнутая рука лежала над головой на подушке ладонью вверх. Но Королевы Скорости должны были прийти в девять.

Я нежно коснулся ее щеки.

— М-м-м… — протянула она.

— Вероника?

— М-м-м?..

— Идут мои уборщицы.

— Прекрасно. — И она повернулась ко мне спиной.

— Пора вставать, — сказал я.

— Хорошо.

— Вероника?

— О-о-о…

— Действительно пора вставать.

Она повернулась, открыла глаза и с удивлением посмотрела на меня.

— Мэтью? — улыбнулась она и бросилась мне в объятья. — О, доброе утро. — И стала целовать меня. В следующие двадцать минут мы полностью забыли обо всем на свете, даже о двух надвигающихся смерчах.

Я продолжал наблюдать за ней, когда она маневрировала «порше» в утреннем потоке машин.

— Ты так пристально смотришь на меня, — сказала она.

— Мне до смерти хочется целовать тебя.

— У следующего светофора.

Я поцеловал ее у следующего светофора, и у следующего за этим…

— Нас арестуют, — сказала она.

Я положил руку ей на колено.

— Мэтью, — предупредила она.

Моя рука скользнула вверх, под платье.

— Мэтью! — сказала она резко, сжала коленями мою руку и, покраснев от смущения, быстро оглянулась по сторонам. — Где тебя высадить? — спросила она смущенно.

— Куда ты собираешься после того, как высадишь меня?

— К моему хиропрактику. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Моя спина не все может выдержать, Мэтью.

— Я пойду с тобой.

— Зачем? — удивилась она.

— Не хочу с тобой расставаться.

— Не будь глупым, мы увидимся вечером.

— Какое время мы назначили?

— Мы не назначали. Может, в восемь?

— Почему так поздно?

— В семь?

— Давай в шесть. Нет, подожди, в пять я должен встретиться с Блумом.

— Я буду в половине восьмого.

— Так долго не видеться! — сказал я. — Я пойду с тобой к хиропрактику.

Его клиника была на Мэйн-стрит, белое блочное здание, втиснутое между магазином, торгующим джинсами, и магазином по продаже недорогого кухонного оборудования. На стене рядом с горчично-желтой входной дверью висела большая пластмассовая вывеска с эмблемой хиропрактика. Эта эмблема представляла собой гибрид символа врачевания с изображением распятого Христа. Однако изображенный нагой человек был без бороды и без тернового венда, а его руки были широко раскинуты, как пара огромных крыльев. Вместо лучей света, которые обычно сияют вокруг головы Иисуса, на изогнутой дугой ленте было написано слово «Здоровье», лента закручивалась серпантином позади тела и затем показывалась ниже бедер, прикрывая пах словом «Хиропрактик». Немного правее номера висела вытянутая горизонтально белая пластмассовая табличка, на которой синими буквами было написано: «Клиника хиропрактики». Когда говорят о возрождении центра Калузы, имеют в виду эти одноэтажные блочные здания, стоящие вдоль Мэйн-стрит и вытеснившие отсюда город апачей. Многие из них тронуты белой плесенью, некоторые более вредной розовой.

— Надеюсь, ты любишь старые журналы, — сказала Вероника и толкнула желтую дверь.

Я вошел вслед за ней в маленькую приемную, в которой стояли зеленый металлический стол и несколько металлических стульев, обитых зеленой тканью. Бетонные стены были покрашены белой краской, как снаружи, так и внутри. Молодая девушка в белой кофточке и черной юбке, сидевшая за столом, взглянула на нас, когда мы вошли. Дверь с внутренней стороны была такой же зеленой, как и необычная мебель. На одной из стен висел календарь с рекламой корма и зерна. На его картинке была изображена девушка с фермы в небрежно обрезанных джинсах, красной рубашке, завязанной под пышной грудью, в сдвинутой на затылок соломенной шляпе, с широкой улыбкой и зажатой в зубах соломинкой. На рекламе было написано: «Кормите их кормом и зерном от „Симмонса“», но догадаться, что это относится к скоту, можно было только по очень маленькой коровке, стоящей рядом с деревянной изгородью на заднем плане. Сейчас август, а на календаре все еще был июль. Кроме календаря, на строгих белых стенах ничего не висело.

— Я миссис Мак-Кинни, — представилась Вероника. — Я была неподалеку и решила зайти. Не знаете, доктор сможет меня принять?

— О, — произнесла девушка. — Вы не назначены на это время?

— Нет.

— О, тогда, наверное, это сложно, — сказала она, беспомощно разводя руками в воздухе.

По ней было видно, что все, более сложное, чем «беги, Спот, беги!», было непреодолимо для простой деревенской девушки. Она изучала кнопки на телефонном табло с таким видом, будто надписи на них были сделаны на санскрите. Затем с безнадежностью на лице нажала одну из них.

— Доктор? — сказала она в трубку, удивляясь, что ее случайное действие вообще дало какой-то результат. — Здесь посетительница, которой не было назначено, ее зовут… — Она посмотрела на Веронику расширенными от ужаса глазами. — Повторите, пожалуйста, ваше имя, мадам, — попросила она. — Вы сказали, Мак-Дональдс?

— Мак-Кинни, — поправила ее Вероника.

— Мне показалось, Мак-Дональдс.

— Нет, Мак-Кинни, я постоянный пациент, доктор знает…

— Не мешайте. — Девушка от напряжения подняла глаза к потолку. — Ее зовут Мак-Дональдс, — выпалила она в трубку, — то есть Мак-Кинни. — Она опять посмотрела на Веронику. — Фу, что за имя! — А в трубку спросила: — Ей можно войти?

Она слушала несколько секунд, осторожно положила трубку на место и потом наконец промолвила:

— Вы можете войти прямо сейчас, миссис Мак-Кинли. В эту дверь, а затем…

— Я знаю дорогу, — успокоила ее Вероника. — И я Мак-Кинни, Вероника Мак-Кинни.

— Да, — согласилась девушка, — верно.

Вероника подмигнула мне и исчезла за второй зеленой дверью в противоположной стене. Девушка с удивлением смотрела на свою электрическую пишущую машинку, как будто обнаружила, что на ее столе появился марсианский космический корабль. Осторожно положив руки на клавиатуру, она стала шевелить пальцами. Ничего не случилось. То ли себе самой, то ли мне она сказала:

— Сначала ее нужно включить.

Она оглянулась в поисках выключателя. Сперва она поискала справа от машинки, затем слева, потом подняла машинку и посмотрела под ней. Наконец она нашла выключатель на корпусе с левой стороны, ближе к задней панели. Она уже готова была включить его, но тут ее глаза опять широко раскрылись, и она поинтересовалась:

— О, как вас зовут?

— Хоуп, — ответил я.

— Но ведь это женское имя.

— Это моя фамилия.

— А как ваше имя?

— Мэтью.

— Вам назначено, мистер Мэтьюз?

— Нет, я ожидаю…

— Вы хотели бы попасть к доктору?

— Нет, — сказал я.

— Тогда зачем вы пришли?

— Я пришел с миссис Мак-Кинни, — терпеливо объяснил я.

— О да, — вспомнила она. — Присядьте, пожалуйста. — Она посмотрела на машинку, а потом беспомощно на меня. — Куда подевался выключатель? — И снова начала поиски.

Внутренняя дверь отворилась минут через десять. Вероника в белом, что-то договаривая на ходу, вышла в приемную в сопровождении мужчины тоже в белом. На мгновение показалось, что несется снежный буран.

— …когда вы сделали, теперь намного лучше, — договаривала Вероника.

Мужчина признательно наклонил голову. Он был высокий, дородный, с лицом оливкового цвета, с карими глазами, черными лохматыми усами и, казалось, чувствовал себя в своей белой накидке как рыба в воде.

— Мэтью, — сказала она, — позволь тебя представить чудотворцу Калузы. Если когда-нибудь твои мышцы откажут, ты только позвони ему. Доктор Альварес… Мэтью Хоуп.

— Рад познакомиться с вами, — сказал Альварес с акцентом, который можно намазывать на тост.

Когда я вошел в кухню, зазвонил телефон. Часы на стене показывали без десяти семь. Джоанна не позвонила мне в контору, и я надеялся, что это она, но это была Вероника.

— Привет, — сказала она, — у меня неприятность.

— В чем дело?

— Утром Санни взяла машину и до сих пор не вернулась. Я пыталась позвонить тебе в контору…

— Я был с Блумом.

— Да? — сказала она. — Во всяком случае, джипа тоже нет, Рэйф уехал на нем в Ананбург, а помощник поехал куда-то на пикапе, у меня не осталось ни одной машины.

— Я приеду, — сказал я.

— Ты уверен, что тебе этого хочется? Далеко ехать, Мэтью.

— Мне хочется, я уверен.

— Тогда поторопись, я приготовлю стейки, — сказала она.

Я принял душ, переоделся и выехал без четверти восемь. «Гайа» мчался, как «роллс-ройс», мимо пастбищ, где коровы мирно щипали траву. Позади машины солнце медленно опускалось за линию горизонта, окрашивая небо в огненный оранжево-красный цвет, который на противоположной стороне неба переходил в густо-пурпурный. В пальметто и зарослях капустных пальм птицы пели свои бесконечные гимны заходящему солнцу. Пока я ехал на восток в надвигающуюся темноту, я думал о том, что Вероника ждет меня, и вспомнил ее рассуждения о различии глаголов «смотреть» и «видеть». Я хотел видеть ее и хотел смотреть на нее. Я по достоинству оценил новый аккумулятор и новый ремень вентилятора. В такую удивительную ночь можно ехать и ни о чем не беспокоиться, твердо зная, что аккумулятор не откажет, а ремень не порвется. Я ехал тем же путем, который Вероника проделала прошлой ночью.

В английском языке одно и то же слово может иметь совершенно разные значения у разных людей. То, что механик называет «порванный ремень», на языке бармена означает порцию виски в одну унцию, для чемпиона-десятиборца это ядро, которое нужно толкнуть как можно дальше, а для теннисиста это то, что он перебрасывает через сетку, на языке врачей и наркоманов это подкожная инъекция, а у директора фильма это любой отдельный кадр. Для Блума, который обсуждал братские шлепки с самоуверенностью Крафта-Эббинга, это было то, что вылетает из пистолета, который можно взять с полки, как спелый банан. Я был очень рад, что английский язык не был для меня иностранным, в моем возрасте я не смог бы разобраться с такой сложной задачей.

Улыбаясь, я въехал в открытые ворота ранчо «М. К.» и поехал по фунтовой дороге, ведущей к большому белому дому. Небо постепенно меняло свой цвет, из пурпурного оно становилось темно-синим, а потом абсолютно черным, кое-где появлялись тускло мерцающие звездочки. Издалека с пастбища раздавалось мычание одинокой коровы, а потом наступала тишина, наполненная только стрекотаньем насекомых по обеим сторонам дороги. Внутри загородки было пусто и безмолвно, нигде не было ни одной машины. В передвижном доме и в доме управляющего было темно, но большой дом был освещен. Я поставил машину возле ржавых газовых баллонов, поднялся по ступенькам к главному входу, открыл решетчатую дверь и постучал в закрытую внутреннюю.

— Я здесь, позади дома, — позвала Вероника.

Я пошел на ее голос, обошел дом и попал в маленький внутренний дворик, который начинался там, где кончалась оранжерея. Вероника стояла над жаровней, глядя на раскаленные докрасна угли под решеткой. Желтый свет падал из окон дома во дворик. Она опять была вся в белом — белые шорты и сандалии, белая широкая блузка. Белый пластиковый фартук доходил ей до бедер, на нем красными буквами было написано: «Не целуй меня, я готовлю!»

Я поцеловал ее.

Я жадно поцеловал ее.

Она оценила:

— Блестяще!

Я поцеловал ее еще раз.

— Я скучала по тебе.

— Я тоже.

— Я положу стейки, мы поужинаем здесь, если ты не против, а потом можем поехать к тебе, согласен?

— Конечно.

Я обнял ее, она посмотрела мне в лицо.

— Только… Санни может вскоре вернуться, мне бы не хотелось…

— Понимаю.

— Правда? Ненавижу быть пуританкой.

— Ты не похожа на пуританку.

— Особенно когда этот заблудший ребенок… ну да не обращай внимания. Просто мне у тебя нравится.

— Мне тоже.

Я еще поцеловал ее.

— Оставь на потом, — сказала она, — а то я растеряю все свои материнские чувства.

— Хорошо. — И я снова поцеловал ее.

— У-у-у, — сказала она и отстранилась от меня. — Иисус так же чувствовал себя в пустыне? — Она поцеловала меня в подбородок. — Дай я посмотрю стейки. Что бы ты хотел выпить? Я приготовила мартини, но могу сделать, что…

— Мартини — это замечательно.

— Я принесу бутылку.

Пока она огибала дом, внутри зазвонил телефон. Она посмотрела, послушала, кивнула и сказала:

— Это наверху у Санни, я никогда не подхожу к нему.

Она послала мне воздушный поцелуй и исчезла в темноте. Я сидел у жаровни и смотрел на него. Теперь звезд стало больше, я даже мог различить некоторые созвездия. Завтра должен быть хороший день, во всяком случае, с утра. Телефон наверху перестал звонить. Неожиданно я вспомнил визит Санни ко мне в контору. Мне не хотелось рассказывать о нем Веронике, но я знал, что должен буду это сделать. Я сидел и думал, что грустно, когда в тридцать восемь лет человек лучше всего помнит ошибки, которые он успел наделать за свою жизнь. Была ли ошибкой Вероника? Ей пятьдесят семь лет, подумал я. И тут она снова появилась из-за угла дома, жонглируя бутылкой мартини, блюдом с мясом, тремя початками кукурузы, обернутыми в фольгу, и двумя низкими стаканами. В этот момент она выглядела так необычно, по-детски беспомощно, что мне захотелось прижать ее к себе и успокоить, сказать, что пятьдесят семь не означает конец всего и что она, разумеется, не ошибка. Я бросился помочь ей.

— Как раз вовремя. — Наверху снова зазвонил телефон. — Никогда не звонит, когда Санни дома, — она подняла глаза к небу, — только когда ее нет. Это больше всего бесит меня. Не налить ли нам понемногу мартини? Как ты находишь стейк? Я не говорила тебе, что ты красив? Прочь, сатана!

Мартини был очень холодным, бодрящим и очень-очень сухим. Пока Вероника готовила стейки, она не спеша рассказывала, что иногда мясо делает большой круг от Флориды до богатых пастбищ на Западе, а затем возвращается обратно во Флориду, где заканчивает свой путь на обеденном столе.

— Я знаю, — сказала она, — эти стейки когда-то были телятами на «М. К.».

Я подумал, что она ест собственных коров.

— Ты когда-нибудь привязывалась к какой-нибудь из них? — спросил я. — Из коров?

— Никогда, это бизнес, Мэтью.

Я вспомнил слова Санни, что здесь нет животных, и вздохнул.

— Что с тобой?

— Сегодня днем ко мне приходила Санни.

— Да? Зачем?

Я объяснил, что она хотела рассказать мне о чем-то, что, очевидно, тревожило ее. Я сказал, что ругаю себя за град вопросов, что вел себя как доброжелательный бандит и отпугнул девушку, которая и без того была напугана, что чувствую себя виноватым.

— Но чем она была напугана? — спросила Вероника, и тут я понял, что никогда не расскажу ей Саннину версию насчет кражи коров.

Я колебался.

— Мэтью, — сказала она, — никогда ничего не скрывай от меня, хорошо? Я была замужем за человеком, который был непроницаем как скала. Если бы Дрю отважился открыться мне, того, что было с Хэмом, не произошло бы никогда. Ты можешь рассказать мне все.

Я рассказал.

Она внимательно слушала, пока стейки жарились и шипели на решетке. Время от времени она кивала. Потом заметила:

— Не думала, что Санни так много знает о коровах.

Я промолчал. Когда я дошел до конца, она некоторое время молчала, а потом сказала:

— Я чувствую себя так, словно сию минуту должна бежать пересчитывать стадо. — Она покачала головой. — Трудно поверить… но так же трудно не поверить. Он мог это сделать, Мэтью. Я не следила за ним. — Она снова замолчала. — Поэтому ты интересовался человеком с испанским акцентом, да? — спросила она и кивнула. — Это его боится Санни? Человека, которого она слышала по телефону?

— Да, вот что мне показалось неестественным. Когда я стал задавать вопросы, она была искренне убеждена, что тот человек мог знать, что она подслушивает, но… нет, не знаю. У меня такое чувство, что было еще что-то, о чем она хотела рассказать мне. Она выглядела страшно напуганной, Вероника…

— Да, я тоже боюсь, когда думаю, что убийца…

— Да, но почему она вдруг стала бояться? Вечером, в прошлую пятницу, она вовсе не казалась…

Я прервал себя на полуслове.

— О-о-о, — произнесла Вероника.

Я посмотрел на нее.

— Что ты хотел сказать о вечере прошлой пятницы? — спросила она. — Ты видел ее? Мою дочь? Вечером в пятницу?

— Да.

— Где?

— Она приходила ко мне.

— О…

— Тогда она и рассказала мне про Джека.

— У тебя дома?

— Да.

— Как долго она пробыла у тебя?

— Около часа.

— Ты с ней спал, Мэтью?

— Нет.

— Ты уверен?

— Отлично помню. — Я улыбнулся.

Вероника улыбнулась в ответ.

— Посмотрю стейки, — сказала она.

Я не очень доверял ее улыбке. Она молча стояла над жаровней спиной ко мне, надрезая стейки, чтобы попробовать их. Потом она разложила их по тарелкам, вышелушила кукурузу и понесла все туда, где стояли скамейка и стол с приборами, стаканами и салфетками. Она достала две бутылки пива из холодильника и поставила их возле тарелок.

— Ешь, — сказала она, — пока не остыло.

Мы начали ужинать молча.

Стейк был очень хорош, но молчание оказалось плохой приправой. Наконец она произнесла:

— Если бы я в какой-то момент допустила мысль, что ты спал с Санни…

— Этого не было.

— Я рада, потому что мне хочется всадить этот нож не в стейк, а в твое сердце.

Я ей верил.

Она ослепительно улыбнулась и понизила голос.

— Конечно, Санни может быть обольстительной, я знаю, к сожалению, — она посмотрела на меня через стол, ее лицо улыбалось, — она к тому же провокатор. Воистину сумасбродное дитя. — Ее глаза встретились с моими. — Она заигрывала с тобой, Мэтью?

— Да.

— Провоцировала?

— Да.

— Но ты не тронул ее?

Она выжидающе смотрела на меня. Улыбка на ее губах требовала абсолютной честности, улыбка говорила, что передо мной друг и любовница, улыбка убеждала, что, если у меня и были интимные отношения с ее дочерью, меня можно понять и посочувствовать, ибо мать очень хорошо знала, какой возмутительно обольстительной и сумасбродной могла быть Санни. Но улыбка была только на губах и не касалась светлых глаз, а минутой раньше Вероника сказала, что готова всадить нож мне в сердце. Я был рад, что смог рассказать ей правду.

— Я не тронул ее.

Она кивнула.

— Почему?

Я объяснил почему. Я рассказал ей обо всем — о своем свидании с семидолларовой проституткой в Чикаго, о разрыве с Дейл, о том, как Чарли и Джеф сделали из меня отбивную, о том, что есть вещи, которых не должен делать человек, если он хочет оставаться самим собой. Она слушала так же внимательно, как слушала мой рассказ о том, что ее сын воровал коров. Когда я закончил, она сказала:

— Знаешь, мне кажется, я люблю тебя.

Мы оба повернулись на неожиданный сигнал автомобиля перед домом.

— Это Санни, — встрепенулась она. — Если ты в состоянии смотреть на нее, Мэтью…

— Ты помнишь, что ты только что сказала?

— Не могу вспомнить ни слова. — Она легкомысленно засмеялась, быстро поднялась и позвала: — Мы здесь, за домом! — Она обошла вокруг стола, взяла меня за подбородок и поцеловала так неистово, что я чуть не свалился со скамейки.

Потом вернулась на свое место по другую сторону стола, строгая и примерная мать, ожидающая возвращения блудной дочери.

Но из-за угла дома появился Джеки Кроуэл. На нем были синие джинсы, ботинки и свободная полосатая рубашка. Он стоял в дальнем конце дворика и был очень похож на неотесанную деревенщину.

— Здравствуйте, миссис Мак-Кинни, — поздоровался он. — Здравствуйте, мистер Хоуп.

Его темные глаза были мрачными и сосредоточенными, он не улыбался.

— Где Санни? — спросила Вероника, вглядываясь в темноту за домом.

— Разве она не здесь? — удивился Кроуэл.

— Нет, ее здесь нет.

— Я думал, что она здесь. Я звонил, но никто не ответил, и решил, что она внизу и не хочет подниматься. Когда я привез ее домой сегодня утром…

Он замялся, посмотрел на меня, потом на Веронику.

— Она… а-а… была у меня прошлой ночью, — сказал он, как бы извиняясь, и пожал широкими плечами. — Во всяком случае, она… а-а… перед тем как идти на работу, я привез ее сюда. Она собиралась взять «порше» и поехать сделать кое-какие покупки. Обещала вернуться домой примерно после обеда, но когда я пришел с работы…

— Во сколько это было? — спросил я. Санни Мак-Кинни явилась ко мне в контору примерно в половине второго, а ушла минут через двадцать, допустим, она уже сделала покупки…

— Во сколько я вернулся с работы, вы имеете в виду? Около половины шестого, — ответил он. — Ее не было дома.

Я мог видеть, что Веронику покоробило употребление слова «дом» применительно к местопребыванию Санни, примерно так же я относился к тому, что Сьюзен называла свое жилище «домом» Джоанны. Но она ничего не сказала.

— Я немного беспокоюсь за нее, — сказал Кроуэл. — Обычно она или дома, или здесь, поэтому… я имею в виду, где она может быть?

Вероника взглянула на часы, я тоже посмотрел на свои. Была почти половина десятого. В Калузе государственные магазины открыты до девяти. «Санни не могла до сих пор заниматься покупками», — было написано на лице у Вероники и у Кроуэла тоже.

— Ее одежды тоже нет. — Он опять взглянул на Веронику, как бы извиняясь. — Одежды, которую она держала у меня. Единственная вещь, которая осталась, это купальник.

— В чем она была одета, когда вы видели ее в последний раз? — спросил я.

— Фиолетовые шорты, фиолетовая блузка.

— В котором часу это было?

— Когда мы уехали отсюда? Должно быть, около половины девятого утра.

— И она сказала, что собирается сделать покупки?

— Да, в городе.

— Она говорила о том, что хочет меня повидать?

— Что вы имеете в виду?

— Зайти ко мне в контору?

— Нет. А она приходила?

— Около половины второго.

— Нет, она об этом не упоминала, — сказал Кроуэл, — только о том, что собирается в магазины.

Тишина стала почти осязаемой. Назойливое стрекотанье насекомых в траве звучало как неожиданный музыкальный аккорд в фильме ужасов, предвещающий драматическую развязку.

— Ничего, — сказал я, — еще только половина десятого.

Мои слова повисли в воздухе. Насекомые продолжали свое бесконечное стрекотанье, отчего во дворике казалось еще тише.

— Может, мне следует поискать ее в городе, — проронил Кроуэл, — в тех местах, где мы обычно бывали.

— Это, конечно, хорошая идея, — подхватил я, — но думаю, что причин для тревоги все-таки нет.

Я посмотрел на него. Его глаза говорили, что причины для тревоги есть.

— Хорошо, извините за беспокойство. Я поеду поищу ее и, если найду, дам вам знать.

— Мэтью, дай ему твой номер телефона, — сказала Вероника.

Было ясно, что ее собственное беспокойство было не столь велико, чтобы удерживать ее здесь, на ранчо, всю ночь. Я нашел в бумажнике визитную карточку и на обратной стороне написал номер своего домашнего телефона.

— Ты можешь позвонить нам туда, когда найдешь ее, — сказала Вероника, — а я буду проверять, когда она появится здесь, и сообщу тебе, когда она придет домой.

Она подчеркнула слово «домой». Для Вероники домом Санни была вовсе не крохотная квартирка Кроуэла в Ньютауне. Она также выделила слово «когда». Очевидно, Вероника была меньше осведомлена о похождениях своей дочери, чем я думал. Во фразу «когда она придет домой» подсознательно был вложен смысл «если она придет домой».

— У вас есть мой телефон? — спросил Кроуэл.

— Лучше скажите мне его еще раз, — попросил я.

Я записал его на обратной стороне другой карточки и положил ее в бумажник.

— Ну вот. — Он постоял, переминаясь с ноги на ногу, еще немного. — Извините, что прервал ваш ужин. — Он неуклюже повернулся и ушел в темноту.

Немного погодя мы услышали, как отъезжает его машина, и прислушивались к шуму двигателя, пока он не замер на пути к главным воротам. Насекомые продолжали свое стрекотанье.

— Хорошо, — сказала Вероника.

— Хорошо?

— Она упаковала вещи и оставила этого подонка. Может быть, для нее еще не все потеряно. — Она улыбнулась и подошла ко мне. — Черт с ним, с ужином, — сказала она, — пусть у енотов сегодня будет праздник. — Она жадно поцеловала меня. — Ты готов идти?

Когда в пятницу утром я отправился в Ананбург, шел дождь, хотя с утра было ясно. В августе дождь обычно идет во второй половине дня. Может быть, готовился вступить в свои права сезон ураганов, стремящийся унести в море всю Калузу. Я ругал себя, что не попросил механика починить «дворники», и думал в сердцах, что пятидесятисемилетняя женщина могла бы придумать что-нибудь получше, чем поссорить тридцативосьмилетнего мужчину с его четырнадцатилетней дочерью. Фрэнк, возможно, был прав, когда сказал, что я не умею обращаться с женщинами. Я решил, что нужно будет внимательнее изучить его заповеди и запомнить их наизусть. Мне казалось, что если я встречу настоящую проститутку, то вряд ли смогу обращаться с ней как с леди.

Эстер Берилл выглядела совсем не так, как в моем представлении должна бы выглядеть проститутка. Я ожидал, что она будет одета в облегающее красное платье с глубоким декольте сзади и разрезом на юбке, доходящим до бедер, что на ней будут висячие блестящие бусы и при ходьбе она непременно будет размахивать красной кожаной сумочкой. Я ожидал увидеть обесцвеченные волосы, возможно, с завивкой, или прямые, как у Вероники Лейк, подведенные «под Клеопатру» глаза, на щеках густые румяна, а на губах ярко-красную помаду.

Эстер Берилл выглядела как женщина-бухгалтер.

Она была одета в голубой льняной костюм, с простой белой блузкой под жакетом, и подходящие по цвету голубые туфли на низком каблуке. На полу возле стула, на котором она сидела, стояла голубая кожаная сумка с длинной ручкой. Единственное украшение, которое было на ней, это кольцо на среднем пальце правой руки в честь окончания средней школы. Она носила элегантно подстриженные прямые черные волосы, которые кончались чуть ниже подбородка, ее зеленые глаза, казалось, знали все сокровенные тайны мира. Единственным макияжем, который она употребляла, была неяркая помада на губах большого рта. На вид ей было около тридцати, только по бледной коже можно было догадаться о ее ночной профессии. Не думаю, что Эстер Берилл много времени проводила на солнце.

— Итак, я бы хотел покончить с этим как можно скорее, — сказал Лумис, разыскивая на своем захламленном столе подготовленные документы об отказе от обязательств.

Я отметил, что сегодня он не жевал табак и обращался с Эстер с джентльменской учтивостью и уважением. Не исключено, что он тоже был знаком с заповедями Фрэнка.

— Мисс Берилл осмотрела вчера ферму и сказала мне…

— Ну и ферма. — Эстер закатила глаза.

Лумис улыбнулся.

— Немного запущенная, так она выразилась, — продолжил он. — Она собирается снова выставить ее на продажу, как только станет законной владелицей. Она уже прочитала эти бумаги, — теперь он держал их в руках, — и хочет подписать их, как только вы ознакомитесь с ними и скажете, что все в порядке.

Он подал один экземпляр документов мне, а другой — Эстер. Она снова положила его на стол, даже не заглянув в них.

— Это просто соглашение сторон о разрыве контракта, — сказал Лумис. — Имущество состоит из банковского счета в четыре тысячи долларов и автомобиля, принадлежавшего Мак-Кинни, со своей стороны мисс Берилл согласна не настаивать на дальнейшем соблюдении условий контракта между ее покойным отцом и Мак-Кинни.

— Это все приемлемо, конечно…

— Приемлемо, так как она единственная законная наследница, правильно, — сказал Лумис. — Это я записал первым параграфом и добавил выписку из завещания Эвери, копия которого приложена к документам: Не думаю, что возникнут какие-либо осложнения в суде по наследственным делам, но если по какой-то причине имущество не перейдет к ней, вы будете публично опозорены.

— Мы, конечно, не передадим никакого имущества, пока…

— Пока мы не оформим все в суде. Это тоже здесь записано. Мы не собираемся получать банковский чек или автомобиль, пока мисс Берилл не будет признана единственной наследницей. Если вы посмотрите завещание, вам будет ясно, что проблемы тут нет.

Я посмотрел завещание и документы. Все оказалось в полном порядке. Эстер Берилл улыбнулась, когда я сказал об этом Лумису.

— Я попрошу Гарриет удостоверить подпись, — сказал он и нажал на кнопку вызова на столе. — Как вы думаете, вам удастся побывать у миссис Мак-Кинни на обратном пути? Мы сможем завершить все сегодня?

— Я должен позвонить ей, — сказал я.

— Можете позвонить отсюда.

Я не разговаривал с Вероникой с тех пор, как в среду утром она покинула мой дом. Мне не хотелось звонить ей отсюда.

— Может быть, я просто заеду к ней.

— Как вам удобнее, — ответил Лумис, — мисс Берилл сегодня вечером возвращается домой, поэтому хорошо бы до ее отъезда известить ее о результатах.

— Я уверен, что никаких препятствий не будет.

— Какого черта она не идет? — сказал Лумис и снова нажал на кнопку вызова.

Через несколько секунд дверь открылась. Гарриет — серая леди из приемной — вошла, взглянула на меня, втянула носом воздух, как в тот раз, когда мы встретились с ней впервые, и, прежде чем Лумис успел спросить ее, сказала:

— Я была внизу, в холле.

— Мне нужно, чтобы вы заверили подпись мисс Берилл, — сказал он.

— Вы хотите заверить ее нотариально?

— Я думаю, в этом нет необходимости, как вы считаете, мистер Хоуп?

— Нет, если вы хотите ускорить дело. Уверен, у миссис Мак-Кинни на ранчо нет нотариуса.

— Это просто отказ от обязательств, не думаю, что нам нужен нотариус. А вы как думаете, Гарриет?

— Нотариальное заверение никогда не помешает. — Гарриет в упор посмотрела на меня.

— Это значит, что миссис Мак-Кинни должна прийти в контору для подписи.

— Да, думаю, так будет лучше, — согласился Лумис. — Вы должны подписаться здесь, где я поставил маленькую галочку, мисс Берилл. Как единственная наследница и личный распорядитель. Гарриет, поставьте печать.

Еще минут десять ушло на то, чтобы Эстер подписала все пять копий отказа, а Гарриет нотариально заверила их. Лумис положил мой экземпляр документов в бумажный конверт, и я поднялся, чтобы уйти, но тут Эстер спросила:

— Вы уже завтракали, мистер Хоуп?

— Да… то есть нет, — сознался я.

— Пойдемте, я угощу вас ленчем.

— Я вам очень признателен, но…

— Я наследница, — улыбнулась она. — Пойдемте, позвольте мне немного покутить.

— Ну… хорошо, пойдемте. Но у меня на два часа назначено…

— Мы недолго. Огромное спасибо, мистер Лумис. — Она встала и протянула руку. — Сообщите мне, когда все решится окончательно, хорошо? Как скоро это будет, мистер Хоуп?

— Я позвоню миссис Мак-Кинни, как только вернусь в контору.

— Вы же сказали, что собираетесь заехать на ранчо?

— Да, но если мы собираемся нотариально заверять…

— Верно, это потребует времени. Пойдемте поедим, я умираю от голода.

Гарриет неодобрительно посмотрела на нас обоих.

Когда мы вышли, шел дождь, ковбои укрывались от него под навесом у входа в здание, их шляпы были низко надвинуты на глаза. Мы насквозь промокли, пока добрались до маленького ресторанчика на той же улице через три дома от конторы Лумиса. Войдя внутрь, Эстер достала из сумки салфетку и промокнула ею лицо. В комнате было около дюжины изъеденных муравьями столов, у задней стены находилась длинная стойка. Автоматический проигрыватель играл западную народную мелодию для зала, в котором не было никого, кроме нас и официантки в зеленой форме. Она стояла у проигрывателя и притоптывала ногой в такт музыке. Мы выбрали столик на расстоянии примерно десяти футов от входной двери. Эстер села лицом к двери, а я спиной. Она поставила сумку на пол возле стула. Подошла официантка.

— Дождь утихает? — спросила она.

— Вроде бы, — улыбнулась Эстер.

— Это север пугает нас, — сказала официантка. — Хотите посмотреть меню или вы зашли просто выпить коктейль?

— Я выпью, — сказала Эстер, — а вы, мистер Хоуп? Выпьем за мою удачу, а?

— Вы, наверное, выиграли в лотерею? — спросила официантка улыбаясь.

— Вроде этого, дорогуша, — ответила Эстер. — Мне, пожалуйста, «Джонни Уокер Блэк» со льдом.

— А вам, сэр?

— То же самое с содовой.

— Принести меню?

— Да, будьте добры, — сказал я.

Когда официантка отошла от стола, Эстер сказала:

— Лумис хочет тысячу баксов за оформление сделки. Вы думаете, это много?

— Я не знаю, сколько времени он затратил на это.

— Сколько бы времени он ни затратил, мне кажется, это много. А сколько запросили бы вы?

— Я не могу так сказать, мне нужно подсчитать часы. У нас почасовая оплата.

— Правда? — спросила она и улыбнулась. — И у меня тоже. Сколько вы получаете за час?

— Сто долларов.

— Дай пожать твою руку, друг. — И она протянула мне руку через стол.

Вернулась официантка с напитками и меню.

— Посмотрите пока. — И снова отошла от стола.

Эстер подняла стакан.

— За туманные дни и прекрасные ночи, — сказала она. — «Джонни Уокер Блэк», как он? Не думала, что когда-нибудь буду пить днем. — Она чокнулась со мной. — Знаете, чего мне стоило заполучить эти четыре тысячи долларов?

— Сорок, — поправил я.

— Ну, это было бы хамством. Знаете, я не держала в руках и сотни целиком. Я считаю, нужно делить так: семьдесят и тридцать, сказано — сделано. Бобби платит за мою одежду, квартиру и дает мне карманные деньги. Семьдесят на тридцать, я так считаю.

— А кто получает семьдесят?

— О, конечно, Бобби, танцовщик, он суров, но справедлив. Эти подлецы забирают все, что я зарабатываю, они покупают мне только одежду для работы — набедренную повязку и лифчик. Такой характер и у Лумиса, он ведет себя как подлец, хочет получить двадцать пять процентов. Мне кажется, это много. Эта бумага, которую он написал, в основном стандартная, верно?

— В основном да.

— Сколько часов он потратил на нее, как по-вашему?

— Не представляю.

— Вы думаете, он тоже получает сто долларов в час?

— Возможно, семьдесят пять, в Ананбурге, я имею в виду. Возможно, даже меньше.

— Думаете, пятьдесят?

— Может быть.

— Это значит, что на меня он затратил двадцать часов? Не понимаю, почему так много? А вы?

— Ну, вам лучше поговорить с ним.

— Я думаю предложить ему пять сотен. Это мне кажется правильным. Хотите еще выпить?

— Я думаю, нам следует быть в форме.

— Конечно, но мне, во всяком случае, хотелось бы еще, — сказала она и повернулась со стаканом к официантке. Официантка кивнула ей в ответ. — Вчера я ездила смотреть отцовскую ферму, — сказала она. — Вы видели ее? Этот дом все равно что ничего, он всюду протекает. Здесь постоянно такие дожди?

— В летние месяцы.

— Портовый бордель в Хаустоне выглядит лучше, чем папин дом. Кто-то застрелил его, да?

— Да.

— Интересно кто, — сказала она равнодушно и обернулась к официантке, которая в этот момент принесла еще две порции. — Дорогуша, мы заказывали только одну, — сказала она, — но оставь и вторую, она не помешает. Через минуту мы будем готовы сделать заказ. — Она подняла вновь принесенный стакан и сказала: — За туманные дни и прекрасные ночи. — И взяла меню. — Я хочу только гамбургер с жареной картошкой, но вы выбирайте и заказывайте, что хотите, я угощаю. Вы думаете, кто-нибудь еще вздумает купить эту ферму? Мне бы хотелось продать ее. И тогда я смогла бы создать собственную службу сопровождения. Я попала в это дело по объявлению о том, что нужна привлекательная молодая девушка для службы сопровождения. Я считала это абсолютно законным, какой дьявол знал? После окончания средней школы я ничего такого не знала, моя мать еще была жива. Она бросила отца, когда мне было лет шесть или семь, и увезла меня в Нью-Орлеан. Мама играла в джазе на пианино, конечно, не на Бурбон-стрит, она не была великой пианисткой. Итак, я пошла встретиться с типом, который отбирал девушек в службу сопровождения. Он сказал, что я выгляжу очень элегантно и что ему как раз нужна блестящая собеседница, которая могла бы пойти в дорогой ресторан с заезжим воротилой. Мне было восемнадцать, и я впервые узнала, что выгляжу элегантно. Правда, тогда я была более крепкой, с тех пор я сильно похудела. Я выгляжу толстой?

— Нет, вы выглядите замечательно.

— Без одежды я немного пышнее — ну, упитаннее, как говорится. Вот так я получила работу и пошла в отель, где меня ждал воротила, чтобы пойти в дорогой ресторан для светской беседы. Но первое, что он сказал, когда я вошла в его номер, было: «Раздевайся, малышка». Хотя я не была девственницей, в Нью-Орлеане таких в восемнадцать лет не сыщешь, но оставалась еще совершенно неиспорченной. Раздеться? Я сказала, что пришла пообедать с ним и побеседовать, а он положил на комод стодолларовую банкноту, расстегнул ширинку и предложил пообедать «этим». Пришлось раздеться. Вот что собой представляла служба сопровождения. Это был тайный бордель. С тех пор как закрыли Сторвилл, в Нью-Орлеане не было официального борделя. Были массажные салоны или служба сопровождения, называйте как хотите, кому надо, тот найдет вас, и вы будете торговать собой в баре каждую ночь и как чуда ждать возможности остаться одной.

Так что будем делать? — спросила она. — Почему вы не закажете себе стейк или что-нибудь еще? Часто ли вы ходите на ленч с наследницами?

— Я тоже закажу гамбургер с жареной картошкой.

— Дешево. — Она опять улыбнулась и поманила официантку.

Ее улыбка была заразительна, я почувствовал, что тоже улыбаюсь. Она сделала заказ официантке, допила свой стакан и спросила:

— Вы уверены, что не хотите выпить этот?

— Совершенно уверен.

— Не возражаете, если я выпью его?

— С Богом.

Она выпила виски с содовой.

— Во всяком случае, это безопасней, чем иметь дело с клиентом. В службе сопровождения никогда не знаешь, с какой гадиной встретишься, и никто не защитит тебя, если столкнешься с садистом вроде того парня, что наслаждался, избивая девушек, слыхали о нем? Я всегда ношу в сумке газовый баллончик, особенно когда возвращаюсь после тяжелой работы, но приятно знать, что Бобби всегда рядом и выбьет дурь из любого, кто попытается обидеть меня. Он знает, что я не останусь в долгу, и получает свои пять центов всякий раз, когда отшивает какого-нибудь нахала. Работа в баре, конечно, безопасна, танцуешь современные танцы в забегаловке на Бурбоне, потом уходишь в заднюю комнату и занимаешься с клиентом — но это вульгарно, кому это нужно?

Она выпила.

— Дело в том, что, если бы я смогла продать эту ферму, я, быть может, открыла бы свою собственную службу сопровождения, понимаете? И дала бы ей одно из тех смешных названий — «Исполнение желаний», или «Благородные леди», или еще какое-нибудь, — водила бы за нос девятнадцатилетних, это лучше, чем отдавать Бобби семьдесят процентов из того, что я получаю, верно? Могу представить себе, что он сидит без движения, а я ухожу и начинаю собственное дело, вот! Но что такое эти несчастные четыре тысячи, которые я сейчас получу! Если Бобби попытается наложить на них лапу, я ему все ноги переломаю. Нанять бандита стоит пятьсот баксов — как раз столько, сколько я собираюсь заплатить Лумису. Вы знаете кого-нибудь, кто хочет купить эту ферму?

Она снова выпила. Официантка вернулась к столу с нашим заказом. В первый раз я заметил шрам на подбородке у Эстер. Похож на ножевой порез.

— Вот я и говорю, мистер Хоуп, я никогда в своей жизни не видела таких денежек. Никогда. В Хаустоне — я вернулась в Хаустон после смерти матери — были заведения, вы не поверите, где девушки, бедные наркоманки, бродили в детских ночных рубашках и трусиках с рюшками и кидались на любого моряка с Шип-Ченела, — это дно, поверьте мне. И все равно некоторые из этих заведений выглядели дворцами по сравнению с тем логовом, где жил мой отец. А эта земля! О! Я вчера под дождем всю ее обошла. Я бы не сказала, что она пригодна для выращивания хоть чего-нибудь. Почему этот ваш клиент хотел купить ее? Он, должно быть, в самом деле помешался на сорняках, скажу я вам. Надеюсь, здесь найдется еще какой-нибудь сумасшедший. Если бы я смогла продать эту ферму, я уехала бы домой, а может быть, даже в Лос-Анджелес, устроилась бы там. Возьмите любую из девушек в Лос-Анджелесе, они уезжают из дому, чтобы стать актрисами, затем работают за гроши в банках и рано или поздно начинают понимать, что могут заработать за одну ночь в отеле Беверли-Хиллз гораздо больше, чем за шесть месяцев работы кассиром. Если бы у меня была группа девушек — черных, белых, мексиканок, может быть, даже китаянок, — при ласковом обращении с ними, держу пари, я могла бы зарабатывать кучу денег в Лос-Анджелесе, не так ли? Но сперва нужно продать эту ферму. Вы знаете какого-нибудь сумасшедшего, который купил бы ее?

Открылась входная дверь, ворвался неожиданный порыв ветра, и дверь снова захлопнулась. Эстер посмотрела вперед, я повернулся на стуле и проследил за ее взглядом — кровь застыла у меня в жилах.

— Привет, ребята! — воскликнула официантка. — Что-то вас давно не видно.

Чарли сбрил свою черную бороду, а Джеф все еще щеголял светлыми усами. На Чарли была его любимая красная косынка, а на Джефе голубая. На них были все те же потертые синие джинсы, изношенные ботинки и пестрые рубашки с пуговицами, их широкие плечи были мокрыми от дождя. Оба ухмыльнулись при виде меня.

— Смотри, смотри, кто здесь, — сказал Джеф.

— Подцепил новую девочку, — сказал Чарли.

— Хочешь, опять потанцуем? — спросил Джеф.

Стуча ботинками по деревянному полу, они с улыбочками направились к нашему столу, по мере приближения их кулаки сжимались, а глаза горели в предчувствии еще одного нокдауна с городским гулякой из Калузы.

«Никогда не оставайся сидеть», — слова Блума в спортзале.

«Если ты в машине и кто-то подходит к тебе, выйди прежде, чем он уложит тебя на сиденье и прищемит дверью ногу. Если ты в будке — сразу выходи, если ты за столом, встань и приготовься к тому, что сейчас произойдет, потому что это произойдет очень скоро».

Я знал, что произойдет и что это произойдет очень скоро.

Я был на ногах и отошел от стола, пока они были на расстоянии трех футов от него. Но я дрожал.

— Смотри, он собрался танцевать, — сказал Джеф.

«Не выжидай. Если ты чувствуешь, что будет жарко, ты должен нанести удар первым, и сделать это как следует. Пусть это будет твой самый лучший удар за всю жизнь».

— Пойдем, дружок, потанцуем, — сказал Чарли и по-медвежьи обнял меня, чуть не переломив мне все ребра. Я обмяк в его могучих лапах и пошел с ним, метя ему в пах, как учил меня Блум. У него отвисла челюсть, он взвыл от боли и разжал руки. Я выскочил из его объятий, когда он согнулся пополам и засунул руки между ног.

«Если твой первый удар достиг цели, быстро ударь снова! Выведи его из строя, прежде чем у него будет время ответить».

Он опустил голову, с искаженным от боли лицом. Я снова сделал выпад коленом, целясь на этот раз ему в нос, моя коленная чашечка угодила ему по губам. Он запрокинул голову, из разбитого рта по зубам потекла кровь. Я решил, что с ним покончено.

«Никогда не считай это само собой разумеющимся. Удостоверься!»

Но тут он пошел на меня как бешеный бык, хотя еще не мог распрямиться и держался обеими руками за пах, а голова моталась из стороны в сторону. Я сжал правый кулак, слегка отступил, чуть не споткнулся о сумку Эстер, стоявшую на полу, — и резко выбросил вперед сжатый кулак. Действуя им как головкой молотка на длинной ручке, я тяжело опустил его на основание черепа. Чарли упал на пол лицом вниз, раскинув руки.

«Бей его, пока он лежит. Добей его!»

Я ударил его по голове еще раз. Он попытался встать, но я добавил ему, и на этот раз с ним было покончено. Но оставался еще Джеф, стоявший рядом с открытым ртом, будто он смотрел, как Кларк Кент снимал одежду, чтобы продемонстрировать себя в голубом нижнем белье и красном плаще. Я вовсе не чувствовал себя суперменом, который перепрыгивает через небоскребы или останавливает локомотивы голыми руками. Наоборот, я ощущал легкую боль в желудке и видел, как официантка съежилась за стойкой, а Эстер наблюдает за мной с интересом и восхищением. Краем глаза я отметил бутылку кетчупа и лежащие на столе приборы. К тому же я осознавал, что Джеф просто собирается с силами и что в таких делах, как драка, он был гораздо лучшим специалистом, чем я. Он знал все, чему научил меня Блум, и еще многое-многое другое. Он неожиданно ухмыльнулся, и эта ухмылка привела меня в ужас. Мне хотелось повернуться и убежать, но бежать было некуда, Джеф стоял между мной и единственной дверью.

«Если их двое…»

Что советовал Блум, если их двое?

«Разделайся сперва с тем, кто сильнее…»

Был ли Чарли сильнейшим?

«И пусть подходит второй».

Последний совет был совсем ни к чему. Ждать второго не приходилось долго. Он подходил ко мне со сжатыми кулаками и ухмыляющейся физиономией. О! Я собираюсь тебя убить, говорила его улыбочка. О! Я собираюсь оставить тебя на полу с переломанными костями, истекающим кровью. О! Я собираюсь позабавиться, истязая тебя.

«Жди, пока он подойдет достаточно близко…»

Я ждал.

«Сделай обманное движение…»

Я сделал короткий резкий выпад левой рукой, как бы целясь ему в пах. Джеф невольно опустил руки.

«И затем бей по глазам».

«Ослепи, если сможешь».

Это слова Блума.

Я не хотел ослеплять Джефа, но через три секунды он поймет, что мой выпад был обманом, и кинется на меня.

Я сжал правый кулак, выставил указательный и средний пальцы как горизонтальный знак победы «V» и с силой вдавил в глаза. Джеф попытался прикрыть лицо, но было уже поздно. Мои пальцы скользнули по переносице и погрузились в желе. Я в ужасе отдернул руку.

Он зарычал от боли, закрывая лицо обеими руками, бросился прочь от меня и, наткнувшись на стол позади, с грохотом сбросил на пол стаканы и приборы…

«Недостаточно просто ранить его…»

Я отдернул руку слишком быстро.

«Добей его окончательно!»

Молотя обеими руками, размахивая ими как ветряная мельница, он кружил по комнате, натыкался на стены, сбросил на пол картину и с леденящим кровь ревом…

«Твой наиболее опасный противник ранен и разъярен».

…тряс головой, как будто хотел прочистить ее, а затем повернулся и оглядел комнату, его глаза кровоточили и слезились. Он моргнул, чтобы смахнуть слезы, моргнул еще раз, наконец поймал меня в фокус и ринулся вперед. Все, чему учил меня Блум, моментально вылетело из головы.

Он так сильно ударил меня в лицо, что я подумал: он сломал мне шею. Я отступил назад и в сторону, наткнулся на стул, на котором сидела Эстер, и опрокинул его. Эстер взвизгнула. Он снова ударил меня, на этот раз в живот, и, когда я от боли согнулся, он врезал мне коленом в челюсть так, что моя голова запрокинулась и я упал назад, ударившись затылком об пол. Джеф уселся на меня верхом и протянул руки к моему горлу. Я старался вспомнить, учил ли меня Блум, что надо делать, когда тебя душат. Я пытался освободиться от его мертвой хватки, просовывал свои руки между его руками, чтобы разжать тиски, но боль парализовала мои силы, его руки сжимались все сильнее, я почувствовал, что задыхаюсь. Стараясь освободиться, я молотил локтями, сдирал кожу с костяшек пальцев, цеплялся за ножку стола. Под руку попалось что-то мягкое и податливое. Это была сумка Эстер, которую она оставила на полу.

«У меня всегда в сумке газовый баллончик», — вспомнил я слова Эстер.

Я нащупал сумку, открыл замочек, пошарил внутри. Руки Джефа перекрывали мне дыхание, выжимали из меня жизнь, но левая рука за головой копалась в сумке. Роясь вслепую, я запутался пальцами в дебрях женских принадлежностей, и, когда мои пальцы наткнулись наконец на что-то твердое цилиндрическое, было уже поздно. Перед глазами поплыли белые точки, потом они стали серыми, серое стало расширяться и превращаться в сплошную безобразную черноту. Я услышал уговоры Джефа: «Иди, скотина, иди!» — и сказал себе, что не хочу уходить. Последним усилием я вытащил баллончик, направил ему в лицо, надавил на распылитель и выпустил струю газа.

Он разжал руки.

Я кашлянул, сделал судорожный вдох, снова кашлянул, но продолжал давить пальцем на кнопку распылителя, пока не освободился от Джефа. Теперь он снова слепо метался по комнате, ударяясь о мебель, рыча и ругаясь. А я лежал, тяжело вдыхая вонючий воздух, и бессознательно продолжал жать на кнопку баллончика, распыляя газ как попало. Чуть сам не задохнулся.

«Покончив с ним, — говорил Блум, — убедись в этом».

Я полежал на спине еще несколько мгновений, считая секунды, в то время как Джеф в ярости носился по комнате, затем поднялся, схватил со стола бутылку с кетчупом и пошел на него с баллончиком в одной руке и бутылкой в другой.

Я нанес бутылкой только один удар, потому что вспомнил, как Блум говорил мне, что если я убью кого-нибудь, это будет очень плохо для нас обоих. Честно говоря, я не понял, что текло со лба Джефа, кровь или кетчуп. В любом случае я не чувствовал никаких угрызений совести, а просто стоял и смотрел вниз на поверженного врага и думал: «Добро пожаловать в джунгли».

Эстер восхищенно заметила:

— Ну и отделали же вы этого мерзавца!

Я был рад, что Блум, а не Хопер стал задавать вопросы Веронике. В спортзале Блум был головорезом, но в моей гостиной он вел себя как джентльмен. Хопер смотрел и слушал, будто изучал, как это делалось в Нассау-Каунти, в джунглях Нью-Йорка, где работал Блум до того, как переехал во Флориду. Капитан Хопер все еще учился.

— Миссис Мак-Кинни, — начал Блум, — есть несколько вопросов, которые я должен задать вам. Надеюсь, вы простите меня.

— Я хочу знать, кто убил ее, — сказала Вероника.

— Да, мадам, мы тоже хотим это знать, — откликнулся Блум. — Итак, мадам, в последний раз, когда я говорил с вами, вы сказали, что у вас нет известий от дочери, — это было сегодня днем около пяти часов.

— Да, все правильно, — подтвердила Вероника.

— Вы не получали известий от нее после нашего телефонного разговора, так?

— Нет, не получала.

— Она не вернулась домой…

— Нет.

— …и вы не знали, где она могла быть?

— Да.

— Миссис Мак-Кинни, вы можете сказать мне, что вы делали между пятью часами, когда мы поговорили по телефону?..

— Зачем вам нужно это знать? — перебил его Джефри.

Голос выдал его возраст, голосу явно не хватало сочности и эмоциональности. Я должен был раньше вспомнить, что на самом деле ему семьдесят пять, и сейчас обратил внимание, что его шея была грубой и морщинистой, а тыльные стороны рук покрыты печеночными бляшками. Блум, как комик из ночного клуба, которого забросали неожиданными вопросами, с удивлением обернулся к нему.

— Сэр?

— Сэр, — сказал Джефри, выделяя это слово, — почему вы хотите, чтобы миссис Мак-Кинни отчитывалась о том, что она делала?

— Таков установленный порядок, — привел Блум извечное полицейское объяснение, слегка пожав плечами. — Ее дочь убита, и мы, естественно…

— Я не вижу никакого порядка в ваших вопросах, — сказал Джефри. — Мне кажется, что вы подозреваете миссис Мак-Кинни, а это полнейший абсурд.

Я представил, каким он был в молодости и как легко мог вскружить Веронике голову. Казалось, она и сейчас была благодарна его пылкой защите — легкий кивок головы, искра в светлых глазах. Я почувствовал укол ревности.

— Задавайте ваши вопросы, — сказал Хопер Блуму. — Я предлагаю вам, миссис Мак-Кинни, отвечать на них.

— Тогда я предлагаю, чтобы она воспользовалась своими правами, — снова вмешался Джефри.

— Это просто выяснение обстоятельств, — нетерпеливо пояснил Хопер. — Она не арестована, и это не допрос.

— Тем не менее неприкосновенность…

— Тем не менее мы попробуем задать несколько вопросов, — сказал Хопер. — Мистер Хоуп, объясните, что ей ничто не грозит.

— Я думаю, вам следует ответить на их вопросы.

Джефри посмотрел на меня так, как будто обнаружил еще одного врага в своем лагере. Хотел бы я знать, как много Вероника рассказала ему обо мне.

— Что вы хотите знать? — спросила она.

Он хотел знать, где она была и что делала сегодня от пяти часов дня до девяти часов вечера, когда он снова позвонил ей, чтобы сообщить о смерти дочери. Мне казалось, что она отчитывается правдиво, но довольно сдержанно; однако Блум и Хопер надеялись преодолеть ее замкнутость и выяснить, была ли у нее возможность убить собственную дочь. Вот что Вероника рассказала им. Вскоре после первого звонка Блума она поехала на джипе на Москвито-Джем-Гамак, чтобы посмотреть корову, которая, по словам ее помощника, заболела непонятно чем. Помощник может подтвердить, что она была с ним почти до шести часов. Затем она вернулась в дом, составила список покупок и поехала на джипе на Новую торговую аллею вблизи внутренней автострады, где собиралась сделать недельную закупку продуктов. Управляющий супермаркетом должен помнить ее, так как ей пришлось зайти в контору подписать чек, таково было правило. Любой чек на сумму свыше ста долларов должен быть подписан управляющим. Она полагает, что вернулась домой в самом начале восьмого. Около половины восьмого пришел Рэйф, управляющий ранчо, и спросил, можно ли ему воспользоваться джипом. Она не стала возражать, так как не собиралась вечером уезжать из дому. Попутно она вспомнила, что перед тем, как уехать с ранчо, он наполнил газом пустой баллон. Немного позже пришел помощник и попросил разрешения взять пикап; его жена услышала по радио в рекламе, что одна женщина в Калузе продает навес. Она хотела поехать взглянуть на него и, если он понравится, привезти домой. Вероника позволила помощнику взять пикап. Это было почти в восемь часов. Несомненно, Рэйф и помощник могут подтвердить, что между половиной восьмого и восемью часами она была у себя в гостиной.

Затем она смешала себе мартини и пошла в кухню готовить ужин. Пока разогревалось тушеное мясо, оставшееся с вечера, она потягивала свой напиток. Когда Блум позвонил ей отсюда, она уже поужинала и мыла посуду. Должно быть, было чуть больше девяти. Она позвонила в «Желтый Кэб» и в «Синий Кэб», две таксомоторные компании, но в обеих ей сказали, что пройдет не менее получаса прежде, чем они смогут прислать кого-нибудь за ней. Тогда она позвонила доктору Джефри и попросила, если он сможет, привезти ее сюда.

Вот что она делала от пяти часов и до сего момента.

— И вы сегодня вообще не видели дочь, правильно? — спросил Блум.

— Я не видела дочь с понедельника, — ответила Вероника и разрыдалась. До нее дошло наконец, что она больше никогда не увидит дочь, только в гробу.

Блум и Хопер чувствовали себя неловко. Джефри обнял ее и стал утешать. Я вдруг почувствовал себя лишним в своем собственном доме.

— Мы постараемся закончить все как можно быстрее, ребята работают хорошо. — Хопер неожиданно смутился. — Нам необходимо, чтобы вы поехали в морг на опознание тела, но это можно отложить до…

— Я поеду на опознание, — сказал Джефри.

— Обычно мы предпочитаем следующий…

— Я знаю Санни со дня ее рождения. Вы можете, по крайней мере, оградить миссис Мак-Кинни от еще одного тяжелого испытания…

— Я думаю, все будет нормально, — заметил Блум мягко. — Вы знаете, где находятся Добрые Самаритяне?

— Знаю.

— Завтра в девять утра не слишком рано?

— Я буду там.

— Извините за беспокойство, — промолвил Хопер, как будто полиция была здесь не для расследования убийства, а по жалобе на то, что кто-то слишком громко включает радио.

— Лучше посмотрим, как там дела, — сказал он Блуму, и они оба вышли в аллею, где сотрудники полиции еще обследовали автомобиль.

Полицейские не расходились почти до полуночи. Сейчас, когда они ушли, дом и улица казались особенно тихими. Вероника сидела в одном из барселонских кресел лицом к пустому экрану телевизора, Джефри озабоченно ждал, когда она скажет, что готова идти.

— Тебе лучше рассказать ему все, — произнесла она резко.

— Вероника…

— Скажи ему, — настаивала она.

Джефри тяжело вздохнул.

— Я бы чего-нибудь выпил. У вас найдется виски? И немного воды?

Я принес ему виски и воду, а Веронике джин с тоником, как она просила, себе я плеснул немного коньяка. Джефри глотнул свой напиток. Снаружи, с улицы, послышался шум автомобиля, и я удивился, зачем вернулась полиция. Они оцепили канатом территорию вокруг дома и установили табличку с надписью «Место преступления». Интересно, что думает миссис Мартиндейл у себя в соседнем доме, что она скажет мне завтра утром? Интересно, что Джефри должен сказать мне сейчас? Он просто сидел, молча потягивая свой напиток. Звук автомобиля замер.

— Если ты не хочешь… — сказала Вероника.

Джефри сделал большой глоток виски и снова вздохнул.

— Санни, — сказал он нерешительно, — Санни была у меня.

— Как это понять?

— У меня дома.

— С какого времени?

— Со вторника.

— Она оставалась у вас дома со вторника?

— Да. И ушла сегодня вечером. В половине седьмого.

Я обернулся к Веронике.

— Вы знали об этом?

— Нет, до сегодняшнего вечера. Хэм сказал об этом только по дороге сюда.

— Но вы знали уже об этом, когда Блум задавал вам вопросы?

— Да.

— И вы решили не говорить этого?

— Мы так решили, Хэм и я.

— Вы так решили? Ваша дочь мертва, полиция разыскивает…

— Наша дочь, — сказал Джефри.

— Что?

— Наша дочь, мистер Хоуп. Вероники и моя.

А произошло вот что.

Я узнал обо всем в больнице, где пробыл шесть дней.

Блум часто навещал меня и подробно рассказал о своем кратком визите в квартиру Кроуэла. Он объяснил, что навещает меня так часто, потому что чувствует себя чертовски виноватым в том, что со мной случилось. Это еще раз подкрепило утверждение моего компаньона Фрэнка, что только евреи и итальянцы остро чувствуют вину всех народов мира. Блум сказал, что, во-первых, я не должен был ехать туда, во-вторых, я должен был оставаться в машине, в-третьих, я не должен был пытаться перехватить Кроуэла, а наоборот, должен был бежать, завидя его. Обвиняя во всем себя, Блум невольно заставил меня наконец почувствовать, что виноват во всем я. Теперь мы сидели в больничной палате, и оба чувствовали себя виноватыми. Блум поведал мне обо всем, что происходило в течение пятнадцати минут до «несчастного случая» со мной, как он выразился.

Он и Роулз подошли к квартире подозреваемого (профессиональные полицейские выражения то и дело проскакивали в рассказе Блума), послушали через дверь, убедились, что подозреваемый не один, а, по-видимому, в женской компании, и назвали себя. При этом они стали по разные стороны от двери, так как, если внутри был убийца, вполне можно ожидать выстрелов, но все было тихо. Через дверь Кроуэл вежливо попросил подождать минуту, затем открыл дверь и спросил полицию, что ей нужно здесь в такой час. Он был в одних брюках, без рубашки и босиком. Блум — в соответствии с правилами — спросил, могут ли они войти, и Кроуэл ответил: «Конечно, но у меня гости».

Гостями, о которых он сказал, оказалась та же самая негритянка по имени Летти Холмс, которая была у него во время прошлого ночного визита Блума. Видимо, ее душ до сих пор не починили. Она пустилась в подробные объяснения того, как неудобно все время приходить в квартиру Джеки принимать душ, возмущенно говоря Блуму, что полиции следовало бы позаботиться о том, чтобы управление домами работало порасторопнее, а не колотить в дверь в два часа ночи. Она говорила и одевалась, нисколько не обращая внимания на присутствие Блума и Роулза. Она надела трусики, натянула через голову платье, сунула ноги в сандалии и уже готова была уйти, когда Роулз сказал: «Постой, сестра». В ответ она съязвила, что у нее нет таких вонючих братьев, но села на край кровати и продолжала ворчать про сломанный душ и про негра, который решил стать полицейским, пока Роулз не велел ей закрыть ее вонючую пасть, так как они пришли по делу.

Блум начал с вопроса, где был Кроуэл вчера вечером от половины седьмого до половины девятого. Кроуэл сперва смутился и захотел узнать, спрашивает Блум про вчерашний вечер от половины седьмого до половины девятого или про сегодняшний, то есть имеет ли он в виду вечер пятницы или вечер четверга? Блум доложил ему, что сейчас два часа ночи, следовательно, уже суббота, двадцать седьмое августа, а его интересует вчерашний вечер, а именно вечер пятницы, двадцать шестого августа, от половины седьмого до половины девятого.

— О, — сказал Кроуэл и стал объяснять, что в пятницу вечером (как раз тогда, когда убили Санни Мак-Кинни и утопили в моем бассейне) он был с Летти, которая пришла принять душ, так как ее душ все еще сломан, вот и все.

— Это правда? — спросил ее Роулз. — Ты здесь с половины седьмого прошлого вечера?

— Совершенно верно.

— Продолжительный душ, — заметил Роулз.

— Кто-нибудь из вас выходил из квартиры за это время? — поинтересовался Блум.

— Мы оба были здесь все время, правда, Летти?

Летти кивнула.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы немного посмотрим, что здесь есть.

— Зачем? — удивился Кроуэл.

— Вы знали, что Джек Мак-Кинни покупал ферму ломкой фасоли? — спросил Блум.

— Смотри, мы можем найти кое-что, — предупредил Роулз.

— Что?

— Ты не возражаешь, если мы поищем?

— Нет, не возражаю. Я знал, что Джек покупал ферму.

— А знал, что он собирается делать с ней?

— Полагаю, выращивать фасоль.

— А как насчет марихуаны? — спросил Роулз.

— А у вас она есть? Я бы не отказалась, — вмешалась Летти, заигрывая с черным полицейским.

Роулз даже не улыбнулся.

— На этой земле Мак-Кинни собирался выращивать марихуану.

— Вот это да!

— Вы не знали об этом, а?

— Впервые слышу, — сказал Кроуэл. — Здорово!

Это ничего не значило. Либо Кроуэл действительно не знал о планах Джека Мак-Кинни выращивать травку, либо Санни рассказала ему все, и он лгал. Во всяком случае, Блум спросил:

— Как вы думаете, куда девалась Санни?

— Не знаю, — пожал плечами Кроуэл.

— Кто такая Санни? — поинтересовалась Летти.

— Одна знакомая девушка.

Тем временем Роулз начал бродить по комнате, как будто в поисках чего-то особенного, хотя не осмеливался открыть комод или чулан без разрешения. Кроуэл наблюдал за ним краем глаза. Роулз делал вид, что не знает, что за ним следят, он просто продолжал поиски, как толстокожий носорог.

— Я спрашиваю, потому что мы очень хотим ее найти.

— Я хотел бы помочь вам, — сказал Кроуэл.

Роулз открыл дверь в ванную и заглянул внутрь. На полу лежало большое банное полотенце. Возможно, Летти заходила сюда после всего принять душ. Не поворачиваясь, Роулз сказал:

— Мы считаем, что она могла убить брата, вот почему.

— Да? Вы так думаете? — спросил Кроуэл.

— Хорошие же девушки на тебя вешаются, — заметила Летти.

— Иначе, — сказал Блум, — зачем ей убегать?

— Ну… — промямлил Кроуэл.

— Мы считаем, причина в этом. — Роулз обернулся и спросил: — Это ваши трусики, мисс? На трубе душа?

— Мои здесь, под платьем, — ответила Летти и посмотрела на Кроуэла.

— Интересно, чьи же они? — Роулз пожал плечами. — В этом причина, мы считаем. Она пошла проведать его той ночью…

— Санни, — пояснил Блум, — той ночью, когда был убит ее брат.

— И попросить, чтобы он взял ее в долю, — закончил Роулз фразу.

— Но он выгнал ее.

— Поэтому она заколола его.

Летти снова взглянула на Кроуэла.

— Белая шваль, — пояснил ей Роулз, — эта девушка, о которой мы говорим.

Он подмигнул ей, как будто они оба с древней африканской мудростью правильно оценили белых девушек, которые убивают своих братьев, а потом оставляют свои трусики в душевых. Летти, не моргая, внимательно вслушивалась в то, о чем говорили, и старалась понять, что к чему, но Роулз совершенно сбил ее с толку. Блум это знал. Она обеспечивала Кроуэлу алиби на время от половины седьмого до половины девятого вчерашнего вечера, и они не торопясь, спокойно старались выведать все у нее и у Кроуэла.

— Она не приходила сюда вчера днем, нет?

— О ком вы спрашиваете? — уточнил Кроуэл.

— О Санни.

— Нет. Я только что сказал вам, что с половины седьмого здесь была Летти.

— Кто говорит о половине седьмого?

— Вы сказали, что хотите знать, где я был между…

— Да, но кто сказал что-нибудь о том, что Санни приходила сюда в половине шестого?

— Я думал, вы спросили…

— Мы спросили, приходила ли она вчера днем сюда, вот что мы спросили.

— Вы имеете в виду — сегодня днем?

— Называйте, как вам угодно, — сказал Роулз. — Хотите, продолжайте думать, что сегодня — это вчера, прекрасно. Мы говорим о вчерашнем дне, о пятнице, двадцать шестом августа.

— Сегодня суббота, — добавил Блум, — вам известно это?

— Да, известно.

— Итак, приходила она сюда вчера днем или нет?

— Нет.

— Ни в половине шестого, ни раньше, верно?

— Верно.

— Тогда что делают ее трусики на трубе душа? — спросил Роулз.

Он не знал, принадлежат эти трусики на самом деле Санни или, быть может, королеве Елизавете, хотя вряд ли Ее Величество носила кружевные черные бикини. Его вовсе не интересовало, чьи это были трусики. Вся эта болтовня о трусиках нужна была ему, чтобы заставить Кроуэла перейти к обороне и вызвать у Летти обиду на то, что она не единственная женщина, которая пользуется его душем.

— Это не ее, — сказал Кроуэл. — Не Саннины. Она все забрала с собой, когда уходила из квартиры. Кроме купальника. Мне кажется, я уже говорил вам об этом.

— И с тех пор она не возвращалась, так? Со вторника, верно?

— Да, со вторника, кажется, это был вторник.

— Тогда чьи это трусики? — спросил Роулз. — Малышка, ты уверена, что они не твои? — Он опять подмигнул Летти.

— Мои на мне, — ответила Летти. — Ты хочешь еще раз взглянуть на них? Убедиться, что они не убежали в ванную и не прыгнули сами на трубу?

— Может быть, позднее, — усмехнулся Роулз.

— Должно быть, они принадлежали какой-то другой девушке? — предположил Блум.

— Конечно, у меня несколько знакомых девушек, — сказал Кроуэл.

— Вчера вечером у вас тут была еще одна девушка?

— Нет, не вчера.

— Позавчера?

— Когда это было?

— В четверг. Через два дня после того, как Санни ушла.

— Да, наверное, — согласился Кроуэл.

— Небольшая вечеринка?

— Да.

— Праздновали что-нибудь?

— Нет, только… вы понимаете.

— Я бы тоже праздновал, — сказал Блум, — если бы меня бросила такая девушка. Похоже, она убила обоих — и брата и фермера.

— Единственное «но», — сказал Роулз, — это алиби.

— Да, — сказал Блум. — Мы все равно найдем ее и прижмем к ногтю за оба убийства, если у нее не будет алиби.

— Вы случайно не знаете, где она была в тот день, когда застрелили фермера? — спросил Роулз.

— Когда это было? — спросил Кроуэл.

— У вас нелады с датами?

— Нет, но…

— Его застрелили в понедельник, — сообщил Блум, — за день до исчезновения Санни. Она ушла отсюда во вторник, помните? Собрала всю свою одежду и ушла. Кроме купальника. Я был здесь в ту ночь, помните? Мисс Холмс принимала душ.

— Мисс Холмс очень чистоплотная, — заметил Роулз и снова улыбнулся.

— Я приходил к вам еще и в четверг, помните? — сказал Блум. — В супермаркет. Вы мыли капусту…

— Салат-латук.

— Салат, верно, значит, помните. Тогда вы сказали мне, что вы и Санни были вместе в ту ночь, когда убили ее брата. Вы помните, как говорили мне это, да?

— Помню.

— Дело вот в чем, — сказал Роулз, качая головой. — У нее нет этого алиби, парень, мы заведем на нее дело, как только найдем ее.

— Вы уверены, что не знаете, где она? — спросил Блум.

— Абсолютно.

— Почему мы спрашиваем о прошлом вечере, — сказал Роулз и потер нос, — это потому, что мы знаем, где она была в половине седьмого, она была у друга своей матери, но она ушла оттуда в половине седьмого. И мы знаем, где она была в половине девятого, — в баре у шоссе. Когда бармену показали ее фотографию, он подтвердил, что это та самая девушка. Но мы не знаем, куда она направилась из бара. Мы думали, если она сперва зашла сюда, она могла бы упомянуть…

— Нет.

— Или, может быть, позже. После того как она ушла из бара.

— Нет, она совсем не приходила сюда.

— Ты тоже не видела ее тогда, верно? — обратился Блум к Летти. — В половине седьмого. Она не заходила, чтобы забрать свой купальник или еще зачем-нибудь?

— Я никого не видела, — сказала Летти и посмотрела на свои сандалии.

— Хорошо, мы найдем ее, обязательно, — сказал Роулз, вздыхая. — Дайте немного времени, и все. Когда мы найдем ее… вы уверены, что были с ней всю ту ночь?

Они не могли понять, поверил ли Кроуэл чему-либо из того, что они рассказали ему. Они хотели поймать его на трех вещах. Первое, они хотели, чтобы Кроуэл поверил, будто тело Санни еще не найдено; подразумевалось, что она еще жива и они ищут ее. Затем, они хотели, чтобы он поверил в то, что они считают Санни убийцей обоих — и брата и Берилла. И наконец, они хотели, чтобы он поверил, что у них достаточно улик против нее для признания ее виновной — если бы только не было этого проклятого алиби.

Кроуэл был этим алиби.

Кроуэл был тупицей.

Они рассчитывали на его тупость и на то, что большинство тупиц считают себя очень хитрыми. Они надеялись, что Кроуэл будет рассуждать примерно так: «Если я скажу, что у нее нет алиби, они будут думать, что именно она совершила оба убийства». Они надеялись, что Кроуэлу не придет в голову ничего, кроме этого, и он не задумается, что произойдет, когда полиция найдет тело Санни. Более сообразительный на его месте догадался бы, что с того момента, как тело Санни будет найдено в том плавательном бассейне, ее не будут больше подозревать ни в одном из убийств. Наоборот, она станет третьей жертвой. Но Кроуэл был туп, а тупицы не способны заглядывать далеко вперед. Они выбирают подходящее решение и задумываются о следующем только тогда, когда очередная проблема возникает сама собой. Так или примерно так рассуждали детективы.

Решение было предоставлено Кроуэлу.

«Уничтожь алиби Санни, и мы обвиним ее в двух убийствах, как только поймаем».

Если все это не было просто бесцельным розыгрышем и Кроуэл был настоящим убийцей, он должен был знать, что полиция никогда ни в чем не сможет обвинить Санни, она уже была мертвой на дне бассейна. Но если он уничтожит ее алиби и они поверят, что она убила брата и Берилла, тогда почему бы им не подумать, что после всего она ввязалась еще в какое-нибудь преступление? В результате кто-то убил и ее. Кто-то другой, но не он, а он был здесь с Летти, она может поклясться, что была с ним с половины седьмого.

Он забросил удочку.

— Это алиби… — начал он и замялся.

Детективы ждали.

— Вы имеете в виду ее слова, что мы были вместе всю ночь, это?

— Нельзя быть одновременно в двух местах, — сказал Роулз. — Или она была здесь с вами, или она убивала брата.

— Просто, — сказал Блум.

— Ладно, я могу ручаться, что она была здесь со мной, — сказал Кроуэл.

— Понятно, — сказал Блум. — Извините за то, что побеспокоили вас, мы просто должны…

— Большую часть времени, — продолжил Кроуэл.

Детективы переглянулись.

— Она была здесь не все время, — сказал Кроуэл.

— Ты слышишь? — обратился Роулз к Блуму.

— О, что я слышу? — воскликнул Блум. — Вы говорите, она уходила отсюда на некоторое время в ту ночь?

— Да, сэр, именно это я говорю.

— Когда? В какое время?

— Около девяти.

— Когда она вернулась? Она ведь вернулась?

— Да, она вернулась.

— В какое время?

— Около половины одиннадцатого.

— Ужасно, — промолвил Роулз. — Дали ей столько времени, чтобы добраться до Стоун-Крэб, совершить убийство брата и притащиться обратно в постель. Она сказала хоть, куда ходила?

— Сказала, что голодна и хочет купить бутербродов.

— Она вернулась с бутербродами?

— Нет, сэр, без них.

— Почему вы не рассказали нам об этом раньше? — осведомился Блум. — Мы признательны за ваш рассказ, поверьте, но все могло быть по-другому…

— Ну, я очень любил эту девушку, — сказал Кроуэл, что было, возможно, самой большой ложью из всего, что слышали детективы за годы совместной работы в полиции. — И должен сказать вам, я не думаю, что это она убила брата.

— Вы просто думаете, что она ходила за бутербродами, да? — спросил Роулз.

— Да, сэр.

— Но ничего не принесла?

— Да, это так, сэр.

Он величал их «сэрами» себе на погибель, он, по-видимому, считал себя вне подозрений.

— Ходить полтора часа и вернуться без бутербродов, за которыми пошла.

— Должно быть, она съела их там, — кивнул Кроуэл.

— А вы не спросили ее?

— О чем, сэр?

— Съела она их там или нет?

— Нет, сэр.

— А вы, Джеки? — спросил Роулз, давая сигнал Блуму быть готовым наступать и окружать. Роулз назвал подозреваемого по имени, старый полицейский прием, разработанный, чтобы заставить его почувствовать самое плохое и ужасное. — Вы не были голодны?

— Нет, сэр.

— Несмотря на то что в последний раз вы ели… когда, вы сказали, это было? Когда вы с ней были в «Макдональдсе»?

— В семь.

— А потом пришли прямо сюда?

— Да, сэр.

— А она ушла в девять, вы говорите?

— Да, сэр.

— Ходила полтора часа.

— Да, сэр.

— Джеки, — сказал Блум и сделал небольшую паузу, — а где были вы в это время?

— Как… здесь, сэр.

— Совсем один?

— Ну… да, сэр.

— Никого с вами не было?

Кроуэл взглянул на Блума, взглянул на Роулза. В это мгновение он, должно быть, понял, что, уничтожив алиби Санни, он уничтожил свое собственное алиби.

— Ну… я ждал, когда придет Санни, понимаете.

— Вы не выходили за эти полтора часа, нет?

— Нет, я все время был здесь.

— Здесь — это в постели или где?

— Ну… да. Смотрел телевизор.

— Что вы смотрели?

— Не помню.

— У вас есть «Обзор ТВ»? — спросил Роулз.

Летти, которая молчала все это время, неожиданно сказала:

— Вон их там целая куча на комоде.

— Не думаю, что там есть такие старые, — сказал Кроуэл.

Возможно, он был не таким глупым, каким его считали. Он сообразил, к чему идет дело. Они собирались выяснить, какую передачу он смотрел вечером в понедельник. Пока Роулз шел к комоду, Кроуэл должен был постараться вспомнить, что показывают вечером по понедельникам. На комоде было три или четыре старых «Обзора ТВ», а не «куча», как заявила Летти. Роулз взял один, отложил его, взял другой, посмотрел на даты на обложке и сказал:

— Нам повезло. С шестого по двенадцатое августа.

Роулз, конечно, знал, что Мак-Кинни был убит в понедельник восьмого августа. Он также знал, что «Обзор ТВ» начинается с субботы и заканчивается пятницей каждую неделю весь год. Он десятки раз разыгрывал и раньше этот спектакль с подозреваемыми, которые заявляли, что они смотрели телевизор. Для Роулза то, что он собирался делать, было таким же обычным, как надевать с утра ремень с кобурой. Для Кроуэла это была необычная проверка его памяти и сообразительности. Но он был туп. Он никогда не смотрел на даты на обложке журнала, иначе он обнаружил бы, что Роулз держал в руках выпуск с тринадцатого по восемнадцатое августа. Кроме того, пока Роулз переворачивал страницы, он решил, что проверка будет такой же примитивной, как в средней школе, где он учился до того, как его выгнали и он стал рабочим в продуктовом отделе супермаркета.

— Понедельник, понедельник, — приговаривал Роулз, как бы поднимаясь все выше и выше. — Восьмое августа, вот оно. Девять часов. В это время она ушла, так?

— Да, сэр.

— Хорошо, посмотрим, что шло в девять часов.

— Скажите нам, если вспомните, что вы смотрели, — сказал Блум.

— Девять часов, — сказал Роулз и посмотрел на восемь часов вторника шестнадцатого августа. — Посмотрим. Третий канал — «Команда А», десятый канал — «Счастливые дни», тринадцатый канал…

— «Счастливые дни», — сказал Кроуэл, — я смотрел это.

— Мне нравится эта передача, — сказал Роулз улыбаясь. — Этот Фанз не дурак.

— Да, — улыбнулся в ответ Кроуэл, — мне она тоже нравится.

— Итак, это то, что вы смотрели, — сказал Блум. — Значит, вы решили, что именно это. — Он тоже разыгрывал этот номер много раз прежде, как с Роулзом, так и с другими детективами в отделении, и знал, что Роулз до отвала накормил Кроуэла ложными данными. Кроуэл понял, что не мог смотреть передачу, которую он назвал, в понедельник вечером, когда был убит Мак-Кинни. Он потерял свое алиби на вечер восьмого августа, а его алиби на сегодняшний вечер сидело в полосатой одежде, скрестив ноги и покачивая сандалией.

— Не думаю, что вы вообще смотрели телевизор вчера вечером.

— Нет, не смотрели, — подтвердил Кроуэл и взглянул на Летти.

Детективы решили, что это не опасно. Даже будучи таким глупым, он, видимо, начинал понимать, что они как-то очень быстро провели его, и не хотел еще раз влипнуть с телевизором. Лучше сказать, что он вообще не смотрел телевизор прошлым вечером, и взглядом подать знак Летти.

— Это правда, Летти? — спросил Блум.

— Мы не смотрели никакой телевизор, это правда, — откликнулась она.

— А что вы делали? — спросил Роулз. — Ты пришла сюда принять душ, так? В какое время это было?

— Вскоре…

— В половине седьмого? В это время ты появилась здесь?

— Примерно.

— И в это время стала принимать душ?

— Да, в это время.

— Позже ты еще раз мылась?

— О чем это вы?

— Когда мы пришли, ты была раздета. Ты ополоснулась после первого раза?

— Послушай, — сказала Летти, — ты прекрасно понимаешь, чем мы занимались, поэтому довольно рассказывать сказки про душ, ладно? Насколько я знаю, в том, чем мы занимались, нет никакого преступления.

— Ты вообще-то принимала душ? — спросил Блум.

— Да, как раз в то время, когда вы пришли сюда. Я вся вспотела, поэтому…

— И это было в половине седьмого.

— Чуть раньше или чуть позже.

— Во сколько именно? Раньше или позже?

— Немного позже, мне кажется. Должно быть, без двадцати семь, да, Джеки?

— Да, — согласился Джеки, — около этого.

— Тогда это не половина седьмого, — возразил Роулз.

— Что меняют несколько минут? — сказала Летти. — То ли без двадцати семь, то ли без четверти семь…

— Так это было без четверти семь? — уточнил Блум.

— Это было между половиной седьмого и без четверти семь, — сказал Летти.

— Ты уверена в этом? Не могло быть, скажем, семь часов или даже восемь?

— Нет, семи не было, было…

— А восьми?

— Если не было семи, значит, тем более не могло быть и восьми.

— Почему нет?

— Потому что я пришла в половине седьмого — без четверти семь.

— Где ты была до этого?

— У себя.

— Где это?

— Через дорогу.

— Ты была там в половине седьмого, да?

— Да.

— Сколько тебе нужно времени, чтобы дойти оттуда сюда?

— Всего несколько минут. Это как раз через дорогу, если выглянуть, видно из окна.

— Откуда ты узнала, что Джеки дома? — спросил Роулз.

— Я видела его автомобиль, — сказала Летти.

— Когда вы пришли домой с работы? — спросил Блум.

— Я? — удивилась Летти.

— Нет, вы, Джеки?

— В шесть часов, должно быть.

— И поставили автомобиль на улице…

— Именно на улице. Эти места назначают…

— Где Летти могла его видеть.

— Ну, я не знал, могла она его видеть или нет. Я просто припарковал его там, где мне положено парковаться.

— Там, где ты могла его видеть, так, Летти?

— Там, где мне было видно его.

— В половине седьмого.

— Около этого.

— И ни один из вас не выходил из этой квартиры с половины седьмого вчерашнего вечера, так?

— Мы оба были здесь, — подтвердил Кроуэл и обменялся взглядом с Летти.

— Оба, — подтвердила и она.

Они не попались ни на чем. Блум вздохнул, Роулз тоже вздохнул и потер нос, это был сигнал Блуму, что он собирается запустить очередную ложь и надеется, что Блум его поддержит. Блум не знал, что он затеял, но был готов подыграть.

— Этот человек на улице, — сказал Роулз и замялся, — который сидел на ступеньках, черный, как мы с тобой, Летти, сказал, что он торчал возле дома весь вечер. Он сказал, что видел, как вы, Джеки, входили в дом.

Кроуэл взглянул на него.

— И очень торопились, — добавил Блум.

— Нет, — сказал Кроуэл и покачал головой.

— Нет, вы не торопились?

— Я не…

— Он сказал…

— Я не входил ни в какой дом!

— А что вы делали?

— Я был в квартире с Летти.

— Тогда как этот человек мог видеть вас входящим в дом? — сказал Роулз.

— Очень торопясь, — добавил Блум.

— Он ошибся.

— Здесь живет не так много белых, — сказал Роулз.

— Летти сказала вам, что я был здесь с ней с половины седьмого…

— Вряд ли негр не узнает белого, когда увидит его.

— Он сказал, что это были вы.

— Да, он утверждал, что видел, как Джеки Кроуэл…

— Нет, не видел, — упрямо возразил Кроуэл.

— А не могло это быть после того, как вы утопили Санни в плавательном бассейне? — спросил Роулз.

— Санни с двумя пулевыми ранами, — подключился Блум.

— Ты сказал мне… — начала, запинаясь, Летти.

— Замолчи! — крикнул Кроуэл.

— Ты говорил мне про облаву на наркотики.

— Я сказал, замолчи!

— Сам замолчи, сволочь! За тысячу баксов не купишь…

Затем все произошло очень быстро.

Летти стояла у комода, когда Кроуэл бросился к верхнему ящику и достал оттуда пистолет. Увидя пистолет, она хотела отскочить, но он потащил ее за собой, обхватив левой рукой за талию и держа в правой пистолет. Когда Кроуэл рванулся к комоду, Роулз и Блум выхватили свое оружие, но ни один из них не мог сделать выстрела, так как Летти была на линии огня вместо щита. Она вопила и пиналась, пока Кроуэл волочил ее к двери. Детективы оказались втиснутыми в узкое пространство за кроватью. Когда Кроуэл повернулся к двери, выстрел из пистолета дико полоснул воздух. Каждый из них надеялся, что Кроуэл не глупее, чем они думали, что он не станет поливать комнату пулями тридцать восьмого калибра и не оставит на своем пути еще одну мертвую девушку. Перед тем как схватиться за ручку двери левой рукой, он с силой толкнул Летти через всю комнату, так что она столкнулась с Роулзом, который отпихнул ее в сторону. Она осталась лежать на кровати, проклиная все на свете. Детективы выбежали за Кроуэлом в холл.

Вот и вся, как они говорят, история.

Я оказался первым препятствием, с которым столкнулся Кроуэл на улице.

Я оказался тем, в кого он выстрелил, несчастный глупец.

Пальметто — разновидность пальмы.

По Фаренгейту.