Каждую субботу, с трех до пяти, в «Убежище для заблудших душ» — известной в штате Флорида психиатрической лечебнице — гостеприимно распахивались двери для посетителей. Об этом Сара Уиттейкер сообщила мне по телефону. Сара провела здесь уже шесть месяцев и, конечно, знала, когда можно навестить ее.

В штате Флорида существует определенный статус душевнобольных, защищающий их права. Он распространяется даже на частные клиники — такие, как «Убежище». Так, параграф 394.459 гласит, что каждый пациент может свободно общаться с родственниками и знакомыми, отправлять и получать письма, которые не вскрываются, не перлюстрируются, не подвергаются цензуре. Министерство здравоохранения штата считает своей обязанностью регулировать быт душевнобольных, устанавливая разумные, либеральные правила и рекомендуя не вводить жестких ограничений для пациентов, позволять им пользоваться телефоном и принимать посетителей.

Благодаря существующему положению Саре Уиттейкер разрешили сначала написать мне и получить ответ. Затем Сару допустили к телефону. Состоялся наш первый разговор.

Сара Уиттейкер была чокнутой. Так, во всяком случае, заявил Марк Риттер, адвокат, который поместил Сару в психиатрическую лечебницу по настоянию ее матери.

Письмо Сары было ясным, решительным и логичным, написано на хорошем английском языке.

По телефону ее голос звучал как у любого здравомыслящего существа, обитающего в городе Калуза, штат Флорида.

Ее личность…

Я влюбился в Сару с первого взгляда.

По-видимому, еще с тех пор, когда в Англии появился первый Бедлам,[1] не переводятся люди, считающие подобные заведения местом, где можно расслабиться и отдохнуть. Они не видят особой разницы между изоляцией от общества и бегством от него для приятного уединения. Этим, по всей вероятности, объясняется то, что некоторые жители Калузы именуют «Убежище для заблудших душ» «Пансионатом для психов», явно отдавая предпочтение последнему названию.

Расположенный гораздо ближе к Сарасоте, чем этого хотелось бы ее жителям, «пансионат» тем не менее находится в границах округа, в который входит и Калуза: добрых полчаса надо ехать от Калузы на север по сорок первой автомагистрали, а затем повернуть на запад по Ксавиер-роуд. Внешне «Убежище» напоминает обычное скотоводческое ранчо, такие же граничат с ним с трех сторон. Психиатрическую клинику окружает забор, отделяя возделанные угодья от грунтовой, изрытой колеями дороги, которая проходит по обе стороны от «Убежища». Там, где кончается грунтовая дорога, начинается стена.

Сама по себе стена не выглядит устрашающе — не очень высокая и не слишком толстая. На воротах — с обеих сторон — медная пластинка, извещающая о том, что перед вами действительно «Убежище для заблудших душ». И тут сходство с ранчо кончается, декоративная решетка на воротах создает у путника впечатление, что он направляется в уединенный замок, расположенный где-то в Англии или во Франции. Распахнутые настежь ворота свидетельствуют о том, что ни один человек не содержится здесь против своей воли и желания.

Однако Сара Уиттейкер утверждала, что она, будучи психически вполне нормальным человеком, была отправлена сюда вопреки своей воле. Сара настаивала на этом факте, впрочем, ее ведь объявили недееспособной на судебном разбирательстве в октябре прошлого года.

Ландшафт окрестностей Калузы — довольно ровный, однообразный, лишенный возвышенностей, лишь кое-где — поднятые бульдозерами круглые холмы. За входными воротами в «Убежище» разбитая дорога сменилась мощеной дорожкой, с примыкающими к ней ухоженными лужайками. Пациенты и посетители — их было трудно отличить друг от друга — свободно бродили по этим лужайкам, освещенным ярким апрельским солнцем, болтая и посмеиваясь.

То тут, то там появлялись служащие в белом. Они больше походили на слуг в крупном поместье, нежели на лиц, охраняющих такого рода заведение и призванных поддерживать в нем покой и порядок. Все выглядело вполне цивилизованно. Казалось, вот-вот из-за каменных корпусов выплывет гостеприимная хозяйка в длинном шелковом платье, широкополой соломенной шляпе и на безупречном английском языке пригласит вас к чаю, сервированному на террасе…

Я припарковал свою машину и пошел по мощенной гравием дорожке к центральному зданию, следуя инструкциям, которые Сара дала мне по телефону.

Внутри здания было прохладно.

Женщина в белом накрахмаленном халате сидела за столом напротив входной двери. Она подняла голову.

— Что вам угодно?

— Я пришел побеседовать с мисс Сарой Уиттейкер.

— Ваше имя?

— Мэтью Хоуп.

— Вы родственник пациентки?

— Нет, я адвокат.

— Мисс Уиттейкер ожидает вас?

— Да.

— Одну минуту, сэр. — Женщина подняла телефонную трубку и набрала три цифры.

— Фредди, — сказала она, — это Карен из регистратуры. Пришел посетитель к Саре Уиттейкер. Его зовут…

Она взглянула на меня.

— Мэтью Хоуп, — напомнил я. — Я звонил вчера, предупреждал о своем визите, разговаривал с доктором Кэрмайклом.

— Мэтью Хоуп, — повторила она в трубку. — Предупреждал… Разговаривал с доктором Кэрмайклом.

Некоторое время она слушала, что ей говорили, потом сказала:

— Нет, он адвокат.

И продолжала слушать, прижав трубку к уху.

— Хорошо. Кто-нибудь приведет ее сюда? — Женщина положила трубку и обратилась ко мне: — Присядьте, пожалуйста. Мисс Уиттейкер сейчас поднимется наверх.

Если это «верх», то где же «низ», подумал я, но промолчал.

Я выбрал место и пристроился возле стола, обозревая стены, на которых висели картины, писанные маслом. Воображение упорно рисовало образ феодального замка. Я покосился на Карен. Она перелистывала женский журнал.

— Вы знакомы с мисс Уиттейкер? — спросил я.

— Что, простите?.. — Она вопросительно подняла брови.

— Я говорю о Саре Уиттейкер. Вы знаете ее лично?

— Ну конечно. Я знакома почти со всеми пациентами.

— А сколько здесь пациентов?

— Клиника рассчитана на три сотни. Сейчас она укомплектована не полностью.

— Сколько же у вас сейчас пациентов?

— Двести девяносто пять, что-то около этого. У нас десять корпусов. Мисс Уиттейкер — в третьем корпусе.

— Когда вы сказали «она поднимется наверх», что вы имели в виду?

— Простите?..

— Наверх откуда?

— Наверх от… А! Просто мы так говорим. В этом здании — администрация и регистратура. Каждый, кто приходит сюда, «поднимается наверх». Не знаю почему. Здесь нет никаких холмов, никакого верха… — Она пожала плечами. — Просто выражение такое.

— А в этом здании есть пациенты?

— Нет. Это административное здание. Здесь разные службы.

— А больничные палаты в других девяти корпусах?

— Да, сэр.

— В каждом корпусе тридцать — тридцать пять пациентов?

— Приблизительно.

Появление Сары Уиттейкер с сопровождающим прервало мои дальнейшие расспросы.

Я почему-то предполагал, что увижу Сару в чем-то скучном, сером и полосатом, похожем на матрас. Образ Сары в больничном одеянии преследовал меня, хотя я уже видел больных на лужайках и отметил, что одежда многих из них ничуть не отличается от туалетов завсегдатаев вечеринок с коктейлями в Калузе.

Человек, как правило, неохотно расстается со своими представлениями. Я привык к мысли: тем, кто содержится в психиатрической лечебнице или в тюрьме, полагается носить казенную одежду. Но, возможно, обитателям «Убежища» разрешалось принарядиться в приемный день…

Сара предстала передо мной ослепительным видением в золотистом костюме из льняного полотна оттенка спелой пшеницы, шелковой блузке шафранового цвета, открытой у горла. На ногах бежевые туфли-лодочки на тонком каблуке.

Глаза Сары — глубокая зелень, как джунгли на реке Амазонке.

Ее белокурые, коротко подстриженные волосы (не здесь ли ее остригли, подумал я) обрамляли бледное, изысканного овала лицо.

На губах не было помады.

Сара оказалась довольно высокой женщиной, изящной, с узкими бедрами, лодыжками и запястьями, маленькой красивой грудью. Она выглядела хрупкой и беззащитной.

— Мистер Хоуп? — Сара протянула мне руку.

— Мисс Уиттейкер? — отозвался я, пожимая ее ладонь.

— Не хотите ли прогуляться, Сара, со своим другом? — спросила Карен.

Служитель, который привел Сару, бросил на Карен предостерегающий взгляд.

— Я уверена: все будет в порядке, — успокоила его женщина.

Но тот не сдавался, глядя на нее в упор.

— Я уверена, — мягко повторила Карен.

Мы вышли на солнечный свет.

— Добро пожаловать в «Пансионат для психов». — Сара улыбнулась.

Служитель вышел вслед за нами. Я слышал его шаги по гравию. Он держался в некотором отдалении, приглядываясь и прислушиваясь. Я не оборачивался и не смотрел на него.

— «Пансионат для психов» — так называют нашу лечебницу. Даже сами пациенты, — сказала Сара. — О! Я так счастлива, что вы здесь. Я так беспокоилась, так боялась, что вы не придете!

— Но ведь я обещал, что приду.

— Да, но над психопатами порой любят подшучивать… — Сара снова улыбнулась. — Не спуститься ли нам к озеру? Оно искусственное, но вполне приятное, особенно для людей с воображением.

— Пойдемте к озеру, — согласился я.

Стоял благоухающий солнечный весенний день. Можно что угодно говорить о западном побережье Флориды, но в апреле, когда температура поднимается выше семидесяти градусов, а солнце щедро разбрасывает вокруг свои золотые лучи, на всем земном шаре нет места лучше. Мы брели, окутанные солнцем и теплом, и только шаги служителя возвращали нас к действительности, напоминая, что мы не в раю.

— Это Джейк, — сообщила Сара. — Мой сторожевой пес. Он не отходит от меня, боится, что я перережу себе вены. Из-за этого меня сперва поместили в пятый корпус. Моя мать сказала, что я уже пыталась вскрыть себе вены. Это, конечно, вздор.

Сара вытянула руки.

— Видите какие-нибудь следы на запястьях?

— Нет.

— Конечно, нет. Их и не было никогда.

Она скрестила руки на груди.

— Пятый корпус хуже всего, он набит служителями, — продолжала Сара. — Там содержатся сумасшедшие — не какие-нибудь невротики. Полно плакальщиков и скандалистов, не говоря уже о Наполеонах и Жаннах Д’Арк. Плакальщики слоняются из угла в угол и монотонно бормочут нечто нечленораздельное. Это можно назвать причитаниями, если вспомнить древние ритуалы. Скандалисты забиваются в угол и рвут на себе одежду. Или расчесывают кожу до крови, выискивая воображаемых насекомых. Они так зациклены на своем состоянии, так погружены в него, что кажется: помешай им — и они бросятся на вас, сделают с вами что угодно… — Сара тяжело вздохнула. — Корпус номер пять — это кошмарное место…

— И долго вас там продержали?

— Месяц. Почти месяц. Меня привезли четвертого октября, отправили прямо в пятый корпус и не выпускали оттуда до первого ноября. Это сколько дней? Двадцать семь? Они показались мне вечностью. Если бы я с самого начала не была убеждена в том, что я — абсолютно нормальный человек, то уж после двадцатисемидневного пребывания в пятом корпусе моя уверенность в собственной нормальности только возросла. Может быть, именно в этом и была идея, как вы полагаете? Заточить меня в бункер… Я кажусь вам ненормальной? — спросила она внезапно.

— Нет, не кажетесь.

— Поверьте мне, я не сумасшедшая. И ручаюсь, что это — не тот случай, когда человек, психически неполноценный, сидит, разговаривает с вами вполне интеллигентно и вдруг начинает валять дурака, провожая вас к выходу, вопит: «Передайте мое почтение господину губернатору!» Смешная шутка, но ко мне не относится. Я психически здорова, мистер Хоуп, полностью и абсолютно здорова.

Прогуливаясь и разговаривая таким образом, мы с Сарой постоянно сталкивались с другими людьми. Некоторые из них шли нам навстречу, другие сидели на зеленых скамейках, греясь на солнышке. Все они выглядели абсолютно нормальными — как пациенты, так и их гости. Однако служители в белых куртках сновали повсюду, наблюдая за своими подопечными.

— Если вы здоровы, почему вы здесь? — спросил я.

— А! — откликнулась она.

— Вы сказали мне по телефону…

— Да, я хочу, чтобы вы вызволили меня отсюда.

— Если вы умственно полноценны, как вы говорите…

— Нет, я только говорю, что психически здорова.

— Это одно и то же, мы просто употребляем разные термины. Психическое здоровье закон определяет как умственную полноценность. Насколько я понял…

— Вы поняли правильно. Под давлением моей матери суд вынес решение о моей недееспособности, и меня засунули сюда против моей воли.

— Принудительное заточение в психиатрическую лечебницу, как я понимаю.

— Это адвокатский трюк?

— Простите?..

— Это ваше — «как я понимаю».

— О нет. Я… просто пытаюсь представить, что произошло.

— Произошло следующее. В один прекрасный вечер моя мать ознакомилась с законом, действующим в штате Флорида. Это акт Бейкера. Вам известно что-нибудь о нем, мистер Хоуп?

— Я перечитал его на прошлой неделе.

— Тогда вы догадываетесь, что этот акт защищает «злые ветры, не приносящие ничего хорошего»… Кстати, вам известен Денни Кей, «Анатоль оф Пари» Денни Кея?

— Да. Сколько вам лет, мисс Уиттейкер?

— Двадцать пять. Слишком юна, чтобы увлекаться Денни?

— Я бы этого не сказал.

— У меня есть все его пластинки. Фактически это и есть «злой ветер, не приносящий ничего хорошего». Но вы простите мне поэтические вольности. Я стараюсь понять прошлое, мистер Хоуп. Может быть, поэтому моя мать и считает меня сумасшедшей.

— Может быть, — сказал я улыбаясь.

— У вас приятная улыбка, — заметила она.

— Благодарю.

— И приятные манеры. Вы хороший адвокат?

— Надеюсь.

— Мне о вас говорили. И, естественно, я связалась с вами. Однако надежда — вещь призрачная, вы согласны?

— Да, — сказал я.

— Вы очень официальны со мной, мистер Хоуп. Вы всегда так держитесь? Или боитесь, что я действительно спятила?

Я перевел дыхание.

— Меня предупредили, что вы серьезно больны.

— Кто предупредил? Доктор Циклоп?

— Я не знаю такого.

— Это доктор Сайлас Пирсон, сокращенно — доктор Сай, издевательски прозванный пациентами Циклопом. Вероятно потому, что он слеп на один глаз. Он здесь главный, Мистер Хоуп. Он руководит этими мусорными объедками, фабрикой мозгов набекрень, выводком олухов, потешной фермой, заведением для душевнобольных, мистер Хоуп. Он — сукин сын, мистер Хоуп, и он не выпустит меня отсюда.

— Ясно.

— Как насчет выражения «сукин сын»? Могу я его употреблять или оно укрепляет ваши подозрения, что я не в своем уме? Вот мы и пришли.

Сара остановилась у самого края воды. Озеро занимало добрых пол-акра. На берегу росли ивы. Мы уселись под ними на одну из скамеек.

Солнечные блики плясали в зеленых глазах Сары, разукрасили ее волосы всеми цветами радуги. На соседней скамейке сидела пара. Мужчина держал за руку молодую женщину. Отгадать, кто из них пациент, я не смог. Телохранитель, приставленный к Саре, прислонился к каменной стене ближайшего корпуса и скрестил руки на груди, не упуская нас из виду.

— Тишина и спокойствие. — Сара смотрела на озеро. — Как воды Вавилона… А кто сказал вам, что я серьезно больна? Кто это был, мистер Хоуп?

— Человек по имени Марк Риттер.

— Да, конечно. — Сара кивнула головой. — Адвокат моей матери. Субъект, который поднял шум, разжег страсти. По настоянию матери, естественно. Он наш семейный адвокат, уже много лет. Стоит только матери поманить его пальчиком, как он готов сделать сальто. Впрочем, этот жирный негодяй не способен прокрутить сальто.

Сара вздохнула.

— Мой язык шокирует вас.

— Нисколько.

— Тогда что означает эта мина на вашем лице?

— Пытаюсь представить себе Марка Риттера выполняющим сальто.

Она расхохоталась.

Джейк — телохранитель Сары; имя вполне подходящее для рыжего деревенского парня с мускулами тяжеловеса — все еще стоял, прислонившись к стене, в сотне ярдов от нас. Услышав смех Сары, он тотчас оттолкнулся от стены, — возник источник тревоги и, возможно, сигнал к решительным действиям. Для меня ее смех звучал восхитительно. Для Джейка — угрожающе. Судя по позе, Джейк изготовился к прыжку, он оглянулся в поисках другого служителя — хорошо бы со смирительной рубашкой наготове. Джейк снова взглянул на нас и уже сделал было шаг по направлению к озеру, но тут смех прекратился.

— Позвольте мне рассказать вам, как все это произошло, в лицах, — предложила Сара. — «Все главные злодеи на местах…» Итак: двадцать седьмого сентября, а фактически двадцать восьмого — ведь было уже без десяти двенадцать — полицейский офицер вошел в мою спальню…

Я слушал, поглядывая на солнечные блики на водной глади.

Как рассказала мне Сара, она мирно лежала в постели и читала книгу — даже вспомнила название книги: это была «Кристина» Стивена Кинга, — когда кто-то постучал в дверь. Сара спросила: «Кто?» Ее мать откликнулась: «Это я, дорогая». Затем дверь распахнулась и к ней влетели ее мать, адвокат Марк Риттер и полицейский в штатском. Полицейский лихорадочно обшарил взглядом комнату. Сара позже узнала, что он искал лезвие бритвы, которым она собиралась, согласно утверждению матери, перерезать себе вены. Потом он сказал что-то вроде: «Спокойно, мисс, вам лучше пойти с нами». Очевидно, полицейский до смерти перепугался одной мысли, что ему придется эскортировать эту бесноватую в филиал психиатрической больницы — госпиталь Добрых Самаритян.

Сара поведала мне — я не знал этого, — что филиал носит имя Дэниела Дингли, одного из крупнейших филантропов в Калузе. Теперь, когда его усилия принесли плоды, ему вряд ли понравилось бы, заметила Сара, что его психиатрическая клиника издевательски именуется отделением «дубинки для чокнутых».

Сара призналась, что пыталась ударить полисмена, когда поняла, куда ее хотят отправить. Она не скрывала от меня, что плюнула в лицо матери и обозвала ее «грязной шлюхой».

Сара сообщила мне, что ее привезли в наручниках и поместили сюда, на основании акта Бейкера, как лицо, умственно неполноценное и могущее «причинять вред самой себе или окружающим».

— Почему ты не хочешь говорить о детях? — спросила молодая женщина на соседней скамье.

— Но я говорил тебе о них, Бекки, — возразил мужчина. Он все еще держал женщину за руку.

— Нет, не говорил! — Женщина повысила голос.

— Дети себя прекрасно чувствуют, — устало сказал ее спутник.

Служитель, стоявший на берегу, оторвался от созерцания озера и посмотрел на молодую пару.

— О-о, — протянула Сара.

— Как дети? — спросила женщина.

— Я только что сказал тебе — прекрасно.

— Как поживает маленькая Эми? — Женщина отняла свою ладонь и сидела сжимая кулаки.

— Превосходно. Она принесла домой «А»…[2]

— У нее все еще эти ужасные змеи в волосах? — спросила женщина.

— В волосах Эми нет никаких змей, — мягко заметил мужчина. — Тебе это хорошо известно, Бекки.

— С ядовитыми зубами… — добавила Бекки.

Служитель приближался, быстро и целеустремленно.

— Что-то же надо делать с этими змеями, пока они не укусили девочку! — настаивала Бекки.

— Я расчесываю ей волосы каждый вечер, — сказал мужчина. — Пятьдесят раз, как ты меня учила.

— А твои змеи? — осведомилась Бекки. Ее лицо внезапно приняло похотливое выражение. — Ты расчесываешь своих змей?

Она схватила его за ширинку.

— Хочешь, чтобы я укусила твоих змей? — спросила она, сжимая руку. — Чтобы мои зубы вонзились в твой большой и красивый…

— Миссис Холли? — вмешался неожиданно возникший служитель. Его тень упала на скамью. — Как мы ведем себя, миссис Холли?

Бекки выпрямилась, сложила руки на коленях, как провинившаяся школьница.

— Хорошо, сэр, — сказала она, опуская голову.

— Может быть, нам лучше вернуться и немного отдохнуть, а, миссис Холли?

— Нет, благодарю вас, сэр, я не устала.

— Даже если и так… — Служитель повернулся к мужчине. — Извините меня, мистер Холли, я думаю, будет лучше, если ваша жена пойдет к себе и немного отдохнет.

— Я хочу укусить твой пенис, — заявила Бекки служителю.

— О’кей. — Он мягко взял ее за локоть. — Пойдемте.

— Кто этот человек? — изумилась Бекки, поглядев на собственного мужа.

— Идемте, идемте. — Служитель подтолкнул Бекки, понуждая ее встать.

— Почему ему разрешается вторгаться сюда, нарушать тишину?

— Идемте же! — строго сказал служитель. Джейк, находившийся поблизости, наблюдал за ситуацией, готовый прийти на помощь.

— А теперь попрощайтесь с вашим мужем.

— Не говорите глупостей! — отозвалась Бекки. — Какой муж? Обычный уголовник.

Она пренебрежительно фыркнула и, повинуясь знаку служителя, покорно пошла рядом с ним. Он поддерживал ее за локоть. Пара удалилась. Молодой человек, муж Бекки, остался сидеть на скамье. Вид у него был самый жалкий, голова опущена, невидящие глаза потуплены долу.

Сара тяжело вздохнула.

— Передайте мое почтение губернатору, — пробормотала она.

Я ничего не ответил.

— Сексуальные фантазии свирепствуют в этом заведении.

Я снова промолчал.

— Хотите услышать остальное? — спросила Сара. — Или боитесь, что я напущу на вас Бекки?

— Хочу услышать остальное.

— Все сделано в строгом соответствии с законом, — отчеканил Марк Риттер.

Как белый гигантский Будда, он восседал в углу, за письменным столом, в офисе компании «Риттер, Рэндалл и Голденбаум», находившемся менее чем в шести кварталах от моей собственной конторы. Судя по всему Марк Риттер никогда не позволял солнечным лучам касаться какой-либо части своего тела. Я видел его на теннисных кортах закутанным, словно араб. Только глаза выглядывали из бурнуса, полностью закрывавшего его голову и лицо.

В данный момент Марк был одет во все белое: помятый белый костюм, взмокшая от пота белая рубашка, испещренный жирными пятнами галстук, грязные белые туфли из оленьей кожи. Утреннее солнце, заглянувшее в комнату с востока, сверкнуло на скромной платиновой заколке для галстука. Казалось, передо мной сидел опустившийся портовый бродяга, выбеленный солнцем и погрузневший.

Был понедельник, начало трудовой недели.

— Насколько глубок ваш интерес к этому делу? — осведомился Марк.

У меня возникло ощущение, что он уже догадался, как глубоко я увяз.

— Я защищаю свою клиентку Сару Уиттейкер.

— До какого предела?

— Боюсь, что это конфиденциально.

— Ого! Послушайте-ка этого великого адвоката с его представлениями о сведениях, которые не подлежат разглашению! — воскликнул Марк. — Так вы пытаетесь освободить ее из «Убежища»?

— Вы полагаете, ее следует освободить?

— Я говорил вам на прошлой неделе по телефону, что эта девица спятила окончательно.

— Это ваше мнение, Марк? Или мнение профессионала, специалиста по душевным заболеваниям?

— Он изучал акт Бейкера, наш общий друг Мэтью! — иронически протянул Марк.

— Я пролистал его, скажем так.

— Под профессионалом вы подразумеваете медика, имеющего официальный патент, широко практикующего врача или специалиста в области остеопатии, который, по законам нашего штата, обязан не менее трех лет заниматься исследованием и лечением нервных и психических заболеваний, прежде чем его могли использовать как диагноста?

— Мне известны положения законодательства.

— Хорошо. Тогда я уверяю вас, что доктор Натан Хелсингер является таким специалистом, согласно определению, которое содержится в параграфе 394.455.

— Это доктор Хелсингер оформил медицинское свидетельство, на основании которого ее силой увезли из дома и водворили в филиал Дингли, в госпиталь Добрых Самаритян?

— Все — в соответствии с законом.

— И в течение сорока восьми часов, предшествующих признанию ваших действий необходимыми?

— Ради Бога, Мэтью! Мы оба не дилетанты.

— Я этого и не предполагал.

Тяжкий вздох был мне ответом. Марк, испускающий тяжелые вздохи, напоминал кита, выпустившего фонтан при дыхании.

— Мэтью, Мэтью! — забормотал укоризненно он. — Хелсингер осмотрел девушку сразу же после того, как ее мать позвонила ему и сказала, что ее дочь пыталась перерезать себе запястья. Он подписал свидетельство, которое уполномочило полицейского офицера взять Сару под стражу и препроводить ее в ближайшее медицинское учреждение соответствующего профиля для немедленного осмотра и лечения. Все по закону, Мэтью.

— Вы, по-видимому, знаете законодательство наизусть.

— Да, знаю.

— Сара сообщила мне, что ее никто не осматривал до прибытия в филиал Дингли.

— Сара, как мы знаем, — параноидальная шизофреничка с ярко выраженной тенденцией к суициду.

— Это диагноз доктора Хелсингера?

— Его, а также психиатра, который осматривал Сару в госпитале Добрых Самаритян. Должен ли я добавлять, что и он является высококвалифицированным специалистом в области нервных и психических заболеваний?

— Его имя?

— Доктор Джеральд Бонамико.

— Когда происходил осмотр?

— Какой именно?

— Доктора Хелсингера.

— Двадцать седьмого сентября в семь часов вечера, примерно через час после того, как Сара покушалась на свою жизнь.

— Когда медицинское свидетельство, подписанное доктором Хелсингером, было принято к исполнению?

— В тот же день.

— Сара сказала, что к ней вломились в спальню незадолго до полуночи.

— Вломились, Мэтью? Ну-ну…

— Она сказала, что лежала в постели и читала.

— Так и было.

— И что вы вместе с ее матерью и в сопровождении полицейского офицера…

— Все верно.

— …вошли в ее комнату…

— Предварительно вежливо постучав в дверь.

— …и, надев на нее наручники…

— Она кидалась на полицейского, плевала своей матери в лицо, вопила, как бенши,[3] изрыгала непристойности. Чего же вы ожидали от нас, черт побери!

— Сколько ее продержали в Дингли?

— Три дня. Закон ограничивает пребывание пятью днями. Я уверен, что это вам известно.

Однако голос его звучал так, словно он был уверен как раз в обратном.

— И было судебное разбирательство, которое вынесло решение о принудительном помещении Сары в психиатрическую лечебницу?

— Было.

— Когда поступило ходатайство?

— Первого октября.

— Кто обратился в суд с ходатайством?

— Мать Сары. Алиса Уиттейкер.

— Кто еще? Закон требует участия по крайней мере двух людей.

— Ходатайство матери подтверждалось письменным заключением профессионала, который осматривал пациента в установленный законом пятидневный предварительный срок.

— Я полагаю, что заключение подписал…

— Правильно, Хелсингер.

— И он засвидетельствовал, не так ли, что Сара — душевнобольная?

— Закон допускает более гибкую формулировку — возможное развитие душевного заболевания.

— И требует помещения пациента в психиатрическую клинику для более полного и всестороннего анализа?

— Анализ уже был проделан. В Дингли.

— Кто председательствовал на слушании дела?

— Судья Альберт Р. Мейсон на второй выездной сессии.

— Кто представлял Сару?

— Суд назначил адвоката.

— Его имя?

— Джерими Уилкс.

— Он здешний? Я не знаю такого.

— Он начал было практиковать в Калузе и уехал.

— О! Куда?

— Куда-то в Калифорнию.

— Удобно.

— Что это значит, Мэтью?

— Выходит, Сару защищал неопытный адвокат.

— Он практиковал в области права семь лет, прежде чем приехал в Калузу.

— Тогда он неопытен как юрист, практикующий в штате Флорида. Откуда он сам?

— Из Луизианы.

— И теперь он работает в Калифорнии?

— Я не знаю, что он делает в Калифорнии. Я знаю только, что он переехал туда.

— Когда?

— Не имею понятия.

— Куда — в Калифорнии?

— Не знаю.

— Когда происходило слушание дела?

— Третьего октября.

— И результат…

— Предусматривались четыре варианта, Мэтью, о которых, я думаю, вы информированы. Первый: она могла быть отпущена на свободу без всяких условий. Второй: она могла быть отпущена при условии амбулаторного лечения в ближайшей больнице. Третий: она могла выразить желание стать добровольной пациенткой в психиатрической клинике. И четвертый — решение о принудительном помещении в соответствующее заведение.

— Что и случилось. Она была принудительно…

— Да. Потому что предъявленные доказательства убедили судью Мейсона, что этот человек — сумасшедший.

— Ага. Скажите мне, Марк, вы случайно не знаете, как зовут полицейского, который вломился к ней в спальню той ночью?

— Снова эти выражения, Мэтью…

— Так вы знаете его имя?

— Откуда мне знать имя обычного полицейского, выполняющего свой долг?

— Неважно. Я выясню. Спасибо, Марк. Весьма признателен за то, что уделили мне время.

Когда я вернулся домой, звонил телефон. Я вошел в кухню через дверь, которая открывалась из гаража, и схватил трубку.

— Хэлло?

— Мистер Хоуп?

Голос женский.

— Да?

— Можно мне называть вас Мэтью?

— Кто это, назовитесь, пожалуйста.

— Терри.

Имя ничего мне не говорило.

— Мы уже встречались сегодня, — объяснила Терри. — У лейтенанта…

— Ах да! Да.

Наступило молчание.

— Вы не позвонили, — упрекнула она.

— Да, я…

— Поэтому я сама позвонила.

Снова молчание.

— Вы еще не обедали? — спросила она.

— Нет, нет еще.

— Отлично. Я поджарила цыплят, привезу их с собой. Вы не женаты? Я забыла спросить вас сегодня утром.

— Нет, я не женат.

— Как насчет чего-нибудь такого?

— Или чего-нибудь этакого, — добавил я.

— Я побеспокоила вас своим звонком?

— Нет, но…

— Тогда о’кей. Я освободилась, адрес нашла в телефонной книге. Все хорошо, не так ли?

— Да, но…

— Увидимся через полчаса. Я захвачу и гарнир. Все, что вы должны сделать, — охладить бутылку белого вина.

— Терри…

— Увидимся. — Она повесила трубку.

Я обследовал телефонную трубку, опустил ее на рычаг и взглянул на часы. Двадцать минут седьмого. Я очень хотел посмотреть на себя: не превратился ли я ненароком в кинозвезду? В кухне не было зеркала. Я побрел в гостиную, спальню, наконец в ванную. Я разглядывал себя в зеркало. Тот же самый портрет. Я поднял бровь — как делал это, когда мне было шестнадцать лет, — левую бровь. Когда мне было шестнадцать лет, кинозвезды всегда поднимали левую бровь. Я презрительно скривил губы. Даже с презрительно искривленными губами и приподнятой левой бровью — все равно из зеркала на меня смотрел до тошноты знакомый старина Хоуп. Пожав плечами, я отправился к небольшому алькову, оборудованному наподобие домашнего офиса, и включил автоответчик.

Пока я отсутствовал, мне звонили три раза.

Третий звонок был от моей плачущей дочери.

«Папа, это Джоанна, — всхлипывала она. — Будь добр, позвони мне, пожалуйста!»

Должен объяснить, что я разведен и моя дочь Джоанна, которой исполнилось четырнадцать лет, находится на попечении бывшей жены. Вот почему я не живу в одном доме с Джоанной, где бы мог обнять дочь и выяснить причину ее слез. Я тут же набрал номер телефона Сьюзен, моей бывшей жены. Когда-то этот номер телефона был нашим общим номером. Но Сьюзен забрала не только нашу дочь. Она получила дом, и «мерседес-бенц», и алименты — двадцать четыре тысячи долларов в год. Джоанна подошла к телефону.

— В чем дело? — спросил я.

— О папа! Слава Богу! — обрадовалась Джоанна.

— Что стряслось, Джоанна?

— Мама хочет отослать меня.

— Отослать? Куда?

— Отправить в школу. Осенью. Она хочет отослать меня в школу.

— Что? — Я не поверил своим ушам. — В какую школу?

— В школу-интернат.

— Куда?

— В штат Массачусетс.

— Зачем?

— Она говорит, это будет полезно для меня. Она говорит, что школа Святого Марка деградирует. Она говорит… Тебе это не понравится, папа.

— Ну, говори же.

— Она говорит, что происходит инфильтрация негритянских детей в школу Святого Марка. Она употребляет это слово. Инфиль…

— Позови ее к телефону.

— Ее нет дома. Поэтому я позвонила и могу сейчас с тобой разговаривать.

— Где она?

— Обедает. С Оскаром Плешивым.

Оскар Плешивый — Оскар Антермейер, последнее увлечение Сьюзен.

— Когда она вернется?

— Поздно, она предупредила.

— Передай ей — пусть сразу же позвонит мне. Когда бы она ни вернулась.

— Папа?

— Да, милая.

— Я действительно должна поехать в эту школу, в Массачусетс?

— Через мой труп, — твердо сказал я.

— Я передам ей, чтобы она тебе позвонила, — вздохнула Джоанна. — Я люблю тебя, папа.

— Я тоже тебя люблю, доченька.

— Я очень сильно тебя люблю. — Джоанна повесила трубку.

Я тоже повесил трубку. Часы на столе показывали половину седьмого. У меня не было настроения принимать Терри Белмонт, ее жареных цыплят с гарниром или без него. Я предпочел бы влезть в машину и проехаться по ресторанам Калузы, чтобы найти свою бывшую жену, черт бы ее побрал, и…

Я велел себе успокоиться.

Это просто очередная прихоть Сьюзен. Когда-то она угрожала поместить Джоанну в женский монастырь, если та не перестанет водиться с оборванцами. Сьюзен превосходно сознавала, что не может отослать Джоанну. Или может? У нее были опекунские права. У меня же не было никаких прав, только обязанность оплачивать счета. Плата за обучение в школе Святого Марка была астрономической, вряд ли она выше в штате Массачусетс или где бы там ни было, черт возьми! Но какое это имеет значение, лишь бы Джоанна получала хорошее образование.

Если ребенок не настолько везучий, чтобы попасть в привилегированную школу «для одаренных», если он не настолько богат, чтобы позволить себе одну из двух частных подготовительных школ — школу Святого Марка в самой Калузе или школу-интернат Реддинга возле города Маканава, — выбор средней школы ограничивается тремя учебными заведениями и к тому же зависит от того, в какой части города проживает ученик. Было бы отрадно заявить, что белые родители в Калузе пляшут от радости, когда им предоставляется возможность послать своих детей в известную школу Артура Козлитта, где высокий процент черных учеников. Увы, это не так. В последние годы разгневанные родители не раз врывались в мой офис, вопрошая, что можно предпринять для перевода детей из школы Козлитта в школу Джефферсона или Тейта с более сбалансированными пропорциями черных и белых учеников.

В Калузе пятьдесят тысяч жителей, треть из них — негры, совсем небольшой процент — кубинцы. Они прибывают сюда с западного побережья, из Майами. Был даже ресторан на Мэйн-стрит, который назывался «Кубинец Майк». Там готовили лучшие сандвичи в городе. Но он закрылся в августе прошлого года: кто-то подложил в него зажигательную бомбу. Белые обвиняли черных, черные обвиняли «красношеих»,[5] а горсточка кубинцев держала рот на замке, опасаясь, как бы огненные кресты не появились однажды ночью на их лужайках. В один прекрасный день в Калузе разразился расовый конфликт, он назревал давно. У нас почти каждый делает вид, что на дворе все еще 1844 год. Мой партнер Фрэнк и я, по-видимому, единственные люди во всей Калузе, кто замечает, что на выступлениях Хелен Готтлиб в зале, рассчитанном на две тысячи мест, — всего полдюжины черных зрителей.

Телефон опять зазвонил.

— Хэлло?

— Папа?

Снова Джоанна.

— То, что мама сказала об инфильтрации, — она говорила о неграх. В школу приняли двух черных ребятишек.

— Какой ужас, — сказал я. Моя бывшая жена, родом из Чикаго, штат Иллинойс, превращается в агрессивную местную провинциалку. — Так ты предупреди маму, чтоб она позвонила мне, как только придет домой.

— Да, папа.

— И не волнуйся.

— Не буду.

— Люблю тебя, дорогая.

— Я тоже. — Трубка умолкла.

Мой партнер Фрэнк говорит, что женщины умеют управлять мною.

Я отправился в гостиную, включил свет, смешал очень крепкий сухой мартини и захватил его с собой в ванную. Я сделал два больших глотка, прежде чем встать под душ, и осушил стакан, когда выключил воду. Обернув мокрое полотенце вокруг бедер, я смешивал себе еще одну порцию мартини, когда позвонили в дверь. Я взглянул на часы. Восьмой час. Это Терри Белмонт.

— Одну секунду, — сказал я.

Я подошел к двери и открыл ее.

— О Боже! — удивилась Терри.

— Я только что принял душ, — объяснил я. — Сейчас оденусь. Вот бар…

— Не беспокойтесь из-за меня, — сказала Терри.

— Дайте мне одну минуту, — попросил я. — Бар справа, угощайтесь.

— Куда мне положить это?

У нее в руках были пакеты.

— Кухня там. — Показал я. — Я сейчас вернусь.

— Я тоже приняла душ, — сообщила Терри и улыбнулась.

Я пошел в спальню, надел чистое нижнее белье, белые парусиновые брюки, голубую рубашку, сшитую на заказ в Мехико за три доллара, мокасины. В ванной я причесался и снова оглядел себя в зеркале. Кинозвездой я не стал. Когда я вернулся в гостиную, Терри стояла возле бара.

— Что такое «Столичная»? — спросила она.

— Водка. Русская водка.

— Ах да. Это же написано на бутылке.

— Хотите глоток?

— Нет. Я не люблю водку.

— Тогда что вам предложить?

— А что вы сами пьете?

— Мартини.

— Звучит неплохо, — сказала она.

Я отправился на кухню смешивать мартини.

— Крикните, когда проголодаетесь, — сказала Терри. — Все, что требуется, — это подогреть цыплят.

— О’кей. Что вы предпочитаете к коктейлю — маслину или лук?

— А вы что кладете?

— Смесь.

— Мне то же самое.

Я отрезал кусочек лимонной корки, потер ее о край стакана и бросил в коктейль. Протянул стакан Терри.

— Спасибо, — сказала она. — Салют!

— Салют!

Мы выпили.

— Хорошо, — вздохнула Терри. — Я обычно не пью мартини, потому что крепкие коктейли заставляют меня делать смешные вещи. Но кому какое дело, черт возьми! — Она сделала еще глоток. — Это на самом деле вкусно. Вы умеете смешивать мартини.

— Спасибо.

— Так вы удивились, когда я позвонила?

— Да.

— Я не признаю никаких церемоний. Но, Господи, конечно же, я боялась, что к телефону подойдет женщина. Я все продумала. Я бы сказала, что ошиблась, попала не туда, что-нибудь такое. Вам следовало бы заметить, что на мне серое платье.

— Я заметил.

— Помните, я говорила вам утром, что серый цвет…

— Я помню.

— Это — одно из моих любимых платьев, — призналась Терри, — хотя моя мать считает его слишком узким. Моя мать ставит себя в глупое положение, когда объясняет мне, как я должна одеваться. Можно подумать, мне все еще десять лет. Я говорила вам, сколько мне лет?

— Да.

— Двадцать семь. Правильно?

— Правильно.

— А вам тридцать восемь, так?

— Так.

— Одиннадцать лет, — протянула она.

— Ага.

— Разница в годах между нами.

— Так точно.

— Я раздобыла это платье в Люси Серкл, в магазине. Он называется «Китти Корнер». Вы знаете его?

Я знал его.

— Да, — сказал я.

— У них там сексуальные платья. Как вы думаете, оно сексуально? Платье, я имею в виду.

Я присмотрелся к ее платью. Оно было, вероятно, из какой-то синтетики под шелк. Низкий вырез на груди, глубокий разрез до бедра справа снизу. Мать Терри была права: платье казалось узким или, по меньшей мере, слишком облегающим.

— Да, оно очень сексуально, — согласился я.

— Я люблю сексуальные платья, — объяснила Терри. — Черт возьми, если ты женщина, ты должна и одеваться как женщина. Разве не так?

— От женщины я другого и не ожидал.

— Мне нравится, как вы разговариваете, — заметила Терри. — Я слишком много болтаю?

— Нет.

— У меня что на уме, то и на языке. Это недостаток, я знаю.

— Необязательно.

— Вот что я и имею в виду. То, как вы говорите. Другой сказал бы иначе. Не знаю — как, но «необязательно» он бы не сказал. Вы любите цыплят?

— Да.

— Я сама их поджарила. Ненавижу покупать готовых. Я сама приготовила — своими собственными маленькими ручками. Вряд ли можно назвать изящными мои руки. Как вы думаете, я слишком большая?

— Большая?

— Да. Ну, крупная?

— Да нет, вы прекрасно выглядите, — сказал я.

— О, я знаю, что прекрасно выгляжу. Но я слишком большая?

— О чем вы говорите?

— Догадайтесь, какой у меня рост?

— Пять и девять.[6]

Терри покачала головой.

— Пять и одиннадцать.

— Рост немалый, — согласился я.

— Конечно! А какой у меня вес?

— Не имею понятия.

— Сто тридцать фунтов. Вы считаете меня слишком толстой?

— Нет.

— Моя мать твердит, что я слишком толстая. Здесь. — Терри уставилась на свою грудь. — Я произвожу сильное впечатление. На всех. Так я считаю. Лейтенант Хэнскомб говорит, что я могла бы вступить в вооруженные силы. В качестве полицейского, он имеет в виду. Сейчас я на гражданской службе, в офисе, обыкновенная служащая. Но лейтенант утверждает, что я скрутила бы любого воришку за одну минуту. Так он думает. Но он ошибается. На самом деле я не очень сильная. Я просто большая. А какой у вас рост?

— Ровно шесть футов.

— О-о-о, — протянула она. — Мне бы не следовало надевать туфли на таких каблуках, правда? Вы заметили, что туфли подходят к платью? Но может быть, я буду выглядеть слишком высокой рядом с вами на каблуках. Подойдите сюда. — Терри поднялась.

Я подошел к ней.

— Ближе! — потребовала она. — Я не кусаюсь.

Мы стояли лицом друг к другу.

— Да, я немного выше, — сказала Терри, заглядывая мне в глаза. — Каблуки добавляют три дюйма. Ну, все равно, я люблю очень высокие каблуки. Вы когда-нибудь замечали — если девушка носит высокие каблуки, они как бы все приподнимают в ней, возвышают. Все, я хочу сказать. Ваши груди, ваша задница — все приподнимается, когда вы надеваете туфли на высоких каблуках. И в животе у вас сосет из-за каблуков. Не знаю почему. Мне их снять? Вы чувствуете себя неловко из-за того, что я немного выше, когда на мне туфли на каблуках?

— Нет, я не против.

— Тогда пусть остаются, если вы не против, — сказала Терри. — Мне бы хотелось снять их позже, если у нас все будет о’кей.

— Конечно.

— Мне нравится выглядеть сексуальной. — Терри улыбнулась. — Вы проголодались? Мне подогреть цыплят и гарнир? Только прикажите.

— Я думаю, мне нужно еще выпить, — сказал я.

— Мне тоже.

Я смешал напитки и подал коктейль девушке.

— Спасибо.

Я поднял бокал.

— Привет!

— Привет! М-м, — причмокнула она. — Такой же хороший, как и первый.

Мы молча потягивали коктейль.

— Я скажу вам, почему я позвонила, — нарушила молчание Терри.

Я ждал.

— Я нахожу вас очень симпатичным, — объявила она.

— Благодарю.

— А вы меня находите симпатичной?

— Я — да.

— Вот это я и имею в виду.

— Что вы имеете в виду?

— Это было бы глупо, не правда ли?

— Что было бы глупо?

— Вы скучали бы здесь один сегодня вечером, ели бы свой обед в одиночестве. И я бы обедала одна. Вместо этого мы можем быть вместе, если находим друг друга симпатичными. Как вы думаете?

— Согласен, — сказал я.

— Вот почему я позвонила.

— Ясно.

— Вы когда-нибудь задумывались над тем, как много людей во всем мире могли бы быть вместе, а не маяться от одиночества по вечерам? Им стоит только снять телефонную трубку или подойти к кому-нибудь на улице и сказать: «Эй, я считаю вас милашкой, давайте познакомимся».

— Их бы арестовали, — возразил я.

— Да, и это позор, вот что я думаю. Но вас ведь не могут арестовать за то, что вы снимете телефонную трубку?

— Если только вы не будете в нее тяжело дышать.

— Это еще одна вещь, которая мне нравится. У вас есть чувство юмора. Я люблю посмеяться. А вы?

— Я тоже.

— И еще я люблю поесть, — призналась Терри. — А сильно я проголодалась потому, что во время ленча съела только немного салата. Я растолстею, как лошадь, — моя мать права, — если не буду следить за собой. — Она вскочила, поставила бокал и оправила платье. — Я, пожалуй, начну, а потом мы сможем сидеть и пить коктейль, пока все разогревается.

Терри отправилась на кухню.

— А у вас тут уютное местечко, — заметила она. — Дом ваш собственный?

— Я снимаю его.

— Все равно здесь очень мило. Где выключатель?

— Слева от вас.

Она включила свет в кухне и огляделась.

— Держу пари, эту кухню обставила женщина, — пробормотала Терри, но не стала развивать свою мысль. — О’кей. Давайте обсудим. Я, наверное, смогу разогреть цыплят и французский картофель в одной духовке, но мне нужна какая-нибудь посудина для овощей. Где у вас кастрюли?

— В шкафчике, слева от плиты.

— В шкафчике, слева от плиты, — повторила Терри, наклоняясь. — Так. Вы охладили вино?

— Я думаю, в холодильнике найдется бутылка.

— Белое вино? Правильно?

— Правильно.

— С цыплятами, — добавила она.

Терри сновала по кухне, переложила бобы из пластикового мешочка, в котором принесла их, в небольшой горшочек. Цыплят она уложила на сковородку, а картофель — на другую, покрутила ручки на плите, устанавливая температуру.

— Принеси сюда мой коктейль, — распорядилась она, — чтобы я могла присматривать за всем этим. А потом подойди и поцелуй меня.

Я сходил за мартини и принес его на кухню.

— Не забудь про поцелуй, — напомнила Терри.

Я привлек ее к себе.

— Я слишком высокая, да? — посетовала она.

— Чепуха.

— Это наш первый поцелуй, — сказала Терри.

— Я знаю.

— И он не должен быть слишком долгим, о’кей? Просто легким и приятным. Мы сбережем все долгие поцелуи для будущего, о’кей?

— О’кей.

Я нежно поцеловал ее.

— Чудесно. — Терри улыбнулась. — Я знала, что была права насчет тебя. — Она потягивала свой мартини. — О, все будет прекрасно!

Я внимал ей, очарованный всей этой процедурой, предшествующей обеду.

Я не знал, была ли Терри очень глупой или очень хитрой. Слушать ее — что прислушиваться к потоку сознания. Она выпаливала все, что приходило ей в голову. И ничего не утаивала. Никакой первичной цензуры не происходило. На чем бы ни концентрировалась ее мысль — она немедленно облекалась в слова.

Я никогда не встречал людей, похожих на Терри.

Она рассказала мне, что вышла замуж в семнадцать лет по ошибке, приняв свой первый сексуальный порыв за любовь.

— Ты когда-нибудь замечал, — говорила Терри, — что девушкам с хорошей грудью нравится, когда ее трогают. А девушки, которым не очень повезло с этим, не испытывают удовольствия от прикосновений. Поэтому когда девушка созревает и у нее хорошая грудь, ее трогают, и очень часто. И это доставляет наслаждение, естественно, ты развиваешься, тебе это нравится, с этим ты живешь всю жизнь. Конечно, он делал всякие глупости с моей грудью, из-за этого я и вышла за него. Я возбуждалась и все такое.

Терри добавила, что развелась со своим мужем, когда ей стукнуло девятнадцать.

— К счастью, он не сделал меня беременной, а то бы я колебалась, не знала, как поступить. Ну, а так я была свободна и сказала ему: «Слушай, Чарли, ты же знаешь, у нас ничего не выходит. Мы оба еще молоды, у нас есть время исправить нашу ошибку. Давай разойдемся». Фактически он был не так уж молод, двадцать девять лет, на десять лет старше меня, растлитель малолетних, я права? И звали его вовсе не Чарли. Абнер Бримли, вот так его звали, мудак деревенский, прости меня, я иногда ругаюсь, когда думаю о нем. Когда я предложила ему развестись, он избил меня так, что я не могла ходить. Я уже говорила тебе, помнишь? Я большая, но не очень сильная. Во всяком случае, я действительно не могла ходить. Я выползла из дому и заставила арестовать этого сукина сына. Извини, но я подала на развод на следующий день.

— Это хорошо, — сказал я.

— Вот если бы я уже тогда была знакома с тобой, — заявила Терри. — Ты когда-нибудь вел бракоразводные дела?

— Случалось.

— Я бы обратилась прямо к тебе. — Терри улыбнулась. — Ты бы взялся — ради меня?

— Ради тебя — взялся бы.

— М-м-м, и ты бы вел это дело отлично, — сказала Терри. — Хочешь еще вина? Это действительно хорошее вино. Или оставим немного, выпьем потом, когда будем в постели? Я люблю пить вино, когда занимаюсь любовью. А ты?

Я смотрел на нее.

— Я знаю, что слишком много болтаю, — сказала Терри. — Мне бы научиться осторожности в выражениях. Я тебя пугаю, верно?

— Нет, — ответил я. — Я бы не назвал тебя болтливой.

— Нет? Тогда какой?

— Искренней! Честной!

— Что ж, это самое лучшее, не так ли? Не лечь ли нам сейчас в постель, а тарелки я могу помыть и попозже.

— Если это то, чего бы тебе хотелось…

— А чего бы хотелось тебе?

— Мне — именно этого.

— И мне, — отозвалась Терри и улыбнулась. — Я сниму с себя все, кроме моих туфелек и трусиков. На мне кружевные серые трусики, которые подходят к платью.

— Если кто спятил, так это ты, — подытожил мой партнер Фрэнк.

Мы стояли на том месте, где к концу мая — как нам обещал подрядчик — должно было открыться новое отделение фирмы «Саммервилл и Хоуп». Фирма расширялась. Мы хорошо делали свое дело — постучим по дереву, чтоб не сглазить. И зарабатывали много денег.

— Нельзя делать деньги, выбирая сумасшедших клиентов, — сказал Фрэнк.

Плотники стучали молотками по стене, у которой он стоял. Стена освещалась ярким апрельским солнцем. Плотники намеревались «закрыть ее», прежде чем пойдут дожди. В апреле дождей в Калузе не ожидали, но подрядчик был осторожным человеком. Его звали Персиваль Бэнкс. Вероятно, всякий по имени Персиваль должен быть осторожным.

— Что за бумаги, которыми ты машешь перед моей физиономией, Мэтью?

На самом деле я ничем не махал. Фрэнк любил преувеличивать. Он переселился во Флориду из Нью-Йорка, чьим обитателям было свойственно преувеличивать.

Многие считают, что мы с Фрэнком очень похожи. Я такого сходства не вижу. У меня рост — ровно шесть футов, вес — сто семьдесят. Фрэнк на полдюйма ниже. И весит сто шестьдесят фунтов, причем следит за своим весом. У нас с Фрэнком темные волосы и карие глаза, но у Фрэнка лицо более круглое, чем у меня. Фрэнк утверждает, что есть только два типа лиц: свинячий и лисий. Себя он относит к свинячьему типу, а меня — к лисьему. В этих терминах нет ничего унизительного, они используются для наглядности. Несколько лет тому назад Фрэнк впервые рассказал мне об этом. И с тех пор я не могу взглянуть на кого бы то ни было, автоматически не соотнеся его со «свиньей» или «лисицей».

Фрэнк также доказывает, что в мире есть лишь две категории имен: Братец Жак и Элеанор Ригби. Он настаивает на этом, несмотря на то что ни его, ни мое имя не входят в эти категории. Роберт Редфорд,[9] например, относится к первой категории, а Джеки Онассис[10] — ко второй. «Джеки Онассис умерла в церкви и была похоронена под своим именем…»[11] Я постоянно думаю об этих именах. Иногда я едва не схожу с ума, размышляя о них.

Декларации Фрэнка часто бывали коварными. Его гиперболы раздражали. Бумаги, которыми я, по словам Фрэнка, размахивал перед его физиономией, на самом деле мирно лежали на его столе рядом с горой опилок, листами с чертежами и проектами, которые удерживали в развернутом виде молоток, отвертка и банка из-под пива, опустошенная плотниками. Документы я раздобыл в окружном суде Калузы — отделении по наследственным делам. Это было ходатайство о назначении опекуна.

— Если я правильно понял ходатайство… — сказал Фрэнк.

— Уверен: ты все понял правильно.

— И дополнение к нему…

Лист бумаги, подколотый к ходатайству, гласил:

— Если я правильно прочитал документы, — повторил Фрэнк, — то Алиса Уиттейкер является опекуном над личностью и собственностью юной Сары Уиттейкер. Это значит, что Сара получит свои шестьсот пятьдесят тысяч долларов Бог знает когда.

— Она получила их в наследство, когда умер ее отец, — сообщил я.

— Когда бы она их ни получила, сейчас они находятся под контролем мамаши, — отрезал Фрэнк. — Итак, я снова спрашиваю тебя, Мэтью, где эта девушка найдет необходимые средства, чтобы оплатить наши, по общему признанию, чрезмерно высокие гонорары?

— Как только мы вызволим ее оттуда…

— Если мы ее вызволим.

— …ее мать перестанет распоряжаться ее собственностью.

— Если мы сможем снова настроить эту расстроенную мелодию и восстановить ее в правах.

— Да, если.

— Если, — повторил Фрэнк.

— Здесь, должно быть, сильное эхо, — сказал я.

— Единственная вещь, на которую никто из Чикаго никогда не должен посягать, — это юмор, — сухо заметил Фрэнк. — Особенно когда этот тип из Чикаго на грани того, чтобы втянуть фирму в неоправданные затраты — времени и крупной денежной суммы.

— Я не на грани, Фрэнк. Я уже втянут…

— Предварительно не посоветовавшись со мной.

— Я знал: ты захочешь торжества справедливости.

— Дерьмо, — проворчал Фрэнк.

— Тем не менее, — вздохнул я, — дело у нас.

— У тебя, — возразил он. — Скверно, что я должен работать с сумасшедшим, но я не хочу искать других сумасшедших.

— Она не сумасшедшая, — запротестовал я.

— Доказывай судье Мейсону, — парировал Фрэнк. — Он, как я понимаю, подписал указ о назначении опекуна.

— Это не ускользнуло от моего проницательного взгляда, — уныло констатировал я.

Гораздо позже я получил возможность увидеть досье девушки, которую выудили из реки Сограсс. Временно, до установления личности, она значилась в полицейских документах как Джейн Доу. Теперь, возвращаясь к прошлому, я очень сожалею, что не знал, в каком направлении шло расследование этого дела Блумом. Калуза — город с размеренным бытом, случайные встречи здесь редки, и после моего визита в офис Блума 15 апреля я больше с ним не виделся. Сейчас, когда я постфактум восстанавливаю ход расследования, мне кажется, что, знай я об этом раньше, — многих смог бы уберечь от горя.

В досье Джейн Доу лежали фотографии, заключения специалистов, лабораторные анализы, судебные отчеты, рапорты из следственного отдела, а также словесные описания и интервью на месте происшествия. Когда досье наконец попало ко мне, Джейн Доу уже была идентифицирована как Трейси Килбурн, и на папке значилось: «Трейси Килбурн». Прижизненные ее фотографии изображали высокую светловолосую женщину со светлыми глазами и изящной фигурой. На всех снимках она сияла улыбкой. Когда я увидел досье, оно все еще считалось «открытым», то есть дело не было завершено.

Утром 16 апреля, пока я сидел в приемной доктора Хелсингера, беседуя с пациентом, ожидающим дождя, помощник патологоанатома Тимоти Хэнсон был занят своим страшным делом — изучал останки Джейн Доу с целью: а) идентификации трупа и б) установления причины гибели девушки и времени, истекшего после смерти.

Красное платье, которое было на ней, уже отослали в лабораторию. На трупе не было белья — ни трусиков, ни лифчика. Обувь тоже отсутствовала. Если девушка утопилась, она или сняла туфли, перед тем как войти в воду, или аллигаторы, проглотившие обе ноги погибшей, сделали то же самое и с обувью. Хэнсон считал это маловероятным. Аллигаторы — не акулы.

Тело уже разложилось.

В судебной патологии существует грубый, практический метод, с помощью которого на основании степени разложения трупа определяются сроки его пребывания в земле, воде или на воздухе. При этом неделя пребывания трупа на открытом воздухе приравнивается к двум неделям его пребывания в воде или восьми неделям — в почве. Едва бросив взгляд на труп, Хэнсон сразу же определил, что тело пробыло в воде долгое время. Волос почти не было, а речные обитатели уничтожили плоть вокруг глаз, губ и ушей. Вода постепенно размывала и уносила мышцы с лица, рук и ног, но несколько пальцев на руках, в том числе и большой палец, остались нетронутыми.

Что касается жировых отложений, то тело утрачивает защитный покров — кожу — после продолжительного пребывания в воде и в верхних слоях подкожного жира образуется материал, похожий и на жир и на воск одновременно. Грязное желто-белое вещество известно как жиро-воск, или трупный воск. Его происхождение обусловлено разложением животного жира на жирные кислоты.

От тела, лежащего на столе, исходил типичный запах трупного воска, но Хэнсон все-таки проверил несколько образцов — сначала в воде, где воск плавал, потом в алкоголе и эфире, где воск растворился, наконец — в разведенном медном купоросе. Последняя проба приобрела бледный, серо-голубоватый оттенок. Хэнсон знал, что трупный воск образуется сначала в подкожных тканях и только позднее — в жировых отложениях. Формирование трупного воска у взрослого утопленника завершается в пределах от двенадцати до восемнадцати месяцев. Осматривая труп Джейн Доу, Хэнсон прикинул, что он находился в воде от шести до девяти месяцев.

Хотя голова полностью лишилась волос, волосяной покров отчасти сохранился у лобка, и оттуда были взяты образцы для подтверждения того, что жертва была блондинкой. Она числилась «жертвой» в полицейском досье, где самоубийство и убийство расследуются одинаково. Хэнсон, однако, подозревал, что блондинка оказалась жертвой убийства.

В горле Джейн Доу зияла дырка от пули, ясно различимая, несмотря на то, что большая часть кожи была изгрызена подводными тварями.

Подозрение, однако, — не научное доказательство. Хэнсон рядовой детектив, и ему платили не за размышления и гипотезы, а лишь за факты, которые помогали полиции в расследовании. Его подозрения никак не отразились на его объективности. Он хотел узнать, отчего погибла эта женщина: от пулевой раны или она утонула. Хотя установление этого факта могло ничего и не дать для установления всего объема преступления.

Хэнсон засел за работу.

Когда человек тонет, он или она втягивает воду в легочные альвеолы. Причиной смерти в большинстве случаев является асфиксия — удушье, вызванное вытеснением воздуха из легких. Втянутая вода циркулирует в левой стороне сердца, меняя концентрацию поваренной соли. Если же причина смерти иная, то процент соли, содержащейся в крови, одинаков в правом и левом предсердиях.

Тест Геттлера, предназначенный для выявления концентрации соли в правом и левом предсердиях, часто бывает решающим при установлении причины смерти, особенно в тех случаях, когда человек утонул в соленой воде.

Труп Джейн Доу был найден плавающим в пресной воде. При обычных обстоятельствах Хэнсон выполнил бы тест Геттлера, ничего не трогая и не удаляя. Он бы досуха вытер поверхность сердца. Проколол его сухим ножом. Используя сухие пипетки, он набрал бы по десять миллиметров крови из каждой части сердца и поместил образцы в чистые сухие лабораторные колбы. Ему понадобились бы химические препараты: насыщенная пикриновая кислота, азотнокислое серебро, йодистый калий, некоторые другие.

Но Джейн Доу пробыла в воде слишком долго.

Труп сильно разложился.

Газы вытеснили кровь из сердца.

Пипетки Хэнсона остались сухими.

Теперь ничто не мешало ему трогать внутренности, и Хэнсон продвигался в своих исследованиях. Поскольку тело долго находилось в воде, он не ожидал найти ни застывшей пены, ни пенистой жидкости в носу или бронхах. И действительно — не нашел. Более того, альвеолярная структура легких была серьезно повреждена из-за общего разложения тела, так что легкие — грязные, красные, сморщившиеся — не давали возможности выявить втянутую в них воду. Хэнсон обнаружил немного окрашенной кровью жидкости в плевре, но он знал: этого недостаточно для подтверждения того, что девушка утонула. Подобную жидкость он находил в разложившихся трупах людей, которые не тонули. Короче говоря, Хэнсон не мог утверждать достоверно именно эту версию.

Оставалась дырка от пули в горле погибшей.

Согласно отчетам, доставленным вместе с неопознанным трупом, полиция не находила огнестрельного оружия. Он не сомневался в природе этого отверстия, но из-за сильной деформации тела Хэнсон не мог определить, как была получена рана, при тесном ли контакте, с близкого или с отдаленного расстояния. Он точно знал, что это не дробовик, но не мог установить — опять-таки из-за прогрессирующего разложения, — пистолет это или винтовка. При осмотре он не нашел пули ни в шее, ни в голове. Ясно — пуля прошла навылет, рана, через которую она вышла, находилась между третьим и четвертым шейным позвонком.

Точно определить причину смерти Хэнсон все еще не мог. Ему представлялось, что есть четыре версии, но ни одна из них не находила научного подтверждения.

Первая версия. Женщина вошла в реку с оружием в руках, выстрелила себе в горло и — раненая, но еще живая — погрузилась в воду и утонула. Причина смерти: женщина утонула.

Вторая версия. Женщина вошла в реку, выстрелила себе в горло и погрузилась в воду уже мертвой. Причина смерти: огнестрельное ранение.

Третья версия. Кто-то другой ранил ее и бросил в реку. Причина смерти: женщина утонула.

Четвертая версия. Кто-то другой застрелил ее и бросил в реку, чтобы избавиться от трупа. Причина смерти: огнестрельная рана.

Так или иначе, заключил Хэнсон, девушка пробыла в реке от шести до девяти месяцев и, возможно, была застрелена до того, как ее бросили в воду. Он не мог сказать полиции ничего более конкретного о причине смерти. Хэнсон чувствовал себя так, словно потерпел поражение.

Вздохнув, он взялся за скальпель и отрезал неповрежденные пальцы на правой и левой руках девушки и сохранившийся большой палец правой руки. Затем он начал работать над тем, чтобы установить возраст, рост, вес и другие жизненно важные показатели погибшей.

Первое его открытие заключалось в том, что труп был без языка.

Кто-то отрезал у девушки язык.

Сара выглядела ослепительно.

Вся в белом. Белые свободные брюки и туфельки, белая блузка с глубоким круглым декольте. От нее пахло мылом. Сара сказала мне, что здесь нельзя пользоваться духами. Они, вероятно, думают, что она их выпьет, заметила Сара.

Сара призналась мне, что приняла душ и оделась за два часа до моего прихода. Никому из пациентов не разрешается принимать душ, если они не ждут посетителя; кто-нибудь из персонала всегда следит за этим. Сара недоумевала: не пытался ли кто-нибудь утопиться в луже или съесть кусок мыла?

Мы сидели в так называемой Солнечной комнате.

Широкие окна во всю стену в комнате на втором этаже создавали впечатление оранжереи, омрачаемое лишь решетками на окнах.

— Они боятся, что мы выпрыгнем из окна, — объяснила Сара.

В другом углу мужчина с женщиной играли в шашки. Посетители и пациенты сидели вокруг нас на плетеных стульях с желтыми и зелеными подушечками. Интересно, подумал я, навестил ли мистер Холли сегодня свою жену Бекки.

Сара очень внимательно слушала, когда я рассказывал ей о моих беседах с Марком Риттером, полицейским, который привез ее, и доктором Натаном Хелсингером. Ее глаза не отрывались от моего лица, ее внимание никак нельзя было назвать ни рассеянным, ни поверхностным. Я не мог представить ее недееспособной — то есть человеком, не владеющим полностью своими духовными и физическими способностями. Мое собственное внимание граничило с исследованием. Я искал улик для подтверждения версии доктора Хелсингера.

— Что вы о нем думаете? — спросила Сара.

— О Хелсингере? Он кажется компетентным.

— Вы хотите сказать — умственно компетентным? — Сара улыбнулась.

— Я имел в виду… нет, нет.

— Тогда умственно некомпетентным? — Сара все еще улыбалась.

— Он, по-видимому, знает свое дело, — сказал я.

— И он, конечно, сообщил вам, что я — параноик.

Я решил, что должен быть абсолютно честен с ней. Если Сара в здравом уме, она имеет право на открытые, доверительные отношения адвоката и клиента. Если она то, что о ней говорят, тогда, возможно, ее реакция на мои правдивые сообщения приоткроет что-нибудь, чего я не смог уловить сразу.

— Он сказал, что вы очень больны.

— И описал мою иллюзорную схему? Систему иллюзорных восприятий? Галлюцинаций?

— Не в деталях. Он сказал, что система тщательно разработана, эти слова он употребил.

— Да. И я слышу голоса и все такое?

— Вы их слышите?

— Единственный голос, который я сейчас слышу, — это ваш. До меня также доносятся обрывки беседы между Анной и ее дочерью. Анна считает, что ФБР преследует ее за порнографические фильмы. Она убеждена, что сочиняет их, ставит, руководит киностудией и играет главные роли в этих кинофильмах с обнаженными женскими телами.

Сара бросила взгляд на пожилую женщину — той было не менее семидесяти лет. Она спокойно беседовала с молодой женщиной, гладившей ее руку.

— Таковы иллюзорные представления Анны.

— А ваши?

— Мои? Приписываемые мне видения? Те, что они сфабриковали, чтобы заточить меня сюда? Действительно, система тщательно разработана. Ведь доктор Склокмайстер, как вы отметили, знает свое дело. Он не стал бы, конечно, приписывать мне какие-нибудь примитивные галлюцинации.

— Доктор — кто? — удивился я.

Сара улыбнулась.

— Склокмайстер — прозвище Хелсингера. Сокращенно — Склок.

— И вы считаете, что он создал фальшивую систему галлюцинаций и приписал ее вам?

— О, как Мужчины красноречивы. — Сара закатила глаза. — Конечно. Это именно то, что он сделал.

— Какого рода систему он изобрел?

— Начнем с неразрешенной ситуации Электры.[14] — Сара вздохнула. — Так называемой «иллюзорной атмосферы» пристрастия к любимому отцу, проявляемого в привязанности к верховой езде и неестественном желании угождать хозяину дома. Отсюда вытекает система галлюцинаций — из убеждения, что у отца была интрижка с неизвестной личностью.

— Она была?

— Таковы мои преполагаемые галлюцинации, мистер Хоуп. Должна ли я называть вас мистер Хоуп?

— Вы можете называть меня Мэтью, если хотите.

— Кто-нибудь называет вас Мэт?

— Очень немногие.

— Я предпочитаю Мэтью.

— Я тоже.

— Тогда решено. — Сара снова улыбнулась. — В этой «искусно разработанной» системе галлюцинаций, которую, как утверждается, я развиваю, отец вступает в любовную связь с одной или несколькими женщинами — сюжет варьируется, мы, психопаты, как известно, не всегда последовательны, — что, естественно, приводит в бешенство его единственную дочь, так как она лишается отцовской любви и привязанности, на которые имеет право. Вы следите за ходом моей мысли?

— Да.

— Короче говоря, несмотря на эмпирические доказательства, не было даже и намека на то, что отец не был предан, целиком и полностью, моей матери, — я же якобы упорно отстаивала противоположное мнение, доказывая, что он развлекался вне семейного круга. Видите ли, ирреальные представления — не просто некие смутные ощущения, но определенное мнение, непоколебимое, невзирая на…

— Да, Хелсингер говорил мне.

— Вот именно, — сказала Сара. — Итак, предполагается, что я отправилась к отцу и велела ему прекратить свои забавы, потому что он изменяет не только моей матери, но также и мне. Более того, если он действительно хочет развлечься, я, как утверждается, предложила ему развлечься со мной. Я свободная белая двадцатичетырехлетняя и привлекательная, в определенных пределах, женщина. Вы находите меня привлекательной, Мэтью?

— Да, нахожу.

— Я не напрашивалась на комплимент, — сказала Сара. — А может быть, и напрашивалась. Единственное, что не воспринимается вами, — это красота. Вы не ощущаете даже слабого очарования. Если только вы не Анна Порнокоролева, которая клянется, что ежедневно получает телепатические послания от миллионов изнемогающих от желания обожателей. Во всяком случае, моя система галлюцинаций включает гнев и обиду, которые вызваны пренебрежительным отношением отца к моей привлекательности. Отец никогда не думал о том, что я, может быть, не менее хороша, чем те женщины, к которым он стремился. Предполагается, что я приходила к нему и предлагала вещи немыслимые, неестественные для дочери. Намеки на инцест, позор, позор, позор. — Сара усмехнулась. — Я пугаю вас? — спросила она. — Не беспокойтесь, я не Бекки и не буду пытаться укусить ваш интимный орган.

Я, должно быть, как-то отреагировал.

Сара пристально посмотрела на меня и произнесла:

— Теперь вы подумаете, что я такая же сумасшедшая, как и она. Вы должны простить меня. Я слишком откровенна, я знаю. Но лучше прямо сказать, что у кого-то на уме, не так ли? Особенно если утверждается, что этот «кто-то» выжил из ума.

Я внезапно вспомнил о Терри Белмонт, которая тоже говорила обо всем, что приходило ей в голову. Терри не была сумасшедшей — по крайней мере, я так не думал. Разве желание Сары высказать то, что у нее на уме, — свидетельство ее сумасшествия? Или только в стенах этого заведения подозрительным становилось все, что она говорила или делала?

— Я хочу, чтобы вы сказали, что у вас на уме, — потребовал я. — Но не нужно меня шокировать.

— Туше! — поддразнила меня Сара. — Напротив, я пытаюсь вас шокировать.

— Но зачем?

— Затем, что вы кажетесь таким благовоспитанным и уравновешенным. — Она смотрела на меня в упор. — Вы подозреваете, что я спятила, не так ли? Но я должна говорить вам все, что я думаю. В противном случае ничто не имеет смысла.

— О’кей, — согласился я.

— Разве вы не видите, что это не принесет пользы, если я начну притворяться здравомыслящей, абсолютно нормальной? Буду контролировать каждый свой шаг, избегать, Боже упаси, подозрений относительно моей психики.

— Да, я могу это понять.

— Позвольте мне свободно вздохнуть, Мэтью. Другие не позволяют.

— О’кей.

— Хорошо, — сказала она. — Так где мы были?

— Вы предлагали вашему отцу…

— В моем сумасшедшем, ирреальном мире, да. Он был тоже шокирован. Фактически он умер от сердечного приступа две недели спустя. Неудивительно, когда твоя собственная дочь приглашает тебя на оргию.

Она снова закатила глаза.

— Когда это было? — спросил я.

— Когда я предлагала ему развлечься со мной? Или когда сердечный приступ убил его? Он умер третьего сентября, поэтому, я полагаю, Склокмайстер определил время для постыдных предложений в середине августа.

— Он был осведомлен об этом?

— Хелсингер? Конечно, нет. Этого никогда не происходило. Предполагаемые постыдные предложения — часть изобретенной системы галлюцинаций, разве вы не видите? Если у меня нет галлюцинаций, тогда ничего этого не было. Но если я одержима видениями, тогда они правы, поместив меня сюда, и я напрасно трачу ваше время. И свое, кстати, тоже.

— О’кей. Согласно их предположениям вы внезапно обратились к своему отцу…

— Ничего не внезапно. Считалось, что ирреальная атмосфера существовала продолжительное время. Каждая маленькая девочка пылко любит своего отца. Вам известно, что лошадка — материализованный символ ее тяготения к отцу? Малоизвестный факт, но это правда. Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему так много девочек, не достигших половой зрелости, ездят на лошадях, в то время как мальчишки того же возраста увлекаются этим гораздо меньше. Верховая езда — попытка разрешить проблему Электры. Если с нею не справиться, она становится комплексом Электры, перевернутым Эдиповым комплексом.[15] Психиатры исходят из того, что это — начало всех моих проблем. Слишком сильная привязанность к отцу. Страсть к нему, если угодно. Мой отец всегда открыто выражал свои чувства, обнимал и целовал меня. Вопреки тому, что закладывается в мою систему галлюцинаций.

— Извините, я не…

— Простите меня. Вы не так сведущи в моем безумии, как я. Предполагается — я верила тому, что он больше любил другую женщину, чем меня.

— Итак, если я правильно понял, где-то в середине августа вы, как утверждается, обвинили его в неверности…

— Да, так они говорят. И предложила ему все виды распутства в качестве альтернативы.

— И он умер от сердечного приступа спустя две недели?

— Да.

— И что дальше?

— Система ирреальных представлений полностью оформилась, расцвела. Так они говорят.

— Каким образом?

— Вы понимаете, что все это чушь?

— Понимаю.

— О’кей. Через десять дней после смерти моего отца позвонил Марк Риттер, чтобы сообщить о завещании, вернее, о той его части, которая относилась ко мне. Он сказан, что я унаследовала шестьсот пятьдесят тысяч долларов и что теперь я — богатая девушка. Он так и выразился — «девушка». Тогда это вызвало у меня раздражение. Это и сейчас раздражает меня. Очевидно, в сексуальном мире Марка Риттера женщины в возрасте до пятидесяти лет — все еще «девушки». Тем не менее я спросила его, кому завещано остальное.

— Вы спросили его об этом?

— Да, конечно, я… О, я понимаю. Вы подозреваете, что мои расспросы — часть предполагаемых галлюцинаций. Нет, это было в действительности. Мне было любопытно. Я знала, что отец сколотил состояние, и хотела убедиться, что он не завещал его какому-нибудь кошачьему госпиталю и тому подобное. Марк сказал мне, что основной капитал переходит к моей матери. Речь шла почти о миллиардной сумме, Мэтью. Мы обсудили этот пункт. Гораздо меньше мы говорили о сумме в шестьсот пятьдесят тысяч долларов, которую я получила и которую, как оказалось, я не получила, так как моя мать является опекуном моей собственности.

— Итак, вы узнали относительно…

— Мэтью, мы не на суде.

— Извините. Через десять дней после смерти вашего отца вы узнали, что ваша мать унаследовала его состояние, в то время как вам досталась сравнительно небольшая сумма в шестьсот пятьдесят тысяч долларов.

— Да, я была осведомлена об этом.

— И что тогда?

— Завещание — это реальные действия, о которых я действительно узнала.

— Я понял.

— Здесь снова раскручивается система галлюцинаций. Вам, Мэтью, трудно отделить иллюзорный факт от реальности, потому что они раздули такую историю о моей воображаемой болезни…

— Они?

— Моя мать. И Марк, и Хелсингер, и Бог знает кто еще. Я уверена, что и Циклоп замешан в ней, иначе меня бы здесь не держали.

Я вспомнил, о чем предупреждал меня Хелсингер: она убеждена, что ее преследуют, надувают, шпионят за ней, что она обманута и дажё загипнотизирована своей матерью или людьми, которых она нанимает.

— И вы думаете, все это сфабриковано, вся эта тщательно сконструированная система галлюцинаций?

— Применительно ко мне — да.

— А в действительности она не существует?

— Конечно, нет.

— А как соотносится иллюзорная система с тем обстоятельством, что вы унаследовали определенную сумму?

— Предлагается, что я совсем обезумела. Во-первых, я доказывала, что меня надули.

— Вы так считаете?

— Конечно, нет. Начнем с убеждения, что мой отец якобы не оставил мне ни гроша. Где это написано, Мэтью? Шестьсот пятьдесят тысяч долларов — это больше, чем я могла бы потратить за всю жизнь. Но вдобавок к этому пункту в завещании есть положение, обязывающее мою мать объявить меня единственной наследницей в своем завещании. Таким образом, все деньги перейдут ко мне после смерти матери. Так почему я должна считать себя обманутой?

— В чем еще, как преполагается, вы убеждены?

— В том, что значительная часть состояния отошла к подружке отца. И это несмотря на завещание, которое свидетельствует об обратном, черным по белому.

— Вы видели завещание?

— Изучила каждую страницу.

— И никто не упомянут в нем, кроме вас и вашей матери?

— Никто. Но этот факт не заставил меня отказаться от сумасбродной затеи — найти женщину, с которой, в моем представлении, сожительствовал отец. Говорят, что я все время занималась поисками этой женщины. Поймите, пожалуйста, Мэтью, что версии возникли потом. Ничего же не было из того, о чем они говорили. Но утверждается, что все было и случилось еще до той ночи двадцать седьмого сентября, когда они вломились ко мне и увезли.

— Они утверждают… Что конкретно они утверждают?

— Что я носилась по городу в поисках подружки отца.

— Чего в действительности вы не делали.

— Мэтью, вы попадаете в ловушку. Или я верила, — и все еще верю, — что у моего отца была любовная связь, или я не верила этому. Если я в здравом уме, я не стану гоняться за женщиной, которая существует только в моем воображении.

— И когда это было? Эти поиски, которые вам приписывались?

— Сразу после того, как я узнала о завещанной мне отцом сумме.

— Определим сроки: он умер третьего, а Риттер позвонил вам тринадцатого. Это было сразу после звонка?

— В сентябре, на третьей неделе, я полагаю. — Сара помолчала. Ее глаза встретились с моими. — Говорят, я слышала голоса, повелевающие найти ее.

— Кто так говорит?

— Склокмайстер. И Циклоп. И весь штат психиатров, который находится здесь.

— И вы, конечно, не слышали никаких голосов.

— Никаких.

— И не искали ее и, конечно же, не нашли.

— Как можно найти того, кого нет?

— Как долго, согласно их утверждениям, вы искали эту женщину?

— До полудня двадцать седьмого. Поэтому-то я и пыталась перерезать себе вены. Из-за того, что не смогла найти ее. Неужели вы не видите, Мэтью, что все это — сущий вздор? Это то, что они состряпали, когда решили убрать меня с дороги.

— Как вы думаете, почему они это сделали?

— Причин несколько. Первая: мать ненавидит меня, — сухо сказала Сара. — По какой другой причине она бы стала преследовать меня таким образом? Был четверг, когда пришел полицейский. Мать в этот день сама приготовила обед, отказавшись от помощи. «Твои самые любимые блюда, дорогая, — сказала она. — Уютно пообедаем вдвоем». Она обманывала меня, конечно. Она знала, что Хелсингер подписал это проклятое свидетельство и полиция скоро явится.

— Вы не пытались перерезать себе вены в четверг вечером, около шести часов?

— Нет.

— Что вы делали в шесть часов?

— Принимала ванну. Готовилась к обеду.

— Доктор Хелсингер приезжал в семь часов, чтобы осмотреть вас?

— В семь часов я обедала вместе с матерью.

— Где?

— Где? Где люди обычно едят? В столовой.

— Кто-нибудь прислуживал вам?

— Нет. В тот вечер мать отпустила прислугу. Ведь она знала, что произойдет. Знала, что они готовятся похитить меня.

— А психиатр, который вас осматривал в Дингли…

— Доктор Бонамико? Да. Он тоже в платежной ведомости. Так же, как и Циклоп, и все эти отступники здесь.

— В платежной ведомости?

— Им заплатили, — объяснила Сара. — За то, чтобы фальсифицировать факты, объявить, что у меня галлюцинации, что я слышу голоса — что угодно, все в поддержку системы иллюзорных представлений, которую изобрел сам Хелсингер. Всякий раз, как они гипнотизировали меня…

— Вас гипнотизировали?

— О, регулярно. Часть моей так называемой терапии. Чтобы добраться до корней моей болезни. Так вот. Каждый раз, когда меня гипнотизируют, они стараются «накормить» меня своими лживыми идеями. Я сгорала от страсти к своему отцу, я подозревала, что у него любовница, я предлагала ему себя, я искала эту женщину, пыталась совершить самоубийство, когда не сумела найти ее. Мне твердят, что я слышу голоса, которых в действительности нет, — они позволяли себе говорить мне это. Как будто я не знаю, что нет никаких голосов! Нет, накачать меня лекарствами, подавить мою волю и заставить поверить в этот вздор!

— Вы полагаете, они фальсифицируют историю болезни?

— Я знаю это.

— Как вы можете знать об этом?

— Они постоянно делают пометки. Зачем бы стали они их делать, если бы им не нужно было потом напечатать их и вставить туда?

— Откуда вы знаете, что сами заметки фальсифицированы?

— Потому что я все еще здесь. Если бы история болезни не была сфабрикована, я бы вышла отсюда через минуту.

— Ясно.

— Я знаю, чем вы озабочены, Мэтью. Вы думаете о паранойе и о том, что леди — чокнутая. Ведь это паранойя, если кто-то считает, будто за ним шпионят даже в туалете. Но спросите Брунгильду, не стоит ли она за приоткрытой дверью в туалете всякий раз, как я писаю.

— Кто такая Брунгильда?

— Одна из сиделок в третьем, северном корпусе. Это не настоящее ее имя. Я называю ее так, потому что она напоминает мне надзирательницу в концентрационном лагере.

— Как ее зовут?

— Кристина Сейферт. Пять футов восемь дюймов — рост, двести двадцать фунтов — вес, татуировка на левом предплечье. «Материнское» сердце. — Сара улыбнулась. — Татуировку я выдумала, но все остальное подлинное. Почему бы вам не спросить ее, зачем она шпионит за мной, когда я иду в сортир? Ей взбрендило, что я намерена удушить себя рулоном туалетной бумаги? Сунуть голову в унитаз и утопиться? — Сара помолчала. Ее глаза снова встретились с моими. — Вы ведь не верите, что я знаю ее настоящее имя, не так ли? Вы даже сомневаетесь, существует ли она в действительности. Вы полагаете, что я окружила себя воображаемыми ведьмами и злодеями. Моя мать, Риттер, Хелсингер, Циклоп, а теперь — Брунгильда. Вы подозреваете, что я могу быть такой, как обо мне говорят, и размышляете над тем, какого черта вы ввязались во все это.

Я ничего не ответил.

— Разве это не так, Мэтью?

— Сара…

— Проведите эту шашку в дамки! — воскликнула женщина, которая сидела со своим партнером в противоположном углу.

Я повернулся и взглянул на нее. Женщина любезно улыбалась, но своим возгласом она привлекла внимание служителя в белом, который наблюдал за ней, готовый к любой неожиданности. Однако ничего не случилось. Леди только хотела, чтобы играли за нее. Мужчина, сидевший напротив, передвинул шашку, на которую она ему указала. Служитель отвернулся, сдерживая зевок.

— Вы собирались что-то сказать, — начала Сара.

— Я хотел сказать… Сара, вы сознаете, что намекаете на тайный заговор?

— Намекаю? Нет, Мэтью. Утверждаю это. Открыто, как абсолютный факт. Я любила моего отца дочерней любовью, никогда не испытывала к нему страстного чувства, никогда не относилась к нему иначе, чем как к преданному, доброму, благородному, много и упорно работающему человеку. Он был предан моей матери и мне. Никаких увлечений другими женщинами, Мэтью. Он был щедр, когда был жив, и еще более щедрым оказался после смерти. Шестьсот пятьдесят тысяч — это был жест, Мэтью, один из приятнейших жестов, которые кто-либо мог сделать. Он знал, что я унаследую состояние после смерти, матери, но предоставил мне дополнительную сумму — деньги для того, чтобы я тратила их, жила в свое удовольствие. Такова была его манера обращения со мной. Отец считал, что я — женщина достаточно разумная, чтобы распорядиться такой крупной суммой. Разве могла я чувствовать себя обманутой? Я чувствовала себя вознагражденной, Мэтью! Шестьсот пятьдесят тысяч долларов! Мне было двадцать четыре года и отец доверил мне все эти деньги! Плюс почти миллиард, который перейдет ко мне после смерти моей матери. Разве могу я что-нибудь ощущать, кроме глубокой признательности за акт такой щедрости и доверия? Я плакала день и ночь, когда умер отец. Он был самым прекрасным человеком, которого я когда-либо знала.

Сара тяжело вздохнула.

— Если бы я была сумасшедшая, — продолжала она, — я бы все трактовала в обратном смысле. Я бы верила, что отец связан с другой женщиной, что я могу легко занять ее место, предложив себя ему. Я бы считала, что он обманывал меня сексуально, пока был жив, и обманул материально - в денежных расчетах, когда умер. Все из-за этой воображаемой соперницы. Я бы пыталась совершить самоубийство, когда мне не удалось найти ее. Я бы верила во всю эту абсолютную ложь.

Она снова вздохнула.

— Мэтью, — убежденно сказала она, — это заговор.

— Причина?

— Я отвечу вам. Моя мать ненавидит меня. Кроме того, она хочет иметь все. Все деньги. И теперь она получила их.

Я кивнул. Не потому, что был согласен. Я был далек от того, чтобы полностью согласиться с Сарой. Решение о назначении Алисы Уиттейкер опекуном точно определяло, что от нее требовалось: отправить по почте долговое обязательство на сумму шестьсот пятьдесят тысяч долларов. Это означало, что шестьсот пятьдесят тысяч долларов потеряны для нее. Поэтому я не мог согласиться со всеми обвинениями Сары. Я кивнул, чтобы показать: я понимаю то, о чем она мне рассказывает.

— Они говорят, — продолжала Сара, — что я вела себя с отцом непристойно. Вы, по всей вероятности, отыщете это в фальшивых отчетах, Мэтью, — упоминание о том, как я предлагала отцу себя. Я вела себя хуже, чем Бекки, которая хотела укусить своего мужа за интимное место. Гораздо хуже. Взгляните на меня, — приказала она.

Я взглянул на нее.

— Я девственница, — тихо сказала Сара.

Я смотрел на нее.

— Двадцать четыре года… и девственница. Чиста, как только что выпавший снег. Белоснежка-девственница.

Ее глаза не избегали моих.

— Я бы отрезала себе язык прежде, чем предлагать что-либо подобное своему отцу. Сначала бы отрезала себе язык, а потом утопилась.

Только в понедельник, 22 апреля, Блум и Роулз наконец нащупали первую реальную ниточку в деле Джейн Доу. Проблема заключалась в чрезмерном количестве ресторанов и закусочных, находившихся в деловой части города, возле химчистки Альберта Бариша. Наш город — зимний курорт, его население нередко удваивается. Он должен иметь массу ресторанов, иначе отдыхающие поедут куда-нибудь в другое место кутить и проказничать. Блум и Роулз беседовали с Альбертом Баришем во вторник, 16 апреля, и уже на следующий день стали искать предполагаемую официантку в коричневой форменной одежде. К субботе у них еще ничего не прояснилось. И поскольку большинство ресторанов в Калузе по воскресеньям закрыты, детективы взяли себе выходной — сам Бог отдыхал в конце недели. Зато в понедельник утром они попали в точку.

К понедельнику оставалось еще с полдюжины ресторанчиков, где они не побывали. Все они обслуживали либо детей, — им бы побыстрее поесть да убежать, либо стариков, которые нечасто могли себе позволить роскошь изысканной пищи и засиживались за едой так долго, словно это была их последняя трапеза на этом свете. Первый — мексиканский ресторанчик, где официантки расхаживали в черных юбках, белых крестьянских блузках и сандалиях. Одна из них приколола розу к своим угольно-черным волосам. Ни у кого из официанток не было карточек с фамилией на груди. Второй — просто закусочная, где подавали гамбургеры, и девушки за стойкой, одетые в желтую форму, выкрикивали в микрофон заказы. Детективам повезло в третьем заведении — пиццерии. Девушки, которые раскладывали по тарелкам горячую пиццу — все в коричневой форменной одежде с маленькой черной пластиковой карточкой на левой стороне груди. Фамилия каждой оттиснута на карточке белыми буквами. Пицца аппетитно пахла, и у Блума потекли слюнки, хотя было только пол-одиннадцатого утра.

Управляющий — тоже в коричневом, как и девушки за стойкой. На его карточке значилось «Бад», а пониже «Управляющий». Он жевал кусок пиццы, когда вышел из кухни к ожидавшим его Блуму и Роулзу. На вид ему было не больше двадцати. Худой долговязый парень с весьма скудной растительностью над верхней губой. Во Флориде, а может, и везде в США во всех закусочных и бистро распоряжаются, по сути, дети. Здесь не увидишь работников старше двадцати лет. Ребятишки отдают приказы, организовывают доставку продуктов, вытирают столики, готовят пиццу, обслуживают клиентов, подсчитывают выручку, наблюдают за тем, как идут дела. Если когда-нибудь дети Америки решатся на забастовку, половина населения в стране умрет от голода.

— Чем могу помочь? — спросил Бад. Он покончил с пиццей и облизывал свои пальцы.

— Полиция. — Роулз предъявил значок. — Нельзя ли где-нибудь присесть и потолковать?

— Конечно, масса пустых столиков, — откликнулся Бад. Он показал на столик у окна. — Есть проблемы с нашим заведением?

— Нет, мы просто подумали, не могли бы вы нам помочь кое в чем, — пояснил Блум.

— Конечно, счастлив быть полезным, — сказал Бад.

Они сели за столик. У детективов не было с собой никаких фотографий, чтобы показать Баду, они не располагали и именами, только весьма приблизительным — со слов владельца химчистки — описанием двух девушек, которые пришли к нему пешком. На одной из них было красное платье, в котором она и была найдена мертвой.

Роулз вытащил платье из пакета, в котором хранились улики.

— Видели когда-нибудь это платье? — спросил он.

Бад взглянул на платье.

— Нет, сэр. — Он вдруг стал нервничать.

— Кто-нибудь в этом платье приходил сюда? — вступил в разговор Блум.

— Нет, насколько я помню…

— Блондинка, девятнадцати-двадцати лет.

— У нас бывает много молодежи, — сказал Бад.

— Эта девушка могла дружить с кем-то из ваших работниц, — заметил Блум.

Бад побледнел. Он еще не знал, что полиция расследует убийство, но уже понял, что одна из его работниц, возможно, была втянута во что-то противозаконное.

— Да, сэр, — промямлил он. — Которая из работниц?

— Девушка с хорошей фигурой, — объяснил Блум.

— Большие титьки, — подсказал менее деликатный Роулз.

— У нас много хорошеньких девушек, — сказал Бад. — Вы случайно не знаете, как ее зовут? Это помогло бы нам установить, какая именно девушка вам нужна.

— Мы не знаем ее имени, — признался Роулз.

— Есть основание предположить, что она была в дружеских отношениях с блондинкой, носившей это платье, — сообщил Блум.

— Это платье имеет большое значение? — спросил Бад. — Оно связано с преступлением?

— Здесь чернильное пятно, — ткнул пальцем Роулз. — Видели когда-нибудь его?

— Извините, сэр, но я не припоминаю, — ответил Бад.

— Можете пригласить всех ваших девушек, чтобы мы поговорили с ними? — предложил Блум.

— Что, простите?..

— Соберите их всех на кухне, — сказал Роулз. — Мы хотим побеседовать с ними.

— Но нам нужно продавать пиццу, — заикнулся Бад.

— Это не займет много времени, — настаивал Блум.

— Соберите их на кухне, — повторил Роулз.

— Сэр, только работникам разрешается заходить на кухню. Таково предписание министерства здравоохранения. Мне очень жаль, но…

— Тогда приведите их сюда! — Роулз повысил голос.

— Сэр, нехорошо, если наши девушки будут беседовать с полицией у всех на виду… Что подумают посетители?

— Черт возьми! Тогда пойдем на кухню! — рявкнул Роулз.

— Я уже предупредил вас, сэр…

— С министерством здравоохранения мы договоримся, — сказал Блум.

— Сдвинемся мы наконец-то с места! — Роулз потерял терпение и ругнулся.

— Да, сэр, — пробормотал Бад. — Я попрошу девушек собраться.

В кухне было жарко. Три семнадцатилетних девчушки открывали и закрывали дверцы больших духовых шкафов, присматривая за пиццей, передвигая ее с помощью длинных деревянных лопаток. Они вытаскивали и укладывали ее в белые картонные коробки или же на металлические тарелочки — в зависимости от того, забирали ли пиццу домой или съедали здесь. Еще с полдюжины девушек с озабоченными физиономиями просочились на кухню. Ни одной — старше восемнадцати лет. Роулз сходу забраковал двоих как плоскогрудых. Остальные четверо оказались щедро одарены природой. Блум припомнил позже, что ему впервые в жизни пришлось строить профессиональные предположения, опираясь на размеры женского лифчика. Двух плоскогрудых девиц Роулз отослал обратно за стойку. Карточки на груди свидетельствовали, что оставшихся звали Марджи, Пег, Корри и Мэри Лу.

— Расслабьтесь, девочки, — сказал Блум. — Нет причин для волнений.

Роулз снова извлек платье из пакета.

— Кто-нибудь узнает это платье? — спросил он.

Блум наблюдал за девушками. Одна из них в изумлении широко раскрыла глаза.

— Ну? Кто-нибудь? — повторил Роулз.

— Как насчет вас, мисс? — осведомился Блум у одной из пышногрудых.

Девушка, казалось, еще больше удивилась.

— Меня? — спросила она, рассеянно дотронувшись до пластиковой карточки, приколотой на груди. На карточке было оттиснуто ее имя: «Корри». Грудь была такой, какой описал ее Бариш.

— Остальные могут приступить к работе, — объявил Блум. — Мы хотим поговорить с Корри.

— Со мной? Но что я такого сделала? — запротестовала девушка. У нее был высокий и резкий голос со слабым южным акцентом.

— Ничего, мисс, — успокоил ее Блум. — Мы просто хотим потолковать с вами наедине.

Роулз, который не видел выражения лица девушки, поскольку демонстрировал в это время платье, догадался, что Блум что-то нащупал. Он тотчас же подключился.

— Идите, девочки, — сказал он, — идите работайте, никаких проблем.

— Вы обвиняете в чем-нибудь эту девушку? — спросил Бад.

— Займитесь рестораном, — отрезал Роулз.

Корри не была красивой, а страх делал ее еще менее привлекательной. Рост — около пяти футов черырех дюймов, вес — значительно выше нормы, что, по-видимому, и натолкнуло Бариша на мысль о пухлой, «аппетитной» груди. Личико, усеянное прыщами, блеклые, водянисто-голубые глаза, прямые, мышиного цвета волосы. Маленькое коричневое кепи криво сидело на макушке. Трое девчушек, выпекавших пиццу, прямо-таки пожирали глазами Корри и детективов, вероятно, убежденные в том, что перед ними — кровожадный убийца или что-то в этом роде.

— Ну-ка проверьте, как там пицца, — обратился к ним Роулз. — А вы, мисс, подите сюда.

Детективы подвели ее к столику у стены, на которой висел телефон. Солнечный свет, проникая через окно, освещал столик. Корри закусила губу.

— Мы вас ни в чем не обвиняем, — сразу же сказал Блум. — Мы только хотим, чтобы вы рассказали нам все, что вам известно об этом платье.

— С ней что-то случилось? Она умерла? — спросила Корри.

— Кто? — осведомился Роулз.

— Трейси. Она мертва?

— Какая Трейси? — вмешался Блум.

— Трейси Килбурн. Это она?

— Это ее платье?

— Да. Что с ней?

— Вы уверены, что это ее платье?

— Уверена.

— Вы были с ней, когда она относила платье в чистку. В прошлом году, в мае или июне?

— Не помню точно, когда это было, но я пошла с ней. На платье было чернильное пятно, где-то спереди. Трейси расстроилась, потому что это было одно из ее самых любимых платьев.

Блум и Роулз вздохнули одновременно.

— О’кей, — сказал Роулз. — Расскажите нам все, что вы знаете о Трейси.

Блум вовсе не был обескуражен тем, что «Ап Фронт», увеселительное заведение из разряда «топлес», вынырнул на поверхность в Калузе. До переезда во Флориду он служил в округе Насса, а там на квадратную милю приходилось больше таких вот тепленьких местечек, чем, возможно, во всем штате Флорида. В те времена Блум частенько наведывался В Нью-Йорк (родной город моего партнера Фрэнка), где подобного добра понатыкано больше, чем станций метро. Топлес-клубы, с точки зрения Блума, приносят гораздо меньший вред, чем героин или кокаин. Производство наркотиков — вторая крупнейшая отрасль экономики в штате Флорида. Вторым же крупнейшим топлес-клубом в Калузе считался «Ап Фронт». Ну так что из того? Самый главный клуб назывался «Алиса», и Блум не доверял всем этим фантастическим наименованиям с участием женских имен.

«Ап Фронт» отыскался на Тамайами-Трейл, на участке земли, входившем в округ Калуза, но прижатом к его южной границе. Когда-то «Ап Фронт» был простой лачугой, сколоченной из сосновых досок, обитатели которой увлекались распространением научной литературы о христианстве. Ныне скромная вывеска гласила: «АП ФРОНТ» — и пониже — более мелкими буквами: «топлес-клуб, открыт с двух часов дня до двух ночи». Согласно отчетам департамента полиции, это был как бы филиал публичного дома, — а ведь существовал еще и клуб «Алиса».

Клубные девушки в сверкающих блестками бикини подходили к вашему столику, усаживались вам на колено (левое или правое) и тряслись, как в седле, колыхая грудью. До сих пор в клубе «Ап Фронт» не было кутежей с наркотиками — и никаких убийств. Блуму не было дела до того, сколько девушек усаживается «в седло», сколько простых парней одурачено, пока никто серьезно не пострадал. Суть его работы детектива, считал Блум, — убедиться, что никто не пострадал, и скрутить всякого насильника. Купер Роулз разделял его точку зрения. И сейчас они направились в «Ап Фронт», потому что девушка, когда-то там работавшая, действительно пострадала. Кто засадил ей пулю в горло и отрезал язык?

Бедно одетая девица у входа сказала им, что мистер Маккафферти «где-то внутри», добавив, что «он, должно быть, курит сигару». Купер Роулз, ранее работавший в Хьюстоне, в Техасе, уверял Блума, что там топлес-клубы и публичные дома куда непригляднее, чем где бы то ни было в Америке. Блум, однако, сомневался, что где-либо в Америке есть заведение, равное по убожеству «Ап Фронт».

Тускло освещенная комната была оклеена выцветшей гофрированной бумагой, позаимствованной, вероятно, на давней рождественской вечеринке в Нью-Йорке. Сейчас, в три часа дня, там находились четверо мужчин и семь девушек. Одна из девушек танцевала на импровизированной сцене посреди комнаты. На ней была лишь набедренная повязка с розеткой. На заднем плане возвышался экран: на нем негритянка и белый давали выход своим чувствам. Девушка, танцующая перед экраном, казалось, не обращала внимания на пыхтение, хриплые стоны позади нее. Поглощенная танцем, она наслаждалась им. Возможно, предположил Роулз, воображала себя Макаровой. Или Навратиловой. Он всегда путал артистов балета со звездами тенниса.

Три другие девицы танцевали для своих клиентов, сидевших за столиками в темных углах. Они приспустили бюстгальтеры, позволяя своим мужчинам смотреть, но не трогать. Еще три девицы примостились за столиками в относительно светлом углу комнаты. Одна из них прижимала огромного плюшевого мишку к своей внушительной груди. Другая затягивала ремень вокруг талии. Ремень сверкал в темноте оранжевыми бликами. Третья девица потягивала пиво из жестянки.

Тучный, попыхивающий сигаретой Ангус Маккафферти сидел возле сцены. Блум по опыту знал: все владельцы подобных заведений — тучны и курят сигары. В чем тут дело? Толстяки, питающие пристрастие к сигарам, непременно открывают топлес-клубы? Или любой мужчина, открывающий топлес-клуб, в конечном счете обрастает жирком и начинает курить сигары? Между тем Маккафферти делил свое внимание между порнофильмами и девушкой, самозабвенно извивающейся на сцене. Блум полагал, что она одурманена наркотиком. Впрочем, ему-то было все равно: важно, чтобы никто не продавал его в клубе.

— Следователь Блум, — представился он Маккафферти, нарушив его мечтательное состояние.

— Хэлло, присаживайтесь, — встрепенулся Маккафферти. — Чувствуйте себя как дома. Хотите пива или чего-нибудь?

Детективы уселись.

— Девушка по имени Трейси Килбурн. — Блум обошелся без предисловия. — Вам что-нибудь известно о ней?

— Вас интересует имя Трейси? — Маккафферти философски пыхнул сигарой. — Я вам расскажу… Сегодня девушек по имени Трейси куда больше, чем девушек по имени Мэри или Ким. Особенно в топлес-клубах. В таких заведениях Трейси и Ким — самые популярные имена. У меня было три Трейси и две Ким. Что еще вам сообщить?

— Зато у нас есть новость, — сказал Роулз. — Трейси Килбурн мертва.

— Мне очень жаль, — воскликнул Маккафферти. — Вы уверены, что не хотите пива? Ким! — крикнул он. — Обслужи нас.

Блондинка в чулках-паутинках, черных лодочках на высоком каблуке, черной мини-юбке и белом кружевном фартучке — все, что на ней было, — скользнула к столику.

— Что угодно, джентльмены? — спросила она.

— Ничего, — отрубил Блум.

— То же самое, — подтвердил Роулз.

— Мне бурбон со льдом, — распорядился Маккафферти. — Да побыстрее. — Когда девушка удалялась, он пробормотал, ухмыляясь: — Чудесно вращает бедрами.

Что удивляло Блума — так это то, что Маккафферти, казалось, нисколько не нервничал в их присутствии. Он тотчас же пришел к заключению, что здесь, пожалуй, чисто, если не учитывать девушек, вертевшихся у столиков в темноте. И все же одна из них, выполнявшая ту же работу, не так давно получила пулю в горло. Да еще и лишилась языка…

— Мы спрашивали вас о Трейси Килбурн, — напомнил Блум.

— Это ее настоящее имя?

— Насколько мы знаем, да.

— Когда?

— Что когда? — переспросил Роулз. — Когда она здесь работала или — когда бросила работу?

— Как вам угодно, — сказал Маккафферти. — Это ваше шоу.

— Вроде бы она работала у вас в прошлом году. С мая по июль.

— Трейси Килбурн, — пробурчал Маккафферти.

Вернулась Ким с бурбоном. Она поставила напиток на стол и склонилась над мужчинами, как учил ее Маккафферти. Ее груди касались плеч Блума.

— Что-нибудь еще? — протянула она лукаво.

— Ким, это представители закона, — сообщил ей Маккафферти.

— О-о-о, извините… — Ким вытаращила глаза. — Закон не ценит голые титьки?

— Убирайся! — рявкнул Маккафферти. Он поднял бокал. — Очень дерзки эти юные девицы. Никакого почтения ни к кому! Трейси Блум, а? Никаких ассоциаций, очень жаль.

— Где-то в мае прошлого года, — настаивал Блум. — Работала до июля или около того…

— Как она выглядела?

— Лет девятнадцати. Длинные белокурые волосы. Полна жизни и энергии… — сказал Роулз.

— Девятнадцатилетние блондинки, — пожал плечами Маккафферти. — Все они полны жизни и энергии. Что тут особенного?

— Я уже сказал — что, — возразил Роулз. — Она умерла.

— А я сказал, что сожалею, — буркнул Маккафферти. — Хотите, чтобы я прочел элегию?

— Эпитафию, — поправил Блум.

— Что бы там ни было, — вздохнул Маккафферти, — я не помню ее. И конец.

— Не конец, а начало, — парировал Роулз. — Кто здесь работает с мая прошлого года?

— Это уже другая история, — сказал Маккафферти. — Они здесь долго не задерживаются. Многие — уверен, для вас это не новость — становятся девочками по вызовам, такса — сто долларов. Работают в Майами или в Сан-Хуане. В Сан-Хуане получают больше сотни.

— Кто-нибудь работает с мая прошлого года? — упорствовал Роулз.

— Нужно их спросить. Я вряд ли могу проследить их жизненный путь.

— Спросите, — согласился Блум.

— Вернусь через минуту, — обещал Маккафферти. — И не позволяйте никому трогать мой стакан.

Детективы сидели и смотрели порнофильм. Девушка на сцене улыбалась во весь рот, импровизируя, подчиняясь ритму гитары в оркестре, играющему в стиле «хэви металл».

— Любит свое дело, — заметил Роулз.

— Шесть против пяти — мы непременно откроем здесь что-нибудь, — сказал Блум.

— Мне не следовало упоминать, что она мертва, — обронил Роулз.

— Нет, нет, все в порядке.

— Заставил их всех покрутиться.

— Иногда лучше выложить сразу, — заметил Блум. — По крайней мере, пусть знают: мы не шутим.

— Все же я считаю, что сделал ошибку.

— Да не волнуйся ты, — сказал Блум.

Ему нравился Роулз, один из немногих копов в Калузе, кому Блум доверил бы свою жизнь. И доверял не однажды. Роулз отличался от других его коллег. В Калузе черному полицейскому редко удавалось стать детективом. А Роулз был к тому же чудаковат, а это всегда замечают. Местные детективы из «красношеих» гордились своей терпимостью. Их обращение к Роулзу — «парень» — считалось как бы шуткой. «Эй, парень, говорят, ты скрутил недавно хорошеньких убийц?» «Ты сегодня вырядился, парень, собираешься на вечеринку?» Роулз позволял им дурачиться. Он знал, что может справиться с каждым. Знал он также, что они не столь глупы, чтобы провоцировать драку. Иногда, специально для них, он переходил на диалект, широко улыбался. По сути же любой из «красношеих» предпочел бы иметь партнером Роулза, чем кого бы то ни было.

Трижды Роулз был упомянут в приказе как храбрый и мужественный полицейский. Недавно он один без всякой помощи отнял у мясника тесак, которым тот изрубил собственную жену. Пренебрежительно называя Роулза «парень», полисмены тем не менее признавали, что он в большей степени мужчина, чем любой из них. В данный момент «парень» наблюдал за танцовщицей.

— Кажется, она мне знакома, — заметил он наконец.

— А мне она кажется загипнотизированной, вот какой, — возразил Блум.

— Возможно, мы сталкивались в Хьюстоне… — продолжал Роулз. — Такие девицы вечно крутятся вокруг топлес-клубов. Это единственное, что они умеют, и, когда переезжают в другой город, первая проблема — найти топлес-клуб, свой хлеб насущный.

— Растревожил муравейник! — Блум кивнул в угол зала, где Маккафферти сидел за столиком с тремя незанятыми девицами. Та, что держала плюшевого мишку, жадно слушала менеджера, наклонившись над столиком. Другая, с оранжевым светящимся пояском, сняла его и лениво крутила над собой.

— Мы подняли целую бучу, будь проклят мой язык! — сердился Роулз. — Впору стреляться.

— Да все ты сделал правильно, не волнуйся, — успокаивал его Блум.

Маккафферти поднялся, потрепал по плечу девушку, потягивавшую риаво, кивнул ей, рассмеялся и вернулся к детективам.

— Не повезло бедняге, — сказал он.

— А остальные девушки? — спросил Блум.

— Они заняты, зарабатывают на жизнь, — ответил Маккафферти. — Не хочу им мешать.

— А придется, — сказал Роулз.

— Да имейте же сердце. У них тяжелая работа…

— А у нас?! — возмутился Роулз. — Да и речь идет об убийстве.

— А что, эта мертвая девушка спешит куда-нибудь? — лениво осведомился Маккафферти.

— Побеседуйте с другими, о’кей? — Блум пытался сдержаться, но в голосе его звучало предостережение. Маккафферти понял это. Перед ним въявь предстали картины нарушений закона: испорченный водопровод, изношенная электропроводка… Копы способны навесить большой висячий замок на двери клуба за всякую ерунду, а уж за прием на работу несовершеннолетних… Таких, например, как Синди со своим мишкой — ей ведь всего шестнадцать.

— Конечно, конечно, — отступил он. — Счастлив помочь вам.

Маккафферти поднялся. Детективы наблюдали, как он, подходя к каждой девушке, разговаривает с ней. Но ни одна и бровью не повела. Все продолжали заниматься своим делом. Клиенты тоже выслушали менеджера спокойно. Впрочем, из своего угла Блум и Роулз мало что видели, — лишь вращающиеся бедра и ягодицы да раскачивающиеся головы. Маккафферти возвратился к столику.

— Ничего, — сообщил он. — Никто не помнит девушки по имени Трейси Килбурн. Большинство из наших танцовщиц — новенькие. Вы говорили о мае прошлого года? Никто и не может ничего вспомнить.

— А как насчет мисс Смайли? — Роулз кивнул в сторону сцены.

Маккафферти уставился на танцовщицу.

— Да, она здесь уже порядочное время работает.

— Так поговорите с ней.

Маккафферти глянул на часы.

— Она освободится ровно через три минуты. Вы можете сами с ней поговорить. Я должен повидаться кое с кем в своей конторе. Приятно было познакомиться. — Маккафферти удалился.

Одно короткое мгновение на сцене находились две девушки. К улыбчивой танцовщице присоединилась та, что играла с мишкой, и теперь обе они, стоя лицом друг к другу, вращали бедрами и трясли грудью. Первая во время танца отступала к ступенькам у края сцены, затем грациозно повернулась и спустилась вниз, предоставив своей партнерше развлекать публику. На экране за сценой высокая ослепительная блондинка расстегивала «молнию» на ширинке своего кавалера.

Спустившись со сцены, девушка взяла стакан воды со столика у стены, жадно осушила его и огляделась. Блум с Роулзом оказались единственными незанятыми мужчинами, и она тотчас направилась к ним. Двигалась энергично, раскачивая бедрами, как ходят проститутки. Яркий голубоватый свет софитов леденил ее волосы, замораживая улыбку на губах. Она подтянула набедренную повязку. При ярком свете стали заметнее блестки на ее груди и сосках. Все еще улыбаясь, она подошла к детективам.

— Хэлло, ребята, — сказала она. — Если хотите, я станцую специально для вас.

— Мы желаем задать вам несколько вопросов, мисс. — Блум показал ей свой значок. — Детектив Блум. Мой партнер — детектив Роулз.

— Я вела себя непристойно? — удивилась девушка.

— Нет, вы были великолепны, — успокоил ее Блум. — Не хотите ли присесть?

Девушка села, прикрывая грудь.

— Я чувствую себя голой, беседуя с копами, — объяснила она.

— Как вас зовут, мисс? — спросил Роулз.

— Я что-нибудь сделала не так? — волновалась девушка. — Я специально не оголялась. Если повязка на бедрах и сдвинулась, то это случайно.

— Вы не сделали ничего плохого, — сказал Блум.

— Тогда зачем вам мое имя?

— Мы же назвали вам свои…

— Вы совсем другое дело, — возразила девушка. — Вы ведь не танцуете в одной набедренной повязке, которая может соскользнуть, так что и не заметишь.

Детективы промолчали, внимательно разглядывая девушку.

— Тиффани Картер, — обронила она наконец.

— А ваше настоящее имя? — спросил Блум.

— Сильвия.

— Сильвия… А дальше?

— Сильвия Каценски.

— Это польское имя? — спросил Блум.

— Ну и что? Что в этом плохого?

— Ничего. Мой дед приехал из Польши.

— Ну так пожмем друг другу руки, — сказала Сильвия.

— Сильвия, вы давно здесь работаете? — вступил в разговор Роулз.

— Где-то около года. А почему вы спрашиваете?

— В мае прошлого года вы уже были здесь?

— Я же говорю, почти год. Сейчас апрель. Если я проработала год, тогда…

— Вы помните девушку по имени Трейси Килбурн?

— Зачем вам это?

— Вы помните ее?

— А почему вы спрашиваете?

Роулз взглянул на Блума. Тот кивнул.

— Она умерла, — сказал Роулз.

— Ох, — вздохнула Сильвия.

— Так вы знали ее?

— Да. Умерла… Какой ужас! Как это случилось?

— Вы хорошо ее знали? — спросил Роулз, уклоняясь от ответа.

Он приготовил блокнот и карандаш. Сильвия наблюдала за его действиями. Роулз выжидательно смотрел на нее.

— Вы собираетесь записывать?

— Если вы не возражаете.

— Я не хочу неприятностей. Я чиста. С тех пор как я приехала в Калузу, я абсолютно чиста.

— Откуда вы приехали? — спросил Блум.

— Из Джексонвилла.

— Какого рода неприятности у вас там были?

— Кто сказал, что у меня были неприятности?

— Вы же сказали, что чисты с тех пор, как…

— Это не значит, что раньше у меня были проблемы.

— Так что же там было? Наркотики? — уточнил Роулз.

— Чуть-чуть. — Сильвия пожала плечами.

— Вас арестовывали?

— Почти. Поэтому-то я и уехала из Джексонвилла, чтобы порвать с той компанией.

— Вы все еще принимаете наркотики? — спросил Блум.

— Нет, нет. — Сильвия вытянула перед собой руки. — Видите какие-нибудь следы? — Она снова прикрыла руками грудь. — Дело в том, — сказала девушка, — что, если мое имя попадет в полицейское досье, я вынуждена буду вернуться. А мне здесь нравится. Не хочу отсюда уезжать.

— Какое обвинение было предъявлено вам в Джексонвилле? — спросил Блум.

— Не было никакого обвинения, — сказала Сильвия. — Я просто связалась с компанией, которая влипла.

— А каким образом ваше имя попало в полицейское досье? — спросил Роулз.

— Потому что я была с ними, когда все это началось. Но я не знала, что происходит, действительно не знала, и копы отпустили меня.

— Не предъявив вам никакого обвинения?

— Да. Они поняли, что я ни сном ни духом не ведаю обо всех этих делах.

— О каких делах?

— Эти парни были наркоманами.

— Но вы-то — нет?

— Немного употребляла, но привычки не было.

— Так что сделали эти парни? Наркоманы, я имею в виду.

— Они пытались ограбить винный магазин. Мы ехали на машине, и один из них сказал: «Пойду куплю всем немного соку». Он ворвался в магазин с тридцать вторым стволом и направил его в лицо владельцу. Ему не повезло: коп, только что освободившийся с дежурства, зашел выпить кружечку пива. И того хуже: он затеял с этим копом перестрелку. Парень, сидевший за рулем, услышал выстрелы и нажал на газ. Загнал машину на тротуар и свалил пожарный гидрант. А потом понаехало полицейских — во всей Флориде их, поди, меньше. — Сильвия потупилась. — Но меня отпустили. Я просто хотела прокатиться.

— Кто тебя отпустил?

— Детективы. Сперва допрашивали меня часа три. И двое ребят, с которыми я была, подтвердили, что я чиста.

— Мы можем все это проверить, — предупредил Роулз.

— Конечно, проверяйте. Стала бы я вам врать… Я поняла одну вещь. Когда имеешь дело с копами, лучше говорить им правду, иначе нарвешься на еще большие неприятности.

— Сколько тебе лет, Сильвия? — спросил Блум.

— Двадцать один. Но выгляжу я старше. Эта мерзкая работа… и дрянной лак испортили мне волосы. Они стали как солома.

Девушка дотронулась до своих обесцвеченных белокурых волос. Попыталась взбить их, но оставила свою попытку и опять скрестила руки на груди.

— Расскажите-ка нам о Трейси Килбурн. — Роулз взялся за карандаш.

— Тогда я снова попаду в досье, уже здесь. — Сильвия вздохнула.

— Как свидетель, — сказал Роулз.

— В том деле я тоже была свидетелем. Какая разница? Черт бы меня подрал! Я едва знала эту Трейси. А теперь по уши в дерьме… Свидетель в деле об убийстве…

— Кто сказал, что речь идет об убийстве? — тотчас отреагировал Блум.

— Не дурачьте меня, о’кей? Вы бы не появились, если бы Трейси умерла во сне.

— Правильно, — сказал Блум. — Ей выстрелили в горло, отрезали язык, а труп бросили в реку. Не хочешь взглянуть на фотографии, увидеть, на что она была похожа, когда мы выудили ее из реки?

— Ой! — вскрикнула Сильвия.

Представление тем временем продолжалось. В маленьком зальце грохотал рок-н-ролл, скрещивались снопы слепящего света — голубого, красного и желтого. Девушка с мишкой по-прежнему крутила бедрами и поводила грудью, танцуя на сцене перед пустыми столиками и не обращая внимания на отсутствие зрителей. В темных углах другие танцовщицы усердно отрабатывали свой кусок хлеба. На экране белую девушку терзали двое чернокожих.

— Что вы хотите узнать? — спросила Сильвия.

— Все, что ты сможешь рассказать нам, — ответил Роулз.

В Калузе нет «золотого» пляжа.

Вы не найдете здесь территории, где особняки или поместья не располагались бы бок о бок. Ближайшим, оберегаемым для самых зажиточных семей участком считается, должно быть, остров Фламинго — искусственная насыпь в бухте, южнее дамбы Каотеса. Но даже это место, несмотря на то что многие дома обходятся их владельцам в пятьсот тысяч долларов, — скорее тщательно ухоженный и возделанный клочок побережья, нежели растянувшийся на многие мили роскошный «золотой» пляж. Богатые обычно покупают именно пространство, не участки. Однако при тамошней скученности это просто невозможно для всех желающих.

Лишенные обширных территорий богатые особняки частенько возникают как из-под земли, приводя в изумление жителей Калузы. Вы проезжаете мимо целой кучи лачуг, сбитых из толя и дерева, сворачиваете за угол — и внезапно попадаете на ухоженную лужайку с изумрудной травой. Лужайка окружена кованой решеткой, за ней работает поливочная машина, а в глубине высится дом, ослепительно белый в солнечном свете. Или вы вдруг утыкаетесь в высокую стену, огораживающую кусок берега, и уже знаете, что за ней — миллионный особняк, и плавательный бассейн, и теннисный корт. Подобно Топси из «Хижины дяди Тома», Калуза развивается, прогрессирует, преуспевает.

Мой коллега Фрэнк, однако, пророчествует, что когда-нибудь все это богатство превратится в элегантный, залитый солнцем хлам. Он, правда, не совсем уверен в той части прогноза, где речь идет о солнце. Фрэнк утверждает (и он прав), что январь и февраль в Калузе могут быть хуже, чем в любом другом месте в США, потому что вы-то настроены на тепло, а когда температура ночью вдруг падает до сорока по Фаренгейту — вы не готовы к таким выкрутасам. Фрэнк надеется, что, когда программа так называемого «Зеленого дома» в Нью-Йорке будет полностью реализована, там установится такой же теплый и мягкий климат, какой иногда бывает в Калузе. «Иногда» — любимое словечко Фрэнка. Когда я спрашиваю своего коллегу, почему бы ему не вернуться в Нью-Йорк, раз уж он не может привыкнуть к местным условиям, Фрэнк возмущается:

— Что — и отморозить себе кишки?

Фрэнк не еврей, но любит украшать свою речь еврейскими словечками, якобы они выдают в нем жителя Нью-Йорка. Это не единственная странность Фрэнка; у него их много.

Особняк Уиттейкеров на Бельведер-роуд был достопримечательностью Калузы. Выходивший фасадом на залив, он отхватывал шесть акров у прибрежной зоны и был окружен еще шестью акрами невозделанной земли. Купил эту землю Гораций Уиттейкер еще в те дни, когда побережье было усеяно рыбачьими деревушками. Эти дополнительные шесть акров не обрабатывались намеренно, их оставили в первозданном виде. Миновав кварталы с тысячедолларовыми особняками, вы переходили как бы в другую эпоху и получали возможность увидеть город таким, каким он был до того, как подвергся перестройке по разным схемам и планам.

И сейчас еще можно приобрести двенадцать (или даже двенадцать сотен) акров необработанной земли в животноводческом округе, в двадцати минутах езды от Калузы. Но ее не купишь в городе. Жутко даже представить, сколько могут стоить сегодня двенадцать акров земли на побережье.

Особняк на Бельведер-роуд не имел опознавательных знаков. Дорога пролегала через кварталы новых, современных зданий. И вдруг все они оставались позади — дорога обрывалась. Впереди высился лес, где рос дуб и кубинский лавр. Природа здесь сохранялась в диком, первозданном виде. Единственный признак цивилизации — подъездная дорожка, мощенная щебнем и достаточно широкая, чтобы по ней мог проехать автомобиль. Дорожка лениво вилась между эвкалиптами и поросшими сосной холмами. В тени деревьев сверкали пруды.

Постепенно дорожка становилась шире, на ней уже свободно могли разъехаться две машины. Обрамленная кустами бугенвиллей и гибискуса, она пролегала вдоль бухты, замыкаясь в кольцо перед великолепным зданием, расположенным на берегу.

Дом был построен в испанском стиле, которому отдавали предпочтение представители первой волны богатых поселенцев в Калузе. Массивные оштукатуренные стены, крытая оранжевой черепицей крыша, трубы, стоявшие как часовые, куда ни глянь — арки и ниши, и вся эта роскошь в окружении ошеломляющего разнообразия пальм и цветущих растений.

Я поставил машину недалеко от ворот, подошел к дому, поднял тяжелый, отлитый из железа дверной молоток и ударил им раз, другой…

Женщина, открывшая дверь, походила на тюремную надзирательницу или санитарку в психиатрической лечебнице. У меня мгновенно возникла ассоциация с сиделкой, которую Сара окрестила Брунгильдой. Женщина, представшая передо мной, была невысокой, коренастой, с волосами серо-стального цвета и глазами под стать волосам, в белой одежде, белых, на резиновой подошве туфлях. От нее веяло ледяным холодом.

— Да? — вопросила она.

Я даже опасался услышать немецкий акцент.

— Я Мэтью Хоуп, — сообщил я. — Миссис Уиттейкер ждет меня.

— Да, пожалуйста, входите, — ответила она. — Я — Патриция, экономка.

Я последовал за ней во внутренний дворик. Полукруглые, с зелеными козырьками окна выходили на фонтан и выложенный голубой плиткой бассейн в центре. В бассейне плавали золотые рыбки. Бил фонтан. Патриция открыла застекленные двери, и мы внезапно очутились на широкой ярко-зеленой лужайке, которая отлого спускалась к плавательному бассейну, сверкающему в солнечном свете на фоне залива, протянувшегося до самого горизонта.

— Миссис Уиттейкер? — произнесла Патриция, и женщина, сидевшая у бассейна, повернулась к нам.

Сара говорила мне, что ее матери шестьдесят три года, но она выглядела лет на десять моложе. На ней была белая элегантная пижама, перехваченная в талии вязаным золотистым поясом, который гармонировал с золотистыми сандалиями и светлыми, отливающими золотом волосами. Глаза зеленые, как у Сары, и почти такое же телосложение — узкой кости, — производившее впечатление хрупкости. Увидев меня, она сразу же поднялась.

— Мистер Хоуп, — она протянула мне руку, — вы очень добры, что пришли.

Я звонил ей утром, спрашивал разрешения посетить ее сегодня. Она отвечала неохотно, а теперь обставила дело так, словно послала мне специальное приглашение.

— Очень любезно с вашей стороны — встретиться со мной.

Я пожал ей руку, ощутив крепкое, сильное пожатие в ответ.

— Вздор, — сказала она. — Я понимаю, что вы пытаетесь вытащить Сару из этого ужасного места. Это устроило бы и меня как нельзя более.

Я уставился на нее.

И не увидел ни хитрости, ни коварства в ее открытом взгляде.

— Посидим здесь? — предложила она. — Такой великолепный день. Я попрошу Патрицию принести нам чай и печенье.

Действительно, день был изумительный. Кругом царила безмятежность. Пеликаны грациозно парили в небе. У края воды белая цапля чистила клювом перья, затем с достоинством удалилась. Мы устроились за стеклянным столиком, я — на солнечной стороне, миссис Уиттейкер, заняв место напротив меня, укрылась в тени зонта.

— Вы беседовали с Сарой, не так ли? — спросила она.

— Да, беседовал.

— Она, кажется, в прекрасном состоянии. Я не могу себе представить, почему они настаивают на том, чтобы удержать ее.

— Вы давно навещали ее, миссис Уиттейкер?

— Где-то в прошлом месяце, я полагаю. Я бы навещала ее чаще, но доктора утверждают, что это не приносит ей пользы. Можете представить себе что-нибудь более противоестественное? Посещения родной матери не приносят ей пользы! На самом деле мы прекрасно провели время, когда я виделась с Сарой в последний раз. Я принесла книги, которые ей хотелось прочесть. Она жадно поглощает книги. Несколько шпионских романов, последний Одлам — названия невозможно запомнить. Сара любит шпионские романы, всякие хитросплетения, она просто обожает их. Ле Карре, например. Я принесла ей один роман Ле Карре в мягкой обложке. Сара, как мне показалось, была тронута. Ей, должно быть, надоело там… Проводить целый день с людьми, которые… вы же знаете… — Она стиснула ладони между колен. — Где же Патриция? Я ведь просила ее принести горячего чаю, считается, что он охлаждает лучше, чем чай со льдом. Это как-то связано с потоотделением и испарениями… Не уверена, что я разбираюсь во всем этом, но китайцы именно в жару пьют чай. Правда, сегодня, кажется, не слишком печет. Сейчас очень приятно, вы не находите?

— Да. И здесь такое чудесное место.

— О да. У Горация был хороший вкус. Он, знаете ли, купил много земли, когда приехал в Калузу, но всегда имел в виду именно это место, мечтая о своем будущем доме. О доме, который он построит, когда женится. Я встретилась с ним позже. Гораций был значительно старше меня — и гораздо богаче. — Она улыбнулась и снова напомнила мне Сару. — Мы с ним вращались в разных кругах. Помнится, когда мы познакомились, я сказала матери, что он слишком стар для меня. И безобразен, добавила я. Хотя он вовсе не был безобразен, напротив, довольно привлекателен. Но мне исполнилось девятнадцать, когда мы встретились, а он был на десять лет старше. И казался мне древним старцем. Я долго ему отказывала и… О! Вот и Патриция, она, наверное, проделала путь до Бостона.

Экономка, впустившая меня в дом, торжественно ступала с подносом, загруженным чашками, блюдцами, ложечками, салфетками. Имелась также небольшая ваза с фруктами и тарелочка с закусками.

— А, Патриция, так вы принесли и фрукты? Как это мило! — сказала миссис Уиттейкер. — И не забыли ложечки? Ах, вот они. Мистер Хоуп, вам с молоком или с лимоном?

— Пожалуйста, с молоком.

— Сахар? Один кусок? Два?

— Один, пожалуйста.

— Угощайтесь, — сказала она, наливая чай. — Спасибо, Патриция, все чудесно.

Патриция кивнула и направилась к дому. У застекленной двери она задержалась и оглядела залив. Я проследил за ее пристальным взглядом. Примерно в ста ярдах от берега я увидел стоявшее там судно. Я снова взглянул на Патрицию. Она все еще смотрела на море, не обращая внимания на то, что я наблюдаю за ней.

Патриция приоткрыла одну из створок дверей, ведущих в дом. Ее рука покоилась на дверной ручке. Патриция колебалась. Солнечный луч упал на стекла и отразился в воде.

Патриция постояла еще немного и вошла в дом.

— Ну, так на чем мы остановились? — Миссис Уиттейкер отодвинула серебряный чайничек. — Или, вернее, на чем остановилась я? Я, кажется, полностью монополизировала беседу. Но вы ведь для того и пришли, не так ли? Послушать, что я скажу.

— Вы рассказывали, что сначала отказали мистеру Уиттейкеру.

— Подумать только! — Она засмеялась. — Я довела беднягу до помешательства. Можно подумать, он предлагал мне жизнь в рабстве, в арабском серале, а не замужество. Но, как я уже говорила, мне было всего девятнадцать, а ему — около тридцати, и разница в возрасте для меня в то время много значила. Он добивался своего — о, он был очень настойчив, мой Гораций.

Я взглянул на корабль в открытом море и увидел вспышки солнечного света на линзах бинокля. Явный знак того, что за домом кто-то наблюдал. В этом как будто не было ничего странного. Люди, катающиеся на лодках, постоянно разглядывали дома на берегу. Но чтобы так открыто и нагло изучать в бинокль дом и его обитателей, как это делали те, на корабле… Я слушал вполуха, что говорила миссис Уиттейкер. Она рассказывала, как ухаживал за ней Гораций, как она не раз отклоняла его предложение и наконец уступила жизненной силе и энергии, как она выразилась — «неистовой витальности», напрочь отсутствовавшей у многих гораздо более молодых мужчин. Я не отводил глаз от судна, где по-прежнему вспыхивали яркие солнечные блики.

И я размышлял, о Господи, я размышлял…

Патриция подавала им сигналы — людям на корабле.

Она сообщила им, что я приеду. Меня ждали. А теперь она хотела дать им знать, что я здесь.

Она манипулировала с застекленными дверьми. Точно так же можно подавать сигналы с помощью зеркальца.

И вот кто-то на корабле следит за нами.

Доктор Склокмайстер, несомненно, находился на корабле. А возможно, и Премьер-министр, оправдавший помещение Сары в психлечебницу, Марк Риттер. Оба они наблюдали за нами. За миссис Уиттейкер и мной. Может быть, кто-то на корабле умел читать по губам? И, значит, знал, о чем мы говорим? Впрочем, им уже известно, что я хочу вытащить Сару из «Убежища», где они держали ее по неясным для меня причинам. Кто-то, кто умел читать по губам, пытался подслушать наш разговор, направив на нас бинокль. Миссис Уиттейкер сказала, что стремится забрать Сару оттуда, но это ложь, и теперь они проверяют, хотят убедиться, что она справилась с ролью, которую ей поручили, — ролью Любящей Матери. Любящая Мать ждет не дождется, когда к ее Бедной Маленькой Дочурке вернется рассудок, чтобы она могла возвратиться домой. Ложь, все ложь. Сторонники Распутной Ведьмы шпионят за Белым Рыцарем. Белоснежка под замком. Бинокль направлен на нас. Жужжание миссис Уиттейкер… вышла за него замуж, когда ей было двадцать три года, ему — тридцать три, почти тридцать четыре. Не было детей до тридцати восьми — опасный возраст для родов, — но каким чудесным ребенком была Сара, каким ласковым! Кто бы мог предположить, что произойдет такое! Никто! Никогда! О моя бедная дорогая дочурка… А бинокль неотрывно глядел на нас, и корабль стоял неподвижно.

— Любопытные, — сказала она внезапно, прервав свой монолог. — Они не всегда так наглы, но — ох, я устала от них до смерти. Мы здесь защищены от посторонних взглядов, а открыты только со стороны залива. И, конечно, все подплывают как можно ближе, разглядывая нас. Ведь мы — местная достопримечательность. Как это раздражает, вы не представляете. Иногда мне хотелось бы поплавать нагишом в бассейне — мое право, не так ли? Естественно, я бы выбрала момент, когда отсутствуют слуги. Но куда деваться от проклятых соглядатаев на заливе! Простите за резкость, но они так досаждают мне!

Бинокль внезапно исчез, как будто слова миссис Уиттейкер магическим образом покончили со вспышками на линзах. Не подала ли она сама им какой-нибудь сигнал? Как Патриция? Не предупредила ли их, что я догадался о слежке?

И вдруг я осознал, что оказался в плену всех тех идей, которые отстаивала Сара, что и я глубоко погрузился… но во что?

В систему иллюзорных представлений.

О Господи! Но можно ли разделять иллюзорные представления?

Судно внезапно тронулось с места.

— Счастливое избавление, — заметила миссис Уиттейкер. — Они так настырны. Я иногда сдерживаю свои эмоции и называю их Береговой Охраной.

— Миссис Уиттейкер, — сказал я. — Я знаю, вы не хотите обсуждать болезнь Сары, но меня-то интересует только это. Все, что вы могли бы сообщить мне…

— Но ведь ей сейчас гораздо лучше, — возразила миссис Уиттейкер. — Разве нет? Но, конечно, вы не в состоянии судить об этом. Вы же не видели ее тогда.

— В сентябре прошлого года?

— Да, — ответила миссис Уиттейкер. — Когда она пыталась убить себя.

— Не могли бы вы подробнее рассказать об этом?

— Так мучительно — вспоминать…

— Я знаю, но…

— Так мучительно, — повторила она и отвернулась, глядя на море. Корабль, откуда наблюдали за домом, стремительно уходил в южном направлении. Еще мгновение — и от него останется только пятнышко на горизонте. Словно его и не было здесь.

— Где вы находились, когда это произошло? — спросил я. — В какой части дома?

— Меня вообще не было дома, — сказала миссис Уиттейкер. — Мы собрались в музее — я вхожу в его художественный совет — и обсуждали планы открытия выставки скульпторов в Калузе, сильно запаздывающей, — а ведь у нас здесь так много талантливых людей. Я вернулась домой, должно быть, около четырех или немного позже.

— Кто-нибудь находился в доме? — спросил я. — Кроме Сары?

— Двадцать седьмое — это четверг. У всех слуг был выходной.

— У всех слуг…

— У горничной, кухарки и садовника. Их всего трое. — Миссис Уиттейкер повернулась ко мне. — Это вас удивляет, мистер Хоуп? У нас нет ни горничных на верхних и нижних этажах, ни шофера, ни личной горничной, помогающей одеться и раздеться… Да, пожалуй, и не было никогда. Трое слуг — наша обычная обслуга.

— И все трое отсутствовали в тот день?

— Да.

— Сара была одна?

— Да. Я заметила ее машину на подъездной дорожке, когда подъехала к дому, и окликнула ее, как только вошла в дом. Никто не ответил. Я снова позвала ее. В доме было очень тихо. Я тотчас заподозрила несчастье… вы знаете это чувство, когда входишь в дом и уже знаешь, что все не так… У меня возникло предчувствие: случилось нечто ужасное. Я, кажется, снова и снова звала ее, никто не отвечал, и тогда я поднялась на первый этаж.

Дверь в комнату Сары была прикрыта. Я постучала. У нас заведено никогда и никому не входить без стука. Сару приучили с детства: прежде чем войти, нужно постучать. И Гораций и я соблюдали это правило. По-прежнему — тишина. Я постучала, снова окликнула ее и, охваченная тревогой, нарушила традицию, мистер Хоуп: я открыла дверь в ее комнату, не получив приглашения войти.

Она поднесла руку к губам и зажмурилась, как бы приближаясь в воспоминаниях к тем страшным сентябрьским дням. Я ждал, опасаясь, что она разрыдается. Но она нашла в себе мужество продолжить рассказ. Открыв наконец глаза, миссис Уиттейкер повернулась к заливу и, глядя на море, заговорила очень тихо, так, словно меня и не было здесь.

— Она… стояла обнаженная в ванной комнате. Платье валялось на полу, в ванной, вместе с нижним бельем и обувью. Желтое платье, насколько я помню. В правой руке она держала бритвенное лезвие, на левом запястье ее выступила кровь — три небольших пятна. Позже доктор Хелсингер охарактеризовал эти порезы как «нерешительные». Я, должно быть, подоспела домой как раз вовремя. Задержись я на пять минут, даже на одну — Сара могла бы перерезать себе вены. Ее колебания, нерешительность… и мое появление… спасли ей жизнь.

— Доктор Хелсингер говорил мне, что порезы были неглубокие.

— Да, но тем не менее они ужасали. Вы входите в комнату вашей дочери и видите кровь на ее запястье и бритву у нее в руке. — Миссис Уиттейкер покачала головой. Все еще глядя на воду, она продолжала: — Сара смотрела на меня широко раскрытыми глазами, бритва дрожала в ее руке, и я… я сказала — очень мягко: «Сара, с тобой все в порядке?» А она ответила: «Я искала ее». Я тогда понятия не имела, что у нее на уме, поэтому просто сказала: «Сара, ты не хочешь отдать мне лезвие?» — «Я должна наказать себя», — ответила она. «За что? — спросила я. — Пожалуйста, отдай мне бритву, Сара». Не знаю, сколько мы стояли так, глядя друг на друга. Расстояние — не более трех шагов. Лезвие все еще было у нее в руке. Кровь капала на белый кафельный пол. Она удивленно смотрела на него: «Как много крови». А я все твердила: «Пожалуйста, отдай мне бритву, дорогая», — и она наконец отдала.

— А что дальше с этим лезвием, миссис Уиттейкер?

Она перестала смотреть на воду.

— Что? — спросила она.

— Лезвие… Что вы с ним сделали?

— Какой странный вопрос. — Она пожала плечами.

— Вы помните, что сделали с лезвием после того, как Сара отдала его вам?

— Не имею понятия. Мистер Хоуп, моя дочь истекала кровью…

— Но ведь не очень серьезно…

— Мне казалось — очень… Тогда я думала лишь о том, как помочь своей дочери, позаботиться о Саре. Я уверена: как только бритва очутилась у меня, я позабыла о ней вовсе.

— Что было дальше?

— Первое, что я сделала, — осмотрела ее кисть. Я работала в Красном Кресте во время второй мировой войны, умела наложить жгут в случае необходимости. Но я сразу увидела, что ранки — было три параллельных надреза на левом запястье — неглубокие, почти царапины, за исключением одной, из которой сочилась кровь. Жгута не требовалось. Я просто вытерла тампоном запястье и наложила повязку.

— А потом что вы сделали?

— Я отвела ее к себе в спальню — мне не хотелось оставлять Сару без присмотра, — хотя она казалась очень спокойной, даже слишком спокойной. Я не могу описать… не знаю, как это назвать. Холодность. Отстраненность. Ощущение, как будто она полностью изолировалась от меня… и даже от себя самой. Жаль, но я не могу объяснить это более вразумительно. Никогда ничего подобного не видела и надеюсь, никогда не увижу. Она стала… зомби, оборотнем, мистер Хоуп. Я держала ее за руку, мы спустились вниз, в мою спальню, но ее рука в моей казалась неживой, а в глазах затаилась такая мука и боль… Это не было связано с порезами на запястье. Я никогда не видела выражения такой мучительной боли. Меня это потрясло, разбило мне сердце. — Она помолчала и глубоко вздохнула. — В моей ванной, в аптечке, — продолжала миссис Уиттейкер, — стояла бутылочка со снотворным. Я достала две таблетки, наполнила стакан водой из-под крана и протянула Саре. «Выпей это». Сара сказала: «Я — Белоснежка». Я ответила: «Да, дорогая, пожалуйста, выпей это».

— Она согласилась?

— Да. Она проглотила обе таблетки и затем сказала: «Помилуй меня, Господи, я согрешила». Для меня это не имело значения. Мы не католики, мистер Хоуп, — такие слова говорят обычно католики своему священнику, когда приходят на исповедь. Позже я поняла — когда побеседовала с доктором Хелсингером, — что это была часть ее галлюцинаций, ее… ее… убеждения, что она предлагала себя Горацию, своему отцу. Предлагала себя для сексуального удовлетворения. И просила прощения за это. «Прости меня, отец, я согрешила».

— Что происходило после того, как она приняла снотворное?

— Она уснула. Через двадцать минут.

— Где?

— В собственной спальне. Я отвела ее туда, устроила поудобнее.

— Когда вы уложили ее?

— В пять — в пять тридцать… Точно не помню.

— Что вы предприняли после этого?

— Позвонила Натану. Доктору Хелсингеру.

— Психиатру?

— Да.

— И другу вашей семьи?

— Да.

— Но не практикующему врачу.

— Поймите. Моя дочь только что пыталась покончить с собой. Я чувствовала — необходим психиатр.

— И он приехал? Он осмотрел ее?

— Да.

— Сара спала, когда он появился?

— Да.

— Он разбудил ее?

— Да. И она тотчас разразилась тирадой. Говорила о Распутной Ведьме и… о Боже, это было чудовищно. Обвиняла своего отца в самых мерзких вещах, доказывала, что она сама… просила своего отца… я не могу повторить ее слова, мистер Хоуп, все это было ужасно. Мы сразу же поняли — доктор Хелсингер и я, — что Сара… что она потеряла рассудок, что она очень больна, мистер Хоуп, психически больна. Тогда доктор Хелсингер посоветовал мне прибегнуть к экстренным мерам, согласно акту Бейкера.

— Он приезжал еще раз, в тот же вечер, не так ли? С подписанным медицинским свидетельством и полицейским офицером?

— Да.

— Миссис Уиттейкер, я не сомневаюсь в вашей памяти. Но полицейский офицер сказал мне, что не видел лезвия бритвы.

— Я, наверное, выбросила его.

— Но тогда вы должны помнить, что вы с ним сделали.

— Я уверена, что выбросила его.

— Офицер Рудерман не заметил также никакой крови.

— Ее почти не было. Я вам уже говорила, это были царапины.

— Вы упоминали о каплях крови, сочившихся…

— Да.

— Имеется в виду только одна капля?

— Ну, может быть, несколько. Но только из одной ранки. Третий порез на запястье. Самый глубокий. Но даже он был не более чем царапиной. И повязка…

— Доктор Хелсингер осматривал эти порезы, царапины на ее запястье?

— Да, конечно.

— И согласился с тем, что они неглубоки?

— Да. Он так и выразился: «нерешительные порезы». Обычные при подобных попытках самоубийства.

— Но на полу в ванной была кровь?

— Я уверена, что вытерла ее перед тем, как прибыл полицейский офицер.

— Ее платье было в крови, миссис Уиттейкер?

— Ее платье?..

— Вы сказали, ее платье валялось на полу…

— Ах, да. На полу. Нет, оно не было испачкано.

— Но, наверное, она сняла с себя платье перед тем, как перерезать себе вены, правильно?

— Да. Вероятно. Но крови на платье не было.

— Куда вы дели платье?

— Положила в грязное белье, я полагаю.

— В грязное белье…

— В корзину с грязным бельем. Впрочем, я не уверена. Все было так запутано, так…

— Я уверен — все так и было… И вашу дочь увезли из дома прежде, чем возвратился кто-либо из слуг?

— Да, конечно. Полицейский офицер прибыл еще до полуночи. Никто из слуг не возвращался до утра следующего дня.

— Это было уже двадцать восьмое?

— Да.

— К этому времени Сара находилась уже у Добрых Самаритян?

— Да. В филиале Дингли.

Я колебался, но все-таки сказал:

— Миссис Уиттейкер, Сара настаивает на том, что ничего этого не было. Она не пыталась покончить с собой, ее не осматривал доктор Хелсингер, он просто приехал с подписанным медицинским свидетельством и…

— Вы попали в ловушку, — перебила меня миссис Уиттейкер.

— В какую ловушку, мэм?

— Вы не должны думать, что она знает о случившемся. Она этого не знает, вы понимаете?

— Но она, кажется, помнит обо всем, что произошло.

— Все, что она хочет вспомнить. Я хорошо знаю эту ловушку, мистер Хоуп, едва не попала в нее сама. В тот вечер, когда Сара, проглотив снотворное, вроде бы задремала, вдруг она принялась сыпать словами. Ее бессвязная речь была обращена не ко мне, скорее — к самой себе. И, слушая Сару, я начала склоняться к мысли, что она действительно выходила из дому, искала кого-то утром и днем — ту, которая, как она полагала, была любовницей отца. Я почти поверила ей и угодила в ту же ловушку, в которую теперь попались и вы. Видите ли, мистер Хоуп, Сара была сумасшедшей в тот вечер. Ей сейчас гораздо лучше, я вижу значительные изменения и надеюсь всем сердцем, что она скоро покинет это ужасное место и вернется домой. Но только тогда, когда она полностью выздоровеет. А я не уверена, что сейчас она уже может вернуться. Вам следует проявить осторожность, мистер Хоуп. Сара умеет убеждать. И мне бы не хотелось, чтобы, способствуя ее освобождению, вы подтолкнули ее к еще одной попытке самоубийства.

— Уверяю вас, я не стану делать никаких поспешных шагов.

— Была бы вам чрезвычайно признательна.

Мы сидели молча. У меня вертелся на языке вопрос, который необходимо было задать, но я колебался. Боль миссис Уиттейкер казалась мне неподдельной, так же как и боль, отразившаяся на лице Сары в тот вечер, о котором она поведала. У меня не было желания ее мучить. Но вопрос оставался. И я на миг позавидовал детективу Морису Блуму, для которого подобное — часть полицейской рутины, только и всего.

— Миссис Уиттейкер, — решился я наконец, — вы только что сказали, будто почти убеждены в том, в чем Сара тогда призналась вам? Когда засыпала. Когда начало действовать снотворное.

— В чем именно?

— Что она разыскивала предполагаемую любовницу вашего мужа?

— Да, так она сказала.

— Миссис Уиттейкер, а были у вас какие-либо основания полагать — или сейчас они есть у вас, — что заявление Сары могло оказаться правдой?

— Имел ли Гораций любовницу — это?

— Да. Простите меня. Я должен знать.

— Гораций был преданным, добрым и любящим мужем.

— У вас никогда не возникало повода подозревать…

— Никогда. Я полностью доверяла ему.

— Тогда… Хотя Сара и сказала вам, что выходила, чтобы отыскать эту женщину…

— Ну, ну?.. Слушаю вас!

— Вы полагаете, что это часть ее галлюцинаций? В действительности она не брала машину?..

— Она брала машину. Я полагаю, она села в свою машину…

— Вы так считаете?

— Да. И отправилась на поиски той женщины.

Я смотрел на нее, ошеломленный.

— И нашла эту женщину, — подтвердила миссис Уиттейкер. — Нашла любовницу своего отца.

— Виноват, не понимаю… Вы только что сказали…

— Нашла себя, мистер Хоуп. Осознала себя как фантом любовницы, который она создала. И не могла вынести этого ужаса. И пыталась убить себя.

Я кивнул.

— Машина, на которой она ездила… Где…

— Я продала ее, — объявила миссис Уиттейкер.

— Когда?

— Немедленно.

— Почему?

— Я не могла ее видеть. Она постоянно напоминала мне, какой была Сара и какой она стала. Гораций подарил Саре эту машину в год ее совершеннолетия. Счастливейшее время для всех нас.

— Какого типа машина?

— «Феррари-боксер 512». Стоила восемьдесят пять тысяч долларов. — Она помолчала. — Щедрый человек — мой Гораций. Машина, которую он водил, — потрепанный «шевроле», 1978 года. Я просила его купить себе машину поприличнее. Но нет, он ездил на этой. И водил ее сам. До самой кончины, хотя уже знал, что у него больное сердце. Вообще ему следовало бы нанять шофера. Он считал, что чувствовал бы себя глупо, если бы кто-то возил его по городу.

— А вы не припоминаете, кто купил у вас машину? Ту, что принадлежала Саре. «Феррари».

— К сожалению, нет. Хотя, уверена, счет где-то лежит. Но, откровенно говоря, я не вижу, какое отношение имеет машина Сары к вашим попыткам вызволить ее из «Убежища». Мистер Хоуп, я вновь предостерегаю вас. Действуйте осторожно. Если вы преуспеете и Сара покинет «Убежище», а затем причинит себе вред, — вы получите врага на всю жизнь. Я могу быть грозным противником.

Она взяла свою чашку.

— Чай, кажется, остыл, — заметила она.

Я воспринял эти слова как сигнал к окончанию нашего разговора.

— Благодарю вас, что уделили мне время, — сказал я. — Весьма признателен за ваш рассказ.

— Это доставило мне удовольствий. — Она вздохнула. — Патриция проводит вас.

Я оставил ее сидящей у берега. Она смотрела на воду. Я прошел через застекленную дверь. Патриция спускалась вниз по лестнице.

— Вы уходите, мистер Хоуп? — спросила она.

— Да.

— Сегодня чудесный день, не правда ли?

— Великолепный.

Мы вместе пересекли комнату и подошли к выходу. Она открыла мне дверь и отступила в сторону. Прежде чем снова выйти на солнечный свет, я спросил ее:

— Патриция, что-то случилось с дверью?

— Что, простите? — откликнулась она.

— С теми застекленными дверьми… Что-то, кажется, встревожило вас.

— С застеклен… О! Нет, сэр, ничего особенного. Мне показалось, я заметила пятно на одном из стекол, хотела получше разглядеть его. Стекло… иногда солнечный свет помогает обнаружить пятно, а если повернуть под нужным углом…

— Ясно, — сказал я. — А было там пятно? Стекло было испачкано, Патриция?

— На нем не было ни единого пятнышка, сэр, — ответила она.

В четверг утром 25 апреля Блум и Роулз наконец обнаружили дом на сваях, который им описывала Тиффани Картер (урожденная Сильвия Каценски). Не так уж легко было найти его, как предполагала Сильвия. Она утверждала, что это «единственный дом на сваях, прямо у залива», уверяя, что он находится совсем близко от набережной Шорохов. «На длинной отмели — как раз перед Северным мостом, ведущим к набережной, — там много автофургонов и дерьмовых забегаловок». Правда, Сильвия была там всего два раза, но ее девичья память обошлась детективам в три рабочих дня. Позже Блум говорил мне, что, хотя время — существенно важный элемент в расследовании, в этом деле — когда убийство совершено за семь месяцев до начала расследования, — потеря трех дней не имела большого значения. Если только убийца не надеялся завлечь еще какую-нибудь девушку в Птичий заповедник. Когда Блум говорил мне это, он не мог не отметить ненадежность свидетельницы.

Дом, как выяснилось, находился не на берегу залива, а в лагуне, примерно в двух милях от того места, которое указала Сильвия. Для того чтобы попасть туда, нужно было пересечь Северный мост, а не топтаться перед ним. Фактически дом стоял на самой набережной Шорохов. Единственно ценные сведения, которые сообщила Сильвия, касались автофургонов и лачуг, усеявших береговую линию. Но Роулз и Блум потратили три дня, чтобы найти и эти лачуги, и дом на сваях, угнездившийся между ними.

Квартиру, в которой примерно до июля прошлого года обитала Трейси Килбурн, теперь занимала двадцатисемилетняя женщина — Джойс Эпстайн. До февраля она жила в Нью-Йорке, приехала сюда провести отпуск, влюбилась в Калузу и решила здесь обосноваться. В Нью-Йорке Джойс работала секретарем в издательстве, в Калузе занималась продажей недвижимости — не очень-то прибыльное занятие, поскольку проценты под залог стали очень высокими и никто не хотел покупать недвижимость. В Нью-Йорке Джойс жила в многоквартирном доме, на втором этаже, на Восемьдесят третьей улице, возле Первой авеню. В Калузе же занимала полуразвалившуюся деревянную лачугу, откуда открывался вид на одну из красивейших лагун в мире. Цапли грациозно ступали по мелководью, на перилах веранды примостился пеликан. Моя квартира в Манхэттене, рассказывала Джойс, была куда просторней этой, но из своего окна там, в Нью-Йорке, я видела лишь автомобильную стоянку напротив. Здесь — она указала на лагуну — у меня райский сад у порога.

Джойс не знала никого по имени Трейси Килбурн.

Прежний жилец был мужчина, звали его Чарли — как-то так. Джойс столкнулась с ним только один раз — когда въезжала сюда, а он выезжал. Он сообщил ей, что возвращается в Цинциннати, так как не выносит этих проклятых птиц, шныряющих по лагуне. «Как сказала старая дева, когда поцеловала корову», — изрекла Джойс, пожав плечами. Роулз не понял, что она имела в виду, и спросил ее об этом. «Выбор — дело вкуса», — объяснила Джойс и улыбнулась. «О!» — сказал Роулз. Он решил, что не стоит зря терять время, задавая вопросы. Во всяком случае, Джойс не знала Трейси Килбурн. Раздался телефонный звонок. «Может, кто-то хочет купить дом»! — воскликнула Джойс, бросаясь к телефону.

Мужчина, живший по соседству, сидел возле своего автофургона и потягивал пиво из жестянки. На нем была белая фуфайка без рукавов и голубые шорты. Он назвал свое имя: Харви Уолленбак — «меня здесь называют Харви Уоллбангер»[17] — и спросил, чем может быть полезен. Роулз поинтересовался, давно ли он здесь живет.

— Уже три года, — сказал Уолленбак.

— А в июле прошлого года? — спросил Блум.

— Если я прожил здесь три года, то жил и в июле прошлого года, верно? — съязвил Уолленбак. Ему, по-видимому, перевалило за шестьдесят — пугало с всклокоченными седыми патлами, желтыми от никотина зубами и пальцами. Дверь в его автофургон была приоткрыта, там работал телевизор. Передачу, похоже, не смотрел никто. Шла мыльная опера — один из любимейших жанров матери Роулза. Что-то о докторах и медицинских сестрах. Какие-то умники толковали о незаконнорожденном ребенке. В мыльных операх все упирается в умников и незаконность, только в это. Мыльной опере не нужен смелый, острый сюжет — дневной сериал, одним словом. Но это все равно что назвать мусорщика инженером по санитарии.

— Вы знали девушку по имени Трейси Килбурн? — спросил Блум. — Жила по соседству с вами. — Он указал на дом на сваях.

Джойс Эпстайн пробежала к своей машине, прощально помахав детективам рукой.

— Очень красивая, — продолжал Блум. — Жила здесь в прошлом году, примерно с мая по июль.

Машина тронулась с места. Улыбаясь, Джойс снова помахала им рукой и укатила по мощенной гравием дорожке.

— И зовут ее… — уточнил Уолленбак, — Трейси Килбурн?

— Так у нас значится, — сказал Блум.

— Никогда не знал ее имени… если это та, которую вы ищете. Высокая блондинка, где-то пять и девять, пять и десять. Голубые глаза. Титьки наружу. Вертится, как Бетти Грейбл. Вы помните Бетти Грейбл? — Он повернулся к Роулзу. Роулз кивнул. — Такую девушку вы ищете? — спросил Уолленбак.

— Похоже, это она, — сказал Блум. — А вы помните, как разговаривали с девушкой, которая приезжала сюда и спрашивала о ней? Это было уже где-то в июле, когда мисс Килбурн уехала.

— Может, и разговаривал. — Уолленбак внезапно насторожился и поглядывал на детективов с подозрением. — Почему вы спрашиваете? В чем дело?

— Вы сказали ей, что мисс Килбурн уехала в большой дорогой машине? Так? — осведомился Блум.

— Возможно.

— Черный шофер помогал ей погрузить вещи?

— Да, может быть…

— Да или нет? — настаивал Роулз. — Вы видели, как она уезжала отсюда?

— Сначала скажите, зачем вам это, — потребовал Уолленбак.

— Ничего им не говори, — произнес из фургона женский голос.

— Заткнись, Лиззи, — пробурчал Уолленбак.

— А затем, что мисс Килбурн мертва, — сказал Роулз.

— Говорю тебе — не рассказывай им ничего! — завопила женщина.

— Я даже не знал ее имени, — пробормотал Уолленбак.

Женщина вышла из фургона, уперев руки в бока. Она была в розовой комбинации и шлепанцах, тучная, лет пятидесяти, с обесцвеченными волосами и лицом, возможно, и хорошеньким — лет тридцать назад. Искоса взглянув на солнце и затенив глаза ладонью, она уставилась на детективов.

— А ты попросил их показать значки? — подступила она к Уолленбаку.

— Заткнись, Лиззи, черт тебя подери! — рявкнул Уолленбак. — Я сам здесь управлюсь.

— Ты можешь только глазами хлопать. Единственное, с чем ты справляешься, — отрезала Лиззи. — Покажите-ка мне ваши значки, — обратилась она к детективам.

Детективы подтвердили свои полномочия.

— Неудивительно, что она мертва, — объявила Лиззи. — Кто она такая? Шлюха. Или что-то вроде этого. Приходила домой ночью, когда хотела. Разве не шлюха?

— Мэм, — терпеливо пояснил Блум, — мы пытаемся только установить, какая машина увезла ее отсюда. Ваш муж разговаривал с женщиной, которую зовут Сильвия…

— Он мне не муж. Да хоть бы и так — он все равно трепло.

— Я — трепло? Трепло? — с раздражением повторил Уолленбак.

— Мы не желаем вмешиваться, если даже какая-то шлюха позволила себя убить, — отчеканила Лиззи.

— Вы говорили кому-нибудь, что за ней заезжала дорогая машина?

— Харви, держи язык за зубами! — пригрозила Лиззи.

— Какой вред от того, что я скажу им, — заупрямился Уолленбак.

— Здесь убийство! Вот в чем дело! — заорала Лиззи. — Ты что, хочешь быть замешанным в убийство этой шлюхи? Ты дурак набитый!

— Но она не была мертвой, когда я видел ее в машине! — возразил Уолленбак.

— Ну вот, ты и попался! — Лиззи скрылась в фургоне, кипя от ярости.

— Так вы видели ее в машине? — спросил Блум.

— Я видел ее.

— Какая машина?

— «Кадиллак».

— Какого цвета?

— Черного.

— Вы заметили номерной знак?

— Видел, но…

— Запомнили номер?

— Нет.

— Номер штата Флорида?

— Да.

— Но номер не помните?

— Когда она села в машину, я же не знал, что ее убьют, — возмутился Уолленбак. — А то бы смотрел как следует.

— Машина была с шофером, верно? — спросил Роулз.

— Верно.

— Шофер белый или черный?

— Черный, — ответил Уолленбак. — Как вы.

— Не слышали, называла ли она его по имени? Говорила что-нибудь?

— Нет, не слыхал.

— Как он выглядел?

— Я же сказал, черный.

Роулз вздохнул.

— Какого он был роста?

— Да… пять и десять…. так примерно.

— А сколько весил, по-вашему?

— Здоровяк, стоило только посмотреть, как он швырял сундуки и чемоданы. Но про вес — не знаю. Не могу судить.

— Какого цвета волосы, помните?

— Много седых. Больше, чем черных.

— Глаза?

— Карие.

— Как он был одет?

— Как одеваются водители… Серая форма. Фуражка. Как обычно.

— Но вы не слышали его имени?

— Девушка не называла его.

— Но она знала его, как вы думаете?

— Если позволила ему зайти в дом и таскать свои вещи, то, думаю, знала, — ответил Уолленбак.

— Он выносил ее вещи? — спросил Блум.

— Тяжелые. Несколько чемоданов она вынесла сама.

— Вещи положили в багажник?

— Что-то в багажник, что-то — на переднее сиденье.

— Она сказала вам что-нибудь перед тем, как они уехали?

— Ничего. Я не знал эту девушку, просто видел ее.

— Не говорила, куда едет или еще что-то?

— Я только что сказал вам — я не знал ее. Почему она должна говорить мне, куда едет? Ничего не знал о ней, только то, что живет по соседству и всегда сидит на веранде нагишом. Она была шлюха?

— Да, да, шлюха! — Лиззи высунулась из фургона.

— Вы заметили, куда они поехали? — спросил Блум.

— Повернули налево, — буркнул Уолленбак.

— И поехали дальше, по набережной? — уточнил Роулз.

— Похоже, что так.

— Вы уверены, что это был «кадиллак»?

— Уверен. В машинах я разбираюсь.

— Да ни в чем ты не разбираешься, только глазами хлопаешь! — крикнула Лиззи.

— Это был большой черный «кадиллак», лимузин! — завопил Уолленбак, повернувшись к автофургону.

— Что-нибудь еще вы заметили? Какие-нибудь наклейки на бампере?

— Наклейки на бампере? — изумился Уолленбак. — На «кадиллаке»?

— Что-нибудь на ветровом стекле? Какие-нибудь монограммы на дверцах?

— Ничего такого не заметил, — сказал Уолленбак.

— И это было где-то в июле, так? — спросил Блум.

— Четвертого, кажется, — ответил Уолленбак.

— Какой день? — Роулз сверился с календариком в своей записной книжке. — Это была среда.

— Тогда на следующий день, я думаю. Я припоминаю, мы сидели и смотрели фейерверк. Это было накануне. Значит, на следующий день.

— Пятого июля?

— Правильно, пятого.

— В какое время? — спросил Блум.

— Утром.

— Рано утром?

— Около десяти часов.

— Как была одета девушка, помните?

— Обрезанные голубые джинсы и белая тенниска. Без лифчика.

— Она никогда не носила лифчика! — рявкнула Лиззи из фургона.

— Может быть, что-нибудь еще вспомните? — спросил Роулз.

— Она выглядела счастливой, — сказал Уолленбак.

Я чувствовал себя подростком в тот субботний полдень.

Когда я в самом деле был подростком, в Чикаго, машиной моей мечты был красный «понтиак» с откидывающимся верхом. Я воображал, как мчусь через Иллинойс и Индиану с откинутым верхом на своем красном «понтиаке». Я представлял себе стройных блондинок, которые — как одна — поворачивали головы и с восхищением смотрели на меня и мою машину. Мои волосы развевались на ветру, широкая улыбка не сходила с лица — больше не прыщавого. Но я водил старую отцовскую колымагу, и то когда он позволял мне, и мои первые победы над женщинами — очень редкие — ограничивались пространством заднего сиденья этого зеленого одра.

Сегодня мне вновь захотелось промчаться на красном, с откидывающимся верхом «понтиаке». Лихо пронестись по дорогам, подъехать к «Убежищу», выскочить из машины, прорваться к сверкающей изумрудной лужайке, где Сара Уиттейкер, стройная и светловолосая, ждет своего Белого Рыцаря, — неуловимого, непобедимого, стремительного как ветер. У моей машины не было откидного верха, зато я ехал с открытыми окнами, и в них врывался день, такой же яркий, будоражащий, как зеленые глаза Сары, ее золотистые волосы и сияющая улыбка.

Я собирался сказать ей, что все будет в порядке. Планы плохих людей будут расстроены, прекрасная Белоснежка освободится от тирании Семи Гномов, которые держали ее у себя в плену. Доктор Циклоп, Распутная Ведьма, Брунгильда, Илзе — все они отступят, а она выйдет на волю свободной, вернется в добрый и счастливый мир людей.

Она была в белом.

И побежала через лужайку, раскинув руки; юбка взметнулась, закрутившись вокруг ее ног, белая полотняная блузка соскользнула с нежного округлого плечика, обнажив его, мелькали стройные ноги, а белые туфельки, казалось, сами перелетали лужайку. На миг представилось, что мы упадем в объятия и, как любовники, долго находившиеся в разлуке, покроем друг друга поцелуями — щеки, глаза и губы, — но Джейк стоял неподалеку, наблюдая за нами.

Сара взяла меня за руку.

— О Мэтью! — воскликнула она. — Вы не знаете, какую радость вы приносите с собой.

— Вы прекрасно выглядите! — выдохнул я.

— Я сидела на солнце, — сказала Сара.

Она все еще держала меня за руку.

— Пойдемте, прогуляемся к озеру. О! Я так счастлива видеть вас, — сказала она, сжимая мою руку, и мы пошли к озеру, тихому и безмятежному, как обычно. Я вглядывался в его воды, надеясь стать свидетелем того, как рука протянется из глубины. Рука, которая держит меч Эксалибур.[18] Она протягивает его рыцарю, приносящему добрые вести, — Белому Рыцарю.

Джейк выбрал место неподалеку, прислонившись к стволу высохшего дерева.

— Так долго тянется время между визитами, — говорила Сара. Она не отпускала мою руку, сжимая ее, словно пытаясь убедить себя, что я реален. — Когда вас нет, я воображаю, что вы идете рядом со мной, я придумываю, что Брунгильда — это на самом деле вы, переодетый сиделкой. Когда я принимаю душ, а она наблюдает за мной, я начинаю верить, что вы смотрите на меня. Ночью, когда я лежу в постели, одна… простите меня, я слишком много говорю… Как вы, Мэтью? Я надеялась, что вы позвоните. Почему вы не позвонили? Если бы вы знали, как я жаждала услышать звук вашего голоса! Вы так мило выглядите сегодня, свежий, подтянутый, вам идет костюм из легкой полосатой ткани. Мне нравится и ваш яркий галстук, это Ральф Лорен? Обещайте, что никогда не измените свою прическу. Я умру, если вы начнете причесывать волосы как Гэтсби,[19] с пробором посредине. Он, кажется, так причесывался, не правда ли? А если нет, то, безусловно, должен был носить прическу с пробором. Слушая мою трескотню, вы, вероятно, подумаете, что мне нравится звук моего собственного голоса. А как вам мой голос, Мэтью? Вы заметили — я не употребила слова «люблю». «Вам нравится, как голос мой звучит? — спросила осторожно девушка?»

— «Мне нравится, как голос ваш звучит», — сказал я.

— Болтаем как плакальщики… — Она улыбалась открыто, совсем по-детски.

— Итак, «что за сокровище, дядя?» Вы помните сцену из «Генриха V», когда французский посол подносит королю дары от дофина и Эксетер открывает ларец, а Генрих спрашивает: «Какой там дар?» И Эксетер серьезно отвечает: «Для тенниса мячи». Я просто обожаю эту сцену, потому что Генрих отчитывает посла, сдерживая ярость. Помните эти строки?

Сара внезапно поднялась, повернулась спиной к озеру, солнце просвечивало ее полотняную юбку, обрисовывая длинные ноги. Она сжала кулачок, приняла величественную позу и заговорила глубоким грудным голосом, совершенно непохожим на ее собственный:

— А затем он действительно разозлился, Мэтью, — продолжила она своим обычным голосом. — Неужели вы не помните? Он говорит послу, — подождите минутку, дайте мне перевоплотиться.

Сара откашлялась, встала в позу и тем же глубоким, но затаившим угрозу голосом произнесла:

Ее голос неожиданно зазвучал громко и надменно, зеленые глаза потемнели.

Голос ее упал до шепота, и в нем было больше потаенной угрозы, чем в иных воплях и проклятиях.

— Боже, как я люблю это! — вздохнула Сара. — Разве вас не восхищают люди, которые расправляются с теми, кто позволил себе насмехаться над ними? «Проклятью шутку принца предадут», — повторила она. — Как прекрасны эти звуки, аллитерации,[20] когда заворачивается язык! Попытайтесь, Мэтью. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Проклятью шутку принца предадут, — сказал я.

— Видите?

— Да.

Сара снова уселась рядом со мной на скамью, взяла меня за руку, сжимая ее в своей ладони.

— А теперь скажите мне, как вы думаете, он нас разыграл? — Она опять широко улыбалась.

— Кто?

— Шекспир. Вот эти строки:

Имеются в виду действительно теннисные мячи? Или мячи дофина? Я размышляю об этом все время. Снова шокирую вас, а?

— Нет, — сказал я.

— Хорошо. — Она вздохнула с облегчением.

— Вы когда-нибудь думали обо мне? — спросила она неожиданно. — Когда вы не здесь, я имею в виду. А может быть, вы не думаете обо мне, даже когда вы здесь? Кто знает? Может быть, как раз сию минуту вы размышляете о юридическом документе, который должны подготовить, или о возмещении ущерба по гражданскому иску? Так вы думаете обо мне?

— Я думаю о вас.

— Часто?

— Часто.

— Я думаю о вас все время, — сказала она. — Все время. Мысль о вас — единственное, что удерживает меня от настоящего безумия — уподобиться всем здесь сидящим. Вы не представляете, каково находиться здесь, Мэтью. Анна Порнокоролева досаждает мне день и ночь своими планами о новых кинофильмах, которые она снимет, приглашает меня участвовать в них, обещает сделать знаменитой… Бедняга. И Герберт Зимняя Спячка…

— Кто?

— Герберт Хайемс. Я зову его Герберт Зимняя Спячка, потому что он считает себя медведем. — Она вдруг рассмеялась. — Я знаю, трудно привыкнуть к мысли, что человеческое существо способно выдавать себя за медведя, но Герберт действительно так думает. Он просил нас называть его Тедди (медвежонок). Конечно, не сейчас, когда у него зимняя спячка. Он не выйдет из этого состояния до мая, когда зима пройдет и его шубка, как говорит Герберт, вновь станет пушистой и густой. А пока он ни с кем не хочет разговаривать. Вы же не можете разговаривать с медведем, который залег на зиму, — это нарушит его сон, он потеряет месяцы и месяцы, а в это время он растет. Это его выражение. «Драгоценное время». Если вы приметесь доказывать ему, что шубка медведя бывает толстой и пушистой именно зимой, когда медведь нуждается в такой шубе, Герберт возразит: «Что вы знаете о медведях?» Старина Герберт окончательно чокнулся.

Она повела носом, словно вдруг учуяла что-то тревожное.

— Люди, с которыми можно сродниться на такой свалке, как эта… — Она снова рассмеялась.

— Вы скоро выйдете отсюда, — сказал я.

— О Боже, мы планируем побег? — Сара хлопнула в ладоши. — Я сегодня гораздо более сумасшедшая, чем обычно. Вы не замечаете? Вы сводите меня с ума, Мэтью.

— Вам лучше не сходить с ума на следующей неделе.

— Почему? Что произойдет на следующей неделе? И, во всяком случае, как вы смеете требовать от сумасшедшей, чтобы она не была чокнутой? Вы думаете, мы можем включаться и выключаться? Вы включили меня, Мэтью, разве я не говорила вам об этом? Вы действительно хотите вытащить меня отсюда?

— Надеюсь.

— Надейся, подающий надежды, — поддразнила меня Сара.

Я улыбнулся.

— Он улыбается, мой защитник.

— Вы хотите выслушать меня?

— Умоляю, говорите, сэр. — Она внезапно поднялась со скамьи, протянула мне руку. Мы побрели вдоль озера… Тогда в Чикаго тоже было лето, и по озеру Мичиган ходили яхты, где-то играли на банджо, а я шел, держа за руку шестнадцатилетнюю девушку с длинными светлыми волосами, с сияющими зелеными глазами. Я рассказывал ей о своих мечтах. И мелодия, извлекаемая из банджо, дробилась, как дробятся солнечные лучи на поверхности озера.

— Я намерен коснуться технической стороны, — предупредил я. — Так что если это покажется вам слишком сложным…

— Мне нравятся сложные вещи, — откликнулась Сара.

— О’кей. Это из раздела об опекунстве в законодательстве штата. Параграф озаглавлен «Прекращение».

— Звучит так решительно! — воскликнула Сара. — «Прекращение».

— Это то, чего мы добиваемся, — сказал я. — Прекращения. Положить конец всему этому.

Она стиснула мою руку.

— И начало…

— Мне хотелось бы объяснить процедуру… ну, словом, это называется «восстановление умственной и физической компетентности».

— Да, Мэтью. — Она повернулась ко мне с самым серьезным видом.

— Раздел 4, параграф 744.464 гласит: «Любой родственник, супруг, супруга или друг психически неполноценного, — а я считаю себя вашим другом, Сара, — может подать петицию в том округе, где это лицо проживает, с просьбой определить, является ли это лицо все еще недееспособным, не могущим управлять своими делами». Я уже составил такое прошение для сессии окружного суда. Если вам захочется ознакомиться с ним, у меня с собой копия. Вот важная формулировка: «С этой целью мы добиваемся обследования умственного и физического состояния вышеупомянутой Сары Уиттейкер, как это предусмотрено законом, и распоряжения, устанавливающего умственную и физическую полноценность вышеназванного лица». Вы могли бы подать прошение от своего имени, Сара, но я думаю, оно будет более весомым, если его подпишут «три гражданина штата».

— Кто подписал его? — спросила Сара.

— Я, мой партнер Фрэнк Саммервилл и коллега Карл Дженнингс.

— Благодарю вас, — сказала она тихо.

— Я надеюсь через несколько дней получить разрешение на обследование, что переносит нас в другой раздел той же главы — один (а), из которого следует: «Если лицо, объявленное некомпетентным и госпитализированное с предоставлением наиболее благоприятных условий для излечения (а „Убежище“, безусловно, такие условия предоставляет), обретает способность управлять своими делами, оно должно получить свидетельство о дееспособности, подписанное тремя представителями медицинского персонала в той клинике, где проводился курс лечения».

Сара поникла.

— Забудьте об этом, — сказала она. — Вы никогда не добьетесь, чтобы кто-нибудь из здешних психиатров подписал такое свидетельство. Никогда, пока здесь распоряжается Циклоп.

— Я это понимаю, — сказал я. — Переходим к разделу один (б). Вы слушаете?

— Да. — Она кивнула.

— В разделе один (б) говорится: «Свидетельство о дееспособности также может быть выдано определенным приемным пунктом по рекомендации двух представителей медицинского персонала и третьего ответственного лица».

— А приемный пункт окажется чем-то вроде Добрых Самаритян, — заметила Сара.

— Да, филиал Дингли.

— Но там тоже считают меня сумасшедшей.

— Есть и другие приемные пункты в нашем округе.

— Продолжайте, — взволнованно произнесла Сара. Она пристально смотрела на меня. Мы остановились. Я взглянул на озеро. Рыба выпрыгнула из воды и тут же вернулась в родную стихию.

— Я просил суд назначить местом обследования Южный медицинский госпиталь.

— Вы хотите сказать, что меня не будут обследовать ни в «Убежище», ни у Добрых Самаритян?

— Если суд примет такое решение.

— А он примет такое решение? Суд, я имею в виду.

— Судья Лейтем, которому я направил ходатайство, — честный, справедливый человек. Я думаю, он сознает необходимость непредвзятого обследования.

— Циклоп никогда не выпустит меня отсюда. Ни на минуту.

— Я уже разговаривал с доктором Пирсоном о том, чтобы вас временно отправили к Южным Медикам, если будет судебное постановление.

— И он, конечно, отказался.

— Напротив. Он, кажется, убежден, что независимое обследование только подтвердит прежний диагноз.

— Что я спятила?

— Так он считает.

— И он сказал, что Я могу уехать отсюда?

— По решению суда. И с сопровождающим.

— Кто будет сопровождающим? Джейк?

— Пирсон не сказал, кто именно будет сопровождать вас.

— К Южным Медикам? Это в городе?

— Да.

— Не могу поверить. Когда это произойдет?

— Как только я получу ответ из суда на свое ходатайство. Где-то на следующей неделе.

— Сколько я там пробуду? У Южных Медиков?

— Столько, сколько потребуется, чтобы определить ваш статус.

— Относительно моей умственной полноценности или неполноценности?

— Да. Вас ведь не беспокоит предстоящее обследование?

— Нет, но я очень подозрительна. А Циклоп будет там?

— Сомневаюсь. А разве это имеет значение, Сара?

— Он все ядом пропитал.

— Ядом?

— Ну, рассказывает всем, что я сумасшедшая.

— Я уверен, что суд позаботится о том, чтобы обследование было полностью независимо от прежних суждений о диагнозе.

— Что это значит? Прежняя история болезни будет принята во внимание?

— Об этом мне ничего не известно.

— А Джейк будет со мной?

— Мы вообще не уверены, будет ли Джейк вашим…

— Кто бы со мной ни был — Брунгильда, Илзе… Сопровождающий останется со мной до момента обследования?

— Не думаю, что кто-нибудь из «Убежища» останется с вами. Врачи, которые обследуют вас…

— Господи, Мэтью, предположим, они решат, что я сумасшедшая.

— Едва ли.

— Но… предположим…

— Мы подумаем об этом тогда, когда это случится. Я уверен…

— Боже, меня заточат здесь навеки!

— Я убежден, они сочтут вас полностью дееспособной.

— Вы только послушайте этого великого психиатра! — Сара улыбнулась. — Ну и что тогда? Предположим, они вынесут решение в мою пользу. Ну и что?

— Свидетельство о вашей дееспособности будет отослано в суд — тот самый, который первоначально признал вас недееспособной.

— Проклятье! Опять судья Мейсон!

— Необязательно. В законе не оговорено присутствие одного и того же судьи. Но суд должен быть тот же. В данном случае — окружной.

— Ведь он в кармане у моей матери, понимаете? Поэтому я и очутилась здесь. Из-за Мейсона.

— Ну… во всяком случае, будут слушания, и, если суд найдет, что вы в здравом уме и способны самостоятельно решать свои проблемы, он немедленно вернет вам свободу.

— Аминь, — сказала Сара. — А как я доберусь туда? В санитарной машине, обитой войлоком?

— Я отвезу вас. Сопровождающий поедет с нами. Найму большую машину. Моя слишком мала. У нее практически нет заднего сиденья.

— Вы ездите на такой машине? Видите, как мало я о вас знаю. А вы знаете обо мне все, что следует знать.

— Вряд ли, — сказал я.

— Расскажите мне все о себе, Мэтью. Вы женаты? Боже, я убью себя, если вы женаты. Говорите же!

Мы уселись на ближайшую скамью у озера, держась за руки, как влюбленные, хотя Джейк был где-то неподалеку. И я начал рассказывать Саре «все о себе». И поскольку она спросила, не женат ли я, то я сразу же сообщил ей, что разведен. Она хотела выведать все о моей бывшей жене — какой у нее был характер, была ли она хорошенькой и сильно ли я любил ее, какого цвета у нее волосы, какого она роста, как я называл ее — Сьюзен, Сью или Сьюзи. Затем она спросила, кто из нас потребовал развода. Я признался Саре в своей связи с Агатой Хеммингс, которую любил всю жизнь, так я, по крайней мере, думал в то время…

— Вы любили ее больше, чем Сьюзен? — спросила Сара.

— Я считал, что да.

— Но это не так?

— Я не видел Эгги много лет.

— Вы так называли ее? Эгги?

— Да.

— Очень мило — Эгги. Была ли она такой же красивой, как ее имя?

— Думаю, да.

— Какого цвета у нее были волосы?

— Черного.

— Но блондинки более забавны, не так ли? — Она улыбнулась. — Особенно когда попадают в ловушку. Скажите, что с вами было после развода. У вас есть дети? Они живут с вами? Кстати, где вы живете?

Я рассказал ей про свою дочь Джоанну и о проблемах, которые у меня возникли в связи с желанием Сьюзен отправить ее в школу штата Массачусетс…

— Сколько лет Джоанне? — спросила она.

— Четырнадцать.

— О… — протянула Сара. — Почти женщина.

— Почти…

— Какого цвета у нее волосы?

— Не возражаете, если я полюбопытствую, что у вас за пристрастие к волосам? — спросил я.

— Ну… Ваша жена Сьюзен была шатенка.

— И остается ею.

— А ваша подружка Эгги была брюнеткой.

— Да.

— Так какого цвета волосы у вашей дочери?

— Она блондинка.

— Ага. Как я.

— Да.

— Она хорошенькая?

— На мой взгляд, она прекрасна.

— А я?

— Вы тоже.

— Я красивее Джоанны?

— Вы обе очень хороши.

— О ком еще я должна побеспокоиться? — осведомилась Сара.

— Вы не должны ни о ком беспокоиться, — сказал я.

— Даже о Джоанне?

— О ней — тоже. Мне хочется, чтобы вы с ней познакомились. Когда с этим будет покончено…

— О! Я бы с удовольствием познакомилась с ней. — Сара наклонилась ко мне и внезапно обожгла мои губы поцелуем.

Я не знал, смотрит на нас Джейк или нет.

Мне было все равно.

Никогда в жизни меня так не целовали. Ни в юности, ни когда я стал мужчиной. В этом поцелуе была какая-то неистовость… агрессивность… гнев… неутоленная страсть. Что-то дьявольское… Руки Сары обвились вокруг моей шеи. Я чувствовал, как ее ногти впиваются в мою плоть. Я ощупывал языком ее зубы. Я едва не ощущал вкуса крови во рту… Сара вдруг оторвалась от меня.

И улыбнулась.

И сказала:

— Хорошо, если вы будете верны мне, Мэтью.

В тот день, когда я должен был отвезти Сару на обследование, Блуму пришло в голову, что он просмотрел нечто очевидное.

Они с Роулзом разрабатывали версию, согласно которой владелец «кадиллака» прислал за Трейси Килбурн свою машину с шофером и на этой машине она выехала из лачуги на сваях.

Но разве Трейси сама не могла сделать столь простую вещь?

Снять телефонную трубку — у Трейси был телефон, когда она жила по соседству с Харви Уолленбаком и его очаровательной Лиззи, — набрать номер одной из фирм, где можно нанять лимузин, и попросить, чтобы за ней заехала машина с шофером.

— Самоуверенные тупицы, вот мы кто, — с чувством сказал Блум, и в который раз оба детектива вцепились в телефонный справочник.

В Калузе было только три фирмы, сдающих напрокат лимузины. Может быть, потому, что не так уж часто тут хоронили, либо такова была конъюнктура. Зато свадеб — в избытке, хотя мой партнер Фрэнк и утверждал, что «красношеие» никогда не женятся и не выходят замуж, а просто спариваются.

Так или иначе, но в Калузе имелось три службы с лимузинами, и одна из них называлась «Роскошный лимузин», а мужчина, с которым разговаривал Блум, именовался Артур Хокинс. Голос выдавал британца, или он подражал британскому выговору — Блум не был уверен ни в том, ни в другом. Узнав, что Блум расследует убийство, Хокинс ужаснулся:

— О Боже!

Блум посвятил его в детали.

Он пытается установить местонахождение черного «кадиллака», который вывез девушку по имени Трейси Килбурн из дома № 207 в лагуне Цапель в десять утра пятого июля прошлого года.

— М-м-м, — протянул Хокинс. — Это было так давно…

— Да, — согласился Блум. — Но я надеялся…

— О, разумеется, у нас есть записи, — сказал Хокинс. — Хиллари! — крикнул он. — Не могу ли я получить сведения за июль прошлого года? Пожалуйста! Подождите немного, — обратился он к детективу и снова крикнул: — Хиллари!

Блум затаил дыхание.

Пауза затягивалась.

— Да, действительно, — произнес наконец Хокинс. — Номер двести семь в лагуне Цапель. Десять часов утра, пятое июля. Она сказала, что ей нужен лимузин, у нее много вещей. Это она?

Блум вздохнул с облегчением.

— Куда вы отвезли ее? — спросил он.

Около пяти я подъехал к «Убежищу» на новеньком «кадиллаке»; зашел в корпус, где располагались администрация и регистратура, и сообщил юной леди, сидевшей за столом, что я готов отвезти Сару Уиттейкер в Южный медицинский госпиталь.

Сару привели через десять минут.

На ней было желтое платье из хлопка, о котором ранее говорил Пирсон, — с большим вырезом и широкой юбкой. Нитка жемчуга обвивала шею. Других драгоценностей на ней не было, косметики тоже. Без чулок и в туфлях на шпильке, с ремешками, стягивающими лодыжки. Туфли добавили добрых три дюйма к ее росту. Сара открыто улыбнулась. Она улыбалась даже в присутствии Кристины Сейферт — Брунгильды, которая все же сопровождала ее.

Брунгильда привела меня в изумление.

Я никогда не встречался с ней, и мое предвзятое мнение основывалось на словах Сары: «Кристина Сейферт, рост — пять футов восемь дюймов, вес — двести двадцать фунтов, татуировка на левом предплечье, „материнское“ сердце. Про татуировку я выдумала, но все остальное правда».

Невозможно было даже представить, чтобы это описание относилось к особе, которая застенчиво поклонилась мне, стоя возле Сары. На Кристине Сейферт был бледно-голубой, сшитый на заказ летний костюм, туфельки на тонких каблучках. На плече висела кожаная сумочка под цвет туфель. Изящная молодая женщина среднего роста, волосы — каштановые, глаза карие и — обаятельная улыбка.

Сара, должно быть, заметила мой удивленный взгляд.

— Никогда не доверяйте психам, — прошептала она, когда я шел с ней и Кристиной — она, кстати, перестала быть для меня Брунгильдой — туда, где я поставил «кадиллак». — О Боже, как мы элегантны сегодня! — восхитилась Сара. — Как мы устроимся, мисс Сейферт? Можно мне сесть впереди, рядом с водителем? Вы тогда сможете сзади наблюдать за мной.

— Может быть, лучше нам обеим сесть сзади? — сказала Кристина мягко.

Я открыл дверцу. Кристина пропустила Сару вперед, затем села сама, устроившись поудобнее. Я закрыл дверцу, сел на место водителя. Машина тронулась.

Я проехал по вымощенной дороге к стене, проскочил ворота, миновал участок фунтовой дороги и остановился. Здесь я сверил маршрут, так как транспорт отсюда устремлялся и на запад, и на восток, сделал левый поворот и покатил по сорок первой автостраде.

— Ух, какой свежий воздух! — вздохнула Сара.

Ее лицо маячило передо мной в зеркальце заднего обзора. Она улыбалась.

— Когда нас ожидают, мистер Хоуп? — спросила Кристина.

— В шесть, — сказал я.

— Мы, по-видимому, быстро управимся.

— Да, я уверен.

— Мисс Сейферт считает все это напрасной тратой времени, — бросила Сара с вызовом. — Не правда ли, Крис?

— Вовсе нет, — миролюбиво ответила Кристина.

— Бросьте, вы можете быть откровенной с нами. Вы ведь уверены, что я ненормальная. Разве не так?

Кристина уклонилась от ответа.

— Молчание означает согласие, — констатировала Сара.

— Необязательно, — возразила Кристина.

Неожиданно Сара обратилась ко мне:

— А что думает Джоанна?

— Джоанна? — удивилась Кристина.

— Дорогая, я разговариваю с мистером Хоупом, — вспыхнула Сара. Ее глаза, отраженные в зеркальце, встретились с моими. — Вы обсуждали эту проблему с Джоанной?

— Нет, не обсуждал.

— В таком случае у нее не было возможности прийти к какому-нибудь мнению относительно моей психики?

— Никакой, — ответил я улыбаясь.

— Самый важный день в моей жизни, — сообщила Кристине Сара и улыбнулась, — а он даже не обмолвился об этом своей дочери. Джоанна живет вместе с матерью. Так же, как и я жила когда-то вместе с моей. Верно, Мэтью?

— Да, — согласился я.

— Кстати, где они живут? — поинтересовалась она.

— На Стоун-Крэб-Кей.

— Мы будем проезжать мимо дома?

— Нет-нет.

— Жаль. Я хотела посмотреть на нее. Я чувствую, что уже знаю ее. Вы обещали познакомить нас, Мэтью. Вы не забыли о своем обещании?

— Не забыл. — Я улыбнулся.

— У Джоанны светлые волосы, — промурлыкала Сара. — Такие же, как у меня.

Я взглянул в зеркальце.

Кристина внезапно насторожилась.

— Эта Бимбо тоже была блондинка, — обронила Сара, и мороз пробежал у меня по коже.

— Так мне сказали, — продолжала Сара, сияя улыбкой. — Предполагается, она была блондинка. Это правда, Крис? Бимбо, любовница отца. Разве она — не блондинка в моих мнимых галлюцинациях?

— Я ничего об этом не знаю, — пробормотала Кристина.

— Не-ет, вы знаете все, — протянула Сара. — И о моих галлюцинациях тоже. Разве вам не говорили о них?

— Ну… — Кристина пожала плечами.

— Ну конечно, — подхватила Сара.

В машине вдруг стало очень холодно. Растерявшись, я беспомощно тыкался в незнакомую мне приборную доску, пытаясь выключить кондиционер.

— Я так возбуждена, не могу сидеть спокойно, — вздохнула Сара. — Вы понимаете, что значит для меня сегодняшний день? Выбраться из этой могилы, где погребены невинные… О, простите меня, Крис, — воскликнула она. — Я не хотела поносить вашу профессию. Я вас обидела?

— Нисколько, — сказала Кристина.

— Вы же знаете, что я скорее всего не вернусь в «Убежище». Утром я со всеми попрощалась. Анна Порнокоролева страшно расстроилась. Она предупредила меня, что я упускаю шанс сделать блестящую карьеру.

— Она имеет в виду Анну Льюис, — пояснила Кристина.

— Порнокоролеву, — поддакнула Сара.

Очень сдержанно и спокойно Кристина сказала:

— Она не такая, Сара. И вы прекрасно знаете, она не такая.

— Я-то знаю, — кивнула Сара. — Но вот знает ли Анна?

— Анна знает это, — хладнокровно подтвердила Кристина.

— Да, да, я сочинила для нее галлюцинации, так же, как и для себя, — с раздражением сказала Сара.

Кристина молчала.

— А вот и Птичий заповедник. — Сара кивнула на деревянную вывеску над въездными воротами. — Вы когда-нибудь были здесь раньше, Мэтью?

— Один раз, — сказал я. — С Джоанной. Когда она была совсем ребенком.

— Здесь хорошо, — произнесла Сара. — Вам нравится дикая природа, Крис?

— Да, — ответила Кристина.

— Крис ведет очень бурную жизнь, — съязвила Сара. — Не так ли, Крис? — осведомилась она.

Кристина не проронила ни слова.

— Позаботьтесь обо всех этих чокнутых в «Убежище».

Кристина снова ничего не ответила.

— Господи! Как я рада, что выбралась оттуда, — сказала Сара. — Долго еще ехать, Мэтью?

— Минут двадцать.

— Если поедете мимо автозаправочной станции, я бы хотела зайти в женскую комнату. А то хоть здесь опорожняйся, простите мне подобное выражение. Это возможно, Крис?

— Вам следовало заранее сходить в туалет, — заметила Кристина.

— Я и сходила. — Сара взглянула на меня в зеркальце. — Нравится вам, как эти полоумные задирают своих надзирателей? О, как я буду счастлива, когда со всем этим будет покончено. Вы не представляете, как унизительно просить разрешения пописать.

— Вам не нужно было просить разрешения, чтобы помочиться, — возразила Кристина.

— Помочиться — да. Простите меня. Скажите, могу я помочиться, если мы поедем мимо автозаправочной станции?

— Да, конечно, — сказала Кристина.

Сара наклонилась вперед.

— Сейчас мы едем по шоссе Тейлора. Если я правильно ориентируюсь, на углу есть передвижная станция.

Я взглянул на часы на приборной доске.

Было без двадцати шесть.

— Мне не хотелось бы опаздывать, — сказал я.

— Это не займет и минуты, — улыбнулась Сара. — Вот она. Видите?

Подъехав к автозаправочной станции, я нашел место для стоянки возле воздушного насоса.

— Пойду возьму ключ. — Кристина вылезла из машины, прикрыв за собой дверцу.

— Естественно, она меня будет сопровождать. — Сара сделала гримасу.

Кристина была уже в конторе, разговаривала с одним из находившихся там мужчин. Он вручил ей ключ на деревянной колодке. Кристина вернулась к машине, открыла дверцу и предупредила:

— Нам лучше поспешить, Сара.

— Вы собираетесь засечь время, Крис? — спросила Сара, выбираясь из машины. — Вы захватили секундомер?

— Нельзя заставлять врачей ждать.

— Даже врачи должны писать, — сказала Сара. — Ах, извините меня, мочиться.

Они направились к той части здания, где были комнаты для отдыха, повернули за угол и исчезли из поля зрения. Я посмотрел на приборную доску: 5.44. Выключил мотор и вдруг, сообразив, что выключил зажигание, нажал кнопку, опустил стекло со стороны водителя и затем еще раз повернул ключ в замке зажигания.

Часы на приборной доске показывали 5.45.

Я осмотрелся.

Автозаправочная станция находилась на перекрестке шоссе Тейлора и Ксавиер-роуд. От сорок второй автострады нас отделяло миль семь, но могло быть и пятьдесят. Страна сельскохозяйственных угодий осталась далеко позади, к западу от нас, вокруг простиралась дикая природа. По обе стороны от автозаправочной станции вдоль дороги росли пальметто, могучие дубы и сосны. Река Сограсс в Птичьем заповеднике, где обнаружили Джейн Доу — Трейси Килбурн, протекала в двух или трех милях позади, но ландшафт тот же: равнинная местность, покрытая обильной растительностью, — Флорида в своем первозданном виде. Флорида до той поры, пока в нее не вторглись армии строителей со своими бульдозерами.

Я взглянул на приборную доску.

5.47.

И сверил время по своим часам.

«Не займет и минуты», — так она сказала.

Минутная стрелка на часах сместилась к цифре восемь.

Грузовик с клетками цыплят притормозил у автозаправочной станции, остановившись у одной из колонок. Дородный мужчина в испачканной тенниске и голубых джинсах вышел из конторы, сплюнул табачную жвачку на бетон.

— Заправить? — спросил он.

На часах было 5.49.

Цыплята в своих клетках пищали, издавали пронзительные звуки. Ритмично монотонные звуки насоса отмеряли галлоны и секунды.

5.50.

Фермер, владелец цыплят, вернулся в кабину, включил зажигание и уехал. Снова стало тихо.

Я уставился на приборную доску.

5.51.

Я вылез из машины.

Обошел здание, споткнувшись о старые покрышки, сваленные в кучу между женским и мужским туалетом, постучал в дверь женского.

— Сара? — окликнул я.

Никто не отозвался.

— Сара?

Я взялся за ручку. Она повернулась. Я толкнул дверь.

Кристина Сейферт лежала на полу у раковины.

На полу была кровь.

Кровь текла из раны на виске Кристины. Рана — размером с десятицентовую монетку.

Дверь в кабинку была приотворена. Я распахнул ее. Никого.

Сара исчезла.

И с ней — все иллюзии.

Я мучительно размышлял о том, куда же исчезла Сара…

Что она предприняла?

Затаилась ли где-то в Птичьем заповеднике, среди густых зарослей, столь же буйных, как, по-видимому, и ее разум?

Мне не следовало пить, но я пил.

И продолжал «прокручивать» в голове все, что произошло. Снова и снова.

Приканчивая второй стакан мартини, я вспоминал каждое ее слово, каждый жест, пытался расшифровать мельчайшие нюансы ее поведения, анализировал все ее суждения.

Я все еще не верил в ее безумие.

Но она ударила Кристину Сейферт каблуком-шпилькой, острым как стилет.

Могла и убить.

Если она не психопатка, зачем ей это делать? Мы ехали в Южный медицинский госпиталь. Группа врачей, абсолютно непредубежденных, обследовала бы ее, и…

Возможно, подтвердила бы диагноз тех, других…

Я тяжело вздохнул.

И припомнил ее настойчивое требование, чтобы сопровождающим был мужчина. Не планировала ли она бегство с самого начала? Она как будто знала о местонахождении передвижной автозаправочной станции. Неподалеку от Птичьего заповедника. Была ли Сара здесь раньше? Не рассчитала ли загодя, что мужчина не станет сопровождать ее в женский туалет? «Джейк, по крайней мере, не подсматривает за мной, когда я сижу в уборной». Но даже если бы сопровождающим был мужчина, разве он не последовал бы за ней к женской комнате, не подождал бы снаружи? Или там, в туалете, было окно? Не планировала ли она сбежать через окно? Если такое окно существовало. Войти в туалет, — надзиратель-мужчина ждет снаружи, — выбраться через окно и скрыться в зарослях. Ей пришлось изменить свой план, когда в «Убежище» настояли, чтобы с нами поехала Кристина. Сара выбрала туфли на шпильках — не самые подходящие для встречи с людьми, которые будут судить о ее психическом состоянии, но смертельно опасное оружие в руках отчаявшейся женщины. Она напала на Кристину, оставила ее лежать на полу, — Боже, не она ли убила Трейси Килбурн и бросила труп в реку Сограсс?

Звонит телефон…

Это Блум…

Они, должно быть, нашли ее.

Я бросился в кухню, схватил трубку.

— Хэлло?

— Папа?

— Здравствуй, милая, как поживаешь?

— Хорошо, — сказала Джоанна.

— Что ты делаешь?

— Смотрю телевизор. Мама ушла обедать с Оскаром Плешивым.

— Показывают что-нибудь хорошее?

— Разве так бывает? — Она колебалась. — Папа, ты узнал то, что должен был узнать?

— О чем ты, дорогая?

— О… ты знаешь… о школе.

— Ах да, — сказал я. — Правильно…

— Мне не нужно будет уезжать, папа?

Доктор Пирсон утверждал, что я оказал Саре плохую услугу, поддерживая ее иллюзии. Следует ли мне теперь поддерживать надежду Джоанны, что ее не пошлют осенью в новую школу? Должен ли я стать Белым Рыцарем, которым она жаждала меня видеть?

— Папа, — спросила она, — ты уладил это?

Ей было четырнадцать лет.

Я перевел дыхание.

— Дорогая, — сказал я, — я, конечно, поговорю с твоей матерью, но…

— Я думала, ты уже разговаривал с ней.

— Разговаривал. Мы оба — Фрэнк и я — руководствовались соглашением о раздельном проживании супругов.

— Тогда для чего ты опять собираешься говорить с ней?..

— Я поговорю с ней еще раз. Но, милая, если она будет настаивать…

— Не надо так, папа!

— Джоанна, я не могу запретить ей отослать тебя. Нет таких средств.

— Ох, папа! — Джоанна всхлипнула, бросила трубку.

Я смотрел на телефон. Мне было тяжело. Может, позвонить ей? Все же я повесил трубку и вернулся в гостиную. Включил свет повсюду. За окнами легкий бриз раскачивал пальмы. Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.

Я снова вспомнил Сару, наш разговор:

«— Сколько лет Джоанне?

— Четырнадцать.

— О Боже. Почти женщина. Какого цвета у нее волосы?

— Простите, Бога ради, но что у вас за пристрастие к волосам?

— Ну… Ваша жена Сьюзен была шатенкой?

— И осталась ею.

— А ваша подружка Эгги была брюнеткой.

— Да.

— Так какого цвета волосы у вашей дочери?

— Она блондинка.

— Ага. Как я.

— Да.

— Она хорошенькая?

— Я считаю, что она красива.

— А я красивая, как вы думаете?

— Вы очень красивая.

— Красивее Джоанны?

— Вы обе хороши.

— Кто еще должен меня волновать?

— Вы не должны волноваться. Ни по какому поводу.

— Даже из-за Джоанны?

— Конечно, нет. Я хочу, чтобы вы встретились с ней как-нибудь. Когда с этим будет покончено…

— О, как бы я хотела встретиться с ней!»

Я вспомнил ее поцелуй.

Неистовость… агрессивность… гнев… неутоленная страсть.

«Было бы гораздо лучше, если бы вы были преданы мне, Мэтью».

Я отнес в кухню стакан с мартини и взял трубку.

Джоанна всхлипывала, шмыгая носом.

— Как ты мог это сделать?

— Дорогая, если бы у меня была возможность…

— Зачем ты подписал… Это дало маме право…

— Ты говоришь в точности как Фрэнк.

— Это не смешно, папа! — упрекнула меня Джоанна.

— Я знаю. Но, голубка…

— Да, конечно, голубка, — сказала Джоанна, всхлипывая.

— Я обязательно поговорю с мамой. Я уверен, она не захочет, чтобы ты уезжала так далеко.

— Вы оба хотите избавиться от меня.

— Дорогая, мы оба очень любим тебя.

— Ну конечно!

— Мы обсудим это, — сказал я. — Попытаемся придумать что-нибудь.

— Ага.

— Мы это сделаем, доченька.

— Ты обещаешь, что все уладишь?

— Этого я не могу обещать, Джоанна. Но я сделаю все, что в моих силах.

— О’кей. — Она вздохнула.

Но плакать перестала.

— Теперь все в порядке? — спросил я.

— Наверное. — Она помолчала. Затем взорвалась: — Я ненавижу эту сверкающую лысину! Как ты думаешь, почему мама хочет отправить меня в Массачусетс? Чтобы остаться с ним наедине?

— Милая, — сказал я. — Ты бы хотела остаться наедине с Оскаром Плешивым?

Джоанна расхохоталась.

— Я поговорю с мамой, о’кей?

— О’кей, — откликнулась она. — Спасибо, папа, я тебя очень люблю.

— Я тоже тебя люблю.

— Доброй ночи! — Джоанна повесила трубку.

Я вернулся в гостиную, уселся в кресло и осушил стакан мартини. Не приготовить ли еще один? Нет, пожалуй. От всего сердца я желал бы, чтобы Джоанна была сейчас здесь, со мной. Но я в самом деле подписал это проклятое соглашение.

«— Джоанна живет с матерью. Так же, как и я жила когда-то вместе с моей. Верно, Мэтью?

— Да.

— Кстати, где они живут?

— На Стоун-Крэб-Кей.

— Мы будем проезжать мимо их дома?

— Нет-нет.

— Жаль. Я хотела повидать ее. Я чувствую, что уже знаю ее. Вы обещали познакомить нас, Мэтью. Вы не забыли о своем обещании?»

Я не забыл о нем.

Но сомневаюсь, что Сара когда-нибудь встретится с моей дочерью.

Телефон снова зазвонил.

Я вошел в кухню и снял трубку.

— Папа?

Голос Джоанны. Взволнованный, истеричный…

— Папа, кто-то ходит во дворе!

— Что?

— Ты можешь приехать прямо…

Внезапно раздался звон стекла.

— Папа! — отчаянно закричала Джоанна.

Молчание.

Что-то щелкнуло. Трубка легла на рычаг.

«У Джоанны светлые волосы, как у меня… Бимбо тоже была блондинкой, вы знаете… Так мне сказали. Предполагается, она была блондинкой. Это правда, Крис? Любовница моего отца. Разве она не была блондинкой в моих мнимых галлюцинациях?»

Бимбо, любовница отца, была блондинкой, и моя дочь была блондинкой, а я был Белый Рыцарь, преданный Саре.

Она знала, как зовут мою жену.

«Вы называете ее Сьюзен, Сью или Сьюзи?»

И она знала, что моя дочь живет вместе со Сьюзен на Стоун-Крэб-Кей… «Кстати, где вы живете, Мэтью?» Сьюзен была внесена в телефонный справочник.

Через десять минут я был на Стоун-Крэб-Кей.

В доме — темнота.

За домом садилось солнце, окрашивая небо и залив в глубокие цвета крови, красные тона. Я слышал, как бился прибой о берег. Выскочив из машины, я понесся по подъездной дорожке, одолев ее в два прыжка. Машина Сьюзен «мерседес-бенц», которая была когда-то нашей машиной, исчезла. Сьюзен обедала где-то с Оскаром Антермейером, но ни за что на свете не стала бы подвозить его. Машина сгинула. Стекло в кухонной двери было разбито, дверь — распахнута настежь.

После развода я не был здесь желанным гостем. Обычно, заезжая за Джоанной, я останавливался неподалеку и сигналил. Но я знал дом как свои пять пальцев. Ворвавшись на кухню, я сразу нашел выключатель, включил свет.

— Джоанна! — завопил я.

Молчание.

Я обежал весь дом, везде включая свет и выкрикивая имя моей дочери.

Дом был пуст.

Я вернулся в кухню.

Запасные ключи от дома висели на одном из двенадцати крючков нарядной медной вешалки для ключей, которую мы со Сьюзен купили во Флоренции в наши счастливые дни.

Я сам прикрепил эту вешалку к стенке одного из кухонных шкафчиков.

Вешалка была на месте.

Запасные ключи от «мерседеса» должны были крепиться на цепочке, которую я купил на мойке у Ладлоу. Ключи на брелке, изображающем «мерседес».

Ключи исчезли.

Я бросился к телефону — он висел на стене, — и увидел на ковре в гостиной одну туфельку на шпильке.

Туфелька Сары.

На каблуке была кровь.

Кровь была и на ковре в гостиной.

Я сорвал трубку с рычага.

На тумбочке, под телефоном, стояла подставка для ножей. Самый большой нож отсутствовал.

Нож, которым обычно пользуется шеф-повар.

Я быстро осмотрел сушку возле раковины.

Ножа не было.

Руки мои дрожали, когда я набирал номер следователя Блума.

— Оставайся там, — распорядился он.

Но я не остался.

Когда я рванул к своей машине, я заметил вторую туфельку Сары, — она лежала на гравии.

Белоснежка ушла босой.

Она забрала машину моей бывшей жены… мою дочь… и нож для шеф-повара.

Я полагал, что знаю, куда она направилась.

«— А вот и Птичий заповедник. Вы когда-нибудь были здесь, Мэтью?

— Один раз. С Джоанной. Когда она была совсем ребенком.

— Там хорошо».

В тот единственный раз, когда мы были в Птичьем заповеднике, моя бывшая жена Сьюзен не пошла с нами. Она сказала, что птицы, как летучие мыши, могут запутаться в волосах.

Мы пришли в Птичий заповедник среди дня. Я держал влажную маленькую ручку Джоанны в своей.

Ястребы описывали в небе круги.

Но сейчас была ночь.

Фары моей машины выхватили из тьмы буквы, выжженные на балке над входом:

Вывеска на столбе у входа предупреждала:

Цепь, которая загораживала проход между столбами, была снята с одной стороны, справа, и валялась в грязи.

Я переехал через нее.

Будучи знаком с досье Джейн Доу — Трейси Килбурн, я более-менее представлял себе, где было найдено ее тело. Лодочная станция, откуда вдоль по реке отправлялись часовые экскурсии, находилась примерно в двенадцати милях от входа, а тело вынесло на берег милях в пяти от нее. В досье это место именовалось «сторожевой пост № 3». Я взглянул на одометр[21] в тот момент, когда проехал через ворота.

Фары пробивали световые туннели во мраке. Я чувствовал на себе взгляд аллигатора, прислушивался к таинственному шороху крыльев в ветвях деревьев.

Ухала сова.

Грунтовая дорога извивалась между пальмами и мангровыми зарослями, дубами и соснами.

Ощущалась близость реки, мягко плещущейся в тишине ночи.

Я посмотрел на одометр.

Оказалось, я отъехал 8,6 миль от ворот.

Я ехал сгорбившись, ослепленный лучами фар.

Здесь ли они с Джоанной?

А если не здесь, то где?

Вот и лодочная станция, справа. Мой одометр показывает 12,2 мили от ворот. В темноте высвечивается еще одна вывеска — грубая деревянная доска с выжженными на ней буквами:

Если полицейский отчет был точным, я найду «сторожевой пост № 3» милях в пяти от лодочной станции. Если Сара привезла Джоанну туда…

Я боялся додумывать эту мысль до конца.

Он возник внезапно в свете фар — одометр показывал 17,4 мили — деревянное сооружение, вроде нефтяной вышки. Я остановил машину.

Табличка на нижней перекладине гласила:

Тишина.

Единственная тропа справа уходила в лес.

Я снова услышал, как плескалась река…

Я выехал на дорогу.

Не проехав и мили, увидел впереди свет фар. Сердце екнуло.

Джоанна лежала неподвижно. На траве перед «мерседесом».

Сара склонилась над ней, зажав нож в правой руке.

Ее желтое платье все было в пятнах крови.

Голые ноги исцарапаны и кровоточили.

Она обернулась, когда я выпрыгнул из машины.

Лучи фар наших машин скрестились, как шпаги на поединке.

— Сара! — закричал я.

— Нет! Нет!

— Сара, отдай мне нож.

Она сделала шаг ко мне. Свет фар выхватил из тьмы ее ноги и желтое платье, залитое кровью. Нож в ее руке сверкал и подрагивал, как живое существо.

— Я не Сара, — выдохнула она.

Ее глаза расширились. В ярком свете фар они казались совершенно белыми. Глаза без зрачков… Белые, огромные, невидящие…

— Белоснежка, — быстро поправился я, — отдай мне…

— О не-ет, — прошипела она. — Нет, мой дорогой, Аллороза, разве ты не знаешь? Аллороза! — Она бросилась на меня с ножом.

Я никогда не сталкивался с такой грубой и жестокой силой.

Не помню, сколько времени мы боролись в перекрестном свете фар. Я слышал — и это не была галлюцинация — крики птиц, кошмарные вопли Сары, когда она бросалась на меня, пытаясь ударить ножом в грудь. Я удерживал ее руки. Наши тени извивались на земле и ломались на ветках деревьев…

— Алая кровь! — вопила Сара. — Аллороза! — визжала она.

Нож кружил у моего горла, норовил воткнуться в грудь, в лицо.

— Аллороза! — вопила она снова и снова и с такой бешеной энергией кидалась на меня, что я едва справлялся с ней.

Мы стояли, сцепившись в смертельных объятиях, залитые светом фар. Моя левая рука вцепилась в ее запястье, когда она вновь занесла нож. Рука ее дрогнула, губы медленно раздвинулись, обнажая зубы. На меня смотрело безумие.

— Умри же! — прохрипела она и, перехватив нож левой рукой, нацелила острие мне в горло.

Я ударил ее кулаком в лицо.

Ударил с таким ожесточением, с каким никогда никого не бил в своей жизни.

Впервые я ударил женщину.

Сара упала на землю, жалобно скуля.

Я стоял над ней, задыхаясь.

И тут я заплакал.

Итак, игра в вопросы и ответы закончилась.

Вопросов уже не было.

Остались одни ответы.

Я бы совершенно разочаровался в Блуме, вздумай он в тот момент расспрашивать меня о Саре.

Сару отвели в полицейский участок, так как она обвинялась в двух покушениях с отягчающими обстоятельствами — тяжком преступлении второй степени, которое каралось сроком тюремного заключения до пятнадцати лет. Но пока ей предстояло медицинское освидетельствование, а медики еще не появились, когда я прибыл в управление охраны общественного порядка.

Медики, слава Богу, оказались Добрыми Самаритянами. «Скорая помощь» моментально приехала за Джоанной и мной по вызову Блума, который нашел нас в Птичьем заповеднике. Он рассказал мне, что, едва вошел в пустой дом и увидел кровь на ковре, тотчас же догадался, где меня искать. Он обнаружил меня с Джоанной на руках, задыхавшимся от рыданий. Блум надел наручники на Сару (заведя ей руки за спину), а затем уж вызвал по радио машину «Скорой помощи».

Врач из госпиталя Добрых Самаритян успокоил меня, что с Джоанной все будет в порядке. Очевидно, ее ударили не так сильно, как Кристину Сейферт, которая все еще находилась в коме. Может, потому, что Джоанна была ниже Сары, удар пришелся по голове, а не в висок. Завтра утром у нее начнется сильная головная боль, предупредили меня врачи, но все будет хорошо. Разумеется, хорошо настолько, насколько это возможно после удара по голове трехдюймовым каблуком.

Сара находилась в камере для задержанных.

Но она не сознавала этого.

Она думала, что приехала в Южный медицинский госпиталь и ею занимаются тамошние врачи.

Она не узнавала меня.

Считала меня одним из врачей, обследующих ее.

Казалось, она ничего не помнила — где была, как вела себя, что пыталась делать днем и вечером.

Когда Роулз спустился вниз с несколькими чашками кофе, она потребовала, чтобы Черный Рыцарь был удален из помещения.

Никаких вопросов…

Только ответы.

Все они и были даны Сарой в беспорядочном и напряженном монологе. Сара умоляла пересмотреть ее дело, выпустить ее на свободу. Она говорила сама с собой. Говорила с Господом. Ему одному было ведомо, какие демоны терзали ее мозг.

Это было самое печальное повествование, которое я когда-либо слышал.

…И, конечно, он не подозревал, что я слышала их телефонный разговор. Откуда он мог знать? Дома никого не было, когда я вернулась. Он, должно быть, считал себя в полной безопасности и позвонил своей маленькой Бимбо. Чистая случайность, что я узнала о ней и услыхала, что она говорила ему по телефону. О ужас, мой собственный отец! Я положила свои пакеты — я люблю это слово — пакеты, а вам оно нравится? Так мило, скромно, по-английски, не то что грубое, вызывающее американское — свертки…

От одного слова тошнит.

Итак, я сложила свои пакеты на стол в холле: нигде никого, в доме тихо, в золотистом свете плавают пылинки. Девушка не знала, что ей предстоит в этот солнечный августовский день. О, как мало она знала, эта бедная маленькая девственница!

…Сложила свои пакеты и вспомнила, что должна была отвести «феррари» на станцию обслуживания. Ну, да уж слишком поздно сегодня, поеду завтра, часов в девять. Я пошла в библиотеку, чтобы позвонить тем людям, которые обслуживают иностранные марки, хотя сами вовсе не иностранцы, бедняжки, сняла трубку и услышала голоса.

Услышала, как они разговаривают.

Мой отец и женщина.

О Боже, Боже, Боже, что они говорили!

Я стояла ошеломленная, в ужасе от этих непристойностей. Белоснежка побагровела, краска залила ее девичьи щеки. Так же она покраснела, когда он расстегнул «молнию» на брюках, но это было в другой стране, и, кроме того, та девка умерла. Я никогда не любила ездить верхом, это была, конечно, его идея, папина. Милый папа с его блестящими идеями — такими, например, как посадить меня на лошадь и нанять Черного Рыцаря учить меня езде. О, он научил меня, ол-райт, «буду учить тебя, дорогая».

Я стояла там изумленная, растерянная, уничтоженная. Будучи девушкой, как я уже упоминала, я была охвачена стыдом, когда услышала эти страстные слова в жаркий августовский полдень. А если нет, тогда примите во внимание, что это просчет докторов, ученых-физиологов, потому что, как вы легко заметите, я как-то путаюсь относительно того, почему я была заключена в ту, первую Гробницу, когда все, что я сделала, — а что я сделала… почему я оказалась там? Я была невинна, как свежевыпавший снег. Я встала на колени только потому, что он заставил меня это сделать. «Прими меня, дорогая», — сказал он, потрепав Белоснежку по голове. Я перед ним на коленях, черные сапоги, начищенные до блеска, о, какие ужасные вещи говорила женщина по телефону, эти голоса…

Вы знаете, мой отец сказал: «Не то чтобы я ревнив», а она воскликнула: «Ого! Он не ревнив!» Чтобы поддразнить его. Молодой голос. Он называл ее Трейси, он называл ее Распутная Ведьма Трейси, но не упоминал ее фамилии. Трейси и Трейси. О, какие проблемы возникли у меня из-за этого! Как трудно было найти ее после того, как она довела его до сердечного приступа, — о, какие ужасные вещи говорила она ему по телефону!

Белоснежка — в роли невольного соглядатая — приходит к выводу: дорогой папа расстроен из-за того, что Маленькая Бимбо Трейси отправилась в Лос-Анджелес навестить старого друга, не посоветовавшись с Бедным Богатым Папочкой и не предупредив его. Теперь она вернулась, Маленькая Бимбо Трейси, и говорит папе, что он — ревнивый старик, даже в ванную не отпускает ее одну. Такие интимности! Интимный разговор по телефону в то время, как Белоснежка краснеет и бледнеет от нахлынувших на нее чувств, которые невозможно выразить.

Должна ли я теперь выражать их?

Я была в белом в тот день — Белоснежка была в белом, — белое платье, белые туфельки, белые, отделанные кружевами трусики-бикини, неумышленно, к моему удивлению, ставшие мокрыми, когда я слушала их разговор, эти хрипловатые голоса, интимные подробности, которыми они обменивались… Конь бил копытом, стоя позади. Бей сильнее копытом… О! Входи глубже, глубже, глубже, дорогой.

Он протестовал, конечно. Он был наверху, в спальне, которую делил с моей матерью, разговаривал с этой мерзкой потаскушкой, но он протестовал энергично, да, энергично, я должна добавить, он заявил, что вовсе не ревнив по натуре, обычная порядочность, продиктованная ее обязанностью информировать его о своем местопребывании. В конце концов, он оплачивает эти говенные апартаменты, в которых она живет, — такое слово в устах моего отца! — позволяет ей пользоваться машиной, которая принадлежит компании, разрешает ей звонить по телефону Бог знает куда, и, конечно, в Лос-Анджелес, куда она уехала, не сказав ему. И что там за друг, могу я спросить, потребовал он, друг, которого ты навешала? Какой-нибудь старый бойфренд? Он негодовал, возмущался, но не ревновал.

Мои уши горели. Уши Белоснежки горели от стыда. Они горят и сейчас при одном воспоминании об этом сияющем, ласковом дне в августе, за две недели до того, как он умер. Сердечный приступ. Сердце не выдержало. Неудивительно, не правда ли? Страсть, звучавшая в их голосах по телефону… У меня у самой едва не случился инфаркт.

И тогда она сказала — этого я никогда не забуду, — она попыталась утешить его, начала умасливать своего благодетеля, Богатого Папочку Уиттейкера, нежившегося со своей уличной девкой в каких-то апартаментах, стремившегося в эти апартаменты и переживавшего по поводу того, что там происходит.

О Гораций, говорила она. Она называла его «Гораций», — о Гораций, как ты можешь быть таким мелочным! Я изнывала от тоски по тебе, когда была в Лос-Анджелесе. Умираю от желания видеть тебя. Я хочу, чтобы ты-то, что я хочу, — о, ужас!

Она сказала…

О, что она ему сказала!

Белоснежка слушает, трепеща от возбуждения.

Ее отец, ее Гораций, ее богатый щедрый папочка Уиттейкер обещает: он постарается.

Приезжай ко мне, командует Распутная Девка.

Постараюсь, снова говорит он. Раздается резкий щелчок, он вешает трубку наверху, в спальне. Я стояла — Белоснежка… Я стояла, дрожа, в библиотеке, не в силах сдвинуться с места, зажав трубку в руке, — она вдруг вытянулась, стала продолжением моей руки… Трубка и рука соединились, рука из белого пластика… Я пытаюсь высвободить трубку, но она, живая, сопротивляется, отказывается повиснуть на рычаге, она шумит и разговаривает, в ней оживают голоса! Раздаются шаги на лестнице, он спускается вниз, он внял ее призывам? Я встречу его внизу, в холле, посмотрю ему в лицо, Белоснежка и ее отец… Разве был у Белоснежки когда-нибудь отец? Простите меня, медики, вы лечите людей… Я… Я…

Жила некогда бедная вдова в ветхом домишке с двумя дочерьми — Белоснежкой и Аллорозой. Девушек прозвали так из-за цветов — белых и алых, которые росли и благоухали, эти кусты роз… Они расцветали весной, тра-ля-ля!

Точно.

Не было никакого отца, никакой вдовы, но как это было? Извините меня, я все это придумала, все из моей головы, — правда. Она не была вдовой, нет, конечно, нет. Распутная Ведьма не была тогда вдовой — во всяком случае, не в то время, когда были открыты карты в этом загоне для скота, в коридоре, где пылинки и ковер на лестнице неумолимо поглощали наши слова, шепот, шипение: ш-ш-ш, малышка, не плачь.

Я сказала ему: я все слышала.

Он моргнул, он страшно удивился, мой отец, который не был моим отцом и не был также бедной вдовой. И бедность здесь ни при чем. Это обычная проституция — где-то там, в роскошных апартаментах, ведь подумать только — что она ему говорила по телефону! Я сказала ему, что все слышала, повторила все эти отвратительные непристойности, которые она шептала ему. В нашем саду не было розовых кустов. Очень жаль. Такое богатство — и нет роз. Такая бедность, такая обездоленность!

О, я выложила ему все, выложила, выплеснула! Предупредила, что он не должен больше с ней встречаться. Я сказала, что буду наблюдать за ним, сторожить каждый его шаг, следовать за ним день и ночь. Я потребовала, чтобы он покончил с этой преступной связью, с этой потаскушкой Трейси, с этой Распутной Ведьмой — раз и навсегда.

Ты ошибаешься, Белоснежка, — оправдывался он, хотя он не называл меня Белоснежкой и не знал, что я — Белоснежка, — отец не знал своей горячо любимой дочери. Но вопреки тому, что он, заикаясь, бормотал, правда стояла в его глазах, в его мертвых глазах, в его холодных, мертвых, лживых глазах, — он не любил меня. О, еще не мертвый — я, конечно, знаю разницу между фактом и фикцией, фантазией и реальностью, — как он мог быть мертвым, если я говорила с ним, убеждала, умоляла его прекратить эту ужасную связь, угрожала ему, да, — хотя нет, тогда еще — нет.

Я не угрожала ему тогда.

Все еще была середина августа. Здесь так жарко в августе, разве вы не знаете, духота на лестнице с покрытыми ковром ступенями, у небольшого бассейна в испанском дворике, ты хочешь писать, Сара? — нет, конечно, нет, у меня уже мокрые штанишки. Кружевные трусики Белоснежки были совершенно мокрые, когда она разговаривала со своим отцом.

Угрозы… Но я не виновна в его смерти, он не был мертв — прости меня, отец, я согрешила, — угроз не было до сентября. День труда. Третье сентября. Почему он называется День труда? Это праздник в честь уймы женщин, изнемогающих от страданий в родильных домах? Как, должно быть, страдала моя мать, Распутная Ведьма, производя на свет Белоснежку. Позже дорогой папочка вручил свою Белоснежку Черному Рыцарю. Черные Рыцари, оба черные как ночь, м-м-м, вот так. Можно ли было ожидать, чтобы черные люди оказались белыми? Я была совершенно изумлена, когда он оказался белым. Ну конечно, невинное создание, всего двенадцать лет. Ему следовало бы быть черным. «Проглоти это, дорогая», — сказал, но я не смогла.

Я была в белом купальном костюме, бикини.

Я грелась на солнце у бассейна, вода в заливе плескалась о сваи, плескалась… О, что она говорила ему по телефону! Эти голоса! Белоснежка лежала на ослепительном солнце в своем белом бикини. Был День труда, но что за труд в особняке Уиттейкеров? — только апатия и похоть. Я не должна этого говорить. Он мой отец, Черный Рыцарь, с его густыми черными волосами, в коротких черных плавках, «проглоти это, дорогая»… Он лежал рядом со мной в шезлонге. Мать, с задатками Распутной Ведьмы, ушла в дом за лимонадом, так как был День труда. Да и слуги отсутствовали. Господи, помоги им. Я сказала ему, я проверяла его, понимаете, потому что у меня не было доказательств… Говорю ему: мне известно, что он все еще встречается с этой Ведьмой Бимбо. Он глядит на меня своими мертвыми, холодными, лживыми глазами и говорит: «Нет, Сара», — мое имя на его лживых губах вызывает во мне отвращение — он надеется, что я проглочу его явную ложь, убеждает меня: «Нет, Сара, я перестал с ней видеться». Я сказала ему, все еще проверяя его, что он лжет, я знаю — он лжет, пригрозила открыть все матери. Она как раз выходит из дома, приближается к нам. Моя угроза, но не моя вина. В том, что случилось, нет моей вины.

Она выходит к нам во внутренний дворик через застекленные двери.

Она несет серебряный поднос с кувшином лимонада. Солнечный луч дробится, окрашивая кувшин в желтый цвет. Я окликаю ее: «Мама, есть кое-что, о чем ты должна знать», — нож ему в сердце! Он хватается за сердце, смотрит на меня, глаза широко раскрыты — прости меня, отец, я согрешила, — и плачет: «Нет, Сара», — его последние слова, мое имя у него на губах — его последнее слово, так как в следующее мгновение он уже мертв. Но, конечно, он не умер, он все подстроил, чтобы меня привезли сюда и представили таким высокообразованным джентльменам… разве не он способствовал моему освобождению из Гробницы для Невинных, куда меня поместили против моей воли… Это она убила его, слова, которые она произнесла по телефону… эти голоса, которые я услышала по телефону. Она убила моего отца, она, шлюха, Распутная Ведьма Трейси!

Я обдумывала, как мне найти ее.

Отец оставил завещание. Премьер-министр, Министр права, прочитал мне его.

Я задавала себе вопрос: как мне найти Трейси?

Я слышала их голоса по телефону.

Ее имя эхом отзывалось в моем мозгу день и ночь.

Трейси.

Та, что убила его. Осмелившись произнести эти слова по телефону.

И, конечно, он оставил ей состояние, неважно, что написано в завещании. Там, где есть завещание, там есть и способ обойти его, и, в конце концов, я слышала эти интимности по телефону, я слышала голоса, я все еще слышу их голоса. Он должен был оставить ей значительную сумму — вы не согласны? У него были основания, не так ли? Поэтому я должна была найти ее, вы понимаете? Белоснежке следовало отыскать средство, с помощью которого можно найти ее, — вот что занимало мысли Белоснежки день и ночь. Найти Трейси, обвинить ее, заставить мучиться, отправить обратно, в ад, откуда она вырвалась, изрыгая своим дыханием смрадный запах серы, исторгая непристойности, — разве позволено говорить такие вещи по телефону?

Мне пришло в голову — я знаю, вы считаете меня психически ущербной, но, конечно, мои доводы, рассуждения тогда, в сентябре, были рациональны и хладнокровны, вполне разумны, — мне пришло в голову, достопочтенные сэры, уважаемые исследователи, что должны быть некие бумаги, документы, записи, хоть что-нибудь! В его столе, в библиотеке! Какой-то ключ к ее личности, ее местонахождению. Естественно, она не вхожа в общество, которое по меньшей мере с неодобрением относится к телефонным звонкам, убивающим людей. Я имею в виду — убившим его бессмертную душу; человеку в его возрасте, хоть и крепкому для своих лет, такому красивому, — делать похотливые, бесстыдные, мерзкие предложения! О мой Черный Рыцарь, ты — лжец, мошенник, притворщик, ты никогда не любил меня!

И вот в потайном ящике стола, в библиотеке — застекленные двери открываются в испанский дворик с бассейном; золотые рыбки плещутся, расцвеченные солнечными бликами, зеленые занавеси на окнах прикрывают темные дела. Белоснежка втайне занимается взломом и грабежом, обшаривая стол своего отца, ее бедная мать, вдова, где-то на встрече садоводов, в нашем саду нет роз, такая жалость. И находит! Находит ключ. Тень Сэма Спейда… Соскребается краска с Мальтийского сокола…[22] Черный Рыцарь разоблачен! Ноги из пластика, золотые рыбки в бассейне — из пластика. Все из пластика — кругом пластмасса и фальшь, единственная подлинная ценность — в улике, в ключике! Ты обречена, Трейси, здесь твое имя и адрес. Белоснежка раскрыла твое имя, обнаружила твой адрес в рухляди, что хранилась в потайном ящике в столе Черного Рыцаря.

Трейси.

Но… Но не совсем.

В короткой записи, памятке для себя быть может, он начертал знакомое, уменьшительное: «Трейс». Своей собственной рукой. Черного Рыцаря. Рукой Черного Рыцаря он творит черные дела, впрочем, неважно. А пониже — пониже «Трейс» — нацарапаны карандашом слова: «„Морской пейзаж“, 5 июля».

Двадцать седьмое сентября… Прости меня, отец, я согрешила.

Пистолет моего отца.

Нож появится позже.

О, должна ли я повторять все это? Я уже рассказывала об этом раньше, сто раз, в разных формах, леди говорит на разных языках. Твой язык, бэби, отдай его мне. Почему я здесь? Когда он придет, чтобы вызволить меня отсюда? Когда он придет? Я устала от репетиций. Я устала и раздражена от попыток.

«Попытайся еще раз, дорогая».

Белоснежка знает, где «Морской пейзаж», она читает газеты, дом находится на набережной Шорохов, она не дура, Белоснежка.

Я взяла оружие из нижнего ящика стола, где он держал его, — большой черный пистолет.

В вестибюле, в адресной книге, не было никакой Трейси. Пистолет лежал в сумке, висевшей на моем плече. Я надела желтое платье, пистолет был тяжелый, оттягивал сумку, давил на плечо — неси этот груз, неси эти муки. Где она? Не совершила ли я ужасной ошибки? В офисе директора-распорядителя — черная девушка. Белоснежка робко обращается к ней. Я ищу девушку по имени Трейси, говорит Белоснежка. Яркая черная девушка, делает ли она с черными мужчинами то, что однажды вынуждена была сделать Белоснежка, стоя на коленях перед Черным Рыцарем? Жеребец, охваченный страстью, ржет и бьет копытом по земле, когда она принимает его. Но припомните, она не приняла, не проглотила его, не смогла.

Сейчас она проглатывает свой страх. Чтобы черная девушка не узнала о большом черном пистолете в сумке на плече. Но нет, она почти не смотрит, не подымает головы от своих дел. Трейси Килбурн, говорит она рассеянно, квартира 106. И скрепляет печатью смертный приговор.

Я знаю, Белоснежка звонит, все мы звоним в дверной звонок. Слышно, как внутри, в квартире, звонки повторяются. Дверь распахивается. На ней красное платье, на Распутной Ведьме, схваченное поясом по талии. Она босая, Аллороза, в своем ярком красном халатике, и волосы мокрые, такая свеженькая, завершила утренний туалет, любовница моего отца, его Распутная Ведьма, шлюха, его Аллороза в своем алом одеянии, с золотистыми локонами, волосы такие же, как мои, она блондинка, как и я, он сделал хороший выбор, Черный Рыцарь.

Я направила на нее пистолет. Она не вскрикнула, потаскушка. Возможно, она уже имела дело с оружием, вы же знаете этот тип людей, они путаются с самыми отчаянными парнями. Я сказала ей, что моя машина внизу и я хочу, чтобы она поехала со мной. Прежде чем мы вышли из квартиры, я прихватила с собой нож из кухни. Я точно знала, для чего мне нож. Я знала также, куда собираюсь поехать. Птичий заповедник — вы согласны? — вполне подходящее место, чтобы ощипать этого цыпленка, убить эту пташку, маленькую птичку моего отца. Птичий заповедник — идеальное укрытие, так как именно там они набрасываются на блондинок в верхних этажах домов, сворачивают головы пташкам. Я в ужасе от этих пташек и никогда не прощу им и этому ужасному Альфреду Хичкоку.[23] Он потом подтянул брюки, спасибо, дорогая, все было очень мило.

Она была послушной, эта наглая сука.

Я держала ее под прицелом. Она знала, что я без колебаний спущу курок.

И пыталась поговорить со мной, урезонить меня.

Она вела машину, я позволила ей отвезти себя на свою собственную казнь. Пистолет на моих коленях был направлен на нее, нож был в сумке.

«Куда мы едем?» — спросила она.

Я сказала — куда.

Эхо от их голосов отдавалось в моей голове.

Мы миновали ворота, уплатили за вход, она не пыталась заговорить с человеком, который собирал деньги, — знала: я буду стрелять. Я заранее предупредила ее об этом, и она, по-видимому, полагала, что у нее есть какой-то шанс, что она сможет уговорить меня… Впрочем, она не знала, кто я такая, не подозревала, что я здесь для того, чтобы отомстить за смерть моего отца, вызванную ее словами по телефону. Эти голоса…

Парк был переполнен в тот день. О, кто помнит эти мелкие подробности — время, место, обстоятельства, кому до этого дело, и разве это имеет значение для вас, джентльмены? Где-то в полдень. Чуть раньше, чуть позже? Но, во всяком случае, было слишком много народа. Не сделала ли я ошибки, доставив ее сюда? Мы все ошибаемся, Господи, — прости меня, отец, я согрешила. И все-таки на таком огромном пространстве должно найтись местечко, — или нет?

Вокруг нас люди ездили на велосипедах.

Плыли по реке на каноэ.

Отправлялись на экскурсию на лодках.

Я велела ей ехать дальше.

«Веди машину», — сказала она.

Но Белоснежка приказала ей остаться за рулем.

И Аллороза поехала.

И вскоре — ибо на свете есть Бог, и он откликается на мольбы девственниц — открылась дорога. Сторожевой пост, а за ним — грунтовая дорога. И ни души. Здесь не было людей. Мы проехали — о, какое это имеет значение? — пятнадцать, двадцать миль от входа. Я слышала крики птиц, которых боялась. Но я знала, что нужно делать. Я велела ей свернуть с дороги. Она повиновалась.

Мы вышли из машины на берегу реки.

Река была глубокой, после дождей, которые пролились в тот месяц.

Она сказала: «Послушай…»

Голоса…

Я подняла пистолет.

Тяжелый, черного цвета.

Она сказала: «Подожди минуту…»

Голоса.

Мой палец на спусковом крючке.

Она спросила: «Кто ты?»

«Белоснежка», — ответила я и выстрелила ей в горло.

Я отрезала ей язык, прежде чем бросить в реку.

Так много крови.

Отрезала ей язык, потому что ей не следовало говорить такое моему отцу по телефону.

«Я хочу, чтобы ты пришел ко мне, опустился на четвереньки и лизал мою киску, пока я не приму тебя всего».

Бедлам — сумасшедший дом.

«А» — высший балл в американских школах — отлично.

Бенши — дух, вопли которого предвещают смерть (ирл., шотл. фольклор).

Солнечный пояс — так называются южные штаты США, к которым принадлежит и Флорида.

«Красношеие» — обидное прозвище сельских жителей — с «красной», загорелой от работы шеей; неотесанная деревенщина, провинциалы.

Пять футов девять дюймов.

Новая Англия — северо-восточный район США, включает штаты: Мэн, Вермонт, Нью-Хэмпшир, Массачусетс, Коннектикут и Род-Айленд.

Бринк — край, грань.

Роберт Редфорд — известный американский киноактер.

Джеки Онассис — Жаклин Кеннеди, жена трагически погибшего президента США Джона Кеннеди; во втором замужестве — Онассис.

Здесь обыгрывается известная песня «Битлз», навеянная местом, где была похоронена Элинор Ригби.

Ортодонты — стоматологи, изучающие неправильности строения зубов, способы их лечения.

Кардинал — птица из семейства дубоносов.

Электра — в греческой мифологии дочь Агамемнона и Клитемнестры. Такова одна из версий ее происхождения. При известном различии в оттенках основным содержанием образа Электры, в частности, у афинских трагиков V века до новой эры, — является поглощающая все ее существо жажда мести убийцам отца ее Агамемнона.

Эдип — в греческой мифологии сын фиванского царя, впоследствии сам сделавшийся царем Фив; ему было суждено убить своего отца и жениться на собственной матери.

Топлес-клубы — увеселительные заведения, в которых танцовщицы выступают с обнаженной грудью. «Ап Фронт» — букв.: открытый фасад.

Уоллбангер — прошибатель стен.

Меч Эксалибур — меч короля Артура, обладающий сверхъестественной силой.

Гэтсби — главный герой романа Скотта Фитцджеральда «Великий Гэтсби».

Аллитерация — в оригинале сочетания слов: cause и curse.

Одометр — прибор для определения пройденного расстояния.

Сэм Спейд — герой известного романа Д. Хэммета «Мальтийский сокол», частный сыщик.

Имеется в виду известный фильм А. Хичкока — «Птицы».