Ночью, когда эти ублюдки подстрелили Вирджила, была такая же гроза.

Темно, темнее, чем внутри сжатого кулака, струи дождя хлещут с востока, хлещут наотмашь, невидимые, пока их не осветит вспышка молнии.

Уайатт Эрп не особо замечал за собой склонность к рефлексии, но сейчас он понял, что чаще всего воспоминания пробуждаются от схожей погоды. А что тогда, в Тумстоуне? Почти сорок лет назад? Эта толпа трусов подстерегла Вирджила, работавшего инспектором и делавшего обычный полуночный обход. Они избили его и искалечили ему левую руку своей картечью. Своим предательством.

Сейчас Уайатт сам был в засаде, и его ночные прогулки едва ли были похожи на работу инспектора. Хотя у него в кармане и был жетон частного детектива, подарок от друзей из полиции Лос-Анджелеса, для которых он иногда выполнял кое-какие дела.

Не такие, как это.

Мотель Лоумэна в северной части шоссе Сан-Фернандо представлял собой дюжину глинобитных домиков, крашенных в розовый цвет. Два ряда по шесть домиков по краям засыпанного гравием внутреннего двора, крошечные прудики, временами отражавшие белые вспышки молний. Сегодня была среда, а тогда, в понедельник, покрытые зеленью предгорья Вердаго были освещены оранжевым закатным солнцем, придававшим величественный вид этой, по сути, маленькой убогой деревушке, в которую приезжали на свидания.

К ночи холмы превратились в неясные силуэты, темные плечи, поднятые, чтобы укрыться от хлещущего ливня. Уайатт и сам чувствовал себя так же.

Чертово семейное дело.

Не слишком благородное занятие для мужчины, не так ли? По крайней мере, в Городе Ангелов «медные значки» давали ему настоящие поручения — поймать типов, находящихся в розыске, если они сбежали в Мексику, не придавая это огласке, надавать пинков тем, кто незаконно захватывает участки в округе Сан-Бернардино. Черт, в конце концов, он получил лицензию частного детектива, только чтобы ублажить комиссара полиции Льюиса! Уайатт никогда не собирался заниматься частной практикой, не говоря уже о том, чтобы рыться в чужих спальнях, будь они прокляты.

Но поползли слухи, что сам Уайатт Эрп, Великий Старый (ради бога!) Лев из Тумстоуна, занялся ремеслом детектива, и любые случайные клиенты могут найти его прямо в его бунгало, которое он арендовал на Семнадцатой улице.

Но эта работа пришла не от случайного клиента. Она была, можно сказать, безвозмездной, такой, которую делают только для друга. У него за всю его жизнь было слишком мало настоящих друзей, и если один из них просил что-то сделать, то Уайатт Эрп был не из тех, кто отказывает друзьям.

Он встал за стволом пальмы. Дерево раскачивалось, но Уайатт стоял ровно. Потом он стал посередине между этим тропическим суррогатом дерева и автомобилем «Модель Т» цвета морской волны, который одолжил ему Уильям С. Уайатт научился водить машину очень давно, но никогда не имел своей. Засунув руки в карманы черного дождевика и натянув широкополый черный «стетсон» так, чтобы получше прикрыть ворот, он стоял. Худощавый, ростом метр восемьдесят пять, с выдающимися, словно у апачей, скулами, немигающим взглядом небесно-голубых глаз, белоснежными седыми волосами и аккуратно подстриженными усами, Уайатт Эрп выглядел лет на пятьдесят пять. Но ему было уже семьдесят.

В такую погоду человек, подобный Эрпу — легендарному стражу порядка, игроку, охотнику на бизонов, золотоискателю и противнику индейцев, пережившему больше кровавых разборок, чем можно было бы себе представить даже на Диком Западе, — должен был бы корчиться, лежа в кровати, от пульсирующей боли в суставах и множества старых ран.

Если бы, конечно, его хоть раз ранили.

Уайатт Берри Стэпп Эрп, много раз попадавший в перестрелки с пьяными ковбоями, знаменитыми бандитами, нос к носу столкнувшийся с Клэнтонами и Мак-Лори в перестрелке у О. К Коррал, побывавший в бесчисленных стычках с индейцами, конных погонях за угонщиками скота и грабителями дилижансов, чьи братья, Вирджил и Морган, были застрелены на улицах Тумстоуна, до сих пор, за всю свою долгую жизнь, не получил ни одного пулевого ранения.

В тот раз в стычке с Кудрявым Биллом Брошисом Уайатт переплыл через стремнину с чертовым патронташем, обмотавшимся вокруг коленей. Он был настоящей мишенью, стреляя из шестизарядника в ответ на выстрелы ружья Билла, и что? В тот раз он был близок к провалу, как никогда. Полы пальто были порваны в клочья, в лохмотья пулями, лошадь погибла. Как, впрочем, и Кудрявый Билл.

Уайатт никогда не брал с собой оружие, если, конечно, не выполнял обязанности инспектора или не транспортировал крупную сумму денег. Это однажды поставило его в неловкое положение, когда капитан полиции, отвечавший за безопасность, был вынужден разоружить бывшего инспектора с Фронтира, который должен был выйти на ринг в качестве рефери в бою между Фитцсиммонсом и Шарки в 96-м году.

Тем не менее вся эта призовая охота по поручениям лос-анджелесских легавых заставила его достать из шкафа свой длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра. Громоздкий старый дружок был в хорошем состоянии. Когда-то, во времена Додж-сити, «кольт» подарил ему писатель, автор дешевых рассказов, чудак, черпавший из воспоминаний Уайатта сюжеты для своих произведений, а потом ни единого слова не написавший о нем самом!

В любом случае, Уайатт ценил это оружие, особенно удобство прицеливания, которое гарантировал ствол длиной двадцать пять сантиметров. Но носить его в нагрудной кобуре было чертовски неудобно. Поэтому сегодня он прицепил на левое бедро удобную кожаную кобуру, чтобы доставать «кольт» перекрестным движением, как это обычно делают пограничники. Как привык делать он сам.

Он вспомнил своего давно умершего друга-игрока, и уголки губ дрогнули, изобразив нечто, похожее на улыбку. Большинство людей ненавидели Дока Холидэя, горького пьяницу. Но черный юмор Холидэя всегда веселил Уайатта.

«Тебе было бы скверно в этой сырости, Док, — мысленно сказал Уайатт своему другу. — Ты бы кашлял, как школьница, первый раз в жизни глотнувшая виски».

«Спасибо огромное, Уайатт, но я люблю дождь, — ответил бы Холидэй, растягивая слова в своем акценте южанина. — Что ты вообще знаешь о виски и школьницах, а?»

Свет в домике номер четыре все еще не зажегся. Уайатт счел, что было бы грубо прерывать парочку во время столь интересного занятия. Он подождет, пока они закончат. Это будет по-христиански.

Чуть больше недели назад он пришел в дом Билла Харта в западном Голливуде. С точки зрения кинозвезды, дом можно было бы назвать вполне скромным — несколько лошадей в корале под навесом и конюшня размером не больше, чем бунгало Уайатта. Бывший помощник инспектора и звезда вестернов сидели в кабинете Харта, стены которого были уставлены книгами о прошлых днях и памятными вещами в стеклянных ящиках, настоящими, бережно хранимыми шестизарядниками, ружьями для охоты на бизонов и всякими безделушками, оставшимися от индейцев сиу.

Над большим каменным камином, в котором весело потрескивали дрова, висела картина Ремингтона, изображавшая военную команду «Блэкфут» верхом на лошадях. Не по сезону холодный для Калифорнии апрельский день почти оправдывал то, что был зажжен камин, и Уайатт не винил друга-актера в том, что он ублажает себя. Большие удобные кожаные кресла с массивными деревянными подлокотниками были развернуты к огню.

Сильно загоревший Харт — а Уайатт мгновенно подмечал такие вещи как опытный игрок в карты — с его длинным узким лицом и жесткими ястребиными линиями носа и глаз вполне подходил под типаж стрелков и индейцев, которых он так часто играл в кино. Ростом на дюйм выше Уайатта, такой же мускулистый и подтянутый, Уильям С. Харт отлично смотрелся на экране, но ему было за пятьдесят, и он уже не был молодым исполнителем главных ролей.

Но Билл был по-прежнему помешан на лошадях, и лишь на так называемых «вестернах» с его участием Уайатт мог досидеть до конца картины.

Харт не был единственным другом Уайатта, актером, здесь, в Голливуде. Был еще Том Микс. Но этот дурачок Микси всю дорогу одевался в дурацкие детские костюмы с белыми шляпами, и Уайатт не желал тратить время на такую ерунду. Хотя на лошадях Том ездил даже лучше, чем Харт. Не то чтобы вся эта джигитовка имела отношение хоть к чему-либо, кроме вздора вроде «Шоу Буффало Билла на Диком Западе»… Старый Дикий Запад Билла Харта был куда ближе к истине — хорошие парни рыгали выпивкой, больше дрались на кулаках, чем стреляли, резались в карты, жевали табак (и плевались им), а в одежде актеров не было ничего вычурного, разве что у девочек в салуне.

Конечно, Уайатту всегда хотелось поучаствовать в фильме в роли платного консультанта, и он несколько раз работал в этом качестве и с Миксом, и с Хартом. Жизнь его нынче была слишком небогатой, чтобы отказываться от редких предложений, поступавших либо из Голливуда, либо из полиции Лос-Анджелеса.

На Харте была клетчатая рубашка с сочетанием оранжевого, зеленого, белого и черного цветов, джинсовые брюки, перетянутые широким кожаным ремнем, отделанным бирюзовым бисером, и коричневые кожаные сапоги с тиснением. Уайатт же был одет в простую белую рубашку без галстука, серые брюки с черными подтяжками и черные полуботинки.

Серо-голубые глаза Харта под мощными темными бровями, казалось, были обращены внутрь. Жесткие линии и углы его лица подчеркивал мигающий свет от камина — единственного источника освещения в кабинете.

Мелодрама — конек таких парней, как Харт, и Уайатт не мог заставить его играть по своим правилам.

— В том, что касается женщин, я дурак, — сказал Харт.

— Большое поле деятельности, — заметил Уайатт.

Харт посмотрел в глаза друга.

— Я не хотел сказать, что я… волочусь за кем попало.

Уайатт с трудом сдержал улыбку. Из всех артистов, каких он знал, а знал он многих, начиная с Эдди Фоя, игравшего Комми-Кью в Додже, и заканчивая Чарли Чаплином, проигравшим ему в «фараон» с месяц назад в мелкой, слегка шулерской игре, Уайатт не встречал ни одного актеришки, столь же пуритански воспитанного, как Билл. Немного выпивки и никаких безумных вечеринок, еще лишь покер — вот и все грехи, это для звезды-то.

Но оплошности его на этом не заканчивались. Харт имел дурную привычку влюбляться в своих партнерш по фильмам, а последней даже предложил жениться на ней.

— У меня появились сомнения, — признался Харт.

— Лучше сейчас, чем потом.

— Я… я ненавижу слушать сплетников. Ты же знаешь, какой злобной может быть мельница слухов в этом городе.

Уайатт кивнул.

— Так что, наверное, я должен бы проигнорировать те гадости, которые говорят о Милли, но… Уайатт, ведь некрасиво, что я сомневаюсь в ее искренности?

— Нет.

— Когда вчера вечером мы ужинали у Муссо и Фрэнка, я сказал, что, возможно, нам следовало бы проводить побольше времени вместе перед тем, как мы официально объявим о нашей помолвке… Сам понимаешь, подальше от всех этих операторов и прочих соблазнов киношной суматохи.

— Ага. Вся эта суматоха может подождать.

Глаза и ноздри Билла расширились.

— И ты знаешь, как Милли на это среагировала?

— Нет.

— Она прикрыла свою руку — руку, на которой было надето кольцо с бриллиантом, подаренное мной! Как будто я вознамерился сдернуть его с ее руки! Она сказала, что если я собираюсь ставить ее в неловкое положение, выставлять дурой перед всеми, еще посмотрим, что скажут об этом юристы и репортеры.

— Какая лапочка.

Харт сглотнул и тяжело вздохнул. Намного более эмоционально, чем он позволял себе на экране.

— Я заверил ее, что у меня ни в мыслях, ни в сердце не было такого, чтобы отвергнуть ее чувства.

— Это ее успокоило?

— Да. Наверное, да.

— …и во сколько тебе обошлось это кольцо?

— Три тысячи.

Харт произнес «три тысячи» с той же легкостью, что и «три бакса».

Уайатт скрипнул креслом, повернувшись в нем.

— Билл, что я могу сделать для тебя?

— Я, о… хотел бы, чтобы ты помог мне распутать этот узел каким-нибудь пристойным способом.

Уайатт кивнул.

— Ты когда-нибудь интересовался ее прошлым?

Харт покачал головой.

— Она говорила, что родом из Чикаго. Говорила, что деньги для нее — не проблема, ее отец занимается переработкой мяса.

— Неплохо, — сказал Уайатт, приподняв бровь. — Это может означать многое. У него может быть собственный скотный двор или фабрика. Или он может быть простым придурком, протирающим пол на бойне.

Харт повернулся к очагу. Пляшущие огни освещали его мрачное лицо колеблющимся светом, словно пародия на мелькание света на киноэкране.

— Я не хочу оскорбить или ранить ее.

Уайатт промолчал. Судя по всему, эта девка сама хотела совершать подобное по отношению к Харту.

С болью во взгляде Харт снова посмотрел на Уайатта.

— Постарайся сделать это… поделикатнее.

Уайатт с трудом удержался, чтобы не напомнить Харту, что когда он был слугой закона в Уичито, Додж-сити и Тумстоуне, инспектор Эрп был известен столь же безграничной деликатностью, как и преступники, размахивавшие револьверами, которых он ловил.

Вместо этого он немного наклонился вперед. Жар от огня был сильноват, но он заговорил:

— Это будет стоить пару сотен. Мне самому надо двадцать пять в день, а еще копам, которые бегают получше такой старой лошадки, как я, за информацию.

Харт отмахнулся.

— Хорошо, — сказал Уайатт, выпрямившись и сложив руки на груди. — Если вопрос не в деньгах…

— Не в деньгах.

— …то у меня есть предложение.

— Давай. Любое.

Актер дал согласие на выполнение плана, и теперь, спустя несколько дней, стоя между пальмой и «Фордом» и бесстрастно глядя сквозь жемчужины капель дождя, Уайатт готовился завершить этот план. Свет в окне домика наконец-то зажегся.

Он тихо пересек засыпанный гравием дворик, стараясь не наступать в лужи. Его черная «рыба» (так на тумстоунском жаргоне называли дождевики, бог знает, как давно) застегивалась на металлические кнопки. Он на ходу расстегнул их, и полы дождевика волочились вслед за ним, а белые вспышки молний из последних сил старались его выдать.

Он на пару секунд остановился на пороге домика под козырьком. Дождь лил косо, и козырек слабо защищал от него, но, по крайней мере, можно было повернуться к этим жидким пулям спиной так, чтобы осталось сухое пространство шириной в вытянутую руку. Уайатт достал из-за пояса большой конверт и вынул из кармана брюк ключ от двери.

Он держал конверт в левой руке, а ключ, стоивший ему (вернее, Биллу Харту) пятерки, отданной ночному дежурному мотеля, был в правой.

Открыв замок, Уайатт толкнул дверь, и в этот момент громыхнул гром. Вероятно, парочка в кровати села бы от удивления, даже если бы этого не случилось.

— Сидите, где сидите, — сказал Уайатт, захлопывая дверь, но не поворачиваясь к ним спиной. — И слушайте.

Дождь стучал по занавешенным окнам, и эхом ему отдавались капли воды, падавшие с плаща Уайатта на добротный деревянный пол.

Комната не представляла из себя ничего особенного — стены покрыты серой шершавой штукатуркой, пейзажный снимок пустыни с кучей кактусов, висящий над двуспальной кроватью. Темный деревянный комод справа от Уайатта без зеркала, пара ночников-торшеров с желтыми абажурами, один включен, другой — нет. Дверь в ванную, вплотную к спальне, открыта, сквозь нее виден слив, а унитаза не видно. Одна из типичных комнат мотеля, в которой едва хватает места, чтобы обойти кровать с обеих сторон.

Милли сжалась в комок и отвернулась к стене, сидя спиной к своему агенту, Филу Гроссу, который откинулся на поднятые к изголовью подушки, куря сигару и читая «Вэрайети». Вернее, он читал и курил до этого момента. Газета упала ему на колени, слегка прикрыв его клетчатые красно-белые трусы. На нем была спортивная футболка и черные носки с подвязками. Сигара в его рту поникла, словно опавший член.

Уайатт старался, чтобы его член не выказал очевидного интереса к Милли, в конце концов, он же профессионал, хотя, если бы он сделал это, его было бы не в чем обвинить. Милли, как и Гросс, сидела поверх белья, и на ней была лишь кружевная кремовая сорочка, не слишком сильно скрывавшая ее красивую фигуру с кожей персиково-сливочного цвета, достойную киношной женщины-вамп типа Теды Бара.

Неудивительно, что Билл ее выбрал.

Гросс уступал в привлекательности своей партнерше по домику, но Уайатт подметил, что парень неплохо выглядит для агента. Невысокий, но с мускулистым торсом, мужественные черты лица, темные волосы, еще покрытые муссом после недавнего визита в парикмахерскую. Руки и ноги волосатые.

Все это Уайатт разглядел примерно за полсекунды.

— И кто же ты такой, мать твою? — изрек Гросс, оглядев Уайатта с ног и до «стетсона» на его голове. — Дикий Билл Хикок?

— Нет. Уайатт Эрп.

Продолжая сидеть в кровати, Гросс картинно поднял брови. Сигара, наконец, вывалилась у него изо рта. Он смахнул ее на пол, разбросав искры.

Милли, обычно не слишком скромная девушка, сейчас схватила Гросса за руку и украдкой поглядывала на Уайатта, словно боясь задержать на нем свой взгляд дольше секунды.

— Это тот стрелок! Тот друг Билла из Тумстоуна! — заговорила она.

Уайатт сделал шаг вперед, держа в руке конверт.

— Посмотрите на это, — сказал он, бросив конверт на кровать.

Гросс схватил конверт, вскрыл его и достал фотографии. Милли села рядом, поджав ноги. Ее хорошенькие коленки словно подмигнули Уайатту, когда она подползла поближе к своему агенту и принялась смотреть фотографии, как ребенок — цветной воскресный комикс. Ее полная грудь под сорочкой колыхалась, будто тоже желая посмотреть.

— Это… — сказал Гросс, подняв взгляд и посмотрев слегка удивленно. Он говорил с явным облегчением. — Мы просто выходим из машины. И входим в один из этих домиков.

— И выходим, — добавила Милли, сосредоточенно нахмурившись.

— Я не занимаюсь съемками в спальне, — сказал Уайатт. — Но этих снимков хватит, чтобы понять, что здесь происходит.

Он сделал еще один шаг, подойдя к краю кровати. Вода все еще капала с него.

— Эти фотографии все объясняют.

Милли схватила фотографии, села, скрестив ноги, и принялась более внимательно рассматривать их. Гросс неторопливо встал с кровати, затушив босой ногой позабытую сигару. Он был в трех шагах от Уайатта.

— И что же они объясняют, дедуля?

Гроссу тридцать, может быть, тридцать два. Рост метр семьдесят пять, может, семьдесят семь. Вполне крепкий и мускулистый парень. Возможно, играл в гандбол, или теннис, или даже немного боксировал.

— Сам знаешь, сынок. Ты обул Билла Харта, который ничего плохого не сделал этой девочке, разве что дал ей возможность сниматься в кино.

Грянул гром и задребезжали стекла.

— В суде это не пройдет, — заявил Гросс, жестом показав на фотографии, которые рассматривала Милли, будто желавшая найти в них скрытый смысл. — В конце концов, я — агент мисс Моррисон. У нас могли быть приватные деловые беседы, что вполне объясняет эти фотографии.

Уайатт удостоил его кивка головой.

— Для суда это не сойдет. Чего не скажешь о вашей жене.

Глаза Гросса сузились, и он сделал шаг вперед.

Уайатт поднял руку.

— Стой на месте. Дело вот в чем. Ты решил облапошить Билла Харта. Эта девочка вышла бы за него замуж, потом развелась, и ему бы пришлось платить за все это. Не говоря уже о том, какая ей была бы выгода от упоминаний в прессе.

— От развода не бывает выгоды…

Уайатт снова поднял руку.

— Уверен, она уже придумала историю, которую можно будет рассказать на бракоразводном процессе и от которой волосы встанут дыбом. О том, как Билл избивал ее или принуждал к извращениям. Она хорошая актриса, и ей бы поверили.

Милли посмотрела на Уайатта, будто собираясь сказать «спасибо» за похвалу, но опомнилась и нахмурилась.

— Итак, о чем мы договоримся, — продолжил Уайатт. Его речь была вежливой и неторопливой. — Вы получаете негативы этих фотографий, а мы обещаем не предавать дело огласке.

— Обещаете? — презрительно переспросил Гросс.

Уайатту было плевать на тон, которым говорил с ним этот мужчина.

— Если мисс Моррисон не станет настаивать на том, чтобы мистер Харт исполнил свое обещание жениться на ней, у нас нет причин, чтобы ставить в неловкое положение ее или вас, мистер Гросс.

Агент задумался.

— А еще мистер Харт просил передать, что вы можете оставить себе бриллиант на память, — сказал Уайатт актрисе.

Ее глаза блеснули.

— Правда? Я… должна оставить его себе?

— Делайте, что пожелаете. На ваше усмотрение.

Агент сделал два шага вперед. Теперь он был от Уайатта ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. От него пахло бриолином.

— Послушайте, мистер Эрп, — сказал он, улыбаясь. Так могла бы улыбаться змея. — И вы, и я знаем, что Уильям С. Харт стоит много больше, чем просто бриллиант.

— Конечно. Но вы и мисс Моррисон стоите значительно меньше.

Глаза агента расширились, и он оскалил зубы. Схватив Уайатта за воротник дождевика, он толкнул его, стукнув о дверь.

— Послушай, старик, — начал Гросс. Запах «Сенсена» из его рта перекрыл запах бриолина. — Ты не можешь угрожать мне. Это шантаж, и скажи этому старому хрычу Харту, что если он настолько…

То, что произошло в следующий момент, произошло слишком быстро, чтобы агент это увидел. Но он это почувствовал. Без сомнения.

Уайатт молниеносно выхватил правой рукой из висевшей на левом боку кобуры длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра. Вылетев из-под дождевика, револьвер боком ударил по скуле агента, столкнувшись с нею с болезненным глухим стуком.

Уайатт увидел, что у мужчины закатились глаза, прямо, как подковы в игровом автомате. Правую сторону его лица залила кровь, и он упал у края кровати беспорядочной грудой плоти и нижнего белья.

Глаза Милли раскрылись едва ли не шире ее рта. Актриса продолжала сидеть, скрестив ноги, с коленями, выглядевшими мягче плюшевого медведя. Фотографии все еще были у нее в руках и на коленях.

— Ты сможешь его уговорить? — спросил ее Уайатт.

Она кивнула.

— Я… я… я…

— Ты, малышка?

— Я никогда еще не видела такого большого.

Она имела в виду револьвер.

Уайатт убрал оружие.

— Можешь оставить это себе, — сказал он, имея в виду фотографии.

Лежащий на полу Гросс начал подыматься.

Уайатт присел. Мужчина был вполне в сознании, чтобы понять, что ему говорят.

— Ты знаешь, как можно уладить дело с мистером Хартом. Это первое. А вот второе. Если ты еще хоть раз до меня дотронешься, мистер Гросс, тебе придется улаживать дела со мной.

Агент сглотнул комок, потом еще раз сглотнул.

— У вас не будет проблем со мной, мистер Эрп. Скажите Харту… скажите Харту, что его условия просто отличные.

— Рад был иметь дело с вами, — проронил Уайатт, поднимаясь. Не сдержавшись, он коснулся кончиками пальцев края «стетсона», прощаясь с девушкой в сорочке, сидевшей на постели. — Мадам.

И вышел наружу, где продолжала бушевать гроза.

Когда черное такси подкатило к бордюру перед бунгало, которое арендовал Уайатт Эрп, пассажирка что-то сказала водителю, расплачиваясь с ним, не покидая заднего сиденья. Затем таксист вышел наружу и открыл ей дверь, даже коснувшись при этом рукой козырька. Видимо, чаевые были щедрыми, поскольку, вернувшись за руль, водитель продолжал ждать женщину, глядя, как поднимается она на веранду, где сидел на жестком стуле Уайатт с книгой на коленях и собакой у ног.

Она была одета вполне по нынешней солнечной, но прохладной апрельской погоде и весьма современно — белая соломенная шляпка, шелковое платье кораллового цвета в белый горошек с широкими рукавами наподобие кимоно. Талия была затянута атласным поясом, спереди которого фиговым листком болталась черная сумочка. Белые гольфы. Белые туфли.

Она была достаточно рослой, чтобы носить все это, и достаточно стройной. Правда, вдвое старше, чем следовало бы. Если честно, то ей уже было шестьдесят. Уайатт все думал, что же это за маскарад, будь он проклят, пока она подымалась по ступенькам.

Маленький шпиц сел и замахал пушистым хвостом, наблюдая за посетительницей одним глазом. Второй он потерял в схватке с двумя загнанными в угол крысами на медном руднике Хэппи Дэйс пару лет назад. Собачку звали Эрпи, и то, что шпиц не рычал, было хорошим знаком… или должно было быть таковым, поскольку самому Уайатту очень хотелось зарычать.

— Кейт, — сказал он.

Не то чтобы поприветствовав ее, просто вслух заявил, что заметил и узнал.

Она остановилась.

В этом наряде женщина смотрелась глуповато, но она действительно очень хорошо сохранилась, вытянутый овал ее лица все еще был гладким и светящимся. Черт, ей всегда удавалось следить за собой…

— Уайатт, — произнесла она своим певучим голосом, слегка искаженным акцентом, который сама Кейт именовала венгерским. Что-то вроде того, как говорить со ртом, набитым гуляшом.

— Я могу отпустить такси?

— Никто тебе не мешает.

— Я бы хотела поговорить с тобой.

— Как всегда.

Она повернулась и кивнула водителю. Тот кивнул в ответ и резко рванул с места. Он прекрасно знал, что в этом небогатом районе, застроенном оштукатуренными деревянными бунгало и покрытом слегка подстриженной травой, не стоит рассчитывать на клиентуру. Здесь живут старики, целыми днями сидящие на верандах.

Когда женщина поднялась на последние ступеньки, Уайатт наконец-то встал. Эрпи вилял хвостом, вывалив язык, его глаза горели. Вернее, один глаз.

Уайатт жестом показал на жесткий стул.

— Садись на мой, — сказал он, направившись к креслу-качалке, которое обычно занимала его жена.

Кейт будто знала это.

— О, а Сэди дома?

— Вернется после полудня. Пошла за покупками.

Вернее, поиграть. В Сан-Бернардино, на «Большом Красном Вагоне», поиграть в покер в задней комнате какого-нибудь отеля. Но это никого не касается.

— Жалко, — сказала Кейт. — Было бы очень здорово повидаться с ней.

Уайатт знал, что повидаться с Сэди, возможно, было самым последним из желаний Кейт. Две женщины не встречались никогда. Он прекрасно понимал, что эта старая кошелка в новых шелках лишь пытается соблюсти вежливость.

Кейт кокетливо переступила через последние две ступеньки и опустилась на стул, подбирая платье. Она положила сумочку на деревянные дощечки позади себя. Уайатт поднял кресло-качалку, развернул его в сторону гостьи и поставил в такое положение, чтобы оно стояло неподвижно. Он не слишком любил любимое кресло своей жены.

— Удивлена, что ты узнал меня, — сказала Кейт.

Не узнать ее было бы сложно. Носатая Кейт Элдер, гражданская жена Дока Холидэя, имела запоминающиеся черты лица, однако не обладала настолько изрядным носом, как можно было бы заподозрить, исходя из ее прозвища. Ее еще называли «Носастой» Кейт, что было, пожалуй, более точным. За привычку совать свой нос куда ни попадя.

По правде, у нее был заметный нос, длинный, но не слишком, да и глаза ее отвлекали внимание от носа. Даже в ее нынешнем возрасте ее глаза были темно-синими и искрящимися до сих пор. Рот постоянно кривился в легкой девичьей улыбке (с годами лишь стали тоньше губы). Проклятие, ее лицо было слишком гладким для ее возраста.

В 1880-х у нее были густые черные волосы, и даже теперь, спустя несколько десятилетий, в них не было очевидных признаков седины, или об этом позаботилась хна. Сейчас волосы были заколоты назад, но он видел, как струятся они по ее спине.

Она положила руки на колени.

— Ведь это было достаточно давно.

— Двадцать пять лет назад, — ответил он. — Рок Крик, Колорадо. Ты вышла замуж за кузнеца, Джорджа, как-там-его. Что с ним?

— Я с ним развелась. Он слишком много пил.

Уайатт был слишком воспитан, чтобы сказать, что Кейт питает склонность именно к такого рода людям.

— Ты читаешь книгу, — сказала она, заметив, как он положил на перила веранды толстую книжку небольшого формата в красном переплете.

— Не надо этому так удивляться.

— Что это?

— «Гамлет». Друг посоветовал.

Билл Харт.

Похоже, это ее удивило.

— И что ты о ней думаешь?

— Этот Гамлет был очень разговорчивым парнем. В Канзасе он бы долго не прожил.

— Скорее всего, — согласилась она, глянув на дом. Когда она говорила, он посмотрел на ее мелкие белые зубы. Судя по всему, не протезы.

— Какой изящный маленький домик. Очаровательный.

— Не очень. Я арендую его.

Он переделал гостиную в спальню, поставив там большую раскладную кровать конструкции Мерфи, кухней стал отгороженный занавесью угол с плитой и мойкой, а ванная была столь крошечной, что там едва умещались душ, слив и туалет. Но все-таки немного лучше, чем дешевая комната в мотеле. Например, у Лоумэна.

— Все это временно, — заверил он свою гостью.

Удача еще повернется лицом к Уайатту. Так было всегда.

— Слышала, что у вас с Сэди рудник по дороге в Видал, — дружески проговорила Кэти, стараясь поддержать беседу. — Что ты работаешь на руднике и ищешь залежи вдоль Колорадо зимой, а остальное время проводишь здесь, в Лос-Анджелесе.

Он посмотрел на ее лицо, ожидая увидеть выражение невинности, предполагавшееся при таком вопросе.

— И откуда ты это знаешь, Кейт?

— Ну ведь ты копаешь неподалеку от Паркера, в Аризоне, не так ли?

Он кивнул.

— Я живу в Дос Кабезос; на самом деле, я провела в Аризоне многие, многие годы. Там не было тайной, кто я такая, вернее, кем я была. Люди спрашивали меня о тебе. Как ты поживаешь. Они предполагали, что мы друзья.

— Люди часто предполагают разные глупости, не правда ли, Кейт?

Она опустила взгляд и заметила шпица, сидящего у ее ног и глядящего на нее своим единственным, но ярким глазом, в надежде привлечь внимание. Пушистый хвост болтался из стороны в сторону. Кейт наклонилась вперед и почесала его за ушами и вдоль загривка.

Затем она посмотрела на Уайатта, более дружественно, чем следовало бы.

— Я слышала, что ты снова занялся работой детектива. Как когда-то, во времена Уэллс-Фарго.

Он вздохнул.

— Есть немного, — признался он.

— Я подумала, не сможешь ли ты сделать кое-какую работу для меня.

Эрпи поднялся на своих тонких ножках, тронув лапой ее чудесное шелковое платье.

— Эрпи, — жестко проронил Уайатт.

Пес посмотрел на хозяина, увидел его строгий взгляд, уныло повесил нос и отправился на место. Достигнув его, он свернулся в клубок у ног Уайатта. Без особой охоты, но он сделал это.

Кейт засмеялась.

— Итак, Уайатт, все, как всегда — все подпрыгивают, стоит тебе гавкнуть.

Сэди этого не делает, но он промолчал об этом.

— Даже Док бегом бежал выполнять твои команды, — сказала она, стараясь произнести это как можно мягче, но не смогла скрыть горечи.

— Я не смог организовать его похороны, — сказал он.

Смешно было извиняться за то, что произошло тридцать лет назад. Но так уж получилось.

Она удивленно и резко глянула на него, но немедленно смягчила взгляд.

— Ты не смог прибыть вовремя, а я не могла достать лед. Как бы то ни было, ты и Док уже попрощались, примерно за год до этого, как я понимаю.

Уайатт был в Денвере, играл, он остановился в отеле «Виндзор» вместе с Сэди. Док узнал, что Уайатт Эрп в городе, и приехал повидаться со своим старым товарищем. Двое мужчин сели в вестибюле и завели разговор, правда, Док больше кашлял, чем разговаривал. Проворный приятель Уайатта всегда был худощав, но сейчас он стал совсем похож на скелет.

— Не могу больше, — сказал тогда Док. Его глаза и щеки ввалились, но усы были подстрижены идеально. — Хотел еще разок тебя повидать, Уайатт.

— Странно…

— Что?

— Если бы ты не спас мою задницу тогда в Додже, я бы здесь не сидел. И, черт подери, Док, я никак не могу отплатить тебе за это.

Глаза у Дока были влажными, очевидно, от недомогания.

— Ты отплатил мне за это много раз, Уайатт. Просто своей дружбой.

Неожиданно Док обнял его. Уайатт удивился.

Затем прославленный стрелок неуверенно поднялся на ноги и с трудом слегка поклонился.

— Я еще увижусь с тобой, но, надеюсь, не слишком скоро… если учесть, куда я направляюсь.

И Док ушел, слабой, но быстрой походкой. После этого Уайатт понял, что ему надо вытереть глаза носовым платком. Мокрые, будто у чертовой бабы.

А вот эта чертова баба в платье кораллового цвета, что бы она там ни делала, а ошибалась она неоднократно, тоже любила этого человека. Конечно, Носатая Кейт частенько выражала свою нерушимую привязанность, выслеживая его, устраивая пьяные драки, тряся у него перед носом револьвером, когда он замахивался на нее ножом, и так далее. Вряд ли были в мире два других человека, которые бы столь размашисто раскачивались от любви к ненависти и обратно, как это делали Док и Кейт.

В каком-то смысле вина за то, что Док Холидэй и Кейт Элдер встретились, лежала на брате Уайатта, Джеймсе.

Джеймс и его жена Бесси держали салун, и у них в те далекие дни были и проститутки. Кейт была одной из их грязных голубок, совершенно нахальная в свои двадцать с небольшим. Джеймс и Бесси повезли ее (и полный фургон других девок) в Форт-Гриффин. Док, «работавший» за игровым столом, сразу обратил внимание на Кейт, сообразительную, хорошо выглядящую и хорошо образованную девушку, говорившую с этим неуклюжим, но очаровательным европейским акцентом.

Кейт проявила свой характер по отношению к Доку в этот же вечер, когда в салуне Шэнси дела вышли из-под контроля. Док играл в покер с местным игроком, Эдом Бейли, и Бейли начал мухлевать, прихватывая карты из битых. Док уличил Эда, и тот выхватил свой шестизарядник, а Док полоснул его ножом поперек груди.

Эда сочли умирающим (впоследствии он выжил, но тогда это было неочевидно), и начальник полиции города поместил Дока под домашний арест в отеле Плантера. Позднее, когда Уайатт услышал обо всем этом, он решил, что начальник подставил Дока, поскольку в камере ему было бы куда как безопаснее, а в отеле местная толпа линчевателей могла без труда добраться до арестованного.

Но храбрая Кейт устроила пожар в амбаре неподалеку, и пока охранявшие Дока люди спешно брали на себя роль пожарных, красивая маленькая шлюха проскользнула в отель, отвлекла единственного оставшегося охранника и вывела Дока наружу, где их поджидали лошади.

Или что-то в этом роде, по крайней мере, именно так Док часто и с помпой пересказывал эту историю. Кейт отказалась признаться в том, что спасла Дока, назвав историю выдумкой, но Уайатт верил Доку. В конце концов, если Док сказал о чем-то, что оно белое, значит, оно белое, даже если Кейт будет утверждать, что оно черное.

— Если ты живешь в Аризоне, — сказал Уайатт своей гостье, которая слегка покачивалась, сидя на его стуле, — то что ты делаешь в Лос-Анджелесе?

— Возможно, я приехала, чтобы обратиться к тебе.

— Просто, чтобы со мной увидеться.

— Чтобы увидеться с тобой и спросить насчет работы для детектива.

— В Аризоне все детективы заняты?

Ее небольшой рот дернулся в улыбке, но глаза остались напряженными.

— Это такая работа, которую… просто… просто не поручишь первому попавшемуся детективу.

— Тогда найди детектива в Лос-Анджелесе. А где надо работать?

— Где-то… где-то в Нью-Йорке.

Уайатт даже не нашелся, что на это сказать.

Она подвинулась вперед, крепко сжав ладони между коленей. Улыбка исчезла, но нервозность во взгляде осталась. Когда Кейт оказалась ближе к нему, он разглядел морщины вокруг глаз и над верхней губой. Все равно она хорошо выглядит для такой пожилой дамы.

— Док и я… ты же знаешь, последние шесть месяцев мы были вместе в отеле в Гленвуд Спрингс…

Уайатт кивнул и заговорил как можно мягче:

— Я знаю, что ты была у его кровати. Что ты ухаживала за ним. Что ему было хорошо с тобой, и я благодарен тебе за это, будь я проклят.

Она опустила взгляд и кивнула с отсутствующим видом.

— Спасибо, — произнесла она очень тихо.

Затем она замолчала, казалось, на целую вечность. Секунд на тридцать. Шпиц храпел. С улицы доносился шум, сосед в квартале отсюда играл на пианино «Авалон». Играл плохо.

Уайатт поднял бровь.

— Кейт? — спросил он ее.

Она сглотнула.

— Я не просто… ухаживала за Доком, Уайатт. У меня… у нас… есть сын.

— Какого черта! — проронил Уайатт, моргнув.

— Док не знал о нем. Ему не нужны были дети ни от меня, ни от кого-то еще. Он считал себя чем-то вроде… темного духа, считал, что лучше бы, чтобы род Холидэев прервался.

Это вполне в его духе.

— Когда он умер, я ждала ребенка, — продолжала она. — Ты же знаешь, что мы были женаты, не так ли?

— Да, — сказал он.

Он знал, что она заявляла об этом. Док, конечно, все отрицал. Бог не благословил то, о чем договорились Кейт и Док.

Несмотря на его заверение, она принялась защищаться:

— Мой сын не незаконнорожденный! Я хочу, чтобы ты знал это. Моя жизнь начиналась негладко, я потеряла родителей во время эпидемии гриппа в Дэвенпорте, в Айове. Я сбежала из дома опекунов на речном пароходике и зарабатывала на жизнь своей задницей, когда мне едва исполнилось шестнадцать, Уайатт Эрп! Шестнадцать, когда я доставляла удовольствие крепким мужикам, таким, как ты!

— Это было так давно, — сказал он, думая, что это уже похоже на жалобу. — Незачем осуждать кого-то за это.

В самом деле, ведь Уайатт был одним из ее клиентов — черт, она же была «работницей» жены его брата, временами называвшейся фамилией Эрп! Но это было до их встречи с Доком, их дружбы и всех дел, какие завязались у Дока с Кейт.

Она коснулась рукой лба, покрытого тенью от широких полей шляпки.

— Я… прости, Уайатт. Я не говорила об этом никому, кроме Джона. Никому из тех, кто был с нами в те времена.

— Джон? Ты имеешь в виду… Дока?

— Я имею в виду Джона. Джона — младшего.

Уайатт наклонился вперед, его глаза сузились.

— Это тот голубоглазый ребенок, который был с тобой в Рок Крик? Я думал, это ребенок того парня, Джорджа.

Она кивнула и тут же отрицательно помотала головой.

— Джордж принял мальчика, когда взял меня в жены. Джонни шел в комплекте. Возможно, это и было причиной того, что этот ублюдок-пьяница так меня колотил.

— Так под какой же фамилией вырос мальчик?

— Моей девичьей — настоящей, Харони. У него есть свидетельство о рождении, где он записан, как Джон Генри Холидэй, но оно хорошо спрятано. В любом случае, Джордж отказался дать мальчику свою фамилию. Он… он однажды избил и Джонни. Нажрался, а меня под рукой не было, ну и выместил всю свою мировую скорбь на моем маленьком мальчике. Это стало одной из причин, по которым я ушла от него.

Сын Дока Холидэя.

Уайатт прожил с Сэди многие годы, они были хорошей парой, но бездетной. Временами Уайатт, выросший в многодетной семье, где было пять братьев и две сестры, считал свою и Сэди жизнь в чем-то ущербной, но отсутствие ребенка сильно облегчало их кочевой образ жизни. Сам себе хозяин, сказочно свободный — его это устраивало. Даже сейчас, когда ему стукнуло семьдесят.

— Он хороший мальчик, Уайатт. Хороший мужчина. Знаешь, я живу неплохо. Около двадцати лет назад я нанялась домохозяйкой к богатому вдовцу. Мы… сблизились. Мы не поженились, но я живу с ним и забочусь о нем. У меня есть все, чего только может желать женщина.

— Рад за тебя, Кейт.

Она едва улыбнулась, будто посылая ему поцелуй.

— Мой… моего благодетеля зовут Джон, как Дока… как нашего сына. И он сразу принял моего мальчика. Всегда искал, чем он может помочь ему, чтобы тот вырос хорошим мужчиной.

— Ну это просто здорово, Кейт.

Даже несмотря на улыбку и все хорошие слова, было видно, что уныние не покидает ее.

— Мой сын всегда был талантлив, как его отец, — продолжила она. — Всегда был первым учеником в классе. А другой мой Джон, мой благодетель Джон, отправил моего сына учиться на зубного врача в Денвер.

— Ха! Младший тоже стал дантистом?

Она с трудом улыбнулась.

— Уайатт, это моя ошибка. Он всегда хотел знать побольше про своего настоящего отца. Я сказала ему, что его папа был джентльменом-южанином, образованным человеком, профессионалом… доктором-стоматологом. И мой мальчик с самого детства хотел пойти по стопам отца.

— Что ж, думаю, это бы порадовало Дока.

Она сморщила лоб, и даже в тени шляпы стали видны морщины, выдававшие ее настоящий возраст.

— Уайатт, Джонни никогда не знал, что его отцом был Док Холидэй. Я описывала ему вымышленного Джона Харони, который и был Доком, в некотором смысле… Доком, который не заразился туберкулезом, который не имел ничего общего с игрой, выпивкой и… такими женщинами, как я. Который держал в руках только инструменты дантиста, а не ножи, шестизарядники и ружья. Док, свободный от всех своих ошибок, но переполненный своими заслугами.

— Мальчик имеет право знать, кем был его отец, — проговорил Уайатт, нахмурившись.

Ее взгляд снова стал жестким.

— Знаю. Знаю. И… теперь он это знает.

— Кто-то рассказал ему?

— Я, Уайатт, — мрачно ответила она. — Наконец-то я сделала это.

Уайатт задумчиво хмыкнул.

— Почему ты решилась на подобное?

Кейт судорожно сглотнула, протянула руку к черной сумочке, положила ее на колени, рывком раскрыла ее и выудила оттуда большой белый носовой платок без единого следа вышивки. Абсолютно утилитарный.

И сейчас его предназначение было в том, чтобы она могла разрыдаться, прикрывшись им.

Уайатт смотрел на ее рыдания, и ему стало неуютно. Сосед играл на пианино «В поисках проблеска надежды», а Эрпи встал на лапы и с сочувствием взирал на плачущую гостью. Шпиц тайком пробрался со своего места у ног Уайатта к Кейт и устроился у ее ног.

Наконец, когда слезы подошли к концу, Уайатт спросил, не хочет ли она стакан лимонада или чего-нибудь покрепче.

Она покачала головой, закачались и поля шляпы.

— Уайатт, извини, что я… потеряла самообладание.

Для родившейся за границей Кейт определенно хорошо знала слова длиной больше трех слогов.

— Знаешь, пару лет назад Джонни женился на милой девушке по имени Пруденс. У него была врачебная практика в Бисби, и он встретил ее там. У ее отца большая скобяная лавка в деловом квартале. Очень прибыльная. Для Бисби. Девочка училась в пансионе для девушек, где-то на востоке, приехала домой и встретилась с Джонни в танцзале при Первой методистской церкви.

— Методисты теперь устраивают танцы? Времена меняются.

— Это была кадриль после собрания. Ничего греховного, Уайатт Эрп. Но там они и встретились. Они купили себе прекрасный небольшой домик с просторным двориком и штакетным забором.

— Белым?

— Ты дразнишься. Он был белым, как и дом. Пруденс была его ошибкой, хорошенькая, как цветок, но слабенькая. Прошлым летом… прошлым летом…

Она снова подняла к глазам платок, но на этот раз ей удалось не разрыдаться. Она просто высморкалась, абсолютно прилично, как истинная леди, извинилась и продолжила:

— Прошлым летом Пруденс умерла родами. Ребенок, девочка, тоже умер.

Уайатт шумно выдохнул.

— Извини.

— Джонни очень тяжело воспринял это, можешь себе представить, — сказала она, собираясь рассказать ему, как именно.

Но Уайатт уже не слушал ее. Его мысли были далеко — там, где они бывали очень редко и куда он отнюдь не стремился. Он вспомнил себя у постели своей юной невесты, Уриллы. Ему было двадцать два, ей — двадцать, прекрасной стройной темноволосой девушке с шаловливой улыбкой и серьезными карими глазами. В Ламаре, штат Миссури, где он получил свою первую работу юриста. У отца Уриллы там был отель, а у него и Уриллы — собственный небольшой домик со штакетным забором.

Примерно через год после их свадьбы она умерла от тифа вместе с их младенцем-сыном, едва появившимся на свет.

— Уайатт? Уайатт, ты меня слышишь?

— Да. Да. Джонни очень тяжело переживал эту потерю.

Кейт уставилась в никуда.

— Он начал пить. До этого он почти ни капли в рот не брал, а теперь… теперь он жил в салунах и пил, пока его не вышвыривали на улицу. Он… он потерял свою практику. Все думали, что это до тех пор, пока он не утихомирит свое горе, но шел месяц за месяцем, и его тесть наконец-то связался со мной. Он сказал, чтобы я приехала и пожила с моим мальчиком. Чтобы помочь ему уйти с этого ужасного пути.

— И ты приехала к нему.

— Приехала, — сказала она, закрыв глаза. — И совершила ужасную, ужасную ошибку.

— Ты сказала ему, что он — сын Дока.

— Я… я сказала ему, — продолжала она, не открывая глаз. — Я сказала Джонни, что выпивка погубила его отца. Что его отец был чудесным человеком, умным, талантливым врачом, который сдался перед своими демонами, когда мир обернулся против него.

— Кейт, Док умирал. Он был слишком болен, чтобы заниматься врачебной практикой, и, боже правый, женщина, ты сама спаивала его, стакан за стаканом.

Она резко открыла глаза.

— Думаешь, я сама этого не знаю! Я не хотела, чтобы мальчик пошел моей дорогой… по крайней мере, не в первой ее части. Я ухитрилась выбраться из того мрака, Уайатт. Я хотела уберечь его, чтобы он вовсе не попал туда!

Уайатт вздохнул.

— И как твой Джонни среагировал на эти новости насчет своего происхождения? — спросил он.

Ее улыбка имела мало отношения к тому, чему обычно улыбаются.

— Это дало ему новую цель. Он сказал мне, горько, как кофе без сахара, что он в точности сделал то, чего я от него хотела, — пошел по стопам своего отца! Он продал дом, собрал все свои сбережения и принялся играть.

— И проиграл все, — невесело усмехнулся Уайатт.

— Нет! — сказала она. Ее глаза блеснули. — Если бы это произошло, все эти ужасы закончились бы.

Она в отчаянии покачала головой.

— Он столь же талантлив, как его отец. Он может держать в голове весь расклад, может на взгляд определять характер тех, с кем он играет, и он может выигрывать у лучших из них.

— Да уж, будь я проклят! — воскликнул Уайатт, чуть не сказав, что Док гордился бы своим сыном по праву.

— Скорее всего, именно ты и будешь проклят, Уайатт Эрп, но я не согласна с тем, чтобы был проклят мой Джонни, — проговорила она, подавшись вперед. Она глядела с мрачной серьезностью. — Если ты выберешься отсюда, поговоришь с ним… разочаруешь его во всей этой жизни в салунах, в романтике жизни игрока… Он слышал про это, кто же не слышал? Он знает, что ты и его отец были лучшими друзьями. Что вы стояли бок о бок, глядя в лицо смерти. Может, он послушается тебя.

— Это… это и есть работа в Нью-Йорке?

— Да.

Она снова рывком открыла сумочку и вытащила толстую пачку купюр, перевязанную лентой.

Уайатт изумленно поднял обе брови.

В ее улыбке было что-то похоронное.

— Я думаю, это может подстегнуть тебя. Тут пятьсот долларов, Уайатт. Еще я оплачу поезд и отель, и можешь рассчитывать на щедрую оплату счетов за еду и мелкие расходы.

Уайатт постарался забыть о деньгах.

— Какого черта мальчик Джонки ввязался в дела в Нью-Йорке?

Она издала звук, выразивший все ее отвращение ко всему этому.

— Когда он оказался там, то попал на игру в покер с высокими ставками в отеле «Сент-Фрэнсис» с известным игроком по имени Арнольд Рот.

— Арнольд Ротштайн, — поправил ее Уайатт.

— Да, правильно, Ротштайн. В любом случае, Джонни выиграл в карты ночной ресторан, как я понимаю, неподалеку от Бродвея, фантастический расклад, который, похоже, дела в «Лонг Брэнч» за пояс заткнет. Мой единственный сын высоко забрался, Уайатт, он превратил эту забегаловку в то, что они называют «нелегальный кабак».

Закон Волстеда, восемнадцатая поправка, был утвержден в июле прошлого года, но вошел в силу всего несколько месяцев назад. 16 января, если быть точным.

Уайатт кивнул.

— Этот «сухой закон» сделал многих людей богатыми, — сказал он.

— А еще он сделал многих людей мертвыми, — невесело добавила она. — Конкуренция ужасная. Нью-Йорк полон гангстеров, а Джонни пошел в отца с этим его девизом «будь проклята смерть» — он смеется в ответ на угрозы убить его, идущие от этих итальянских скотов, которые пытаются… как это?..

— Наехать.

— Да. Наехать. Правильно, — сказала она, понежившись в кресле. — Я говорила об этом с Бэтом по междугородному телефону.

Бэт Мастерсон, лучший друг Уайатта из тех, кто остался в живых, многие годы назад променял Запад на Восток и сейчас с успехом вел колонки спортивных новостей в крупных нью-йоркских газетах.

— Бэт? А он-то тут каким боком?

— Он постоянно держит меня в курсе дела. Ты же не думаешь, что Джонни станет разговаривать о таких вещах со своей матерью, правда?

— Это идея Бэта, чтобы ты сюда приехала?

— Скажем так — он не был против. Он сказал, что Джонни угрожают самые опасные из всех опасных людей. Бэт сказал… как же он это сказал? Сказал, что эти мешки с потрохами, «Черная Рука», поставили Джонни «на контроль».

Глаза Уайатта сузились. Он знал, что на жаргоне это означает «приговорить к смерти».

— Ты сделаешь это, Уайатт? Ты поедешь?

Уайатт Эрп, единожды в жизни погрузившийся в месячный запой, когда он потерял свою жену и сына, который в те мрачные дни украл лошадь, за что его едва не повесили, ответил:

— Да, я поеду… Кстати, Кейт, а как зовут этого ублюдка из «Черной Руки»?

— Альфонсо Капоне, — ответила она.

— Впервые слышу, — сказал Уайатт, пожав плечами.

Если бы вперемежку с пальмами не стояли телефонные столбы, это сошло бы за Багдад. А может быть, смерч поднял в воздух мавританский дворец и перенес в Лос-Анджелес, поставив его между Первой и Второй улицами. В любом случае, кричаще красные и хаотично стоящие здания на авеню Санта-Фе с их башенками, шпилями и золотым центральным куполом стали воротами на Восток для Уайатта Эрпа. Но он отправлялся туда не на верблюде и не на ковре-самолете: этот трюк должен был провернуть поезд «Калифорния Лимитэд», курсирующий по железной дороге «Этчисон, Топека и Санта-Фе Рэйлвэй», и начинался он под сводами, на которых висела вывеска «Станция Ла Гранде».

Уайатт, в черном костюме с галстуком-самовязом и в черной фетровой шляпе, был больше похож на пастора или, быть может, агента похоронного бюро, когда он с саквояжем из крокодиловой кожи шел сквозь толчею, царящую на станции. Здесь были разодетые богатые жены, тащившие под руку полусонных мужей в безупречно сшитых костюмах, и самые бедные мексиканцы и индейцы в пончо и тонких хлопчатобумажных робах. Внутренность станции не выглядела столь же сказочной, здесь не было видно танцовщиц из гарема, хотя хорошенькие официантки в белых передниках из ресторана «Харви Хаус», находившегося в вестибюле, делали все, чтобы искусить путешественников ароматами блюд, почти столь же привлекательными, как и они сами.

Поскольку ему предстояло сесть на поезд, отправлявшийся в 1.10 пополудни, Уайатту предстояло поужинать в вагоне-ресторане, который тоже был частью ресторанной империи Фреда Харви (хотя там вместо его знаменитых «девочек» клиентов обслуживали темнокожие стюарды). В любом случае, Сэди собрала ему ленч — сосиски с квашеной капустой, которые можно было бы назвать ее фирменным блюдом, если бы четыре или пять блюд, которые она умела готовить, могли быть названы чем-то особенным.

Но он женился на этой женщине не за ее кулинарные таланты. Когда он впервые увидел Сэди, Джозефину Сару Маркус, для некоторых — Джози, для большинства — Сэди, она играла в «Передничке», в Шиффелин Холл в Тумстоуне. Играла деревенского «мальчика», исполнявшего зажигательный танец под хорнпайп. Он был единственным из слушателей, кто восхитился именно ею, а произошло это вскоре после того, как он с братьями и всеми их женами приехал в город.

На тот момент у Уайатта была «жена», Мэтти, девка-танцовщица, которую он подцепил в Техасе и которая вскоре стала обузой для такого доброго человека, как он, из-за своих постоянных придирок, не говоря уже о пристрастии к выпивке и опиуму. Не то чтобы он гордился тем, что расстался с Мэтти, но он и не чувствовал себя опозоренным. Немногие мужчины в те времена могли устоять перед чарами смуглянки Сэди с ее полной грудью, тонкой талией, пухлыми бедрами и чудесным лицом с огромными темными глазами и подбородком с ямочкой.

Более того, Сэди была веселой, воодушевленной и безрассудной, единственным человеком на богом созданной земле, который мог заставить Уайатта Эрпа смеяться, кроме разве что Дока Холидэя. Сейчас, когда Сэди постарела, она располнела и скрывала это свободными бесформенными платьями, но все равно могла бросить на Уайатта искрящийся взгляд и улыбнуться ему так, что он снова видел перед собой все ту же опасную смуглую еврейку, ради которой он готов был перевернуться с ног на голову. Что же до Мэтти, то сейчас он с трудом смог бы представить ее перед своим мысленным взором.

Она давно умерла, еще в 88-м году, от выпивки и наркотиков. Ему было немного жаль ее. Немного.

Не то чтобы Сэди была само совершенство с ее привычкой к игре и ее чрезмерной ревностью. Последняя имела под собой основания в силу того, что Уайатт был слаб на женщин, что, впрочем, шло на убыль с возрастом. Что же до первого, ну, Сэди просто не могла понять, почему Уайатт, завзятый игрок, не соглашался иногда давать ей деньги на некоторые ставки.

— Ты просто не слишком ловка в игре, — говорил он ей. — И тебе незачем рисковать твоими деньгами таким образом.

А некоторые из этих денег и в самом деле были ее деньгами. По крайней мере, когда удача не баловала Уайатта. Когда с деньгами становилось туго, сестра Сэди обычно присылала чек. В некотором смысле родственница Сэди отплачивала Эрпам за поддержку с тех пор, как Уайатт помог ей подтвердить заявку на нефтяную скважину неподалеку от Бейкерсфилда. Но перспектива жить на деньги свояченицы совсем не устраивала Уайатта.

Оглядываясь на долгие годы, прожитые с Сэди, он мог сказать, что удача их была непостоянна, но в целом они почти всегда жили достаточно хорошо, а иногда просто процветающе. За эти тридцать с чем-то лет он один за другим менял салуны и прииски, по мере того, как, гоняясь за деньгами, они перемещались от одного объятого лихорадкой города к другому.

Иногда это был лагерь старателей, такой, как Кор д’Ален в Айдахо в 84-м году. Там у них с Сэди был салун. Иногда — большой город, такой, как Сан-Диего, во время лихорадки с земельными участками в 87-м. Там Уайатт ухитрился держать целых четыре салуна, причем два из них — с игровыми залами, а также несколько рысаков. Он очень любил лошадей и был настоящим знатоком в этом деле. Иногда он и сам садился в двуколку на резиновых дутиках и ехал по гоночному маршруту из Чикаго и Сент-Луиса в Эскондидо и Тихуану.

Были и конюшни в Сан-Франциско, и два салуна в Номе на Аляске во времена золотой лихорадки, где он водил дружбу со спортсменом и драматургом Уилсоном Мизнером, знаменитыми писателями Джеком Лондоном и Рексом Бичем, с Тексом Рикаром, первым промоутером боев Джека Демпси.

Иногда они с Сэди жили весьма неплохо, занимая самое лучшее жилье в лагерях старателей, когда Уайатт сосредотачивался на том, чтобы деньги и золото из карманов старателей перетекали в его карман за счет продажи выпивки и азартных игр. Иногда, когда они сами занимались поисками золота, они думали о том, чтобы уйти когда-нибудь от этого походного быта, но Сэди, его милая девочка, никогда даже не заговаривала об этом в открытую.

Поначалу медь и золото, найденные на руднике Хэппи Дэйс, обеспечивали хороший доход, кроме того, Уайатт периодически отправлялся в Нидлс, чтобы почистить солдат в день получки за игровым столом. Но вся эта работа под землей, эти обваливающиеся шахты и все остальное были слишком утомительны для Уайатта и Сэди, которые уже немного устали от такой работы.

В те годы, годы лошадей, салунов, золота и карточной игры, Уайатт продолжал время от времени брать в руки свой длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра, помогая местным служителям закона или подряжаясь на работу у Уэллс-Фарго или в какой-нибудь горнодобывающей компании, или даже у лос-анджелесских копов. Хотя он и считал себя профессиональным игроком и предпринимателем, Уайатта продолжала преследовать его репутация слуги закона с Дикого Запада, человека с револьвером в руке.

Черт подери, он неплохо заработал на ней! Он часто вешал на своих салунах большую вывеску, на которой было написано «Собственность Уайатта Эрпа», и даже не отказывался признаться в том, кто он есть, игрокам, с которыми садился за стол. Популярность с оттенком горечи. В этом не было ничего от самодовольства или гордости, просто слава, отравлявшая все его существование, но от которой, как он понимал, можно было получить и выгоду.

Ну и нельзя сказать, что он был плох в деле исполнения закона. Он выполнял те или иные поручения полиции еще подростком, тогда, в Ламаре, в штате Миссури. Чему бы он ни научился с тех пор — носить значок полицейского или частного детектива было его делом жизни, к которому он возвращался снова и снова.

Вот почему он и теперь позволил себе вернуться к детективным играм в этом возрасте. Последние несколько лет месяц-другой, проведенные зимой в Хэппи Дэйс, не приносил большого дохода. И в картах ему везло не намного больше, чем Сэди, хотя он был уверен, что удача снова повернется к нему лицом. Из-за этого ему даже пришлось немного солгать своей милой девочке. Она думала, что Уайатт заработал в деле Билла Харта сотню долларов, хотя реально он получил четыре.

Он отдал ей сотенную, а три остальные в данный момент были спрятаны в его левом ботинке. При всей хваленой скорости «Санта-Фе» он будет в Чикаго поздним утром, на третий день пути, а затем еще двадцать часов на «Твентиз Сенчури Лимитэд», чтобы добраться до Нью-Йорка. Три сотни — хороший запас для ставок в покере, в который он надеялся поиграть за эти четыре дня путешествия на поездах.

Пять сотен, которые дала ему Кейт Элдер и о которых Сэди тоже не знала, как и о приватном счете в банке, где Уайатт хранил свои заработки, были вне ее досягаемости.

Конечно, он не смог скрыть от Сэди, что вчера в их бунгало побывала гостья. Он бы предпочел так и сделать, но любопытные соседи наверняка сами бы рассказали Сэди о хорошо одетой и прилично сохранившейся для своих лет пожилой женщине, приходившей к нему. Но признаться в том, что это была Кейт Элдер, само по себе представляло бы проблему.

Сэди и Кейт были несовместимы, как вода и масло. Кейт была подружкой Мэтти Блэйлок в те времена, когда они были продажными голубками, деля комнатушки в разных салунах. Даже несмотря на то, что Уайатт бросил Мэтти ради нее, Сэди и по сей день ревниво относилась к самой памяти об этой бедной и жалкой женщине, давно умершей, страшно негодуя, однако, на тему, как это Уайатт когда-то жил с «этим созданием».

Это было нечестно по отношению к Мэтти. В ковбойских городках, таких, как Уичито и Додж, или в лагерях старателей, таких, как Тумстоун, белые девочки из дома с красным фонарем часто были единственными женщинами на сотни миль вокруг, не являвшимися мексиканками или индианками. И с кем же тогда было делить ложе мужчинам?

Но это не было аргументом для Сэди, в особенности когда Уайатт высказал мнение, что на женщин артистических профессий часто смотрят точно так же. Она была возмущена.

Поэтому Уайатт просто сказал, что к нему приходила «Кэтрин Каммингс». Это была реальная фамилия Кейт в замужестве, когда она жила с тем кузнецом-пьяницей из Колорадо.

— Она друг Бэта, — на ходу придумал Уайатт.

Мнение Сэди о Мастерсоне было неоднозначным.

С одной стороны, дружба Уайатта и Бэта конкурировала с ее правом на Уайатта, с другой — Бэт достиг успеха, став спортивным журналистом в Нью-Йорке.

— И это значит, что она имела право прийти сюда? — резко спросила Сэди. Уже настал вечер, и Уайатт с женой сидели на веранде, попивая из стаканов теплое пиво и глядя в синеющее небо.

— У Бэта для меня есть работа, — сказал Уайатт.

— Какая?

— Работа детектива. Его молодой друг влип в какие-то неприятности с гангстерами в связи с «сухим законом».

Она напряженно посмотрела на мужа, так, будто он нагишом танцевал посреди веранды.

— И зачем Бэту Мастерсону было посылать человека через всю страну за помощью? — спросила она. — У них в Нью-Йорке нет сыщиков помоложе?

— Есть, — ответил Уайатт. — Но не те, кому Бэт мог бы доверять. Он оплачивает все расходы, так что это будет несколько сотен.

Сэди снова напряженно посмотрела на него, но теперь по-другому. Затем взгляд ее стал спокойнее, и она сморщила рот.

— Мне плевать, даже если это пять сотен…

Уайатт с трудом удержался, чтобы не моргнуть, пораженный ее догадливостью.

— … но дело выглядит опасным, и я не хочу, чтобы ты брался за это.

Он усмехнулся.

— Практически никакой опасности вообще.

— Ты в этом уверен, Уайатт?

Он успокаивающе махнул рукой.

— Черт возьми, я бывал в делах, стократ худших.

Она нахмурилась и качнулась в кресле.

— Да, но, сам понимаешь, нельзя сказать наверняка. Может, это будет именно тот раз.

— Какой?

— Такой, когда одна из этих пуль все-таки попадет в тебя.

— Сэди, для меня это еще и шанс снова увидеться с Бэтом.

— Ты же с ним виделся, да? В прошлом году, когда вы вместе работали на этом профессиональном бою в Огайо!

Она перестала раскачиваться и наставила на него взгляд своих карих глаз, подобный дулам двух револьверов.

— В любом случае, ты — не собственность Бэта Мастерсона. А Док давно умер. Теперь ты принадлежишь мне, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Ухитрившись не среагировать на ее догадку насчет Дока, он встал со своего стула, подошел к ней и поцеловал в губы. Она все так же чертовски красива, особенно при этом освещении. И все еще может сплясать под этот ужасный хорнпайп.

— Ты хочешь откупиться от меня этим поцелуем, Уайатт Эрп?

— Хорошо бы, поскольку денег у меня нет.

Она засмеялась и шлепнула его. Он сел обратно на стул, и несколько сотен долларов, свернутые и лежащие в его левом ботинке, так и остались при нем.

— Оплата расходов? — спросила она.

— Все плюс дорога туда и обратно.

Уж на это Кейт Элдер определенно не поскупилась — Уайатт получил билет в первый класс. Заняв свое место в пульмановском вагоне, он сел у окна и положил шляпу на колени. Он знал, что первая часть дороги на выезде из Лос-Анджелеса будет не самой гладкой — путь лежал сквозь Аламеду, и поезду приходилось играть в пятнашки с вагонетками, конками, грузовиками и легковыми автомобилями. Но вскоре суета и шум города сменились тишиной апельсиновых рощ, и их приятный аромат, раздуваемый десятками маленьких электрических вентиляторов, закрепленных на потолке, разлился по вагонам.

Весь день он смотрел на раскинувшиеся за окном просторы Аризоны во всей ее неряшливой красоте. Уайатт никогда не считал эти места пустынными, особенно в это время года, когда серые пески пустынь расцвечены бутонами цветов, золотых маков и многоцветных лилий, перемежающихся с зеленью кустарника и кактусов. В аризонской пустыне он чувствовал себя дома, но ему были знакомы и ее горы с долинами, леса вечнозеленых сосен и знаменитый «Окаменелый лес».

На этих просторах, заполненных дрожащим от жары воздухом, он не раз находил и не раз терял свою Удачу. Он сопровождал дилижансы с ружьем в руках, возглавлял погони, искал золото, играл, выигрывая, играл, проигрывая, охранял закон и был преследуем так называемым законом по обвинениям в убийствах.

Глядя на скалистый ландшафт за окном, Уайатт Эрп думал о том, что хотел бы всю жизнь прожить в Аризоне, но сейчас ни за что бы не вышел наружу, разве что поразмять ноги, когда поезд сделает остановку.

Сколько раз он скакал по этой земле, преследуя конокрадов или бандитов, грабивших дилижансы? В одной из таких погонь он и его брат Вирджил провели в седлах семнадцать дней, преследуя ублюдков, которые застрелили в горах вооруженного экспедитора Бада Филпота…

Остановка на несколько часов в Чикаго, куда он прибыл на вокзал на улице Ласаль и откуда надо было идти пешком на станцию Дерборн, чтобы сесть на «Твентиз Сенчури», означала, что в Нью-Йорк Уайатт попал только к вечеру пятницы.

Держа в руке саквояж из крокодиловой кожи, он шел по платформе к главному залу вокзала, похожему на красивую пещеру, отделанную изнутри полированным мрамором. Дневное солнце бросало внутрь свои лучи, подобно мечам в волшебном сундуке, сквозь окна, более высокие, чем дома, которые привык видеть Уайатт. Вокзал Грэнд-сентрал построили всего шесть или семь лет назад на месте старого вокзала, но эти грандиозные ворота в Нью-Йорк с самого начала выглядели так, будто они едва ли не старше египетских пирамид.

Толпа внутри была изрядная, как простые путешественники, так и люди, ездящие по делам. Среди них мелькали красные кепки темнокожих портье, снующих посреди толчеи.

Как это странно — оказаться на вокзале, где не пахнет дымом и углем, а поезда куда-то спрятаны, как бедные родственники. Огромный купол потолка был окрашен в темно-синий цвет ночного неба, на котором, как и следовало ожидать, были звезды. Замедлив шаг, Уайатт задрал голову, вглядываясь в эти искусственные созвездия, и ему показалось, что их изобразили не совсем правильно. Может, их нарисовали зеркально?

Пожав плечами, он пошел вдоль округлой центральной информационной кабины, мимо билетных касс и вверх по пологому подъему, выводящему на улицу. Мимо витрин ресторанов, баров, парикмахерских, аптек и всего остального. По дороге его полдюжины раз толкнули, не извинившись, но, по крайней мере, никто не пытался залезть ему в карман, так что это была в своем роде тоже вежливость.

Несмотря на свою репутацию героя Фронтира, Уайатт не был совершенным чужаком в большом городе — ведь он уже добрый десяток лет прожил в Городе Ангелов, а Денвер, Канзас-сити, Сент-Луис и даже Чикаго не раз становились ареной его подвигов в игровом бизнесе. Однако, очутившись на тротуаре у перекрестка Сорок Второй и авеню Вандербильт этим прохладным весенним днем, он понял, что не совсем готов оказаться в таком большом городе.

С его колышущимся морем пешеходов и сумасшедшей кучей моторных и конных экипажей, причем безлошадных было явно больше, чем на конной тяге. Манхэттенский Мидтаун заставил Уайатта Эрпа замереть на месте. Он стоял, неподвижный, как греческие статуи, окружавшие огромные часы, венчавшие здание вокзала, замершие герои прошлого, возвышающиеся над ним, а еще выше над ними возвышались светло-коричневые небоскребы, похожие на исполинские надгробные камни на кладбище, выше которого были только небеса Господни, хотя неба-то видно было не слишком много.

Таксист, который вез Уайатта к «Морнинг Телеграф» на пересечении Пятнадцатой улицы и Восьмой авеню, добавил изрядный колорит в эту поездку, в частности, рассказав, что газета занимает здание, в котором раньше были конюшни городского конного транспорта, пока вагоны не перевели на электрическую тягу.

— Сразу и не подумаешь, что в этом районе можно наткнуться на газету, — сказал водитель, низкорослый крючконосый парень в синей клетчатой кепке, когда им оставалось ехать еще пару кварталов. — Вы слышали про Парковый Ряд?

— Нет.

— Ну, это, считай, что Газетный Централ в этом городишке. Там располагается большинство ежедневных газет. Конечно, «Телеграф» — это вам не все эти дешевые бумажки.

— Точно.

— Ну да, вы же туда едете. Вы должны знать.

Конечно, он знал, что газета, в которой работает его старый друг Бэт, специализируется на театральных, финансовых и спортивных новостях, начиная с бегов и заканчивая боксом.

Он не стал давать болтливому таксисту чаевых больше, чем собирался, то есть пять центов, и вскоре со своим саквояжем продирался сквозь заполнявшую двухэтажное здание толпу, над которой висело облако табачного дыма, раздираемое грохотом пишущих машинок. Здесь стояло множество заваленных бумагами маленьких столиков, за которыми работали и курили секретари в рубашках и без пиджаков, кроме крайних столиков, где посреди чернильниц лежали готовые статьи, их проверяли перед тем, как отдать в печать. Пройти было непросто, поскольку в проходах стояли кучки людей, громкоголосые парни в кричащей одежде и котелках или соломенных шляпах, потягивающие сигаретки и мусолящие дешевые сигарки. Они принадлежали миру азартных игр и шоу-бизнеса. Тем временем девушки с короткими прическами, похожие на хористок, сидели за столами, из-под которых виднелись их хорошенькие ножки, и терпеливо полировали себе ногти, ожидая репортеров, грохочущих по клавишам машинок и спешащих поскорее разделаться с работой, чтобы отправиться развлекаться.

Уайатт ни у кого не спрашивал, куда ему идти, поскольку на самом деле мало кто из этих людей работал здесь. Он уже увидел Бэта сквозь стеклянное окно, в одном из четырех застекленных кабинетов, которые находились в дальнем конце зала. Бэт сидел спиной к нему, но его округлый череп и широкие для человека среднего роста плечи не позволяли ошибиться. Этот стрелок никогда не работал с пишущей машинкой, Бэт писал чернильной ручкой, царапая по листу писчей бумаги большого формата.

Уайатт постучал по переплету рамы, заставив задребезжать стекло, на котором было написано «СПОРТИВНАЯ РЕДАКЦИЯ», но не было имени Бэта. Бэт повернулся в кресле, и эти хорошо знакомые светло-голубые глаза под нависшими темными бровями расширились.

Они были разными с самого начала — Уайатт, высокий и подтянутый, и Бэт, на добрых восемь-десять сантиметров ниже, с широкой мускулистой грудной клеткой. Когда они встретились в лагере охотников на бизонов в 72-м, Уайатту было двадцать четыре, и он был опытным человеком во всем, что касалось жизни на границе, а Бэту было семнадцать, и он был совершеннейшим новичком.

Но прошло еще недостаточно много лет, чтобы Уайатт не смог бы узнать эти светло-голубые глаза — умные, внимательные, зоркие и иногда, если это требовалось, холодные. Он хорошо помнил их, поскольку его глаза были такими же. Док однажды пошутил на эту тему, говоря о том, какой эффект должны произвести на «бедного жалкого негодяя» двое служащих закона, глядящие на него одинаковыми глазами привидений.

В рубашке, без пиджака, с коричневым галстуком, затянутым виндзорским узлом, и в отутюженных до хруста светло-коричневых брюках (на вешалке позади него висела куртка в тон брюкам и черный котелок с плоским верхом) Бэт выскочил из кресла, словно его выстрелили из пушки. Он затащил Уайатта внутрь, пожал ему руку с силой, которой хватило бы, чтобы толкнуть рукоять насоса, и усадил на софу с кожаными подушками, стоявшую под рядами окон, спиной к основному залу. Уперев руки в бедра, Бэт ухмыльнулся, покачал головой и прокашлялся, глядя на своего старого друга.

— Уайатт, ты почти не изменился, — сказал он. — Только волосы стали седыми, вот и все. Я уж точно знаю, что это не от здорового образа жизни!

Бэт, если учесть, что ему уже было под семьдесят, тоже не слишком изменился. Небольшой животик да в волосах стало больше соли, чем перца. И аккуратно подстриженные усы куда-то делись. Но даже сейчас лицо Бэта продолжало оставаться мальчишеским, нос картошкой и подбородок с ямочкой.

— Бартоломью, — обратился к нему Уайатт, — тебя, похоже, неплохо кормят.

Легкая улыбка, и на пухлых и розовых, словно у ребенка, щеках появились ямочки. Труженик пера оценил скрытую насмешку, выраженную столь кратко, поскольку Бэт терпеть не мог свое полное имя Бартоломью и давным-давно забыл про всякие там Уильям Беркли Мастерсон.

Бэт пододвинул свой вращающийся стул и сел напротив Уайатта, положив руки на колени, на сей раз улыбнувшись во всю ширь.

— Если ты подразумеваешь, что я состарился, то позволь сказать тебе, что я на прошлой неделе начистил табло парню изрядно помоложе меня в вестибюле «Уолдорф-Астории».

— Я подразумевал скорее, что ты толстеешь. И кто был этот убогий молодец?

Бэт вынул из нагрудного кармана пачку «Лаки Страйк», но не стал предлагать их Уайатту, зная, что его друг курит только сигары, и закурил.

— Помнишь полковника Дика Планкета? Арестовавшего Эда О’Келли в Криде за убийство Боба Форда?

— Я его помню. Не знал, что он уже полковник.

Бэт усмехнулся, выдохнув дым.

— Он был просто еще одним заместителем. Заместители в те дни были по дюжине за десять центов.

— Ага, и мы оба тоже были ими. Но этот Планкет — определенно не юнец.

— Нет, но он был в компании с молодым задиристым редактором из какой-то техасской газетенки или еще откуда-то, парень пишет статьи на продажу. Так вот, эти двое принялись рассказывать каждому репортеру в городе, кроме, естественно, твоего покорного слуги, что Бэт Мастерсон — мошенник и обманщик, пустышка, которого настоящие парни с Запада в грош не ставят.

— Позор, — сказал Уайатт.

Бэт покрутился в кресле.

— Думаю, дело тут в том, что Планкет решил заработать побольше известности, чтобы застолбить местечко в шоу о Диком Западе. Это отличное место для таких ничтожеств, как Планкет, и я не стал бы мешать ему, если бы он не выставил меня козлом ради собственной славы. Разве мне следовало это терпеть?

— Скорее всего нет.

— В любом случае, Планкет носил с собой свой шестизарядник, и, знаешь, у меня до сих пор есть значок маршала штата Нью-Йорк, это несколько лет назад Тедди Рузвельт обустроил… Сейчас это скорее почетная должность, но, как я и сказал, я показал «полковнику» значок и стукнул его, самую малость… Ты слушаешь?

— Я могу слушать и с закрытыми глазами.

— О. Я просто подумал, может, ты задремал тут, это нормально для пожилого джентльмена, такого, как ты.

Уайатт открыл глаза.

— Нет, я просто пытался представить в красках эту захватывающую историю. Скажем, с Биллом Хартом в главной роли.

Бэт ухмыльнулся, и сигарета едва не выпала у него изо рта.

— Сам понимаешь, он был бы хорош в роли меня. Чертовски хороший фильм получился бы с Биллом Хартом в роли меня. Итак, на чем я остановился?

— Ты ударил какого-то чудака в вестибюле «Уолдорфа».

— Правильно. Ну, это молодое ничтожество из Техаса, редактор по фамилии Динклшиц… Динклшиц! Что это вообще за фамилия такая — Динклшиц?

— Звучит глупо.

— Этот Динклшиц замахнулся и врезал мне.

— Продолжай.

— Я врезал ему в ответ и свалил его. Он упал и услышал пение птичек, а изо рта у него пошла кровь. Но ведь у старика Планкета все еще был при себе револьвер, так что я засунул руку в карман куртки, чтобы показать, что могу уложить его, и старик просто поднял руки и даже не нагнулся, чтобы стереть кровь с разбитого рта своего приятеля.

— Ты все еще ходишь с пушкой? — спросил Уайатт.

— Время от времени, — ответил Бэт и снова достал из нагрудного кармана пачку сигарет. — Но в тот раз я мог навести на него только эту пачку. Вот и вся история. Потом пришел охранник отеля и потребовал, чтобы я ушел.

— И, безусловно, ты не тот человек, чтобы остаться в том месте, где тебя не хотят видеть.

— Не тот! — ответил Бэт, стряхивая пепел с сигареты на грязный деревянный пол. — Слушай, ты, как всегда, отлично рассчитал время. Я только что закончил правку моей воскресной колонки в газете. В нашем распоряжении весь вечер, бесконечный, как прерии.

— Мне все равно, что ты стал писателем, — сказал Уайатт, нахмурившись. — Только не говори со мной на их лад.

Бэт пропустил последнюю фразу мимо ушей и хлопнул себя по бедрам, вставая.

— Ты, естественно, поживешь со мной и Эммой в нашем доме.

— Я не навязываюсь…

— Конечно, ты этого не делаешь, и не надо. Эмма очень хорошо к тебе относится, поскольку ей никогда не приходилось жить рядом с тобой подолгу. А я сбил ее с толку, постоянно расхваливая тебя, естественно, чтобы заодно похвалить и себя.

— Безусловно.

— Давай, я пошлю парня из офиса, чтобы он отнес к нам твой саквояж. Это всего в паре кварталов отсюда, но мы не сразу пойдем туда.

— А куда мы пойдем?

Но Бэт не ответил, поскольку он уже вышел из застекленного кабинета, держа в руках саквояж Уайатта из крокодиловой кожи, и вернулся через пару минут с пустыми руками, проводив взглядом усталого паренька, который ушел с чемоданом в руках.

— Надеюсь, ты не ел в поезде, — сказал Бэт.

— Со времени ленча. За четыре дня даже кухня Фреда Харви немного надоедает.

— Что ж, мы хорошо пообедаем, сходим на бокс, а по ходу дела я расскажу тебе все про этого ребенка Дока. Весь в отца пошел.

— Грубый чахоточный пьяница с особым чувством юмора?

Бэт покачал головой.

— Отчасти… Держи шляпу… Ты что, не носишь «стетсон»?

— Это «стетсон».

— Нет, я говорю о «стетсоне» с отличными широкими полями. Я собираюсь представлять тебя именно как Уайатта Эрпа, а в этой проклятой шляпе ты прямо на себя не похож.

Сказав это, Бэт подтянул галстук и приподнял с головы свой фирменный котелок. Похоже, он решил избавиться от другого своего фирменного элемента костюма — тросточки с золотым набалдашником, но Уайатт подметил, что хромота после той перестрелки с Кингом еще осталась.

— А ты хоть когда-нибудь носил «стетсон»? — спросил Уайатт своего друга, распахнувшего перед ним дверь кабинета.

— Никогда. У меня всегда было побольше напора, чем у тебя, Уайатт, но ты должен дать людям то, чего они от тебя ждут. Суть не в реальности, а в ее восприятии, — ответил Бэт. — Это шоу-бизнес.

Они остановили такси и окунулись в шум уличного движения — гудки автомобильных сигналов, звон трамваев, свистки двухэтажных автобусов, бряканье упряжи и лязг копыт лошадей, запряженных в конные экипажи. Говорить было затруднительно. Уайатт смотрел на суету этого городишки и вдруг понял, почему Бэт завел речь о «стетсонах». Трудно выделиться в городе с населением в шесть миллионов.

Хотя Уайатт вырос на западном побережье, а Бэт — здесь, на восточном, их жизненный путь был почти одинаков. Оба проехали на лошадях по всем маршрутам, которые только были на границе, поиграли в игры с высокими ставками, приходили на помощь друзьям и семье, решали проблемы в скотоводческих и старательских городках и прочих дырах, был у них в кармане значок или нет.

Удача то улыбалась Бэту, то отворачивалась от него, как и у Уайатта, но со временем скитания и приключения потеряли свою привлекательность, и оба мужчины скопили достаточно, чтобы осесть на одном месте.

В начале седьмого Таймс-сквер был во всем великолепии сияния электрических огней, солнцу пришлось закатиться за невидимый здесь горизонт, чтобы уступить свое место светила творениям Эдисона. Манхэттен купался в море света — синего, зеленого, желтого, красного, белого, буквы, крутящиеся и кувыркающиеся, расхваливающие содовую, конфеты, выписывающие хвалебные оды жевательной резинке «Ригли» и газировке «Уайт Рок», различным сигаретам, автомобильным шинам, зубным щеткам, автомобилям и даже слабительному. Светящиеся плакаты висели на всех зданиях, иногда под углом к стенам — современная геометрия, увлекательная и безвкусная одновременно.

Бэт смотрел на Уайатта, окунувшегося во все это, и на его лице появилась довольная и гордая ухмылка ньюйоркца.

— Здесь около двадцати тысяч электрифицированных вывесок, — заметил он. — Общей мощностью в двадцать пять миллионов свечей. Тем не менее они не столь яркие, как прежде, — внезапно помрачнев, добавил Бэт.

Посреди светящихся афиш виднелись шатры театров и кинозалов, иногда носивших одинаковое название, а афиши Бродвея пестрели именами нынешних кинозвезд, таких, как Дуглас Фэрбэнкс и Фэтти Эрбакл.

— По мне, так они достаточно яркие, — сказал Уайатт.

— В любом случае, чувствуй себя, как дома.

— Да ну?

— Бродвей когда-то был просто прогоном, по которому гнали коров.

Они вышли на восточную сторону сквера, между Сорок третьей и Сорок четвертой, оказавшись перед длинным, приземистым зданием желтого цвета. На светящейся вывеске не было никакого названия, лишь изображение мифического животного, наполовину льва, наполовину орла, возвышающегося над тротуаром и хлопающего своими светящимися крыльями.

— Что это за чертовщина? — спросил Уайатт, глянув вверх.

— Это грифон. Мифическое создание, примерно как стрелок с Дикого Запада, сам понимаешь. Это ресторан Ректора, думаю, даже человек из глухомани, такой, как ты, слышал о нем.

Величественно разодетый швейцар, сдерживающий несуществующую толпу, отстегнул бархатный шнур и пропустил их внутрь.

— Задумайся на минуту, прежде чем войти в дом, — сказал Уайатт, когда Бэт повел его к вращающейся двери.

Но внутри ничто не напоминало о мультфильмах про Лося, это был огромный холл, выглядящий еще объемнее из-за зеркал, покрывавших его стены от пола до потолка. Промежутки были зашиты золотой и зеленой парчой, в элегантном стиле а-ля Людовик XIV, подчеркнутом искрящимся светом бесчисленных хрустальных канделябров.

Уайатт, конечно же, слышал об этом знаменитом ресторане и удивился, что к ужину, в пятницу вечером, заведение было заполнено меньше, чем наполовину. Кроме того, публика не выглядела очень уж почтенной. Преимущественно это были стареющие бизнесмены в компании молодых женщин, изрядно накрашенных и едва прикрытых одеждой, которая бы легко уместилась в их сумочках, кроме разве что воротников из чернобурки и норковых жакетов.

Они сидели за столом, сервированным фарфором и сверкающей серебряной посудой, на которой виднелись эмблемы в виде грифона, и Бэт расправлялся с дюжиной устриц, не отказав себе ради ностальгии в удовольствии от такой закуски.

— Совсем недавно ты мог бы увидеть здесь Лилиан Рассел, скользящую между столиками, с длинным шлейфом шуршащих шелков позади нее, — сказал Бэт в промежутке между заглатыванием устриц. — Играл бы цыганский оркестр. Это незабываемо.

— Хм, только и ответил Уайатт, расправляясь с полдюжиной крабов.

— Напротив сидит Бриллиантовый Джим Брэди с огромной салфеткой, заткнутой за воротник. Этот парень съедает шесть-семь омаров за раз. Твой приятель Мизнер, из Нома, как-то сказал, что Брэди ест устриц, посыпая их клемом, а стейки посыпает телячьими котлетами.

— Угу, — ответил Уайатт, принимаясь за следующего краба.

— Мне достаточно беглого взгляда, чтобы увидеть их всех… Зигфельд и Анна Хелд. Чарльз Фроман. Виктор Герберт. Еще один твой товарищ, с Аляски, Рекс Бич, тоже любил бывать здесь, и еще О. Генри, этот автор рассказов. Отличное место.

— И что же случилось?

— Что случилось со всеми приличными местами, где подают омаров, в этом городишке? «Сухой закон»! Мужчины отправились на войну, а в это время их жены, оставшиеся дома, протолкнули эти проклятые запретительные законы. В ресторанах Ректора и Дель Монико нельзя использовать вино даже в готовке! Мужчина не может позволить себе поставить рядом с приличной закуской даже бутылку шампанского!

Чтобы подчеркнуть весь абсурд ситуации, Бэт глотнул ледяной воды.

— И теперь Дель Монико закрывается! — продолжил он свою тираду. — А это место может сменить свое название на какую-нибудь французскую белиберду. Представляешь?

— Как стейки?

Стейки были превосходны, огромные, с кровью, такие, какие любили они оба, но Бэт не унимался:

— Все превосходные старые бары, отличные рестораны и чудесные кабаре закрывают свои двери, а эти проклятые нелегальные кабаки берут верх.

— Нелегальные кабаки, — задумчиво произнес Уайатт. — Сын Дока, Джонни. Так он в это ввязался?

Они собрались пить кофе.

Бэт кивнул, размешивая сахар.

— Лучше бы он занялся честным бизнесом, как его отец.

— Зубоврачебным, ты имеешь в виду.

— Черт подери, нет! Игрой! — сказал Бэт и заговорщически наклонился к Уайатту, понижая голос, хотя соседние столики были пусты. — Он чертовски хорош в игре, Уайатт. Он читает людей и карты.

— Вполне достойно сына Дока.

— Некоторое время назад Джонни сыграл с большой ставкой с одним парнем в отеле «Сент-Френсис». В той игре участвовал еще один парень, который ходит в окружении толпы легавых. С Ротштайном.

— Арнольдом Ротштайном?

Бэт кивнул.

Ротштайна называли мозгом нелегального Нью-Йорка. Он был известным посредником, провернувшим фальсификацию последней Мировой Серии. Что возмутило Уайатта как поступок чертовски ловкий и абсолютно не американский по духу.

— В любом случае, это было за пару недель до вступления в силу этого проклятого закона Волстеда, — продолжил Бэт. — Парень, которому принадлежали шесть салунов по всему городу, поставил все шесть, плюс весь запас спиртного, на тузов против валетов.

— Кто же упрекнет его?

— Он сам, — ответил Бэт, подняв бровь. — У Джонни были четыре двойки.

Уайатт отпил глоток черного кофе.

— Парень, владеющий салунами, должно быть, был несколько безрассуден накануне вступления в силу «сухого закона».

— Безрассуден, пьян и подавлен, глядя на общее состояние своих дел. Это, плюс четыре двойки, все, что ему потребовалось.

— И что случилось?

— Он расплатился. И покончил с собой неделю спустя.

Уайатт нетерпеливо потряс головой.

— Не с владельцем салунов — с Джонни. Что ему было делать с шестью салунами накануне введения «сухого закона»?

— Ох. Он оставил себе запасы выпивки и продал салуны обратно Ротштайну за кучу денег… которую использовал, чтобы купить старый особняк на западном конце Сорок пятой.

— И что это означает?

— То и значит. Дом Холидэя. Я отведу тебя туда.

— Сейчас?

— Нет, черт подери! — ответил Бэт, бросая салфетку и беря в руки чек. — Сначала мы сходим на бои.

«Мэдисон-сквер Гарден» представлял собой дворец из желтого кирпича и белой терракоты, центральную башню которого венчала статуя обнаженной Дианы-Охотницы. «Неподходящее место для матчей по боксу», — подумал Уайатт.

Длинное здание, протянувшееся от Мэдисона до Четвертой авеню, между Двадцать шестой и Двадцать седьмой, дало приют (среди прочих) театру, ресторану, концертному залу и саду на крыше, где десять или пятнадцать лет назад уважаемый архитектор, его построивший, Стэнфорд Уайт, был застрелен мужем его бывшей любовницы Гарри Toy, психованным миллионером из Питтсбурга. Не надо было быть ньюйоркцем, чтобы знать об этой прелестной танцовщице, Эвелин Несбит, и той ссоре, которую она вызвала. Достаточно было прочитать «Полицейскую газету».

Уайатт читал ее.

Несмотря на кровавый эпизод в истории «Гарден», боксерский матч нелепо смотрелся в аляповатом розовом интерьере здания в стиле рококо. Но поскольку посередине здания была огромная арена (изначально предназначенная для выступлений на лошадях, как сказал Бэт), сейчас ее окружали клубы сигаретного и сигарного дыма и шумные поклонники бокса, среди которых ходили разносчики, продавая жареный арахис и хот-доги, это как-то компенсировало несоответствие. Балконы по всем четырем сторонам были украшены красно-бело-синими лентами, высоко нависая над рингом, рядом с потолочными фонарями и черными громкоговорителями в форме колоколов, из которых временами доносились случайные неразборчивые объявления.

Уайатт сел между Бэтом и худым, с тонкими губами мужчиной, курившим одну сигарету за другой. Его темные, покрытые лаком волосы были зачесаны назад, а под очками с проволочной оправой скрывались серо-голубые глаза.

— Уайатт, это мой друг, Эл Раньон, — громко произнес Бэт, чтобы перекричать шум, исходящий от арены. — Эл, это Уайатт Эрп, о котором я тебе рассказывал.

Крепко зажав сигарету в узкой щели своего рта, Раньон кивнул, и они с Уайаттом обменялись быстрым и крепким рукопожатием.

— Парень — твой большой поклонник, — прошептал Бэт, наклонившись к Уайатту. — Настоящий фанат. Он пишет, подписываясь своим вторым именем — Дэймон. Может, ты что-то и читал из его работ.

Уайатт действительно неоднократно читал статьи в спортивном разделе, написанные Раньоном. Этот чудак был известен по всей стране как эксперт в области бейсбола, бокса и детского бейсбола. Раньон был самым настоящим чудаком — его светло-коричневый клетчатый костюм был идеально выглажен, а цветастый галстук зашпилен булавкой с бриллиантом. Когда он поднял руку, делая какое-то замечание, на пальце блеснул массивный перстень.

— Читал ваши статьи. Хорошие, — сказал Уайатт «парню», которому уже было под сорок.

Невыразительно глянув на Уайатта, Раньон шевельнул сигаретой в углу рта, пробормотав «спасибо», и снова вперился глазами в ринг, на котором боксеры уже пришли в свои углы. Между ними расхаживал распорядитель с мегафоном в руке.

Вот и вся беседа между Уайаттом и его «большим поклонником».

Бой был хорош. Двое тяжеловесов, Билли Миске, отдавший титул чемпиона Джеку Демпси в двух тяжелых боях, и Билл Бреннан, еще один претендент.

Бэта, похоже, не впечатлили эти бойцы.

— В лучшие годы ты бы уложил любого из них, — сказал он Уайатту в промежутке между раундами.

Затем он наклонился к Раньону.

— Эл, ты сидишь рядом с человеком, которого я считаю лучшим из прирожденных боксеров, которых я когда-либо видел. Я знаю его с начала семидесятых, и никто еще не махал кулаками так ловко, как этот парень.

— Бартоломью… — медленно проговорил Уайатт.

Бэт проигнорировал его подначку и продолжил:

— Сорок лет назад на Западе, дай бог, пара человек могли победить Уайатта в грубой драке, и, я думаю, он мог бы задать хорошую трепку этой молодежи даже сейчас.

Глаза Раньона, скрывавшиеся за очками, напряглись, он слегка кивнул и снова уставился на ринг, когда гонг возвестил начало следующего раунда.

— Эти парни — чистой воды специалисты по танго, — с горечью произнес Бэт.

Но Уайатт счел, что бой вполне хорош. Они сидели достаточно близко к рингу, и в свете ламп были видны брызги пота и крови, летавшие над ним.

Во время очередного промежутка между раундами Уайатт обратился к Бэту:

— Что ты знаешь про этого мальчика Капони, который доставил неприятности сыну Дока?

— Спроси Эла. Он эксперт по таким громилам.

— Капоне, а не Капони, — не поворачиваясь к ним, сказал Раньон. — Один из команды Йеля. Многообещающий.

— Крутой? — спросил Уайатт.

Раньон кивнул, прикуривая последнюю сигарету.

Бреннан отправил Миске в нокаут в седьмом раунде. Рефери стоял над поверженным боксером, громко считая.

— Это приблизило Бреннана к бою с Мучителем, который прибьет его, — заметил Бэт.

Он упомянул прозвище Демпси, Манасский Мучитель. Уайатт был уверен, что Раньон сам штампует эти клички, но не стал спрашивать подтверждения.

За все время боя Бэт не сделал ни одной записи, возможно, поскольку он уже принялся писать следующую заметку, Раньон же, не глядя, исписал половину записной книжки. Все его внимание было приковано к рингу.

Сдержанный, одетый в щегольской клетчатый костюм репортер встал с места одновременно с Уайаттом и Бэтом.

— К Дойлу? — спросил он.

— Не сегодня, — ответил Бэт.

Раньон кивнул, затем кивнул Уайатту и ринулся сквозь переполненный проход, разрезая толпу, как нож. Наверное, он торопился перепечатать свой репортаж.

Двое старых друзей медленно пошли по проходу от шумной, окутанной табачным дымом арены и ринга.

— Эл просто бросился сюда, когда узнал, что сможет встретиться с тобой, — сказал Бэт.

— Ага. И струхнул от переполнявших его чувств.

Бэт усмехнулся.

— Нет, в самом деле, Уайатт. Он просто слушатель по природе своей. Но он родом с Запада, его отец был вместе с Кастером.

— Значит, с его отца сняли скальп.

Бэт пожал плечами.

— Я никогда не спрашивал об этом… Но Раньон — хороший парень, настоящий человек Запада в душе, боготворящий таких, как я и ты.

Уайатт искоса посмотрел на Бэта.

— Клянусь! Я знаю его еще со времен Колорадо, он работал в газетах в Тринидаде и Денвере. А сейчас он — большая персона, только что подписал контракт с Херстом.

— Ну да. И любит послушать.

Бэт ухмыльнулся.

— Ага, так, что ты выглядишь болтливым. Неплохо поглядеть на тебя в такой роли. В любом случае, если нам нужна хоть какая-то помощь, у него есть связи, в том числе в теневом мире.

— А что за Дойл?

— Просто место, — ответил Бэт, пожав плечами. Ухмылка исчезла с его лица.

— Что за место?

— …Бильярд.

Вот оно что. Уайатт ни ногой не ступал в бильярды с той ночи, когда Моргану выстрелили в спину и он отправился под зеленое покрывало.

— Не надо, чтобы я был тебе помехой, — сказал он.

— Не. Просто нет настроения. Пойдем перекусим.

— Это после Ректора? — спросил Уайатт, моргнув.

— Это было целую вечность назад! В любом случае, зрелище того, как эти парни танцевали тут свой медленный танец, пробудило во мне голод! Пошли!

Следующим пунктом маршрута стал ресторан Джека Дунстана на Шестой авеню, напротив ипподрома. Его отделка была столь же строга, сколь роскошна отделка у Ректора. Официанты в передниках больше походили на боксеров, чем те тяжеловесы, на которых Бэт и Уайатт только что смотрели.

Бэт заказал столик в угловом кабинете, сельтерскую и бутерброды с языком на ржаном хлебе. Уайатт заказал две кока-колы и один сэндвич с солониной на ржаном хлебе. Мимо проходили люди, здоровались и шли дальше. Бэт представил Уайатта десяткам звезд Бродвея: менеджерам боксеров, сотрудникам прессы, актерам и писателям. Уайатту так часто приходилось пожимать руки, что он едва притронулся к своему сэндвичу. Ни одно из имен не было ему знакомо и ни одно не отложилось в памяти.

Официанты разыграли импровизированную клоунаду, построившись в боевой порядок, чтобы выпроводить шумную компанию непослушных студентов на Шестую авеню.

Наконец, «приемный час» закончился, и Уайатт с Бэтом оказались предоставлены самим себе. Это значило, что им подали дымящиеся чашки кофе, более крепкого и горячего и, без сомнения, куда более хорошего, чем у Ректора.

— Так что этот Капоне? — спросил Уайатт. — И кто этот Йель?

— Фрэнки Йель, — ответил Бэт, закуривая «Лаки», — бруклинский гангстер, собирающийся расширить свои владения. Новые времена, Уайатт, беспокойные. Как в Додже или Тумстоуне, только автоматы «томми» — это тебе не шестизарядники.

— Что за автоматы «томми»? — спросил Уайатт, не отрывая ото рта чашку с кофе.

— Пистолет-пулемет Томпсона. Плюется пулями.

— И как быстро?

— Тысяча пятьсот выстрелов в минуту. Немало.

Уайатт тихо присвистнул.

— Это окопное оружие, изобрели во время мировой войны, — весело продолжил Бэт. — Появилось слишком поздно, чтобы его опробовали в бою, но аккурат вовремя к «сухому закону».

Уайатт нахмурился.

— И чего понадобилось этим гангстерам от сына Дока? Наехать и подмять под себя? Или вывести из дела? Или просто урвать свой кусок?

Рэкет, вымогательство денег за защиту, не был делом новым. Уайатта и его братьев обвиняли в этом в Тумстоуне, хотя это был чистый вздор. Они были нормальными слугами закона.

— Йель не вошел в дело с нелегальными кабаками, — сказал Бэт. — Хотя у него есть танцзал на Кони-Айленд, где он не боится подавать посетителям пиво.

— Тогда чего они хотят от Джонни?

— Продавать выпивку ему. Только вот Джонни не нужна их выпивка, у него своей хватает.

Уайатт глянул на круглые часы на матово-белой оштукатуренной стене, перечеркнутой черным электрическим проводом.

— Дело к полуночи. Так мы оставим разговор о Джонни на завтра?

Бэт сузил глаза и ухмыльнулся.

— Ты действительно старый, Уайатт. Черт подери, мы только начали. «Сороковые» начинают реветь только после полуночи.

Глаза Уайатта напряглись.

— Ты имеешь в виду «двадцатые»?

— Уайатт, Уайатт… — засмеялся Бэт. — В душе ты все тот же деревенский паренек.

Уайатт слегка улыбнулся, направившись к выходу.

— Ну, тогда, Бартоломью, если ты городской парень, я снова позволю тебе самому взять чек.

«Ревущие Сороковые», как объяснил Бэт Уайатту во время их следующей поездки на такси, было прозвищем района Таймс-сквер и Бродвея, Сорок второй и других «сороковых» улиц. Однако это было не слишком точное определение, поскольку оно затрагивало район от Сороковой до Шестидесятой, на которых располагались роскошные особняки.

— Растут, как грибы, — сказал Бэт. — Иногда — ядовитые.

Нелегальные кабаки более высокого ранга располагались в особняках и официально являлись частными клубами с громкими названиями, такими, как «Город и Страна», «Бомбейский велосипедный клуб», «У Луиса», «У Энтони» или, в данном случае, «У Холидэя».

— Но сейчас, когда прошла пара месяцев с начала великого эксперимента под названием «Сухой закон», гангстеры действительно начали входить в дело, — продолжал Бэт. — Иногда берут кабак под контроль, иногда просто доставляют свою выпивку.

Двое мужчин беседовали на заднем сиденье фордовского такси.

— А почему они не открывают свои собственные точки? — спросил Уайатт.

— Ох, они начинают — веселенькие меблированные помойки: «Хотси Тотси», «Сильвер Слиппер», «Фифти Фифти». Можешь получить стопку, а можешь и пулю. Или и то и другое в одном стакане.

Уайатт пару секунд обдумывал услышанное.

— И сколько здесь банд? — спросил он.

— Сколько у тебя пальцев на руках? А может, еще и на ногах.

— Значит, вскоре у нас будет манхэттенская версия войны за пастбища.

Бэт мрачно усмехнулся.

— И не говори. Хотя до сих пор вторжения на чужую территорию происходили только в отношении независимых торговцев, таких, как Джонни. А сейчас за рекой ирландцы и итальяшки дерутся за то, кто будет играть первую роль… Поэтому Фрэнки Йель послал своего молодого помощника, Капоне, искать новые территории по эту сторону Бруклинского моста.

Движение на западе Пятьдесят второй, между Пятой и Шестой авеню, было плотным, как и на Таймс-сквер. Они не слишком приблизились к месту назначения, когда Бэт расплатился с таксистом, и они пошли пешком, окутанные свежим апрельским воздухом.

— Практически без исключения, — сказал Бэт, махнув рукой, — почти в каждом из этих «жилых» переулков есть кабак.

Дома были объяты темнотой, с занавешенными окнами, а то и с закрашенными черной краской стеклами. Можно было подумать, что у каждой двери висит похоронный венок, но тротуары были забиты припаркованными бампер к бамперу автомобилями и прогуливающимися парочками, которые смеялись явно не в похоронном настроении.

— Конечно, Джонни никогда не называет свою точку кабаком — только ночным клубом.

— А в чем разница?

Бэт кашлянул и пожал плечами. Залихватски сбив котелок набок, он шел небрежно, но не слишком быстро. Старая рана в ноге все так же давала знать о себе.

— С точки зрения Джонни, огромная. В кабаке клиенты пьют, в театре — смотрят спектакль, в танцзале — танцуют. В ночном клубе они делают все это одновременно и даже больше.

Трехэтажный особняк, около которого остановился Бэт, тоже выглядел спящим, с темными окнами. Черт подери, уже далеко за полночь, почему бы и нет?

Тем не менее Уайатт начал было подниматься по лестнице из семи-восьми ступенек, ведущей к входу, и Бэт схватил друга за рукав пальто и покачал головой, словно останавливая несмышленого ребенка.

— Сюда никто не входит, — сказал он и повел Уайатта вниз по лестнице из полудюжины ступеней, ведущей в подвал.

Мрачная, неосвещенная подвальная дверь преграждала им путь крашеным черным металлом. Бэт позвонил в еле заметный звонок, и в двери открылось маленькое окошко, сквозь которое был виден лишь один глаз человека, глядевшего жестко и оценивающе.

Здесь не требовались пароль или карточка члена клуба. Окошко закрылось, и тяжелая дверь распахнулась наружу.

— Рад вас видеть, мистер Мастерсон, — сказал обезьяноподобный человек в смокинге. Он проводил двоих гостей по коридорам сквозь несколько дверей, ведущих из одного вестибюля в другой, и, наконец, привел к самому Холидэю.

— Доброго вам вечера, — пожелал страж ворот с покатым лбом и снова исчез в своем мире дверей и коридоров.

Внутреннее убранство ночного клуба (действительно мало подходящего под определение кабака) едва не заставило Уайатта улыбнуться.

В знак уважения к покойному отцу Джонни придал ему неуклюжее оформление, вполне в стиле Дикого Запада. В этой клетушке, размером двенадцать на восемнадцать метров с жестяным потолком, действительно жил дух «Лонг Брэнч» из Додж-сити и «Ориентэла» из Тумстоуна.

Такой же натуральный, как картина Тома Микса, клуб «У Холидэя» был прекрасной помесью кофейни и салуна. Стены были покрыты матово-желтой лепной штукатуркой и украшены россыпью картин Дикого Запада и Мексики в грубых рамках. В арочных нишах в стенах виднелись маленькие статуэтки пастухов, сидящих на брыкающихся скакунах, и сутулых индейцев верхом на сонных пони. Большинство столиков были маленькими и квадратными, накрытыми грубой рифленой тканью коричневых и белых цветов. Вокруг них стояли простые круглые деревянные стулья с прямой спинкой.

Даже китайские фонарики, дававшие большую часть скудного освещения в помещении с низким потолком, были здесь вполне уместны. Уайатт неоднократно видел их на Западе во многих барах.

Входя, вы видели лишь посетителей, клубы сигаретного дыма и никаких стульев у бара, словно это был просто буфет, сложенный из грубо отесанной сосны, тоже вызывавшей у Уайатта воспоминания. Безусловно, это больше походило на дорожную станцию «Пони Экспресс», чем на «Хрустальный дворец» в Тумстоуне, где бар был целиком сделан из красного дерева. Но в таком деле, когда временами случались облавы, настоящие или показные, и у вторгающихся могли оказаться и топоры, сосна была вполне нормальным дешевым компромиссом.

Двое барменов с длинными усами коромыслом и черными волосами, зачесанными назад, в белых рубашках и передниках поверх них, доставали бутылки из двух сосновых шкафов, наподобие книжных, между которыми нашлось место для написанной маслом картины в позолоченной рамке с изображением откинувшейся назад испанки, улыбающейся, с розой в руке и шалью на плечах. Поверх всего этого висел череп длиннорогого быка, чьи рога выглядели столь острыми, что могли повергнуть в дрожь тореадора, зайди он сюда.

В Лос-Анджелесе Уайатт заходил в один-два нелегальных кабака, поэтому знал, что ряды бутылок с выпивкой позади бара были скорее исключением, чем правилом. Настоящие этикетки со знакомыми названиями, такими, как «Джонни Уокер» и «Джим Бим», в действительности не означали, что клиенты пьют именно то, что написано на бутылках.

Уайатт знал порядки в такого рода заведениях. Джентльмены могли приносить с собой свою выпивку во фляжках, и клуб брал с них деньги лишь за прохладительные напитки, пару баксов за кувшин воды со льдом, полтора бакса за бутылку имбирного эля или доллар за бутылку «Уайт Рок». Но большинство клиентов покупало выпивку в клубе, особенно в таком, как у Джонни Холидэя, с его богатым ассортиментом марочной выпивки.

Хорошенькие девушки в крестьянских блузках и коротких расклешенных юбках из красного атласа и в сетчатых чулках сновали между столиками, продавая различный товар, лежащий на подносах, висящих на ремне через плечо: сигареты по баксу за пачку, тряпочных кукол (для вашей куколки) по пятерке, букетики красных роз, тоже по пятерке — по баксу за искусственный цветок. К покупкам не принуждали, но они подразумевались так же, как и внушительные чаевые — ведь парни не хотели выглядеть скрягами перед куколками, с которыми они пришли, или теми, которые впаривали им сигареты, тряпичных кукол и цветы — настоящие или фальшивые.

Позади справа от вошедших Уайатта и Бэта была гардеробная стойка, где они отдали верхнюю одежду рыжеволосой девушке в жилете из лосиной кожи с бахромой, надетом поверх желтой блузки, которую венчала пестрая бандана, повязанная на шее. Слева располагался столик старшей официантки, брюнетки, одетой так же, как и гардеробщица. Эта форма была стандартной для официанток, четверо таких же милашек в коротких кожаных жилетах подавали клиентам напитки на подносах — прямо девушки-ковбои из Зигфельда.

Поодаль слева располагалась небольшая сцена, но низкий потолок помещения позволил установить на ней лишь рояль-миньон и два ряда мест для музыкантов — саксофон, тромбон, ударная установка, скрипка, труба и кларнет. Музыканты как раз начали входить на сцену, словно маленькая армия, одетая в смокинги. На паркетном танцполе передними хватило бы места, может, на дюжину танцующих пар, если, конечно, они не станут смущаться, касаясь друг друга плечами и другими частями тела.

Официантка-брюнетка уже давно знала Бэта и отвела мужчин к заранее забронированному столику в первом ряду. Одна из официанток с банданой на шее тут же подошла к ним, и Бэт заказал чистый бурбон, а Уайатт попросил принести пива.

Уайатт оценил обстановку. Толпа хорошо одетых людей состояла преимущественно из молодежи — уставшей от хорошо оплачиваемой работы, парней, одержимых желанием повеселиться и готовых платить немыслимые деньги за право на это. Некоторое количество пожилых ловеласов в компании куколок за столами в форме почтовых марок. Но все равно в основном — дети. Некоторые, проматывающие свое наследство из серебряных ложек, другие — вполне благополучные, тратящие часть денег здесь… но дети. Кто еще может зависать в точке, которая открывается только после полуночи, и ходить от клуба к клубу часов до пяти утра?

Ответ на этот вопрос можно было получить, глядя на известные лица, видневшиеся тут и там. Известные, по крайней мере, в пределах Манхэттена.

— Вот эти два парня, — тихо сказал Бэт, наклонившись к Уайатту, — звезды из «Янкиз», полтора часа назад они были в списке на игру с «Фоллиз»… Вот эта дама — официантка с Парк-авеню, у которой денег больше, чем мозгов, а педик рядом с ней — ее новый фаворит и дилер, специализирующийся на этой «современной» ерунде, сам понимаешь, закорючки, квадратики… Эта дама замужем за крупнейшим банкиром нашего городка, но смазливец, с которым она здесь, — отнюдь не он, а вот этот почтеннейший недотепа. Редактор «Таймс», чья жена, конечно же, думает, что он жжет свет, добивая очередную передовицу о мировой политике.

Вместо этого редактор, судя по всему, добивался более близких отношений с некой блондинкой.

— Кстати, еду здесь не подают, — добавил Бэт, хотя Уайатт его и не спрашивал.

— Это после Ректора и Джека Дунстана? — ответил Уайатт. — Я теперь могу не есть до вторника.

Бэт поднял указательный палец.

— Ну, когда ты захочешь, можешь получить стейки или сэндвичи наверху.

— А где хозяин?

— Джонни появится. После Текс.

— Текс?

Бэту не пришлось отвечать на вопрос. В этот момент оркестр заиграл джазовую версию «Пони Бой» и на сцене появилось длинноногое сверкающее видение, «выехавшее» из-за кулис, похлопывая себя по бедру и размахивая белым «стетсоном», украшенным драгоценными камнями.

— Вот что я имел в виду, Уайатт, — прошептал Бэт. — «Стетсон» говорит сам за себя.

Все в этой женщине говорило само за себя. Привлекательная, с полусонными глазами, словно вышедшая из мультфильма, с выразительными формами, подчеркнутыми облегающим платьем с блестками, несколько петель жемчужных ожерелий на шее, лежащих на пышной груди, запястья, увешанные сверкающими браслетами, завитые волосы, едва касающиеся плеч, крашенные перекисью в тон белому «стетсону», сверкающему камнями и теперь щегольски скошенному набок, большой рот, накрашенный красной помадой… Каким-то образом этот рот раскрылся еще шире.

— Привет, пьянчужки!

Аудитория взорвалась смехом и аплодисментами.

Трубач подвинул ей стул, и она уселась на него.

— Чертенята заведенные, а? — бесстыдно спросила она.

Толпа была сражена наповал.

«Большой город, а мир тесен», — подумал Уайатт, покачав головой.

— Для новичков, — продолжила грудастая блондинка низким тягучим голосом, — меня зовут Техасская Гуинан. Я выросла в Техасе, училась в католической школе и пала здесь, в Манхэттене!

Это вызвало бурный смех.

— Совсем недавно, сегодня, в два часа дня! — закончила она свою тираду.

Публика завыла.

Хоть он и был новичком, Уайатту не надо было представлять Текс Гуинан. Ее открыл его друг, Уильям С. Харт, эту актрису, имевшую навыки наездницы родео и танцовщицы водевиля, ставшую сенсацией серебряного экрана, первой девушкой-ковбоем в «Диком цветке на горной круче» и «К югу от Санта-Фе».

А сейчас она сама говорила об этом, рассказывая о выходе своего нового фильма.

— Он называется «Белая Скво», — сказала она, — и, как вы понимаете, у меня там главная роль. Мои последние лошадиные оперы провалились, поэтому вы нужны мне, добрые люди, чтобы завтра среди дня выбраться из постели и снова играть этот проклятый концерт! Что ж, я рискнула своей…

Она поежилась, сидя на стуле.

— …жизнью, чтобы сделать этот фильм для моих зрителей. Да. В самом деле. В этот раз мы снимали в дебрях Лонг-Айленда.

Она говорила чистую правду, но ее манера поражала публику наповал. «Даже, если большинство публики находилось слегка навеселе, все равно она хороша, — подумал Уайатт. — Даже лучше, чем в кино, хотя она сидела в седле ни капельки не хуже, чем на этом стуле».

— Знаете, когда я начала сниматься в кино, четыре или пять лет назад, — продолжала она, — меня назвали Уильямом С. Хартом в женском обличье. Представьте себе Билла в женском платье, напомаженного, и вы поймете, что это совсем не комплимент!

Ее речь продолжалась еще некоторое время, и тут она заметила Уайатта, сидевшего за столиком неподалеку от сцены. На ее лице промелькнула легкая улыбка, настоящая, едва сменившая показную, но она ни на йоту не сбилась со своей комедийной программы и не стала ставить его в неловкое положение, представляя его аудитории.

Хотя могла сделать это с легкостью.

Теперь она принялась здороваться со зрителями, показывая на них пальцем.

— Привет, Кори!.. Привет, Джимми… Это ты, Чарли? Как же, Чарли, я замечу горящий в тебе огонь даже на другом конце зала! А, Диана! Я думала, Рафаэль — мой кусок мужского внимания! Гарри, скажи, где твоя жена? Ты все так же любишь ее? Я так рада это слышать…

Вертясь на стуле, она спела пару песен под аккомпанемент рояля. Для того чтобы ее слушали, ей не нужен был мегафон. Она пела скорее с чувством, чем с умением, исполняя джазовые версии «Придешь ли домой, Билл Бэйли?» и «Когда моя милая улыбается мне».

Наконец, она встала со стула, и оркестр разом заиграл, когда она громко запела «Лебедушку», смешно подражая Элу Джольсону. После этого парни снова заиграли «Пони Бой», и она ускользнула со сцены, помахивая своим украшенным камнями «стетсоном». Когда она вернулась, аплодисменты усилились, поскольку вместе с ней из-за кулис вышли еще по три девушки с каждой стороны, чтобы тоже «скакать» по сцене и подпевать ей, правда, не попадая в добрую половину нот. Но это никого особо не волновало.

Эти милашки были одеты в лифы и панталоны в черную точку наподобие воловьей кожи, размахивали своими прелестными ножками, обутыми в туфли на высоком каблуке, и слегка пританцовывали, иногда поворачиваясь к слушателям тугими попками. Одна из девушек, натуральный пупсик с черными волосами, была на полшага позади других, но это никому не мешало.

— Пон-ни Бой, По-ни Бой, — пели они, — будешь ли ты мой, To-ни Бой? Ни слова «нет», на рассвет, мы идем вдаль…

Не то чтобы они пели хорошо, но пели весело, это и дало старому петушку повод, да и Уайатт вдруг обнаружил, что прихлопывает в ладоши в ритм песне вместе со всеми слушателями и даже потихоньку подпевает.

— Ве-тре-ный, ветреный, ве-тре-ный, вау! Мой Пони Бой!

Затем Техасская Гуинан важно вышла вперед и сделала жест поющим.

— Подарите этим маленьким девочкам большую овацию! Что вы говорите? Давайте, сейчас! Леди, кланяйтесь!

Аудитория с готовностью устраивала одну овацию за другой, пока представление продолжалось еще добрых полчаса, становясь все глупее, но публика сама становилась частью шоу, и не поддаться этому было трудно, особенно для тех, кто хорошо напился, а таковыми были практически все, кроме Уайатта и Бэта.

В середине этого шоу Текс прошла по рядам, раздавая трещотки, словно в канун Нового года (Уайатт подумал, что у Холидэя каждый вечер был канун Нового года). Она спела еще пару песен при поддержке танцовщиц (не в тон, попадать в ритм, похоже, уже было достижением), затем снова обошла зал, беседуя с клиентами, особенно с теми, кто сидел у сцены, но ей явно хватило такта обходить Уайатта, и здорово всех повеселила.

Все лысые мужчины у сцены практически гарантированно получали поцелуй на свою блестящую башку с отпечатком помады, а волосатым она взъерошивала прически. Когда один из них, владелец молочной фермы из Де-Мойна, дал по пятидесятидолларовой купюре каждой из певиц, Текс зааплодировала ему.

— Ну, что скажете, люди? Выразите любовь и признательность этому большому мужчине с маслом и яйцами!

Они сделали это преимущественно при помощи трещоток.

Уайатту показалось впечатляющим и даже интересным, как Текс удавалось контролировать ход шоу, даже тогда, когда, казалось, оно превращалось в чистый хаос, особенно когда она предложила желающим проявить свои таланты на сцене, и в результате специалист по подманиванию птиц, подражая Эдди Кантору («Морги», в противовес ее Джольсону), исполнил песню композитора-любителя, не шедшую, впрочем, ни в какое сравнение с Ирвином Берлином.

По окончании последней репризы «Пони Бой» певицы снова вышли под оглушительные аплодисменты и на бис спели какую-то песенку про вишни, которой Уайатт не знал, но публика явно знала, громко подпевая хору: «Вишни! Вишни! Вишни!» Затем одна из девушек достала корзину с вишней и принялась кормить ею публику, угостив практически всех мужчин в зале, в том числе и Уайатта.

— Я слегка удивлен, что у этих девочек осталось хоть сколько-то вишни, чтобы угощать ею… — сказал Бэт, посасывая черешок ягоды.

Когда Текс исчезла в блеске жемчугов и камней, а девушки начали уходить за кулисы, посылая всем воздушные поцелуи, Уайатт повернулся к Бэту:

— Что было бы, если бы они попытались показать это в «Птичьей клетке» в Тумстоуне?

— Импровизированная постановка «Похищения сабинянок», я думаю, — кашлянув, ответил тот.

— Как минимум, — согласился Уайатт.

— Времена меняются.

— Да. Но не люди.

Однако Техасская Гуинан изменилась. По крайней мере, сменила блестящее платье на изящный розовый костюм с кремовым кружевным воротником и единственной ниткой жемчуга, оставшейся от ее прежнего образа. Она выскользнула из-за кулис и направилась к столику у сцены. Хотя некоторые слушатели и узнали ее в таком наряде, они не были достаточно грубы или пьяны, чтобы беспокоить ее, поскольку было ясно, что она пришла поболтать с друзьями.

Текс села рядом с Уайаттом, поскольку они с Бэтом занимали два из четырех стульев, стоящих вокруг стола, места за которым едва хватало на двоих. Она обхватила обеими руками его правую руку и сжала ее. Теплота, с которой она сделала это, повергла его в дрожь.

— Давно не виделись.

— Добрых пять лет, — ответил Уайатт.

— Я тоже рад тебя видеть, Текс, — сказал Бэт.

— А что мне говорить с тобой? — сказала она Бэту, даже не посмотрев на него. — Ты практически ни разу не написал обо мне.

— Текс, я чаще всего пишу про бокс.

— Посмотрел бы на тот, что был у нас тут вчера, — ответила она, продолжая глядеть на Уайатта своими большими карими глазами. — Могла бы догадаться, что ты появишься в один из этих дней. Даже несмотря на то, что Манхэттен — не твоя территория…

— Ну, Текс…

Она махнула рукой, продемонстрировав кольцо с жемчужиной.

— Я не говорю, что ты приехал, чтобы найти меня, — сказала она, проницательно глядя на него. — Ты, должно быть, прослышал про Джонни. Захотел посмотреть, правда ли это молодое яблочко упало далековато от яблони, твоего старого приятеля-доктора.

Бэт улыбнулся, прикуривая «Лаки».

— Текс, — начал Уайатт, освобождая свою руку и погладив ее по плечу. — Ты в самом деле умеешь работать с толпой.

— Да уж, когда мои дни на серебряном экране сочтены, — сказала она, подняв брови и распахнув глаза. — Меняются времена, вкусы, и я явно не молодею… Так что, черт с ним, я тоже сменила амплуа… Знаешь, Джонни сам нашел меня.

— И не знал, что ты терялась.

Она засмеялась, даже более низко и хрипло, чем когда говорила и пела.

— Ну, меня взяли в этот новый ресторан… — она глянула на Бэта. — «Голд Рум». Ты его знаешь, У. Б., да?

Бэт кивнул.

— Я там был тогда, Текс, помнишь?

— Едва… В любом случае, был день открытия, Зиг Ромберг вышел из зала, чтобы сыграть на рояле, я была в качестве бутерброда, вышла, чтобы спеть, начала поднимать с мест празднующих… спеть еще одну-две песни? «Голд Рум» должен был закрыться в час ночи, но мы вовсю гуляли еще в полшестого.

— Джонни был среди слушателей, его впечатлило увиденное, а все остальное — прошлое или скоро им станет, — сказал Бэт Уайатту.

— Я уже участвую в этой ерунде больше месяца, — продолжала Текс, махнув рукой в сторону сцены. — И, ходят слухи, здесь становится жарковато.

Уайатт слегка усмехнулся — судя по всему, она хотела, чтобы он сделал это.

— Как Сэди? — спросила она, сузив глаза.

— Хорошо. Отлично. Чудесно.

Текс улыбнулась, скривив верхнюю губу, и обернулась к Бэту.

— Зачем он говорит три слова, когда достаточно одного? Заставляет помолчать.

— Все отлично, — несколько жестче, чем следовало бы, сказал Уайатт.

Текс, похоже, слегка обиделась, но постаралась снова улыбнуться.

— Я не хочу неприятностей, маршал.[4] Я всегда говорила, что мужчина, обманывающий жену, обманывает и за картами. А ты никогда не мухлюешь, правильно, Уайатт? За картами?

Уайатт был известен способностью подстроить игру с дураками, и он хорошо понимал, что она пытается уколоть его. А Текс, в свою очередь, хорошо понимала, что их загулы в Голливуде происходили в тех редких случаях, когда Сэди была в отъезде. В эти короткие отрезки времени он становился известным искателем утешительниц.

Но называть это «обманом» было бы невежливо.

Поняв, что он начинает сердиться, она похлопала его по руке.

— В любом случае, рада видеть тебя, старый негодник… Если бы Джонни собирался выйти сегодня, он бы уже сделал это. Почему бы тебе не позволить мне проводить вас наверх, чтобы встретиться с боссом?

— Почему бы и нет? — сказал Уайатт.

И все трое пошли вверх по лестнице.

Лестница на первый этаж выходила под другой лестницей, в огромный холл. Справа виднелась клеть небольшого лифта с надписью «Служебный» и задняя дверь с такой же вывеской. Оттуда доносились звуки и запахи кухни.

Текс и Бэт повели Уайатта влево, мимо нескольких закрытых дверей по правой стене, к той, на которой виднелась надпись «Личная», а потом влево, мимо широкой лестницы с атласными шнурами вместо перил. В конце коридора была двустворчатая дверь, открывавшая проход в столовую размером примерно в треть самого ночного клуба, оставшегося внизу.

Столовая была незатейлива, дюжина простых столов, накрытых бело-коричневыми рифлеными скатертями (правда, более крупными, чем в клубе). Очевидно, эта комната была столовой в особняке еще с тех лет, когда он был жилым. Говоря откровенно, выцветшие обои с цветочным орнаментом совершенно не вязались с висевшими тут и там цветными эстампами с пейзажами Дикого Запада, и атмосферу места создавали лишь усатые официанты с зачесанными назад волосами, одетые в черные брюки, белые рубашки с галстуками-лентами и передники, во всем походившие на барменов клуба.

Хорошо одетые клиенты (только семейные пары) занимали едва половину столиков, хотя призывный аромат стейков, бульона и гамбургских сэндвичей чувствовался даже в коридоре. Уайатт подумал, что ему снова хочется поесть и тут предоставляется такая возможность.

— Ресторан — просто дань вежливости постоянным клиентам клуба. Но еда приличная.

— Если тебе хочется заглотать один-два стейка на кости, добро пожаловать ко мне, — сказал Уайатт, посмотрев на друга.

Бэт криво улыбнулся.

— Давай-ка, ты и Джонни встретитесь наконец. Это должно было произойти давно.

— Он ждет меня?

— Нет. Хотя… — Бэт поднял палец. — Возможно, Текс именно сейчас говорит ему о твоем визите.

Уайатт развернулся в ту сторону, куда указывал Бэт. Текс заглянула в среднюю из трех дверей, нарушавших рисунок стены, отделанной деревом и серо-голубой парчой в качестве обоев с выцветшими пятнами от висевших когда-то картин, — призраками прежних обитателей.

Позади нее моментально появилась фигура, так быстро, что едва не сбила с ног эту немаленькую женщину, которая, впрочем, не слишком огорчилась.

Это была фигура мужчины, спешно одевавшегося и расправлявшего на себе серый пиджак поверх матово-желтой рубашки с галстуком более темного желтого цвета, заколотым булавкой с камнем, возможно бриллиантом. Черные брюки были идеально отутюжены, и это сочетание черного с серым дало Уайатту первую встряску.

Когда молодой мужчина, впрочем, не слишком молодой, тридцать с небольшим, вышел к Уайатту и застенчиво, почти по-детски улыбнулся, протягивая руку… у Уайатта закружилась голова, словно у ковбоя из «Лонг Брэнч», которому сразу стало слишком хорошо.

— Не хотел вас обидеть, — сказал молодой человек. — Но я так долго ждал этой минуты.

Мальчик (Уайатт мог думать о нем только как о мальчике) стоял напротив Эрпа, ростом в те же шесть с небольшим футов, что и он сам. У него были волосы песочного цвета и большие темно-голубые глаза, пронзительные, как лезвия ножей. Высокие и острые скулы, словно у апача, широкий и мощный подбородок. Чисто выбритый, и с этой знакомой легкой серостью кожи, которая была у его отца от туберкулеза, но у Джонни это была кожа игрока, слишком долго сидящего в прокуренных помещениях, а не легочника.

И, боже мой, его безупречная одежда — хорошо пошитая, достойная «Севиль Роу». Черт, в Лондон он, что ли, ездил за этой одеждой и этой отутюженной желтой рубашкой? Мальчишка так хорошо разузнал все про своего отца или эта любовь к пастельным тонам у него в крови?

Джон Холидэй, доктор стоматологии, стоял перед ним, словно, пока Уайатт не видел, настало второе пришествие и Христос воскресил этого старого мерзавца.

Только вот Док никогда не выглядел таким здоровым. В этом возрасте ему оставалось жить еще пару лет, и весил он тогда килограммов пятьдесят пять, а в этом пареньке было под восемьдесят, и от него исходил дух здоровья, явственно показывающий, что это создание реально и это сын, а не отец.

Да, и еще у него нет длинных усов. Уайатт никогда не видел Дока безусым.

Рука Джонни Холидэя повисла в воздухе и улыбка начала пропадать с его лица, когда Уайатт наконец-то схватил его за руку и от души пожал ее.

— Приношу извинения, — сказал он. — Я подумал, что передо мной призрак.

Это, похоже, обрадовало Джонни, который ухмыльнулся, глянув на Текс, стоявшую рядом с ним, а затем на Бэта, стоявшего рядом с Уайаттом.

— Мистер Мастерсон говорил мне, что я — вылитый папа, — сказал он. И голос, точно Дока, мягкий второй тенор, только без этого южного растягивания слов. — Я видел мало его изображений, спасибо маме. Но такую реакцию встречаю впервые.

Уайатт вздохнул, слегка улыбнувшись.

— У меня за всю мою жизнь было два хороших друга, мистер Холидэй. Вот этот так называемый репортер, стоящий рядом со мной, и твой покойный отец. Увидеть перед собой его образ вполне достаточно для старого человека, чтобы замешкаться.

Парень просиял.

— Для меня будет большой честью, если вы станете называть меня Джонни, как все мои друзья.

— С удовольствием, Джонни. А меня зовут Уайатт.

— Да, я… о… я знаю о вас и ваше имя, сэр. Я надеюсь, что когда-нибудь, в не столь далеком будущем, вы сможете рассказать мне побольше о моем отце.

— Это был самый храбрый человек из всех, каких я знал, — сказал Уайатт. — Или, может, самый безрассудный. Долгая история.

— Хорошо… Уайатт, — сказал Джонни. Его глаза сияли.

— Еще, — продолжал Уайатт, показав большим пальцем на Бэта, — не оказывай слишком много чести этому журналисту, называя его «мистер». Если тебе интересно, его полное имя — Бартоломью.

— Да-а-а… — удивленно протянул Джонни. — А думал, что Уильям…

— Бэт — вполне нормально, сынок, — вмешался Бэт с улыбкой, слегка искаженной раздражением.

Текс нежно взяла Джонни за руку.

— Я чувствую, этот клуб рискует стать чисто мужским, запретным для девушек… В любом случае, мне надо подняться наверх и начать готовиться к следующему шоу.

Джонни кивнул и погладил ее руку.

— Как вам дом?

— Упакован.

— Проблемы?

— Нет. Ни единого признака твоих… новых друзей.

Он кивнул.

— Луи не должен впускать их, но эти парни умеют найти свой ход.

Бэт с Уайаттом переглянулись, но промолчали.

Помахав рукой, словно маленькая девочка, Текс пошла к лифту, покачивая бедрами. Это было достаточно приятное зрелище, но Уайатт подумал, что она слегка перебарщивает.

Джонни снова перевел взгляд на Уайатта и махнул рукой в сторону столовой.

— Что-нибудь хотите, джентльмены? Кухня работает всю ночь.

— Возможно, Бартоломью хочет съесть жареный кострец или расправиться с кастрюлей супа. Но я не буду, благодарю.

Бэт отмахнулся.

— Сынок, вечером я привел его к Ректору, а потом — к Джеку Дунстану. Он все еще в шоке от того, насколько сильные мира сего страстно удовлетворяют свою потребность в пропитании.

— Он всегда так с тобой разговаривает, Джонни? Вся эта писательская ерунда? — спросил Уайатт, показав большим пальцем на своего друга.

— Воздержусь от комментариев, — ответил Джонни, подняв руки вверх, словно сдаваясь на милость грабителя, напавшего на дилижанс.

— Ты не жаловался, когда я написал ту статью о тебе, — напомнил Бэт Уайатту.

Статья в журнале о тех временах, когда Уайатт служил в органах правопорядка, написанная Бэтом, была до некоторой степени правдива и действительно пробудила интерес Голливуда к Биллу Харту, Тому Миксу и остальным. Но Бэту незачем знать об этом.

— После всей той лжи, которую написали о нас ищейки-журналисты, — сказал Уайатт Бэту, добродушно отчитывая его, — сама мысль о том, что ты можешь перейти во вражеский лагерь…

— Когда же ты начнешь жить в двадцатом веке, Уайатт? — контратаковал Бэт. — Да, я променял шестизарядник на пишущую машинку, ведь слово — тоже оружие.

— Еще бы, — согласился Уайатт. — Оно столько раз разрушало мою репутацию.

Джонни сделал шаг вперед и положил одну руку на плечо Уайатту, а другую — Бэту.

— Почему бы нам не направиться в мой кабинет, выпить бренди, и, джентльмены, если вы хотите подраться, я согласен быть рефери.

Они засмеялись и пошли вслед за ним.

Кабинет в прошлом был библиотекой — большая комната, отделанная темным деревом со стенами, заставленными книжными полками, где были и огромные тома трудов по медицине, и полные собрания сочинений Шекспира и Диккенса в кожаных переплетах, а также современная литература — популярные издания Брет Гарта, Джека Лондона, Рекса Бича и Марка Твена.

Оправленные в рамки старые карты Аризоны и Техаса, а также других районов Запада занимали практически все свободное место на стенах наряду с портретом, написанным маслом, который Уайатт сначала принял за портрет Джонни, но потом разглядел, что это изображение старшего Холидэя, несколько романтизированное, списанное со старой фотографии, которую часто публиковали.

Вскоре Уайатт уже сидел в очень удобном красном кожаном кресле напротив хозяина дома, а рядом с ним Бэт в таком же кресле желтого цвета, в тон к дивану с тремя валиками, стоящему у стены справа. Обоим гостям принесли внушительные бокалы с бренди, и аромат темной жидкости был не хуже, чем приятное ощущение тепла в желудке.

Рабочий стол Джонни представлял собой массивное изделие из вишневого дерева, заваленное бухгалтерскими книгами и бумагами. Он тоже взял себе бокал бренди, но поставил его на стол, опершись локтями на торговую книгу и сложив пальцы рук домиком.

— Я так рад и для меня столь большая честь встретиться с вами, Уайатт, что я даже хотел бы вовсе не знать, зачем вы приехали, — сказал он.

Уайатт пожал плечами и отпил бренди.

— Так зачем я приехал? — произнес он в ответ.

— Потому что вас попросила моя мать. Потому что моя мать считает, будто я попал… как там она это говорит… на «скользкую дорожку».

— Самая скользкая дорожка, которую я знаю, — беззаботно произнес Бэт, — это пытаться кому-то угодить.

Уайатт поднял взгляд от пола.

— Твоя мать говорила тебе о разговоре со мной?

— Нет, — ответил Джонни, и в его детской улыбке блеснуло что-то бесовское, прямо как было у его отца.

— Мальчик — игрок в карты, Уайатт. Сам понимаешь, — кашлянув, сказал Бэт.

Уайатт жестом показал на стену за спиной Джонни.

— Что в смежной комнате?

Глаза Джонни сузились, вопрос показался ему совершенно нелогичным.

— Ничего. Это музыкальная гостиная. Вернее, была ею, пока я не спустил пианино вниз, на сцену в клубе. Там камин, места не слишком много. Я ею не пользуюсь сейчас.

Уайатт кивнул.

— У этого здания три этажа?

— Да, — чуть удивленно ответил Джонни, наклоняясь вперед. — Что, хотите осмотреть?

— Сейчас? Хватит и на словах. Итак, три этажа, вернее, четыре, считая подвальный.

— Да. Кухня на этом этаже, с внутренней стороны. Этажом выше я устроил гримерную для девушек, отдельную гримерную для мисс Гуинан, а также пару комнат для гостей. Верхний этаж — мои апартаменты… Зачем? О чем вы думаете, Уайатт?

— Ни о чем. Просто выясняю рельеф местности.

Бэт с любопытством посмотрел на него.

Джонни тоже.

— Если у вас есть послание для меня от моей матери, Уайатт, я хотел бы его услышать.

Уайатт покачал головой.

— Вряд ли. Ты ведь уже выслушал ее, не так ли? Или слышал ее мнение, без разницы.

— Да. Безусловно…

— А Бартоломью пытался увещевать тебя здесь?

— Еженедельно! — усмехнулся Джонни, откинувшись в кресло.

— Я сделал все, что мог. Воистину, — заявил Бэт, со всей серьезностью глядя на Уайатта.

Джонни снова усмехнулся. Знакомый, сухой смешок. Смешок Дока. Уайатт вздрогнул.

— При всем к вам уважении, мистер Мастерсон… Бэт… Вы привели малоубедительные доводы, — сказал молодой человек.

— Я протестую! — возразил Бэт, нахмурившись. — Я излагал доводы против этого предприятия со всей точностью и страстностью!

— В то время, — сказал Джонни, — как вы опрокидывали бокалы с бурбоном и глазели на девочек из моего шоу, наслаждаясь жизнью нелегального кабака так, будто привыкли к ней с рождения.

Наверное, если бы Бэт попытался сдвинуться вперед еще чуть-чуть, он бы вывалился из своего кожаного кресла.

— Вообще, я никогда не говорил, что такая жизнь лишена некоторой привлекательности. Кто не любит выпить? Кто не любит общество девиц? У тебя в кармане Текс Гуинан — самый горячий хит этого городка! Этот щенок Уинчелл называет ее Королевой Бродвея!

— Тогда в чем проблема? — с безупречной вежливостью спросил Джонни.

Бэт откинулся в кресло и махнул рукой.

— У меня никаких проблем! Я всего лишь выгодный клиент…

— Выгодный? — переспросил Джонни, подняв бровь. — Это с каких пор у нас такая новая политика?

Бэт сделал большой глоток.

— Я просто имею в виду, что эта жизнь, ночная жизнь, очень привлекательна. И дает невероятную возможность делать деньги. Я этого не отрицаю. На самом деле суть в том…

— Поскольку выпивка нелегальна, то гангстеры просто обязаны контролировать ее.

Взгляд Бэта метнулся к Уайатту.

— Именно! Этот городишко переполнен ублюдками в итальянских фетровых «борсалино», ищущих, как бы чего захватить, которые спокойно прикончат тебя ради этого. Уайатт, это прямо как возрожденный Тумстоун, только Клэнтоны по сравнению с этими бруклинскими персонажами — детский сад!

— Итак, сынок? — спросил Уайатт, поворачиваясь к Джонни.

Джонни пожал плечами и слегка покачался в кресле.

— Мистер Мастерсон… Бэт… прав. Выгода значительна, равно как и опасность. В моем возрасте, Уайатт… мистер Эрп… Вы были в таких же условиях?

— Никакого сравнения! — сказал Бэт.

— Ты сам только что его сделал.

— Манхэттен на подъеме, Уайатт! — продолжил Джонни. — Разве мне надо объяснять это вам? Эти нелегальные кабаки — как новая «золотая лихорадка»!

— Джонни, — спокойно произнес Уайатт, снова вздрогнув от знакомых интонаций. — Надо избавиться от этих бандитов. Как ведет себя полиция?

Джонни махнул рукой.

— На еженедельном жалованье. Они нам не в помощь, но и не мешают. Мне было сказано, что мы должны будем время от времени помогать им разыгрывать облавы, для отчетности, но нас заблаговременно предупреждают. На всякий случай я храню здесь лишь кратковременный запас… в смысле выпивку.

— А как насчет федералов?

— Среди них есть честные, но большинство — нет. Так что сейчас мы их тоже подмазываем.

Уайатт кивнул, сложив руки на животе.

— Таким образом, у тебя приличные расходы, — подвел он итог.

— Не отрицаю. Но у меня в полной собственности это здание, а запас выпивки… Я подсчитал, что мне его хватит минимум на пять лет, — сказал Джонни.

— Если ты проживешь еще пять лет, — заметил Бэт.

— Жизнь — бизнес, — ответил Джонни, пожав плечами. — Со своими рисками.

— Что ты намереваешься делать, когда запас продукции иссякнет? — спросил Уайатт. Бэт покачал головой.

Джонни махнул рукой.

— Выйду из дела, черт возьми. За пять лет я сколочу состояние. Пусть тогда гангстеры забирают это дело.

— Хм, — проронил Уайатт, обдумывая услышанное.

— Джонни, перестань рисовать все в розовом цвете и расскажи Уайатту про этого типа, Капоне, и про его босса, Йеля, — сказал Бэт.

Джонни снова качнулся в кресле.

— Особо нечего рассказывать. Они работают на ловкого и умного итальяшку по фамилии Торрио, который командует делами из Чикаго. Они не пытаются поставить нас под контроль.

— Не пытаются? — нахмурившись, спросил Уайатт.

— Нет. Они просто пытаются применять свои старые приемы вымогательства, придуманные еще «Черной Рукой», чтобы вынудить меня стать их дистрибьютором. Но мне не нужно становиться дистрибьютором.

— В силу тех запасов, которые ты выиграл.

— О, так вы слышали об этом, да? — кашлянув, спросил Джонни.

— Ага. Ты выиграл этот особняк и половину запасов выпивки во всем Нью-Йорке, играя в покер. А у этого бруклинского сброда нет своих кабаков?

— Есть немного. На их берегу реки. Самая большая точка — на Кони-Айленд, там одна из двух или трех штаб-квартир Йеля, — сказал Джонни, снова едва пожав плечами.

— Он опасен?

— Йель? Не могу сказать с уверенностью. Его боятся, это правда. Но этот пухлый мальчишка, выполняющий все его поручения, — вот он заставляет всех дрожать с головы до пяток.

— Капоне.

— Капоне. Ему… то ли двадцать один, то ли двадцать два. Знаете, у них хватает проблем и в своем дворе, с этими ирландскими бандитами, которые тоже на них наезжают. Именно поэтому они и пытаются перебраться сюда, но вряд ли это сработает.

— Почему?

— Здесь и так хорошая конкуренция! — ответил Джонни, взмахнув руками. — А Арнольд Ротштайн, мой приятель, имеет связи со всеми группами Манхэттена. Он миротворец. «Хватит на всех», — его любимая фраза.

— Хорошая философия.

— И сейчас я намерен бросить Йелю и Капоне косточку… — сказал Джонни, сложив руки на груди и застенчиво приподняв брови.

Прежде чем Джонни успел закончить фразу, из-за двери высунулась Текс. Жемчужное ожерелье свисало с ее шеи, как петля, а выражение лица было мрачным.

— Неприятность, — сказала она.

Джонни поднял взгляд. Его темно-голубые глаза были жесткими и сверкали.

— Случайно не наши бруклинские друзья?

— Ваши бруклинские друзья.

— Капоне?

— Самолично… и еще два громилы.

Уайатт глянул на Бэта, который помрачнел не меньше, чем Текс. Сам он, однако, слегка улыбался. Какой пример удачи игрока — оказаться здесь как раз тогда, когда пришли эти бандиты.

— Как эти ублюдки вошли? — спросил Джонни, вставая из-за стола.

Текс остановила его на полдороге, упершись руками ему в грудь. Уайатт и Бэт остались сидеть в своих пухлых креслах.

— Они вошли вслед за двумя хорошенькими парочками, которых Луи знал как постоянных клиентов. Луи — парень крутой, но против трех бруклинских ребят с пушками? И не думай.

— Я справлюсь с этими сукиными детьми. Луи и другие ребята меня прикроют, и… — начал Джонни, обходя ее.

— Джонни. Секунду, — сказал Уайатт.

Джонни замер.

— О, Уайатт, это чертовски благородно, но я не могу просить вас… — начал он.

— А я ничего и не предлагаю, — ответил Уайатт, переведя взгляд на Текс. — Они создают проблемы? Беспокоят клиентов?

— Нет! По крайней мере, пока. Они просто сели за один из столиков, слушают оркестр и смотрят на парочки, которые трутся друг о дружку.

— Может, они пришли посмотреть твое шоу.

— Ага, чтобы развалить мое шоу! — ответила Текс, закатив глаза.

— Они когда-нибудь заходили настолько далеко?

— Нет, но они угрожали…

— Текс, они сказали, чего они хотят?

— Я с ними не говорила.

— А твой друг, этот, Луи? Он с ними говорил?

— Да уж, еще бы.

— И?

— И Капоне, и его дружки сказали, что хотят поговорить с Джонни наедине.

Бросив взгляд на Джонни, она схватила его за руку.

— Не делайте этого. Если эти парни окажутся наедине с Джонни, бог знает, что они вытворят. Это будет угощение, и угощать будут явно не супом и не стейками.

— Пришли их сюда, — сказал Уайатт, не вставая.

Хотя Уайатт обратился к Текс, ответил Джонни:

— Принять их в моем кабинете?

— Конечно. Это же бизнес, не так ли?

— Надеюсь… надеюсь, да, — произнес Джонни, призадумавшись.

— Тогда держись спокойно, — сказал Уайатт, подняв указательный палец. — Время погорячиться наступит позже.

Текс повернулась к Уайатту, ее глаза сверкали, а ноздри раздулись.

— Ты что, совсем из ума выжил, Уайатт Эрп?

— Подразумевается, — ответил Уайатт. — Пусть она пришлет их сюда. Бэт и я тебя прикроем, — снова сказал он, обращаясь к Джонни.

— Правда? — спросил Бэт.

Уперев руки в бока, Текс снова заговорила:

— Пардон, но каким образом пара нескладех, таких, как вы, собирается справиться с этими молодыми хулиганами?

— Как-то раз я покатался на молодой кобылке, — парировал Уайатт. — Она не жаловалась.

Рот Текс захлопнулся, как мышеловка, а потом она разразилась хохотом, махнув рукой на Уайатта.

— Милый, что бы там ни было, ты этого заслужил! Пойду за нашими «гостями».

И она вышла.

Джонни стоял посреди комнаты, словно Лотова жена, оглянувшаяся по дороге из Гоморры.

— У тебя есть пушка в этом столе, сынок? — спросил Уайатт, показывая пальцем.

Джонни сглотнул и кивнул.

— В верхнем правом ящике.

— Тогда стань возле него и приоткрой его, всего на дюйм.

Уайатт поднялся с места и посмотрел на Бэта, который выглядел несколько озадаченным.

— Давай, Бартоломью. Для такого шоу вполне подойдут дешевые места.

Бэт сузил глаза, но тоже встал и вслед за Уайаттом пошел к желтому дивану. Оба мужчины сели на него.

Примерно через пару минут в комнату вошел впечатляющий персонаж. Огромный ребенок с командными замашками.

— Джонни, — сказал он, — рад снова видеть тебя. Выглядишь на миллион долбаных долларов.

Пухлая рука с малиновым перстнем, украшенным камнями такого же цвета, протянулась в сторону Джонни, быстро и даже не поднимаясь.

С той позиции, которую Уайатт занял на диване, все, что он мог видеть, — это мелькание пурпурного силуэта. Гость, пришедший к Джонни, был ростом за метр восемьдесят и метр двадцать в ширину, человек-гора в превосходно скроенном пурпурном костюме.

Когда пришедший развернулся, чтобы оглядеть кабинет, и увидел двух мужчин, сидящих на диване, Уайатт смог разглядеть его получше. Прочие предметы одежды также были верхом изящной безвкусицы — рубашка чуть более светлого пурпурного цвета, темно-пурпурный галстук (как и у Джонни, заколотый булавкой с бриллиантом) и серо-жемчужная «борсалино», так лихо заломленная набок, что она практически закрывала левый глаз. Белые кожаные туфли в дырочку.

— Мистер Капоне, — представил его Джонни, слегка кивнув.

Природа наделила мистера Капоне широким круглым лицом с полными красными губами, широким приплюснутым носом и светло-серыми глазами, прятавшимися под жирными черными полосками бровей. О шее можно было не говорить по причине ее полного отсутствия, а сквозь оливковый цвет кожи на пухлых щеках пробивался мальчишеский румянец.

Он махнул рукой в сторону двери, и в кабинет вошли двое мужчин в темных костюмах и черных шляпах. Они стояли так, словно держали в подмышках по кирпичу. Уайатт понял, что у них по два пистолета в наплечных кобурах. Однако мальчики с парой пистолетов никогда не производили на Уайатта сильного впечатления.

Сам Капоне если и был при оружии, вероятно, куда лучше одевался (без сомнения), или его телосложение позволяло скрыть нечто, спрятанное в кобуре.

— Будьте вежливы, — ко всеобщему удивлению велел тучный гангстер своим бледным помощникам, глядевшим на него невыразительными глазами. Они сняли шляпы, держа их в левой руке. За счет этого они стали хоть чуть-чуть друг от друга отличаться — один был почти лысый, а другой — с густой и грязной кудрявой копной волос.

Что было еще страннее, поскольку Капоне отдал команду, не снимая свою собственную «борсалино».

— Не вставайте, — сказал он, повернувшись к Уайатту и Бэту.

— Не беспокойся, — ответил Уайатт.

Выпученные глаза Капоне каким-то образом ухитрились сузиться, когда он принялся разглядывать сначала Уайатта, а потом Бэта. Громила улыбался, но теперь в его улыбке проскользнуло легкое волнение.

Что-то в лицах этих пожилых людей — может быть, немигающий взгляд светло-голубых глаз, от которого пробирал мороз по коже, — заставило его на момент запнуться.

— Я прервал какую-то семейную встречу? — спросил Капоне, обращаясь к Джонни.

— Чего? — переспросил Джонни, сузив глаза.

— Я думал, это твои дедушки или что-нибудь в этом роде.

— Это друзья.

Капоне ухмыльнулся, глянув на Джонни, а потом и на Уайатта с Бэтом.

— Ты связался с пожилым народом, Джонни… Кто ты, дедушка?

Вопрос был адресован Уайатту Эрпу, и тот просто ответил:

— Уайатт Эрп.

Капоне отшатнулся, словно от легкого удара, и кашлянул, но его полные губы все еще улыбались.

— Прямо из романов по десять центов штука?

— Прямо, — поддакнул Уайатт. — Из романов по десять центов штука. А это Бэт Мастерсон.

Капоне наконец-то снял свою шляпу и поклонился. Оказывается, черные волосы у него на темени уже редели.

— Ну что за честь… Шоу Дикого Запада прямо здесь. А где Дикий Билл Хикок?

— Мертв, — ответил Уайатт. — Как и Буффало Билл, хотя, думаю, его труппа в Филадельфии, если хочешь, сядь на поезд, съезди и посмотри.

Улыбка на лице Капоне застыла, и в его глазах читалось непонимание. То ли его оскорбили, то ли нет?

Затем он махнул своей затейливой шляпой в сторону Джонни.

— Хорошо! Хорошо… А ведь ты, типа, сын Дока Холидэя, а?

Джонни не ответил, даже не кивнул.

Капоне затопал, подходя ближе к его столу.

— Я всегда считал, что это простые разговоры. Просто трюк, поскольку ты нанял Техасскую Гуинан и разрисовал свой кабак в духе Дикого Запада. Так ты действительно сын Дока Холидэя? Он же там болел или что-то в этом роде?

— Чего вы хотите, мистер Капоне?

— Позволь, я сяду.

— У меня есть выбор?

Капоне сел. Скрестив ноги, он оперся локтем о колено. Уайатт увидел, что мелькнувший на его ноге носок тоже пурпурного цвета.

— Конечно, я вас видел, мистер Мастерсон, — сказал Капоне, даже не оборачиваясь. — Вы ведь тоже были одним из тех ковбоев, не так ли? А сейчас занимаетесь бегами или чем-то в этом роде.

Бэт ничего не ответил, но Уайатт заметил, что глаза его друга стали очень холодными и жесткими.

— По-любому, — добродушно продолжил Капоне, обращаясь к Джонни, — у тебя было вполне достаточно времени, чтобы обдумать наше предложение. Мистер Йель столь любезно оставил тебя на такой длинной веревке.

Он глянул назад, ухмыляясь.

— Ведь вы, старые ковбои, неплохо разбираетесь в веревках, не так ли?

— Да, одну-две перекидывал через ветку потолще, — ответил Уайатт.

Глаза Капоне снова сузились, и он опять обернулся к Джонни.

— Мы не банда драных самогонщиков. Мы не делаем товар своими руками, а ввозим настоящую продукцию из Канады. Настоящую, такую, как написано на этикетке.

Джонни вздохнул.

— Мистер Капоне, я уже подробно объяснил вам: у меня есть собственный запас «настоящей продукции».

Капоне медленно и выразительно кивнул.

— Мистер Йель знает об этом. Он понимает, что у вас товара на годы и годы торговли. И он хранится где-то в другом месте.

— Понятия не имею, что там «знает» мистер Йель.

— Конечно, не имеешь. И никогда не забывай об этом.

Рука Капоне скользнула под пурпурный пиджак, и Уайатт уже начал вставать, когда увидел, что пухлые пальцы вытащили из кармана толстую сигару.

Уайатт уселся обратно, а один из подручных дал Капоне огня. Тот удостоил помощника кивком головы и начал раскуривать огромную дешевую штуковину, потратив на это некоторое время.

— Мистер Йель желает предложить тебе хорошую сумму денег за этот хранящийся продукт, — наконец сказал он Джонни. — Изрядную сумму. По-христиански. И даже сделает тебе значительную скидку, когда станет продавать тебе этот товар обратно.

— И зачем бы мне это делать?

— Хороший бизнес. Хороший бизнес. Имея продукта на годы вперед, нельзя забывать об обстоятельствах.

— Обстоятельствах?

— Таких, как, например, что будет, если продукт со временем испортится? Ты же подаешь здесь пиво в бутылках, да? Виски и прочее выдержит испытание временем, но пиво — как молоко. Ему не надо даже проливаться, чтобы испортиться.

Теперь Джонни кивнул и начал говорить более дружественным тоном:

— Вы правы. Мой запас пива исчерпается в течение шести месяцев. Мне потребуется новый поставщик, и я готов поговорить с вами и мистером Йелем насчет этого.

Уайатт с Бэтом переглянулись. Они поняли, что это — именно та «косточка», о которой говорил Джонни.

Но Капоне покачал головой, махнув пухлой рукой с зажатой между пальцами сигарой, которая наполняла воздух синим дымом.

— Только пиво — не пойдет, Джонни. Нет, сэр. Сам понимаешь, мы можем быть реальной занозой и начать подминать под себя кабаки, когда переправимся через реку.

— Возможно, Арнольд Ротштайн, — жестко перебил его Джонни, — и его хорошие друзья не обрадуются, увидев это.

— На хрен Арнольда Ротштайна. Ротштайн — игрок и пусть возится со своими картами, — сказал Капоне, наклонившись вперед, и кожаное кресло, в котором до этого сидел Уайатт, застонало, как кавалерийский офицер под пытками индейцев. — Нам неинтересна роль распространителей. Мы работаем только оптом. И если ты не продашь товар нам и не будешь потом покупать его у нас, возникнут долбаные неприятности, оптом. Капишь? Это значит «понимаешь». Понимаешь?

Капоне раздавил едва раскуренную сигару в стеклянной пепельнице, стоявшей на столе. Такая растрата денег должна была подчеркнуть всю степень его агрессивности.

Джонни вежливо поднял руку.

— Мистер Капоне, я рассмотрю ваше предложение. А сейчас у меня есть клуб, которым надо руководить. Добро пожаловать вниз, садитесь за столик и посмотрите наше шоу. Если будете вести себя, как следует.

Капоне выскочил из кресла, словно ядро из пушки. Он поставил руки на стол и наклонил свое пухлое цветущее лицо вплотную к бледному лицу Джонни.

— Ты хочешь сказать, что мы нецивилизованны, мистер Йель и я?! — заорал он.

Уайатта ошеломило, сколь быстро среагировал Бэт.

Будто позабыв о своей хромоте, бульдог Бартоломью внезапно оказался позади кресла, с которого вскочил Капоне, и мгновенно ткнул маленькое дуло револьвера между складками на толстой шее громилы.

— Тебе и твоим ребятам пора идти, — сказал Бэт.

Двое подручных ринулись вперед.

Уайатт взял на себя того, что был к нему поближе, треснув бандита под колено, еще не до конца встав с дивана. У парня — а это был лысый — словно мир ушел из-под ног. Уайатт опустился на колено и быстро вытащил из его наплечных кобур оба револьвера, тут же наставив их на кудрявого, который еще не успел вытащить свое оружие.

— Согласен. Вам, парни, надо поторапливаться, — заявил он, медленно вставая.

Джонни тоже выхватил револьвер из ящика стола, и веселая троица — сын Дока Холидэя, Бэт Мастерсон и Уайатт Эрп — погнали троих бруклинских гостей через главный вход, которым столь редко пользовались. Уайатт держал в руке только один из двух отнятых у них револьверов, второй он заткнул за пояс, решив, что два револьвера — чересчур, слишком смахивает на шоу.

Они проявили значительную сдержанность, не дав ни одному из гостей пинка под зад, когда те стали спускаться на тротуар по лестнице из восьми ступенек.

— Вы круто облажались, — зло бросил им Капоне, обернувшись.

Это, похоже, было адресовано всем, но первым ответил Уайатт:

— Возможно, да, — сказал он, наставляя револьвер на голову Капоне, огромную, как тыква с Хэллоуина. — Еще не поздно тебя пристрелить.

И тут все трое громил припустились бежать по ночной улице, едва не врезавшись в несколько парочек, прогуливавшихся по тротуару поблизости от кабака.

Изнутри на происходящее смотрели несколько ужинавших посетителей, которые видели, как непрошеных гостей вывели под дулами револьверов. Они толклись и шептались между собой, широко раскрыв глаза от удивления. Два официанта среди них тоже выглядели ошеломленными.

— Не о чем беспокоиться, народ, — успокоил всех Джонни, затыкая револьвер (маленькую никелированную штучку с перламутровой рукоятью) в карман пиджака. — Идите, ваши блюда ждут вас.

Затем хозяин повел Уайатта и Бэта обратно в свой кабинет.

— Теперь ты понимаешь, о чем я говорил, — шепнул Бэт Уайатту, когда они усаживались в кожаные кресла, а Джонни возвращался на свое место за столом. — Видишь, почему мать этого мальчика хотела, чтобы ты уговорил его?

— Я действительно хочу уговорить его, — сказал Уайатт Бэту успокаивающе. Затем он повернулся к сыну Дока.

— Джонни, ты не думал слегка развернуть здесь игорный бизнес? — спросил он.

Бэт закрыл лицо руками.

— У тебя здесь куча свободного места, — продолжал Уайатт. — Эта передняя комната, музыкальная, можно начать с того, что поставить игровой стол там. Фараон, покер. Куча народу в этом городишке могут загореться желанием поразвлечься, сыграв кон-другой с такими людьми, как старина Уайатт Эрп, если, конечно, это не звучит слишком нескромно.

Джонни тихо засмеялся, откинувшись в кресло и улыбаясь.

— Нет… нет, Уайатт. Вы отнюдь не говорите нескромно.

Аль Капоне не был долбаным вором.

И этим бизнесмен из Бруклина, двадцати одного года от роду, немало гордился. Конечно, давным-давно, когда он тусовался с подростковыми бандами, он участвовал в типичном мелком воровстве, свойственном нежной поре детства — отнять деньги на ланч, перевернуть тележку, вывалив на мостовую хлебницы, чтобы подобрать несколько свежих булок. Детские забавы — не хуже, чем дергать за бороды стариков, бить окна и уличные фонари.

И никто не скажет, что он не получил хорошее, приличное воспитание. Его папа, Габриеле, был брадобреем, его мать, Тереза, — швеей, любящей, доброй и изумительно готовившей женщиной, о чем живо свидетельствовали его нынешние сто килограммов веса, продолжавшие копиться. У папы было дело, а еще он читал и писал по-английски, благодаря чему Капоне очень быстро поднялись, прожив всего пару лет в действительно мерзком жилище.

Однако память о нищете навсегда осталась с молодым Элом. Вряд ли он забудет, как семья из шести человек (у него было три брата) жила в двух тесных комнатах безо всякой мебели, газа и электричества, а холодная вода была только в кране в коридоре. Топили керогазом, на котором мама готовила еду, а в туалет приходилось ходить в скворечник на улицу, где было всего две дырки в полу на весь чертов дом.

Жилось трудно, как и везде на Сэндз-стрит, шедшей вдоль бруклинской военно-морской верфи со всем ее бедламом. В его ушах постоянно звенело от грохота работ на верфи и шума проходящих кораблей, перемежающегося с криками чаек, ноздри раздирало от едкого запаха нефти, гниющих водорослей и соленого запаха морской воды. Смрад канала Маргариток — рукотворной дороги для барж, заболоченного коричневого шрама, перечеркнувшего лицо Бруклина, — мог вышибить слезы из глаз взрослого мужчины, что уж говорить о маленьком ребенке. И это было не самое худшее.

А худшее? Салуны, бордели и ломбарды, игровые точки и кабинеты татуировщиков — все для обслуживания развязных пьяных матросов, заполнявших тротуары Сэндз-стрит, заваливавших сточные канавы использованными презервативами из овечьей кишки и битыми пивными бутылками. Он до сих пор чувствовал тошноту, подкатывающую к горлу, только завидев флотскую форму.

Папина профессия, какой бы честной она ни была, давала буквально гроши. Годами пожилой человек помогал другим брадобреям и работал неполный день в бакалейных лавках, где его знание английского было существенным подспорьем, и наконец смог открыть свой собственный кабинет брадобрея на 69-й Парк-авеню. Это был Бруклин, шаг вперед, но, конечно, еще не Манхэттен. Семья занимала квартиру прямо над кабинетом, пользуясь такой роскошью, как электричество, канализация и даже мебель, а также терпела такую необходимость, как пара квартирантов.

Воспоминания Эла об этих годах были чудесными. Новые соседи, в основном ирландцы, а еще китайцы, шведы и немцы. Он вырос среди разношерстного народа, что дало ему возможность стать парнем, способным общаться с кем угодно. Его родня была из Неаполя, и его всегда удивляло и разочаровывало, как это итальянцы могут конфликтовать друг с другом — южане против северян, а сицилийцы против всех сразу.

Черт, на самом деле он уже не был итальянцем. Он родился здесь. Американцем.

Начав учиться в средней школе номер 7 в окрестностях военных верфей, он потолкался с самыми крутыми ирландскими мальчишками из «Рыжих карманников» и остался непобежденным во всех драках, при этом учась на твердые четверки. Когда они переехали, он оказался в средневековой тюрьме, замаскированной под среднюю школу номер 133, чьи учителя, в основном женщины-ирландки, толкнули его на плохую дорожку. Монашки научили этих молодых девок стучать линейкой по непослушным пальцам, и Эл не собирался терпеть такое дерьмо.

Именно тогда он начал чаще тусоваться с подростковыми бандами, и количество его прогулов резко пошло вверх, а оценки — вниз. В конце концов одна такая ирландская сука-учительница дала ему пощечину, а он залепил ей в ответ. Какого черта! Он и так доучился до седьмого класса, мало кто из парней учился так долго.

Вскоре семья снова переехала, в еще более приличный район Бруклина, в отдельный дом на Гарфилде, тихое место, заставленное рядами частных домов и тенистых деревьев. И, что лучше всего, неподалеку был бильярдный зал, где они проводили время с папой, и его старик передавал ему все свои немалые умения в том, что касается бильярда. Единственное, чему в тот момент учился его четырнадцатилетний отпрыск.

Это были лучшие часы его жизни, проведенные с папой, которого он просто обожал, хотя и черта с два Эл собирался унаследовать от отца бизнес в десять центов за стрижку. В любом случае, у него был еще один человек, с которого стоило брать пример, другой «отец», по имени Джонни Торрио.

Переезд в Гарфилд означал, что Эл чертовски часто гулял мимо ресторана на углу Юнион-стрит и Четвертой авеню. Окно второго этажа блестело позолоченной вывеской «Ассоциация Джона Торрио». Частенько этот тщедушный проворный итальянский лепрекон по прозвищу Маленький Джон с его бледным лицом, щеками бурундука, мягкими пуговками глаз и крошечными ручками и ножками благодетельствовал окрестных пареньков, давая им простые поручения, за которые платил по целых пять долларов.

Мальчишки, показавшие себя достойными доверия, получали право выполнять более ответственные и рискованные задачи, такие, как доставка выручки с торговых точек. Иногда кто-нибудь из них входил даже в близкий круг Маленького Джона, как, например, Эл, который прошел тест, проваленный почти всеми.

Маленький Джон оставил подростка Эла в офисе ассоциации наедине со стопкой денег, лежавшей на самом виду. Большинство мальчишек, оказавшись перед таким искушением, не задумываясь, поддавались ему и навсегда расставались с Джонни Торрио. Эл не притронулся к деньгам и заслужил доверие своего наставника.

Аль Капоне не был долбаным вором.

Ему хотелось бы иметь такого отца, как Маленький Джон. О, конечно, он уважал своего папу за то, что тот содержит семью, и куда лучше, чем большинство остальных. Но Торрио был богат, успешен и чертовски сообразителен. В эти годы взросления ничто не значило для Эла больше, чем те моменты, когда Торрио оставался с ним наедине в своем непритязательном офисе и начинал учить его тонкостям бизнеса.

— Все хотят подраться, Эл, — обычно говорил Маленький Джон своим слишком музыкальным для итальянца голосом, почти как ирландец. — Но умный человек заключает союзы. Он вступает в драку осторожно. Он знает, какие связи завести, когда их завести и когда их оборвать, если они стали обузой.

Столь вдумчивый и спокойный человек, как Маленький Джон, обрел эти качества, пройдя сквозь школу манхэттенской банды «Файв Пойнтс», с раздробленными ею черепами и выдавленными глазами, нанимавшуюся ко всякому, кому надо было подавить забастовку, нарушить голосование (или, наоборот, обеспечить его успех) или совершить что-то особенное в тогдашней обстановке общего беспредела.

— В рэкете достаточно прибыли, — говорил ему Маленький Джон. — Достаточно для всех, чтобы жить мирно. Ты не сможешь наслаждаться результатами дел, если тебя убьют, Эл. Даже увечье — слишком большая цена, чтобы платить ее.

Не то чтобы этот тщедушный парень был слабаком, когда дело действительно доходило до насилия.

— Я ни разу в жизни не выстрелил из револьвера, Эл, — говорил он своему ученику. Его изящная рука поднималась, словно в жесте благословения от папы римского Джона Торрио. — Но у меня нет принципиального предубеждения против применения силы. Я просто считаю это плохим решением для проблем, возникающих в бизнесе… но, иногда — необходимым.

Эл уже знал, что Маленький Джон не чурается таких решений, «если необходимо», поскольку с пятнадцати лет стал у Торрио одним из главных сборщиков денег в чрезвычайных случаях, научившись применять для этого кулаки и дубинку. Но как насчет того, чтобы замочить парня, который, в некотором смысле, попал не в строку?

— Уничтожение конкурента в бизнесе, — говорил в таких случаях Маленький Джон, — неудачная и случайная необходимость, в ла мала вита.

Греховной жизни.

Жизни преступников. И Джонни Торрио, скрываясь за позолоченной вывеской своей ассоциации, разыгрывал местную итальянскую лотерею, так называемый рэкет по числам. Преступный, но никого не калечащий. В числе других его интересов были азартные игры и проституция на той самой Сэндз-стрит, откуда Эл с такой радостью сбежал. Джонни Торрио помогал получше напоить этих матросов.

— Маленький Джон, — спросил Эл, когда ему было четырнадцать, — это зло? Мы злые, грешники, если живем такой жизнью?

— Твоя мать злая?

— Нет! Черт подери, нет!

— Она спрашивает тебя, откуда берутся деньги, которые ты приносишь ей в дом?

Вежливый, понимающий кивок головы.

— Твоя мать знает, что жизнь мужчины дома отличается от его жизни на работе. В нашем бизнесе мы имеем дело со шлюхами, чтобы обеспечить хорошую и респектабельную жизнь мадонн, живущих у нас дома.

— Это… отдельные вещи? Работа и дом?

— Они вообще никак друг с другом не связаны. Никак. Твоя мать хвалит тебя, когда ты приносишь деньги в дом и отдаешь их ей?

— Да! Она говорит, что гордится своим хорошим мальчиком.

— Она имеет право гордиться тобой, Эл. Я тоже горжусь тобой. Ни один из мальчишек, когда-либо переступавших этот порог, не был столь одарен, как ты. Считать в уме, быстро и точно оценивать шансы. И больше того — ты оцениваешь людей. Сколько человек реально сможет поставить? В покере? В кости? В числа? Чего стоят десять минут, проведенные с женщиной? Хорошо знать это. Важно знать это.

Эл тусовался с бандой «Потрошителей из Южного Бруклина», но Маленький Джон направил его по другой дорожке, в ведомую им банду «Молодежь Файв Пойнтс». Эла разочаровала ее мелочность, деятельность банды сводилась к мелкому воровству, хулиганству и тусовкам. Все это было не в его стиле.

На самом деле его стилем было хорошо проводить время и околачиваться на перекрестках с другими парнями. Благодаря папиным урокам он был лучшим бильярдистом в округе и, несмотря на внушительные размеры, потрясающим танцором. Он нравился девушкам за его изящную манеру одеваться, перенятую от Маленького Джона, и они часто покорялись его уверенной и нахальной манере общаться с ними.

Он встретил Мэй Кафлин на танцах в полуподвальном клубе на Кэррол-стрит. «Клуб» представлял собой всего лишь арендованный первый этаж здания с окнами, закрашенными черной краской, в котором его молодые посетители, итальянцы и ирландцы, пили, играли и танцевали с девушками. Мэй была девушкой вполне респектабельной, работала клерком по продажам в универсальном магазине. Вот только она был чуть постарше Эла. И тем не менее тоже была не прочь поразвлечься. Приличные девушки частенько ходят по подвальным клубам.

Но что эта приличная девушка, ирландка, такая, как Мэй, нашла в таком толстом итальянском разгильдяе, как он, Эл до сих пор не мог понять. Но и не настаивал. Она изящна, умна, хороша собой и светловолоса. Хоть Мэй и жила в двух шагах от Гарфилд, она словно обитала в другом мире, нежели он.

Кафлины жили на Третьей улице в трехэтажном доме, стоявшем у широкой аллеи, обрамленной деревьями. Здесь селилась верхушка среднего класса из числа ирландцев. Отец Мэй работал строителем, мать была активисткой местного прихода, и ни одного из них не привела в трепет перспектива того, что Альфонсо Капоне, мусор, который носило по куда более бедному району в двух кварталах от них, может стать их зятем.

Эта необычная парочка встречалась уже около месяца, когда Эл спросил своего наставника, что он думает о возможном союзе Капоне и Кафлинов.

— Спроси девушку, — не задумываясь, ответил Маленький Джон. — Я женился на ирландской девчонке из Кентукки, и это было лучшее, что я сделал за всю мою жизнь. Мы, итальянцы, любим жениться молодыми, а эти ребята-ирландцы тянут с женитьбой лет до тридцати и упускают кучу хороших возможностей. Не повторяй их ошибку.

Но Эл все не мог решиться поставить вопрос прямо, и, наконец, когда у Мэй не наступили очередные месячные, он понял, что ответ, скорее всего, будет положительным, даже от ее родителей.

Год назад, в декабре, он и Мэй обвенчались в семейной церкви Кафлинов, храме Святой Марии Звезды Путеводной неподалеку от бруклинских доков. Мэй не пришлось испытать позор появления у алтаря толстой и беременной, поскольку их сын, Альберт Френсис Капоне, появился на свет в начале того же месяца. Эл называл его «сыночек».

Женитьба пришлась очень кстати и в связи с повесткой из призывной комиссии, дав ему отсрочку от отправления на войну за океан. Новоиспеченный отец делал все, чтобы обеспечить благосостояние своей только что обретенной семьи.

За последние несколько лет он не раз пытался найти постоянную работу, иногда просто ради прикрытия, например, подборщиком кегель в боулинге, который открыл Маленький Джон, иногда и настоящую, например, клерком на оружейном заводе, а затем бумагорезчиком в переплетной мастерской. Работа клерка была неплоха, по крайней мере было где поупражнять мозги, но эта чушь с резкой бумаги оказалась очень занудной и утомила его до крайности.

Но теперь он стал женатым человеком, отцом со всей причитающейся ответственностью, и ему была нужна настоящая работа. Хорошо оплачиваемая работа, законная ли, нет… скорее всего, нет. Когда же он обратился к Маленькому Джону, ответ его наставника был просто шокирующим:

— Мой бизнес в Чикаго требует моего постоянного внимания, — сказал Торрио.

Много лет Торрио ездил в Чикаго и обратно на поезде, два-три раза в год. Там жила его племянница, Виктория, вышедшая замуж за Большого Джима Колосимо, бордельного царя Чикаго.

— Возьми меня с собой, Маленький Джон.

— Нет, Эл. Ты нужен мне здесь.

— И что будет здесь, когда ты уедешь?

— Фрэнки Йель. Он будет присматривать за моими делами. А ты будешь присматривать за Фрэнки.

— Ты не доверяешь ему, Маленький Джон?

— Конечно, доверяю. Если за его спиной будешь стоять ты.

И Джон Торрио сел в поезд, отправившийся на запад, а Эл отправился в подчинение Фрэнки Йелю, заместителю Маленького Джона.

Эл уже хорошо знал Фрэнки, этот человек ему нравился, и он уважал его. Коренастый, черноволосый, курносый и с ямочкой на подбородке, Йель был всего на пять-шесть лет старше, но уже добился внушительных успехов. У него в собственности были похоронное бюро, ночной клуб (кафе «Санрайз»), прачечная, скаковые лошади, боксеры-профессионалы и даже производство сигар его собственной марки.

Аль Капоне не был долбаным вором, и Фрэнки Йель — тоже. Он ссужал деньги рабочим под двадцать процентов в неделю, он предоставлял услуги охраны владельцам магазинов и организовывал профсоюзы, в частности местных «ледяных людей», специалистов по драгоценностям.

По правде, Фрэнки был печально известен своей исключительной вспыльчивостью. В мгновение ока он мог превратиться из милосердного дона в грубого психа. Он мог взорваться тирадами грязных ругательств и избить собственного брата так, что тот попал в больницу, всего лишь за едва различимое оскорбление (именно так он поступил со своим младшим, на десять лет моложе, братом — Анджело Йелем).

Эл никогда лично не сталкивался с гневом Фрэнки. Либо потому, что никогда не давал к этому повода, либо потому, что Фрэнки не доводил себя до такого безумия, чтобы подраться с человеком с габаритами Эла.

У Йеля были три штаб-квартиры. Одна в бруклинском гараже, где находились грузовики, перевозившие выпивку, вторая — в клубе «Адонис», ресторане Бешеной Арголии, и, наконец, в трактире «Гарвард» на Кони-Айленде, на южном побережье Бруклина.

Размеры Эла определили и род его деятельности — бармена и вышибалы. Этот восемнадцатилетний парень имел достаточный вес тела и учтивость, чтобы успешно выполнять обе роли. Вовсе не обязательно вышвыривать пьяного ублюдка столь сильно, чтобы, когда он протрезвеет, его обида была достаточной для того, чтобы больше не приходить в этот бар.

— Ты тактичен, — сказал Йель после того, как Эл вывел наружу буйного пьяницу, который из проблемы тут же превратился в его приятеля, когда дюжий бармен обнял его за плечи и вывел наружу, успокаивая.

— Тактичен, — повторил Эл, наслаждаясь комплиментом, поскольку, похоже, это был именно комплимент. Позднее, когда он нашел слово в словаре, то узнал, что оно значит много больше.

Хотя трактир «Гарвард» был не изящнее глинобитного домика, Йель, в своей мрачной красоте мускулистого и статного парня, стал еще большей выставкой мод, чем Джонни Торрио. Вместо отутюженных стильных деловых костюмов Маленького Джона он носил двубортные костюмы невероятных цветов, но даже они терялись на фоне пряжки ремня с бриллиантами, не говоря уже о жемчужно-серых гетрах поверх черных лакированных кожаных ботинок и широкополой «борсалино», обычно белой, но иногда и серой.

Вскоре Эл собрал себе гардероб по примеру Йеля, что могло, конечно, и раздразнить вспыльчивого босса, но тот воспринял это как комплимент. На самом деле Йель принимал Эла таким, какой он есть, во всем. Вскоре бармен стал постоянным атрибутом трактира «Гарвард», делая все — от мытья тарелок до обслуживания столиков под отеческим присмотром Фрэнки. Клиенты, опасливо выражавшие свое уважение Фрэнки и побаивавшиеся его телохранителя Малыша Оджи, с удовольствием общались с Элом, чья манера подавать кружки с пенистым пивом с лучезарной улыбкой на лице принесла ему не меньше друзей, чем его танцевальные па в «каслуок» и «боллин зе джек» с девушкой-певицей.

Люди поражались тому, как изящно двигается этот гигант, и ему нравились их внимание и аплодисменты.

Фрэнки Йелю тоже нравилось, как справляется Эл с другими поручениями.

Как, например, в прошлом году, когда Эл оказался у местного игрового стола, где играли в кости, и Тони Перотта выиграл внушительную сумму в 1500 долларов.

Когда Перотта со своей внезапно обретенной крупной суммой в кармане перестал играть и вышел в коридор, Эл пошел следом за высоким худощавым игроком и остановил его в углу.

— Хороший выигрыш, Тони.

Перотта и Эл были знакомы.

— Спасибо, Эл. А тебе не по фигу? — ответил усатый Перотта с модной зеленой шляпой на голове.

— Ты задолжал Фрэнки Йелю две тысячи по векселям за игру на той неделе.

— Повторяю, какого фига…

— Ты знаешь, какого, Тони. Я работаю на Фрэнки.

— Почему бы тебе не взять у меня сотку себе в карман?

— Давай бабки, — сказал Эл, покачав головой.

— Поди, трахни себя, толстяк! — крикнул Тони, толкнув Эла.

Он и моргнуть не успел, как в руке Капоне оказался пистолет сорок пятого калибра, который уперся Тони в живот.

— Давай, — повторил Эл.

Перотта оттопырил губу, словно обиженный ребенок.

— Постыдился бы! — сказал он, отдавая деньги.

Эл заткнул оружие обратно за пояс.

Перотта покачал головой, охая и причитая:

— Не думай, что я забуду это, Капоне! Это нечестно, это неправильно, я же так давно тебя знаю! А еще я знаю, где ты живешь со своей ирландской женушкой!

Эл снова вытащил пистолет из-за пояса и на этот раз всадил Перотте пулю в лоб. Рот парня уже открылся, чтобы произнести какую-нибудь очередную ерунду, но звук оттуда уже не последовал. В стену ударили брызги крови, мозгов и осколки кости. Все это начало стекать вниз уже после того, как Перотта соскользнул по стене и удобно уселся в последний раз в жизни.

Когда этим же вечером Эл отдавал деньги боссу в отдельной кабинке трактира «Гарвард», Йель выглядел так, будто действительно впервые в жизни потерял терпение, общаясь со своим любимцем.

— Какого черта! — крикнул Фрэнки. — Теперь я уже не получу от него свои пять сотен, которые остались за ним, не так ли?!

— Он много трепался, — сказал Эл.

— Куча парней много треплются!

— Этот угрожал моей семье. Этот хрен заслужил то, что получил, мистер Йель. Можете удержать пять сотен из моего жалованья. Я согласен на это, если вы поделитесь со мной двадцатью процентами от выручки.

Выражение лица Фрэнки стало таким же, как у Перотты перед смертью, — с широко открытым ртом. Только Перотта не успел расхохотаться так, как это сделал Фрэнки.

— Так ты хочешь время от времени делать дела, — сказал Фрэнки.

Это означало — убивать.

— Вы босс, мистер Йель.

— Забудь. Забудь. Просто Фрэнки. Я тебя обожаю, лоботряс ты здоровенный. Просто обожаю. Ты не должен мне ничего, мальчик, кроме преданности. Понял? Сядь, давай поговорим о том, что тебя ждет.

Но даже сейчас Эл периодически работал, пару вечеров в неделю, за знаменитой шестиметровой барной стойкой трактира «Гарвард». Но его работа, как и возня с кеглями в боулинге, была в основном прикрытием. Он выполнял все поручения мистера Йеля.

Такие, как в этом феврале, когда начались неприятности с ирландскими ребятами. Они называли себя «Белой Рукой» просто ради того, чтобы утереть нос итальянцам. Угнали огромный груз «Старого Дедушки», водителей, работавших на Йеля, избили и запугали, а пустые грузовики бросили прямо перед воротами «винного автопарка», принадлежащего Фрэнки.

Йель контрабандой ввозил из Канады огромные количества подлинной качественной продукции, но то, что было украдено, было простым самогоном, правда, высочайшего качества, сделанным «Пурпурной Бандой» из Детройта, производителями самой качественной поддельной выпивки в стране.

Йель взбесился и отправил Эла вместе с двумя его подручными, Лысым Питом Рагостой и Кудрявым Сэмом Бинаджо, чтобы они наказали виновных.

Сидя в отдельной кабинке трактира «Гарвард», Фрэнки и Эл без свидетелей обсудили детали предстоящей акции.

— Вот что я думаю, — сказал Фрэнки. — Мы должны проучить этих засранцев. Поступить четко и определенно.

— О’кей, — проронил Эл.

— У них будут танцы в честь Дня святого Валентина в этот уик-энд, в зале «Скальд».

— Ты там был когда-нибудь?

— Пару раз. Не надо быть ирландцем, чтобы иногда арендовать точку.

Фрэнки кивнул.

— Хорошо. Знаешь планировку? Галерея есть?

— Конечно. Думаешь, напасть из засады?

Фрэнки снова кивнул, но теперь куда более выразительно, его черные глаза засверкали.

— С галереи будет полный обзор, в том числе левой стороны танцзала. Все эти крутые ирландцы будут сидеть там. Ловетт, Деревянная Нога и Мусорка — вся эта злосчастная банда.

— С ними будут жены и девушки, не так ли?

— И что ты думаешь?

— Ничего. Просто спросил.

Фрэнки поднял правую бровь.

— Ага. Это будут танцы. Они же не институтки. Да, там будут жены и девушки. Это оскорбляет твое тонкое чувство морали?

— Нет.

— Думаю, что обстрел должен быть общим. Возьми с собой «томми».

Эл развел руками.

— Я уверен, что смогу снять Бешеного Билла и остальных из револьвера, или…

— Нет. Это танцы, но я думаю, что некоторые из них все равно придут при пушках. А тебе надо разыграть нашу партию и замочить их, причем быстро. Так что «томми» — самое лучшее.

— Только я?

— Нет. Ты будешь с «томми», а Лысый и Кудрявый будут бить прицельно. Эл, чтобы через тридцать секунд после начала стрельбы вы рванули оттуда. Капишь?

— Капишь.

Вечеринка была в самом разгаре, когда Эл провел Рагосту и Бинаджо через никем не охраняемый вход и вверх по лестнице, к распашным дверям, выходившим на галерею. Он вынул «томпсон» из-под полы светло-коричневого пальто и тычком дула открыл двери. К его облегчению, на галерее никого не было. Трое мужчин в длинных пальто и широкополых «борсалино» заняли свои позиции в темноте у перил.

Зал внизу был украшен бумажными сердечками и серпантином красного и пурпурного цвета с букетами красных цветов на его пересечениях, свет был приглушен, чтобы придать романтики танцу. Но общее настроение было праздничным, со смехом и криками. Клубы сигаретного и сигарного дыма переливались в свете ламп. Народу было не слишком много — исключительно элита «Белой Руки». Тридцать с небольшим человек. Около пятнадцати пар.

Ирландцы передавали друг другу бутылки и хлопали друг друга по спинам, некоторые стояли у своих столиков, отплясывая импровизированную джигу под ирландские частушки, которые выдавал оркестр, упорно пахавший в левом дальнем углу сцены.

Эл посмотрел на смокинги и разукрашенные бальные платья. У него перед глазами предстало лицо его жены Мэй, но он не позволил этому продолжаться долго. Он уже сказал Лысому и Питу, чтобы они изо всех сил старались не подстрелить женщин. За себя он и этого гарантировать не мог…

Эл дал очередь из автомата, и оглушительное эхо выстрелов загромыхало по залу. Лысый и Кудрявый, стоящие в полуметре по бокам от него, принялись бить рыбу в бочке из своих никелированных револьверов. Снизу их было видно, как едва различимые фигуры, поливающие людей огнем и свинцом. Очередь пуль сорок пятого калибра из «томми» подняла брызги из щепок дерева, человеческой плоти, бумаги и стекла, окрасив красным, но не праздничным цветом танцы в честь Дня святого Валентина.

Кричали только женщины. Ни один мужчина не взялся за оружие, ни один, все либо нырнули под столы, либо рванули к выходу. Ни один из этих трусов не схватил в охапку жену или подругу, оставив женщин на произвол судьбы. Мужчины поняли, что сверху на них льется смерть, и единственный способ выжить — убежать от этого дождя.

Прошло меньше тридцати секунд, когда Эл и двое его помощников ринулись вниз по лестнице наружу, где их ждал «Ласаль». Эхо выстрелов позади утихло, и на смену крикам пришли рыдания.

Число погибших было скромным, всего трое, но ранеными оказались практически все тридцать присутствовавших.

— Мы просто вошли внутрь, — рассказывал Эл Фрэнки тем же вечером в их кабинете в трактире «Гарвард». — У них даже охранников на дверях не было.

— Эти гады думали, что они в безопасности, — едко усмехнулся симпатяга Фрэнки. — Разве какой-нибудь бессердечный ублюдок посмеет нарушить празднование Дня святого Валентина?

«Фрэнки прав, — подумал Эл. — Мы поступили четко и однозначно».

Теперь, месяц с лишним спустя, напряженность между бандой Йеля и «Белой Рукой» продолжала оставаться очень высокой, но Фрэнки уже мог контролировать ситуацию. А Эла он послал за реку, чтобы выяснить новые перспективы и возможности на «Ревущих Сороковых».

Сегодня он и Фрэнки встретились в клубе «Адонис» — закопченной двухэтажной развалине, обшитой вагонкой, ресторане на Двадцатой улице с видом на залив Маргариток, чей менее чем завлекательный аромат тухлых яиц был главной визитной карточкой этого предприятия питания.

Внутреннее убранство «Адониса» тоже не блистало — старые шатающиеся деревянные стулья с драными плетеными спинками, порвавшими не одно платье у посетительниц. Стены и потолок были украшены росписями художника-любителя, который, вероятно, нашел новые причудливые способы сочетания религиозных мотивов с образами Колизея и Везувия. Эл слушал, как пьяницы восхваляют искусство мазилы, изумленно пялясь в потолок этой дешевой имитации Сикстинской капеллы. Но только пьяницы.

Еда, однако, здесь была чудесной. Бешеная Арголия, заправлявшая рестораном, подавала свои бесчисленные салаты и итальянские ассорти, и Эл уминал здесь больше лазаньи, жареного клема, телячьей ролатини и кальмаров, чем в любой из полудюжины других итальянских точек, часто им посещаемых.

Они с Фрэнки сидели за столом. Эл пил пиво, Фрэнки — свой обычный стакан виски. Фрэнки, как всегда, выглядел на миллион баксов — в лиловом пиджаке с пурпурными отворотами и в желтом шелковом галстуке, заколотом булавкой с бриллиантом в четыре карата. Высший класс.

— Уайатт Эрп, — повторил Фрэнки, наморщив лоб, словно в непонимании.

— Ага Старый хрыч, и не поверишь. Не выглядит на свои годы.

— Он и этот спортивный журналист снесли Лысого и Кудрявого?

— И меня, — добавил Эл. Он не тот человек, чтобы обманывать босса. — Эти парни, конечно, не мальчики, но, Фрэнки, ты слышал истории про Запад. Ковбои, индейцы и прочее дерьмо. Я имею в виду, что не этот ли парень по имени Уайатт Эрп прикончил восемь или десять человек в О. К Корале или где там еще?

— Сказки для подростков, — ответил Фрэнки, отмахнувшись. — Если все, что есть у этого клоуна Холидэя, — пара трясущихся стариков-шерифов с Дикого Запада, нам не придется долго возиться.

— Я не сказал, что они меня беспокоят, — ответил Эл. — «Никогда не недооценивай своего противника», всегда говорил Маленький Джон.

— Маленький Джон, при всем к нему уважении, не эксперт в силовых методах.

— Принято. Но этот персонаж, Холидэй, он тоже не промах с пушкой.

Фрэнки презрительно усмехнулся.

— Ага, и он претендует на то, что он сын Дока Холидэя, так? Смертоносного стоматолога? Эл, ведь вся эта точка отделана в стиле Запада, так?

— Ага.

— Значит, это рекламный трюк. Парень говорит, что он сын Дока Холидэя. Два старых мужика говорят, что они — известные стрелки с Дикого Запада. И ты этому веришь?

— Я тоже думал, как ты, но, Фрэнки, Мастерсон — самый что ни на есть настоящий. Я кучу раз видел его в газетах. Черт, этот старый парень совсем недавно кого-то отделал в «Уолдорф-Астории». Это было при всем…

Фрэнки прервал его громким хохотом, эхом отразившимся от потолка.

— Вот оно! Дед, сто лет в обед, устроил скандал в «Уолдорфе», и это привлекло твое внимание? Эл, мальчик, только послушай, что ты несешь.

Эл вздохнул.

— Я хорошо слышу, что вы сказали, босс. Вы думаете, я не хочу накостылять этим придуркам посреди Бродвея? Это чертовски оскорбительно для меня, но это всего лишь одна точка в городке, где их полно. По-любому, Холидэй сказал, что хочет покупать у нас пиво через полгода, когда кончится его запас.

Фрэнки покачал головой, и его черные глаза стали жесткими, как два куска угля.

— Если у этого ублюдка есть запас выпивки, которого ему хватит на годы, я хочу этот запас. Мне он нужен. Эл, все, что мы можем, — это предоставлять нашим клиентам лучший товар. Мы его ввозим. А когда мы его не ввозим, мы продаем лучшее пойло от «Пурпурной Банды».

— Знаю. Знаю.

— Деревенщины из «Белой Руки», как ты думаешь, почему они сперли у нас товар? Потому что ирландцы продают местное варево, которое они гонят на складах, чердаках и даже в долбаных ванных, будь они прокляты! В их товаре нет букета, нет крепости, нет остроты, как в нашем, который мы берем в Канаде и Детройте.

Эл кивнул.

— Если у этого Холидэя такой большой запас где-то, в его собственном владении, на складе или где-то еще… Я хочу его. Я хочу найти его.

Эл снова кивнул.

— А что вы хотите от меня, босс?

— Возвращайся к Холидэю, — ответил Фрэнки, сверкнув в ухмылке своими золотыми зубами. — Ты сделал конкретную заявку в «Скальде», Эл, теперь возвращайся в Манхэттен… и сделай еще одну.

Джонни Холидэй проснулся, подумав, что слышит гром.

По крайней мере, именно так сон трансформировал услышанный им грохот. В этом сне он, его отец и молодой Уайатт Эрп скакали по Аризоне солнечным днем, и небо внезапно потемнело и засверкало молниями, забив в божьи барабаны войны. Лошади попятились, и их надо было успокоить.

— Это не барабаны, — сказал Уайатт. Он уже не выглядел молодым, тот самый мужчина с седыми усами, с которым он только что познакомился. На месте отца оказался Бэт Мастерсон, тоже в нынешнем его обличье.

— Не с неба, — добавил Бэт.

— Тогда откуда? — спросил Джонни.

Уайатт, снова помолодевший, показал пальцем вниз.

— Снизу.

— Снизу?..

Снова постаревший.

— Ты знаешь, Джонни, — из преисподней.

В этот момент Джонни проснулся окончательно, и шум, доносившийся снизу, действительно стал громоподобным, но несколько механическим, будто удары молотка, наносимые уверенной, быстрой и могучей рукой плотника. Рядом с ним в постели была Дикси Дуглас, девушка из шоу Текс, с которой он встречался. Она сонно пошевелилась.

Непонятно, который час. Они легли спать, как обычно, где-то в полседьмого, а шторы в комнате были из плотного черного шелка. В просветы между ними просачивалось количество света, достаточное, чтобы понять, что уже наступил день, но это было и так ясно.

Джонни, одетый в черную шелковую пижаму, слез с кровати, а шум все продолжался. Дикси проснулась и привстала, опираясь на локоть, едва приоткрыв свои темно-карие глаза. Ее темные кудряшки спутались, а сорочка натянулась на кремового цвета груди.

— Что это, Джонни? — спросила она своим сексуальным вторым сопрано, музыкальным, намного более музыкальным, чем в те моменты, когда она пела в шоу Текс, где ее голос (в отличие от фигуры) частенько звучал плоско.

Грохот продолжился, приглушенный, но совершенно отчетливый.

— Что, Джонни? Что? — снова спросила она, теперь уже со страхом.

Джонни не ответил ей, за него это сделал голос из-за двери.

— Это не мыши.

Уайатт Эрп, в брюках с подтяжками и футболке, босой, заглянул в дверь спальни. Его седые волосы тоже были спутаны после сна, а вот в правой руке виднелся револьвер с бесконечно длинным стволом, почти как у винтовки, и ствол этот был направлен вверх.

Дикси откинулась на черное лакированное изголовье, натянув одеяло до горла наполовину от ужаса, наполовину от смущения. Но Джонни знал, что внимание его хорошо вооруженного гостя не было направлено на прекрасную юную девушку из хора, а скорее на продолжавшийся навязчивый механический грохот, доносившийся из помещения несколькими этажами ниже…

…и это была, как уже понял Джонни, автоматная стрельба.

За считаные секунды он и Уайатт выбежали на лестницу, и Джонни в своей болтающейся пижаме едва поспевал за старым мужчиной, словно это он был здесь гостем, а Уайатт — хозяином дома.

Тем не менее Уайатт, которого Джонни уговорил остаться в особняке, поднялся на верхний этаж дома к нему в спальню, прежде чем посмотреть на происходящее внизу. Было это сделано из вежливости или в желании обеспечить себе поддержку, Джонни не знал, но и не собирался об этом спрашивать.

На лестничной площадке третьего этажа их встретил Бэт Мастерсон, куда более одетый — в брюках, рубашке и даже носках с ботинками (разве что без пиджака и галстука), со своим маленьким револьвером в руке. Бэт принял предложение Джонни занять другую комнату для гостей, когда они поняли, насколько долго засиделись. Очевидно, он просто лег спать, практически не раздеваясь.

— Я только что поднялся, чтобы позвать вас обоих, — сказал он. — Этот богом проклятый автомат «томми»!

Одновременно с его словами грохот наконец-то стих, по крайней мере на время.

Уайатт двинулся вниз, по пятам за ним пошли Бэт и Джонни. Спустившись до первого этажа, Уайатт крутанулся на пятках, разворачиваясь в сторону кабинета.

— Возьми свою пушку, — прошептал он Джонни.

Тот беспрекословно повиновался приказу и принес свой никелированный револьвер с перламутровой рукояткой, забрав его из ящика стола. Они встали на площадке, на которую выходили двери лифта, кухни и лестница в подвал, в помещение ночного клуба.

Ствол револьвера Уайатта, при ближайшем рассмотрении оказавшийся длиной всего-то в двадцать пять — тридцать сантиметров, все так же был направлен вверх. Левая рука пожилого мужчины тоже была выставлена вверх, словно у постового полицейского, приказывающего машинам остановиться.

Они услышали звуки чьих-то шагов внизу — не стрельбу, а тяжелый грохот шагов по куче мусора. И смех. Резкий, отдающийся эхом смех.

Уайатт двинулся вперед и, как только мог, тихо открыл дверь лифта.

— Мы не можем… — зашептал Бэт.

Уайатт покачал головой.

Наклонившись внутрь, он повернул рычажок, отправляя лифт вниз, а сам вовремя вышел из него. Пока пустой лифт с грохотом механизмов двигался вниз, Уайатт начал тихо спускаться по лестнице, на шаг позади него шел Бэт, а в шаге от Бэта — Джонни с колотящимся от волнения сердцем.

Звук тяжелых шагов продолжал доноситься снизу, а еще мужские голоса, сливающиеся в скороговорку. «Какого черта», «сукин сын» и тому подобное.

Теперь Джонни понял, что Уайатт отправил вниз пустой лифт, чтобы сбить с толку и отвлечь нападавших…

Перед входом на нижний этаж лестница делала резкий поворот. Перила не давали достаточного укрытия, и Джонни, шедший вслед двум пожилым людям, не увидел то, что увидел Уайатт.

— Брось или сдохнешь! — заорал Уайатт.

Раздалась автоматная очередь. Уайатт рванулся в сторону.

— Ложись! — крикнул он. Все трое вжались в ступени, и над ними засвистели пули, кроша в щепки деревянные перила. На стене появились дырки от пуль, и штукатурка полетела в разные стороны вместе с обломками дерева.

Потом раздалась еще одна очередь, но уже не в них, и смертоносная скороговорка автомата затихла. Джонни увидел, как Уайатт выставил руку между сломанными столбиками перил, бесконечно длинную руку, выглядевшую так, поскольку она оканчивалась длиннющим стволом револьвера.

Громыхнули два выстрела оружия сорок пятого калибра, эхом отдавшиеся по всему клубу, два слова в ответ на длинную скороговорку «томми».

Затем Джонни увидел, как Уайатт босиком побежал по лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз, и вбежал туда, где, как стало понятно Холидэю, находились развалины его клуба. Бэт побежал следом, вертя головой по сторонам, чтобы убедиться, что никто не сидит в засаде, ожидая, пока Уайатт вбежит в клуб. Внутренняя дверь едва болталась на петлях, распахнутая настежь и изрешеченная автоматным огнем, грубо открывшим ее.

Джонни последовал за Бэтом и Уайаттом сквозь остатки наружной двери кабака, которые, очевидно, открыли при помощи простого ключа в виде автомата Томпсона. Даже стальная обшивка снаружи не смогла остановить его, не говоря уже о замке. К тому времени, как все трое осторожно выбрались на улицу, поднявшись по лестнице и уже не заботясь о том, что могут стать легкой мишенью, они увидели лишь пустую улицу, освещенную утренним солнцем.

Там никого не было отчасти потому, что в большинстве окрестных особняков тоже располагались нелегальные кабаки, и их владельцы также были ночными пташками, вряд ли бодрствовавшими в это время, если они вообще уже легли спать. Но стрельба отпугнула и пешеходов, даже самых любопытных. Для молочных фургонов поздновато, для полицейских — рановато. Едва в этих кварталах городка начинали летать пули, полицейские благоразумно ждали, когда они любезно упадут на землю и остынут достаточно для того, чтобы стать вещдоками.

— Их ждал водитель, чтобы побыстрее смыться? — спросил Бэт Уайатта.

— Иначе мы бы увидели их на тротуаре, — ответил тот, кивнув. Револьвер с длинным стволом все еще был у него в руке. — Или они нырнули в какой-нибудь из этих домов.

— Возможно. Но маловероятно, — сказал Бэт, сузив свои светло-голубые глаза, спрятавшиеся под нависающими темными бровями. Он тоже держал свой небольшой револьвер дулом вверх. — И, конечно, вошли они не отсюда.

Уайатт покачал головой.

— Думаю, мы найдем следы того, что они вошли через кухню и спустились по лестнице.

Джонни стоял позади них — парень в черной пижаме рядом с одним полуодетым человеком и одним, одетым почти полностью.

— Почему вы так считаете?

Уайатт пожал плечами.

— Когда мы спустились по лестнице, ты видел, что передняя дверь не была взломана. Им бы не пришлось проламывать переднюю дверь, чтобы выйти, если бы они вошли через главный вход клуба — при помощи украденных ключей или просто взломав его.

— Вряд ли, — заметил Бэт. — Им бы пришлось взламывать все эти внутренние двери. Слишком много замков, к которым пришлось бы подбирать отмычки.

— И вероятность того, что внутри есть постовой.

— Думаю, мне придется теперь нанять его, — вздохнул Джонни, закатив глаза.

— И не одного, — сказал ему Уайатт. — Пойдем внутрь и оценим ущерб.

Ущерб — это было слабо сказано.

«Томми» полил все вокруг, не разбирая, и большинство стульев и столов были изломаны на куски, скатерти изрешечены, сцена и места для музыкантов покрыты следами поцелуев сорок пятого калибра, а фонари рампы разбиты. Штукатурка и декоративные элементы были усеяны дырками, как и добрая половина картин с пейзажами Дикого Запада. Однако другая половина уцелела, некоторые безделушки тоже.

Больше всего досталось бару. Сосновые доски были поломаны и расщеплены, картина обнаженной сеньориты перечеркнута дырками от пуль по диагонали, а все бутылки на полках разбиты, и из них стекала выпивка. Аромат стоял густой, чуть ли не как запах спирта в больнице. Уцелели только несколько бутылок пива, стоящие в холодильнике под стойкой бара.

Судя по всему, именно бар удостоился особого внимания. Все остальные повреждения были случайны, как если бы ворвавшийся сюда уличный мальчишка решил похулиганить.

— Смотри под ноги, — посоветовал Уайатт Джонни, положив руку на обтянутое шелком плечо хозяина заведения. — И стекло, и щепки. Может, лучше пройти на цыпочках и…

— О господи!

Это воскликнула Дикси. Она стояла на лестнице в красно-желтом кимоно и красных тапочках, с широко открытыми глазами и ртом, красивая, как все куклы, вместе взятые. — Что же они с нами сделали, Джонни? Что они сделали с тобой?

— Конкуренция, Дикс, — мягко ответил он, махнув рукой. — Пытаются причинить нам небольшие неприятности.

— Леди? — обратился к ней Уайатт.

— Да, сэр?

— Я остановился в большей из гостевых комнат. Не нашли бы вы мои ботинки и какие-нибудь носки, если можно, и принесли бы их сюда? Подвязки можно не брать.

— Да, сэр.

— И сделайте, пожалуйста, то же самое для Джонни. Бэт, ты вроде бы обут нормально?

— Да, — ответил репортер, кивнув, и продолжал медленно оглядывать своими светло-голубыми глазами картину разрушений.

Уайатт улыбнулся девушке-хористке.

— Сделаешь, милая? Буду очень обязан.

— Конечно! — сказала она, улыбнувшись в ответ.

— Давай, Дикс, — не без удовольствия проронил Джонни. — Сделай то, о чем просит мистер Эрп.

— Конечно!

И она пошла наверх.

Дикси была отличной девушкой и по-своему бесстрашной. Многие ли из девчонок, певших в хоре, отважились бы побежать вниз по лестнице, слыша звуки выстрелов, чтобы посмотреть, что случилось? И она сделала это не по глупости — она была девушкой сообразительной, окончила школу секретарей, чтобы порадовать свою маму, а потом проявила смелость, покинув Де-Мойн и отправившись искать удачи в Нью-Йорке.

— Джонни? — раздался голос Уайатта.

— А… что?

— Нам надо вызвать конкретного полицейского?

Джонни вздохнул и кивнул.

— Ага. Хэрригана. С участка на Пятой авеню. Он там служит в звании лейтенанта.

— Я его знаю, — вступил в разговор Бэт. — Мне позвонить?

— Ты единственный здесь в ботинках, Бартоломью, — сказал Уайатт.

— Да уж, — ответил Бэт и пошел по обломкам в сторону лестницы.

Уайатт пошел следом, выбирая места, где можно было пройти босиком, и нашел стол, который был перевернут, но не разнесен в клочья выстрелами. Он поднял его, затем вместе с Джонни собрал четыре наименее разбитых стула, и они поставили их напротив бара, у дальней стены, в месте, свободном от обломков. Этой стене, по странной причине, не досталось ни одной пули.

Он жестом предложил Джонни сесть, а затем сел сам.

— Вы их видели? — спросил Джонни гостя.

— Те же трое, что приходили перед этим, — ответил Уайатт, осматривая свои босые ступни, после того как в спешке пробежался по обломкам. Все в порядке.

— Вы видели Капоне. Совершенно точно, вы видели Капоне.

— Да, именно он крушил все это дерево своим «томми». Когда я стрелял, я стрелял в него, но он уже был в дверях, я видел его только наполовину. Я искал следы крови, но их нет. Сомневаюсь, что я хоть ранил этого толстого сукина сына.

— Это… объявление войны?

— Уж точно не признание в любви, — без тени юмора улыбнулся Уайатт. — В любом случае, Капоне может считать, что он уже закончил войну… это так? Он вывел тебя из игры?

— Не очень-то, — ответил Джонни, махнув рукой. — У меня десять тысяч в банке. Я же говорил вам, Уайатт, это место — просто золотая жила.

— Я осмотрел его вчера вечером. Видел, как ты здесь делаешь деньги.

Джонни наклонился к пожилому мужчине.

— И я изменил себе, создавая его. Я не вкладываю слишком много денег в заведение, которое время от времени подвергается облавам. Вы же видели, бар сделан из дешевых сосновых досок. Столы, стулья, скатерти — достаточно хорошие, но стандартные, по ресторанным меркам. Ничего особенного.

Уайатт кивнул, оглядываясь вокруг.

— А дырки в стене — немного краски и штукатурки, и будут как новенькие.

— Да, он вышиб меня из игры, не спорю, — на неделю, максимум. Я позвоню своим поставщикам, плотникам и малярам, и… только, Уайатт, ведь Капоне и его босс, Йель, они же должны знать, что это всего лишь неудобство? Они обязаны понимать это. Тогда в чем суть?

— Запугать тебя. Они не пришли сюда с топорами и бейсбольными битами. Они пришли с огнестрельным оружием. Пули, раскрошившие этот ночной клуб, сделают куда более нехорошие вещи с людьми, если они будут здесь.

— Они посмеют? — спросил Джонни, моргнув.

— По крайней мере, они хотят, чтобы ты так думал. Они хотят, чтобы ты задумался, хочешь ли ты стоять под дулом автомата, получая то, что из него вылетает, ты и, возможно, твои клиенты.

— Представить сложно, не так ли?

Уайатт пожал плечами.

— Нет. Гатлинг провернул когда-то такую же штуку, только помасштабней. Я видел, как она превращает индейцев в груды дымящегося мяса. И никогда не удивлялся тому, что может причинить один человек другому из корысти.

— Черт, я тоже корыстен. А вы?

Уайатт кивнул, снова обводя глазами обломки.

— Но не настолько.

— Тогда… мне надо закрываться? Продать этим ублюдкам мои запасы выпивки?

— Ты думал об этом?

— Нет, но я…

— Тогда не оскорбляй память о твоем отце такими глупыми словами.

На лестнице показался Бэт.

— Лейтенант Хэрриган на пути сюда, — сообщил он. — А наши гости действительно вошли через кухню, все правильно! Выломали заднюю дверь. И все обыскали!

— Все? — переспросил Уайатт.

Бэт не ответил, пока не подошел к ним и не сел за их маленький столик.

— Да, они порылись там и сям. Но кухню и буфет просто перевернули.

Уайатт сузил глаза.

Бэт несколько долгих секунд смотрел на своего друга.

— О чем ты думаешь, Уайатт?

— Думаю, все это не ради того, чтобы заставить Джонни закрыться.

— Тогда это очень хорошая имитация!

— Бартоломью, ты же говорил мне, что эти ребята из Бруклина сами не держат нелегальных кабаков.

— Нет, они продают товар кабакам. И Мальчик Джонни хорошо утер им нос, поскольку ему не нужен их чертов товар.

— Точно. Но им нужен его товар.

— Пардон? — переспросил Бэт, искоса глянув на Уайатта.

— Я тоже вас не понимаю, Уайатт, — сказал Джонни.

— Тогда попробуй рассуждать как сыщик, Бартоломью. Ты же когда-то им был. Подумай на манер Пинки.

Джонни понял, что речь идет о Пинкертоне.

— Ну… — начал вслух рассуждать Бэт, — они что-то искали, я имею в виду, что они не начали разносить все в клочья сразу, как пришли. Сначала они хорошенько осмотрелись, в поисках… поисках склада выпивки, принадлежащей Джонни?

— Подари ему тряпочную куклу, — сказал Уайатт, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. — И они постарались разбить каждую бутылку выпивки, какая только была в этой точке.

— Я не удивлен, — сказал Джонни. — А вы?

— Да, но они — не федералы. На самом деле, они могли взять с собой холщовые мешки и собрать в них все бутылки, чтобы потом продать их. В конце концов, они же именно этим занимаются.

— Так почему они не украли выпивку? — нахмурившись, спросил Бэт.

— Возможно, потому, что это могло бы их выдать, — ответил Уайатт.

— Они разнесли кабак, — непонимающе произнес Джонни. — И уничтожили всю выпивку. Разве это не…

Но их разговор был прерван появлением двух усталых патрульных полицейских в синей форме. Уайатт послал к ним Джонни, чтобы тот показал им место происшествия. Рядовые копы оценили ущерб, но задали лишь пару вопросов, поскольку Джонни сказал им, что его друг, лейтенант Хэрриган, уже отправился сюда из своего участка на Пятой авеню.

В это же время по лестнице спустилась Дикси с черным шелковым халатом для Джонни, а также с носками и ботинками для Джонни и Уайатта. На то, чтобы надеть их, ушло некоторое время, и затем они снова отправили Дикси наверх. Она беспрекословно подчинилась, отчасти потому, что не любила полицейских, поскольку ее отец, который когда-то систематически бил ее, тоже когда-то был полицейским в Де-Мойне.

Но этот опыт общения с полицией помог Дикси справиться с деликатным поручением, о котором попросил ее Уайатт. А именно с тем, чтобы незаметно унести его длинноствольный револьвер и убрать его в чемодан. С того момента, как появилась полиция, Уайатт украдкой держал его в руке под столом, и теперь он тихонько сунул пистолет Дикси.

— Боже, какой громадный, — еле слышно проговорила она, но Уайатт ничего не ответил, и Дикси поспешно отправилась обратно, держа револьвер у бедра так, чтобы его не было видно полицейским, расхаживавшим в противоположном углу клуба.

В этот момент, как по заказу, появился лейтенант Хэрриган. Он быстро шел по коридору, пробираясь через многочисленные двери клуба, закрывающиеся пружинами.

Джонни объяснил ситуацию. Бэт был знаком с коренастым, мужчиной в простом костюме, мясистое лицо которого было усеяно оспинами, а нос картошкой уже был красным, словно в предвкушении следующего Рождества. Его желтые зубы напоминали зерна кукурузы, что смотрелось отнюдь не так аппетитно, а светло-голубые, налитые кровью глаза слезились. Вне зависимости от его внешнего вида Джонни знал, что этот человек был умен и корыстен, а значит, еще более умен.

Четвертый стул за столом как раз предназначался для дородного лейтенанта. Его одежда была не то чтобы с иголочки, но высокого качества, коричневое пальто с черными отворотами, коричневый котелок, который он вежливо снял и положил в центр стола. Темно-русые волосы были расчесаны на прямой пробор, и на них виднелась россыпь перхоти.

Хэрриган начал беседу в дружелюбной манере, сообщив Уайатту, что читал статью Бэта в журнале «Хьюман Лайф» и что она произвела на него впечатление.

— Пустяки, — ответил Уайатт. — И вы, и я знаем, что такое настоящая работа полицейского.

— Знаем, знаем, — вежливо согласился Хэрриган. У него был легкий ирландский акцент, вполне сочетающийся с его фамилией, но голос грубоват, возможно, от излишней привычки к курению сигар.

— Есть варианты, кто это был?

— Для протокола, — спросил Джонни, — или нет?

— Как пожелаешь, сынок.

— Не для протокола.

— Тогда не для протокола. Кто?

Джонни глянул на Уайатта, давая ему знак говорить.

— Некие персонажи из Бруклина, — сказал тот. — Один из них — толстая, хорошо одетая мразь по фамилии Капоне.

Хэрриган откинул назад большую голову, задрав подбородок, как боксер в подстроенном бою, предоставляющий противнику шанс на удар.

— Второй человек после Йеля. Официально — бармен. Знающие люди говорят, что парнишка умен и жесток.

— Насколько жесток?

Хэрриган оглядел разруху в помещении, а потом поглядел на Уайатта и обнажил свои желтые зубы в улыбке.

— Представьте, что в этом помещении было бы полно народу.

Уайатт переглянулся с Джонни. Слова лейтенанта подтверждали его догадку о том, что этот грубый визит был частью тактики запугивания.

— Капоне уже делал что-то подобное? — спросил Бэт.

— На той стороне реки говорят, что пухлые пальчики молодого мистера Капоне обмарались в том, что назвали «Бойней в „Скальде“».

— Что это такое? — спросил Уайатт.

Хэрриган объяснил. Джонни и Бэт из газет знали о жестоком нападении на верхушку «Белой Руки».

— Трое убитых — не слишком крутая бойня, — заметил Уайатт.

— Мальчик только начал, — добродушно возразил полицейский. — В любом случае, День святого Валентина и все такое, сами знаете, как эти дешевые репортеры любят раздувать подобные представления.

— Уж знаю, — согласился Уайатт, глянув на Бэта, который ухмыльнулся в ответ.

Джонни онемел, и кровь отлила от его лица.

— Человек, начавший с того, что принялся палить из автомата в танцзале, наполненном мужчинами и женщинами… — наконец произнес он. — Что ж, этот дурак способен практически на все.

— Человек, — продолжил Бэт, глядя на разбитые полки, — который разбил непочатые бутылки с настоящим «Джонни Уокером» и «Джимом Бимом»? Такой человек действительно способен на все…

— Если можно, я спрошу, сынок, — начал Хэрриган, улыбаясь так широко, что стали видны его верхние десны. — Это злосчастное вторжение со взломом и причиненный тебе ущерб хоть как-то обескуражили тебя?

— Нет, — ответил Джонни. — На самом деле, если хотите, у меня наверху лежит конверт за следующую неделю, прежде чем вы уйдете.

Уайатт с Бэтом быстро переглянулись.

Хэрриган выставил вперед свои руки. Эти руки знали и честную работу, но с тех пор прошло время.

— Мой мальчик, это очень щедро с твоей стороны, но я с радостью подожду до понедельника, если тебе так будет удобнее.

— Сегодня, без проблем. Я не выхожу из дела, лейтенант Хэрриган. Это лишь небольшая задержка.

Хэрриган нахмурился.

— Я только надеюсь… очень бы хотел… ну…

— Что? — спросил Джонни.

— У тебя такие хорошие друзья — мистер Ротштайн, мистер Лючано, другие бизнесмены Манхэттена… Все было так… мирно. Если они вмешаются, э-э, в драку, с нашими нахальными бруклинскими друзьями, в этом мире может стать чертовски неуютно. Я, как и мои соратники, будем вынуждены отреагировать более активно. Не сможем, как говорится, и дальше закрывать на это глаза. Я понятно…

— Совершенно, — ответил Джонни. — Я разберусь с этим делом самостоятельно.

— Чудесно! — воскликнул Хэрриган, вставая и забирая котелок с центра стола. — Я должен заняться официальной частью дела. Писать рапорты, и все такое. Протокольную версию этой «музыкальной комедии».

— Конечно, — согласился Джонни. — Вам показать место происшествия?

Это заняло всего пятнадцать минут, в частности наверху, где Джонни увидел то, о чем сказал Бэт, — взломанную заднюю дверь. Всего через полчаса после своего появления лейтенант Хэрриган (во внутреннем кармане пиджака которого уже лежал его еженедельный конверт) отправился в обратный путь. Как и двое усталых полицейских.

Когда Джонни снова подсел к Уайатту и Бэту за стол, стоящий посреди обломков, Уайатт обратился к нему:

— Мы поговорили.

— И?

— Совершенно уверены, что этому Йелю нужен твой запас выпивки, — сказал Бэт.

— О’кей. И?

— И то, — продолжил Уайатт, — что он будет следить за тобой, ожидая, когда и куда ты отправишься за новой партией выпивки для заведения. Это единственная причина, объясняющая, почему все до единой бутылки были разбиты. Чтобы вынудить тебя к этому.

— Йель послал Капоне на разведку, — заявил Бэт, наклонившись вперед. — Чтобы выяснить, не находится ли твой склад выпивки в этом здании.

— Не находится, — сказал Джонни.

— Он довольно настойчив, — подчеркнул Уайатт. Да, конечно, он мог бы еще вернуться, чтобы обыскать и верхние этажи, но я думаю, что Йель и Капоне достаточно умны, чтобы понимать, что склад либо находится вне клуба, либо замаскирован где-то около кухни или буфета, и это было бы наиболее вероятной догадкой.

— О, у меня куда больший запас, чем было там, — сказал Джонни.

— Насколько? — спросил Уайатт.

— Я же говорил — лет на пять, даже при самом удачном темпе торговли.

— Все, кроме пива, — напомнил Бэт.

— Правильно, — ответил Джонни, пожав плечами. — Я же согласился сделать Йеля своим поставщиком пива, как только кончатся мои нынешние запасы. Примерно через полгода.

Уайатт внимательно посмотрел на Джонни.

— Так где же этот твой пятилетний запас? Необязательно в деталях.

— О, я же вам доверяю, Уайатт!

— Рановато. Когда придет время, можешь сказать в точности. А пока — в общем.

— В общем, в общем — на складе. Этот склад — часть моего выигрыша в большой игре, с которой и начался этот бой со стрельбой.

— В самом деле, бой со стрельбой, — усмехнулся Бэт.

— Йель будет следить за этим местом, — сказал Уайатт. — Ждать, когда ты станешь переправлять следующую партию товара со склада в клуб. Когда он узнает, где находится склад, ты проиграл.

— Вы говорите об этом как о неизбежности.

— Вполне может оказаться и так. На самом деле, это хитрое заявление.

— Почему бы не остановить Йеля? — спросил Бэт. — На полдороге?

— Смертельно опасно, — ответил Уайатт. — Это бизнес. А не спор, чьи петухи круче роют грязь лапой. Вопрос денег и вопрос того, как выжить, чтобы иметь возможность их потратить.

— И это после той жизни, которую вы прожили? — поморщившись, спросил Джонни. — И это ваша философия?

— Если бы она не была таковой, — сказал Бэт, — ты бы здесь сейчас разговаривал с Айком Клэнтоном или, может, Кудрявым Биллом Брошисом.

Джонни знал эти имена, знал все, что можно узнать из книг и статей про этих двух легендарных бойцов прошлого. Их голубые глаза, пугающе ледяные голубые глаза, будь они прокляты, сейчас уставились на него, словно стволы винтовок.

— Начни покупать пиво у Йеля прямо на этой неделе, — сказал Уайатт. — У тебя есть бутылочное, он будет поставлять тебе пиво бочками. Ты будешь продавать и то и другое. Хороший бизнес.

— И предложи ему процент от твоей продажи крепкой выпивки, подразумевая, что станешь закупать ее у него, когда твои собственные запасы закончатся, — сказал Бэт.

— Скажи ему, — продолжал Уайатт, — что слухи о твоих бесконечных запасах выпивки — всего лишь глупые слухи. Что ты будешь готов раскрутить бизнес с ним на полную через год, максимум — два.

— Но я не стану, — возразил Джонни.

— Ему незачем знать это, — сказал Уайатт, выразительно пожав плечами. — В конце концов, Фрэнки Йель и Аль Капоне — всего лишь издержки твоего бизнеса.

— Прикрытие, — сказал Бэт. — Как тот красноносый лейтенант-полицейский, которого ты только что подмазал.

— А через пару лет Йель может и погибнуть, — добавил Уайатт. — Например, его подстрелит этот амбициозный мальчишка Капоне. В твоем бизнесе два года — это целая жизнь.

— И, возможно, зуд этого жадины уймется, если он не будет думать, что у тебя, словно пиратское сокровище, где-то припрятан пятилетний запас «Джонни Уокера», — сказал Бэт.

Джонни задумался.

— Что же мы тогда делаем? — наконец спросил он.

— Звони Капоне, — сказал Уайатт. — Или, еще лучше, самому Фрэнки Йелю. Назначь встречу, где мы сможем посидеть и поговорить. Только в каком-нибудь людном месте.

— На Кони-Айленде есть танцзал, — сказал Джонни. Трактир «Гарвард». Говорят, Капоне там бармен, и это одно из главных мест тусовок Йеля.

— Кони-Айленд, — повторил Уайатт. — Звучит хорошо.

Когда-то Бэт Мастерсон регулярно бывал на Кони-Айленд, но с 1909 года, когда после введения запретов на тотализатор там закрыли три ипподрома, у него пропали всякие причины посещать печально известную южную оконечность полуострова Бруклин.

Сложно даже представить, что еще совсем недавно эти дешевые парки аттракционов были местом, где располагались отличные рестораны и изящные отели, райской обителью, где в беспечные старые времена сходились мир моды, театра и спорта. Многие дни были проведены здесь, на верандах шикарных отелей, «Брайтона», «Ориентэла» и «Манхэттен-Бич», глядя на переливы солнечного света на пенящейся голубой воде и на хорошеньких молодых девушек в купальных костюмах, плещущихся и смеющихся, потягивая из бокала игристое шампанское и общаясь с равными себе, богатыми и преуспевающими.

Кони-Айленд был сценой самых известных скачек, таких, как победа Сальватора над Тенни, Гнедой Бэллиху, выигравший Скачки Века в 1900 году. Ехавший на нем жокей, Тод Слоун, вдохновил Джорджа М. Коуэна на его «Денди Янки Дудля». Что за деньки! А одни из лучших профессиональных боев, которые когда-либо видел Бэт (а это уже о чем-то говорит), тоже проводились на Кони-Айленде, например, двадцатитрехраундный, Джеффрис против Корбетта, последний великий поединок перед тем, как в дело вмешались пуритане.

И чего же они достигли, когда все это случилось, эти доброхоты? Из блистательного эдемского сада Кони-Айленд превратился во второсортный Содом. Это попытались прикрыть, проведя дешевые трамвайные линии и продлив линию метро десять центов за поездку в безвкусную Пятицентовую Империю, где все, от хот-догов до катания на «американских горках» и просмотра непристойных танцев в притоне, стоило пять центов (ну, может, центов десять за танец).

Не то чтобы эти кабацкие удовольствия для пролетариата не были частью общей картины Кони-Айленда с давних времен, по крайней мере на памяти Бэта или любого другого из ныне живущих. Уже многие десятилетия несколько огромных парков отдыха, особенно луна-парк, каждую летнюю ночь освещали небо своим искусственным огнем, а иногда и землю в буквальном смысле слова. Пожары много раз вынуждали Кони-Айленд (пусть и невольно) начинать все с нуля.

До начала сезона оставалось еще около месяца, и не все заведения были открыты, некоторые окутывала паутина строительных лесов. Но палатки и павильоны функционировали практически все без исключения, особенно на Серф Авеню и многолюдной Бауэри, через квартал от нее. Извлекать выгоду из хорошей погоды было обязанностью для этих капиталистов, в то время как дождливые выходные неизбежно отъедали куски от официального сезона в четырнадцать недель.

Поэтому ряд заведений не закрывал свои двери круглый год — рестораны, танцзалы и даже в нынешние «сухие» времена некоторые салуны, в том числе их условленное место встречи — трактир «Гарвард».

Бауэри, Ферма, официально именующаяся Океанской Набережной, хотя никто ее так не называл, длиной меньше полукилометра, была усеяна заведениями, где можно поесть и развлечься. В этот субботний вечер, даже несмотря на то, что сезон еще не открылся, аллея освещалась электрическими фонарями, хотя еще не было поздно. Фонари были везде, они висели даже над головами, и парень на ходулях с рекламой хот-догов от Натана за пятицентовый постоянно рисковал в них врубиться. Он не говорил ничего, даже не пытаясь состязаться с назойливыми воплями зазывал и грохотом вперемежку с визгом, доносившимся с «американских горок», а также грохотом множества ружей в тирах, свистом, ударами гонга и музыкой — от классической клавишной до джазовой.

Посередине, между Бэтом и Джонни Холидэем, шла Дикси Дуглас, хорошенькая брюнетка из хора, выглядевшая лет на двенадцать, за исключением фигуры, совершенно соответствующей ее возрасту. На ней была зеленая шляпа-колпак и зеленое платье в белый горошек с белым кружевным воротничком. Юбка едва прикрывала колени, обтянутые телесного цвета чулками. Ее губы и щеки были накрашены, и такая противоречивая комбинация, как известно Бэту, олицетворяла современную моду среди молодых девушек, этакая многоопытная невинность.

Уайатт, похоже, не обращал внимания на окружающую суету, будучи в состоянии игнорировать то, на что Дикси широко распахивала свои глаза от изумления.

Дикси была родом вроде бы из Де-Мойна, совершенно не знакомая с большим городом, так что ее вполне можно было простить за это наивное любопытство, пробудившееся при виде бедлама, царившего на Бауэри. Но, черт, ведь она наверняка хоть раз побывала на ярмарке штата! Можно подумать, она никогда не видела там тира, игровых автоматов, галереи восковых фигур, шоу уродов или площадок для метания колец («Выигрывает каждый! Три за пятицентовый!»). Что еще? Ей никогда не предсказывали судьбу, никогда не определяли вес на взгляд (последним занимались профессионалы подругой части)?

Неужели этот милый носик пуговкой не чуял царящей вокруг вони, от которой у Бэта едва не слезились глаза? Тошнотворной безбожной смеси запахов пороха, косметики «Вулворт», жарящегося книша, человеческих тел, лопающегося попкорна, вареной кукурузы, засахаренных яблок и навоза шетландских пони?

— Просто прелесть этот свежий соленый воздух! — сказала она Джонни, держа его под руку.

Бэт переглянулся с Уайаттом, который поднял бровь на пару миллиметров.

По случайности именно сегодня Уайатт получил подарок от Бэта — новый черный «стетсон», надетый на нем сейчас. Поля не такие широкие, как те, которыми щеголяли братья Эрп в прежние дни в Тумстоуне, но, оставив свой фетровый «хомбург» на секретере в комнате для гостей у Холидэя, он позволял в этом долговязом джентльмене с седыми усами и в костюме сотрудника похоронного бюро узнать человека, являвшегося Уайаттом Эрпом (или когда-то бывшего им). В любом случае, будь поля пошире, в такой толпе эту штуковину просто сшибли бы с его головы.

Бэт в своем черном котелке с плоским верхом, щегольски заломленном набок, был одет в свой отлично сшитый серый костюм с золотисто-желтым галстуком, в тон к золотому навершию трости в его левой руке. Он нечасто пользовался тростью, но, учитывая толпы народа и ненадежность улиц и тротуаров Кони-Айленда, ему пришлось достать из гардероба в передней простую тяжелую прямую трость. Он даже слегка отполировал ее золотистый набалдашник замшевой тряпочкой.

Он занимался этим, сидя на краешке стула в стиле королевы Анны в гостиной, заповеднике Викторианской эпохи, — владении его жены Эммы, в котором он бывал не слишком часто. Она же любила умиротворенно сидеть там за вышиванием, прямо как в тот самый момент.

Когда он женился на Эмме, а произошло это лет тридцать назад, в Денвере, она была гибкой блондинкой, поющей и танцующей девушкой, найденной им в театре «Палас», которым он затем владел и руководил. Сейчас она потяжелела, но осталась такой же миловидной, заслуженной седеющей покровительницей искусств, чьей самой худшей привычкой было играть в бридж по пенсу за ставку, а самой лучшей — никогда не спрашивать мужа, куда он идет и когда он вернется.

Но вид мужа, занимающегося тростью с золотым навершием, пробудил в ней интерес, достаточный, чтобы оторваться от вышивки и прямо посмотреть на него своими прекрасными голубыми глазами.

— Зачем трость, дорогой? Старая рана беспокоит?

— Нет, дорогая. Я в компании с Уайаттом отправляюсь на Кони-Айленд, сама знаешь, какая там толчея и суета.

— О да, — ответила Эмма, хотя они оба прекрасно знали, что она в жизни не была на Кони-Айленд. — И, конечно, не забывай в этой грубой толпе о том, что всегда говорил твой друг Тедди.

Она имела в виду Теодора Рузвельта, но, кроме этого, Бэт понятия не имел, что она подразумевает.

Жена улыбнулась в ответ на его замешательство все той же дразнящей улыбкой, которой она награждала его со сцены «Палас» (и вне ее).

— Иди медленно, держа в руках большую палку, — процитировала Эмма.

— Ты снова права, как всегда, — рассмеялся он.

И он ушел из дома, избежав дальнейших расспросов, хотя она (раз в двадцатый, наверное) спросила, зачем отправляться с Уайаттом так далеко для того, чтобы прилично поесть, как будто все рестораны Нью-Йорка могли хоть как-то соперничать с искусством их темнокожей поварихи Альберты (и чаще всего, если по правде, действительно не могли).

Прибыв к Холидэю, Бэт застал спор между Джонни и Дикси насчет того, может ли она присоединиться к ним в их поездке на Кони-Айленд.

— О Джонни, пожалуйста! Я с детства только и слышу об этом волшебном месте!

Бэт, считавший, что Дикси и по сей день остается ребенком и описание Кони-Айленд, как «волшебного места», весьма спорно, глянул на Уайатта, чье лицо не выражало ничего. Они стояли на лестничной площадке первого этажа.

Джонни, выглядевший, как призрачная (правда, куда более здоровая) копия своего отца, в костюме сливочного цвета, пастельно-голубой рубашке и темно-синем галстуке, заколотом булавкой с бриллиантом, как раз собирался надеть темно-коричневую шляпу с загнутыми полями. Он был в смятении от слов Дикси, которая уже оделась в зеленое платье в белый горошек, чтобы отправиться с ними.

— Дикс, — отчетливо, но не грубо начал он. — Это смехотворно. Во-первых, это деловая встреча. Во-вторых….

— Возьми девушку с нами, Джон, — коротко проронил Уайатт.

Бэт обернулся, глядя на него, ожидая увидеть пену на губах или другие признаки безумия.

Но Уайатт выглядел абсолютно спокойным.

— Здорово, здорово! — закричала Дикси, захлопав в ладоши, а Джонни, в свою очередь, обернулся к Уайатту, ища у него все те же симптомы.

— Уайатт, вы шутите, — сказал он. — Это слишком опасно для Дикси.

— Ты собираешься ее выгнать?

— Что?

— Когда ты проведешь ремонт и снова откроешь заведение, ты намерен ее выгнать?

— Почему? Конечно, нет!

— Значит, ты собираешься позволить ей продолжать работать в кабаке — кабаке, который только что разнесли на куски пулями.

— Ну… да.

— Тогда твое стремление защитить ее не слишком последовательно.

— Так нечестно!

Уайатт положил руку на плечо Джонни и тихо заговорил. Дикси не слышала его слов, но Бэт расслышал.

— Возьми ее с собой. Ее присутствие сделает менее вероятным бурное поведение хозяев заведения.

— Вы действительно так думаете?

— Я говорил о встрече с мистером Йелем в людном месте вечером в субботу. Его месте. Дикси вполне вписывается в этот план.

Уайатт посмотрел на Дикси и улыбнулся ей.

— Рад, что вы отправитесь с нами, мисс Дуглас! — громко сказал он.

Она прижала к животу крошечную сумочку, вышитую бисером.

— О, мистер Эрп, что вы за джентльмен!

— И я про то же, — пробормотал Бэт.

— Спасибо за любезность, Дикси, — ответил Уайатт. — Ты чудесно выглядишь.

Она просияла.

— Но мне надо немного поговорить с Джонни и мистером Мастерсоном. Ты подождешь нас здесь?

Она кивнула, и Уайатт повел мужчин в кабинет Джонни.

Они встали у стола.

— Джонни, я не чувствую, что мы в слишком большой опасности, иначе я бы не предложил взять с собой мисс Дуглас. Но чувства могут обманывать меня…

— Но не я, — с ухмылкой заявил Джонни. — В данном случае. Вы думаете, эту девушку можно переубедить?

— Нет, — признал Уайатт. — У нее упорство ребенка и хитрость взрослой женщины. Но я думаю, что нам следует принять меры предосторожности. Бартоломью, я заметил у тебя трость, которую можно использовать в качестве дубины.

Бэт кивнул.

— И я думаю, что в кармане у тебя лежит твой револьвер.

— В кобуре, — уточнил Бэт, похлопав по груди ниже плеча.

— Превосходная работа портного. Я и не заметил. Джонни, ты видел мой револьвер. Его не спрячет и лучший портной на планете.

— У него такой ствол… — с восхищенной улыбкой произнес Джонни.

— Могу я позаимствовать твою никелированную игрушку?

Джонни вынул свой револьвер из кармана пиджака.

— Вообще, Уайатт, я собирался…

— Спасибо, — сказал Уайатт, забирая оружие и убирая его себе в карман.

— Я что, голым туда пойду?

— У тебя нет другого?

— Ага, Джонни, сам знаешь старую поговорку: «Врачу, исцелися сам»?

Джонни на мгновение нахмурился.

— У меня здесь есть кое-что, — сказал он и начал снимать пиджак. — Минуту.

Очевидно, он хотел остаться один, и Уайатт с Бэтом вежливо вышли из кабинета.

Пару минут Уайатт болтал с Дикси. Он рассказал девушке, что сам родился и вырос недалеко от Де-Мойна, в Пелле, на что она вспомнила, какие прекрасные там растут тюльпаны в это время года, с чем он тут же согласился. Затем он спросил, кто ее родители, может, фермеры, на что она ответила отрицательно, сказав, что ее отец был полицейским.

— Я тоже работал копом, — сказал Уайатт. — Время от времени.

— О. Вам нравится причинять людям боль?

— Нет.

— А ему нравилось.

Уайатт кивнул.

— Может, ему приходилось причинять им боль, если они сами причиняли неприятности или собирались.

— Ну, это не про меня, — ответила она, улыбнувшись, одновременно прекрасно и печально. Бэта поразила эта улыбка.

Джонни вышел из кабинета, расправляя пиджак, в особенности левый его рукав. Сделав пару шагов в сторону стоящих на лестнице, он приветственно развел руки.

— Что-нибудь видно? — спросил он Уайатта.

— Нет. Какой калибр?

Кривая улыбка. Бэт уже не раз видел такую улыбку, по крайней мере у его предка. Едва заметная озорная улыбка Дока Холидэя, слегка кривая из-за шрама на верхней губе.

— Узнаете, если дойдет до этого, — ответил Джонни.

Сделав шаг вперед, Уайатт положил ему руку на плечо.

— Мы не ищем ссоры. Именно поэтому мы берем с собой это прелестное дитя. Мы — дружественное посольство.

— Понимаю. Но последняя делегация, которую присылали сюда эти скоты, пришла с визитной карточкой в виде автомата «томми».

— Я это заметил, — ответил Уайатт, щелчком выпрямив большой палец в сторону Бэта. — Я попросил Бартоломью вести переговоры. Он хорошо владеет словами.

— Но, Уайатт, это же мое заведение… — начал Джонни, нахмурившись.

Бэт не понял, имел ли Джонни в виду сам факт владения клубом или свою главную роль в управлении им. Какая разница.

— Сынок, — сказал Уайатт, — Бартоломью сможет уговорить монахиню нарушить обет.

Это было несколько грубое заявление, но в огромных карих глазах Дикси не отразилось ни намека на то, что она поняла его смысл. Может, так оно и было.

— Бэт будет говорить, мы — слушать и наблюдать. Согласен? — продолжал Уайатт.

— Согласен, — ответил Джонни, глубоко вздохнув и сглотнув.

— На чем мы поедем? У тебя есть машина?

— Есть, но мы поедем на метро. Немного пройти, потом сорок пять минут пути, и мы на станции «Стилвелл Авеню».

— Это удобно?

— Прямо напротив лавки Натана с хот-догами.

— О-о-о, мы там поедим? — захлопала в ладоши Дикси.

Они поели.

И теперь, когда эти наслаждения уже были в прошлом, осталось лишь испробовать наслаждения кухни Фрэнки Йеля в трактире «Гарвард». На одном из перекрестков, а множество узких темных улочек пересекали Бауэри, ведя либо к океану, либо к какой-нибудь беде, стоял этот кабак с величественным названием, располагавшийся в одноэтажном здании, обшитом вагонкой. На нем светилась электрифицированная вывеска, часть ламп в которой не горела, составляя многозначительную фразу «Жесткий Трактир».[6]

— О мой дорогой! — воскликнула Дикси, сжав руку Джонни.

Джонни встревоженно посмотрел на Уайатта.

— Мы в самом деле затащим такого ангела в эту адскую дыру?

— Да, — ответил тот. — И вытащим обратно с целыми крыльями и всем прочим.

Уайатт открыл дверь, следом за ним вошли Джонни и Дикси, а потом и Бэт. Их встретила смесь запахов опилок и пролитого пива, а потом к ним подкатился крепко сбитый парень в черных брюках, белом переднике, белой рубашке и черном галстуке-бабочке.

Встречающий оказался не кем иным, как их старым знакомым, молодым Альфонсо Капоне.

Он ухмыльнулся, обнажив большие и почти белые зубы на фоне пунцовых полных губ. Несмотря на тусклое освещение салуна, его черные брови, нависающие поверх слегка выпученных серых глаз, чуть приплюснутый нос картошкой и немного прыщавый подбородок создавали еще более мерзкое и уродливое впечатление, чем в пятницу вечером, когда Бэт увидел его в офисе у Джонни. Возможно, из-за отсутствия безвкусной, но качественной и дорогой одежды — шляпы «борсалино» и хорошо пошитого пурпурного костюма с шелковым галстуком и булавкой с бриллиантом. В качестве швейцара и бармена, в переднике и галстуке-бабочке, Капоне выглядел обычным убийцей, правда, противно улыбающимся.

— Мистер Йель скоро примет вас, — сказал Капоне, кривя верхнюю губу в покровительственной ухмылке и сделав жест пухлой рукой в сторону свободного кабинета слева, рядом с дверью, на которой было написано «Выход».

Проходя перед ними, он с удивлением посмотрел на Дикси.

— Не думал, что вы, ребята, притащите сюда свое сокровище. Как тебя зовут, куколка?

— Не обращайся к ней, — сказал Джонни.

Капоне сделал шаг назад, его улыбка стала хмурой, но осталась любопытствующей.

— Она глухонемая? Такая хорошенькая маленькая леди не может говорить сама за себя?

— Я с Джонни, — отчеканила Дикси.

Капоне сделал величественный жест в сторону кабинета с табличкой «Занято».

— Ну, милашка, всякий может ошибиться. Что тебе принести выпить?

— Мы не пьем, — сказал Уайатт, бросив на стол свой «стетсон». Туда же отправились шляпа Джонни и котелок Бэта.

Капоне пожал плечами, подмигнул Дикси и ушел, тяжело ступая.

Бэт сидел ближе всех к выходу, Джонни и Дикси заняли место напротив, а Уайатт сел рядом с Дикси, в глубине кабинета, оглядываясь и оценивая обстановку. Джонни же смотрел только на нахмурившуюся Дикси.

— Ты в порядке, Дикс? — спросил он. — Мы можем уйти. Уайатт и Бэт могут…

— Мы останемся, — ответила она. — Какой ужасный человек.

— Это Капоне. Тот, кто разнес наш клуб.

— Он злой. Дьявольски. Что за ужасное создание с губами цвета печенки.

— Не буду с тобой спорить.

Бэт тоже огляделся вокруг.

В толпе, сидевшей в трактире «Гарвард», не было так уж много студентов, поэтому его название, скорее всего, являлось глупой шуткой Йеля, что, как полагал Бэт, тоже не было настоящей фамилией хозяина заведения. Компания шлюх в ярком макияже, коротких юбках и подвернутых чулках, словно сборище карикатур на Дикси, сидела за поставленными в ряд столами вдоль левой стены, через проход от компании во главе с Эрпом. Это были девушки типа «десять центов за танец», может, и проститутки, однако само по себе заведение не было борделем — в одноэтажном здании просто не хватило бы места для этого. Билетики продавались в баре напротив, огромном сооружении метров шесть в ширину — самом впечатляющем элементе этого длинного, узкого помещения.

Небольшой джазовый оркестр на сцене играл неторопливый «Авалон», и на вполне приличной танцевальной площадке, размером шесть на двенадцать метров, было не протолкнуться от танцующих пар — рабочих и парней, снимавших куколок по десять центов за раз. Все танцевали так плотно, что это уже чертовски походило на занятия сексом в стоячем положении.

В баре работали три бармена, и Капоне время от времени нес аккуратно накрытый поднос, иногда встречая и усаживая новых посетителей, пока двое других смешивали коктейли в чайных чашках. «Дешевый трюк», — подумал Бэт, а пиво вообще продавалось в открытую в кружках, увенчанных шапками пены. Бэт насчитал у бара шестнадцать стульев и шесть плевательниц. Остальное пространство заведения с оштукатуренными стенами, выкрашенными в зеленый цвет, занимали маленькие столики, преимущественно на двоих, с проходами, достаточно широкими для того, чтобы Капоне и другие бармены могли пройти свободно.

Но роль Капоне была уникальна. Вне всякого сомнения, он был популярен, шутил и болтал с клиентами, часть из которых явно была постоянными посетителями. Он вел себя весело и общительно и не был лишен определенного артистизма.

Бэт не был новичком в салунах, но для него такого рода кабаки не представлялись привлекательными. Просто безобразие, что эта убогая забегаловка открыто работает в то время, как закрыты прекраснейшие питейные заведения, такие, как «Шэнли» или бары на верхних этажах отелей, в «Метрополе», «Черчилле» и «Никербокере». Ночной клуб Холидэя — тоже кабак, но этот трактир «Гарвард» не лучше, чем отвратительные кабаки в прериях. Иисусе Христе, даже проклятый салун «Леди Джей» был привлекательнее его!

Смешно, что он вспомнил «Леди Джей»… а может, и нет. Девочки по десятицентовику за танец из трактира «Гарвард» не слишком отличались от Молли Бреннан, и вся эта воняющая пивом и опилками помойка была вполне подходящим местом для таких пьяных ублюдков, как сержант Кинг из Четвертого Кавалерийского.

И, если уж быть честным, это был именно такой захудалый и шумный салун, в котором мог бы часто появляться Бэт Мастерсон, будь ему сейчас двадцать один…

Весной семьдесят пятого в техасском Свитуотере индейские набеги сошли на нет. Месяцами Бэт только и делал, что получал жалованье в Форт-Эллиоте, а потом весело пропивал и проигрывал его в «Леди Джей» и других таких же заведениях. Хотя ему уже приходилось снимать шкуры с бизонов и убивать индейцев, он еще не поднаторел в искусстве жизни в этом мире, и когда черноволосая голубоглазая Молли сказала, что любит его, Бэт поверил ей, даже несмотря на то, что девка с фигурой наподобие песочных часов танцевала за деньги (а может, и что еще делала) с любым солдатом, разведчиком или ковбоем, который щегольски входил в (или, пошатываясь, выходил из) «Леди Джей».

Как это ни смешно, именно со стычки сержанта Кинга со старым товарищем Бэта по охоте на бизонов, Уайаттом Эрпом, все и началось…

Кинг был грубым и бесцеремонным скандалистом, горьким пьяницей, но и храбрым стрелком, который обычно затевал, как, впрочем, и выигрывал, большинство боев — и кулачных, и при оружии. Он был примерно лет на десять старше Бэта и настолько наглым, что всегда мог вытребовать себе отпуск с таким расчетом, чтобы покататься с друзьями-ковбоями по главным улицам окрестных городов и покричать «Ура!». В это входило, скажем, пострелять, стараясь, если можно, не убивать собак, но не оставить в живых ни одной лампы, вывески и окна магазина.

Тем летом, за пару дней до происшествия в «Леди Джей», Кинг и его дружки-ковбои в поисках развлечений отправились в Канзас, в Уичито, где Уайатт тогда служил в полиции. Кинг с ковбоями едва начали развлекаться, когда из-за угла вышел Уайатт Эрп, обнаружив сержанта с шестизарядником в руках и неуверенно стоящего на ногах.

Конечно же, Уайатт подошел к этому сукину сыну, вырвал оружие из лапы Кинга, бросил на улицу и дал ему пощечину, тут же вытащив второй револьвер из-за пояса солдата и тоже отбросив его. На недовольство Кинга Уайатт ответил ударом ствола «кольта» сорок пятого калибра по голове и затем отволок пьяницу за шиворот в полубессознательном состоянии в тюрьму. Кинга оштрафовали на сто долларов, но он покинул городок в настроении, на тысячу баксов более худшем.

Хотя Бэт и видел хамоватого сержанта в Форт-Эллиоте, он с ним не общался и не знал о его репутации стрелка и забияки. И уж точно он не знал о том, что сержант Кинг считает черноволосую голубоглазую Молли Бреннан с фигурой, как песочные часы, и всем прочим своей личной собственностью.

Поэтому, когда тем летним вечером сержант и еще шестеро кавалеристов, все уже хорошо набравшиеся, с криками ввалились в «Леди Джей», расталкивая прочих солдат, игроков, охотников на бизонов и девушек из танцзала, Кинг потерял рассудок, увидев, что Бэт и Молли танцуют и общаются, как близкие друг другу люди.

Бэт даже не заметил, как Кинг выхватил оружие.

Но Молли заметила и бросилась наперерез, закрыв собой своего партнера по танцу и получив в живот пулю, предназначавшуюся Бэту. Она рухнула на паркет танцпола, а остальные пары кинулись врассыпную, и вторая пуля попала Бэту в пах.

Чувствуя, как подкосились, отказываясь его держать, ноги, Бэт все-таки выхватил свой «кольт» и выстрелил в Кинга. Раненый, возможно, умирающий Бэт все равно оставался метким стрелком. Он целился в сердце Кингу и попал.

Сержант рухнул на пол, истекая кровью. Молли лежала рядом с Бэтом, тоже истекая кровью и стоная. Она могла умереть в любую минуту. Шесть солдат, явившиеся вместе с Кингом, двинулись было к лежащему Бэту, чтобы добить его, но их остановил друг Бэта, урожденный англичанин Бен Томпсон, крупье, работавший на «фараоне» в «Леди Джей». Он встретил их с револьвером в руке, и солдаты, пусть и превосходившие его численно, не стали испытывать судьбу — Бен был единственным человеком на всем Диком Западе, который с револьвером в руке становился опаснее Уайатта.

Дикий Запад.

Какая горькая ирония: пьяный сержант, отнявший жизнь у бедной девушки из салуна и ранивший Бэта так, что, промахнись он на несколько сантиметров, и Бэт остался бы евнухом, но эта убогая и дешевая трагедия стала частью героической легенды Бэта, легенды, плодами которой он ежедневно пользовался теперь, живя в Нью-Йорке.

Что же до Запада, сколько его ни спрашивали, Бэт всегда отвечал, что никогда больше не хочет увидеть эти места и общаться с теми, с кем он был в те дни. К черту Запад и все, что с ним связано!

Тем не менее вот он, рядом с Уайаттом Эрпом, и рад этому, с удовольствием находясь в компании старого друга, пусть даже этот захудалый салун и вызвал у него столь дурные воспоминания.

— Проснись, Бартоломью, Йель идет, — сказал Уайатт, похлопав Бэта по руке.

Капоне вернулся вместе с коренастым, мускулистым типом в сером двубортном пиджаке с черными отворотами, серой рубашке и черном шелковом галстуке, заколотом булавкой с бриллиантом. Его черные туфли были отполированы до зеркального блеска, и даже торчащий из кармана уголок платка тоже был черным. Черт подери, откуда только этот человек взял черный носовой платок?

Но самым впечатляющим элементом была огромная пряжка ремня, украшенная россыпью камней. Мой бог, и это тоже бриллианты?!

Черноволосый темноглазый мужчина с правильным овалом лица, носом пуговкой и подбородком с ямочкой остановился у входа в кабинет и улыбнулся, едва заметно, а затем кивнул Дикси.

— Мисс… джентльмены… не вставайте…

Уайатт и Бэт переглянулись. И кто это собирался вставать ради него? Да и потом, что им — выползать из этого кабинета?

Капоне пододвинул своему боссу стул, и Йель сел, положив руки на бедра. На пальцах рук красовались два тяжелых перстня с камнями, в том числе один с бриллиантом.

— Виски, — сказал Йель Капоне.

Капоне кивнул, а затем обратился к гостям:

— Вы действительно не хотите промочить горло?

— Действительно, — ответил Уайатт.

— Как пожелаете.

Прежде чем уйти, Капоне подмигнул Дикси, облизнув губы. Бэт увидел, как лицо Джонни окаменело от гнева, но не было сказано больше ни слова.

— Спасибо, что пришли, — начал Йель. — Вы знаете, кто я такой. Вас я видел в кругах, близких к спорту, мистер Мастерсон. А вы, должно быть, мистер Эрп.

Уайатт кивнул.

— А я Холидэй, — быстро произнес Джонни. — Это — мисс Дуглас, актриса из моего клуба.

— Я думал, у вас эта бродвейская Гуинан… — начал Йель, сузив глаза.

— Мисс Дуглас поет в хоре вместе с мисс Гуинан. Мисс Дуглас — мой близкий друг. Она захотела посмотреть Кони-Айленд.

Йель слегка улыбнулся, не то чтобы ухмыльнулся, и вежливо продолжил беседу:

— Надеюсь, вы не разочарованы, мисс Дуглас. Ничего, если мы будем обсуждать вопросы бизнеса в присутствии юной леди?

— Я же сказал, что она — близкий друг, — напомнил Джонни, возможно, немного раздраженно.

— Без обид, — заявил Йель, махнув рукой. — В любом случае, слышал, что федералы устроили облаву на ваше заведение.

— Облаву на мое заведение устроили вы, — возразил Джонни. — Ваш толстый подручный устроил «облаву».

Уайатт глянул на Джонни. Тот кивнул и замолчал.

Бэт наклонился вперед, обращаясь к Йелю:

— Это уже в прошлом, мистер Йель. Мы здесь для того, чтобы обсудить деловые взаимоотношения в будущем.

Йель улыбнулся одними губами, но лоб его наморщился.

— Прошлое, будущее… так, будто настоящее где-то потерялось в этой суете.

— Мы здесь, — сказал Бэт, — на вашей территории, чтобы выразить уважение. Вы делаете важное дело в эти времена «сухого закона» — у вас репутация поставщика хорошего пива и отличных крепких напитков по всему восточному побережью.

Позади босса появился Капоне, держа в руке чайную чашку. Здоровяк снова подмигнул Дикси перед тем, как уйти обратно. Джаз-банд играл «В поисках проблеска надежды».

— Не буду спорить, — согласился Йель, потягивая виски. — Но мое мнение таково: мистер Холидэй, здесь сидящий, имеет бездонные запасы качественной выпивки. Зачем же ему мои услуги? На самом деле, это я заинтересован в сделке с мистером Холидэем… чтобы перекупить эти запасы.

— Мистер Йель… — начал Бэт.

— Мистер Холидэй занимается розничной продажей, — с нажимом продолжал Йель, — а я — нет. Я оптом поставляю продукт таким людям, как мистер Холидэй и другие продавцы. Я считаю, что мистеру Холидэю следует заниматься своим бизнесом, а мне — своим… Соответственно этому мы и будем иметь дело друг с другом.

Джонни шумно дышал.

— У нас… сходная точка зрения, — ответил Бэт. — Мы намерены в более-менее ближайшем времени покупать у вас пиво.

— Мы можем сделать это, — сказал Йель, кивая.

— Что же касается крепких напитков, мы также обещаем начать бизнес с вами на исключительных условиях, когда запасы мистера Холидэя иссякнут.

Йель нахмурился.

— Я так понимаю, что его запасы значительны.

— Сложно сказать. У рынка свои законы. Кроме того, столь осведомленные люди, как вы, мистер Йель, хорошо понимают, насколько неконтролируемыми бывают слухи. По самым наилучшим нашим оценкам, запас… на год или около того.

— Год или около того.

— Тем временем мистер Холидэй будет выплачивать вам десять процентов премиальных со всего своего объема продаж крепких напитков вплоть до тех пор, пока не начнет покупать их у вас.

— Нет.

— Это честное предложение, мистер Йель, — сказал Бэт, запрокинув голову.

— Он продает мне запас. Занимается розничной продажей. А я занимаюсь оптовой.

— Мистер Йель, Джонни не продает свои крепкие напитки оптом кому-либо, он только снабжает ими свое заведение.

— Я расцениваю это как оптовую продажу самому себе, с его стороны. Говоря языком бизнеса, это значит — наступать мне на пятки.

Бэт посмотрел на Уайатта, и тот кивнул. Джонни нахмурился.

— Двадцать процентов, мистер Йель. Ни за что, просто за терпение. Год, может, чуть больше… — сказал Бэт.

— Нет, — ответил Йель, уставившись своими темными глазами на Джонни. — Вы можете говорить сами за себя? Вы ведь не ребенок, черт подери! Ради Христа, вы ведь не моложе меня!

Джонни открыл было рот, но Уайатт покачал головой, глядя на своего молодого товарища, и тот не проронил ни слова.

— Двадцать пять процентов, мистер Йель. И это — помимо закупки у вас пива. Хватит на всех, — сказал Бэт.

— Годовой запас первоклассной выпивки? Я дам вам за него пять тысяч. Первое предложение, оно же последнее, Холидэй. Принимайте его, или… — начал Йель.

— Не принимайте, — сказал Уайатт.

— О, вы тоже вступили в беседу, дедушка?! — фыркнул Йель, приподняв темную бровь.

— Мы пришли, чтобы обсудить бизнес, — отчеканил Уайатт. — А не для того, чтобы нас ограбили.

Йель долго смотрел на Уайатта, секунд тридцать, продлившихся целую вечность.

— Мне надо позвонить, — сказал Йель, отпив виски из своей чайной чашки.

— Чудесно, — проронил Уайатт.

Йель отодвинул стул, встал и быстро пошел к двери между баром и краем танцпола.

— Я-то думал, что Йель — это верхушка пирамиды в Бруклине, — сказал Бэт Уайатту.

Уайатт едва заметно пожал плечами.

— Ну, он мог решить с кем-то посоветоваться. Не думаю, что с матерью, женой или священником.

Разгоряченный Джонни потряс головой.

— Двадцать пять процентов? Грабеж на большой дороге!

— Возможно, цена того, чтобы остаться в бизнесе, — напомнил ему Уайатт.

Джаз-банд играл «Хорошенькая девушка — как музыка», когда к ним вразвалку подошел Капоне. Он что, навеселе?

Эл опустил на стол свою пухлую ладонь.

— Прошу простить меня за невежливость. Думаю, я потерял голову от красоты юной леди. Я не спрашивал у вас, не хотите ли вы чего-нибудь из бара?

— Ты спрашивал, — ответил Уайатт. — Не хотим.

— Никто? Ничего? Босс звонит домой… а ты, милая?

Капоне наклонился через сидящего Джонни, едва не коснувшись лицом Дикси.

— Нет, — сказал Джонни, — и отодвинься. Капоне искоса посмотрел на Дикси, а потом на Джонни.

— Почему бы тебе не позволить ей ответить самой? Эти дамы ведь получили право голосовать, если не знаешь. Она могла бы думать и своей головой.

— Мистер Капоне, полагаю, вы нужны в баре, — сказал Уайатт.

Капоне проигнорировал его слова, наклонившись еще сильнее. Его толстые губы оказались в считаных дюймах от лица Дикси, едва не касаясь ее.

— Милая, я влюбился, едва увидел, как ты вышла из этой двери. Я хотел сказать тебе, что у тебя очень хорошая попка… и я говорю это в качестве комплимента.

Джонни рванулся из кабинета, выталкивая Капоне. Здоровяк, кажется, немного шатался.

— Она со мной, — сказал Джонни, — извинись!

— Какого хрена?

— Извинись и убирайся, пока не получил.

Капоне, с его бычьей шеей, разразился хохотом и вскинул руки, веселясь, но опустил их, уже скрючив пальцы.

— От кого я получу, черт подери, от тебя, мразь?

Прямой левой жестко отбросил Джонни на угол стены кабинета. Капоне замахнулся своим огромным кулаком, когда правая рука Джонни нырнула в левый рукав, и в слабом свете сверкнуло что-то сияющее. В воздухе блеснуло лезвие ножа, быстро, раз-два-три.

Аль Капоне отшатнулся назад, его выпученные глаза еще больше расширились от удивления, боли и ярости.

Три пореза, практически идеально параллельных, виднелись на его левой щеке и верхней части шеи. Из них закапала кровь.

Капоне зажал раны левой ладонью, и его пальцы окрасились в алый цвет.

— Ты хрен такой! — заорал он, двинувшись на Джонни, — плевать, есть у того нож или нет. В этот момент Бэт вылетел из кабинета и нанес один точный и жесткий удар золотым навершием своей трости Капоне по затылку.

Люди вокруг закричали и начали разбегаться, а Капоне рухнул на колени, заливая одежду и пол перед собой кровью. Кровь была и на двенадцатисантиметровом стальном лезвии ножа, намертво зажатом в руке оцепеневшего Джонни.

Уайатт тут же выскочил из кабинета с той же стороны, что Бэт, а Дикси — с другой, оказавшись рядом с Джонни. Они выскочили в переулок через ближайший выход, быстро выбрались на Бауэри и вскоре были на станции «Стилвелл Авеню».

Они уже минут пятнадцать ехали молча от шока, когда Уайатт обратился к Джонни:

— Откуда ты взял нож, Джон?

— Это нож моего отца, — ответил Джонни.

Потрясенная Дикси, бледная как мел, сжала его руку обеими своими руками, прижавшись к нему и вдавив его в сиденье вагона метро.

— Мне дала его моя мать… — сказал Джонни. — Даже ножны, и те отцовы.

Он показал им нож в ножнах из старой потертой коричневой кожи, пристегнутых двумя ремешками к левому предплечью поверх рукава рубашки. Вероятно, это был именно тот нож, которым в Форт-Гриффине зарезали Эда Бейли.

— Твоя мать могла бы гордиться, — сухо произнес Бэт.

— Его отец тоже, — добавил Уайатт.

Это была последняя фраза, после которой они вновь погрузились в молчание.

Последнее, что было нужно Фрэнки Йелю в данный момент, — это чтобы вся эта история с Холидэем окрасилась кровью, да еще чтобы это случилось на его территории, черт ее дери!

У него что, черт возьми, больше подумать не о чем? Сейчас в любой момент эти долбаные ирландцы из «Белой Руки» могут нанести ответный удар, чтобы отомстить за стрельбу в «Скальде». Он отправил молодого Капоне разобраться с Холидэем и прочими перспективами, касающимися нелегальных кабаков в манхэттенском Мидтауне, в частности и для того, чтобы убрать его с глаз долой, но отчасти и потому, что Капоне — умный мальчик, способный думать и разговаривать, убеждая людей, если это возможно, и в то же время способный применить силу, если это необходимо.

Но, несмотря на свои габариты и командирские замашки, Аль Капоне все еще оставался большим восторженным ребенком, сексуально озабоченным, вспыльчивым и задиристым, храни его господь.

Фрэнки было всего на шесть лет больше, чем Элу, и он понимал парня. Черт подери, ведь его собственная репутация была построена именно на дурном характере. Он голыми руками отправлял людей в больницу (в том числе своего брата Энджи) и добавил изрядную долю правды к слухам о себе, хотя десятки людей, им убитых, — это уже чересчур раздуто. Если тщательно посчитать, то девять, не учитывая тех, кого он грохнул ради денег или в качестве услуги.

Что более важно, в Бруклине он был на положении благородного человека среди других больших шишек — когда воры обкрадывали бедных владельцев гастрономов, Фрэнки выплачивал компенсацию. Если сбежавшая лошадь в щепки разносила ручную тележку торговца рыбой, Фрэнки давал старому бедолаге пару сотенных, советуя приобрести собственную лошадь. Когда двое «гастролеров» попытались ограбить известного в округе гардеробщика в ресторане, который даже не принадлежал Фрэнки, что ж, Фрэнки лично нашел этих двоих заезжих хренов и отдубасил их до потери сознания.

Он особенно гордился тем, что поддерживал Ника Колувоса, хозяина ресторана «Маунт Олимпус» в деловом квартале Бруклина. Ник приехал в Америку ни с чем, начав свою жизнь здесь с мытья тарелок, но дошел до поста шеф-повара и, наконец, смог открыть собственное заведение.

Но как-то этим летом, посетив «Маунт Олимпус», Фрэнки не обнаружил на лице Ника привычной радостной улыбки.

Он отвел Ника в сторону и спросил, что не так. Щуплый мужчина разразился рыданиями. В разговоре в задней комнате ресторана Ник признался, что проблемы у него дома.

— Жена? — спросил Фрэнки.

— Нет, нет, мистер Йель, у моей Марии все отлично. А вот дочка… помните мою маленькую Олимпию, вы ей на последний день рождения двадцать долларов дали?

— Ага. Ей восемь исполнилось.

У Ника и Марии была чудесная дочурка с личиком ангела, обрамленным кудрями каштановых волос.

— Она всегда улыбалась и смеялась.

— Но не теперь, — сказал Ник. — Она плачет и не может сказать, почему. Не ест ни крошки. Плохо спит, а когда засыпает, просыпается, крича от кошмаров.

— Ты водил ее к доктору?

— В конце концов мы это сделали, да, но доктор сказал, что Олимпия в порядке, просто у нее такой возраст, он сказал. Но и Мария, и я уверены, что тут что-то не так.

Фрэнки тут же понял, что делать.

— Ник, ты знаешь Марию Деспано?

— Еще бы. Все знают Марию, она просто святая. Два года назад ее муж умер в эпидемию гриппа, но она все еще носит траур по нему, одеваясь только в черное.

— Ага, а еще она чудесно ладит с детьми, эта Мария. Дети рассказывают Марии такие вещи, которые они не расскажут ни родной матери, ни монахине, никому другому.

— Думаете, Олимпия… но, мистер Йель, моя дочь не знакома с Марией, может, пару раз ее видела в церкви.

— Неважно. Слушай, Ник, у меня полные карманы этих Энни Окли на Кони-Айленд.

— Энни — что?

— «Энни Окли», пригласительных билетов. У меня хорошие взаимоотношения с тамошними хозяевами. Так что ты отдаешь мне своего ребенка на вторую половину дня субботы, и Мэри побудет с ней. Покатает на пони, купит сахарной ваты и мороженого. Вот увидишь, твоя девочка раскроется перед ней, как распускающийся цветок.

Все произошло в точности так.

А затем святая вдова Деспано доложила Фрэнки о своих открытиях, и он разразился потоком такой брани, от которой призрачное лицо Марии стало бы бледно-серым, если бы уже не было таковым.

Фрэнки связался с Ником и сказал, что знает причину плача и ночных кошмаров Олимпии, но не скажет Нику до ближайшего воскресенья.

— Почему же до воскресенья, мистер Йель?

— Никаких вопросов. Пусть Мария приготовит свое лучшее блюдо, но сделай так, чтобы ни твоя дочка, ни вообще кто-нибудь из твоих детей не обедали с нами. Я попрошу Марию Деспано забрать Олимпию и двоих твоих мальчишек на Кони-Айленд, чтобы они снова там повеселились.

— Хорошо, мистер Йель… но я не понимаю…

— Скоро поймешь. И еще одна вещь, очень важная…

В воскресенье Фрэнки пришел в дом Колувосов, особняк на Клинтон-стрит. Ник встретил Фрэнки на пороге и проводил его в гостиную, где уже сидели Мария и брат Ника, Георгиос, живший в квартире над ними. После небольшого разговора Мария оставила их, извинившись и сказав, что ей надо сделать последние приготовления к обеду.

Вскоре Фрэнки, Ник, Мария и Георгиос съели восхитительное блюдо — жареную ногу ягненка со всевозможными гарнирами и стали пить кофе по-турецки с пахлавой. Потом наступил черед маленьких рюмочек с узо.

Фрэнки допил последний глоток из своей рюмки и повернулся к Нику.

— У меня плохие новости для тебя, Ник, и для тебя, Мария. Ник, причина ночных кошмаров твоей Олимпии — твой брат Георгиос.

Ник дернул головой назад, словно не расслышал. Лицо Марии не выразило ничего, возможно, она просто была оглушена услышанным. Георгиос уставился на скатерть, словно изучая узор на ней.

— Ты скажешь им, Джордж, или мне это сделать? Как ты завлек их маленькую девочку на чердак, обещая ей шоколадку, а потом изнасиловал ее? И сказал ей, что убьешь ее, если она проронит хоть слово?

Георгиос замер от ужаса, а потом вскочил из-за стола, чтобы убежать, но Фрэнки уже наставил на него свой револьвер сорок пятого калибра.

— Сядь, — приказал Фрэнки. — Невежливо уходить, когда разговор еще не закончен.

Мария рыдала, закрыв лицо руками. Ник вскочил, выпучив глаза, но не проронил ни слова. Георгиос медленно сел.

Фрэнки положил свой револьвер на стол и подвинул его к Нику.

— Как бы я ни хотел убить этого бесчестного выродка, пусть он и твой брат, я не эгоистичен. Я не собираюсь лишить тебя этой чести.

— Моего… родного… брата?.. — побледнев, с расширенными от горя и шока глазами спросил Ник.

— Знаю. Мне тоже это неприятно.

— То есть… Вы хотите, чтобы я… убил своего родного брата?

Фрэнки жестко посмотрел на Ника.

— Я знаю, что ты вежливый парень, миролюбивый. Но мне было нелегко выяснить, что случилось с твоей дочерью, и я делал это не для того, чтобы этот больной ублюдок избежал наказания. Но это уже не моя обязанность, а твоя.

Ник уставился на револьвер, лежащий на кружевной скатерти.

Георгиос дрожал и плакал.

— Ты мне больше не брат, — наконец произнес Ник, с трудом взяв в руку револьвер.

— Адельфи, му… ои! — съежившись от страха, закричал Георгиос.

— Ты мне больше не брат, — повторил Ник.

— Ник, пожалуйста… прошу. Я сделал эту гадкую вещь, я больной! Но я же твой брат!

Рука Ника дрожала, когда он навел револьвер на сына своей матери. Голос его тоже задрожал:

— Я опозорен и оскорблен тем, что ты мой брат. Если бы папа был жив, он бы сам убил тебя. Но его нет, поэтому долг за мной.

Фрэнки откинулся в кресло, сложив руки на груди, и лишь слегка улыбнулся, когда Ник дважды спустил курок. Обе пули попали Георгиосу в левый висок, когда тот начал отворачиваться, словно это могло спасти его. Сдвоенная струя крови залила скатерть прежде, чем Георгиос упал на стол, раной вниз, прямо в свое блюдце с остатками пахлавы.

Мария закричала, но Фрэнки успокоил ее и разъяснил, что сейчас у нее обычная забота, как после любого воскресного обеда — убраться на столе.

Фрэнки помог Нику избавиться от тела. Они положили труп его брата, замотанный в одеяло, в багажник автомобиля семьи Колувосов, поехали к парому, ходящему в Нью-Джерси, и выбросили свой мусор в виде человеческого тела на заросшей травой нелегальной свалке.

Позвонив спустя неделю, Ник сказал, что все заботы Фрэнки стоили достигнутого результата. В машине и на пароме Ник был очень мрачен, но сейчас владелец ресторана снова принял свой привычный облик, бурлящий жизнерадостностью. Он рассказал, что его дочка снова стала разговорчивой и улыбчивой, как раньше, у нее появился аппетит и пропали кошмары, с тех пор как «дядя Георгиос вернулся на Родину Предков».

— Вы очень хороший человек, мистер Йель, и я горд тем, что могу называть вас моим другом, — сказал Ник.

Такое тактичное в высшем смысле этого слова поведение сделало Йеля любимцем обитателей Бруклина.

Он считал себя не обычным преступником, а успешным бизнесменом. То, что другие называли «крышей», он называл «страховкой», а то, что другие называли «поборами», он считал страховыми взносами. У него в собственности было похоронное бюро, подобное дело никогда не выходит из моды, и это было полезно, в том числе в отдельных сферах его прочих деловых интересов. У него были скаковые лошади, боксеры-профессионалы и два заведения — трактир «Гарвард» и кафе «Санрайз» за углом от его большого кирпичного дома на Четырнадцатой авеню, где находилось и похоронное бюро. Для этих новых дел с выпивкой у него имелся флот быстроходных катеров для контрабанды и целый гараж грузовиков для доставки клиентам.

Но самое большое удовольствие Фрэнки доставляло производство именных сигар «Фрэнки Йель», размещавшееся здесь же, в Бруклине. Чтобы подчеркнуть свою законопослушность, он даже поместил свой портрет на сигарные коробки, и не было в городке торговца табаком, у которого бы на видном месте не красовались коробки с этим портретом — Фрэнки с черными волосами, зачесанными вправо, с широким симпатичным лицом, наглаженным белым воротничком и черным галстуком-бабочкой. Он не обдирал своих покупателей, продавая столь качественные сигары по двадцать центов за штуку или по полдоллара за три.

Конечно, продвинуть на рынке новый товар было очень непросто, несмотря даже на его качество, и для этого потребовалось разбить пару окон и сломать пару рук, чтобы сигары заняли подобающее место на полках магазинов по всей округе. Это привело к нездоровым ассоциациям, единственное объяснение тому, что сигары прозвали «вонючими Фрэнки Йелями». Оскорбительно, но его ребята не знали, что с этим делать.

Он мог позволить себе просто пожать плечами в ответ на это. Маленькие люди всегда завидуют большим. Кроме того, поколотить владельца магазина — это одно, а поколотить покупателей — совсем другое. Ну и что, если кто-то, у кого вкусы, как из задницы, считает его сигары дешевыми и плохими? Ведь у табачных магазинов тоже бывают периоды плохой торговли, не так ли?

Фрэнки Йель считал себя живым воплощением американской мечты. Родившийся в захудалой Калабрии Франческо Иоэле приплыл сюда, когда ему было восемь, и провел отрочество в подростковой банде «Файв Пойнтс», дурачась и развлекаясь, как и все остальные дети. Первым настоящим делом стала жестокая драка в бильярдной. Он сам удивился тому, как много можно сделать с человеческой головой при помощи бильярдного кия, взятого за тонкий конец. Второй привод был за ношение огнестрельного оружия. У него была еще куча приводов за воровство, но удача и умение откупиться помогли ему избежать тюремного заключения. По сути, на нем не висело ни одного «взрослого» срока.

Тем не менее он вполне мог оказаться на скользкой дорожке, если бы не встретил Терезу. Без сомнения, жизнь в браке изменила его. И теперь было трудно поверить, что этот респектабельный джентльмен когда-то был всего лишь, признаем это, дешевым громилой.

За последние пару лет Фрэнки Йель добился очень многого. Он держал на «страховке» двадцать с чем-то владельцев пирсов и транспортных фирм, которые до этого платили за защиту этим ублюдкам из «Белой Руки». Его превосходный товар на рынке выпивки тоже вывел его вперед по отношению к ирландцам, которые теперь лишь пытались грабить грузовики Йеля, поскольку их собственный товар, сделанный в ванных, был совершенно убогим.

Кроме того, малый бизнес Южного Бруклина тоже перешел под его защиту. Взломы складов, угоны и выколачивание долгов также хорошо пополняли казну Йеля. А его табун крепких ребят, которых можно было подрядить в тех случаях, когда политикам требовалась определенная поддержка или у промышленников возникала необходимость подавить забастовку, тоже работал неплохо.

Может, он застоялся? Может, все шло настолько гладко и хорошо, что он стал толстым и ленивым? Скорее всего, именно для того, чтобы справиться с такими приступами лени, он и объявил войну «Белой Руке». Ведь они были единственным реальным препятствием на пути к полному контролю рэкета по всему Бруклину. Может, именно поэтому он решил разведать обстановку на другом берегу реки, в Манхэттене, чтобы расширить свой питейный бизнес.

Без сомнения, Эл облажался в деле с Холидэем. То, что начиналось как небольшая проблема, теперь превратилось в большую долбаную неразбериху. Фрэнки подразделил свалившуюся на него головную боль на две части. Во-первых, бизнес расширился так сильно, что, возможно, он дал в руки такому ребенку, как Капоне, слишком много власти. Во-вторых, сам Капоне, у которого в штанах расперло и которому не хватило мозгов, чтобы не подкатываться к куколке их соперника по бизнесу в разгар мирных переговоров, будь они прокляты.

Но какого черта дерьмо полетело в разные стороны именно в трактире «Гарвард» и именно сейчас, когда в городе появился Джонни Торрио?

Сейчас Маленький Джон, в основном, играл роль молчаливого партнера по бизнесу, доверяющего Фрэнки все дела в Бруклине в то время, как сам он вел дела в Чикаго. Но слухи о ситуации дошли до Чикаго, вынудив Торрио второй раз за последние три месяца приехать в Бруклин.

На той же улице, где находился клуб «Адонис», в их гараже с грузовиками, перевозящими выпивку, был офис. Фрэнки и Маленький Джон сидели и разговаривали, ожидая, когда придет молодой Капоне, чтобы они вместе обсудили дело Холидэя. Сейчас же Торрио вводил Фрэнки в курс дел в Чикаго.

Сидя за столом, Фрэнки крутанулся в кресле, чтобы взглянуть на Торрио, занимавшего почетное место чуть позади него. Дорогое резное кресло красного дерева, обитое роскошным бордовым бархатом, выглядело словно бельмо посреди исцарапанной и абсолютно функциональной мебели офиса Фрэнки.

Кресло долгое время стояло в гостиной Фрэнки, до тех пор, пока, сидя в нем, его тесть не умер от сердечного приступа. После этого Тереза сказала Фрэнки, что надо избавиться от этой «проклятой и несчастливой вещи». Не решившись отдать ее какому-нибудь долбаному старьевщику, Фрэнки принес кресло в свой офис, где предоставлял его отдельным почетным гостям, таким, как Торрио… или тем, кого хотел припугнуть («Не чувствуй себя так удобно — на этом сукином кресле отдал концы мой тесть!»).

В комнате был и коренастый, мускулистый телохранитель Фрэнки, Малыш Оджи. Он стоял у окна, выходившего на аллею, в расстегнутом пиджаке, из-под которого торчала рукоятка пистолета сорок пятого калибра, засунутого в наплечную кобуру. Со всеми этими неприятностями, с Холидэем и «Белой Рукой», было бы сложно переборщить с осторожностью.

Сидя в роскошном кресле, Торрио оперся локтем о колено. Из-под брюк виднелись зеленые, цвета долларов, шелковые носки. Превосходно скроенный костюм чуть более светлого зеленого цвета скрывал его небольшое брюшко, а шелковый галстук был изумрудного цвета, и заколот он был булавкой с настоящим изумрудом, абсолютно в тон.

Фрэнки чуть не улыбнулся. Они всегда за глаза называли Маленького Джона долбаным итальянским лепреконом, и на этот раз он выглядел именно так.

Джон заговорил тихим, вкрадчивым и мелодичным голосом:

— Я абсолютно доверяю твоему другу Оджи и, думаю, он не обидится, если я попрошу тебя приказать ему занять позицию по другую сторону этого окна.

Очевидно, Оджи даже не услышал этих слов. Он обладал способностью абсолютно не слышать разговоров, касающихся бизнеса, но Фрэнки передал ему пожелание, которое, конечно же, не было пожеланием в истинном смысле слова. Вскоре двое мужчин остались наедине.

Фрэнки в своем отлично сшитом костюме цвета морской волны, не хуже, чем у его компаньона, похвалил мастерство портных, пошивших костюм Маленькому Джону.

— Максвелл-стрит, — сказал Маленький Джон, слегка улыбнувшись. — Ткань и мастерство не хуже любого костюма, пошитого в Манхэттене, приближается по качеству к Британии. И стоит он у них чертовски недешево.

— В Чикаго свои плюсы.

— Действительно. Хотел бы сказать то же самое про своего дядюшку.

— Я думал, что вы и Большой Джим идете рука об руку, все так думают, — нахмурившись, проговорил Фрэнки.

Круглое сероватое лицо Торрио помрачнело.

— Шли. Я сделал его богатым, далеко превзойдя пределы его ограниченного воображения.

Фрэнки знал, что так оно и было. В течение пары лет Маленький Джон добился того, что прибыли бордельного бизнеса Большого Джима Колосимо удвоились, охватывая все — от первоклассного «Дворца Наций» до низкопробного, по баксу за раз, «Клопового Ряда», включая все градации подобных заведений.

— Я сделал его столь богатым, — продолжал Маленький Джон, — что он стал похож на большого и толстого, обленившегося и зажравшегося домашнего кота.

Он произнес это таким тоном, каким говорят об умершем родственнике. Возможно, в некотором роде так оно и было.

— Большой Джон не хочет ввязываться в бизнес с выпивкой, Фрэнки. Деньги валяются под ногами, а ему лень нагнуться.

Фрэнки усмехнулся без тени юмора.

— А еще эта его новая жена.

Маленький Джон нахмурился, а он делал это очень редко.

— Да. Этот мужчина больше мне не родственник с тех пор, как он бросил мою тетушку, настоящую святую, ради этой новой миссис Колосимо. Надо что-то сделать.

— Скажите только слово, и я лично позабочусь об этом, — ответил Фрэнк, махнув рукой в сторону пустовавшего пока стула, стоящего напротив стола. — Может, это будет и решением проблемы с молодым Альфонсо. Забрать его из Бруклина в Чикаго, где он поможет вам разобраться с вашим бывшим дядюшкой.

Маленький Джон не ответил, лишь сложил на животе миниатюрные руки. В мягком взгляде его голубых глаз было невозможно угадать хоть что-либо.

— Преждевременно, — наконец сказал он. — Но я просто хотел изложить тебе мою ситуацию. И то, что мне может потребоваться твоя помощь.

— Вы получите ее, — ответил Фрэнки, положа руку на сердце. — Как только в этом возникнет нужда.

Фрэнки прервал стук в наружную дверь.

— Ага, что?

В дверь заглянул Малыш Оджи.

— Мальчишка пришел, — сообщил он.

— Зови его сюда.

В дверь вошел Аль Капоне с большой белой «борсалино» в руке. На нем был белый костюм «Палм Бич», очень опрятный и вполне сочетавшийся с огромной белой марлевой повязкой, прикрывавшей левую щеку и часть шеи. Туфли у него на ногах были черно-белыми, с преобладанием белого.

Он вел себя, как покорная овечка.

— Мистер Йель, мистер Торрио.

— Проходи, садись, Эл, — сказал Торрио, махнув рукой. — Обсудим все это.

Ребенок-переросток неуклюже пошел вперед и уселся на крепкий деревянный стул напротив Фрэнки. Маленький Джон продолжал сидеть в резном кресле слева и чуть позади Фрэнки, так что мальчишка видел лица сразу обоих своих приемных отцов. Слева была стена с окном, выходящим на аллею, пара косо висящих фотографий в рамках: Фрэнки и местные политики и знаменитости, а еще — два шкафа с бумагами. Стена справа представляла собой деревянное застекленное окно в гараж с грузовиками, где возились двое механиков в грязных комбинезонах.

Капоне опустился на стул, всем своим видом выражая досаду.

— Хочу извиниться за то, что я сделал, — мрачно пробормотал Эл.

— Сколько стежков, Эл? — спросил Маленький Джон.

— Тридцать восемь.

— А сколько швов?

— Три, — ответил Капоне, показав цифру своими пухлыми пальцами. — Верхний — сантиметров десять, два нижних — по пять. Врач сказал, что они останутся со мной навсегда. На лице.

— Сотрясение от удара тростью?

— Не. Только шишка с гусиное яйцо, — ответил Эл, аккуратно потрогав затылок. — Здоровая, черт ее дери.

Маленький Джон кивнул.

— Щека не болит, сынок? — спросил он.

— Не. Ну, болит немного. Не так сильно, как моя гордость.

— Ты чему-нибудь научился?

— Чертовски многому, мистер Торрио.

— Как насчет того, чтобы перестать гадить там, где ты жрешь, мать твою? — спросил Фрэнки.

— Безусловно, — согласился Капоне.

— И не встревать в чужой танец, особенно если кто-то пришел сюда, приглашенный на деловую встречу?

— Тоже, — согласился Капоне, сглотнув.

Фрэнки вздохнул и покачал головой.

— Ты знаешь, что меня больше всего разочаровало, Эл?

— Нет, мистер Йель.

— Ты женатый человек! Недавно женатый, у тебя дома молодая жена-красавица! И миленький маленький сын.

— Знаю. Знаю.

— И ты ходишь среди людей, размахивая в стороны своим петушком перед девками? Разве это достойное поведение?

— Нет, мистер Йель.

— Если хочешь немного гульнуть на стороне, разве для этого нет более подходящих мест? Где ты можешь получить все, что пожелаешь, под крышей дома? Разве я запрещаю тебе пользоваться женщинами, которые работают на нас?

— Нет, мистер Йель.

— Тебе должно быть стыдно.

— Да, мистер Йель.

— Правда?

— Да, мистер Йель. Стыдно. Действительно стыдно.

Фрэнки снова вздохнул и посмотрел на Торрио. Тот слегка пожал плечами. Мальчишка, что с него возьмешь?

Капоне сглотнул комок и заговорил:

— Тем не менее мы должны что-то сделать. Ко мне проявили неуважение. Меня… как вы это говорите, унизили.

Он подвинулся вперед. Выдвинул вперед челюсть, хотя, скорее всего, это натянуло тампон и причинило ему боль.

— Более того, мистер Йель, мистер Торрио, на меня напали, мать их так. Я не могу потерпеть подобного. Мы не можем этого потерпеть.

Маленький Джон изучающе посмотрел на своего давнего ученика. Покачал головой, устало вздохнул.

— Разве я ничему не научил тебя, Эл? Ты меня огорчаешь.

Капоне сокрушенно крутил в пухлых руках свою белую «борсалино», словно сидел за рулем автомобиля. Ведя его наобум.

— Мистер Торрио, что… Я… почему?

— Сначала дело, потом удовольствия, — ответил Джон, поднимая свой миниатюрный указательный палец.

— Возможно, Эл и прав в чем-то, — нахмурившись, проговорил Фрэнки. — По всему городку пошли слухи, что этот Холидэй и эти долбаные старые пердуны, Эрп и Мастерсон, порезали моего лучшего парня прямо в нашей собственной точке. Это скверно. Это выглядит дерьмово, вот так. Сложно будет держать людей в повиновении, если…

— Сначала — дело, — перебил Фрэнки Маленький Джон, повернувшись к нему. — Ты… мы… занимаемся бизнесом, поставляем выпивку всем кабакам Нью-Йорка и Нью-Джерси. А у Холидэя самый большой и самый лучший запас выпивки в городе, выпивки, сделанной еще до «сухого закона».

— Эгей, Джей-Ти, у него запас едва на год, — отмахнулся Фрэнки. — Это немало пойла, конечно, но явно недостаточно, чтобы стерпеть такое оскорбление…

— У тебя других забот не хватает? — резко перебил его Маленький Джон. — С перспективой ответного удара от «Белой Руки»?

Эти слова являлись косвенным выговором. Ведь идея с засадой в «Скальде» принадлежала исключительно Фрэнки, и он не согласовал ее с Торрио, поскольку она была совершенно не в стиле Маленького Джона.

— Джей-Ти, я просто хочу сказать, что зачем гоняться за годичным запасом выпивки, если эти люди не идут на сделку? Мы уберем их, а по ходу дела, может, найдем и их склад.

— Убрать их — дело второе, — возразил Маленький Джон. — А первое — перехватить их выпивку… кроме того, Фрэнки, ты не прав насчет того, сколько поставлено на карту. Кто тебе сказал, что у них годовой запас?

— Ну… э-э…

Глаза Неаполитанского Лепрекона мигнули.

— Случаем, не они сами? Фрэнки, я же знаю, откуда у Холидэя этот запас, он выиграл его в покер, и я знаю, у кого он его выиграл, и говорю тебе — у них запас на пять, может, шесть лет торговли для самого крупного в городе нелегального кабака, причем запас самого лучшего товара.

Фрэнки задумался.

— Это достаточное количество товара для нашей оптовой торговли…

— Именно так.

— Мы сможем переправить его сюда по воде и торговать им до Второго Пришествия.

Торрио кивнул.

— Или продать его по хорошей цене самым требовательным из наших клиентов, — добавил он.

— Куча товара, — сказал Фрэнки. — Куча возможностей…

Капоне прокашлялся.

Оба мужчины посмотрели на него.

— При всем уважении, мистер Торрио… мистер Йель. Я хочу высказать кое-что. Это я…

— Облажался, — закончил за него Маленький Джон.

Капоне моргнул, готовый расплакаться.

Фрэнки ухмыльнулся. Случаи, когда Маленький Джон выражался такими словами, можно было пересчитать на пальцах одной руки.

— О’кей, — сказал Капоне, сдвинувшись на край стула. Его лицо покраснело, ярко блестя на фоне белизны огромной повязки. — Но я тот, кому этот хрен порезал лицо. Я тот, кого всю мою чертову оставшуюся жизнь будут звать «порезанным». Я имею право сравнять счет. Он должен умереть, мистер Торрио. Джонни Холидэй должен умереть, мать его так.

Торрио поднял правую руку в жесте папы римского, благословляющего паству.

— Я не стану запрещать тебе этого. Спорный вопрос лишь в том, когда это произойдет. Вопрос «Что?» и «Почему?» не нуждается в обсуждении. У наших друзей с Сицилии есть такая поговорка: «Месть — блюдо, которое следует подавать холодным». Эл, мальчик мой, я даже и думать не могу отказать тебе в удовольствии отведать такое блюдо. Но перед всяким хорошим блюдом сначала надо… что-нибудь выпить, а?

— А что у нас идет впереди удовольствия? — спросил у Капоне Фрэнки.

Тот лишь тяжело вздохнул в ответ, так тяжело, что его щеки задрожали, в том числе и перевязанная.

— Дело, — ответил он.

— Дело, — согласился Фрэнки.

— Хорошо, — сказал Маленький Джон, снова откинувшись в плюшевое кресло и сложив маленькие пальцы домиком над животом. — А теперь, Фрэнки, Эл, расскажите мне, как вы собираетесь найти и прибрать к рукам всю эту распрекрасную выпивку.

В течение недели после происшествия на Кони-Айленд все было тихо, не считая строительных и плотницких работ в подвале особняка, где ночной клуб заново собирали по кусочкам. Жизнь была, по-своему, спокойной и приятной, как считал Уайатт. Словно в осажденном форте во время передышки между атаками индейцев. Худшее, что можно было о ней сказать, — это запах свежей краски, просачивающийся снизу, который можно было счесть слегка резковатым.

Поскольку клуб еще не был открыт для посетителей, Уайатт придерживался нормального режима дня: вставал в шесть утра, отправлялся на утренний моцион, завтракая в столовой в нескольких кварталах от особняка. Иногда он давал себе поблажку в виде дневной прогулки, часто обедая вне дома, поскольку вокруг было множество разных ресторанов, до каждого из которых можно было дойти прогулочным шагом. Поддержание формы и еда были также возможностью для проведения разведки. Такой нормальный режим жизни позволял ему незаметно наблюдать, насколько тщательно и плотно за ними следят.

Следили со всех сторон. Йель установил три смены дозорных минимум, на четырех автомобилях, и не следил ли за ними кто-нибудь еще из окон близлежащих зданий, Уайатт выяснить не смог. Но выходящая на улицу часть особняка, так же, как и примыкающая к нему сзади свободная полоса земли в метр двадцать шириной, были под наблюдением. Как и проход с западной части Пятьдесят третьей улицы, ведущий к этой полосе.

Йель был не столь самонадеян и глуп, чтобы посадить в одну из этих машин самого Капоне, не то что его мальчик-заместитель отказался бы от такой черновой работы. Но Уайатт разглядел обоих громил, лысого и кудрявого, которые были вместе с Капоне во время его первого визита. Несколько раз он видел их то в одной, то в другой машине.

Большим искушением было бы взять этих парней самим или поискать помощи у подкупленного Джонни полицейского, лейтенанта Хэрригана, но Уайатт предпочел не будить этих сонных сторожевых псов.

По настоянию Уайатта Джонни привел в дом несколько своих самых крутых рабочих, чтобы они некоторое время здесь пожили. В результате одна из гостевых комнат превратилась в импровизированную казарму. Среди новых жителей особняка были двое дюжих барменов, Гарри и Фред. Второй был ветераном «золотой лихорадки» на Аляске, хотя Уайатт и не припоминал, чтобы он где-нибудь там с ним сталкивался. Здоровенный Луи, коридорный, лысый швейцар-вышибала Гус, бывший борец, которому надоело падать на ковер, и он решил заняться такой работой, где будет выигрывать все поединки. Франц, еще один швейцар с навыками вышибалы, бывший пехотинец немецкой армии, покрытый ужасными шрамами и преисполненный благодарности к новой Родине за прием, ему оказанный. Чернокожий портье по имени Билл, ветеран той же войны, что и Франц. Несмотря на то что они воевали по разные стороны фронта, эти двое стали лучшими друзьями, да и на самом деле ни один из белых не жаловался на то, что ему приходится делить жилье с чернокожим Биллом.

Все эти работники салунов и ресторанов в один голос заявляли, что вполне умеют обращаться с огнестрельным оружием, и Уайатт спросил Бэта, нельзя ли где-нибудь достать пять-шесть «пушек» для этого маленького казарменного братства.

— Можем дешево отовариться, — ответил Бэт. — Я постоянно веду дела на тему оружия с ломбардом на углу рядом с «Телеграф».

Они сидели в одиночестве в пустой столовой в доме Холидэя, попивая вторую порцию кофе.

— Бартоломью, — начал Уайатт. — В твоем-то возрасте вести дела с оружием? Разве этот дамский револьвер у тебя в кармане не может подтвердить твою мужественность, когда дойдет до дела?

— Возраст у меня хорош, — согласился Бэт. — Но я все равно на пять лет младше тебя. Что же до оружия, ну, ко мне все время кто-нибудь подходит и хочет его купить.

— И с чего бы это?

Бэт ухмыльнулся.

— Потому что идиоты постоянно ищут сувениры. «У вас еще остался этот шестизарядник со Старого Дикого Запада? Со всеми этими засечками на нем? Сколько их у вас на нем — двадцать три или двадцать четыре?»

Уайатт чуть не поперхнулся, отпивая кофе.

— Трудно было бы сосчитать всех тех плохих ребят, которых ты пристрелил, Бартоломью.

Насколько знал Уайатт, Бэт ранил огромное количество противников, но только покойный и не отпетый сержант Кинг честно заслужил, чтобы в его честь поставили зарубку на револьвере.

— Ну, я, конечно, говорю им, что двадцать пять, — ответил Бэт, отхлебывая кофе. — И затем эти идиоты обычно хотят купить эту чертову штуку, так что, говорю я, приходите завтра, и она для вас будет.

— Надеюсь, по хорошей цене, если учесть, что ты продаешь, можно сказать, музейный экспонат.

— Что же я делаю? Я отправляю мальчика-посыльного в ломбард за углом и говорю ему, чтобы он купил самый дешевый старый «кольт», потом беру в руки перочинный нож и нарезаю на его рукояти двадцать пять зарубок… и продаю его за сотку к восхищению публики.

— Дураков и деньги всегда надо разводить, — сказал Уайатт. — А нам нужно нормальное, работоспособное оружие. Не слишком большое, чтобы парни могли положить его в карман, и тому подобное, но с достаточной убойной силой.

Бэт махнул рукой.

— Я об этом позабочусь. У меня там скидка, как у постоянного клиента.

Уайатт смущенно улыбнулся, поглядев на своего старого друга.

— Кстати, Бартоломью, а сколько ты продал таких пушек с засечками?

Бэт пожал плечами, улыбнувшись в ответ.

— Думаю, как раз чертову дюжину.

Неделя шла, и из лагеря Йеля и Капоне не наносили никакого ответного удара. Работники Холидэя ходили при оружии, и Уайатт пару раз вышел на прогулку с целями несколько большими, чем просто перекусить. Бэт приезжал каждый день, а чаще всего и не по одному разу, но ему все равно приходилось проводить вторую половину дня в редакции газеты, а также посещать всевозможные спортивные мероприятия, чтобы писать о них статьи. В том числе несколько боев профессионалов. Уайатт не смог отказать себе в удовольствии сходить в «Уизер Стэйкс» в Акведуке. Выиграл Мановар, и Уайатт тоже выиграл, и не только в том, что касалось окошка для приема ставок. Обитатели особняка вполне могли обойтись без него хотя бы полдня.

Чтобы возместить все то время, на которое он отрывал от семьи ее мужа, Уайатт выделил для Эммы один вечер, чтобы зайти в квартиру Мастерсонов, где его предусмотрительность была вознаграждена превосходным ростбифом с жареной картошкой и всевозможными гарнирами. Эмма улыбалась и слегка флиртовала с Уайаттом, который не очень-то возражал, как, впрочем, и Бэт, поскольку в эти минуты она превращалась из нынешней дородной матроны в хорошенькую девочку, которой была в прошлом.

И когда Уайатт сказал, что в предстоящие дни он, вероятно, продолжит пользоваться ее расположением, отвлекая Бэта на свои дела, Эмма тоже не стала спорить.

— Я знаю, что Уильям очень ценит вашу дружбу, Уайатт, — сказала она, приведя обоих мужчин в смущение. Они сидели в вычурной и перегруженной декором гостиной, прямо скажем, мало подходящей в качестве приюта для старого охотника на бизонов, такого, как Бэт. — Я и не собиралась становиться на вашем пути. Просто присмотрите за ним. Сами знаете, каким вспыльчивым может быть мой Уильям.

У Уайатта никак не получалось называть своего бывшего заместителя «Уильям», поэтому в присутствии миссис Мастерсон ему приходилось сдерживать себя, называя его «Бэт», а не «Бартоломью».

Среди недели он позвонил домой, во второй раз с начала его поездки. В первый раз он связался с Сэди сразу же по прибытии, чтобы сказать, что дорога прошла нормально.

Связь была хорошая, казалось, что его темноволосая, темноглазая Сэди разговаривает с ним лицом к лицу.

Он живо представил себе, как сверкают ее глаза, и отнюдь не от страсти.

— Кэтрин Каммингс, да? — проговорила она своим хрипловатым музыкальным голосом, больше хриплым, чем музыкальным, в этот момент.

— Что, милая?

— Не надо называть меня милой, Уайатт Эрп. Не наливай мне уксуса, ожидая, что он сойдет за шампанское. Она мне позвонила, интересуясь, не слышала ли я что-нибудь о тебе. Она хотела знать, помогаешь ли ты ее сыну.

Уайатт в одиночестве сидел в кабинете Джонни, разговаривая по его телефону. Он лишь закрыл глаза и поежился. Значит, Кейт Элдер позвонила в их бунгало, и теперь Сэди знает, что подружка Дока Холидэя, у которой была своя история и с Уайаттом, была, с одной стороны, их клиенткой, а с другой — женщиной, пришедшей в дом Эрпов, когда ее не было дома.

— Сэди, дорогая…

— Не называй меня «дорогая» сегодня, Уайатт Эрп. Я не желаю, чтобы мне лгали!

— Я не лгал. В замужестве ее зовут Кэтрин Каммингс.

— Стало быть, грех умолчания. Она сказала еще кое-что интересное — ты говорил, что она заплатила тебе «несколько сотен». Более одного раза в нашем разговоре, который, хочу тебе сказать, был абсолютно вежлив, она сказала, что заплатила тебе пять сотен. Пять сотен долларов!

Уайатт оперся локтем на стол и прикрыл лицо рукой.

— Сэди, незачем спорить. Я не сказал тебе о сумме, поскольку мне нужен был хороший запас на эту поездку. И не сказал, что мой клиент — Носатая Кейт, поскольку прекрасно знал, что у тебя это вызовет раздражение.

Ответом было молчание.

— Сэди?

— …Хорошо, — наконец раздалось из трубки. — Всякий раз, когда слышу от тебя такие речи, я думаю, что можно простить тебе пару таких греховных умолчаний.

— Ничего греховного. Небольшие умолчания. Но, Сэди, послушай, у сына Кейт здесь настоящая золотая жила. Он называет это второй «золотой лихорадкой», и он прав.

Уайатт быстро изложил ей все события, умолчав только о происшествии на Кони-Айленд, поскольку знал, что она до дрожи боится поножовщины. Но Сэди хватило и новостей о налете на салун, даже если бы там не фигурировали автоматы.

— Мы скоро снова откроемся, — сказал Уайатт.

— Мы?

— Ну, я нужен мальчишке. У него есть выдержка, но ему надо многому научиться. И, в любом случае, я думаю, эта точка созрела, чтобы вести в ней игру. Карты, может, по ходу дела и казино.

— Уайатт, только послушай, что ты говоришь. У нас нормальная жизнь в Калифорнии, у тебя работа детектива, а еще есть наш рудник в Хэппи Дэйз… Ты уже не в том возрасте, чтобы держать салун, да и, в любом случае, это незаконно!

— Сэди, наш рудник в последние три года не наградил нас ничем, кроме усталых взглядов, и ты прекрасно это знаешь. А здесь я нашел богатую серебряную жилу…

— Теперь уже серебро. Сначала ты говорил о золоте.

— Да, это золотая возможность. Проклятье, жена, это может быть моим последним шансом действительно сыграть по-крупному.

— Последним шансом? — переспросила она голосом, в котором смешались негодование и боль. — А как же я, Уайатт? Как же мы?

— Когда все установится, я перевезу тебя сюда. Мы вместе видели немало больших городов, но Нью-Йорк переплюнул их все. Тебе здесь понравится, моя дорогая малышка.

Она застонала.

— Плохо дело. Если ты называешь меня «моя дорогая малышка», я чувствую себя так, словно мне предстоит искупаться в лошадиной моче.

— Сэди…

— Итак, Уайатт, если «Кэтрин Каммингс» снова позвонит, что ей сказать? Что те пять сотен, которые она заплатила тебе, чтобы ты научил уму-разуму ее непокорного сына, чтобы он вышел из этих дел с нелегальными кабаками, стали твоим стартовым капиталом для работы с ним? И что ты надеешься наладить там, помимо нелегальной выпивки, еще и нелегальные азартные игры?

— Ради Христа, жена, не говори ей ничего. Солги, если понадобится.

— Что ж, греховные умолчания становятся в стопочку, как ставки в покере, да? Уайатт, заканчивай с этим и возвращайся домой. Тебе трижды звонил Билл Харт. Твой последний шанс сыграть по-крупному — это не играть в индейцев и ковбоев на этом Диком Востоке. Жми на Запад, старый хрыч, и продай свою биографию для кино, почему бы и нет?

— Сэди… мне надо закончить дела здесь. Я позвоню тебе на следующей неделе.

— Да, и чего бы это мне не посидеть у телефона в ожидании столь великодушного жеста с твоей стороны.

— Как там Эрпи?

— Твой пес скучает по тебе больше, чем я, Уайатт…

— Да?

— Постарайся, чтобы тебя не убили.

Они попрощались, и он повесил трубку. Дверь в коридор была открыта, он хотел ее закрыть перед тем, как звонить. Услышь кто-нибудь хоть половину этого разговора, неловкость возникла бы немалая.

В отсутствие шеф-повара ресторана и его помощников всю еду готовила Дикси при содействии портье Билла. Уайатт сомневался, что обычная девушка из хора смогла бы так ловко управляться с кастрюлями и сковородками, но ведь не все девушки-хористки родом из Айовы. Он подчеркнуто похвалил ее и даже начал ходить вместе с малышкой в бакалейную лавку в нескольких кварталах от дома. В этом случае работа телохранителя доставляла ему удовольствие.

— Почему ты решила пойти в шоу-бизнес? — как-то раз спросил он ее, неся бумажную сумку с продуктами.

— Я играла в спектаклях в средних и старших классах школы, — ответила она. У нее в руках была такая же бумажная сумка. В уличной одежде и без сценического макияжа девушки из джаз-банда она выглядела простым человеком, привлекательным, но простым.

— И, попробую угадать, выигрывала конкурсы красоты.

— Да. В одном из них были даже пробы на роль. Я уехала из городка, оставив за собой шлейф слухов, самых нелепых. Так что я просто не могу вернуться.

— А хотела бы?

— Нет, на самом деле — нет. Но я ведь не слишком хороша, не так ли?

— Черт, малышка, ты изящна, как десяток котят.

— Ага, и таланта примерно столько же.

— А что с этой кинопробой?

— Я прошла ее. Потом — небольшая студия на Лонг-Айленде. Продюсер попытался приставать ко мне прямо в своем кабинете. Я его отшила. Потом студия сделала то же самое со мной.

Уайатту нравилась эта девушка. Она не была амбициозной стервой, какую можно найти, если немного покопаться под напудренной личиной у большинства женщин из шоу-бизнеса. Просто хорошенькая малышка из небольшого городка, обивающая пороги в большом городе, правда, без особого рвения.

Они были в огромной современной кухне, выкрашенной в белый цвет. Уайатт пил кофе, а Дикси принялась готовить из говяжьей тушенки ланч для обитателей особняка. В этот момент в заднюю дверь вошел молочник.

Молочник, рыжеволосый парень лет двадцати с небольшим, с усеянной веснушками физиономией был одет в белую блузу, черные брюки и черную кепку. На кепке и на блузе сзади было вышито «Молочная Дроста». Войдя, он помог Дикси поставить в ледник десять запотевших бутылок объемом в кварту каждая, которые были закрыты пробками из плотной бумаги, замотанными, как и деревянный ящик для их переноски, проволокой. Помогать Дикси в выгрузке бутылок, скорее всего, не входило в его обязанности, но разгадку его любезности, возможно, следовало искать в его глуповатой улыбке, а также его глазах, неотрывно следивших за некоторыми частями ее тела.

— А где же твоя лошадь? — спросил рыжеволосого паренька Уайатт, прекрасно понимая, что проезд на заднем дворе шириной в метр двадцать вряд ли вместит молочный фургон и запряженную в него лошадь.

Мальчишка ухмыльнулся, и зубы его были цвета отнюдь не молочного.

— А, Бесси на западном конце Пятьдесят третьей. Там подъезд к складу, и я могу оставить ее там, чтобы не перекрывать дорогу. Этот особняк — единственный мой пункт доставки на Пятьдесят второй, на самом деле единственный на всех Пятидесятых.

— А почему?

— Ну, это территория «Молочной Клингмэна».

— Так почему же мы не берем молоко у Клингмэна?

Рыжеволосый мальчишка неожиданно занервничал.

— Спросите об этом мистера Холидэя. Пусть мистер Холидэй даст нам знать, когда он захочет возобновить регулярную доставку, — добавил молочник, обращаясь к Дикси.

Затем рыжеволосый мальчишка ушел, утащив свой ящик, наполненный звенящими пустыми бутылками. Уайатт принялся медленно допивать кофе, задумавшись, а Дикси стала резать морковь.

— Дикс, а почему мальчишка, занятый доставкой молока, спрашивает клиента насчет возобновления доставки? — спросил Уайатт.

— Не знаю, — честно призналась Дикси. Она уже принялась резать сельдерей. — Но есть, по крайней мере, еще одна «доставка», о которой я могла бы подумать.

— Я тоже, — согласился Уайатт.

Днем в пятницу, чуть меньше недели после «облавы» (как ее назвал Фрэнки Йель), клуб стал неотличим от прежнего, за исключением нескольких картин и безделушек, которые пришлось заменить, и утомительного запаха свежей краски.

Приехала Техасская Гуинан, чтобы оценить успехи. До этого она побывала здесь на прошлой неделе, сразу после стрельбы, и сейчас с удовольствием увидела, что ее владения практически привели в порядок.

На ней было темно-синее платье в мелкий белый горошек, простое, но чудесно облегающее ее впечатляющую фигуру, и лишь пара ниток жемчуга на шее выдавала в ней человека, выступавшего на этой сцене. Крупная сумочка, вышитая бисером, свисала с ее плеча, а расклешенная шляпка не могла скрыть ее роскошные светлые кудри.

Положив руки на бедра, она кружилась по залу, расхваливая его.

— Ну, маленькие эльфы чертовски хорошо сделали свою работу! А что думает по этому поводу наш молодой самогонщик?

Рядом с ней был только Уайатт, плотники и маляры уже ушли, закончив свою работу, а «самогонщик» Джонни был наверху, он разговаривал с шеф-поваром, впервые приехавшим сюда после той стрельбы.

Уайатт, в черном пиджаке и брюках, белой рубашке и галстуке-ленте, сделал жест в сторону ближайшего столика, накрытого рифленой скатертью, рядом с которым стояли стулья. Они сели. В подвальном помещении клуба было достаточно прохладно.

— Джонни доволен, — сказал Уайатт. — Никто не заламывал цену, и, похоже, мы вернулись к нормальной жизни.

Она улыбнулась, но глаза остались все теми же.

— Правда? К нормальной?

Уайатт слегка нахмурился.

— Следовательно, ты знаешь, что Джонни сделал с этим мальчишкой Капоне?

— Конечно, я знаю об этом.

— Полагаю, тебе рассказала малышка Дикси.

Смех Текс эхом отдался в пустом клубе.

— Черт подери, Уайатт, об этом знают во всем городке! Уинчелл написал об этом на своей полосе. Не называя имен, но так, что кто угодно сможет сам их вписать.

— Думаю, нет.

Она наклонилась вперед и посмотрела на него, сузив глаза.

— Я просто хочу знать, достаточно ли здесь безопасно, чтобы привести сюда моих девочек. Я-то уже взрослая женщина и могу о себе позаботиться. Но большинство девочек, ну, они могут то тут, то там продвигаться в карьере своими задницами, но по-своему они все еще дети, невинные дети, и я не хочу увидеть, как им причинят вред.

— Я тоже.

Текс на мгновение замерла, затем моргнула так, будто хлестнула Уайатта взглядом.

— Ты тоже? И это все после того, как я задала тебе вопрос вдвое длиннее чертовой Геттисбергской речи?

— Я не думаю, что им грозит какая-то опасность.

Она вздохнула. Уайатт не без удовольствия смотрел на тот эффект, который это движение произвело с ее грудью, скрытой синей в белый горошек тканью, но постарался, чтобы его внимание осталось незамеченным.

— Почему же?

— Почему же — что?

— Ты не думаешь, что они в опасности! Уайатт, хватит пялиться на мою грудь, соберись с мыслями. Мои девочки рискуют, выступая здесь?

— Нет, — ответил он, посмотрев ей в глаза.

— Боже мой, мне бы сюда этого стоматолога Джонни!

— Зачем?

— Из тебя что-то вытянуть труднее, чем выдернуть один долбаный зуб!

— Иногда ты говоришь совсем не как леди.

— Правда?

Он махнул рукой.

— Капоне приперся сюда и устроил стрельбу, разнеся всю обстановку, когда заведение уже давно закрылось и внутри не было ни клиентов, ни персонала. Он расстреливал вещи, не людей.

— Это было до того, как Джонни порезал ему его толстую морду.

— Точно. Но Капоне не босс, командует Йель. Я близко видел Фрэнки Йеля, и он произвел впечатление человека делового. Не забывай, он тоже оказался в неловком положении из-за того, что Джонни порезал этого пухлого громилу.

— Вы были на территории Йеля, — сказала Текс, понимающе кивнув.

— Правильно. Мы заставили самого Фрэнки и его главного крутого парня выглядеть слабыми. В его бизнесе это плохо.

— В таком случае, как деловой человек, почему он не сделал ответного хода?

Уайатт вздохнул, посмотрев на темную сцену, над которой виднелись новые фонари, готовые осветить ее.

— Если бы он хотел причинить Джонни денежные убытки, — начал Уайатт, — то ему следовало подождать, пока мы закончим ремонт. Зачем расстреливать заведение, которое уже расстреляно? Нет, только теперь, когда «Холидэй» снова чист, как дудочка, и готов к новому разрушению.

— Ну, Уайатт, ты хорошо умеешь успокоить девушку.

— Ты не девушка, ты сама это сказала, ты взрослая женщина, и я совершенно не собирался тебя успокаивать. Ты заслуживаешь того, чтобы знать правду, Текс, и ты ее получила.

— Спасибо, ценю.

Он встал, и Текс смотрела, как он ходит вдоль края танцпола, ходит, размышляет, говорит:

— Если единственный мотив — месть, то Капоне уже нанес бы удар, и не по заведению, а по самому Джонни, — сказал Уайатт. — Или по мне, а еще там был Бэт, который стукнул его по голове. Нет, я так понимаю, что босс этого Капоне мыслит, как бизнесмен. И сдерживает и Капоне, и самого себя.

Она нахмурилась и покачала головой.

— Может ли Йель все еще желать иметь дело с Джонни? После этой кровавой ерунды в трактире «Гарвард»?

Уайатт промолчал. Он доверял Текс, но не знал, рассказывал ли ей Джонни про свой изрядный запас выпивки.

— Сядь! — скомандовала она. — Ты меня нервируешь.

Он сел.

— Проклятие, я просто хочу быть уверенной, что с моими девочками все будет в порядке, когда они придут сюда. Вот и все.

— Дикси здесь, — ответил он, показав пальцем в потолок.

Текс приподняла свою накрашенную бровь.

— Это потому, что она вместе с Джонни и, возможно, защищена куда лучше со всеми этими вашими крепкими мужиками вокруг.

Последнюю часть фразы Текс произнесла с оттенком сарказма, но в ней была и доля истины.

— Как я понимаю, — сказал Уайатт, — Джонни обращался с твоими девушками вполне хорошо. Он ведь взял их на жалованье, не так ли?

— Да, все это хорошо и благородно, но не то чтобы Джонни был филантропом. Все девушки, кроме Дикси, работают в «Фоллиз», «Скэндэлз» или «Вэнитиз», знаешь ли, и для них работа здесь — приработок. Они заходят сюда после того, как опускается занавес на основной работе.

— Но не Дикси…

Текс закатила глаза.

— Уайатт, ты видел, как Дикси танцует. Ты слышал, как Дикси поет.

— Ну, э-э… я не слышал, как Дикси поет соло.

Текс отмахнулась.

— Брат мой, Дикси всегда поет соло! Лишь на пару нот попадая в то, что поют остальные девушки.

— Так зачем ты ее наняла?

— Во-первых, она одна из красивейших девушек этого городка, и ни один здоровый мужчина среди зрителей не станет попусту ругать ее пение и танец, пока у него есть возможность разглядывать ее ножки и попку и эти воздушные поцелуи от девушки, ведущей себя так, будто она живет с тобой по соседству, — пояснила Текс, подняв указательный палец.

Уайатт пожал плечами. По-своему она права.

— Во-вторых, — продолжила Текс, выпрямляя следующий палец, — я ее не нанимала, это сделал Джонни. Мы устроили прослушивание, и я была против того, чтобы нанимать ее, но Джонни смотрел на нее другими глазами, как это вы, парни, иногда делаете — выпученными, с открытым ртом, так, будто сейчас у вас начнут капать слюни, или вы расплачетесь, или и то и другое одновременно.

Уайатт подумал, что еще ни разу не видел грудь Текс в таком ракурсе.

— Значит, у Дикси нет никакого будущего в шоу-бизнесе? — спросил он.

— У нее большое будущее в плане того, чтобы спать с такими парнями, как Джонни, которые будут нанимать ее лишь потому, что думают тем местом, что ниже пояса. Знаешь, такие малышки, как Дикс, со временем выходят замуж за босса, и так всегда было в этом мире с тех пор, как Большой Парень дал пинка Адаму и Еве, изгнав их из рая. Но, судя по всему, она не выйдет замуж за Джонни, поскольку Джонни умрет не своей смертью.

— Возможно, — сказал Уайатт.

— И я не хочу, чтобы дни моих девушек оборвались преждевременно.

— Не стану ругать тебя за это.

— Еще… буду с тобой откровенна, Уайатт. Мне поступают предложения. Хорошие предложения — выступать в других местах, выставляя себя дурочкой за хорошие деньги.

— Больше денег, чем платит тебе Джонни?

— Да. Намного больше. Знаешь ли, мне помахал ручкой Ларри Фэй.

— Текс, я не желаю смотреть, как другие мужчины машут тебе ручкой. В любом случае, разве этот парень не бандит?

— А кабаки не нелегальны? — поперхнувшись от возмущения, спросила она.

— Разве дело в этом, Текс? В этих хороших предложениях, которые ты получаешь?

Ее лицо скорчилось от злости, и она вскочила на ноги. Наклонившись через стол, она уставилась на Уайатта так близко, что он с трудом мог сфокусировать глаза на ее лице.

— Черт с тобой, Уайатт Эрп! — крикнула она, хлопнув ладонью по столу. — Я поставила на карту города эту забегаловку! И я заслуживаю большего! И я говорю не о деньгах!

Уайатт откинулся назад, поднимая руки в знак поражения.

— Вау, Текс, ты заслужила самые большие деньги за те таланты, которыми обладаешь. Я не хотел бы видеть, как ты бросаешь Джонни в трудную минуту, но…

Она вышла из-за стола и встала у края танцпола, скрестив руки на груди. Теперь она расхаживала в этой части зала.

— Я не бросаю Джонни! Я просто хочу быть уверенной в том, что ты сделаешь все возможное, чтобы защитить моих девочек!

Она пристально посмотрела на него.

— Именно ты, Уайатт Эрп, и твой чертов огромный револьвер! Ты защитишь нас?

— Конечно, — ответил он.

Текс словно сдулась и рассмеялась, не тем смехом, который эхом отдается по всему залу, а еле слышным, родным братом плача. Грациозным танцевальным движением она скользнула и села к нему на колени.

Обвив его шею руками, она поцеловала его в губы, оставив на них половину своей губной помады.

— Как-то раз мы хорошо повеселились, Уайатт, — сказала она.

— Было такое.

— Ты был отнюдь не так плох, как можно было бы ждать от старого парня.

— А ты была отнюдь не так плоха, как можно было бы ждать от молодой девочки.

— Я уже не была молодой.

— Ну а я уже был стар. И тогда, и сейчас старый женатый мужчина, только всякий раз, когда мы оказываемся рядом, Текс, я оказываюсь на грани расставания с Сэди.

Она задрала подбородок и посмотрела на него сверху вниз.

— Я слышала, вы едва не подрались.

— Джонни тебе рассказал?

— У меня есть свои шпионы. Вы ругались по телефону вчера, не так ли?

— В некоторой степени.

Она снова поцеловала его, начав играть своим языком с его, и поплотнее уселась у него на коленях. Желаемый результат был достигнут. Он мягко обхватил ладонями ее грудь, мягкую и податливую, но упругую.

— Поднимемся на лифте к твоей комнате, — предложила она.

— Нет.

— Почему нет? Ты же всего лишь женатый, а не мертвый…

Он слегка поцеловал ее, а затем взял руками за талию и аккуратно поставил на пол, после чего встал и сам.

Она неприлично улыбнулась, оглядев его с ног до головы.

— Это только твоя пушка, Уайатт Эрп, или ты действительно рад меня видеть?

— В любом случае, — сказал он, поднимая указательный палец и грозя ей, — я стреляю только тогда, когда намерен сделать это. Я женатый человек, и, кроме всего прочего, у меня есть еще куча других забот. Лучше бы нам раз и навсегда договориться о том, чтобы мы остались друзьями. Я не хочу отвлекаться.

Она покачала головой, снова положив руки на бедра.

— Ты же не будешь ругать девочку… или взрослую женщину… за попытку?

— Мне понравилась попытка. Можешь как-нибудь попытаться еще. Возможно, я не буду чувствовать себя столь благородным, когда у меня в голове будет поменьше проблем и я проведу побольше времени вдали от дома, достаточно, чтобы разыгрался хороший аппетит.

Она снова засмеялась, опять раскатисто, и взяла его за руку. Они вместе поднялись наверх, в столовую, где Джонни беседовал с шеф-поваром, греком по имени Ник, едва заметным в своих белых поварских одеждах, надетых поверх серого костюма. По коридору напротив, в другой комнате, швейцары и вышибалы играли в покер, ставя по пять-десять центов, а воздух был наполнен синим сигаретным дымом.

Шеф-повар Ник кивнул и улыбнулся Уайатту и Текс, когда они пришли, а затем встал и ушел.

Уайатт подвинул стул Текс, и она села. Затем сел и он, рядом с Джонни.

— Старина Ник выглядит довольным, — сказал он.

— Еще бы, после того как я удвоил его жалованье.

— Как это называют мальчики на службе? Доплата за опасность?

Джонни, без пиджака, в белой рубашке с закатанными рукавами и без галстука, выглядел измученным. Ему приходилось тяжело.

— В любом случае, Ник заслужил повышение жалованья, — сказал он. — Парень чертовски хорош, просто его в свое время уволил Ректор. Но, знаешь, некоторые точки сдают в аренду свои рестораны. Может, мне тоже стоит это сделать. А еще гардероб.

— Возможно, — согласился Уайатт. — Но давай начнем с моего предложения насчет аренды.

— Что? — спросил Джонни, а потом вспомнил. — А, комната напротив. Ага, все готово. Еще пару сотенных лейтенанту Хэрригану.

— И половины не стоит, — сказал Уайатт.

— Во что ты ввязываешься, Уайатт? — спросила Текс, не поняв ни слова. — Пара двухдолларовых шлюх?

Уайатт потер руки, словно из ресторана ему должны были подать роскошное блюдо.

— Я удостою этих нью-йоркских мальчиков редкой чести — возможности проиграть деньги в покер самому Уайатту Эрпу.

— Причем абсолютно законно, — добавил Джонни, подняв указательный палец.

— Мне не понадобится мухлевать с теми клиентами, которые к тебе приходят, — сказал Уайатт. — А ты лишь увидишь, как твое заведение превратится в прикрытие для настоящего покерного логова.

— Твоя любимая игра, Уайатт? — спросила Текс.

— Да. Раздача до пяти карт, я раздаю и играю одновременно.

— Братец, а это оставляет хоть какие-то шансы остальным?

— Никто никому револьвер к голове не приставляет. Джонни дает стартовый капитал, а потом получает пятьдесят процентов выручки.

— Если дело пойдет, мы здесь наверху развернемся, — сказал Джонни.

Текс подняла брови.

— Чудесно, только ты же не собираешься отдать под это гримерку моих девушек! А если Уайатт подразумевает аренду, при которой эти мужчины будут подглядывать, как девушки одеваются и раздеваются, то, Джонни, от чего-то тебе придется отказаться.

Джонни расхохотался, а Уайатт улыбнулся так широко, что стали видны даже некоторые его зубы.

— Итак, вечером в понедельник? — спросила Текс владельца заведения. — Снова в деле?

— Снова в деле, — ответил Джонни.

На этом Текс решила закончить беседу и уйти. Уайатт и Джонни смотрели, как Текс идет, а на это всегда стоило посмотреть.

Оставшись наедине с Джонни, Уайатт заговорил о деле:

— У тебя есть все, для того чтобы открыть свой кабак, за маленьким исключением — кроме выпивки.

— Я знаю, — ответил Джонни, вздохнув и покачав головой. — С учетом того, что Йель следит за каждым моим шагом, это проблема. Если он выследит меня по пути на склад, я пропал.

— Как ты обходился с этим в прошлом?

— Я лично все перевозил. Не брал с собой даже моих ребят из клуба, звал их только тогда, когда приезжал, чтобы быстро разгрузиться.

— Как ты перевозил выпивку?

— Просто загружал на заднее сиденье моей колымаги в картонных ящиках и прикрывал сверху одеялом. Раз в неделю, примерно так, и этот трюк прекрасно проходил до сих пор.

— Этот склад, Джонни, ведь никто не знает, где он, кроме тебя.

— Именно так.

— Я уже говорил, что ты не сказал мне, где он.

— Уайатт, если вы хотите, чтобы я сказал, я скажу.

— Похоже, дело к тому идет. Позволь спросить тебя, Джонни, почему ты не пользуешься услугами молочной Клингмэна?

Джонни медленно расплылся в улыбке, а потом затряс головой и захохотал.

— Ты, парень, ничего не упустишь, а, Уайатт?

— Точнее, почему ты работаешь с Дростом, когда все в западной части Пятидесятых работают с Клингмэном?

Джонни поднял руку, а затем встал и закрыл двустворчатую дверь столовой. Потом он проверил двери в кухню, убедился, что все в порядке, и вернулся за стол к Уайатту и сел.

Наклонившись близко к нему, Джонни тихо заговорил, почти шепотом:

— Рональд Дрост — хороший друг и хороший партнер по бизнесу. Он оптовый торговец маслом и яйцами, работает на улице Уоррен, в квартале, где расположена вся оптовая торговля молоком этого города.

— Один из «больших мужчин с маслом и яйцами», как говорила Текс.

— Точно. Еще у него молочная ферма, он снабжает молоком несколько кварталов Манхэттена, но не этот. А причина того, что один из его ребят совершает дальнюю поездку сюда, совсем другая. Рональд доставляет не только молоко для ресторана, он отправляет и пиво.

— Я думал, у тебя полугодовой запас бутылочного пива.

— Именно. Его-то и доставляет Рональд, что называется, по капле. Он любезно согласился предоставить мне место в этом новомодном холодильнике, который он поставил у себя в подвале молочной. Он там яйца хранит.

— Значит, у этих деревянных коробок, скрепленных проволокой, двойное дно?

— Правильно.

Уайатт прокашлялся.

— Значит, мальчишка-молочник подразумевал под «возобновлением регулярной доставки» подвоз пива… Джонни, а тот склад, который ты используешь, твой склад, сокровищница выпивки, находится в той же части города?

— Черт, откуда вы узнали? — спросил Джонни, откинувшись назад.

— Я не узнал. Догадался. Ты бывал в той части города, Вест-Сайде, и, возможно, этот твой приятель, Дрост, арендовал для тебя склад.

— Ну… на самом деле… да, это он. Боже мой, неужели это столь очевидно? Что думаете, Уайатт?

Уайатт выудил из внутреннего кармана пиджака сигару, вполне хорошую для тех двадцати пяти центов, которые она стоила, и прикурил ее, улыбаясь.

— Как ты думаешь, этот твой приятель с маслом и яйцами одолжит мне молочный фургон? И лошадь? — спросил он, выпустив кольцо дыма.

Молочный фургон с запряженной в него лошадью неторопливо катился с Уоррен-стрит на Пятьдесят третью свежим, почти холодным весенним утром. Он был необычен по нескольким причинам, хотя заметить можно было лишь одну из них и только в том случае, если наблюдатель действительно уделил бы фургону достаточно внимания.

С точки зрения обычного наблюдателя, гнедая лошадь тянула за собой вполне обычный молочный фургон, хотя молочная Дроста была самой передовой в городе и обзавелась крашенными в белый цвет металлическими фургонами на резиновых шинах, с черно-красной эмблемой на бортах. Мельком можно было его принять за приземистый грузовик, который сломался и который тащит в ремонт запряженная в него лошадь. Но внешний вид фургона был придуман таким, чтобы он не выделялся из нынешнего уличного потока, состоящего, по большей части, из автомобилей. Правда, в эти утренние часы их было не слишком много. Рассвет едва озарил бетонные утесы большого города.

Большинство молочных фургонов запрягались одной лошадью и управлялись одним человеком, но в данном случае позади человека с поводьями сидел еще один, в такой же форме рабочего молочной. Но это была лишь одна из особенностей конкретно этого молочного фургона. Другая заключалась в том, что он ничего не перевозил…

Конечно, он мог ехать по какому-то особенному пути, и действительно, так оно и было, только маршрут включал в себя всего одну остановку.

Сидящий с вожжами в руках мужчина был намного старше, чем обыкновенные молочники, хотя мало кто обращал внимание на лицо, прилагающееся к черным брюкам, белой куртке и черной кепке. Никто не узнал бы в сутулой фигуре человека, привычно держащего в руках вожжи, Уайатта Эрпа.

Фургон не был дешевым сооружением из досок, и кучер сидел на скамейке с мягкой обивкой, почти полностью скрытый боковыми стенками. Но, вне зависимости от наличия новомодных резиновых автомобильных колес, езда на фургоне была вполне тряской, в старом стиле, особенно если под колесо попадал упавший откуда-нибудь кирпич. Немногие автомобили, ездившие по улицам в эти часы, быстро объезжали фургон. Их водители сигналили, а частенько еще и хмурились и ругались. «Вот лучший способ продемонстрировать приближающийся конец эпохи фургонов с лошадьми в этот век автомобилей», — подумал Уайатт.

Уайатт начал работать возчиком в шестнадцать лет и водил грузовые фургоны из Аризоны в Калифорнию и обратно. В те дни он и его брат Вирдж получили свои первые шрамы, сталкиваясь с индейцами и бандитами с большой дороги. Ведя этот загруженный выпивкой молочный фургон сквозь призрачный утренний городок, в котором еще только проступали черты большого города, он погрузился в воспоминания, и этот трепет тревожного возбуждения, который он давно научился контролировать, не был лишен своей привлекательности.

Двигаясь по главным улицам и переулкам, он правил гнедым. Он просил молодого и сильного коня, ему такого и дали. Он вспомнил не только свои поездки на грузовых фургонах, но и те годы, когда он и его братья ездили на дилижансах Уэллс-Фарго с ружьями в руках, вспомнил цокот подков, отдававшийся эхом в каньонах, чувство ожидания, когда ты думаешь, кто смотрит на тебя сверху, что у него на голове — черная шляпа с маской или перья и краска, сумеешь ли ты разглядеть засаду…

Длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра лежал на скамье позади него, а внутри, скрючившись между ящиками с выпивкой, сидел Бэт, тоже в форме службы молочной доставки: черных брюках, белой куртке и черной кепке. Бартоломью сидел на ящике, сжимая в руке свой маленький револьвер, поджав колени к подбородку и выставив нижнюю челюсть на манер бульдога. Задний проем фургона был закрыт не до конца, так что Бэт следил за ситуацией сзади, а Уайатт — спереди и по бокам.

Суть плана пришла в голову Уайатту сразу, детали пришлось обдумать, даже немного просчитать. Но все основывалось на одном простом факте — за особняком следят, но его обитатели могут спокойно входить и выходить, и за ними «хвоста» не будет.

Все это Уайатт объяснил Джонни, когда они наедине сидели в столовой.

— Парни Йеля следят за зданием, — сказал он. — Потому что они хотят обнаружить твой склад с выпивкой. Ты доставишь одну партию без помех, но когда они отследят того, кто ее доставил, на обратном пути к складу, они хапнут его весь.

— А если они это сделают, — добавил Джонни, приподняв бровь, — я вылечу из бизнеса, а у Капоне будут развязаны руки, чтобы сравнять счет.

— О, Капоне не хочет сравнять счет, — возразил Уайатт, сделав фигуру из дыма в воздухе взмахом руки с сигарой. — Вряд ли ты отделаешься порезанным лицом, хотя с этого все может начаться. Он захочет убить тебя. Ты же это знаешь, сынок? Должен знать.

Джонни ничего не ответил, лишь слегка кивнул после небольшого раздумья.

— Но сейчас ты не первый в списке их целей, — продолжал Уайатт. — Первое — твоя выпивка. Знаешь, я сколько угодно раз выходил на улицу, как и другие, с тех пор как над нами сгустились эти тучи. И я считаю, что я и даже ты — можем выходить и идти, куда нам заблагорассудится, не опасаясь слежки.

— И какая в этом польза? — спросил Джонни, сузив глаза.

Уайатт объяснил свою идею.

— Но сначала я хотел бы выяснить диспозицию. Увидеть склад с выпивкой, молочную, где ты хранишь пиво, — добавил он в конце.

Уайатт и Джонни покинули дом по отдельности, с интервалом больше часа. Каждый, в свою очередь, вышел на угол улицы и поймал такси, но только как следует отойдя от особняка. Причем шли они в противоположных направлениях.

Они встретились в небольшом ресторане на углу улиц в трех кварталах от молочной Дроста, сели в отдельном кабинете, отделанном деревом, и начали есть солонину с капустой, запивая ее безалкогольным пивом. Уайатт, к своему удовлетворению, окончательно убедился в том, что за ними никто не следит. В их костюмах, а на Уайатте был темно-коричневый костюм с белой рубашкой и более темным галстуком, на Джонни — серый в мелкую полоску костюм, светло-серая рубашка и бело-голубой, как яичная скорлупа, галстук, они вполне походили на двух бизнесменов, заканчивающих рабочий день или продолжающих работать за едой.

Однако Уайатт даже и не пытался скрываться, надев черный «стетсон», подаренный Бэтом. Джонни тоже надел «стетсон», серый с черной лентой, прямо как его покойный отец. Суть заключалась не в том, чтобы ускользнуть от слежки, а чтобы обнаружить ее, если она имеется.

Но слежки не было.

— Я намереваюсь, — сказал Уайатт, прожевав кусок яблочного пирога, — выйти вечером прогуляться, перед тем как…

Он имел в виду день, предшествующий доставке, но выражался обтекаемыми фразами.

— …куда-нибудь смыться вместе с Бартоломью. Около четырех утра мы с ним поймаем такси до Уоррен-стрит, подберем наше транспортное средство и снаряжение, загрузим багаж, сделаем рейс и вернемся на Уоррен-стрит.

Джонни, отказавшийся от пирога и куривший «Кэмел», все понял.

— А что насчет наших регулярных еженедельных поставок? — спросил он.

Он имел в виду пиво, которое тайком доставляли с молочной вместе с молоком.

Уайатт проглотил кусок восхитительного пирога.

— Это и будет осуществляться, как прежде. А мы с Бартоломью займемся крепким товаром.

Джонни вздохнул, выпустив клуб дыма.

— Это рискованно, Уайатт.

— Именно поэтому я и Бартоломью решили, что это будет стоить десяти процентов твоего еженедельного дохода. Как и договорились.

Молодой мужчина наклонился вперед.

— Это больше, чем обычно, но почему бы мне не отправиться с вами и не помочь?

Уайатт отодвинул в сторону пустую тарелку и со звоном бросил на нее вилку, чтобы подчеркнуть резкость своего ответа.

— Нет. Я ухожу вечером и не показываюсь до следующего дня, что будет означать лишь то, что старый хрыч напился или ему повезло. А ты владелец заведения и дома. Если тебя не будет всю ночь, возникнут вопросы.

— Не думаю, что соглашусь. Молодые тоже могут напиться, им может повезти, сам понимаешь. В этом городке такое часто случается.

Уайатт покачал головой.

— Джонни, это будет происходить еженедельно, в течение длительного времени. Ты начинаешь еженедельно исчезать из дома на одну ночь, и даже самые твердолобые убийцы из команды Йеля со временем смогут сложить два и два и получить нечто, чертовски близкое к четырем. Нет.

Джонни нахмурился, сомневаясь.

— Боже, Уайатт, кем я себя буду чувствовать, если что-нибудь…

— Что-нибудь со мной случится, сынок, — продолжил Уайатт, пожав плечами. — Я прожил жизнь, а ты делаешь лишь первый большой прыжок в своей.

Джонни напряженно глянул на него.

— Ну, черт с ним, по крайней мере, давай сделаем твою долю от выручки в пятнадцать процентов.

Уайатт удостоил парня ухмылки, которую у него нечасто можно было увидеть.

— В этом я с тобой соглашусь.

Район оптовой торговли молоком представлял собой часть огромного центра, торгующего фруктами и другими продуктами питания, называвшегося рынком Вашингтон и располагавшегося неподалеку от реки и бухты. Сама молочная Дроста занимала с полдюжины прямоугольных неприметных зданий, стоящих среди складов и пяти-шестиэтажных кирпичных сооружений с огромными окнами и фасадами из гранита и мрамора, которые еще в достаточно недавнем прошлом считались небоскребами.

Они были построены где-то в середине прошлого столетия, но внутреннее убранство у Дроста было современным и аккуратным. Экскурсия, проведенная самим Рональдом Дростом, другом Джонни, была короткой, но впечатляющей. С точки зрения Уайатта, увиденное больше походило на завод, чем на молочную ферму, какими он их помнил. Никаких коров в стойлах, только свежее молоко, поступавшее в десятигаллонных флягах с более чем тысячи ферм, располагавшихся в пяти округах, армия рабочих в белых костюмах, взвешивавших, пробовавших и перекачивавших молоко по стерильным трубам в охлаждаемые баки. Затем помещение, где молоко пастеризовали, машины, моющие стеклянные бутылки, наполняющие их молоком и закупоривающие их бумажными пробками, роликовые конвейеры, транспортирующие бутылки в упаковочный цех.

Было странным прямо из этого современного царства техники отправиться в конюшню с ее знакомым запахом конского навоза, где с помощью главного конюха Уайатт выбрал себе молодого гнедого жеребца.

Склад, арендуемый Джонни, находился в соседнем квартале, в стороне от суеты молочного завода. Две большие стальные створки ворот могли, в будущем, пропустить внутрь молочный фургон с запряженной в него лошадью, но сейчас Джонни воспользовался небольшой боковой дверью, сделанной из такой же стали.

Внутри здание выглядело небольшим, впрочем, не то чтобы небольшим, ведь это, в конце концов, склад, причем достаточно пустой, похожий на пещеру. Снаружи это кирпичное здание казалось куда крупнее. Уайатт разглядел это благодаря единственной желтой лампочке дежурного освещения, горевшей над дверью небольшого, никем не занятого офиса, что тоже было несложно увидеть, поскольку его стены представляли собой стекла в деревянных рамах. Окна у склада были маленькими, располагались на большой высоте и были зашиты досками изнутри, не пропуская внутрь ни луча света.

Нащупав где-то над дверью выключатель, Джонни включил мощные лампы, висящие под потолком. Заключенные в конические абажуры колбы отбрасывали вниз столбы света, и Уайатт наконец понял причину разницы между внешними и внутренними размерами склада.

Одна из «стен» слева от входа была сделана из дерева, а не кирпича, и выкрашена в матовый черный цвет. Джонни решительно пошел по бетонному полу, пересекая круги света от ламп. За ним тянулась длинная тень, а его шаги отдавались эхом, как выстрелы. Уверенным движением он нащупал спрятанную веревочную петлю и резко ее дернул. Затем он сделал шаг назад, всем своим весом потянув на себя две створки массивной деревянной двери, составлявшие эту маскировочную стену. Нижний край двери со скрипом сдвинулся по бетонному полу, жалуясь на такое обращение.

— Дерьмо, — только и сказал Уайатт.

Каким бы грубым в его устах ни казалось это слово, оно было выражением того трепета, который он ощутил. Ни один пират не видел пещеры, столь наполненной сокровищами. Ни один грабитель банка не видел сейфа, так набитого деньгами…

Сложенные штабелями на половину всей высоты склада, занимая примерно треть всей площади склада и практически всю площадь тайного помещения за дверями, здесь стояли деревянные ящики. Сотни, нет, тысячи деревянных ящиков. И на них были напечатаны знаменитые имена старого времени, закончившегося всего несколько месяцев назад, времени, когда выпивка не была вне закона…

БУТС, ДЖИМ БИМ, СИГРЭМС, ОЛД ФОРЕСТЕР, ДЬЮАРЗ, ОЛД ГРЭНДДЭД, ОЛД КРОУ.

Здесь были и другие слова простой и великой поэзии, слова, отштампованные на шершавых сосновых досках ящиков: ДЖИН, БУРБОН, СКОТЧ, РОМ, РЖАНОЕ ВИСКИ и, наконец, лучшее из всех — ЧИСТО РЖАНОЕ ВИСКИ. Даже там, где дерево было покрыто черными надписями с именами производителей, эти слова тоже будили воспоминания: ХЕИНЕР, БРАУН-ФОРМАН, знакомые, но уже почти иностранные, как иероглифы в только что откопанной гробнице фараона.

Эта часть склада тонула во тьме, конические колпаки вверху были без ламп — предосторожность, чтобы свет не просочился под маскировочной стеной, когда его включат в основном помещении. Поэтому склад жидкого золота едва виднелся из темноты, словно мираж.

Джонни ухмыльнулся, уперев руки в бока.

— Дух захватывает, — сказал он. Его голос отдался слабым эхом.

— Точно, — согласился Уайатт.

Сделав жест в сторону возвышающихся ящиков, Джонни, словно импресарио в цирке, заговорил:

— Я просчитал все на бумаге. При моих нынешних темпах торговли этого продукта хватит почти на шесть лет.

— Верю.

Джонни дал знак Уайатту идти за ним сквозь приоткрытую дверь и дальше, между горами ящиков. Уайатт шел тихо и уважительно, едва не снимая шляпу.

Как и большинство игроков, Уайатт хорошо считал в уме, но сейчас ему даже в голову не приходило, сколько это может стоить при честной продаже.

Шагая по заставленному коробками помещению, он оценивающе смотрел на эти умопомрачительные запасы выпивки. Деревянные коробки не стояли одним блоком, они были расставлены рядами по два ящика в ширину, с проходами для доступа, которых Уайатт насчитал шесть. Тут же стояли две передвижные металлические лестницы, чтобы можно было снимать ящики сверху.

Обойдя ряды коробок сзади, он вернулся к своему младшему товарищу с другой стороны.

— Сколько? — спросил Уайатт полушепотом, как в церкви, так, что от его слов даже не было эха.

— Приблизительно? Четыре тысячи.

Четыре тысячи коробок выпивки высшего класса, выпущенной до принятия закона Волстеда.

— Джонни, возможно, мы были не правы насчет всего этого.

Джонни с любопытством и удивлением посмотрел на него.

— Почему? Пришел в голову другой план?

— Нет. План хороший. Но увидеть эти ряды коробок во всей их красе… насколько хорошо ты знаешь этого персонажа, Ротштайна?

Джонни пожал плечами.

— Его никто на самом деле не знает достаточно хорошо. Он из тех, кто ведет себя дружески, но все равно остается какой-то холодок. Я играл с ним в карты много раз, он был в игре, когда я выиграл все это.

— Бьюсь об заклад, он не обрадовался, потеряв это.

Джонни ухмыльнулся.

— Думаю, Ротштайн не любит проигрыши, временные. Но он в некотором роде негласный партнер в моем заведении.

— Насколько?

— Умеренная ежемесячная плата. Он решает проблемы, в том числе с Таммани Холл, если в этом возникает необходимость. Думаю, он единственная причина того, что в Манхэттене не идут постоянные войны с перестрелками. У него связи со всеми бандитскими группировками, и он делает дела так, чтобы никто не становился слишком алчным.

— Ему это было бы интересно? — спросил Уайатт, кивнув в сторону возвышающихся рядов ящиков.

— Конечно. И он, возможно, мог бы предложить за это чертовски хорошую цену. У него с собой всегда толстая пачка денег, сто кусков для него — мелочь на карманные расходы.

Уайатт кивнул, глядя на коробки с пойлом. Немудрено, что Фрэнки Йель так жаждет обрести этот запас.

— У меня есть мысль, — сказал он. — Почему бы тебе не продать всю эту кучу Ротштайну, взять под ручку твою малышку-брюнетку и отправиться куда-нибудь, чтобы подрабатывать, выдирая зубы?

Джонни ухмыльнулся и покачал головой.

— Вы шутите…

— Я смеялся? Эта маленькая куколка Дикси тебя любит, задница ты костлявая, и, будь она хоть чуточку милее, я бы сам на ней женился. Боже мой, она готовит, шьет, может нормально разговаривать. Единственное, чего она не умеет, так это петь и танцевать — именно то, что ты от нее хочешь.

Джонни открыл рот, но не сказал ни слова. Такой развернутый совет просто оглушил его.

— Это не мое дело, — добавил Уайатт, — но как друг твоего отца я имею право высказаться.

— Уайатт… Дикси… она мне дорога, но я же только начал. Вы ведь сами сказали — первый большой прыжок в жизни. Может… может, лет через пять-шесть, когда у меня будет куча денег, а не выпивки, я осяду и заживу спокойной жизнью. Возможно, в этой жизни будет место для Дикси. Может, я даже снова займусь стоматологией, как мой покойный отец. Но сейчас…

— Вся эта выпивка для тебя — как сокровище.

— Ага, еще бы! Что, у вас иммунитет?

— Вряд ли. Голова наполняется идеями, — ответил Уайатт, поворачиваясь к Джонни и положив руку ему на плечо. — Я все еще не потерял вкус к деньгам. Я все еще хочу разбогатеть. Но мужчине нужен партнер.

— Ну… мы же партнеры в этом деле, Уайатт. Я и вы. И, конечно, мистер Мастерсон.

Уайатт хмуро посмотрел на него.

— Я не говорю о таком партнерстве, сынок. Я говорю о таком партнере, который согреет тебя в холодную ночь, и не имею в виду лошадь и уж тем более такого старого моржа, как я.

Джонни остолбенел, ошеломленный таким потоком слов из уст Уайатта, который обычно четко отмерял их.

На самом деле Уайатт сам не слишком понимал, что с ним происходит. Внезапно он почувствовал себя неловко, а это с ним очень редко случалось. Он покраснел. Близость к этому складу превосходной выпивки, выпущенной до введения «сухого закона», похоже, опьянила его, хотя он не открыл ни одной бутылки.

Джонни нервно сглотнул, а потом задал Уайатту вопрос. Позднее, несколько раз вспоминая это, пожилой мужчина никак не мог понять, каким образом этот вопрос прозвучал в их беседе, поскольку для него не было видимых причин.

— Каким был мой отец? — спросил тогда Джонни.

— Преданным, — не задумываясь ни на мгновение, ответил Уайатт.

Как потом оказалось, это была единственная беседа этих двух людей об отце младшего Холидэя, но, обдумывая ее позднее, Уайатт чувствовал, что его ответ был абсолютно адекватен.

Затем они начали говорить о деле.

— Сколько ящиков выпивки в неделю ты продаешь? — спросил Уайатт, расхаживая по небольшой свободной площадке.

— Около десяти. Я обычно втискивал в свою колымагу не больше дюжины, чтобы можно было хорошо прикрыть их одеялами, и вез их в клуб в начале каждой недели, с тех пор как мы открылись. И мне ни разу не приходилось делать очередную еженедельную поездку раньше.

— Нам может понадобиться варьировать дни доставки, — сказал Уайатт, продолжая ходить и глядя на бетонный пол у себя под ногами. — Начать с понедельника, потом перескочить на среду, потом — на пятницу, и тому подобное.

Остановившись, он посмотрел на Джонни.

— С учетом этого не следует ли нам брать больше дюжины ящиков за раз? — спросил он.

Джонни на секунду задумался, а потом покачал головой.

— Нет. Дюжина вполне пойдет. Я буду давать вам список, сколько ящиков какого товара привозить. Например, джина мы продаем вдвое больше, чем бурбона.

Подняв взгляд к потолку, Уайатт снова принялся ходить.

— Каждому свое. Судя по размеру молочного фургона…

Они тщательно осмотрели фургон, когда были на молокозаводе.

— …двенадцать ящиков уместятся там без труда.

— Я тоже так думаю, — сказал Джонни, кивнув.

— Но у нас не будет такого удобства, как эти молочные ящики с двойным дном, в которых тебе привозят пиво.

— Может, стоит перекладывать все в другие коробки или сумки?

— Нет, — ответил Уайатт, встав перед Джонни и жестко глядя на него, сложив руки на груди. — Это ничуть не менее подозрительно, чем ящики, и, в любом случае, я думаю, что нам удастся выгружать их незаметно, так, как это обычно делает твой молочник.

В понедельник, еще до рассвета, Уайатт вернулся на Вашингтон Маркет в сопровождении Бэта. Для большей части Нью-Йорка на улице еще стояла ночь воскресенья, совсем раннее утро, но район Уоррен-стрит уже кишел фермерами, дилерами и их грузовиками со скоропортящимся продуктом. Это был своего рода продуктовый Таймс-сквер. Грузовые машины извергали из себя свое содержимое, фрукты и овощи тут же переносили, упаковывали и складировали. Машины подъезжали и уезжали, сдавали назад и ехали вперед, мигали фарами то там, то сям, и в этом странном освещении лихорадочно сновали фермеры, водители, учетчики и инспекторы.

Посреди всего этого двигались Уайатт Эрп и Бэт Мастерсон в черных деловых костюмах, «стетсоне» на голове у первого и котелке на голове у второго. Их никто не замечал. Дойдя до одного из зданий фирмы Рональда Дроста, они сменили деловые костюмы на униформу молочников и вскоре уже запрягали гнедого в похожий на грузовик фургон. В течение нескольких минут они добрались до склада. Бэт достал ключи, которые дал им Джонни, и открыл массивные металлические ворота, чтобы Уайатт направил лошадь и фургон внутрь склада.

Уайатт предупреждал Бэта, но ни одно описание не сможет сравниться с этим видом рядов деревянных ящиков с выпивкой. Добрую минуту простояв в немом восхищении, Бэт присоединился к Уайатту, помогая ему загружать фургон ящиками общим числом двенадцать. Они управились так быстро, что гнедой даже не успел уронить на пол одно-два «конских яблока». Солнце взойти не успело, а они уже держали путь обратно, к западной части Пятьдесят второй улицы.

Или, если быть более точным, на Пятьдесят третью.

Когда под цокот копыт фургон приблизился к месту назначения, Уайатт без проблем разглядел припаркованный у бордюра черный «Форд», в котором сидел кудрявый громила, тот, которого он видел в ту ночь вместе с Капоне. Он скрючился, опершись на руль, без шляпы на голове. На переднем сиденье рядом с ним застыл его сухощавый остроносый помощник в фетровой шляпе. Машина стояла за полквартала от особняка, и из нее хорошо просматривался узкий переулок, шедший между складом и жилым домом к служебному проходу позади особняка Джонни Холидэя.

Кудрявый заснул за рулем в прямом смысле этого слова. Остроносый бегло оглядел проезжающий мимо них молочный фургон, придав своему лицу скучающее выражение. Привычными движениями опытного возчика Уайатт направил гнедого так, чтобы фургон въехал в переулок задом и под небольшим углом, практически полностью перегородив переулок и закрыв обзор наблюдателям.

Остановив коня, Уайатт вылез из фургона, непринужденно глядя на парней, сидевших в припаркованном «Форде», которые, похоже, более не обращали на них никакого внимания.

Разгрузка прошла быстро и аккуратно.

Ни Уайатт, ни Бэт не принимали участия в собственно выгрузке ящиков из задней части фургона, они стояли настороже, рядом, невидимые с улицы. Уайатт держал в руке свой длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра, а у Бэта был «детектив спешл» тридцать восьмого.

По сигналу из особняка выбежала целая команда в рабочей одежде и кепках — бармены Фред и Гарри, вышибалы Франц и Гус, швейцар Билл. Вышибалы выгружали ящики из фургона, а бармены быстро уносили их в дом, справившись с делом за четыре ходки.

Когда Гус исчез в дверях кухни, Бэт залез обратно в пустой фургон, а Уайатт, все еще держа за спиной револьвер, тоже забрался внутрь и вскоре повел фургон мимо часовых Фрэнки Йеля. Один все так же дремал, другой все так же скучал.

Пока они ехали сквозь бетонные каньоны большого города, Уайатт задумался, не слишком ли повезло ему и Бэту в этой первой поездке. Парни Йеля были усталыми и сонными в этот ранний час, но, возможно, так будет не всегда.

Тем не менее первая доставка удалась безо всяких происшествий. Оставалось только вернуть фургон в гараж, коня — в конюшню и переодеться из тряпок молочников в нормальную одежду.

Бэт взял такси, и по его настоянию они отправились в «Джек Дунстан», чтобы съесть омлет с ирландским беконом.

— Уайатт, — заговорил Бэт с набитым ртом, — должен тебя поблагодарить. Я не чувствовал себя столь оживленно со времен боя Демпси и Уилларда.

— Будем надеяться, Бартоломью, — ответил Уайатт, откусывая кончик от хрустящей полоски поджаренного бекона, — что мы будем чувствовать себя столь же оживленно после поездки на следующей неделе…

Холидэй не стал устраивать грандиозный праздник в честь открытия заведения после ремонта, не говоря уже о том, что не собирался делать этому рекламу. Но намеки в разных газетах, оброненные Раньоном, Уинчеллом и даже Мастерсоном, выполнили роль «Пони Экспресс», нью-йоркской мельницы слухов. Вечером в понедельник, когда клуб открылся, бизнес пошел на ура, не хуже, если даже не лучше, чем вечером в пятницу или субботу.

Разыгравшаяся здесь драма лишь добавила месту ореола таинственности и опасности, а для торговли такое всегда действует возбуждающе просто в силу ее природы, не говоря уже о самой процедуре посещения нелегальных кабаков со смотровыми глазками, паролями и подземными укрытиями. Клиенты тайком трогали свежеокрашенные стены, пытаясь найти следы от злосчастных автоматных пуль, и часто им это удавалось.

Уайатт, Джонни и Бэт сидели у сцены. К ним подходили, пожимали руки, даже просили автографы. Вся эта обычная толпа банкиров, бизнесменов и звезд спорта, а также их укутанные в меха и увешанные драгоценностями жены (или не жены). Но детей в возрасте чуть больше двадцати сегодня было еще больше — худощавые легкомысленные девицы с завитыми волосами, кукольным макияжем и в коротких юбках, мальчики в смокингах, явно ищущие свадебный торт, чтобы поскорее на него взобраться.

Техасская Гуинан тоже выступила в необычном амплуа, если так можно сказать, поскольку Уайатт был достаточно знаком с ее неиссякаемым запасом сценических непристойностей. В процессе ремонта ночного клуба Джонни подарил своей звезде еще одно украшение в виде сценического прожектора, управляемого из-за сцены.

Поэтому, когда она, размахивая своими жемчужными ожерельями, вплыла на сцену, где семеро музыкантов играли «Свитхарт» Виктора Герберта в джазовой обработке, ее накрыл сверкающий круг света, от которого ее новехонькое платье из огненно-красной тафты и красные бархатные туфли засверкали. Завитые платиново-белые волосы венчал «стетсон» цвета пожарного фургона, усыпанный бриллиантами (или не бриллиантами).

Когда она выкрикнула свое привычное «Привет, пьянчужки!», прозвучавшая в ответ лавина хохота явственно показала, насколько по ней соскучились, а также то, что эта толпа уже изрядно набралась.

— Выпьем три раза за «сухой закон»! — заорала она.

Новички смутились, но постоянные клиенты снова засмеялись, прежде чем она закончила свою фразу.

— Если бы не он, где бы, к чертям собачьим, я была?

— Нигде! — закричали десятки зрителей.

— Точно, черт подери!

Она взобралась на поставленный для нее стул и начала напевать своим низким грудным голосом новый текст:

— «Привет, пьянчужки!» — это мое приветствие в ночном клубе, всем и каждому… Скажу вам, это значит — привет, приятель, разве мы здесь не похожи, все и каждый?…

За время перерыва в выступлениях, так предусмотрительно устроенного Фрэнки Йелем и его мальчиком Капоне, Текс составила абсолютно новую программу с новыми костюмами для шести девушек на сцене: все с крошечными вуалями телесного цвета, усыпанными хрусталем, которые прикрывались кружевными веерами. Джонни не просматривал новую программу перед ее показом, и Уайатт понял, что молодой Холидэй не слишком доволен — и не из чувства собственника, а из-за того, что теперь каждый мог мельком увидеть всю его Дикси, с севера и с юга от ее «линии Мэйсона-Диксона».

Уайатт был здесь же, в зале, а не в своих новых владениях, покерном клубе, открытом в комнате наверху. Он хотел отдать дань уважения Текс, а также дать ей возможность сообщить людям о его новом предприятии. Попозже этой ночью он и сам лично поздоровается с некоторыми из этих пьянчужек.

А сейчас, глядя на Текс и ее «маленьких девочек», он испытывал истинное удовольствие. Некоторые фрагменты прошлой программы остались неизменными, такие, как популярный номер с «Вишнями», но новый, когда хорошо сложенные девушки пели глупую пикантную песню про два глаза (показывая на них), два уха (показывая на них) и прочие анатомические подробности, сверху вниз, прошел особенно хорошо, провоцируя завывание и свист в толпе. Бестолковый припев «И она знает толк в своих луковицах!» веселящаяся толпа тоже быстро подхватила.

Текс, как всегда, ходила между столиками, поглаживала лысые головы и раздавала трещотки, весело флиртуя с мужчинами и отпуская скромные комплименты женщинам насчет их собственных луковиц, а потом свистнула в полицейский свисток, когда решила, что ситуация выходит из-под контроля. Завершила пронзительное шоу игра в снежки (войлочные снежки перед этим специально раздали) между артистами и публикой.

Текс вышла на поклон с «протянутой рукой», и не только ради своих «маленьких девочек», но и ради мальчиков из группы, выкрикивая толпе:

— Профсоюз не дает мне платить этим мордам достаточно — они едва концы с концами сводят — маленькие дети дома голодают — аренда замучила — передайте шляпу по рядам и помогите им!

И с учетом того, что плату в пять баксов «за столик» с них не взяли или просто забыли взять, хорошо подогретые слушатели передавали шляпу друг другу, наполняя ее долларовыми бумажками.

Уайатт смотрел на все это, восхищенный дерзостью этой женщины. «Хорошо сделано, Текс, — подумал он, — хорошо сделано».

Пока продолжался сбор пожертвований, Текс решила снова опробовать свою новую игрушку, наведя прожектор на слушателей и представляя знаменитостей, начав с чемпиона по боксу Джека Демпси, который едва приподнялся, застенчиво помахав рукой, потом разных актеров и актрис, которые сами извлекали из этого выгоду, усердно кланяясь окружающим. Гигант театра Джон Бэрримор, звезда кино Перл Уайт, сенсация из «Фоллиз» Пегги Хопкинс Джойс, и, наконец, круг света накрыл стол, за которым сидели Уайатт, Бэт и Джонни.

— Поприветствуем босса, леди и джентльмены — Джонни Холидэя! — крикнула она, взмахнув своим красным «стетсоном». — Его папа — Док Холидэй, стоматолог, о котором вы, возможно, слышали, и это объясняет, почему дырки, появившиеся в этой точке меньше пары недель назад, не слишком его обеспокоили!

Ответом на эту шутку были смех и аплодисменты. Джонни встал и вежливо поклонился, а затем сел обратно.

— Вы также можете знать и лучшего спортивного репортера в городе… Я уверена, что он лучший, он мне сам это сказал. Он знал папашу Джонни много лет назад, когда они бывали в таких городках, как Додж-сити и Уичито, и, говорят, не хуже его обращался со стреляющими железками. Наш, манхэттенский, Бэт Мастерсон!

Бэт поднялся с места, ухмыльнулся и помахал рукой, наслаждаясь всеобщим вниманием.

Уайатт с ужасом понял, кто будет следующим. Он всегда ненавидел подобное внимание, публичность и шум. Он терпеть не мог свою известность за прошлые дела, для него всегда были важнее дела нынешние. Но для того, чтобы сделать нынешний бизнес, ему придется смириться с этими проклятыми условностями, чтобы сыграть ту партию, которую он сам себе раздал и в которой единственным тузом было его имя.

— А этот худощавый джентльмен, дети мои, тот человек, который вышел из перестрелки в О. К. Коррал без единой царапины, сам Лев из Тумстоуна, маршал Уайатт Эрп!

Он встал, окруженный белым сиянием, через силу улыбнулся, один раз кивнул и махнул рукой и тут же плюхнулся обратно на стул. Аплодисменты эхом отразились от стен, подобно автоматным очередям, которыми сыпал здесь Капоне. Многие из этих ньюйоркцев даже попытались завывать на манер индейцев и орать на манер ковбоев. И это было более глупо, чем даже песенка про «луковицы».

— Уайатт, — продолжила Текс, когда шум стих, — в гостях в «Холидэйс» до тех пор… ну, пока до него не доберется либо банда Клэнтона, либо возраст, кто первый, мы не знаем!

Снова смех и аплодисменты, снова Уайатт через силу слегка улыбнулся. Чтобы стать хорошей дичью, надо терпеть. Но вскоре луч белого прожектора вернулся на сцену, снова осветив Текс. Уайатт вышел из круга всеобщего внимания в буквальном смысле слова.

Наконец-то Текс выдала то, ради чего все это затевалось:

— И теперь у нас, у Холидэя, есть что-то новенькое. Для тех, кто хочет посидеть рядом с человеком-легендой, Уайатт устраивает дружеские партии в карты, всего через пятнадцать минут наверху, напротив столовой.

С этой первой ночи и в течение всей недели маленький бизнес Уайатта в арендованной им бывшей музыкальной комнате на первом этаже начал набирать обороты.

Основным элементом комнаты Уайатта для игры в покер, размером в половину кабинета Джонни, был покрытый зеленым сукном круглый стол, окруженный полудюжиной кресел. Его личное кресло было обито черной кожей. Из других элементов мебели была только обитая красно-черной парчой софа у правой стены, рядом со входом. Слева, позади спины раздающего, находился ряд закрытых ставнями окон. Камин, слева от раздающего, оставался незажженным, и тепло шло лишь от написанной маслом картины с обнаженной, прикрытой только распахнутой мантией девицей в золоченой раме, достойной того, чтобы свисать со стены позади бара «Лонг Брэнч» в Додж-сити. Куполообразный абажур над столом заливал комнату мягким желтым светом, вполне сочетавшимся с черными с золотом бархатистыми обоями, достойными борделя в Сан-Франциско.

Снаружи комнаты, двустворчатые двери которой были всегда открыты, стоял на вахте вышибала Гус, контролируя очередь на свободное место и выдавая номерки. Обычно два-три стула заранее занимали настоящие игроки, а туристам и дилетантам приходилось подолгу ждать своей очереди, чтобы удостоиться чести поиграть за одним столом с Уайаттом Эрпом (и заплатить за это право, проиграв пару сотен долларов).

Уайатт банковал и раздавал карты, и иногда играющие спрашивали сдающего, почему он не участвует в игре полноценно.

— Это не классическая игра в казино, — отвечал Уайатт. — Это моя игра, с постоянной моей раздачей. Моя только первая ставка, что обеспечивает множество возможностей для остальных. И никто не обязан играть.

Но большинство делали это.

Жетоны были белые — по пять долларов, красные по десять и синие по двадцать пять. Первой ставкой был красный. Предел повышения ставки был установлен в сто долларов, групповые ставки запрещены. Дружеская игра со ставками достаточно низкими для пьяных и достаточно высокими для настоящих игроков.

Игра шла в сдачу по одной. Уайатт знал, что многие его собратья считают стад в пять карт самой замороченной, научной игрой в покер, играл он и в стад в семь карт, намного более простой, но куда более интересный, наполненный возней с жетонами, вздымающимися столбиками от раздачи к раздаче.

Но Уайатт всегда предпочитал сдачу по одной, поскольку любил играть с людьми, а не с картами. В самом деле, в такой игре, ее ставках до сдачи и после, можно было догадываться о других картах, уже имеющихся у других игроков. Это были только намеки, но лица людей, их стиль игры обычно давали Уайатту всю необходимую информацию.

И если ему иногда приходилось сдавать себе карту сверху или снизу, чтобы спасти ставку, он это делал. Он предпочитал играть в соответствии с Хойлем, но иногда череда неудач требует пинка под зад.

Впрочем, такая тактика оказалась ненужной, по крайней мере в течение первой недели игры у Холидэя. Естественное преимущество человека, сидящего на сдаче, плюс дрянная игра большинства людей, садящихся с ним за стол, позволили Уайатту к пятнице разбогатеть на добрые пару тысяч долларов даже после выплаты Джонни его доли. С учетом его и Бэта пятнадцати процентов с выручки клуба, Уайатт должен был разбогатеть в считаные месяцы.

И это опять поставило вопрос, который они все время обсуждали с Бэтом: как долго сможет Холидэй незаконно загребать деньги?

В тот вечер они сидели у сцены, Джонни еще не пришел, и Бэт заговорил, качая головой:

— Этот мальчик считает, что сможет продержаться в этом клубе пять-шесть лет, Уайатт. Благие намерения, сам понимаешь.

Уайатт кивнул.

— Когда-нибудь законники все равно закроют его, например, если выберут нового мэра, склонного к реформам, — продолжал он. — Или какой-нибудь честный федерал постучится в дверь. Конечно, Джонни может сменить место, но учел ли он то, что, возможно, это придется делать один, а то и два раза в год?

Уайатт пожал плечами.

— Не буду спорить, я порадовался этим нашим поездкам с ружьями. Понятно, я говорю фигурально, поскольку ту штуку, которая у меня в руках, ты называешь «дамским револьвером», хотя он и может пробить в джентльмене хорошую дырку… О чем бишь я?

Уайатт удивленно поднял бровь.

— Ах да! Я с удовольствием катаюсь с тобой, так, будто мы возим груз серебра, да, это пробуждает воспоминания, и это лучше, чем просто сидеть и хлестать бурбон, уж точно. Но ты реально представляешь себе нас, проводящих в этих, так сказать, поездках за молоком раз в неделю следующие пять лет жизни?

Уайатт покачал головой.

— И, конечно, когда-нибудь Йель и этот толстозадый крутой Капоне устанут ждать и смотреть и что-нибудь сделают.

Уайатт вежливо поднял руку, словно извиняющийся перед водителями регулировщик.

— Бартоломью, у Йеля хватает своих проблем с ирландцами из «Белой Руки». Каждое утро они рискуют оказаться трупами, валяющимися в какой-нибудь канаве под забором.

Бэт кивнул.

— Более того, — продолжал Уайатт, — всего через год этот мальчик станет богат, как и мы, и тогда, возможно, мы сможем научить его уму-разуму. А сейчас он не готов услышать наши доводы.

— Будь я на его месте, — сказал Бэт, — я бы продал все эти батареи пойла кому-нибудь из конкурентов Йеля, может, этим ребятам из «Белой Руки», может, какому-нибудь манхэттенскому контрабандисту при посредничестве Арнольда Ротштайна. Плевое дело.

— Идея хорошая, но говорю тебе — он не готов.

Бэт покачал головой, но не в знак несогласия, а скорее, чтобы выразить разочарование.

— Взять бы ему в охапку эту девочку из хора, Дикси, отправиться куда-нибудь и настрогать маленьких Джонни и Дикси. Ведь у этого сукина сына диплом стоматолога, и…

Уайатт снова поднял руку, поскольку к ним уже шел Джонни и нынешнюю тему разговора продолжать было нельзя.

Мысли Бэта, как это часто случалось, шли параллельным курсом с размышлениями Уайатта. Частенько могло показаться, что он склонен спорить со своим старым другом, но на самом деле Уайатт был рад тому, что, когда настанет время выводить Джонни из этих дел с нелегальными кабаками и ориентировать его на выдергивание зубов, Бартоломью будет на стороне Уайатта.

Даже в комнате для игры в покер Бэт продолжал оставаться заместителем Уайатта большую часть времени. Он зависал у Холидэя практически до утра, выпивая, закусывая, беседуя, наслаждаясь своей известностью, но никогда не садился за покерный стол, это только для клиентов, разве что когда надо было подменить Уайатта, если тому требовалось посетить ванную, что-нибудь перекусить или выйти на свежий воздух и выкурить сигару.

Иногда за покрытым зеленой тканью столом оказывались и другие знаменитости, помимо Бэта. Его старый друг с Аляски, Уилсон Мизнер, теперь ставший крупным драматургом на Бродвее, тоже начал приходить сюда, примерно через день.

Худощавый рассеянный мужчина с редеющими темными волосами, печальными глазами, длинным носом и постоянно кривящимся от раздражения ртом, Мизнер всегда одевался в смокинг, сидел за столом, наклонив голову в одну сторону, как будто выпрямиться для него было немыслимым трудом. В своей жизни этот человек побывал старателем, мошенником, менеджером отеля, новым мужем богатой вдовы, автором песен и даже менеджером профессиональных боев. Когда его боксер Стэнли Кетчел был застрелен ревнивым мужем одной из поклонниц, менеджер Мизнер цинично произнес: «Кто-нибудь сосчитайте над ним до десяти, и он встанет».

Мизнер играл хорошо и часто выигрывал, но его сухие и мрачные умствования здорово отвлекали других игроков от игры, и Уайатт был рад видеть его за игровым столом.

— Я люблю игру, — сказал Мизнер после особо хорошей трепки от Уайатта. — Это единственный надежный способ не получить ничего, что-то отдав.

Спортивный журналист Эл Раньон (для читателей — «Дэймон») тоже иногда заходил поиграть, но ненадолго, на час-два. В отличие от Мизнера и большинства остальных игроков, тонкогубый бледный чудак в очках не заказывал выпивки у хорошенькой официантки в синем бархатном платье с красным бархатным поясом, которая регулярно обходила клиентов за игровым столом. Но он раз за разом посылал ее за чашкой кофе, и когда бы Раньон ни сидел за столом, пространство над ним было затянуто синим дымом от выкуриваемых одна за другой сигарет.

Раньон играл стандартно и иногда выходил в ноль, хотя чаще проигрывал. Он говорил очень мало, правда, однажды он обратился к Уайатту:

— Сыграли бы вы со мной в «джин рамми», — предложил он.

— Нет, увольте, — ответил Уайатт, улыбнувшись. Он улыбался, раздавая карты, намного чаще, чем в другие моменты своей жизни.

В первую ночь за игровой стол сел чемпион-тяжеловес Демпси. Он умеренно пил и лениво играл, отнюдь не проявляя той силы уловок, которую демонстрировал на ринге. Загорелый паренек поразил Уайатта своим видом большого добродушного быка с копной иссиня-черных волос, узкими глазами, боксерским приплюснутым носом и постоянной легкой ухмылкой. Его костюм был более кричащим, чем духовой оркестр — желтый в черную полоску, с красно-желтым галстуком. Мальчишка вел себя свойски, раздавая автографы и болтая с кем угодно. На самом деле, Демпси был помехой за столом, и Уайатт был рад, когда спустя час боксер покинул игру, поумнев на триста баксов.

Вечером в пятницу стол для покера пользовался особенным успехом, но Уайатт столкнулся с проблемой, которой у него до сих пор не возникало. Стоявший на входе Гус подошел к нему и наклонился.

— А женщинам играть можно? — спросил он. — Тут стоит женщина, которая тоже хочет записаться в очередь.

Уайатт глянул в проем открытых двустворчатых дверей и увидел достойно выглядящую, хорошо сохранившуюся даму в белом муслиновом платье в мелкий красный горошек, с белым поясом, в белых чулках и белых туфлях. Но на ее голове была черная соломенная шляпа, подчеркивающая хорошо напудренное лицо, взгляд темно-синих глаз, красный бутон рта и длинный, заметный, но не некрасивый нос.

Как у Носатой Кейт.

За долгое время игры в карты Уайатт хорошо научился сохранять покерное, бесстрастное выражение лица, но вид матери Джонни, не в Аризоне, на безопасном расстоянии, а в опасной близости, в дверном проеме посреди Манхэттена, нарушил его.

Уайатт улыбнулся и кивнул.

Кейт тоже кивнула и улыбнулась. Но холод, струящийся из этих темно-синих глаз, едва не заставил его вздрогнуть.

— Предоставьте леди следующий же освободившийся стул, — сказал он.

— Но, мистер Эрп, перед ней заняли очередь еще семь человек.

— Следующее свободное кресло, Гус. А пока усади ее в столовой, осведомись, не желает ли она чего-нибудь выпить, и скажи ей, что в ближайшем времени она займет место здесь.

Менее чем через полчаса Кейт заняла место за столом, рядом с Уайаттом. Она беседовала с ним вежливо и дружелюбно, хотя ее присутствие и сбило с толку некоторых мужчин, большинство из которых, видимо, еще не отошло от шока после того, как эти выскочки-женщины получили право голоса на выборах, и игра на время сбавила темп.

Но Кейт знала толк в покере, и, хотя беседа за столом стала менее грубой, игра не потеряла напряжения. К половине пятого утра, через три часа после того, как Кейт заняла свое место за столом у Уайатта, она была в плюсе на четыре сотни долларов.

Обменяв жетоны на деньги, она одарила Уайатта ледяной улыбкой и заговорила со своим очаровательным венгерским акцентом, словно у нее рот был набит гуляшом.

— Нам надо поговорить.

Через час, или чуть больше, Уайатт сдал последнюю раздачу. Он никогда не вел игру позже чем до шести утра и сейчас слегка поторопился, но он хотел сначала поговорить с Джонни, которого не оказалось в его кабинете. Уайатт отправился вниз.

Последнее шоу Текс заканчивалось в пять утра, и актеры уже разошлись. Клуб уже не был так заполнен, образовалась приятная атмосфера. Двое гостей заснули прямо на своих местах, несмотря на трубные звуки джаза, продолжавшиеся всю ночь. Официанты и бармены стояли на месте, напоминая в этом тусклом свете восковые фигуры.

Бэт сидел у сцены, но уже за другим столиком, вместе с Джонни. Они пили кофе. Бэт, ночное создание, как и любая летучая мышь,[8] выглядел бодреньким. Джонни же ссутулился, опершись на локти и положив голову на ладони. Его кремовый пиджак был помят, галстук распущен, а плоть словно пыталась стечь с его изнуренного лица.

Так. Парень уже знает.

Уайатт наклонился к нему и согнул палец у него перед глазами.

Джонни поднял голову, закатил глаза и кивнул. Уайатт пошел следом за молодым парнем, который, шатаясь, словно пьяный, поднимался по лестнице, хотя Уайатт и сомневался, что владелец клуба выпил хоть рюмку.

Войдя в кабинет, Джонни плюхнулся в свой стоящий за рабочим столом вращающийся стул, обитый плюшем. Уайатт сел в обитое красной кожей кресло напротив.

— Ты ждал этой семейной встречи? — спросил Уайатт.

Джонни покачал головой и продолжал мотать ею, отвечая:

— Нет, о боже, нет. Она просто пришла сама, где-то около двух. Я едва поговорил с ней. Она просто улыбнулась мне своей ужасной жесткой улыбкой.

— Каким образом она вошла?

— Она сказала Лу, что она моя мать.

— Неплохо.

— А затем она позвала Билла, чтобы он отнес ее чемоданы в комнату для гостей.

— Рядом с моей? Браво.

Джонни снова принялся трясти головой.

— Я понятия не имею, что она здесь делает, как ей вообще пришла мысль приехать. Мы спорили обо всем этом и при встречах, и по телефону, и я думал, что все уладилось. А теперь она здесь, под моей крышей, чтобы приставать ко мне и терзать меня.

— Это право матери.

— А право сына — игнорировать это. Уайатт, вы должны поговорить с ней. Вы знали ее еще до моего рождения! Она прислушается к вам, я знаю.

— Я тоже так думаю, — ответил Уайатт, проведя языком по губам изнутри. Вкус был не из приятных.

Если бы Джонни попытался еще хоть чуть-чуть наклониться к нему через стол, парень бы, скорее всего, просто упал.

— Убедите ее в том, что ее пребывание здесь слишком опасно. Что, если парни Йеля узнают, что она здесь, украдут ее, и…

— Достаточно, — перебил его Уайатт, вставая. — Утро вечера мудренее. Разберемся с этим при свете дня.

Джонни кивнул, глядя на окно, где сквозь щели в шторах просвечивали первые лучи солнца.

— Свет дня уже наступил.

— Он не исчезнет и после полудня. Думаю, она легла спать час назад или около того.

Глаза Джонни расширились, и стала видна тонкая красная сетка кровеносных сосудов от усталости.

— Вы с ней виделись? Я имею в виду — вы уже говорили с ней?

— Она пришла и села за мой стол.

— Ваш стол! И играла?

— И выиграла. Это была худшая ночь в моей жизни. Я выиграл всего пару сотен. Твоя мать умеет играть в карты, Джонни. Не все свои таланты ты унаследовал от папы.

Джонни смотрел в никуда, слегка приоткрыв рот.

— О черт. Мне этого не нужно.

— И мне тоже, — сказал Уайатт, направляясь к двери. — Когда мы встанем, скажем, ранним днем, мы разберемся с этим, — добавил он, чуть задержавшись в дверях, а затем вышел.

Но он не пошел в свою комнату. Сначала он открыл небольшую дверь, ведущую на фасадную сторону дома, вышел на небольшой балкон и выкурил сигару.

Ради бога, даже ожидая увидеть это, он с удивлением посмотрел на взошедшее солнце после бесконечной ночи, проведенной в клубе. Уборщики, пешком и на машинах, уже начали свой ежедневный труд. Начиналась настоящая жизнь, в то время когда призрачный мир нелегальных кабаков завершал свое ночное существование.

Он попытался собраться с мыслями, чтобы понять, что надо сказать Кейт. Но он был слишком утомлен, чтобы заставить крутиться шестеренки своей головы. Ночь за покерным столом была хорошей нагрузкой для ума, а он уже не весенний цыпленок. Ему надо поспать, черт подери.

Поэтому он вернулся внутрь и пошел вверх по лестнице в свою комнату. Надев синюю шелковую пижаму, подаренную ему Сэди на день рождения два года назад, он втиснулся между холодными простынями и теплыми одеялами. Все неприятности, начиная с Носатой Кейт и заканчивая Порезанным Капоне, сейчас не имели значения по сравнению с тем, насколько он устал. Уайатт Эрп заснул сразу же.

Когда открылась дверь, он услышал это, но принял за часть сна, где он и Сэди работали на их руднике Хэппи Дэйз и нашли богатую золотую жилу. В этом сне тоже кто-то открыл дверь, но это не имело значения, поскольку он и Сэди были в пещере, но это был сон, а сну необязательно быть логичным…

Он открыл глаза и увидел прекрасную молодую женщину, освещенную проходящими снаружи лучами солнца, ее изящную фигуру, просвечивающую сквозь прозрачную ночную сорочку.

Когда он окончательно проснулся и сел, опершись на локти, женщина в ночной сорочке оказалась не столь молодой, правда, все такой же прекрасной, несмотря на свои шестьдесят. Она оставила дверь полуоткрытой, войдя в комнату босиком, и села на краю кровати, глядя на него. Ее синие глаза были прекрасны даже в темноте. И столь же обвиняющи.

— Ты всегда был ублюдком, Уайатт Эрп, — сказала Кейт.

Не шепотом, но и, по крайней мере, не крикнула. На этом этаже больше никого не было, только Кейт в своей комнате для гостей и Уайатт — в своей. Вернее, Кейт сейчас была в его комнате. Остальную часть второго этажа занимали гримерные, а Текс и ее девушки уже давно ушли.

Ее темные блестящие волосы по-девичьи струились по плечам. Для женщины ее возраста Кейт перенесла поездку просто отлично, хотя морщины вокруг рта и глаз прорезались глубже не столько от прожитых лет, сколько от печали.

И от гнева.

— Ты знаешь лучше других, Кейт, что я не герой, — мягко ответил он.

— Но я думала, что тебе можно доверять!

— Почему?

Она задумалась, не сразу подыскав необходимые слова.

— Ради преданности покойному отцу этого мальчика, хотя бы ради этого тебе следовало встать на его защиту! — дрожащим голосом сказала она.

— Я встал на его защиту, — сказал Уайатт, выпрямившись и глядя ей в глаза. — И он не мальчик.

— Он мой мальчик!

— Он твой сын. Иногда я сам думаю о нем как о мальчишке, но он мужчина, ему уже хорошо под тридцать. Я в его возрасте…

— Ты был сукиным сыном и убийцей!

— Не спорю.

— Ты взял у меня деньги!

— Я готов отдать их назад. Даже с процентами, Кейт.

Ее верхняя губа презрительно скривилась.

— Ты думаешь, это меня устроит? Просто вернуть мне мои доллары?

Он положил руку ей на плечо, но она в ярости стряхнула ее.

— Кейт, Бэт уже высказал все твои доводы, я сам это слышал. Он сделал это хорошо. Но «мальчик» не воспринял ни слова из них.

Она скрестила руки на груди.

— Я думала, он послушается тебя.

— Он меня выслушал. Я помог ему успешно поднять это заведение. Я воодушевил его, а когда придет время, я снова воодушевлю его… выйти из этого дела.

Она усмехнулась.

— Ты избрал смешной способ добиться этого. До тебя здесь не было никакой игры! Ты использовал ситуацию себе во благо, чтобы…

— Да. Когда я оценил ситуацию, я решил помочь Джонни выжать из нее все. Я верю, что придет день, может, через годик, когда он и эта его молодая девушка…

— Эта маленькая шлюха! — крикнула она. Ее ноздри раздулись, а верхняя губа снова скривилась. — Я видела, как эта девка пошла к нему наверх! Она с ним спит! Она живет с ним во грехе?!

Уайатт уставился на нее, а потом захохотал.

Она дала ему пощечину, зазвеневшую в ушах, как выстрел, и очень болезненную.

Он аккуратно, но крепко схватил ее за руки, просто чтобы привлечь внимание и избежать дальнейших пощечин.

— Кейт, когда я встретил тебя, ты сама была шлюхой. Ряди Христа, ведь мой брат Джеймс был твоим сутенером! Оставь свое ханжество для кого-нибудь другого, кто не покупал твою любовь за деньги.

Ее подбородок задрожал, и она судорожно сглотнула.

— Разве… разве мать… мать не может хотеть для своего сына большего? Хотеть для него лучшего?

Он отпустил ее руки и обнял за плечи. Она принялась плакать, не в голос, просто тихо всхлипывать. Он погладил ее по спине.

— Конечно, мать может хотеть большего. И должна, — прошептал он ей на ухо.

Затем он отодвинул ее от себя и поглядел в ее наполненные слезами глаза.

— Кейт, для него еще слишком рано.

— Рано? — удивленно переспросила она, начиная дрожать.

— Я был на его месте.

— Уайатт, я… я не понимаю.

— Кейт… это… это такие вещи, которые я бы не хотел облекать в слова.

Она сжала челюсти и губы.

— Ты задолжал мне, Уайатт. Поэтому скажи. Говори, что бы это ни было, будь ты проклят.

Он глубоко вздохнул и еще отодвинулся от нее, отвернувшись.

— Он потерял жену и ребенка.

— Я знаю. Ведь я сама тебе это рассказала. Я знаю.

— Я тоже, много лет назад, — сказал он, глядя на нее.

Она не ответила ничего, но ее лицо изменилось. Стало мягче, и прожитые годы словно стекли с него.

— Чтобы вернуться назад, надо совершить целое путешествие, что-то делать. Я хорошо это понимаю. Понимаешь, Кейт? Думаю, у него и этой хорошенькой девочки из хора когда-нибудь будет нормальная жизнь. Более нормальная, чем та, что прожили я и ты. Но Джонни должен пройти этот путь сам. Я помогу ему. Но я не могу пройти этот путь за него. И ты тоже. Несмотря на то, что ты его мать. Даже его отец, будь он здесь.

— О Уайатт, — сказала она, упав в его объятия. — Джонни послушается тебя! Я знаю, обязательно послушается!

— Нет… нет.

Она поцеловала его, страстно, в этом поцелуе были и соленые слезы, и отчаяние, и тоска. Не слишком плохо, и его петушок даже начал проявлять интерес, но он вовремя аккуратно отодвинул ее от себя.

— Кейт, Кейт… я женатый мужчина, который любит свою жену, что бы там она тебе ни говорила по телефону, из-за чего ты решила вести себя так, как сейчас.

Она почувствовала себя неловко, опустила голову, встала и босиком пошла к двери, бормоча извинения. Выйдя, она закрыла за собой дверь.

Уайатт лег. Можно еще поспать. Кейт Элдер — хорошенькая женщина, особенно для своих шестидесяти, но будь он проклят, если он поддастся ее очарованию, тем более не теперь, когда он отшил куда более молодую подружку, Текс.

— Что я только не делаю ради тебя, Сэди, — сказал он.

Чтобы снова заснуть, потребовалась целая вечность.

Ну, по правде — три минуты.

Дождь пробудил все запахи Вашингтон-маркета — фруктов, рыбы и остатков продуктов. Протекающая неподалеку река добавила свой аромат в этот сырой и слегка тухловатый букет. Здания, построенные еще до Гражданской войны, с их увенчанными арками входами, вычурными карнизами и лепными оконными рамами, подставили свои тела из грязного кирпича и камня обрушившемуся ливню, но без толку — даже молотящие по ним струи воды не могли смыть груз лет.

К девяти утра эти улицы заполнятся машинами даже в такую погоду, а розничные магазины в квартале отсюда не будут испытывать недостатка в покупателях, предлагая им радиоприемники, фейерверки, садовый инструмент, спортивные товары и еще бог знает что.

Но перед рассветом окна магазинов еще были темны, а улицы принадлежали грузовикам фермеров и транспортных фирм. Мало кто из людей в кепках и рабочей одежде озаботился тем, чтобы надеть дождевики перед разгрузкой и загрузкой машины в мелькающем свете фар, размытом струями дождя. Правда, их движения стали еще более лихорадочными, а кудахтанье домашней птицы, крики людей и грохот ящиков вкупе с рокотом моторов и визгом колес ездящих туда-сюда грузовиков пытались соревноваться с раскатами грома, посылаемыми богом в знак того, что и это место принадлежит ему.

С этими мыслями Уайатт аккуратно правил конем, мягко разговаривая с ним и не усердствуя с поводьями, чтобы животное не испугалось мелькающих вспышек молний и грохота ударов божественного кнута. Два самых необычных во всем Нью-Йорке молочника были весьма рады тому факту, что они сидят внутри металлического фургона молочного завода Дроста. Тем не менее внутрь попадало достаточное количество воды, и Уайатт предпочел накрыть газетой свой длинноствольный «кольт» сорок пятого калибра, лежащий на скамейке позади него.

Сидевший сзади Бэт и его маленький револьвер были сухими, как свежеподжаренный тост, но звуки грома неуютно отдавались в металлических стенках фургона, а непрекращающаяся барабанная дробь ливня по крыше была не то чтобы оглушающей, но чертовски отвлекала.

Они медленно и неторопливо ехали, объезжая грузовики и суетящихся людей, иногда окидывавших их раздраженными взглядами, когда копыта коня с плеском ударяли в лужу. Будто люди здесь были более уместны, чем этот одинокий молочный фургон. Отъехав от складов на пару кварталов, где практически никого не было, они все еще слышали шум Вашингтон-маркета, соревнующийся по громкости с грозой.

Вскоре Бэт вылез наружу, как следует промокнув за то время, что он открывал большие двери склада. Распахнув одну из створок, он нырнул внутрь, и Уайатт направил коня внутрь пустого помещения. Цокот копыт по бетонному полу шел полифонией с барабанившим по крыше склада дождем, монотонным эхом отдававшимся внутри.

Бэт закрыл ворота и пошел к массивной маскировочной стене, оставляя за собой мокрые следы, засунул руку в выемку в деревянной стене, схватил веревочную петлю и открыл одну из створок деревянных дверей. Уайатт, как обычно, развернул фургон задней частью ко входу, и двое мужчин в черных брюках, белых куртках, белых рабочих перчатках и черных кепках, с которых капала вода, принялись выбирать нужные ящики.

Уайатт взял одну из двух имевшихся раскладных металлических лестниц, чтобы у Бэта была возможность забраться наверх и снять ящики с первого ряда, с другой стороны, залезая из первого из шести проходов, разделявших громадные ряды ящиков. Каждый из рядов деревянных ящиков был высотой под три метра. Даже при своем росте в метр восемьдесят с лишним Уайатт с трудом бы достал ящик с верхнего ряда, а Бэт был почти на голову ниже, чем он.

Это занятие, а они в третий раз отправились за грузом, заняло больше времени, чем ожидал Уайатт. Ящики были разложены по сортам, так что им приходилось перекатывать стоящие на колесах лестницы с одного места на другое, набирая ассортимент в соответствии с выданным Джонни списком.

Они не относили каждый ящик сразу в фургон. Сначала они ставили звенящий бутылками ящик на край прохода, а потом, когда наберется весь ассортимент, они загрузят его внутрь. Оба мужчины были отнюдь не мальчиками и давно познакомились с радикулитом, что, конечно, не ускоряло процесс погрузки.

Сегодня была пятница. Они, как и рекомендовал Уайатт, решили варьировать дни доставки, избегая определенной схемы. Первая доставка была в понедельник, вторая — в среду.

Торговля у Холидэя шла на ура, если в будние дни еще было относительно спокойно, то выходные становились настоящим безумием. Люди Йеля продолжали свою слежку даже теперь, в конце третьей недели с тех пор, как кабак вновь открылся. Денежный запас Уайатта, конечно, не мог соревноваться с запасами Арнольда Ротштайна, тем не менее стабильно рос. Его улов уже приближался к десяти тысячам долларов.

И даже женщины вели себя прилично. В своем последнем телефонном разговоре Сэди согласилась приехать в начале июня, если все и дальше будет идти по плану. Услышав об этом, Текс прекратила свои заигрывания, что, впрочем, не разрушило ее дружеских отношений с Уайаттом. Джонни и Дикси были все такой же прелестной воркующей парочкой. И, что самое лучшее, Кейт провела в клубе всего пару дней, придя к некоторому неустойчивому соглашению со своим сыном относительно выбранного им жизненного пути, и даже, прежде чем отправиться обратно в Аризону, приняла от Уайатта пятьсот долларов — деньги, выданные ему на расходы, и сто долларов сверху в качестве штрафа, наложенного им на самого себя.

Уайатт не участвовал в разговорах Джонни с матерью, но к моменту отъезда Кейт и сын Дока открыто выражали свою взаимную любовь. Это делалось еще и из соображений скрытности со стороны Джонни, чтобы ни намеком не выдать маме опасную ситуацию с Йелем и Капоне.

Если бы Кейт знала о происшествии на Кони-Айленд и всех его последствиях, то лучшая половина Дока, без сомнения, осталась бы здесь… и осталась на тропе войны.

Эти мысли блуждали в голове Уайатта, когда он поставил ящик со «скотчем» на ящик с джином. И тут его встряхнул удар грома…

…но это был не удар грома, просто металлические двери склада настежь распахнулись внутрь от удара снаружи, со звоном врезавшись в кирпичные стены.

Бэт уже подходил к нему с ящиком виски, держа его в руках, одетых в перчатки, когда Уайатт выдернул из-за пояса свой длинноствольный «кольт» и шагнул вперед. И увидел, и услышал, как внутрь склада въехал черный легковой автомобиль, а потом и второй. Два новеньких черных «Форда», жемчужно блестящие от полившего их дождя, взвизгнули тормозами, резко остановившись.

Гнедой попятился и заржал, мотая головой. Его ноздри раздулись, а глаза расширились от испуга. Он поднялся на дыбы, молотя воздух передними копытами, когда кудрявый подручный Капоне, одетый в черный дождевик, с грохотом закрыл ворота склада. А лысый (хотя его лысину и прикрывала черная фетровая шляпа) выскочил с переднего пассажирского сиденья с автоматом «томми» в руке.

— В укрытие! — скомандовал Уайатт, и Бэт, который уже поставил ящик поверх остальных, отложенных для погрузки, нырнул обратно в ближайший проход.

— Вот он! — крикнул Лысый, покачивая автоматом «томми» в правой руке и показывая на Уайатта левой. Его тонкая верхняя губа оттопырилась, открыв зубы, когда он гнусно и довольно ухмыльнулся. Кудрявый уже бежал к своему товарищу, тоже держа в руке автомат, а водители спешно выбирались наружу, один — худощавый, второй — коренастый. Четверо громил в одинаковых черных фетровых шляпах и черных дождевиках, и все с оружием.

Уайатт тоже был при оружии, но пока не стал стрелять, скользнув за стопку составленных ими ящиков и занявшись оценкой ситуации. Открыта только половина маскировочной стены-двери, взбудораженная лошадь перекрывает проход, но ненадолго, понял Уайатт. Сильно перепуганное животное перестало пятиться и уже было готово понестись вперед, несмотря на отсутствие выхода. Возможно, инстинкт подсказывал коню, что лучше было бы вернуться в конюшню.

С хрипом и ржанием конь ринулся на кудрявого громилу, который сам перепугался и начал стрелять. Пули попали гнедому в голову и шею, и он тут же обрушился на пол всем своим полутонным весом, потянув за собой фургон. Раздался противный глухой удар конского тела о бетон, смешавшийся с грохотом металла и дерева фургона.

Мертвое животное перегородило дорогу нападавшим, закрыв половину прохода в замаскированную часть склада. В следующий момент, когда нападавшие еще были в замешательстве, Уайатт закричал:

— Прикрой огнем! — велел он Бэту.

Бэт, сидевший в первом проходе на складной лестнице, перегнулся через ряд ящиков, словно защитник форта, и начал стрелять в нападавших, которые в первый момент стали разбегаться. Но водитель первого «Форда», худощавый остроносый парень, получил одну пулю в колено, в результате чего его бег стал похож на неуклюжий танец, а потом и вторую, в голову. Разлетелись кровавые брызги, и он упал, прекратив свой танец.

— Ублюдки! — крикнул другой бандит, но его крик был лишь еще одним звуком среди стрельбы дождя, барабанящего по крыше, и ударов грома, добавляющих в эту мешанину пушечные выстрелы.

В этот же момент Уайатт выбежал из-за кучи ящиков и укрылся за маскировочной стеной. Сквозь открытую створку большой двери противники хорошо видели и их, и хранилище выпивки, правда, у них над головой летели пули Бэта, резко щелкая, словно удары больших градин. Уайатт слегка поскользнулся в луже крови коня, но удержал равновесие и добежал до открытой створки двери, прижавшись к ней спиной. Протянув руку наружу, он схватился за веревочную петлю, а другой рукой схватил край двери и закрыл ее, в последний момент убрав пальцы из сужающейся щели. Бэт перестал стрелять, а Уайатт накинул петлю на внутреннюю ручку другой двери.

И снова побежал к прежнему укрытию из составленных ящиков.

Двое мужчин закрылись изнутри, по крайней мере на время. По другую сторону массивных деревянных дверей находились мертвый конь, опрокинутый фургон, один мертвый бандит и трое живых, хорошо вооруженных.

Бандиты перекрикивались, но эхо делало их слова неразборчивыми. Уайатт пошел в проход, к Бэту.

— Другой выход есть? — спросил он.

Бэт, все еще стоявший наверху, на металлической лестнице с револьвером в руке, быстро огляделся.

— Может, эти окна?

На задней части стены виднелся ряд высоких окон, закрашенных черной краской.

— Даже с этой лестницей мы вряд ли до них доберемся, — сказал Уайатт. — Да и, в любом случае, потом прыгать с высоты второго этажа…

Бэт осмотрел стены.

— Дверей нет, — сказал он, хотя они и так это знали.

Что-то ударило в створ дверей, возможно, чье-то плечо. Веревка натянулась.

Уайатт навел длинный ствол своего револьвера на стык дверей, чуть выше обмотанной веревкой ручки, и, когда раздался следующий удар в дверь, выстрелил. Полетели щепки.

— Дерьмо! — проорал кто-то с другой стороны двери.

Спустя секунду, словно мерзкая пародия на барабанную дробь дождя, зазвучала автоматная очередь. Пули вонзились в дверь в районе ручек. Полетели щепки, но в веревку попала лишь одна, и она еще чудом держалась на нескольких нитках.

Очередь прервалась. Очевидно, стрелявшему потребовалось сменить магазин, понял Уайатт.

— Оставайся здесь, — сказал он Бэту, а сам принялся взбираться на третий ряд ящиков, около которого стояла вторая металлическая лестница. Он сдвинул ее влево от Бэта, а затем занял свой пост на вершине крепости из ящиков с выпивкой.

На двери обрушилась следующая смертоносная струя свинца, снова полетели в разные стороны щепки, и веревка наконец не выдержала. Толкнув двери плечами, внутрь ворвались двое мужчин. Они распахнули двери, освобождая обзор для лысого бандита с автоматом, который вошел в дверь следом, поливая пулями верхнюю часть первого ряда ящиков. Затрещало дерево, зазвенели бутылки, и на пол полилось их содержимое.

Пытаясь снова попасть кому-нибудь в голову, Бэт лишь снес с головы стрелка фетровую шляпу и обнажил его розовую мясистую лысину. Но сукин сын перепугался достаточно, чтобы отшатнуться назад и поскользнуться в луже крови коня. Он упал навзничь прямо на тело животного, и неуправляемый веер пуль из его автомата заставил двух его подручных броситься в стороны, а сам он в прямом смысле этого слова выскользнул обратно в основное помещение склада.

Несмотря на весь этот фарс, когда один убийца поскользнулся, а двое других были вынуждены уворачиваться от пуль своего товарища, это помогло им продвинуться дальше в глубь склада. Кудрявый пошел в сторону левого ряда ящиков, а коренастый проныра двинулся вправо. Со своей позиции Уайатт хорошо видел, как бандиты бегут, и выстрелил в обоих по одному разу, крутанувшись из стороны в сторону, но оба раза промахнулся.

Уверенный, что Уайатт прикроет ему спину, Бэт продолжал следить за воротами, которые были теперь широко открыты. Лысого не видно, возможно, он укрылся за одной из створок дверей или переполз позади тела коня за укрытие в виде опрокинутого фургона, чтобы перезарядить оружие и подумать.

Тем временем, спустившись в другой проход, Уайатт перекатил лестницу ближе к заднему ряду ящиков, взобрался на них и, лежа на животе, пополз в сторону четвертого прохода. Осторожно и не без труда, поскольку он не желал ни на секунду убирать «кольт» за пояс, он сполз вниз и мягко спрыгнул в проход.

Двинувшись влево и не поднимаясь, он выставил вперед правую руку с длинноствольным пистолетом, который выглядел почти как винтовка. Тихо, как индеец сиу, он добрался до конца прохода и быстро обежал ряд ящиков, выбегая в пятый проход, готовый стрелять…

…но в пятом проходе никого не было.

Он точно так же двинулся вправо и вышел в шестой проход лишь для того, чтобы увидеть, что там тоже никого нет.

Это означало, что оба бандита должны находиться между последним рядом ящиков и задней стеной склада. Больше негде.

Он медленно двинулся по шестому проходу, останавливаясь и прислушиваясь.

На целую минуту, если не больше, звуки стрельбы, наконец, предоставили грохоту дождя по крыше исключительное право голоса. Но, несмотря на эту громкую и длинную речь со знаками препинания в виде ударов грома, Уайатт услышал кое-что еще. Чей-то шепот. Перешептывание.

Определив позицию противников, Уайатт мрачно ухмыльнулся.

Немного помешкав, он заткнул за пояс револьвер, вытянул руки вверх, словно сдаваясь, и нащупал верхний ящик в ряду.

И толкнул его.

Два ящика, один из которых толкал второй, заскользили в сторону и с силой упали на двоих спрятавшихся людей, закричавших от боли и неожиданности. Их крики вкупе со звоном стекла от падающих на бетон ящиков позволили Уайатту окончательно определить их местоположение, и он разрядил свой «кольт», пробивая тонкие сосновые доски, разбивая бутылки и попусту разливая выпивку. Судя по воплям, пули достигли цели.

Быстро перезарядив револьвер, а левый карман его куртки молочника был набит патронами, Уайатт обошел последний ряд ящиков, чтобы посмотреть на достигнутый результат.

Двое бандитов лежали под обломками двух разбившихся ящиков, усыпанные битым стеклом от бутылок и залитые восхитительно благоухающим «скотчем», стекающим на пол. Коренастый получил пулю в голову и лежал, раскинув руки в стороны, лицом вверх, поверх Кудрявого, который был ранен в руку и живот. Это было видно, несмотря на то что лежавший сверху толстый бандит и обломки ящиков слегка затрудняли обзор.

— Сукин сын, — пробормотал Кудрявый.

Уайатт не был уверен в том, оскорбление ли это или просто выражение неудовольствия, но не стал переспрашивать, просто всадив ему пулю в голову.

— Двое готовы! — крикнул Уайатт.

— Лысого не видно! — отозвался Бэт.

Бэт и Уайатт могли только догадываться, какие мысли вызовет эта перекличка у оставшегося в живых бандита. Он мог взбеситься, а мог и приуныть, узнав о гибели своих товарищей. А может, он просто с неудовольствием выслушал, как громогласно объявляют об отсутствии у него волос.

В любом случае, Уайатт едва высунулся из прохода, когда бандит с «томми» в руках вбежал в проход в воротах, крича так, будто его жжет огонь, но огнем плевался он сам, бешено рассыпая автоматные очереди в разные стороны.

Бэт мгновенно спрятался обратно, с грохотом слетев по лестнице и плюхнувшись на задницу. В тот же момент Уайатт быстро нырнул в ближайший проход, пятый.

Звуки, издаваемые оставшимся бандитом — его собственный боевой вопль и непрерывный грохот очередей, — смешивались с треском и скрипом деревянных ящиков и звоном битого стекла бутылок и слились в одну безумную симфонию гнева и разрушения. Уайатт, чье оружие выплевывало пули сорок пятого калибра по одной, оказался противником человека, чье оружие посылало такие же гостинцы со скоростью пятнадцать сотен в минуту, и задумался, не пришло ли, в конце концов, и его время.

Он не боялся. Он никогда не боялся перестрелок, и его спокойствие и упорство были его вечным козырем. Так что он сказал себе, мол, не стоит давать небольшому шуму вывести его из равновесия, и вышел из прохода с другой стороны, обходя ряды сзади, там, где у стены лежали два мертвых бандита в луже из собственной крови и выпивки, присыпанные осколками стекла и щепками.

Механическая скороговорка «томми» продолжала аккомпанировать воплям лысого ублюдка, достойным баньши, вкупе с печальным звуком бьющегося стекла и ломающегося дерева. Бэт, чертовски желая понять, куда же девался Уайатт и что он сейчас делает, не смел ни единым звуком выдать свою позицию, как и местоположение своего друга. Поэтому он встал и попытался определить, откуда исходит вся эта какофония.

Похоже, стрелявший двигался влево от входа. Щепки летели, боже мой! Как и осколки стекла. Выпивка стекала на пол, ее едкий, почти медицинский запах в смеси с пороховым дымом, учитывая его количество, стал почти смрадным.

Бэт сел на корточки, думая, что было бы хорошо сместиться влево, когда в проеме коридора появился бандит с «томми» в руках. Пули полетели в сторону Бэта, а пронзительный крик бандита поднялся на два-три тона. Бэт упал на пол так, словно нырнул в призывно манящий бассейн, хотя пол явно им не был, если, конечно, усеявшее его стекло и залившая его выпивка не выглядели заманчиво…

Бэт переполз в следующий проход, встал на ноги и побежал, надеясь обойти бандита сзади и достать его, но тот предугадал его ход, и, продолжая вопить, сукин сын выпустил еще одну очередь. Бэт упал на пол и кувырнулся, но не по щепкам, стеклу и выпивке. В этом проходе их не было, пока. Когда стрелок подойдет, их станет достаточно…

И тут стрельба прекратилась.

У этого сукина сына кончились патроны.

Бэт быстро побежал обратно в третий проход, чтобы достать ублюдка сзади, но выстрелы Уайатта, раздавшиеся от задней стены склада, погнали бандита прямо на него.

Бэт снова побежал по проходу, на этот раз в сторону задней стены, к Уайатту.

Автоматная стрельба возобновилась, парню не понадобилось много времени, чтобы вставить новый магазин. По крайней мере, прекратились хотя бы его вопли.

И это было плохо.

Хорошо для ушей, но плохо во всех остальных отношениях. Чем хуже себя контролирует этот стрелок, тем выше их шансы на успех. А если бандит, наконец, пришел в ясное состояние ума и четко понимает свою цель, то у Бэта с Уайаттом настоящие неприятности. Как минимум, этот птенчик серьезно превосходит их по части оружия…

Теперь уже все хранилище получило свою дозу автоматных очередей, и звук ломающегося дерева и бьющихся бутылок продолжился. Мирок склада, по крайней мере эта его часть, медленно превращался в одно дурно пахнущее, пропитанное выпивкой и набитое деревянными щепками препятствие.

Когда Бэт дошел до задней стены, он нашел там трупы двух убитых бандитов, но не нашел Уайатта.

Затем он понял, что неустанный грохот автоматных очередей приближается к нему. Став на колени и тут же намочив их в разлитой выпивке, он попытался укрыться за трупами двух бандитов и лежащими на них разбитыми ящиками.

Сколь бы отчаянным ни было его положение, Бэт имел мало времени на раздумья и прекрасно понимал, что его скромное укрытие из двух мертвых тел, дерева и стекла вряд ли остановит смертоносную скороговорку автомата.

Когда лысый автоматчик вышел из-за угла, продолжая поливать все вокруг очередями, Бэт прицелился и дважды выстрелил. Парень, не раненый, но удивленный, отшатнулся, отпустив спусковой крючок.

Бэт поймал его на прицел и выстрелил… но выстрела не раздалось. Да, он спустил курок, но боек ударил по стреляному патрону.

У него кончились патроны.

— Даже маленьким пушкам нужны пули, — сказал автоматчик, глядя на Бэта безумными глазами. На его лице играла улыбка бешеного животного.

Сукин сын засмеялся, нажимая на спусковой крючок…

…и выстрелов снова не последовало. Только щелчки спускового крючка.

У него тоже кончились патроны.

Бэт начал лихорадочно перезаряжать револьвер, но услышал шаги.

Уверенные шаги Уайатта.

Лысый судорожно вытаскивал дисковый магазин из кармана дождевика, с широко раскрытыми глазами, у которых были видны только белки, и широко открытым ртом. Он посмотрел на Уайатта Эрпа, крутанувшись на месте.

— Большая пушка, — сказал Уайатт.

Парень воткнул магазин в автомат.

— Но пустая.

Раздался грохот выстрела длинноствольного «кольта» сорок пятого калибра, могущий поспорить со всем, что сегодня демонстрировали небеса, и удар пули раздробил лысую голову, как спелую тыкву. Кирпичи забрызгало красным, желтым и серым, все это уже было ни к чему бандиту, который рухнул, как подрубленное дерево. Спустя мгновение о бетон звякнул его автомат.

В ту же секунду Уайатт подбежал к Бэту, помогая ему подняться.

— Ты живой, Бартоломью?

Бэт оглядел себя, ощупывая руками куртку молочника.

— Если и есть дырки, то только от битого стекла. А болеть все начнет попозже, утром, от всей этой беготни и прыжков.

— Ты уже не юноша.

— А сам-то? — спросил Бэт, глядя на Уайатта. — Это что?

— Что?

— На ухе.

Уайатт коснулся пальцами левой мочки уха и увидел на них кровь.

— Небольшая царапина.

Бэт разразился хохотом. Уайатту этот смех показался почти истерическим, как недавние вопли ныне мертвого автоматчика.

— Что бы ты ни рассказывал все эти годы, наконец-то и ты словил пулю!

— Никому ни слова, — строго произнес Уайатт, подняв испачканный в крови указательный палец.

Они принялись подводить итоги.

Сначала они проверили обстановку на улице, чтобы увидеть, не привлекла ли внимания происходившая здесь стрельба. Когда Уайатт открыл боковую дверь и высунул голову наружу, его окатило дождем, и небеса громыхнули.

Никого и ничего.

Он побрел обратно, к лежащему коню, валявшемуся на боку фургону и худощавому бандиту, первой жертве перестрелки.

— Зря потерянная жизнь, — сказал Уайатт.

Бэт шел к нему.

— Что, этот мертвый сукин сын? Какого черта нам о нем беспокоиться?

— Лошадь.

— А, да. В этом смысле ты прав.

Уперев руки в бока, Бэт продолжил обдумывать ситуацию.

— Уайатт, не говоря уже о четырех покойниках, с которыми надо что-то сделать, мы в мерзком положении.

— Знаю.

— Этот лысый засранец посыпал пулями все хранилище выпивки, принадлежащее Джонни. Дай бог, если парню удастся сохранить хоть пятую часть.

— Да, ему повезет, если осталась хоть пятая часть.

Бэт вздохнул.

— Какого черта все пошло так плохо?

Уайатт пожал плечами.

— Кто-то нас вычислил, наши «молочные» рейсы. Проследив за нами на обратном пути, они бы не пошли дальше молочного завода. Так что я предполагаю, что они принялись следить за тобой и последовали за нами сюда.

— Проклятие, — сказал Бэт, снова тяжело вздохнув. — Мы подставили Джонни. Очень хорошо подставили.

— Нет, ответил Уайатт, покачав головой. — Обстоятельства были против нас с самого начала этой игры.

— Допускаю.

Уайатт положил руку на плечо старому другу.

— Бартоломью, поскольку полицейских все еще не видно, я думаю, нам надо избавиться от тел, а также попросить друга Джонни, Дроста, забрать свой фургон и коня.

Бэт кивнул, показывая большим пальцем на развалины алкогольной крепости.

— Может, пусть он направит своих рабочих с молочного завода, чтобы они здесь прибрались и выяснили, сколько осталось в живых солдат в этих ящиках.

— Да.

Бэт снова вздохнул, почесывая затылок.

— Ну, в любом случае, у Джонни остается его клуб. Он еще долго не выйдет из бизнеса. Все, что ему придется, это наладить закупки у…

— У кого, у Йеля? — спросил Уайатт, запрокинув голову и нахмурившись. — Подумай, Бартоломью. Поскольку выпивка, принадлежащая Джонни, исчезла, у Капоне развязаны руки для мести.

Кровь отхлынула от лица Бэта, его серо-голубые глаза наполнились печалью.

— Боже правый, Уайатт. Молодой Джонни — мертвец. Если только…

— Если есть хоть какое-то «если», я хочу это услышать.

Бэт внезапно ухмыльнулся, махнув рукой в сторону ближайшего трупа.

— А кто сказал, что этих ублюдков убили мы?

— Я припоминаю, как делал это.

— Да, но свидетели? Эти четыре трупа не болтают, не больше, чем этот бедный гнедой.

Бэт шутливо погрозил пальцем Уайатту.

— Вспомни, у Йеля и Капоне и так полно хлопот, там, за рекой, прямо сейчас — маленькая война становится все больше и больше с каждым днем.

Уайатт напряженно посмотрел на него.

— Ирландская банда? Эта «Белая Рука»?

— Точно. Кто сказал, что не они это сделали? На самом деле, если мы правильно подбросим трупы, где-нибудь в Бруклине, ирландцы станут первыми подозреваемыми.

Уайатт шумно вдохнул.

— Ты нью-йоркский житель. Есть мысли по поводу места?

— Я знаю чудесное место, рядом с этой чудной вонючей дырой по имени канал Маргариток, — сказал Бэт, махнув рукой в сторону двух «Фордов». — Мы нагрузим обе тележки, по два «пассажира» в каждую, спустим в канал обе машины с мусором и выберемся обратно в Манхэттен.

Уайатт удовлетворенно кивнул.

— Значит, этот счет получат ирландцы, а поскольку никто не узнает, что склад выпивки уничтожен, Джонни выйдет из-под удара.

— Да! — радостно кивая, подхватил Бэт. — И он сможет заключить тайное соглашение со своим другом Ротштайном, чтобы один из манхэттенских контрабандистов снабжал Холидэя, и…

— Нет, — резко возразил Уайатт, подняв руку. Его голос прозвучал, как последний выстрел, отдавшись эхом в опустошенном складе. — Это нельзя будет сохранить в секрете. По крайней мере долго.

— Ага. Да, черт подери, ты прав. Боже мой, Джонни очень тяжело это воспримет.

Дождь продолжал барабанить по крыше, эхом отдаваясь в пустом складе.

Уайатт снова прищурился.

— Как думаешь, Ротштайну будет интересна возможность выкупить у Джонни все это?

— Что, сам клуб? Здание и весь налаженный бизнес? Возможно. Но, Уайатт, с чем останется Джонни? Черт, и с чем останемся мы?

— При своих жизнях, — ответил Уайатт. — Если правильно разыграем наши карты.

Аль Капоне мог делать этим прохладным весенним вечером все, что угодно, начиная от времяпровождения с Мэй и сыночком в своей бруклинской квартире, заканчивая игрой в бильярд в клубе «Адонис» и даже работая барменом и вышибалой в трактире «Гарвард», где, конечно, не проводилось никаких мероприятий по поводу Дня Отдыха Господня.

Но он совершенно не ожидал, что будет сидеть за картами у Холидэя с тем человеком, который, мать его так, наградил его этими шрамами, а еще с Уайаттом Эрпом, Бэтом Мастерсоном и прочими.

Все не заладилось еще вчера, когда Фрэнки Йель вызвал Эла в свой офис в гараже.

— Слышал про Лысого и Худого Сэла? — спросил Йель.

Обычно выглядевший безукоризненно, сейчас босс поразил Эла своим внешним видом, который можно было наблюдать нечасто — всклокоченные темные волосы, красные глаза, и даже его дорогой костюм (черный, в белую полоску, и черная рубашка с белым галстуком) выглядел так, будто Йель спал в нем.

— Ага, долбаный позор, — сказал Эл, сочувственно покачав головой, хотя на самом деле не питал ни малейшего уважения к тем, кто позволил себя так одурачить. — Трагедия, черт подери. У обоих остались жены и маленькие дети.

Четверо лучших стрелков Йеля Лысый Пит, Кудрявый Сэм и два Сэла (Толстый и Худой) — были найдены с пулями в головах. Как если бы их казнили. У канала. Вчера днем. Прогуливающейся парочкой, которая и вызвала полицию.

— Проклятые выродки ирландских сук! — брызгая слюной, крикнул Йель. Он стукнул кулаком по столу, и его бумаги и журналы вместе с карандашами и ручками подпрыгнули. — Вшивые бесчестные ирландские сосунки!

Очевидно, босс считал происшедшее возмездием «Белой Руки» за погром, устроенный Элом в День святого Валентина. Эл, чья жена Мэй, вообще-то, была ирландкой, не обиделся на шефа за такие слова, считая реакцию Фрэнки абсолютно соответствующей обстоятельствам.

Сидя на потрепанном деревянном стуле для посетителей, напротив Йеля, раскачивавшегося в своем вращающемся кресле позади стола, Эл заговорил сам:

— Но Кудрявый и все остальные были в Манхэттене, следили за этим кабаком. Могли ли это сделать Холидэй и два его старых Диких Билла?

Йель отмахнулся.

— Единственный Дикий Билл, которого я здесь чую, это Ловетт! Его и Деревянную Ногу, подловивших наших парней-простачков в Манхэттене, притащивших их за задницы сюда и убивших их, просто и хладнокровно убивших их! Эти ирландцы просто животные… Тебе повезло, что тебя с ними не было!

Кудрявый и Лысый были помощниками Эла в деле в «Скальде», так что он понял, куда клонит шеф.

— Итак, Фрэнки, какой наш следующий ход?

— С ирландцами? Об этом позабочусь я. А твой следующий ход — принять приглашение на игру в карты у Холидэя.

Эл вздрогнул.

— Какого черта, босс, это розыгрыш, что ли?

— Никаких розыгрышей, — ответил Йель, покачав головой. — Что бы ты сказал на то, если я сообщу тебе, что сегодня мне позвонил… Арнольд Ротштайн собственной персоной.

Эл резко выпрямился.

— Иисусе. И с каких это пор у нас дела с этим финансовым королем Манхэттена?

— Возможно, с нынешних, если нам повезет. Если мы хотим застолбить участок на Манхэттене, нам надо вести себя так, чтобы не огорчать его. Он считает себя этаким… этаким миротворцем или чем-то в этом роде. Ротштайн ведет дела с Холидэем, и если мы хотим хоть когда-то вести дела с Ротштайном, он подразумевает, что некоторые прошлые дела должны остаться в прошлом.

— Легко ему так говорить, мать его, — пробурчал Эл, потрогав шрамы, багровеющие на левой щеке.

— Слушай, Ротштайн — ростовщик, черт, но ростовщик, который может закруглить того, кто пойдет не в ту сторону. Это неожиданная прелюдия, особенно со стороны такого парня, и если учесть, в каком супе из дерьма мы плаваем здесь и сейчас, я не собираюсь игнорировать такие предложения. Капишь?

— Капишь, — нерешительно повторил Капоне.

Йель выставил вперед ладонь.

— Согласно посланию от Холидэя, ты приглашен на приватную игру в его клуб, вечером в воскресенье.

— Игру? Какую, к чертям, игру?

— Покер. Мы же говорили о том, что Эрп открыл там комнату для игры, не так ли? Маленькую комнату на первом этаже.

На прошлой неделе Йель рассказывал Капоне про покер у Эрпа, в качестве подготовительной стадии для полномасштабного казино.

— Ага, точно, босс. Как я понимаю, Ротштайн хочет, чтобы мы собрались там, словно куча радостных устриц в банке. Но зачем им там я? Почему не вы?

Йель пожал плечами.

— Пригласили нас обоих, но я отказался, сославшись на кризис в делах. Но принял приглашение для тебя, поскольку ты здесь главный после меня.

Эл улыбнулся, слегка уязвленный, но улыбнулся.

— Мне действительно приятно это слышать, босс. Чертовски приятно.

Он подвинулся на край деревянного стула.

— Это что-то вроде… Вы называете это… переговорами? Ротштайн в качестве посредника между двумя недружественными группами?

— Нет. Возможно, до этого дойдет позднее. Это исключительно официальный прием. Игра с высокими ставками, как сказал Ротштайн.

— Да уж, ставки высоки, типа, мне получить пулю в затылок.

Йель проигнорировал последнюю фразу.

— Можешь взять черный «Кадиллак». Прикуп — штука баксов. Вот.

Он достал из-под бухгалтерского журнала конверт и передал его Элу.

Тот взял конверт, откинул большим пальцем клапан и пересчитал деньги. Три штуки, сотенными.

Йель улыбнулся, хотя в его нынешнем настроении для этого требовалось определенное усилие.

— Выиграешь, проиграешь, все твое, мальчик.

— О, спасибо, босс. Может, я смогу провести эту ночь с пользой.

Йель поерзал в кресле.

— И Ротштайн сказал… как там он это сформулировал? Это «жест» со стороны Холидэя. Дружественный жест. В общем, они хотят удостовериться в том, что ты уже не горишь желанием прикончить эту костлявую задницу.

— Ну, я все также горю этим самым желанием.

— Черт подери, Эл, сделай так, чтобы они подумали, что ты не хочешь!

Эл вздохнул, откинувшись на спинку стула.

— Кто со мной?

— Никого. Ни телохранителей, ни поддержки. Хозяева диктуют правила. Даже Ротштайн будет один.

Эл снова сдвинулся на край стула.

— Босс, вы же не думаете, что я отправлюсь без пушки!

— Насчет железа ничего не говорилось. Они просто хотят, чтобы вокруг не стояла толпа горилл и чтобы какое-нибудь мизерное недоразумение не переросло в стрельбу. А ты можешь отправиться загруженным, только не переусердствуй.

Как выяснилось, оружие было первым предметом обсуждения. Когда Эл поднялся по ступенькам и вошел в главный вход особняка, его встретил Бэт Мастерсон. Даже не поздоровавшись, он принялся его обыскивать, позволив себе такую вольность, как самому залезть в правый боковой карман пиджака Эла и вытащить оттуда револьвер тридцать восьмого калибра. Он быстро отдал его Техасской Гуинан, которая играла роль дежурной официантки.

Эл перехватил запястье Мастерсона, хотя его оружие уже было в руках у девушки-блондинки, кричаще одетой, словно на карнавальном шествии, в красное с блестками платье с большим вырезом.

— Нет, — сказал Эл.

Улыбка Мастерсона выглядела настоящей, но его светло-голубые глаза смотрели ледяным взглядом.

— Извини, Эл, как в Додж-сити или Тумстоуне. Проверка в дверях на стрелялки.

— У меня с собой только одна, — сказал Эл, отпуская запястье Мастерсона и выставляя руку ладонью вперед. — И я хочу получить ее обратно. Сейчас.

— Если ты не желаешь играть по правилам, установленным в этом доме, — начал Мастерсон, и его улыбка стала такой же ледяной, как взгляд, — то мы попросим тебя уйти.

— Тогда мне придется уйти. Я не собираюсь играть в Даниила в вашем чертовом львином логове.

— Воля твоя.

Эл наклонился к нему, оказавшись чуть ли не нос к носу.

— Послушай, отец, если бы ты пришел в мой дом один, а я там был бы со своими ребятами, ты бы вошел внутрь без своей пушки?

Мастерсон вздохнул, секунду подумал и выдохнул:

— Нет. Я не стал бы… Текс! Верни ему его штуковину… Входи, милости просим.

Сделав жест в духе «проходите», Мастерсон пошел сквозь открытые двойные двери.

Техасская Гуинан отдала Элу револьвер тридцать восьмого калибра, взамен которого он вручил ей свою черную «борсалино», а затем отщелкнул барабан револьвера и крутанул его. Все патроны были на месте.

— Спасибо, милая, — сказал ей Эл, и она улыбнулась в ответ, обнажив все зубы и захлопав глазами. Платье прикрывало едва половину ее груди, отнюдь не худшей груди, особенно для женщины под сорок. — Я слышал, у тебя здесь действительно хорошее шоу.

— Ты можешь как-нибудь посмотреть на одно из моих шоу, солнышко, — ответила она.

Она мило взяла его под руку и проводила, благо в небольшую комнату в фасадной части здания с затянутым зеленым фетром столом для покера идти было недалеко. Все кресла, кроме одного, повернутого спинкой к незажженному камину, над которым висела картина с пейзажем Дикого Запада, уже были заняты. Когда он вошел, никто не встал, но все кивнули и поздоровались.

Сидевший напротив пустующего стула Джонни Холидэй обернулся к Элу.

— Рад, что ты решил прийти. Добро пожаловать.

Задрав голову, он повернулся в кресле и протянул Элу руку для пожатия. Эл пожал ему руку.

— Я не буду держать обид, — сказал Эл, одарив хозяина дома широкой дружелюбной улыбкой.

В мыслях же Эл видел, как режет бритвой эту худую смазливую рожу с голубыми глазами, видел струи крови и лоскуты кожи. Вместо этого он обошел стол и уселся на оставленное ему место.

Он знал всех сидящих за столом игроков, кроме одного худощавого человека с усталым лицом цвета топленого масла, сидевшего по соседству слева. Он представился Элу, назвавшись Мизнером. На нем был смокинг, который делал его слегка похожим на старшего метрдотеля.

Слева, чуть поодаль от Капоне, сидел Эрп в черном костюме сотрудника похоронного бюро и галстуке-ленте. Белизна седых волос и усов, обрамлявших узкое морщинистое лицо, резко контрастировала с темной одеждой. Для такого старого козла Эрп выглядел очень властно и внушительно.

Следом за Эрпом сидел этот павлин, спортивный журналист Дэймон Раньон, в зеленом костюме и галстуке более темного зеленого цвета, заколотом булавкой с изумрудом. Рубашка и подтяжки были более светлых зеленых тонов. Может, этот чудак считает, что зеленый цвет привлекает деньги. Невыразительное лицо, украшенное очками в проволочной оправе. Сигарета, едва не выпадающая из тонких губ, пепельница поблизости, в которой уже лежат два окурка. Этот эксцентрик познакомился с Капоне на боксерском бое в Гардене, с тех пор они беседовали едва пару раз, хотя, по правде сказать, Раньон всегда вел себя так, что говорил только его собеседник.

Рядом с Раньоном, напротив Капоне, сидел хозяин дома. Джонни Холидэй был одет в кремовый костюм, пастельно-желтую рубашку и галстук цвета ржавчины, заколотый булавкой с бриллиантом. Его манера ухмыляться всегда задевала Эла, хотя он никогда не говорил ничего невежливого и, по правде сказать, выглядел дружелюбным, по крайней мере внешне.

По другую сторону от Холидэя сел Мастерсон в темно-сером костюме, галстуке-бабочке и заломленном набок котелке. За столом он был единственным человеком в шляпе. Эл с удовольствием заставил бы этого старика сожрать его долбаный котелок, поскольку клиенты из трактира «Гарвард» рассказали ему, что именно этот старикашка стукнул Эла по голове своей тростью после того, как этот самодовольный хрен Холидэй порезал ему лицо.

И, наконец, рядом с Мастерсоном сидел Арнольд Ротштайн с мягкими чертами лица, лет сорока, преждевременно поседевший, бледно-серый, но с живыми темно-карими глазами, выдававшими человека очень сообразительного. На нем был достаточно хороший коричневый костюм, но, судя по всему, не сшитый на заказ, а из магазина. Галстук-бабочка тоже был коричневым, одного цвета с глазами. Ничего особенного на первый взгляд, небольшой, щуплый мужичонка с небольшим брюшком, сказать про которого, что перед вами Великий Посредник этого города, было не то что сложно, а просто невозможно.

Может ли этот мямля действительно быть тем парнем, к которому приходят политики, когда им что-нибудь нужно от гангстеров и заправил игорного бизнеса? К которому любой человек из так называемого теневого мира обращается, если надо выстроить защиту от судей, прокуроров и копов?

Как бы безумно это ни выглядело, Эл знал, что так оно и есть.

Занимаясь делами в Манхэттене, Эл привык, как и его друзья, обедать в лучшем ресторане, у Ройбена, на пересечении Семьдесят второй и Бродвея. Офис Ротштайна находился там же, и Эл не раз видел его. Ему показали пальцем на этого так называемого Большого Воротилу. Раньон тоже часто бывал там.

Эл достал бумажник и обменял штуку баксов на жетоны: белые — по двадцать пять долларов, красные — по пятьдесят и синие — по сто.

— Повышение не больше двухсот, — сказал Эрп. — Также, как вам известно, я сдаю, но я и играю.

— Это для меня в новинку, — ответил Эл, приподняв бровь.

— Извините, что никто не ознакомил вас с правилами, прежде чем вы приехали, мистер Капоне. Надеюсь, вы приехали не зря.

— Нет. Я приехал играть. Какая игра, сдача в пять карт? Или семь?

— По одной, — сказал Эрп.

— Вы говорите о картах или о пушках? — ухмыльнувшись, спросил Эл.

Эрп едва улыбнулся из-под седых усов, не открыв ни зуба.

— О картах. Я делаю ставку в одну белую в начале каждой раздачи, мистер Капоне, если это нужно для раскачки игры.

— Ага, почему бы и нет? И называйте меня Эл. Мы же друзья, не так ли?

Мизнер закурил сигарету, стрельнув ее у Раньона.

— Эл, ты понравился мне с первого взгляда.

— Правда?

— О да. Ты просто светишься своим воровским характером.

Ротштайн засмеялся легким, заразительным смехом, который подхватили Мастерсон и Холидэй. Не улыбнулись лишь Эрп и Раньон.

— Это комплимент, Эл, — пояснил Ротштайн, продолжая давиться от смеха. Изо рта у него виднелись идеальные белые зубы, которые, определенно, обошлись ему в немалые деньги.

— Ну, надеюсь на это, — ответил Эл, постаравшись улыбнуться.

— Мы культурные люди, — сказал Мизнер, выпуская кольцо дыма. — Мы не говорим о человеке ничего плохого, пока он не уйдет… А, вот и наша очаровательная официантка.

Эл поднял глаза и сначала даже не узнал маленькую куколку-брюнетку в синем атласном костюме, больше похожем на пижаму, затянутом красным поясом. Она принесла круглый поднос, на котором были разнообразные напитки. Но затем он разглядел: да, это девушка Холидэя, хорошая штучка с шикарной высокой грудью и чудесной маленькой попкой, которой он спел похвалу, за что его и порезали.

— Итак, внимание всем, время тасовать, снимать и раздавать, — сказал Эрп. — Поскольку я все время на раздаче, то я буду давать снимать попеременно вправо и влево. Возражения?

Никто не возразил, а Эл, в любом случае, был занят. Брюнетка разносила напитки, стараясь не смотреть на него, и он почувствовал, как к его лицу постепенно приливает кровь. Пытался ли Холидэй оскорбить его или поставить в неловкое положение, позвав ее сюда? Или спровоцировать?

Эрп раздавал, у Эла было уже две карты, но он еще даже не посмотрел их. Он пытался понять, почему он сходит с ума, и старался не сходить с ума, поскольку Фрэнки это явно не понравится…

А она уже стояла рядом с ним, раздавая напитки (ну, чашку кофе Раньону, стакан молока Ротштайну). Наконец она застенчиво посмотрела на него.

— Сэр? Что-нибудь желаете?

Она тоже его провоцирует?

— Скотч, — пробормотал Эл, — чистый.

Сидевший напротив Холидэй наклонился вперед, улыбаясь, правда, улыбка его была слегка натянутой.

— Вы же помните мисс Дуглас, не так ли, Эл? В трактире «Гарвард»?

Эл представил, как превращает лицо Холидэя в кровавое месиво, молотя его обоими кулаками, но, наконец, понял, чего от него ждут.

— Помню. О, мисс Дуглас, я извиняюсь за проявленную мною тогда нехватку вежливости.

— Да, сэр, — скромно ответила она. — Это очень по-джентльменски с вашей стороны.

Румянец перестал заливать его лицо, и он посмотрел на нее снизу вверх, изобразив самую лучшую из своих мальчишеских улыбок.

— Не слишком хорошее дело — бармену прикладываться к своему товару. Я тем вечером вел себя немного развязно. Очень развязно. Извини, милая.

— Извинения приняты, — ответила она, изящно улыбаясь и поспешно уходя.

— Ценю, что ты это сделал, Эл, — сказал Джонни. — Нужно быть настоящим мужчиной, чтобы признаться, что ты облажался.

— Ага, — ответил Эл, глянув на свои пять карт. — Ну, она просто прелестное дитя.

— И я надеюсь, что ты примешь мои извинения. За то, что я среагировал слишком бурно.

— О’кей. Конечно.

— Однако, похоже, хорошо заживает.

— Ага, — ответил Эл, с трудом подавив желание коснуться шрамов, и посмотрел в карты еще раз. Две десятки и всякая шваль.

— Это придает тебе характера, старина, — сказал Мизнер, наклонив голову набок, как глухой.

— Что?

— Вроде шрамов от дуэли в твоем возрасте. А у тебя их целых три, втрое больше показывает характер.

— Ага. Это целое состояние в том кругу, в котором я вращаюсь, — ответил Эл, не понимая, не пытается ли этот старый гусак подергать его за причинное место.

Ротштайн снова засмеялся, вслед за ним засмеялись и все остальные, кроме Эрпа. Даже Эл, который открылся на пятьдесят баксов. Взяв еще одну десятку, он получил тройку и выиграл первую ставку.

По прошествии часа и еще нескольких подносов с напитками Эл все еще выигрывал, не по-крупному, но выигрывал. Мизнер и Раньон ушли в минус, наверное, по паре тысяч каждый. Ротштайн толок воду в ступе, ни туда ни сюда, Холидэй понемногу выигрывал, а Эрп и Мастерсон держались ровно.

Примерно через два часа после начала пришло время, когда старшая официантка в сверкающем красном платье должна была прийти в промежутке между партиями и спросить, что кому принести. Она вошла, неся сигары для Эрпа и Раньона и сэндвич с сардинами для Ротштайна. Брюнетка в синем атласном костюмчике, мисс Дуглас, постоянно подливала напитки в стаканы. Кофе Раньону, молоко Ротштайну, похоже, оба были за рулем. Эрп неторопливо цедил свою единственную рюмку, казалось, это будет продолжаться вечно.

Примерно через час после начала Холидэй принялся заказывать двойные порции, а через два с половиной часа попросил мисс Дуглас принести ему два двойных сразу.

— Ты уверен, Джонни? — мягко спросила она.

— Дикс, я просто пытаюсь сэкономить тебе беготню. Это вечер отдыха с друзьями, и не надо забивать себе свою милую маленькую головку.

После трех часов объявили общий перерыв, чтобы размять ноги и сходить по естественным надобностям. Похоже, Холидэй уже не слишком уверенно держался на ногах. В течение последнего часа у него начал немного заплетаться язык, а его игра стала казаться Элу несколько безрассудной. Тем не менее удача не покидала Холидэя, и он выиграл больше, чем кто-либо еще из сидящих за столом.

Но этот чертов парень уже наполовину окосел, и Эл услышал, как Эрп отвел младшего в сторону и посоветовал ему «быть полегче» с выпивкой.

Холидэй смахнул руку, которую Эрп положил ему на предплечье.

— Вы мне не папочка. Раздавайте карты, а я сам разберусь, что к чему.

Когда Холидэй направился в уборную, Эл подошел к Эрпу, который курил сигару, стоя у передней двери.

— Этот парень ведет себя черство, — сказал он.

— Да, перебарщивает, — согласился Эрп.

— Только не говорите мне, что он спивается у вас на глазах.

— Джонни был в полном порядке с момента открытия этого заведения. Но у него в прошлом году умерла жена, и тогда он крепко пил некоторое время.

— Когда парень выпадает из фургона, ему приходится немало покувыркаться, не так ли?

Эрп пожал плечами.

— Может, он нервничает оттого, что здесь ты.

— Я? Почему, мы же теперь приятели.

Эрп внимательно посмотрел Капоне глаза в глаза. «Черт, что, Эрп и Мастерсон — братья родные с этим пугающим взглядом голубых глаз?»

— Не пытайся надурить опытного мошенника, Эл. Я и ты — оба знаем, что выстроенное нами перемирие непрочно. До конца дней своих, по утрам, бреясь, ты будешь видеть, что причинил тебе Джонни Холидэй. Так что карту забывчивости тебе не сдали.

Эл пожал плечами.

— Я уже большой мальчик. Я тогда вел себя плохо, да и, в любом случае, я бизнесмен. И, как говорится, бизнес охлаждает чувства.

— Именно так.

Вскоре они снова сели играть, Холидэй продолжал выигрывать, хотя у него уже закрывались глаза, и он сидел, покачиваясь, ослабив галстук, так, будто в любой момент может упасть со своего долбаного кресла. Когда в следующий свой приход брюнетка принесла ему одинарную порцию вместо двойной, он разорался:

— Я же сказал, двойную, Дикс! Ты что, считать разучилась?

Маленькая куколка выбежала из комнаты с таким видом, будто была готова разрыдаться.

— Полегче, Джонни, — сказал Эрп.

— Сдавайте. Просто сдавайте. И хватит разговаривать со мной, как с чертовым дураком.

— Что, Джонни, у тебя появились подозрения? — спросил Мизнер, забыв отпить глоток из своей рюмки.

Ротштайн снова расхохотался, опять продемонстрировав свои умопомрачительной стоимости зубы, но Эл не понял, над чем именно он смеется на этот раз. Он уже проиграл шесть или семь тысяч.

Пьяный или нет, но Холидэй продолжал выигрывать. Эл тоже выигрывал, но столбики жетонов напротив него возвышались миниатюрными башнями до тех пор, пока Холидэй не напился настолько, что уже не мог складывать их нормально.

Мизнер первым бросил карты, спустя пятнадцать минут это сделал и Раньон. Но они не ушли из комнаты, просто пересели на диван у стены, и Техасская Гуинан и мисс Дуглас обслуживали их там. Мизнер пил бурбон, Раньон — кофе, оба ели сэндвичи, которые приносили им девушки, и тихо разговаривали. По большей части, конечно, говорил Мизнер. Примерно спустя полчаса к ним присоединился и Мастерсон, проигравший две с лишним тысячи.

Элу стоило бы заподозрить, что выигрыши Холидэя происходят не просто так, что ему подыгрывают, если бы он не выигрывал и сам. Наиболее проигравшим оставался Ротштайн, и Эл просто не мог представить, чтобы Эрп и Холидэй сговорились мошеннически обыграть самого крутого в их мире человека.

В любом случае, Эрп не хитрил с картами, и если этот сварливый старый хрыч и проделывал трюки, то Эл этого не обнаружил. Сдающий продолжал устойчиво оставаться при своих столбиках жетонов, чуть вверх, чуть вниз.

К часу ночи Холидэй выглядел вдребезги пьяным, едва не засыпая прямо за столом. Без такой полосы везения, а у него постоянно появлялись тройки, еще чаще — стрэйты, флэши и фулл-хаусы, чаще, чем бог дарит это простым смертным, — Холидэй уже давно бы провалился в любой нормальной игре. А из большинства подобных уже бы просто вышел.

Эл, в плюсе примерно на семь тысяч, демонстративно зевнул.

— Джентльмены, приятный вечер, но, думаю, мне пора обменять это обратно на деньги.

Эрп кивнул.

— Еще одну раздачу, Эл? Еще одну раздачу, кто еще? — спросил он.

Это не относилось к Раньону и Мизнеру. Первый продолжал следить за игрой и прислушиваться к разговорам, второй заснул, облокотившись на подлокотник дивана. Текс стояла, прислонившись к открытой двери и болтая с Мастерсоном, который пил кофе, а мисс Дуглас собирала на поднос пустые рюмки.

— О’кей, еще одна раздача, — согласился Эл, кивнув.

— На самом деле, парни, я в минусе на пятнадцать тысяч, — сказал Ротштайн. — Я бы не против поиграть еще и попробовать отыграться.

— Черт, только я принялся за дело… — неразборчиво проговорил Джонни заплетающимся языком. — Давайте продолжим.

— Нет, — отчетливо ответил Эрп, крепко держа колоду в правой руке. — Мистер Ротштайн, если вы и Джонни хотите играть вдвоем, пока коровы не сбредутся, пожалуйста. Но сейчас моя игра, и мы играем еще одну раздачу в моей игре, а потом обмениваем жетоны на деньги.

— Это ваша игра, мистер Эрп, — согласился Ротштайн, вежливо кивнув. — Я подчиняюсь.

— Это мой дом! — раздраженно заявил Холидэй и шумно вздохнул. — Ну что ж, раздавай свою последнюю раздачу, старик. А там посмотрим.

Эрп принялся сдавать карты с каменным выражением лица.

Элу пришла пара тузов, и он открылся на сотню. Ротштайн поднял ставку еще на сотню, Холидэй — еще на одну, небрежно, как это обычно бывает в последней раздаче.

Но следующая карта не улучшила раскладу Эла, и он спасовал, передав слово Ротштайну.

— Поскольку это последняя раздача, нельзя ли превысить предел повышения ставки? — вежливо спросил Ротштайн у сдающего.

— Повышай на сколько хочешь, — с ухмылкой произнес Холидэй.

Эрп посмотрел на Эла.

— Мистер Капоне?

— В любом случае, я выхожу, — ответил Эл, бросая карты. — Пусть делают, что им вздумается.

Эрп, который был в игре с первой ставки, кивнул и тоже бросил карты.

— Почему бы не поднять предел до тысячи, мистер Ротштайн?

— Вполне нормально, — согласился Ротштайн и бросил десять голубых жетонов.

Они едва успели брякнуться о стол, как Холидэй бросил еще десять голубых, а потом еще.

— Подымаю еще на штуку, — зачем-то сказал он.

Раньон принялся будить Мизнера, чтобы тот посмотрел на разворачивающуюся драму.

Ротштайн не засмеялся, но улыбнулся, обнажив свои нереально белые резцы. Его глаза были блестящими и живыми, а кожа — тусклой и мертвой.

— Хотите сделать это действительно интересным? — произнес он холодным тоном, так, как еще ни разу не говорил за этим столом.

Холидэй насмешливо хрюкнул.

— Ты меня не напугаешь, Арни. Тебе меня не побить. Так что почему бы тебе не собраться и не поискать подворотню, в которой ты прихватишь какого-нибудь бедного ублюдка, задолжавшего тебе три доллара?

Улыбка Ротштайна растаяла, и его лицо стало холодной, ничего не выражающей маской.

— Я тебя не побью, а? Что же у тебя, мальчик Джонни? Королевский флэш?

— Положи еще тысячу и увидишь.

Жестко глядя на него сверкающими глазами, Ротштайн легким движением залез в карман брюк и достал оттуда самую большую и толстую пачку денег, которую когда-либо видел Эл.

Сняв с нее резиновое кольцо, он принялся пересчитывать сотенные купюры, считая вслух.

Много времени, целая вечность… потому что Ротштайн не остановился, пока не отсчитал сто.

Сто тысяч долларов.

Холидэй нахмурился. У него был такой вид, будто он готов расплакаться.

— У меня нет столько денег. По крайней мере, при себе.

Ротштайн оглядел его и махнул одной рукой, убирая другой оставшуюся пачку денег.

— У тебя есть это заведение, не так ли? И все говорят, что у тебя половина всех запасов выпивки Нью-Йорка.

— Моя выпивка сейчас не в деле, — пробормотал Джонни.

Теневой властитель Манхэттена наклонился вперед, его глаза горели, но тон был вполне рассудительным:

— Значит, если, скажем, ты проиграешь это здание мне — клуб и все прочее, — ты останешься в деле. Ты сможешь поставлять мне выпивку.

— Какая ставка, Ротштайн? — спросил Эрп.

— Уже не «мистер», маршал Эрп? — мерзко улыбнувшись сдающему, поинтересовался Ротштайн. — Джонни сказал, что я могу поставить столько, сколько мне вздумается. Что ж, я ставлю сто тысяч долларов против этого особняка со всем его содержимым. Это честная ставка.

Раньон, который мало что сказал за весь вечер, обратился к Джонни:

— Джонни, я бы не…

— Легко иметь дело с Арнольдом, Джонни, — добавил Мизнер, наклонившись вперед. — Он чудесный человек, но если он сопрет горящий камин, он потом вернется за дымом.

— Ставка, — сказал Холидэй.

— Джонни! Нет. Ты пьян, будь ты проклят, — заявил Эрп, сдвинувшись на край кресла.

Глаза и ноздри Холидэя расширились, словно у вставшей на дыбы лошади.

— Ты не мой папочка! Вы работаете на меня, «маршал» Эрп… и я принимаю эту ставку.

— Отлично, — сказал Ротштайн. — Хорошо.

Мастерсон подошел к Холидэю и положил ему руку на плечо.

— Джонни, нет. Я уверен, мистер Ротштайн поймет, если…

— Черта едва, — отрезал Ротштайн.

Холидэй смахнул руку Мастерсона и ухмыльнулся, веером выложив карты, все сразу. Эл внезапно понял причину его уверенности.

Четыре валета. Пинок даме.

Эл присвистнул, и даже Раньон и Мизнер, стоявшие неподалеку, улыбнулись.

— Вау, — ухмыляясь, проронил Мастерсон, который уже снова стоял у двери вместе с Текс.

— Хорошая карта, — безразлично процедил Ротштайн.

Холидэй согнул пальцы, протягивая руки за всеми этими жетонами и деньгами… но Ротштайн перехватил ближайшее к себе запястье соперника.

— Не торопись, молодой да быстрый.

Холидэй нахмурился, все еще собираясь забрать выигрыш, и Ротштайн принялся выкладывать свои карты, по одной.

Король червей.

Король треф.

Король бубен.

— И еще одна, — сказал Ротштайн… и выложил короля пик.

Ошеломленный Холидэй вскочил на ноги, пошатываясь, в его глазах читалось недоверие.

— Ты мошенничаешь, ублюдок! — зарычал он.

Ротштайн поднял руки вверх, словно сдаваясь.

— Понимаю твое разочарование, — спокойно проговорил он.

— Все знают, что ты мошенник, Ротштайн, будь ты проклят!

— Обычно я обращаю внимание на оскорбления, — сказал Ротштайн, медленно и аккуратно вставая, выставив ладони вперед. — Но я понимаю, что ты выпил, да и расклад такой, как этот, маловероятен.

— Маловероятен?! — зарычал Джонни, наклонившись через стол к Ротштайну и весь дрожа. — Ты думаешь, что из-за того, кто ты такой, ты сможешь украсть все, что я заработал? Ты думаешь, я так это оставлю?

— О Джонни, пожалуйста, не делай ничего, — прошептала стоявшая в дверях мисс Дуглас, бледная как смерть.

Что еще она хотела сказать, Эл так и не узнал. Официантка могла сказать «глупого» или «безрассудного», но ее парень уже сделал то, что можно было назвать обоими словами.

Холидэй выхватил из ножен в левом рукаве все тот же сверкающий нож, чтобы резануть Ротштайна. Сталь блестела и мерцала, на этот раз не угрожая Элу.

Он выхватил из кармана револьвер и трижды выстрелил в Холидэя, в голову, в грудь и в живот. Второй и третий выстрелы попали в цель, и Холидэй схватился левой рукой за сердце, а потом за живот, продолжая сжимать правой рукоять ножа. Мисс Дуглас вскинула к лицу сжатые в кулаки руки, закричав «Убивают!», а Холидэй сделал что-то вроде поклона, в то время как кровь двумя широкими алыми полосами заструилась по его рубашке. Сложившись пополам, он замертво упал на пол с глухим стуком.

Эл замер с револьвером в руке. Из дула вопросительным знаком поднимался дымок.

Миниатюрная официантка уже подбежала к своему возлюбленному и охватила его голову руками, прижимая ее к своей груди и навзрыд плача.

— Позовите доктора! — кричала она снова и снова, не обращая внимания на струящуюся по нему и по ней кровь. Глаза Холидэя были закрыты, а лицо обмякло. Эрп быстро подошел к нему и проверил пульс на запястье и на шее.

— Не надо доктора, Дикс, — мрачно проронил Эрп, покачав головой.

Ротштайн уже был рядом с Элом и произнес почти шепотом:

— Я обязан тебе. Ты спас мне жизнь, и я этого не забуду.

— Он собирался…

— Знаю. Но тебе надо убираться отсюда, — добавил Ротштайн, окончательно перейдя на шепот. — Все здесь понимают, что ты спас мне жизнь, но они тебе не друзья, и при таком количестве свидетелей…

Позади Ротштайна виднелись головы Мизнера и Раньона.

— … тебе нельзя рисковать.

В голове Эла пробегало множество мыслей, никуда не ведущих.

— Что мне делать, мистер Ротштайн?

— Убираться отсюда к чертям собачьим. Отсюда, из города… только уходить.

Ротштайн вынул револьвер тридцать восьмого калибра из размякших пальцев Эла.

— Я это выкину.

— Не знаю, если…

— Поговори со своим боссом, Йелем. Расскажи ему, что произошло, и спроси, что делать.

— Да. Да, — закивал Эл.

Вдруг рядом с Элом оказался Эрп. Пожилой мужчина схватил молодого за запястье и крепко сжал.

— Слушайся его.

— Вы же видели, что произошло! — нервно сглотнув, сказал Эл. — Вы знаете, что у меня не было выбора, черт его дери!

— Не было? Ты не мог просто выстрелить ему в плечо? Знаешь, мразь, время пришло.

— Время?

— Тебе надо убираться из Доджа.

Аль Капоне побежал мимо плачущей девушки, мимо ее мертвого возлюбленного, залитого кровью, лишь схватив в руку свою «борсалино», которую с мрачным выражением лица отдала ему стоящая в дверях Техасская Гуинан. К чертям из этого особняка.

И даже забыл обменять жетоны на деньги.

Чуть раздвинув шторы и глядя сквозь щели между ставнями, Уайатт Эрп видел, как молодой Аль Капоне слетел по лестнице и вскочил в свой черный «Кадиллак», припаркованный на другой стороне улицы. Спустя несколько секунд, когда бандит и его машина исчезли из виду, Уайатт подал сигнал «Отбой».

Смех нервный, смех облегчения, хриплый смех заполнил комнату, а потом и аплодисменты, когда Дикси помогла трезвому как стеклышко Джонни (который за последние несколько часов, должно быть, побил рекорд в питье едва теплого чая) подняться на ноги. Джонни ухмылялся, хотя и выглядел практически таким же мертвым, как ему и полагалось: дрожащим, с осунувшимся лицом и двумя полосами акварельной крови на пастельного цвета рубашке.

Или из чего там делают эту бутафорскую кровь для театрального реквизита, как это сделала Текс.

Сейчас она стояла рядом с Уайаттом, обняв его рукой за талию, цветущая и прекрасная.

— Изумительно, что может получиться из небольшого количества «Каро», «Хершиз» и красного пищевого красителя.

Уайатт обнял ее за плечи и прижал к себе.

— Молодец Резаное Лицо сказал, что хотел увидеть твое шоу, Текс. Что ж, его желание исполнилось.

Маленькие пузырьки из тонкой резины, наполненные бутафорской кровью, приклеили к груди Джонни клейкой лентой, и их оставалось только проткнуть острой иголочкой на внутренней стороне кольца и кончиком ножа, соответственно.

Уайатт правильно предположил, что Капоне будет стрелять, пока Джонни не упадет, и, промахнувшись в голову, станет стрелять в корпус.

Бэт, у которого едва не кружилась голова от радости, подошел к Текс и звучно поцеловал ее в щеку.

— Ловкая работа — так выдернуть жало у этого сукина сына.

Текс отвесила поклон, наслаждаясь похвалой.

— Спасибо твоему другу Раньону, — скромно сказала она. — Если бы он не знал, что Капоне ходит с револьвером тридцать восьмого калибра, откуда мы бы узнали, какие холостые патроны ему вставить?

Конечно, наготове были и запасные сценарии на случай того, если Капоне придет с другим оружием или даже безоружным, но, в любом случае, у Текс были полные карманы холостых патронов разных калибров. Девушка-ковбой из фильмов хорошо умела обращаться со стреляющими железками.

Уайатт чмокнул Текс в губы, а затем оставил ее в компании Бэта, подойдя к Джонни, чтобы посмотреть, как дела у него. Молодой мужчина стоял на месте, с него капала красная бутафорская кровь. Он выглядел измотанным, но спокойным, обмениваясь с одетой в атлас официанткой словами и поцелуями.

Уайатт положил руку на плечо Джонни, одно из немногих мест на его теле, к которому можно было притронуться, не измазавшись в клейкой красной жидкости.

— Сынок, у тебя задатки первоклассного жулика.

— Спасибо!

— Но я все-таки рекомендую стоматологию.

Джонни кивнул в сторону Дикси, и на ее хорошеньком личике появилось немое выражение протеста, хотя заплаканные глаза все так же улыбались.

— Вы знали, что она прошла обучение на секретаршу? Третье место на курсе!

— Идеально для работы у тебя в офисе, Джон, — сказал Уайатт, поворачиваясь к Дикси. Он коснулся кончика ее носа. — Отведи его наверх и приведи в порядок. Вам двоим скоро на поезд.

Парочка повиновалась приказу Уайатта, но Дикси сначала остановилась и вытащила наружу переднюю часть рубашки Джонни, чтобы он мог сложить ее и слегка стереть грязь.

— Мы были не правы, — услышал Уайатт голос сбоку от себя.

Уайатт повернулся и увидел Раньона, с невыразительным лицом закуривавшего сигарету, наверное, сотую за этот вечер.

— Как же так?

На лице Раньона мелькнула улыбка.

— Мы все говорили, что господь не наделил малышку Дикси даже крупицей таланта. Может, она не умеет петь и танцевать… но, черт подери, Уайатт, вы ее видели. Она может играть.

Уайатт протянул руку Раньону, который удивленно посмотрел на него, но затем пожал ему руку.

— Мистер Раньон, без вас мы бы не смогли разыграть это маленькое шоу. Благодарю вас.

— Мелодрама — мой конек. Рад был помочь.

Раньон не только согласился стать участником розыгрыша Капоне, но и порекомендовал включить в число участников их общего друга Мизнера, который с давних пор был известен как надежный человек и отличный игрок. Более того, Раньон помог устроить встречу в отдельном кабинете у Ройбена, когда Эрп представил разработанный им план Ротштайну… Боже мой, это же было только вчера?

Уайатт раскрыл карты перед Ротштайном, объяснив, что запасы выпивки у Джонни уничтожены, и это ставит Джонни под удар со стороны Капоне. Не согласился бы Ротштайн выкупить особняк Джонни с ночным клубом и всем остальным, за умеренную цену в сто штук…

Конечно!

…при двух условиях? Во-первых, Ротштайн будет одним из игроков, в нескольких смыслах этого слова, на игре в покер. Во-вторых, когда эта махинация будет проведена, Ротштайн расскажет всем, что Джонни продал ему все, а потом исчез неизвестно куда.

Йель, конечно же, будет знать «правду», которую скроет Ротштайн: что Аль Капоне убил Джонни. Вне зависимости от того, что расскажет ему этот мальчишка, Йель, скорее всего, заставит Капоне сбежать из Нью-Йорка, возможно, в Чикаго, под крылышко к Маленькому Джону Торрио, что, конечно, будет вежливым со стороны его босса, если этот ненадежный сорвиголова просто не окажется мертвым в какой-нибудь канаве.

Ротштайн с ходу видел даже самую странную выгодную сделку.

— В любом случае, — сказал серокожий теневой властитель города с блестящими глазами, сидя за тарелкой с фигами и стаканом молока, — я не против того, чтобы поставить этих бруклинских ничтожеств на место. Да и кто откажется от хорошей конфиденциальной игры?

Помимо Джонни и Дикс, которые переодевались в своей комнате наверху, вся театральная труппа собралась в столовой, и Текс принесла им кофе с сэндвичами, весьма необычная официантка в сверкающем красном платье.

Хотя они провели несколько часов, выстраивая этот розыгрыш, а Уайатту за всю свою жизнь не приходилось столько мухлевать за игровым столом в течение одного вечера, всех задел этот опыт театральной игры и по-настоящему воодушевил. Они в комической форме повторяли отдельные эпизоды, будто вспоминая то, что случилось очень давно.

— Ну, — начал Бэт, поднимая чашку кофе в импровизированном тосте, — как бы там ни было, сами понимаете, сегодня мы в последний раз в жизни слышали о некоем Альфонсо Капоне.

Все принялись поддакивать, все… кроме Уайатта. У него не было такой уверенности. Конечно, он был уверен в том, что Капоне этим вечером получил хорошую порку бамбуковой палкой и что Джонни Холидэй без проблем обоснуется где-нибудь на Западе под именем Джонни Харони и займется стоматологической практикой, живя со своей молодой женой.

Перед тем как все разошлись, Уайатт отвел их в комнату для игры и вернул деньги, а Мизнеру и Раньону еще и с призовым бонусом, по тысяче каждому.

— Следует уважать деньги, — с кривой улыбкой на лице изрек Мизнер, аккуратно засовывая пачку пятидесятидолларовых купюр в передний карман брюк своего костюма. — Это единственная вещь, которая удерживает хладнокровный и жестокий мир от того, чтобы превратить твое имя в «Эй, ты!».

Сто штук, которые Ротштайн этим вечером поставил в финальной «ставке», остались на столе. Это была плата Джонни Холидэю за особняк и клуб, документы на которые уже оформили на Ротштайна.

Вскоре в доме остались только Бэт, Уайатт и Текс. Да двое молодых наверху.

— Значит, ты тоже скоро уедешь? — спросила Текс Уайатта, не глядя на него и легонько постукивая ложкой по чашке с кофе.

— Ага. У Ротштайна свои мысли по поводу этого заведения. А без Джонни…

— Здесь все будет по-другому, — закончила она за него. Она улыбнулась, одновременно мечтательно и горько. — Мальчишка Дока Холидэя… Насколько же, черт подери, он похож на своего отца?

— Вылитый отец, — согласился Уайатт.

Бэт посмотрел на него, словно говоря: «Ты что, шутишь?»

— Если бы, — с нажимом добавил Уайатт, — жизнь сдала его отцу один-два «стрэйта».

— Джонни здоров, — признал Бэт, — и нашел хорошую женщину. Получше Носатой Кейт.

В этом Уайатт не был уверен. Не то чтобы Дикси была плохой спутницей жизни, но у Кейт имелись свои достоинства. Что ж, да будет так, хотя, похоже, мать Джонни все-таки задолжала ему пять сотен, в конечном счете.

Выходя в дверь, Уайатт остановился, чтобы слегка поцеловать Текс, но она превратила это в нечто большее. Она этого хотела и хотела, чтобы он ей ответил, так что он не стал сопротивляться. Не так уж плохо.

Выведя ее на улицу, которую озаряло восходящее солнце, он проводил ее до того места, где женщина в блестящем красном платье сможет безопасно поймать такси и поехать домой.

Перед тем как сесть в машину, она остановилась, чтобы прикоснуться к его лицу. Сейчас, при свете дня, а не в полумраке ночного клуба, она выглядела на свой возраст. Но все равно совсем неплохо.

— У нас ведь что-то было, Уайатт Эрп.

— Похоже, что да, — согласился он.

И вскоре она превратилась в лицо в заднем окне такси, в еще одно воспоминание.

По дороге обратно Уайатт с удовлетворением заметил, что Фрэнки Йель убрал своих людей, следивших за клубом. После стрельбы на складе у Йеля, который явно поверил, что это ирландская «Белая Рука» наехала на его людей, руки были коротки, чтобы продолжать эту слежку.

И это означало, что когда Уайатт в своем черном «стетсоне» и Бэт в своем щегольском черном котелке провожали Джонни и Дикс на Центральный вокзал, им было особо не о чем беспокоиться, хотя, конечно, оба старых стрелка оставили револьверы в карманах своих пиджаков.

Джонни было сложно узнать в этом неприметном коричневом деловом костюме и коричневом котелке, а Дикси была всего лишь еще одной хорошенькой, но заурядной молодой женщиной в черном платье с белой оторочкой и в белой расклешенной шляпке. У них было всего два чемодана да сумка с деньгами. Чемоданы они сдали в багаж, а сумку Джонни оставил при себе.

У входа на перрон Дикси поцеловала в щеку Уайатта и Бэта, сказав им, что они просто чудесные. Они не стали спорить.

Джонни и Уайатт обменялись рукопожатием.

— Нам так и не удалось поговорить о моем отце, — сказал Джонни.

— Может, в другой раз.

— Смешно это было, все эти недели рядом с вами… думаю, я лучше понял, каким он был.

— Если захочешь узнать, каким он был, — сказал Уайатт, коснувшись пальцами «стетсона», — просто посмотри в зеркало.

Джонни был явно рад услышать это. Они с Дикси помахали руками, уходя, и растворились в клубах пара, окутавших перрон.

— К Дунстану? — спросил Бэт. Они шли по огромному вокзалу, и их шаги эхом отдавались от стен, отделанных мрамором, как и множество других шагов.

— Что, опять объедаться? Бартоломью, мы же только что съели сэндвичи.

— Я бы не отказался от яичницы с беконом.

Они позавтракали вместе, вспоминая старые времена да и недавние тоже, и Бэт пообещал в ближайшее время приехать на Запад, а Уайатт пообещал снова наведаться на Восток.

Что, конечно же, не произошло, поскольку через год или чуть больше, сидя за своим столом в «Телеграф» и добивая срочную статью, Бэт Мастерсон свалился на недописанную статью и уснул в последний раз в жизни.

Когда Уайатт прочел об этом в газетах недельной давности, за чашкой ужасного кофе, сваренного Сэди, на руднике Хэппи Майнз, было уже слишком поздно выезжать из Калифорнии, чтобы успеть на похороны.

Не то чтобы это было важно.

Разве он и Бартоломью уже не подарили друг другу столь роскошное и громкое прощание?