Летом в новозагребском квартале, где живет мама, стоит вонь птичьего помета. В листве деревьев перед ее многоквартирным домом шуршат тысячи и тысячи птиц. Люди говорят, что это скворцы. Особенно шумят птицы в душные предвечерние часы, перед дождем. Иногда какой-нибудь доведенный до бешенства местный житель хватает пневматическое ружье и разгоняет их стрельбой. Птицы взлетают, густыми стаями поднимаются в небо, носятся влево-вправо, вверх-вниз, словно расчесывая небо щеткой, а потом с истерическим щебетом, наподобие летнего града, падают обратно в густую листву. Шум — как в джунглях. Целыми днями стоит звуковая завеса, как будто барабанит дождь. Потоки воздуха через открытые окна заносят в квартиру легкие перышки. Мама берет свою щетку для пыли, ворча собирает пух и относит его в мусорное ведро.

— Нет больше моих горлиц… — вздыхает она. — Помнишь моих горлиц?

— Помню, — говорю я.

Слабо припоминаю, как она привязалась к двум горлицам, которые прилетали к ней на окно. Голубей она ненавидела. Ее сводило с ума их гулкое воркование по утрам.

— Мерзкие, мерзкие твари! — говорит она. — А ты заметила, их тоже больше нет.

— Кого?

— Да голубей!

Я не обращала внимания, но, кажется, и правда голуби исчезли.

Скворцы действовали ей на нервы, особенно эта летняя вонь, но потом она вроде бы смирилась. Потому что, по крайней мере, ее балкон в отличие от других был чист. Она показывает мне небольшой запачканный участок почти под ограждением.

— Что касается моего дома, то гадят они только в этом месте. А видела бы ты балкон Любички!

— А что?

— Весь засран! — говорит она и смеется, как девочка. Детская копролалия: совершенно ясно, маму развеселило слово засран. Ее десятилетнюю внучку это слово тоже смешит.

— Как в джунглях, — говорю я.

— Именно, как в джунглях, — соглашается она.

— Хотя джунгли теперь повсюду… — говорю я.

Действительно, кажется, что птицы вышли из-под контроля, оккупировали города, захватили парки, улицы, кусты, скамейки, уличные рестораны, станции метро, железнодорожные вокзалы. И, похоже, никто не замечает этого нашествия. Европейские города оккупированы сороками, как утверждают, русскими, ветки деревьев в городских парках тянутся к земле под их тяжестью. Голуби, чайки, сороки застилают небо, а черные вороны с раскрытыми клювами, напоминающими клешни, вразвалку ковыляют по городским газонам. В амстердамских парках развелись зеленые попугайчики, ускользнувшие из домашних клеток: их низко летящие стаи пестрят в небе как зеленые бумажные змеи. Амстердамские каналы заполонили большие белые гуси, которые, прилетая из Египта, остановились ненадолго отдохнуть, да так и остались. Наглые городские воробьи взяли такую силу, что прямо из рук вырывают сэндвичи и дерзко скачут по столикам летних кафе. Окна моей временной квартиры в Далеме, одном из самых красивых и зеленых берлинских кварталов, облюбовали все местные птицы. И с этим ничего нельзя было поделать, только опустить жалюзи, задернуть занавески или каждый день мучиться, отмывая замызганные окна.

Она кивает головой, но, кажется, не слушает…

Нашествие скворцов в ее квартале началось, по-моему, три года назад, когда она «разболелась». Формулировка врачебного диагноза была длинной, угрожающей и «скверной» («Это скверный диагноз»), поэтому она выбрала глагол «разболеться» («Все переменилось, с тех пор как я разболелась!»). Иногда она набиралась храбрости и, прикоснувшись пальцем ко лбу, говорила:

— Во всем виновата эта моя… паутина…

«Паутиной» были метастазы в мозге, которые появились через семнадцать лет после того, как у нее обнаружили и успешно вылечили рак груди. Она провела некоторое время в больнице, перенесла десяток сеансов облучения и выздоровела. Потом регулярно ходила на контрольные осмотры, все остальное у нее было более или менее в порядке, ничего экстраординарного не происходило. «Паутина» осталась в одном темном, труднодоступном уголке мозга и не поддавалась. Со временем мама смирилась, привыкла к ней и стала воспринимать как неприятного, но неизбежного жильца.

В последние три года ее биография свелась к целой пачке больничных эпикризов, листочков с результатами анализов, радиологических расшифровок, а ее фотоальбом заполнили МРТ-и КТ-снимки мозга. На снимках виден ее красивый овальный череп, насаженный на шест позвоночника и немного выдающийся вперед, ясный контур лица, опущенные веки, как будто она спит, оболочка мозга, похожая на странную шапочку, и на губах едва заметная улыбка.

— На снимке кажется, что у меня в голове идет снег, — говорит она, водя пальцем по КТ-снимку.

Растущие под окнами деревья с густыми кронами очень высокие — они достигают маминой квартиры на седьмом этаже. В листве суетятся тысячи тысяч маленьких птиц. Зарывшись в горячий летний мрак, мы, жильцы и птицы, испаряем наши выдохи. Во мраке разным ритмом стучат сотни тысяч сердец, человеческих и птичьих. Через открытые окна струи воздуха приносят беловатые перышки. Перышки приземляются как парашютисты.

— Принеси мне это… — Что?

— Ну, то, что мажут на хлеб.

— Маргарин?

— Нет.

— Сливочное масло?

— Ты же знаешь, я уже много лет не ем масла!

— А что тогда?

Морщит лоб, в ней растет раздражение из-за собственной беспомощности. И поэтому она тут же ловко переходит в наступление:

— Что ты за дочка, если не можешь запомнить, как называется то, что мажут на хлеб?

— Намазка? Сырная намазка?

— Да, такое белое, из сыра, — говорит она обиженно, словно решив больше никогда в жизни не произносить слова сырная намазка.

У нее рассыпались все слова. Она рассердилась, если бы могла, затопала бы ногами, ударила рукой по столу, повысила голос. А так осталась скованной, с раздражением, которое пенилось в ней с неожиданной, младенческой свежестью. Она застывала перед кучкой слов, как перед кусочками пазла, который не в состоянии сложить.

— Принеси мне то печенье, с целлюлитом. Она точно знала, что это за печенье. Имелось в виду десертное печенье. Ее мозг все еще работал: малознакомое слово целлюлит соединилось с хорошо знакомым целлюлоза, и в итоге она произнесла такое дикое сочетание. Это всего лишь мое предположение, может быть, связь между языком и мозгом осуществлялась другим путем.

— Дай мне термометр, хочу позвонить Яворке.

— Ты имеешь в виду телефон? — Да.

— Ты ведь собралась звонить не Яворке?

— Конечно нет, с какой стати?

Яворка была маминой знакомой из давних времен, и кто знает, почему именно это имя выскочило у нее в мозгу.

— Ты имела в виду Каю?

— Я так и сказала, хочу позвонить Кае! — фыркнула она.

Ее язык я понимала. Чаще всего она знала, что именно подразумевает под «этим». Когда не могла вспомнить слово, она описывала: «Принесимне это, мое, из чего я пью воду». Задача была простой: имелась в виду пластиковая бутылочка, которую она всегда держала под рукой.

А потом она как будто все-таки нашла способ помочь себе. Начала употреблять деминутивы, чего раньше никогда не делала. Теперь она даже некоторые имена собственные, включая мое, употребляла в нескладных уменьшительных формах. Деминутивы выполняли роль маленьких магнитов, и вот, смотри-ка, рассыпавшиеся слова снова приводились в порядок. Особое удовольствие ей доставляли уменьшительные названия тех вещей, которые она считала очень личными: моя пижамка, мое полотенчико, моя подушечка, моя бутылочка, мои туфельки. Может быть, деминутивами она, как слюной, размягчала во рту твердые конфеты слов, а может быть, с их помощью просто покупала время для нового слога, для следующей фразы?

Возможно, так она чувствовала себя менее одинокой. Она сюсюкала с миром, который ее окружал, и мир тогда казался ей более безопасным и не таким огромным. Вместе с деминутивами в ее речи иногда выскакивал, как пружина из дивана, и какой-нибудь увеличительный ауг-ментатив: собака вырастала до размеров собачищи, воробей — воробьища. Людей она часто воспринимала телесно большими, чем они были на самом деле («Это был огроооооомный человек!»). Она стала меньше — вот в чем было дело, и мир теперь казался ей большим.

Говорила она медленно, с какой-то новой мрачноватой окраской голоса. Она, казалось, наслаждается этим тоном. Голос был чуть хрипловатым, слегка надменным, то есть из тех, что требуют от собеседника абсолютного почтения. При частой нехватке слов голос был для нее последним, что оставалось.

И еще одно было новым. Она начала опираться на отдельные звуки, как на звуковые ходунки. Я часто слышала, как она шуршит по дому, открывает холодильник или заходит в ванную и при этом ритмично повторяет: «Хм, хм, хм». Или же: «Ух-ху-ху, ух-ху-ху».

— С кем это ты? — спрашивала я.

— Да ни с кем, просто так. Сама с собой разговариваю, — отвечала она.

Кто знает, может быть, в какой-то момент ее внезапно пугала тишина, и, чтобы отогнать страх, она произносила свое «хм-хм», «ух-ху».

Она боялась своей смерти и поэтому тщательно учитывала чужие. Она, которая многое забывала, не упускала возможности упомянуть о смертях близких и дальних знакомых, знакомых знакомых, людей, которых вообще не знала, публичных фигур, о чьей смерти сообщали из телевизора.

— Плохая новость.

— Что такое?

— Боюсь, ты расстроишься, если я скажу.

— Скажи.

— Умерла госпожа Весна.

— Какая Весна?

— Ты что, не знаешь госпожу Весну?! С третьего этажа?

— Не знаю. Мы не были с ней знакомы.

— Ту, у которой погиб сын?!

— Нет, я ее не знаю.

— Ту, которая в лифте всегда улыбалась?!

— Не знаю, правда.

— Все длилось не больше нескольких месяцев, — сказала она и закрыла в своем сознании маленький файл госпожи Весны.

Умирали ее соседки, ее близкие и дальние знакомые — круг сужался. Это был преимущественно женский круг: мужья поумирали гораздо раньше, некоторые из ее подруг похоронили двух мужей, а некоторые даже собственных детей. О смертях людей, которые не особенно много для нее значили, она говорила безо всякой неловкости. Небольшие поминальные истории имели и терапевтический эффект: рассказывая их, она отгоняла страх собственной смерти. А вот о смертях близких говорить избегала. Недавнюю смерть своей хорошей подруги обошла молчанием.

— Она была уже очень старой, — коротко заметила она позже, так, словно выплюнула что-то терпкое. Эта подруга была на год с небольшим старше ее.

Из шкафа она выкинула всю черную одежду. Раньше она не решилась бы носить яркие цвета — сейчас же не вылезала из красной и двух зеленых, цвета молодой травы, футболок. Когда мы вызывали такси, она отказывалась ехать, если присланный автомобиль оказывался черным («Вызови другое такси. На этом я не поеду!»). Убрала фотографии своих родителей, своей сестры, моего отца, которые раньше держала в рамках на полке, но оставила внуков, моего брата с женой, меня и прекрасные фотографии, на которых она была снята в молодости.

— Не люблю мертвых, — объяснила она. — Я хочу быть в окружении живых.

Отношение к мертвым у нее тоже изменилось. Раньше в ее воспоминаниях у каждого было свое место, все было аккуратно распределено, как в альбоме с семейными фотографиями. Теперь альбом распался, и фотографии рассыпались. О своей покойной сестре она больше не вспоминала. Зато своего отца, который «постоянно читал», откуда-то «притаскивал какие-то книги» и который был «самым порядочным человеком на свете», она вдруг стала вспоминать все чаще. Но теперь она сняла его с пьедестала, куда в свое время сама же и водрузила, а память о нем осталась навсегда омраченной «самым большим из всех пережитых разочарованием», случаем, который она «никогда не забудет» и который ему просто «не может простить».

Причина совершенно не соответствовала той горечи, с которой она о ней рассказывала, — по крайней мере, мне так казалось. У деда и бабушки были друзья, супружеская пара. Когда бабушка умерла, эти друзья еще больше сблизились с дедом, особенно жена, бабушкина подруга, которая очень заботилась о нем. Мама как-то раз застала нежную сцену между ними. Дед целовал этой женщине руку.

— Мне было омерзительно. Тем более что бабушка перед смертью постоянно повторяла: присмотрите за моим мужем, присмотрите за моим мужем!

Маловероятно, чтобы бабушка могла говорить что-то подобное — она умерла неожиданно, от разрыва сердца. И, конечно, эту патетическую реплику — «Присмотрите за моим мужем, присмотрите за моим мужем!» — в уста умирающей бабушки вложила сама мама.

Было еще одно воспоминание, которое в чем-то сливалось с «омерзительным» поцелуем руки, и это воспоминание мама на самом деле не могла вытравить из своей памяти. Когда она в последний раз была в Варне, дед просил, чтобы она забрала его к себе, но она — истощенная долгим и тяжелым умиранием, а в конце концов и смертью моего отца — испугалась тяжелой обязанности и отказалась. Дед провел свои последние годы всеми покинутым в доме престарелых недалеко от Варны.

— Зажал под мышкой маленькое полотенчико, которое я ему подарила, и скрылся за дверью, — сказала она, описывая их последнюю встречу.

Мне кажется, что полотенце в этот последний эпизод она протащила значительно позже. Каждое лето мы привозили маминым болгарским родственникам гору подарков. Не только потому, что она в принципе любила делать подарки. Ей в такие моменты нравился и собственный образ: она возвращалась в Варну, из которой когда-то давно уехала, как добрая волшебница с подарками для каждого. Я спрашивала себя, зачем в сцену расставания с собственным отцом она добавила маленькое полотенце? Как будто этим полотенцем она жестоко наказывала саму себя, как будто полотенце, сунутое под мышку, было самой страшной из возможных картин человеческого падения. Падение происходило у нее на глазах, а она не сделала ничего, чтобы ему помешать или хотя бы смягчить его. Вместо действительно широкого жеста, который, по правде говоря, требовал прохождения через мучительную и долгую бюрократическую процедуру с неизвестным конечным результатом, она сунула в руку деда — полотенце!

Потребность бросить тень на покойных была новой. Но при этом ее претензии не были крупными, речь шла о деталях, которые я слышала впервые, и вполне возможно, она выдумывала их прямо по ходу разговора, чтобы задержать мое внимание и открыть мне «тайну, о которой до сих пор никому не рассказывала». Может быть, ей доставляло удовольствие то, что теперь образы покойных оказались в ее власти. Вспоминая своих уже умерших знакомых, она иногда важно добавляла, словно вдруг решив снизить им оценку в школьном дневнике: «Его я недолюбливала, да и ее я не любила, они мне никогда не нравились, она всегда была скупой, нет, это были нехорошие люди…»

Один или два раза она пыталась было «очернить» образ моего отца, который, по ее словам, был «самым порядочным человеком» из всех, кого она знала, но по какой-то причине все-таки удержалась и оставила на том пьедестале, на который сама и водрузила после его смерти.

— Ты ведь не была в него безумно влюблена, правда? — спрашивала я ее осторожно.

— Нет, но я его любила.

— За что?

— За то, что он был молчаливым, — сказала она просто.

Отец действительно был немногословен. И деда я тоже запомнила как человека неразговорчивого. Впервые мне пришло в голову, что оба были не только «молчаливыми», но и «самыми порядочными людьми», которых она знала.

Возможно, этими периодически возникавшими попытками «очернить» мертвых она освобождалась от чувства вины за поступки, которые могла совершить, но не совершила. Вину за несделанное, за отказ постараться ради близких людей она прикрывала резкостью оценок. Кажется, она просто боялась большей заботы о других. Оттого, что в какой-то момент испугалась жизни так же, как боялась и смерти. Поэтому она так упрямо держалась своего места, своей небольшой системы координат и закрывала глаза на сцены и ситуации, которые могли ее нарушить.

«Лук всегда нужно как следует потушить. Самое важное — это здоровье. Хуже лжецов никого нет. Старость — большое несчастье. Фасоль вкуснее всего с салатом. Чистота — залог здоровья. Когда варишь брокколи, первую воду надо обязательно слить».

Может быть, похожие вещи она говорила и раньше, но тогда я не замечала. А теперь все сузилось. Сердце сузилось. Сосуды сузились. Шаги сузились. Словарный запас сузился. Жизнь сузилась. Она произносила эти избитые истины с особенной важностью. Стереотипы, я думаю, давали ей чувство того, что все в порядке, что мир стоит на своем месте, что она все держит под контролем, что в ее силах принимать решения. Она обращалась с ними как с невидимой печатью и повсюду ставила ее, оставляла свой след. Мозг все еще служит ей, ноги служат, она ходит — правда, с помощью ходунка, но ходит — она человеческое существо, которое все еще знает, что «фасоль вкуснее всего с салатом» и что «старость — это большое несчастье».

— Давай позвоним старой ведьме? — предлагает она. В ее глазах я замечаю неожиданный блеск.

Послушно беру мамину маленькую телефонную книжку, в которой полтора десятка самых важных номеров — я их туда записала, чтобы в любой момент они были у нее под рукой, — набираю и передаю ей трубку.

— Куда пропала, старушка, ты еще жива?

Она часто звонит «старой ведьме», особенно теперь, когда больше не в состоянии к ней ходить. Пупа не только по возрасту, но и по продолжительности их общения была самой старой маминой подругой.

— Не будь Пупы, не было бы и тебя, — говорит мама и повторяет семейную легенду о том, как Пупа, только что закончившая медицинский, ассистировала врачу во время маминых родов («Господи Иисусе, какой же ребенок страшненький!» — сказала Пупа, когда тебя вытащили на свет божий. Я просто замерла от ужаса. А ты вообще не была страшненькой, просто у этой старой ведьмы такие шутки!).

— Да, Пупа! И у нее жизнь была нелегкой, — задумчиво говорит мама.

Пупа во время войны была в партизанах, там же она заболела туберкулезом. Чего только с ней не происходило, она даже несколько раз была при смерти и сердилась на свою дочь, тоже врача, утверждая, что та во всем виновата. Без нее, часто ворчала старая ведьма, она бы уже давно распрекрасно отправилась на тот свет.

В ней было не больше сорока килограммов веса, передвигалась она с помощью ходунка, была почти слепой, мир видела только в расплывчатых очертаниях. Жила одна, упрямо отказываясь переселиться в дом престарелых или к дочери, в ее семью. Вариант жить вместе с нанятой помощницей она даже обсуждать отказывалась. Как, впрочем, отказывалась обсуждать и все другие варианты. Так что дочка была вынуждена ежедневно навещать ее, каждый день приходила и женщина, которая делала уборку, — кстати, Пупа их часто меняла. Она сидела в своей квартире, засунув ноги в огромный меховой сапог — электрическую грелку. Иногда включала телевизор и следила за пятнами на экране. А потом выключала телевизор и принюхивалась к окружающему ее воздуху. Соседи, ох, эти проклятые соседи, через систему центрального отопления опять пустили в ее квартиру «тухлый газ». Так она говорила, «тухлый газ», потому что из-за него во всем доме начинало пахнуть тухлятиной. Она заставляла домработницу заглядывать в каждый уголок квартиры, не завалился ли куда-нибудь кусок еды или, может, где-то застряла и сдохла мышь, но та клялась, что нигде ничего нет. Кроме «тухлого газа», время от времени проникавшего в трубы центрального отопления, ничто другое ее жизни не омрачало. Проблема была в смерти: та все никак не приходила. Если бы даже она вползла по трубе, Пупа с удовольствием отдалась бы ей. У смерти нет запаха. Воняет жизнь. Жизнь — это дерьмо!

Вот так она сидела в кресле, с ногами, засунутыми в огромный сапог, и принюхивалась к окружающему ее воздуху. Сапог со временем сросся с ней и стал естественным продолжением ее тела. С коротко стриженными седыми волосами, угловатая, с крючковатым, похожим на клюв носом, она изящно наклоняла свою длинную шею и направляла серый взгляд в сторону посетителя.

— Я уже сто раз говорила ей, дай мне умереть, — сообщала она, имея в виду свою дочь и виня ее. Так она косвенным образом извинялась за свое состояние.

— Знаешь, что она теперь выдумала? — оживленно спросила мама, кладя трубку.

— Что?

— Каждый день заказывает в кондитерской с доставкой на дом пирожные. И съедает за один раз пять штук, с кремом.

— С чего бы это?

— Должно быть, думает, что таким способом поднимет себе сахар и тогда умрет.

— Я уверена, что она так не думает. Ведь она еще помнит хоть что-то из медицины.

— Говорю тебе, она каждый день съедает по несколько пирожных с кремом.

— И как ее сахар?

— Без перемен. От пяти до шести.

— Да. Не везет.

— И она прогнала женщину, которая у нее убиралась.

— Почему?

— Должно быть, плохо убиралась.

— Как она может знать, если почти ничего не видит?!

— Верно… Об этом я как-то не подумала.

А потом довольным тоном добавляет:

— Что касается чистоты, то Пупа была еще строже, чем я. Не помню, чтобы она хоть раз впустила в свой дом кого-нибудь в обуви. Она на пороге всем выдавала плетенки.

— Соломенные шлепанцы?

— Да, теперь таких больше не найдешь.

Из нашего дома в отличие от Пупиного гости выходили в вымытой обуви! Мама тайком уносила оставленные перед входной дверью туфли и ботинки в ванную комнату и там смывала с подошв пыль и грязь.

Она была одержима чистотой. Сверкающая квартира, свежевыстиранные занавески, натертый паркет, всегда вычищенные ковры, аккуратно сложенная одежда, великолепно отглаженное белье, чистая посуда; в ванной все блестит, на оконных стеклах ни единого пятнышка, каждая вещь на своем месте — все это доставляло ей величайшее удовольствие. В детстве она всех нас — отца, брата и меня — просто терроризировала чистотой. Ежедневную уборку она сопровождала фразой: «Мы же не допустим, чтобы у нас воняло, как у…» — и далее следовали имена тех, у кого, по ее мнению, «воняло». Грязь, все нечистое всегда сопровождало слово «срам» («Срам! Просто срам, как грязно!»). Когда я была маленькой, она отправляла меня в угол, загораживала сундуком, а на него клала мои игрушки. Я играла, стоя в углу до тех пор, пока не заканчивалась ежедневная уборка.

В последний раз я слышала от нее это слово («Срам!») и эту интонацию три года назад, когда мы были на могиле отца. На кладбище мы обычно ходили вместе, а если она не могла, то посылала брата или меня.

— Просто срам, как люди относятся к могилам, — сказала она, показывая рукой на соседние участки, а потом добавила:

— Давай еще раз его ополоснем. «Ополоснуть» значило полить на надгробную плиту воды. Работа по уходу за могилой была не такой уж легкой. Нужно было несколько раз с ведром сходить за водой к крану, а он был далеко. Обычно мы чистили каменную плиту щеткой и стиральным порошком, потом несколько раз поливали водой, но в тот раз мама долго оставалась недовольна.

— Так, теперь еще, — командовала она.

Дорога от отцовской могилы до стоянки такси была неблизкой, и она, опираясь на мою руку, одолевала ее тогда в последний раз, чего мы еще не знали.

— Здесь всегда чисто, — прокомментировала она могилу, мимо которой мы проходили. — А эти свою страшно запустили. Срам!

В больнице она по секрету сообщила мне, что недавно ночью заезжала домой.

— Не может быть. Как?!

— Выбралась потихоньку отсюда и взяла такси.

— А что ты делала дома?

— Быстро убралась и вернулась обратно.

— Я была дома, я бы услышала, если бы ты появилась. Это тебе просто приснилось.

— Нет, — сказала она неуверенно.

Я приходила в больницу каждый день. Первое, о чем она меня спрашивала, стоило мне появиться в двери, было:

— Ты убралась дома?

В последние три года мы часто вызывали «Скорую помощь». Для мамы это был самый легкий и быстрый способ сразу оказаться в больнице и избежать тягостных бюрократических процедур с оформлением госпитализации. В один из таких разов, когда ей было действительно очень плохо, мы позвонили в «Скорую». И когда санитары, взяв маму под руки, повели ее к лифту, она ухитрилась ловко нагнуться и подхватить с пола пластиковый пакет с мусором, который ждал возле двери, чтобы его вынесли во двор, в мусорный контейнер.

— Я вас умоляю! — театрально воскликнула врачиха, заметив эту деталь.

Когда я просила ее рассказать мне что-нибудь о своем детстве, она отвечала немногословно и оценивала его как счастливое.

— А почему оно было счастливым? — спрашивала я.

— Везде была чистота, и мама нас очень красиво одевала.

В больнице, с зондом во рту и иглой капельницы в вене, она не выпускала из рук носового платка. У нее была постоянная потребность вытирать рот. Когда ей стало немного лучше, она потребовала принести ей чистые пижамы:

— Имей в виду, неглаженые мне не нужны.

Три года назад, когда она резко погрузилась в полулетаргическое состояние, я первым делом отвела ее к психиатру, должно быть подсознательно оттягивая госпитализацию, которая последовала сразу за этим визитом.

Психиатр начал с обычных вопросов:

— Ваше имя и фамилия?

— Пылесос, — выдавила она из себя, опустив голову.

— Как вас зовут? — повторил психиатр громче.

— Так… пылесос, — повторила она.

Меня окатила волна совершенно беспричинного стыда: не знаю отчего, но в тот момент мне показалось, что было бы легче, если бы она ответила «Мадонна» или «Мария-Терезия».

Пока она лежала в больнице, где вопреки безапелляционному приговору психиатра («Альцгеймер!») выяснилось, что речь идет все-таки о более «благоприятном» диагнозе, — я вела борьбу за ее выздоровление на другом фронте. Наняла мастера, который согласился работать с утра до ночи. Мастер с трудом отодрал обои, которые практически срослись с бетонными стенами. Мы покрасили стены в свежие пастельные тона. Привели в порядок ванную, положили новую плитку и повесили новое зеркало. Купили новую стиральную машину, новый пылесос, из одной комнаты я выбросила старую кровать, купила современную софу ярко-красного цвета, новый пестрый ковер, новый светло-желтый шкаф. На балконе я пересадила в новые горшки цветы (которые в тот год буйно цвели до поздней осени!). Я привела в порядок каждый уголок в квартире и выбросила старые, ненужные вещи. Оконные стекла сверкали, занавески были свежевыстиранные. Одежда в шкафах аккуратно сложена, каждая вещь на своем месте. Впервые мне казалось, что я твердо знаю, от чего можно избавиться, а от чего нельзя, и поэтому, устояв перед желанием выбросить, я оставила старое, некрасивое домашнее растение с всего несколькими листьями там, где оно и стояло.

Я не стала трогать вещи в верхнем ящике комода, которые она берегла: старые часы, принадлежавшие, как считалось, деду, отцовские ордена (орден «Братства и единства» с серебряным венцом, орден «За храбрость»), элегантную коробку с богатым набором циркулей и логарифмическую линейку «Raphoplex» (они тоже остались после отца), ключ от почтового ящика на старой квартире, старый пластмассовый будильник с «севшими» батарейками, коробочку с булавками «Gura» (судя по дизайну, скорее всего восточногерманского производства), табакерку из мельхиора, японский веер, мой старый загранпаспорт, театральный бинокль (из их с отцом турпоездки в Москву и Ленинград), карманный калькулятор без батарейки и свернутые трубочкой и стянутые резинкой отцовские некрологи. Я тщательно почистила старую серебряную конфетницу в виде корзиночки, в которую она сложила свои украшения: золотое кольцо, булавку с головкой из полудрагоценного камня (подарок отца) и дешевые бусы, которые она называла «жемчугами». Эта мамина «икебана», с жемчугами, которые, как клубок змей, свисали из корзиночки, годами стояла на почетном месте на полке. Я аккуратно вымыла всю ее посуду, включая и японский фарфоровый кофейный сервиз, которым никто ни разу не пользовался. Сервиз предназначался мне («Когда я умру, сервиз пусть останется тебе. Я отдала за него всю свою месячную зарплату!»). Все было готово к маминому возвращению, все вещи были на своих местах, весь дом «сверкал», именно так, как она и любила.

Мама вернулась из больницы и важно вошла в свою маленькую новозагребскую квартиру.

— Уху-ху-хуху-ху! Это самый большой маленький сюрприз, который ты могла мне сделать!

— Иди, приляг, — говорит она.

— Куда?! — спрашиваю я, стоя перед ее больничной койкой.

— На ту кровать, там.

— Но там же лежит больная.

— А там?

— Все кровати заняты.

— Тогда ляг здесь, рядом со мной.

Хотя сказано это было в полубессознательном состоянии, просьба прилечь рядом оказалась для меня ударом по больному месту. Отсутствие физической нежности между нами и скупость в проявлении чувств были в нашей семье своеобразным неписаным правилом. Мама выражать свои чувства не умела, нас этому не научила, а потом и ей, и нам уже казалось, что теперь этого не исправить, — поздно. Проявления нежности не воспринимались как что-то приятное, скорее они вызывали неловкость — просто не знали, как себя вести. Чувства друг к другу мы выражали косвенным образом.

Во время прошлогоднего пребывания в больнице, куда она попала сразу после своего восьмидесятилетия, у нее забрали вставные челюсти и парик, сложили их в прозрачные пакеты и прилепили маленькие этикетки с фамилией владельца. Мама попросила меня забрать парик домой («Пусть лучше дома лежит, вдруг здесь украдут!»). Когда ей отменили зонд, я достала челюсти из пластикового пакетика, на котором стояло ее имя и фамилия, и тщательно их промыла. Я мыла их каждый день, до тех пор пока она не смогла делать это сама.

— Я дома выстирала твой парик.

— А он не свалялся?

— Нет, все в порядке.

— Ты его надела на это… ну, чтобы он высох?

— Да, да, на болванку.

То, что я занималась ею, ее «сугубо личными» делами, значило для нее, как мне кажется, гораздо больше, чем физический контакт. Я пригласила больничную парикмахершу, которая подстригла ее очень коротко, и ей это понравилось. Больничная педикюрша привела в порядок ногти у нее на ногах, руками занялась я сама. Принесла в больницу ее кремы. Губную помаду она воспринимала как свой самый важный сигнал окружающим — сигнал о том, что она все еще принадлежит к миру живых. По этой же причине она упрямо отказывалась от больничной рубахи и требовала, чтобы из дома принесли ее пижамы.

В ее восьмидесятый день рождения мы с ней вдвоем пошли в ближайшую кофейню. Она совершила все свои привычные ритуальные действия: тщательно оделась, выбрала туфли с небольшим каблучком, парик, помаду.

— Как сидит?

— Отлично.

— Может, немного надвинуть на лоб?

— Не надо, так хорошо.

— Никто и не скажет, что это парик.

— Конечно.

— Так, как я выгляжу?

— Отлично…

Мы сидели в кофейне на террасе под открытым небом, пока летний дождь не загнал нас под крышу.

— Надо же, дождь как назло! Именно в мой восьмидесятый день рождения! — ворчала она.

— Сейчас кончится, — сказала я.

— Вот, не хватало еще промокнуть в день, когда мне исполнилось восемьдесят, — бубнила она.

Мы просидели в кофейне довольно долго, но дождь не утихал.

— Возьмем такси! Я не могу позволить себе вымокнуть! — бормотала она, хотя вероятность того, что найдется таксист, который согласится везти нас на расстояние в двести метров, была ничтожной.

На самом деле она волновалась из-за парика. Я убеждала ее, что с париком ничего не случится.

— А что, если я схвачу воспаление легких? Мы вызвали такси. И ее внутренняя паника погасла, как свечка на торте, которую она, в окружении своих приятельниц, задула несколько часов спустя.

В последние тридцать лет, с тех пор как умер отец, мама в основном проводила время дома. Она остановилась, застигнутая врасплох его исчезновением, и не понимала, как теперь быть. Время шло, а она продолжала стоять на том же месте, словно всеми забытый дорожный знак, поддерживала минимальные отношения с соседями, с нами, своими детьми, позже со своими внуками и жаловалась на однообразие своей жизни. Она впадала в отчаяние, ей часто казалось, что ее жизнь — это настоящий «ад», но она не умела помочь самой себе. Долго обвиняла нас, детей: отделились, бросили дом, больше не заботимся о ней так, как прежде, стали «чужими» (это дословное ее выражение). Однако и список наших предложений, от которых она отказывалась, рос изо дня в день: отказалась жить вместе с братом и его семьей («Зачем? Прислуживать им, превратиться в кухарку и прачку?!»), отказалась поменять квартиру, чтобы жить с ними по соседству («Тогда мне придется каждый день смотреть за их детьми!»), отказалась сопровождать меня в моих поездках, пока еще была физически на это способна («Я все это и так видела по телевизору!»), отказалась сама ездить куда-нибудь («Я поеду одна, и что, все на меня пальцем показывать будут?!»), часто отказывалась присоединиться к нам в дни семейных праздников или загородных прогулок («Идите сами, для меня это слишком утомительно!»), отказывалась побольше заниматься внуками («Я старая, я больная, я, конечно, ради них на все готова, но я от них так устаю!»), отказывалась ходить в какую-нибудь подходящую возрастную группу пенсионеров («Что мне там делать, среди стариков?!»), отказывалась от беседы с психологом («Что я, сумасшедшая, что ли, зачем мне психолог?!»), отказывалась от попыток найти для себя какое-нибудь хобби («Зачем мне хобби? Это утешение дм идиотов!»), отказывалась возобновить заглохшие отношения со своими старыми знакомыми («Что я буду с ними делать, одна, без папы?») — и так до тех пор, пока окончательно не смирилась. Со временем она полностью вросла в свой дом и свела «выходы в свет» к прогулкам по кварталу, на рынок, в магазин, в поликлинику, к приятельнице на чашку кофе. Под конец она ограничивалась только ежедневным походом в кофейню возле рынка. Ее категоричность во взглядах на самые пустяковые вещи («Слишком сладко — вот мое мнение! А ведь меня воспитали на остром!»), упрямство («Лучше умереть, чем согласиться на памперсы! Что я, беспомощная старуха?!»), требовательность («Сегодня мы должны постирать занавески!»), безапелляционность в оценках («В больнице все были старые и некрасивые!»), бестактность («Соседка, ваш кофе просто воняет!») — все это были сигналы какой-то глубокой боли, тлевшей в ней годами, постоянно присутствующего ощущения, что ее никто не замечает, что она словно стала невидимой. Борьбу против этой пугающей невидимости она вела так, как понимала и умела, теми средствами, которые имела в своем распоряжении.

Как-то раз в воскресный семейный день я сделала несколько снимков присутствующих в непринужденных позах. Я фотографировала ее, брата, жену брата, детей, всех нас вместе. А потом мне захотелось сделать отдельный снимок семьи брата — только их, вчетвером. Они расположились в кадре, а в последний момент с удивительным проворством туда же внедрилась и мама.

— Неужели вы собираетесь фотографироваться без меня?!

Всякий раз, наткнувшись на эту фотографию, я чувствовала, что у меня перехватывает дыхание. Ее втиснувшееся в кадр лицо и улыбка, одновременно и победоносная, и извиняющаяся, взламывали тяжелую дверь моей внутренней «запретной зоны», и я просто «рассыпалась» на части, если только этот глагол может описать то, что происходило со мной в такие моменты. А когда вся моя сила, сила каждого моего нерва истощалась в рыданиях, я, поперхнувшись, выплевывала на ладонь живой комочек, не больше десятка сантиметров, с овальным черепом, насаженным на шест позвоночника и немного выдающийся вперед, с опущенными веками и едва заметной улыбкой. Я смотрела на этот комочек у себя на ладони, мокрой от слез и слюны, как бы с какого-то очень далекого расстояния, без страха, как на собственного детеныша.

Первое, что я заметила, была тумбочка. Тумбочку я купила случайно, на воскресной ярмарке антиквариата, когда приезжала в прошлый раз. Старая, деревенская, обыкновенная, с украшенной резьбой дверцей. Старая краска была снята и только в этом — в оголенном старом дереве — и была ее прелесть. Сейчас тумбочка, грубо покрашенная грязновато-кремовой масляной краской, стояла в комнате как настоящее уродство.

— Это тот самый маленький сюрприз, о котором я тебе говорила.

В телефонном разговоре мама несколько раз упомянула, что меня ждет «один маленький сюрприз», но я не обратила внимания. Это был один из ее приемов: она часто пользовалась «маленькими тайнами» и «маленькими сюрпризами» как приманкой, и я уже привыкла к тому, что за ее обещаниями обычно ничего особенного не скрывается.

— Кто это покрасил?

— Ала.

— Какая Ала?

— Та маленькая болгарка, которую ты прислала.

— Мне кажется, ее зовут Аба.

— Так я и сказала Ала, что ты.

— Не Ала, а Аба!

— Хорошо, хорошо, что ты так сердишься.

— Нет, я не сержусь, — сбавила я тон.

На самом деле, мне было неприятно. И не из-за тумбочки, а из-за целой стратегической операции, которую она осуществила только потому, что тумбочка просто колола ей глаза. Она не могла смириться с тем, что «некрашеное уродство» стоит в ее доме — это было сильнее ее, но она не решалась мне сказать. Раньше у такой вещи не было ни малейшего шанса попасть в ее квартиру, но теперь, в новом для себя положении она стала более терпима. А когда пришла молоденькая болгарка, тут же родилась спасительная идея. Она, как я предполагаю, выдумала для Абы историю, что я хотела покрасить тумбочку, но не успела, и что она и сама бы ее уже давно покрасила, но, к сожалению, больше не в состоянии выполнять такую работу. А еще добавила, как я опять же предполагаю, что я буду приятно удивлена, увидев тумбочку уже покрашенной, причем именно так, как я и хотела. Вот так ей удалось, я думаю, уговорить изумленную гостью заняться покраской. Получилось, что это сделала вовсе не она, а Аба, точнее, они вместе решили сделать мне «маленький сюрприз».

— Не знаю, почему от нее никаких вестей? — говорит она озабоченно.

— А почему от нее должны быть вести?

— Она уже несколько раз мне писала с тех пор, как уехала. Я получила от нее несколько открыток.

— Неужели?

— Она мне даже по телефону звонила.

Абой звали одну болгарку, которая несколько месяцев назад написала мне по электронной почте. Славистка, моя фанатка, читает все, что я пишу, свободно владеет хорватским языком, или сербско-хорватским, или хорватско-боснийско-сербским, кстати говоря, ее интересует, что я обо всем этом думаю, ведь язык — это единственное орудие писателя («Орудие?! Какое старомодное слово!»), не так ли, и ей бы очень хотелось поговорить со мной обо всей этой языковой неразберихе, и о многих, многих других вещах, разумеется, если я летом буду в Загребе. Короче говоря, она надеется, что я найду для нее немного времени. У нее самой времени будет сколько угодно. Она получила двухмесячную летнюю стипендию в Загребе и приглашение участвовать в семинаре для славистов в Дубровнике. Ей бы так хотелось со мной познакомиться, она мечтала об этом с того самого момента, как прочитала первую мою книгу. Нет, в Загребе она совсем никого не знает, в Хорватию едет впервые.

Я сразу подумала, что молоденькая болгарка могла бы стать хорошей компанией для моей мамы. Мама слишком долго топчется в очень узком пространстве, незнакомое лицо могло бы внести свежесть. Маме будет приятно поговорить по-болгарски, написала я в ответном мейле. Более того, добавила я, если есть проблема с жильем, можно свободно воспользоваться «моей» комнатой в маминой квартире. Я послала ей мамин телефон и адрес. Меня, к сожалению, в период ее стажировки в Загребе не будет. Разумеется, мое предложение ее ни к чему не обязывает, и я понимаю, что оно даже может показаться ей немного обидным, учитывая тот факт, что моя мама женщина старая, но я, разумеется, ничего обидного в виду не имела.

Оказывается, судя по всему, вышло совсем наоборот. Мама похвасталась, что Аба часто навещала ее и что они подружились.

— Ала замечательная, жалко, что тебя здесь не было и ты не смогла с ней познакомиться. Я в жизни не встречала такое чудесное существо…

По ее голосу мне было ясно, что она говорит правду.

— Она очень, очень любезная, — сказала она растроганно.

Привычка по два раза повторять слово, которое она хотела подчеркнуть, была новой, так же как и привычка делить людей на «любезных» и «нелюбезных». Под любезными понимались, разумеется, те, кто был любезен к ней.

— Смотри, что она мне подарила. — Кто?

— Ну, Ала.

Она показала мне две деревянные расчески с фольклорными мотивами и бутылку розового ликера «Roza». На горлышке на золотой ленточке висела карточка, а на карточке текст: «Бушует майская весна, ветки деревьев наряжаются в нежные упругие листочки, поля покрываются цветами, сладко поют соловьи. А среди всего этого, как Венера, окруженная своими нимфами, краснеют сады благоухающих роз», — читала я вслух.

— Что ты хихикаешь?! — спрашивает она.

— Да вовсе я не хихикаю…

— Так оно на самом деле и было, — она решительно встает на защиту текста. — Розы цвели повсюду. Бабушка из розовых лепестков каждый год варила варенье.

В шкафу у нее лежало несколько вышитых вручную скатертей. Это были подарки от ее болгарских родственниц и подруг, и она точно знала имя каждой вышивальщицы: Дина, Райна, Жана. Ткань пожелтела и вытерлась на сгибах, но скатерти, по мнению мамы, были просто бесценны.

— Ты хоть представляешь себе, сколько раз сюда втыкали иголку? — спрашивала она и с важностью произносила какое-нибудь наобум выбранное шестизначное число.

Она годами держала на стене некрасивую репродукцию, на которой старик в болгарском народном костюме курит чубук.

— Выбрось ты это, такое уродство, — иногда говорила я.

— Ни за что! Эта картинка — память о папе! — говорила она, имея в виду своего отца. Дед вообще не имел никакого сходства с этим стариком. Позже, чтобы сохранить картинку, она говорила, что папа (теперь уже речь шла о моем отце) купил ее во время одной из наших летних поездок в Варну. Картинка от старости уже начала рассыпаться. Я воспользовалась одним из маминых пребываний в больнице и в конце концов отправила ее в мусорный контейнер. Мама даже не заметила, что ее больше нет. А может быть, сделала вид, что не замечает.

На телевизоре у нее стояла деревянная кукла в болгарском народном костюме. Кукла часто падала с телевизора, но она упорно продолжала держать ее на том же месте.

— Она напоминает мне о Болгарии, — говорила мама.

Молоденькая болгарка в конечном счете выполнила гораздо более важную задачу, чем общение на болгарском языке, — она покрасила тумбочку. Сувениры, которые должны были «напоминать» маме о Болгарии, не шли ни в какое сравнение с удовольствием от покрашенной тумбочки.

Дом всегда был ее царством. После того как я уехала из Загреба, квартиры у меня не стало. Возвращаясь, я останавливалась у нее. Она очень любила, когда к ней кто-нибудь приходил, но стоило гостям уйти, как она начинала ворчать, что остались грязные чашки от кофе. Внуков она обожала, стоило упомянуть даже их имена, как у нее наворачивались на глаза слезы, однако после их ухода она принималась причитать, что ей понадобится несколько дней, чтобы привести квартиру в порядок. Перед тем как покинуть страну, я оставила у нее некоторые свои вещи, в основном одежду — собственно, только ее она и согласилась принять. Со временем я заметила, что одежда стала исчезать. Выяснилось, что мое пальто она подарила одной соседке, куртку — другой, туфли — третьей.

— Тебе они и так не нужны, а здесь у людей нет денег на такие хорошие вещи, — оправдывалась она.

Из-за вещей я не сердилась, но меня сводила с ума ее страсть к уборке, ее мания не допускать на свою территорию ничего, что не было бы ее собственным выбором и ее собственным решением, что, кстати, и было истинной причиной ее щедрости в смысле подарков.

Газеты, которые я покупала утром, к полудню уже исчезали.

— Я их дала почитать соседке, Марте. У нее нет денег на газеты. Она вернет. Ты же все равно прочитала.

Еда, которую я приносила, тоже попадала к соседкам.

— Тот сыр, который ты принесла, я не люблю, — говорила она. — Я отдала его Мартиной сестре.

— А пирожные где?

— Выбросила. Они были такие плохие, и на вид, и на вкус.

Она возмущалась, если я случайно вешала в ее шкаф что-нибудь из своей одежды. Моим туфлям была отведена самая нижняя полка в шкафчике для обуви. Мои вещи в ванной комнате занимали скромный уголок, и она не переносила, если я случайно ставила их вместе с ее.

— С тех пор как ты уехала, я и пальцем ни к чему не притронулась. Все на своих местах! — первое, что заявляла она, когда я приезжала.

Это означало лишь то, что она удержалась от порыва все «привести в порядок» и полностью «убраться» в доме.

Приезжала я часто. Она не могла быть одна летом, одна в рождественские праздники, одна, понятно, в свой день рождения.

— Я надеюсь, на мой день рождения ты все-таки приедешь?!

С тех пор как она заболела, я приезжала все чаще и оставалась все дольше. Приезжая, я каждый раз видела на ее лице искреннее волнение. Когда я уезжала, она каждый раз пускала слезу, как будто в этот момент мы видим друг друга в последний раз в жизни. Тем не менее я знала, что стоит мне закрыть за собой дверь, она идет к шкафу в прихожей, достает пылесос, пылесосит «мою» комнату, все тщательно расставляет по своим местам, заходит в ванную, собирает все «мои» мелочи, зубную щетку, пасту, крем, шампунь и все это аккуратно прячет в «мой» шкафчик. Уверена, что при этом она шмыгает носом, вытирает слезы и винит жестокую судьбу, которая заставила ее на склоне лет жить в одиночестве.

Готовить у нее теперь получалось плохо, не было ни желания, ни сил, так что кухней занималась я. Ей было трудно с этим мириться. Она приходила на кухню, толклась вместе со мной в тесноте, за что-то бралась, делала замечания, бормотала, что нужно делать так, а не эдак, ворчала, что ничему-то я в жизни толком никогда не могу научиться. Кухня была территорией ее бесспорного авторитета, и она защищала его из последних сил.

Когда она слышала, что я с кем-то разговариваю по телефону, то тут же приходила в «мою» комнату, что-то у меня спрашивала или что-то говорила, громко, как попугай в клетке, так что мне обычно приходилось прерывать беседу. Делала она это рефлексивно, словно не осознавая, что творит.

— Надо бы позвонить старой ведьме, — говорила она, увидев, что я держу в руках телефонную трубку.

— Хорошо, как только закончу разговор.

— Я ей несколько раз звонила, никто не берет трубку.

— Позвоним.

— Спроси у Зораны, она знает. Зорана — это Пупина дочка.

— Спрошу. Как только кончу говорить.

— Смотри, не забудь.

Стоит, опираясь на шкафчик, и смотрит на меня.

— И Ада что-то не звонит. — Аба.

— И она тоже не звонит.

— Позвонит как-нибудь.

— Да и нашим надо позвонить. «Нашими» она называла моего брата и его семью.

— Так мы же им утром звонили!

— Открой дверь на телефон, в комнате душно, — говорит она и шлепает к балкону.

— Дверь на балкон, — говорю я.

— Вот, я уже сама открыла.

Она все как следует почистила и привела в порядок, включая и эту «уродливую тумбочку», которую я притащила в квартиру, точно так же, как она все чистила и приводила в порядок всю свою жизнь. И только один раз, когда мы разговаривали с ней о нашем первом доме, с большим садом, она все-таки признала:

— Я больше заботилась о том, чтобы грядки были ровными, а не о том, что там посажу, и как будет расти то, что я посадила.

Похоронные отчисления, которые она вносила на протяжении многих лет, были выплачены полностью: оплата ее похорон со всеми погребальными формальностями была гарантирована. Ее ментальная территория и мир чувств сузились и были приведены в порядок, как аккуратно уложенные в коробке вещи. Там, в этой «коробке», копошились двое ее внуков, мой брат, его жена и две-три старинных приятельницы (именно в таком порядке, в соответствии с их значением в ее жизни).

Там же, разумеется, была и я. Иногда мне казалось, что она гораздо больше любит наши телефонные разговоры, чем непосредственное живое общение. Как будто, разговаривая со мной по телефону, она чувствовала себя более «свободной».

— Вот, сижу на твоем стуле, — говорила она, подразумевая мое рабочее кресло, — смотрю на цветы на балконе и думаю о тебе. Ты бы только видела, как разрослись цветы! Они как будто по тебе скучают.

А потом, подстегнутая этой неожиданно обретенной свободой чувств, добавила каким-то неуместно бодрым тоном:

— Боже милостивый, какая же у меня пустая жизнь!

Все-таки большинство своих «файлов» с чувствами она закрыла. Один, правда, пока держала полузакрытым — это была Варна, город ее детства и молодости. Поэтому, я думаю, она с такой сердечностью пустила на свою территорию незнакомую молоденькую болгарку.

Все пошло как-то наперекосяк. Контакт с организаторами литературной встречи «Золотые перья Балкан» в Софии перестал функционировать. Пришлось самой заботиться о бронировании и покупке билета на самолет. Мне было проще обмениваться мейлами с Абой, чем с ними. Настоящей целью моей поездки и без того была Варна — «Золотые перья Балкан» стали просто поводом. Аба с готовностью ответила, что присоединится ко мне, если я ничего не имею против: в Варне у нее родственница, с которой она давно не виделась, и много друзей. Я ответила, что не имею ничего против.

Мама запустила меня в сторону Варны, она отправила меня в то место, куда сама попасть не могла, словно я была радиоуправляемой игрушкой. Так в давние времена богатые люди посылали в паломничества или в армию своего «бедела» — нанятого за деньги представителя. Я была маминым беделом. Она потребовала от меня, чтобы я непременно разыскала Петю, подругу ее детства и молодости. Петя якобы была больна Альцгеймером, и, что еще хуже, присматривал за ней ее сын-алкоголик. Однако Петин адрес каким-то чудом из маминой записной книжки исчез.

— Узнай в полиции, — настаивала мама.

— Как Пети на фамилия?

— Мужа ее звали Гошо.

— Фамилия?

У нее на лице отразилось отчаяние.

— Хорошо, я расспрошу в полиции, они наверняка знают, — быстро произнесла я.

Она не требовала от меня найти бабушкину могилу. Бабушка и мамина сестра, обе были похоронены на городском кладбище в Варне. В какой-то момент мама уступила могилу в пользование бабушкиным друзьям. Должно быть, места на кладбище стали дорогими, а смерти участились.

— Какая же я дура! Уступила им могилу, а они меня потом даже не поблагодарили, — ворчала она.

И могилу деда она не упомянула, да, собственно, что упоминать, когда не было известно, где точно он похоронен. Ей сообщили о его смерти с большим опозданием. Тогда царили жестокие времена, два разных государства, мало что можно было сделать по-человечески. В Варне, кроме погрузившейся в маразм Пети, у нее никого больше не осталось. Главным заданием моей миссии было фотографировать Варну и показать маме снимки на моем новом ноутбуке. Идея с фотографированием принадлежала мне, и с этой целью я купила маленькую цифровую камеру.

Я попросила Абу забронировать билеты на самолет. В «Bulgarian Airlines» в Амстердаме мне сказали, что будет дешевле купить билет до Варны в Софии. Аба ответила, что самолет очень дорог, и предложила поехать на поезде. Я отказалась: мне уже приходилось слышать всякие ужасы о старых, запущенных болгарских поездах, в которых орудуют банды местных воров. Я настаивала на самолете. Ей-богу, ну кто согласится трястись в автобусе от Софии до Варны семь или восемь часов? Она вежливо ответила, что ей самолет не по карману и что она поедет на автобусе, а мне забронирует авиабилет. Пристыдила. Я согласилась: конечно, можно и на автобусе, почему нет. Возможно, в длительной тряске по болгарским позднеосенним пейзажам найдется свое очарование? Насчет отеля тоже пришлось поторговаться. Аба предлагала варианты подешевле. Я тут же представила себе запущенные, разваливающиеся коммунистические гостиницы, в которых не работает отопление, и ответила, что мне нужен приличный отель в центре города и что цена меня не интересует.

«Жду не дождусь познакомиться с вами, вы даже представить себе не можете, что для меня значат ваши книги», — добавляла она в каждом мейле. Настойчиво предлагала встретить меня в аэропорту. «Нет никакой нужды, я возьму такси и поеду к маминой родственнице», — ответила я.

«Нет, нет, я вас встречу. Вы где-то писали, что чужая страна — это та, где тебя никто не встречает, когда ты приезжаешь». Я не могла вспомнить ни где я это писала, ни писала ли я это вообще. А если и писала, то сейчас эти слова показались мне чужими.

Тем не менее в аэропорту ее не было. Я прошлась по залу прилета, немного подождала, потом постояла в очереди, чтобы поменять евро на левы, потом еще раз прошлась по залу прилета, и в конце концов мой взгляд зацепился за невысокую худенькую девушку, которая, вся сжавшись, стояла в углу с букетиком цветов в руке и озабоченным взглядом следила за выходящими пассажирами. Тут и она меня заметила. Бросилась навстречу и сердечно чмокнула в щеку. Ах, какая она глупая, теперь я, конечно, решу, что она бестолковая, но, вот, понимаете, ей показалось, что надо стоять именно на этом месте, потому что, если она куда-то перейдет, а я в этот момент выйду, то она меня пропустит, хотя отсюда, именно с этого места, как раз лучше всего видно, она все здесь изучила, а вот и сама не знает, как это так получилось, что она меня не заметила…

Она была маленькая, худенькая, от худобы даже немного сутулая. Первое, что бросалось в глаза, — большие очки со слишком тяжелой для ее нежного, маленького личика оправой (книжный червь!). Живые темные глаза, слегка крючковатый нос и эта неудачная оправа придавали ее лицу птичье выражение. Кожа, слегка конопатая, была покрыта густым слоем тонального крема, волосы средней длины рыжеватые, с блеском «Л'Ореаль». Необыкновенно приятная улыбка ее очень украшала. Одним словом, девочка, «болгарочка». Теперь мне стало чуть понятнее, почему она так понравилась маме.

Аба сразу же принялась расспрашивать о маме, как она себя чувствует, что делает, по-прежнему ли цветут на балконе герани (смотри-ка, оказывается, они вместе сажали цветы на балконе!), а потом сказала, что мы должны обязательно позвонить ей по телефону и послать открытку. «Мы»? Меня слегка покоробило употребление множественного числа. Она добавила, что моя мама просто дивный человек, что единственный теплый, «человеческий» контакт, который был у нее в Загребе, это контакт с моей мамой, а ведь она провела там целых два месяца! Болгарочка была очень молода или такой казалась, во всяком случае, мне она годилась в дочки. Ее расспросы о маме звучали искренне и поэтому выглядели еще более странными. Что могло быть общего у нее с моей полуистлевшейся старушкой, я понять не могла.

Мы взяли такси. Она настаивала на том, что отвезет меня к маминой родственнице. Настаивала на том, что заплатит за такси.

— А вы, куда потом вы? — спросила я.

— Ну, не знаю… — сказала она. — Поеду дальше, домой.

Создавалось впечатление, что ей не хочется домой, что она не знает, куда податься. Она выглядела такой потерянной, что мне захотелось предложить ей пойти со мной, однако в последнюю секунду я сдержалась.

— Я позвоню вам завтра утром. Договоримся о дальнейшем, — сказала я, захлопнула дверь такси и в ту же секунду почувствовала непонятный укол совести. Такси тронулось. Она помахала мне. В руках у нее по-прежнему был букетик цветов, который она, совершенно ясно, приготовила для меня, но забыла отдать.

— Отель в центре, — сказала она уверенным тоном.

— Отель рядом с железнодорожным вокзалом, — сказал таксист.

— Да, вокзал в центре, — добавила она.

Отель назывался «Akva» и, судя по маленькой карте, напечатанной на визитке, находился действительно совсем недалеко от вокзала. Аба, которая, похоже, не сообщила о своем приезде ни родственнице, ни друзьям, с виноватым видом ждала возле стойки администратора, пока я договаривалась о комнате, словно именно так это и предполагалось. Я немного напряглась, но делать было нечего. Она поставила меня перед фактом и даже не подумала извиниться. У нее же есть мобильный телефон, какого черта, возмущалась я про себя, почему она не звонит родственнице?

Мы внесли вещи, раздвинули стоявшие рядом кровати, я открыла шторы. На фоне темного неба прорисовывались черные силуэты подъемных кранов. Должно быть, мы недалеко от порта, подумала я, но где порт и где вокзал представить себе не могла. Я предложила Абе прогуляться и чего-нибудь поесть. Портье предупредил нас, что уже поздно и в такое время мы вряд ли что-нибудь найдем. Я посмотрела на часы. Было всего десять.

Мы скитались по опустевшим улицам. Она тоже не имела понятия, где мы. Во мне росло раздражение: все было не так, ехали мы не шесть часов, а целых восемь, с одной единственной остановкой за всю дорогу. Автобус, правда, был хороший, с телевизорами, и все восемь часов крутили фильмы, причем далеко не самые плохие. Короче говоря, я всю дорогу просидела, уставившись на экран. Аба скользила взглядом по желтым позднеосенним пейзажам, которые медленно тонули в сумерках, и в конце концов заснула. Проснулась она, только когда мы въезжали в Варну.

Дул ветер, он разносил по пустым улицам мусор. Город выглядел тоскливо. Кроме того, меня мучило, что я не могу ничего узнать, ни одной детали. В конце концов мы заметили ресторанчик с невыключенным светом, зашли и сели. Я чувствовала себя уставшей, хотелось как можно скорее чего-нибудь съесть и вернуться в отель. Я твердо решила завтра же переселиться в другой, ну а она пусть поищет родственницу или друзей.

— Откуда у вас такое имя, Аба?

Она оживилась. Ее мама была фанатом шведской группы «АВВА», а это в коммунистической Болгарии было делом нелегким: многие вещи считались «дефицитом», в том числе и пластинки. Девочка родилась как раз тот момент, когда Бьорн, Бенни, Агнета и Фрида в последний раз выступали вместе. Может быть, в тот самый момент, когда на одной из японских сцен они исполняли свою «Knowing me, knowing you». Она родилась в марте 1980 года, и мама решила назвать ее Аббой. В загсе имя записали с одним «б» — другого было трудно ожидать независимо от маминой реакции. Что касается отца, то он по происхождению венгр, и родители давно уже в разводе.

— Если бы вместо того, чтобы сходить с ума по «АВВА», моя мама читала Набокова, меня бы звали не Аба, а Ада.

— И то, и другое звучит прекрасно.

Я оценила ее замечание насчет Набокова — это было сказано претенциозно и с молодым задором. Я улыбнулась. И она улыбнулась. Без улыбки ее лицо казалось взрослее и темнее — улыбка же, несомненно, была ее козырем. Да, она могла бы быть моей дочерью. А я в те годы тоже была неравнодушна к «АВВА».

— Чем вы занимаетесь? Работаете?

— Может, перейдем на «ты»? — сказала она нетерпеливо. — Или хотя бы вы говорите мне «ты».

— Учишься на славистике?

— Нет, нет. Я уже окончила!

— А чем занимаешься?

— Ни за что не угадаешь!

Я заметила, что переход на «ты» не вызвал у нее никаких затруднений.

— Так чем же?

— В настоящий момент сфера моей деятельности — фольклористика.

— А диссертация и так далее? С этим уже все ок?

— Piece of cake![1] — коротко ответила она.

Чего я не переносила, так это фольклор и фольклористику. Фольклористы были особым сортом людей, так и не выросших, академически инфантильных. Тихо, никому не перебегая дорогу, они шуршали в своих академических углах. В мои времена по всем богатым фольклором зонам — Югославия, Болгария, Румыния — курсировали в основном фольклористы. И интересовали их только две вещи: фольклор и коммунизм на уровне фольклора (политические анекдоты, частушки, бардовские песни, коммунистические легенды). Сейчас я не готова поклясться, что ничего, кроме этого, и не было, но тогда мне такой интерес казался проявлением интеллектуальной неполноценности. Отечественные фольклористы в большинстве случаев были скрытыми националистами, что подтвердилось позже, когда вспыхнула ненависть, а потом и война. Для иностранных, западноевропейских и американских, исследователей их академический колониализм был безопасным: они не рисковали быть сваренными и съеденными на ужин «аборигенами». Но почему эти иностранцы, несмотря на богатую местную литературу эпохи Возрождения, барокко, модернизм, интересный авангард, даже постмодернизм, вцепились именно в фольклор, спрашивала я себя. Когда Югославия распалась, многие были разочарованы, восприняв распад как заговор, направленный лично против них. Разом прекратились шумные международные встречи, во время которых текли реки сливовицы и весело крутились на вертелах барашки, не было больше ни вышитых полотенец, ни художников-примитивистов, ни темпераментных народных танцев, ни этносувениров, ни словоохотливых местных интеллектуалов, у которых всегда находилось время на всё и на каждого. А когда началась война, в эту зону слетелись новые «фольклористы»: теперь интригующим феноменом для антропологических, этнологических и фольклорных исследований стала ненависть. Оставив в стороне старинные легенды о Марко Королевиче, они сосредоточились на свежеиспеченных легендах об убийцах, уголовниках и мафиози, о сербском «герое» Аркане[2] и его красной девице Цеце и о хорватском «герое и плейбое» Анте Готовине[3]. А что до жертв, то они мало кого интересовали.

— Что ж, фольклористика тоже наука, не так ли? — сказала я примирительно.

Я правильно догадалась: она была книжным червем, окончила факультет и защитила диссертацию в самый короткий срок. Не исключено, что в будущем она может стать болгарским министром культуры. «Фольклористы, когда это требуется подобным государствам, имеют приоритет», — ворчала я про себя.

— А где вы работаете?

— Работаешь, — исправила она меня. — В настоящее время я нахожусь в фазе переходного периода, — сказала она подчеркнуто особым тоном. Это был сигнал в мой адрес, этой цитатой она словно хотела расположить меня к себе. В каком-то тексте я упоминала о некоторых появившихся в наше время эвфемизмах. В частности, «находиться в фазе переходного периода» означало быть без работы. Я сделала вид, что не замечаю сигнала. Мне действовали на нервы эти ее цитаты, она сразу сбивалась с такта.

— И сейчас ты ищешь работу?

— Ну да.

— В Софии?

Это был бессмысленный вопрос, я растягивала общение как жевательную резинку. К счастью, принесли нашу еду. Я заметила, что она заказала то же, что и я.

Когда мы вышли из ресторана, я наконец-то узнала один из символов города. Перед нами была опустевшая площадь с фонтаном в центре, я его сразу не заметила, должно быть от усталости. На площади находился театр и уродливое здание в коммунистическом стиле, городской совет, скорее всего. Мой взгляд зафиксировал и неоновое мерцание вывески «City Hotel», и я поспешила в его сторону. Вход оказался с боковой улочки.

— Есть свободные номера? — спросила я молоденькую администраторшу за стойкой.

— Есть.

— Номер на завтра и далее нужно забронировать сейчас?

— Нет необходимости.

— Я приду утром, — сказала я. Администратор любезно кивнула мне, справа налево, по-болгарски.

Мы с Абой возвращались в наш «Akva» отель. По плохо освещенным улицам пробегали бродячие собаки. Аба время от времени останавливалась их погладить. Собаки покорно лизали ей руки. Я буквально умирала: отчасти от страха, отчасти от усталости.

На следующий день мы переместились в маленький отель на площади Независимости. Вспомнить, как она называлась раньше, так же или по-другому, я не могла. Я снова взяла двухместный номер. Стоя в стороне, словно она исполняет роль женщины-полицейского, отконвоировавшей меня в отель, Аба молча оставила на мое усмотрение все формальности. Она и на этот раз не выказала никакого намерения позвонить своей родственнице или друзьям. Во мне кипело раздражение, но я была не в состоянии произнести фразу: «А не пора ли тебе позвонить своей родственнице?» Или: «Твои друзья наверняка беспокоятся, что с тобой случилось, они же знают, что ты в Варне». Мне мешало не то, что она снова будет со мной в одной комнате, и уж тем более не то, что она не предложила поучаствовать в моих расходах. Может быть, у нее и нет здесь никаких друзей, может быть, никакой родственницы не существует, может быть, она сама вообще никогда не была в Варне, может быть, у нее нет денег, может быть, она все выдумала, чтобы поехать со мной, — все это я могла понять. Но меня действительно бесило ее постоянное присутствие рядом, бесило, что она не сделала мне внятного знака, что в какой-то момент все-таки от меня отклеится. Какого черта я должна быть связанной с этим ребенком?! Где эта твоя родственница, черт возьми, где друзья?! «Я здесь со „специальной миссией“, — кипела я, — а под твоим надзором не могу вспомнить ни одной детали в этом городе, где столько раз бывала!» Правда, я была тогда подростком, но по этой сраной площади Независимости, вот этой, у меня под носом, я наверняка сто раз проходила! И этот фонтан, похожий на давно забытый посреди площади таз, тогда, так же, как и сейчас, прыскал вялыми и редкими струями!

— Пойдем, оставим в комнате вещи, а потом выпьем где-нибудь кофе. И нам надо купить карту города. — сказала она.

Я фыркнула. Это множественное число сводило меня с ума. Кроме того, резало слух и «нам надо купить карту города». Она же здесь своя, у себя дома, зачем ей карта?!

Мы сидели в ресторане рядом с отелем и пили кофе. Ресторан был частью новой сети быстрого питания, еда в целом была вкусной — что-то вроде болгарской и гораздо лучшей разновидности «McDonalďs». Вместе с кофе мы получили болгарскую версию китайских «fortune cookies».[4]

Это были короткие послания без мини-пирожных, которые заодно рекламировали кофе «La-vazza». Новая рекламная выдумка по-болгарски называлась «kasmetčeta», маленькая удача.

Аба вытащила изречение Уинстона Черчилля, которое звучало как строчки из какой-нибудь песни в стиле турбо-фолк: «Никогда, никогда, никогда, никогда не сдавайся».

— А у тебя что написано?

— «Знай, что буря в стакане воды опускает на дно только кораблики из спичек».

— Кто автор?

— Кукишу.

— Это кто такой?

— Понятия не имею. Должно быть, какой-то японец.

Я наблюдала за ней. Она курила с движениями и жестами взрослой, уверенной в себе женщины. Мы разговаривали на болгарском. Правда, мой болгарский был не вполне взрослым, он остался таким, каким сформировался, когда я подростком приезжала сюда на летние каникулы. Ее болгарский, не знаю, с основанием или нет, казался мне каким-то скованным. Она языком, как деревянной прищепкой, зажимала содержание, которое где-то живо бурлило, но очертаний его я уловить не могла.

— Итак, что вкусного жарится сейчас на кухне нашего автора? — неожиданно спросила она.

Фальшивый тон, опять она сбилась с такта.

— Суп, в котором плавают жирные детские пальчики! — сказала я делано строго и позвала официанта, чтобы расплатиться.

Она улыбнулась. Ее не обидело, что я ушла от ответа.

Предполагаю, что на улице мы вместе выглядели довольно странно. В покинутом туристами городе мы отправились на охоту за интересными фотографиями. Я за своими, точнее, за теми, которые, по моему предположению, могли понравиться маме, а она — за моими. Я сняла объявление на дверях какого-то ресторана, сообщавшее, что по вторникам в меню имеется два жареных поросенка, а по четвергам — два жареных барашка. Это маму развеселит, думала я. Аба сфотографировала то же самое. Я сняла витрину булочной, где были разложены свежие слоеные пирожки, бублики, жареные, печеные, с кунжутом и без, рогалики с сыром, кукурузные лепешки и пироги. Аба — то же самое. Я сфотографировала несчастных стариков, которые, чтобы хоть что-то заработать, прямо на асфальте продавали всякую всячину: вязаные носки, домашний мед, корзинку яблок, несколько огурцов, кочан капусты, связку петрушки. И Аба эту сцену сняла. Я сфотографировала крупные болгарские чевапы на прилавке у уличного торговца. Аба купила чевап. Я сняла Абу с чевапом в руке. Потом фотографировала фасады пастельных цветов, с которых облезала краска. И Аба нашла визуально интересными фасады пастельных тонов, с которых облезает краска. «Репей», «липучка», злилась я, эта девчонка страдает «ментальной эхолалией»[5], а я в настоящий момент стала ее жертвой.

Мы медленно шли по улице Царя Бориса в сторону моря. Улица была забита деревянными прилавками, с которых продавалось все и вся.

Мы свернули на Сливницу, улицу, которая выводила прямо к Приморскому парку и городскому пляжу. Безобразное бетонное здание отеля «Сегпо тоге» — в свое время роскошного коммунистического курорта — теперь было прикрыто огромными рекламными плакатами. Отель, несомненно, оккупировали те, кому эстетика коммунизма не мешает: ворье переходного периода, уголовники, мафиози, спекулянты и проститутки. Телохранители мафиози были, точно так же как и полицейские, одеты в свою «форму». Они прохаживались вокруг припаркованных перед отелем дорогих автомобилей в черных костюмах, черных футболках, черных очках, с золотыми цепями на шее, мобильниками и наушниками, к которым прямо в уши струились тонкие провода. До самого входа в Приморский парк на нас с фасада упорно смотрела реклама агентства недвижимости «BULGARIAN PROPERTY DREAM».

По дороге мы присели в каком-то кафетерии.

— Ужас какой. Наверное, нет денег на ремонт, и они завешивают дома рекламой, — сказала я, не отрывая взгляда от фасада, который пестрел баннерами, как порнографический веб-сайт.

— Как и Нью-Йорк, этот город — один большой рекламный плакат! — сказала Аба, проследив за моим взглядом.

Я была уверена, что она никогда не была в Нью-Йорке.

— Да, но там все срослось совершенно естественным образом, — сказала я.

— Здесь тоже со временем срастется.

— Когда-то это был красивый город. А сейчас он похож на поселение авантюристов, занимающихся охотой на золото в переходный период. Кругом разруха, запустение. Все выглядит невероятно вульгарно.

— Сам по себе переходный период вульгарен, — сказала она уверенно.

Меня раздражала ее уверенность. Тем более что сама я была в полуразобранном состоянии.

Официантка, принесшая кофе и пирожное для Абы, демонстрировала новую, «have a nice day!»[6], любезность.

— Как эклер, но вкуснее! — сказала Аба по-русски и вонзила вилочку для десерта в продолговатое пирожное, с кремом и в шоколадной глазури. Было очевидно, что это еще одна попытка расположить меня к себе. Она снова процитировала меня. Этой репликой я воспользовалась в одном из своих текстов. Я сделала вид, что не заметила. Я разматывала свою «kasmetche».

— И что? — спросила она.

— «De nihilo nihil jit»[7]. Лукреций. А у тебя, тебе что досталось?

— «Мир тесен, а ум просторен. Мысли легко уживаются друг с другом, но вещи в пространстве сталкиваются болезненно».

— Автор?

— Фридрих Шиллер.

Я разнервничалась. Аба, сейчас это стало ясно, просто действовала мне на нервы. Меня раздражала в ней смесь деланой скромности и интеллектуальной претенциозности. Зубрила!

— Давай дойдем до городского пляжа. Так хочется увидеть море, — выдавила я из себя.

— «Varietas delectat»![8] — сказала она бодро и тут же встала из-за стола.

Вход на городской пляж я тоже не узнала. Некогда большое сооружение, сквозь которое нужно было пройти, чтобы попасть на берег, растаяло, как мороженое. На каменной площадке, от которой начиналась лестница вниз, был обозначен год — «1926».

— В тот год родилась моя мама.

— Знаю, — сказала она.

«Смотри-ка, ты и это знаешь!» — фыркнула я про себя и почувствовала, как меня захлестывает волна жалости и одновременно отчаяния. Мы прошли мимо ряда кабинок и оказались на пляже. Песчаный берег, раньше казавшийся мне бесконечным, теперь на скорую руку был заставлен ветхими тентами и пластиковыми лежаками. Все было беспорядочно навалено и казалось кучами мусора, выброшенного на берег морскими волнами. Пляж выглядел как декорации для съемок фильма, действие которого происходит в бразильской фавеле. Кроме нас и какого-то старого рыбака, никого не было. Море и небо сливались в одно пятно темно-синего цвета. На морском горизонте, маленькие, как детские игрушки, неподвижно стояли два танкера. Небо резко рассекали нервные чайки.

Весь пейзаж искрился от сдерживаемого напряжения. Пока я взглядом искала хоть какую-нибудь утешительную деталь. Аба, которая сберегла купленный для фотосъемки чевап, кормила им бродячую собаку.

Вдруг поднялся сильный ветер, и небо еще больше помрачнело. Мы поспешили поймать такси. Как только мы уселись в машину, по стеклам забарабанили крупные капли дождя. Через помутневшее стекло в мое поле зрения, как упорный мистический сигнал, постоянно попадала огромная реклама «BULGARIAN PROPERTY DREAM». «Этот город был не моей собственностью, — думала я, — а маминой». Собственность эту она точно так же, как и бабушкину могилу, уступила другим людям. Здесь не было ничего, что принадлежало бы ей, кроме воспоминаний, да и они с годами поблекли. «Почему же тогда отчаяние поднималось во мне и переполняло меня, как пивная пена кружку», — спрашивала я себя. Неужели потому, что я взяла на себя роль маминого бедела?

Разыгралась настоящая буря. Через стекло я видела, как ветер ломает ветки деревьев. По воздуху, как маленькие призраки, летели белые пластиковые пакеты. Дождь так сильно барабанил в окно, что казалось, оно треснет. В номере отеля было как в холодильнике. Меня била дрожь. Я натянула свитер. Потом укуталась в одеяло, а вскоре, стуча зубами, забралась в постель.

— Прошу тебя, спустись к администратору и попроси дополнительные одеяла. И пусть, наконец, включат отопление!

Аба решила включить отопление сама. Она долго возилась возле прикрепленного к стене обогревателя, но безуспешно. Потом обыскала каждый закуток комнаты в надежде найти одеяла. Накинула на меня свое. Не помогло — меня по-прежнему трясло. Я была уверена, что она всеми способами старается оттянуть встречу с персоналом отеля — это был рефлекс, оставшийся от времен коммунизма, страх, что тебя могут обхамить, унизить. Именно поэтому она вернулась с выражением ликования на лице. Ее никто не оскорбил, более того, она пришла с победой: в руках у нее было два шерстяных одеяла, а следом вошел парень, который успешно включил обогреватель.

— Ну как, теперь лучше? — спросила она важно.

Очень скоро из обогревателя подул горячий воздух, и я, ворча, что завтра первым же доступным транспортным средством покину этот враждебный, дождливый город, погрузилась в сон.

Проснувшись, я увидела Абу, которая сидела перед зеркалом и втирала в волосы крем. За окном все еще бесчинствовал ветер, но дождь прекратился.

— Аба?

— Да?

— Лили Иванова еще жива?

— О, да. А почему ты спросила?

— Да так, — пробормотала я.

— И как только ты ее вспомнила?

— Когда я была девочкой, она была главной болгарской поп-звездой.

Я приподнялась. В комнате было жарко, как в парной. На столике перед Абой стояла куча флакончиков, тюбиков и баночек с кремами.

— Что это ты делаешь?

— В последнее время у меня начали падать волосы.

— Что значит «начали падать волосы»?

— Буквально, просто выпадают.

— Мне кажется, у тебя их вполне достаточно.

— Нет, раньше они были гораздо гуще.

— А к врачу ты ходила?

— Ну что мне врач скажет?! Они просто выпадают. Я втираю в голову кремы и пью витамины В и Е.

— Такие вещи бывают в результате стресса. Но все поправится, я уверена. Лысеют только старые женщины.

— Я старая женщина.

— Ты еще грудной ребенок.

— Грудные дети — это старые женщины.

— Ок, ты лысый грудной ребенок. Разве что-то может быть красивее?

— Может. 

— Что?

— Грудной ребенок с длинными косичками. Безусловно, она была способна на хорошую шутку, когда ей этого хотелось. Я взглянула на часы. Половина девятого. Я спросила себя, как убить вечер. Поднялась с кровати и посмотрела в окно. Нечего и думать, чтобы выйти. Если только сделать над собой усилие и быстро проскользнуть в ресторан за углом.

— Неужели завтра мы действительно возвращаемся? — спросила она, пока мы блуждали глазами по меню. Опять она меня давит этим своим множественным числом.

— Мне нет никакого смысла оставаться здесь, — ответила я, подчеркнуто воспользовавшись единственным числом. — Да еще в такую погоду.

— Может, завтра выглянет солнце.

— Непохоже, что завтра выглянет солнце.

На голову Аба надела черную вязаную шапку, скрывающую намазанные кремом волосы. Когда она ненадолго сняла очки, я заметила, что у нее почти сросшиеся брови. На ее шее было украшение — кожаный шнурок, на котором висел круглый серый камешек.

— Это что такое? — спросила я.

— Ничего. Просто нашла камень с дыркой и сделала из него медальон.

Мы заказали маленькие горячие питы с сыром и медом, баранью похлебку в горшочках и овечий сыр фета, запеченный в фольге. На улице бесновалась буря, в ресторане было тепло, и мое твердое решение уехать как можно скорее начало подтаивать, особенно при мысли, что завтра придется целых восемь часов тащиться в автобусе.

— Аба, у тебя дружок есть?

Я опять прилагала усилия, чтобы поддержать разговор. Такие вопросы задают детям глупые взрослые. При этом я еще употребила слово «gadže» — старый сленг, который был в обороте в мои подростковые годы.

Аба улыбнулась.

— Что, «gadže» больше не употребляют?!

— Нет, нет, так до сих пор говорят.

— Ну а у тебя этот «gadže» есть?

— Можно я расскажу тебе притчу?

— Ты имеешь в виду притчу в буквальном смысле слова?

— Ага.

— Можно.

— В одной русской сказке Царь-девица и Иван, купеческий сын, влюбляются друг в друга.

— Царь-девица?!

— Да, именно так ее и звали, Царь-девица. Но всякий раз, когда они должны были встретиться, Иван засыпал как убитый и пропускал свидание. Дело в том, что у Ивана была злая и ревнивая мачеха. Она знала один трюк: когда она втыкала иголку в какую-нибудь одежду Ивана, он тут же засыпал. Царь-девица терпела, терпела, а потом разозлилась и отправилась обратно, в свое царство. А ее царство было за семью горами, за семью долами и…

— За семью морями!

— Иван пустился за ней в погоню, проделал весь этот путь и добрался до девушки. До девушки, но не до ее сердца. А чтобы завоевать ее сердце, Ивану нужно переплыть море. На другом берегу моря растет дуб, на дубе находится сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо. В яйце спрятана любовь Царь-девицы.

— А дальше?

— А дальше вот что. Девица должна съесть яйцо. И когда она его съест, в ее сердце возродится любовь к Ивану.

— И она съела яйцо?

— Да. Правда, в результате обмана.

— Господи Иисусе! Это же надо, переплыть море, потом залезть на дерево. А тут яйцо! Наверняка еще и вкрутую? Фу!

— Точно. В том-то и дело, — сказала Аба шутливо.

— Теперь мне понятно, чему учит твой фольклор!

— Чему?

— Высоким критериям!

Мы расхохотались. Мне понравилось, в какой упаковке она подала свой ответ. В первый раз наш разговор тек непринужденно, и сейчас вся ситуация окрасилась в румяные тона школьной загородной экскурсии. Может быть, этому способствовал и неожиданный метеорологический «setting»[9], буря. Возможно, на самом деле не она, а я с самого начала была в напряжении, стараясь все втиснуть в правила «жанра», который сама себе задала заранее, тем самым вынуждая ее приспосабливаться. Боже, она ведь такая молодая! Я попыталась примерить на себя ее роль: да, девочка все время приспосабливалась ко мне и, честно говоря, справлялась с ситуацией стилистически более совершенно, чем я. Девочки-школьницы на экскурсии, почему нет: в конце концов, когда у меня в последний раз была возможность так себя вести?! Может быть, стоит остаться еще на один день, уехать послезавтра? Все равно до начала «Золотых перьев Балкан» в Софии есть еще несколько дней.

— Вот так. Значит, завтра наш роман закончится, — сказала она с легкой иронией.

Фраза звякнула, как разбившийся стакан. Она сказала по-болгарски «našijat s tebe roman». Так же можно сказать и по-русски. Слово «roman» имеет и в том, и в другом языке два значения: роман как литературный жанр и как любовная связь, любовное приключение. Фраза «иметь с кем-то роман» в этом конкретном случае означала бы иметь интимную связь, быть влюбленным. С ее стороны это выглядело неловко, она, жонглируя словами, хотела иронически использовать оба значения, а может быть, кто знает, просто пыталась сказать что-нибудь смешное. Все это я могла бы понять, и мне не мешала игра значений. Но что-то другое царапнуло мой слух. Тон. Динь-динь-динь — дон! Этот тон.

Так звучала жажда. Я узнала этот вид жажды. Это была жажда приязни, которая как магнитом притягивалась к другой точно такой же жажде приязни и питалась ею; жажда внимания, которая привлекала к себе точно такую же жажду внимания; слепая жажда, которая хотела, чтобы ее вел слепец, увечная жажда, которая искала увечного союзника, жажда глухонемого, которая нежно воркует глухонемому.

Аба совершенно случайно попала в точку: да, она была старая маленькая девочка. Она родилась с невидимой печатью на лбу, печатью нелюбимого ребенка. И совершенно не важно, любили ли ее на самом деле или нет, будут или нет любить ее в будущем. Жажда родилась вместе с ней, вместе с ней она и исчезнет. Утолить эту жажду было трудно, многие пытались заглушить ее, но не помогло. Кто знает, возможно, Эрисихтон, который кончил свои дни, обгладывая собственные кости, был наказан голодом таким же, как эта жажда, а не обычным, физиологическим?

Аба и моя мама сразу нашли общий, тайный язык. Возможно, они были сделаны из одного материала, поэтому узнали друг друга, сами о том не подозревая. Их связывал один страх — страх исчезновения, подсознательное желание оставить свой след, вписать свое имя на карту. При этом они не выбирали ни средства, ни карту: это могла быть кожа собственных детей, рука незнакомого человека. И это не их вина или их ошибка. Казалось, после рождения какая-то злая волшебница надела им на голову шапку, сделавшую их невидимыми, шапку-невидимку. Чувство того, что они невидимы, действовало как соленая пища и только распаляло жажду. Эту жажду ничем нельзя было утолить, ни сверхувеличением, ни мощными рефлекторами, ни проявленным вниманием. Жажда скулила в желудке, как брошенный щенок. Эта жажда была изворотливой, всегда сильная, она умела с гордостью отказаться от воды; хитрая, она придумывала, как добиться того, чтобы ее не раскрыли; трусливая, она не решалась поднять на себя руку; обманщица и притворщица, она умела свой скулеж превратить в пение сирены. И везде пускала свои слюни.

Я рассматривала ее. Милое лицо с тенью печали, вызывающее в рассматривающем мимолетное чувство вины. Она делает все, что может, чтобы другие ее любили. Любит своих родителей, если они у нее имеются, своих друзей, которые есть наверняка. Потому что она из тех, кто никогда не забывает чужие дни рождения, кто посылает короткие любезные письма, открытки и мейлы, кто первым поднимает трубку и набирает номер. Она никогда никому не причиняла зла, она никогда никому не подставляла подножку, в школе никогда не списывала, всегда была хорошей ученицей и хорошей студенткой, помогала другим, никогда или почти никогда не лгала, всегда со всеми была приветлива и всегда оказывалась в проигрыше, когда сравнивала свои и чужие чувства. Она рассматривала меня. Ей было интересно узнать, как работает мой часовой механизм, для этого она была готова даже разломать часы. Потому что как это так, что все остальные на этом свете тикают размеренно и правильно и только она все время сбивается с такта?

Я слишком долго утоляла мамину жажду, поэтому и узнала этот скулеж. Интересно, а не являюсь ли я в настоящий момент для одной беделем, а для другой потенциальным стаканом воды? Да, любовь находится на другом берегу широкого моря. Там стоит большой дуб, на дубе сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо. И яйцо нужно съесть — только тогда придет в действие механизм чувств.

Когда рассвело, за окном стоял спокойный, серый день. От администратора мы узнали, что вчерашняя буря нанесла большой ущерб: сломаны столбы линии электропередачи, многие дома остались без крыш, блокировано движение на некоторых автомобильных дорогах местного значения.

Я осталась при своем решении уехать. Днем был автобус, он отходил в четыре тридцать. — Ты же можешь остаться, — сказала я.

И осторожно добавила: — И провести день-другой со своей родственницей.

— Не стоит, мы и так с ней годами не видимся.

Она проговорила это безо всякого притворства. Больше не имело смысла притворяться, что она приехала сюда ради родственницы.

— Я пойду… Поищу улицу, на которой жили дедушка и бабушка.

— И я пойду с тобой, — сказала она. В ее голосе звенело детское своенравие.

— Нет, — сказала я.

Она сжала губы, словно обиделась. Тем более что из этого следовало — на этот раз мы не сядем за «наш» утренний кофе. Мы расстались перед отелем, договорившись снова встретиться здесь в три часа. Я не спросила, что собирается делать она.

— Priyatno snimane! — крикнула она мне вслед тоном брошенного ребенка. Может быть, по-болгарски эта фраза звучала совершенно обыкновенно, но она резко царапнула мой слух. Приятной съемки?!

Расставшись с ней, я сразу почувствовала облегчение. Мне казалось, что я приехала в Варну только теперь, когда в конце концов освободилась от Абиного присутствия. Я пошла по улице Владислава Варненчика (интересно, она так же называлась и раньше?), пытаясь извлечь из памяти хоть одну живую картинку. Этой дорогой я ходила на городской пляж и возвращалась еще больше загоревшая и уставшая, шаркая ногами по горячему асфальту. Однако узнать мне удалось только Главпочтамт — все другое путалось. Бабушка и дедушка жили на улице Доспат, одной из тех улиц, которые сворачивали налево. Еще раньше у них был дом с садом, рядом с озером. В том доме прошли мамино детство и ранняя молодость. На озере была железнодорожная станция, «spirka», где работал мой дед. Мама вспоминала ее с особой нежностью. Летними вечерами там собирались соседские ребятишки. «На станции мы собирались по вечерам, когда все поезда пройдут…» Я запомнила эту фразу — «по вечерам, когда все поезда пройдут», — ее она, должно быть, повторяла. Завладев фразой, я по своему вкусу раскрасила то, что она прикрывала. Сумерки, светлячки, затихшая станция, теплые рельсы, которые светятся в темноте, кваканье лягушек, луна в небе — и молодое, взволнованно бьющееся, полное сил сердце моей мамы…

Сейчас я спрашивала себя, как это так, что мы, хотя много раз приезжали к бабушке и деду, ни разу не сходили посмотреть на эту старую железнодорожную станцию и их бывший дом?! Когда дед ушел на пенсию, они с бабушкой переселились в школу, где работали смотрителями. И жили теперь в маленьком домике во дворе.

Домик имел всего две комнаты, зато двор был огромным, и одна его часть была прикрыта навесом, так что летом жизнь в основном протекала на улице, даже если шел дождь. Школа летом стояла пустой, места было вдоволь.

Я нашла школу. Ворота во двор были закрыты. Глухую, как стена, ограду я не помнила — должно быть, ее поставили позже. Я помнила железную ограду, решетку. Ворота были выкрашены неприятной зеленой краской. На воротах было черными буквами написано «Kotelno», котельная. Я нажала на ручку. Закрыто. Я забеспокоилась. Во мне поднималась хорошо знакомая паника, чувство, которое иногда охватывает меня, когда я откуда-нибудь не могу выйти. Я стояла перед воротами как загипнотизированная. Все было таким маленьким! Крыша домика, прилепившегося к стене-ограде, была ветхой, стена с внешней стороны порядком потрескалась, в нижней ее части расползлось влажное пятно. А двор, тот просторный солнечный двор с большим куском голубого неба над ним, как же он сжался! Как только мы все здесь помещались тогда? Папа, мама, брат и я? Может быть, бабушка с дедом во время наших летних приездов спали у своих друзей в домике напротив? Или в школьном классе, на импровизированных лежаках?

Когда-то живописную улицу с маленькими домиками и садами теперь я не узнавала. Улица превратилась в одну большую стройплощадку, повсюду поднимались новые жилые дома. Я обошла школу, нашла главный вход, вошла, в коридоре столкнулась с мужчиной и двумя женщинами. Я объяснила им, что хотела бы посмотреть на двор, в который пыталась войти с улицы, но там закрыто.

— Зачем вам понадобился двор? — спросил мужчина.

— Там когда-то давно жили мои дед и бабушка.

— Туда нельзя. Там котельная.

— Я бы хотела только на минутку зайти во двор.

— Извините, там нет никакого двора! Там нет ничего! Там котельная. И, насколько мне известно, она была там всегда.

Женщины утвердительно кивали головами, справа налево, по-болгарски.

Я вышла из школы и вернулась к зеленым воротам. Они стояли у меня на пути, как забытый пароль. «Если бы я могла хоть чуть-чуть приоткрыть их, — думала я, — то я бы все вспомнила». Кое-что всплывало: динамичная фигура бабушки, которая постоянно была чем-то занята, готовила еду, убиралась, стирала, гладила, и статичная фигура деда, сидевшего за столом и курившего. Все остальное мутно смешивалось в котельной за зелеными воротами.

Я посмотрела на домик напротив, чудом еще не снесенный. В этом доме, зайдя к друзьям, которых тоже больше нет в живых, умерла моя бабушка. Они вместе смотрели телевизор, вдруг бабушка испуганно спросила: «Почему вдруг все так потемнело?» — и умерла. По крайней мере, такова была новейшая мамина версия предсмертных слов бабушки.

Хватая воздух, я вышла на главную улицу и там остановила спасительное такси. Езда в машине была как быстродействующий седатив, и я решила до конца пройти по маршруту этого бессмысленного и мучительного паломничества.

— Поехали на старую железнодорожную станцию, — сказала я.

— Зачем? — удивился таксист. — Там же ничего нет?!

Передо мной за переплетением ржавых рельсов лежало озеро. Именно так — лежало. Все небо было в сетке электрических проводов, рельсы заросли травой. Трава темно-зеленая, небо и озеро серо-голубые. Местность совсем не живописная, но при этом не лишенная привлекательности. Привлекательность объяснялась впечатлением полной заброшенности, производимым всем вокруг. Я оглянулась. Напротив, по другую сторону шоссе, где должен был стоять дом с садом, тот самый, который мы никогда не видели, был небольшой холм с несколькими хибарками на самом верху. Холм местами опасно осыпался, казалось, что хибарки могут в любой момент сползти вниз. У подножия, возле самого шоссе, тянулось еще несколько лачуг с надписями «Автосервис», «Замена масла» и тому подобное.

— Голубушка, я же сказал вам, тут ничего нет! Разве только если вам нужны какие-нибудь запчасти к машине. Да и то к очень старой! — добродушно сказал таксист.

Когда мы разворачивались, чтобы вернуться в центр города, я бросила последний взгляд на озеро. Мне показалось, что я вижу над ним чуть заметное голубоватое мерцание. Это в воздухе над озером мерцали призраки.

Подходя к отелю, я увидела Абу, она стояла рядом с фонтаном и кормила чаек. У нее за спиной прыскали струйки фонтана, кажется, немного более живые, чем утром. Под лучами солнца, пробивавшимися через облака, вода играла цветами радуги. А чайки, чайки словно с ума посходили: они выделывали в воздухе мертвые петли, махали крыльями, а затем замедленно, как с парашютом, опускались к сложенным ковшиком Абиным ладоням, в которых лежал хлеб, и отщипывали от него кусочки.

Прохожие останавливались и наблюдали за ними: в этом представлении, которое устроила Аба, было что-то цирковое и одновременно естественное. Аба великолепно вписывалась в пространство. На сей раз с тактом у нее все было в порядке. Если она кому и посылала какие-то знаки, то наверняка они были адресованы не нам, зевакам на площади.

Я не приближалась — пернатые существа мне ненавистны, — я наблюдала за ними со стороны. Она увидела меня, подбросила остатки хлеба вверх, как колоду карт, похлопала в ладоши, стряхивая хлебные крошки, и направилась ко мне.

Мы вынесли вещи, которые утром оставили за стойкой у портье. Пока мы ждали перед отелем такси, я спросила ее, как она провела время.

— Ничего особенного. Шлялась по городу. А потом внимательно посмотрела на меня и сказала:

— А, да, и на улицу твоей бабушки тоже ходила. Улица Допсат, верно?

Она вонзила свой маленький, острый коготок в мою плоть умышленно, сомнений не было. Во мне на миг вскипела злость. Тем не менее я спокойно слизнула кровь с невидимой царапины и сказала:

— Зачем? Там же ничего нет!

— Жду не дождусь, когда ты приедешь и расскажешь, как съездила в Варну! Жду не дождусь! — взволнованно повторяла она при каждом телефонном разговоре. По ее голосу я почувствовала, что это то самое заученное волнение, которым она всегда сопровождала свою фразу: «Жду не дождусь, когда ты приедешь».

Я прокручивала в голове варианты отчета. Может быть, лучше всего было бы сказать ей, что в Варне я была всего два дня, что была плохая погода, а именно так оно и было, и что мне почти никуда не удалось сходить. Или рассказать, что мне с помощью некоего отзывчивого варненского полицейского все-таки удалось найти ее Петю, которая чувствует себя хорошо, прекрасно выглядит, передает большой привет, но, к сожалению, не может ничего написать, потому что теперь с этим не справляется. Ее сын Костя, кстати сказать, бросил пить и преданно заботится о ней. А Варна, Варна выглядит прекрасно, но с фотографиями ничего не получилось, я, оказывается, нечаянно что-то не то нажала на новом цифровом аппарате.

— Я тут ничего не узнаю, — сказала она, разглядывая снимки на экране компьютера. — Разве это Варна?

Она была на удивление собранна и хладнокровна. Насчет забора, отделявшего школьный двор от улицы, сказала:

— Нет, этого глухого забора здесь не было. Это что-то новое.

Серые виды городского пляжа, как ни странно, разочаровали ее не настолько, насколько меня.

— Городской пляж всегда был самым плохим. Помнишь, мы всегда предпочитали доехать до Аспарухова или до Галаты. Вода там была гораздо чище.

Вскоре я приехала снова и уговорила ее еще раз посмотреть фотографии. Казалось, она совершенно не помнила, что один раз уже их смотрела. Ее комментарии были такими же, а ее равнодушие наполнило меня тягостным чувством. За свою беделскую службу я не получила ожидаемого «гонорара» — ответного чувства с ее стороны. А может, я его и не заслужила. Потому что совершенно очевидно, что с заданием справилась плохо, из паломничества ничего не привезла. И ничего не получила взамен. Не знаю, стерла ли она из своей памяти файл «Варна» или все-таки где-то сохранила его, но я была уверена, что в обозримом будущем ни она, ни я открывать его не собираемся.

В этот приезд я заметила, что у нее изменилась манера ходить. Она, толкая перед собой ходунок, старалась держаться прямее и при каждом шаге выше поднимать ногу.

— Это мне Ясминка сказала, повыше поднимать ноги.

Ясминка была ее физиотерапевтом.

Пить кофе мы, как обычно, ходили в ее любимую кофейню на рынке. Она входила туда с ходунком, никак не соглашаясь оставить его на улице («Еще не хватало, чтобы кто-нибудь украл!»). Людям приходилось вставать и отодвигать столики, чтобы дать ей пройти. Я думаю, она вполне осознавала, что ее вход в кофейню с ходунком вызывал некоторые проблемы.

— Когда я прихожу без тебя, мне помогают официанты. Все очень, очень внимательны ко мне. Люди вообще очень любезны, а особенно когда видят меня с этим ходунком, — говорила она.

Она заказывала всегда одно и то же — капучино, а я или Кая приносили из булочной, расположенной рядом с кофейней, «треугольничек» — маленькую лепешку с сыром в форме треугольника. Без ритуального «треугольничка» и капучино она свой день представить не могла. Если из-за плохой погоды она не выходила из дома, кто-нибудь обязательно приносил ей «треугольничек» и готовил капучино дома.

Немного посидев, она была вынуждена идти в туалет. Возвращалась оттуда досадуя:

— Как такое могло случиться со мной? С самой красивой бабушкой в нашем квартале! — ворчала она.

Она не соглашалась носить прокладки на случай недержания с таким же упорством, с каким не соглашалась носить ортопедические туфли для пожилых людей, без каблука («Не могу! Я всю жизнь носила туфли с небольшим каблучком!»). Кто-то один раз сказал ей, что она самая красивая бабушка в квартале. Еще пару лет назад подобное замечание рассердило бы ее, однако сейчас она охотно повторяла: «Все говорят, что я самая красивая бабушка в квартале!»

Правда, произносила это она с едва заметной иронией в голосе. Она пользовалась этой фразой как извинением за свою неловкость и как требованием с уважением относиться к ее «исключительному» возрастному статусу. Недержание было самым жестоким оскорблением, которое наносило ей ее собственное тело. И плохая память тоже сердила ее («Нет, неправда, что я забыла!»), но позже она все-таки смягчалась («Неужели я действительно все-таки забыла?») и в конце концов смирялась («А что удивительного, если я иногда что-то забываю. Все-таки мне уже восемьдесят лет!»).

— Если такое будет повторяться, лучше сразу покончить с собой, — сказала она, косвенным образом требуя, чтобы я ее как-то утешила.

— В твоем возрасте это обычное дело! Посмотри на жизнь с более веселой стороны. Тебе уже больше восьмидесяти, но ничего не болит, ты живешь в собственной квартире, каждый день выходишь на улицу и общаешься с людьми. Лучшая подруга, с которой ты каждый день пьешь кофе, моложе тебя на десять лет. Ясминка приходит три раза в неделю. Кая каждый день приносит завтрак, обед и ужин, при этом она великолепно готовит и соблюдает все, что рекомендуют врачи. Поликлиника в пяти минутах ходьбы от дома, внуки тебя любят и регулярно навещают, я то и дело приезжаю, — проповедовала я.

— Ах, если бы я могла хотя бы читать, — вздохнула она, хотя терпения у нее теперь хватало только на то, чтобы листать газеты.

— Так ты же читаешь, правда, не без проблем.

— Вот бы мне еще хоть раз перечитать мою любимую Тэсс.

Она имела в виду «Тэсс из рода д'Эрбервиллей» Томаса Гарди.

— Как только ты решишься, сделаем операцию. Операция старческой катаракты совершенно безобидна.

— В мои годы ничего не благовидно.

— Я сказала безобидно, а не благовидно. Хочешь, купим тебе лупу?

— Да кто ж может читать с лупой?!

— Хочешь, я буду читать тебе Тэсс? Каждый день одну главу.

— Это совсем не то, что читать самой.

На все мои попытки подбодрить ее она отвечала упрямым детским капризным тоном. Иногда вдруг сдавалась («Может, так оно и есть»), но сразу же хваталась за какую-нибудь новую деталь («Ах, все было бы по-другому, если бы я могла ходить быстрее!»).

— Я так изменилась! Просто себя не узнаю.

— Что ты такое говоришь, у тебя на лбу ни одной морщинки.

— Может быть, но зато кожа на шее висит.

— Морщины на лице у тебя такие мелкие, что их почти не видно.

— Может быть, но я так сгорбилась.

— У тебя сохранилась вполне стройная фигура.

— Живот выдается, — жаловалась она.

— Совсем немного, и это незаметно, — утешала я ее.

— Я изменилась… Узнать нельзя!

— А ты знаешь кого-нибудь, кто в твои годы не изменился?

— Ну, не знаю, — сдавалась она.

— А ты чего бы хотела?

— Не знаю.

— Твоя Ава Гарднер, например…

— Ава была самой красивой женщиной в мире! — сказала она убежденно, но при этом с долей печали в голосе, словно сказанное относится к ней самой.

— Ава умерла в возрасте шестидесяти восьми лет.

— Не может быть?!

— Да, у нее был инсульт. Половина лица осталась парализованной. В конце жизни у нее совсем не было денег, и Фрэнк Синатра оплачивал ее лечение.

— Она? Без денег?! Не может быть!

— Да, и она переселилась из Америки в Лондон. Там она была совершенно одинока и, вероятно, больше не могла зарабатывать. Последние ее слова перед смертью были обращены к прислуге, Кармен: «Я так устала». I amtired! — повторила я последнюю реплику Авы на английском, должно быть для большей убедительности, а потом продолжила: — Говорят, Фрэнк Синатра, когда ему сообщили об Авиной смерти, закрылся в комнате и два дня не выходил. Говорят, он рыдал без передышки.

— Еще бы! — сказала она. — Такой неказистый, совсем никакой, тощий. Рядом с ней он казался просто лягушонком!

— А Микки Руни?

— Что — Микки Руни?

— Он же был ее первым мужем.

— Да, Руни тоже был никудышным! Такая красавица, а вокруг нее все время какие-то гномы.

— Ава была всего на четыре года старше тебя.

— Ава была самой красивой женщиной в мире! — повторила она, сделав вид, что не слышит информацию о разнице в возрасте.

— А Одри Хепберн…

— Эта маленькая? Худенькая?

— Да. Она вообще умерла в шестьдесят четыре года.

— Я этого не знала.

— А Ингрид Бергман?

— Что — Ингрид Бергман?

— Ей было шестьдесят семь, когда она умерла.

— Она была немного неуклюжая, но все равно красивая.

— А Мэрилин Монро? Мэрилин была двухмесячной малышкой, когда ты родилась! А умерла в тридцать шесть!

— Что, Мэрилинка была моей родственницей?

— Ты имеешь в виду ровесницей? Да, вы обе двадцать шестого года рождения.

Кажется, сообщение о том, что она родилась в один год с Мэрилин Монро, оставило ее равнодушной.

— А Элизабет Тэйлор? — спросила она.

— Только что отпраздновала семьдесят пятый день рождения. Несколько дней назад, все газеты об этом писали.

— Не могу поверить, что Элизабетка моложе меня.

— На целых шесть лет!

— Она тоже была красавицей, — сказало мама. — Теперь таких нет.

— Но видела бы ты ее сейчас!

— А что?

— В день рождения ее фотографировали в инвалидной коляске.

— Насколько я ее старше?

— На шесть лет.

— На пять с половиной, — поправила она меня.

— Ты только вспомни, сколько раз ее оперировали, — добавила я.

— У нее были проблемы с позвоночником.

— И алкоголь, и неудачные браки.

— Сколько раз она выходила замуж?

— Девять. А в связи с празднованием ее дня рождения писали, что, может быть, выйдет и в десятый.

Мама улыбнулась.

— Вот молодец!

Сейчас мы с ней наконец-то разговаривали. Сплетничали об Элизабетке как две подружки о третьей. Мама, я надеюсь, с удовольствием сопоставляла факты. Элизабетке семьдесят пять, и ее фотографируют в инвалидной коляске. Маме через пару месяцев исполнится восемьдесят два, она ходит и не прикована к коляске. Даже не растолстела.

— Вот, получается, что красота и слава ничего не значат, — сказала она примирительно.

Выражение ее лица говорило о том, что на этот раз она довольна своим жизненным балансом.

— Ты знаешь, что сказала Бетт Дэвис? — Что?

— «Old age is no place for sissies».

— Что это значит?

— Что старость не для слабых.

— Это точно, — сказала она, на миг приободрившись.

Она часто воспринимала себя более молодой, чем была на самом деле. В этих соскальзываниях в другой, более молодой возраст она однажды обратилась ко мне «бабуля».

— Что, заснула, бабуля? — сказала она мне тоном задирающегося ребенка.

Она скользила во времени. Больше не знала точно, когда что было. Охотнее всего задерживалась в детстве, и не потому, что считала детство самым счастливым периодом своей биографии, а потому, что ее воспоминания об этом периоде были самыми «надежными», давно сформулированными, хорошо упакованными, много раз пересказанными, внесенными в репертуар, который она всегда может предложить слушателю.

Мелкие события и эпизоды детства она пересказывала в одной и той же манере, одними и теми же словами, заканчивая одними и теми же умозаключениями, а чаще не делая и вовсе никаких умозаключений. Это был запаянный репертуар, который, по крайней мере так мне казалось, уже ничто не сможет изменить или исправить, а вместе с тем это была ее единственная надежная система координат во времени. Лишь изредка на поверхность всплывали отдельные скупые картины, о которых я раньше не слышала.

— Я всегда боялась змей.

— Почему?

— Как-то раз мы поехали за город, гуляли по лесу и наткнулись на страшную змеюку. Папа ее убил.

— А она точно была ядовитой?

— Это был поползень.

— Ты имеешь в виду — полоз?

— Да, это была страшная змеюка, и папа ее убил.

«Папой» она раньше называла своего мужа и моего отца, своего отца она обычно звала «дедом». Сейчас этим словом — «папа» — был назван ее отец.

С момента, когда был поставлен «скверный диагноз», прошло ровно три года. Пройдет еще некоторое время. Год? Два? Пять? Ей удавалось торговаться со смертью («Только бы мне дожить до дня рождения моего внука!», «Только бы увидеть, как внук пойдет в первый класс!», «Вот только бы дождаться, как и внучка в школу пойдет!»). Одно было несомненно: она все сделала, все привела в порядок, все было прекрасно «почищено», все было прекрасно убрано. Она сидела в жизни, как в чистой, полупустой приемной перед кабинетом врача: ничего у нее не болело, ничего ее особенно не побуждало к действиям, она просто сидела и ждала, когда ее вызовут, и, казалось, не думала о том, когда это произойдет. Важен был только повседневный ритм: приход Каи в половине восьмого, завтрак под утреннюю телевизионную программу «Доброе утро, Хорватия!», потом одевание и поход в ближайшую кофейню на капучино с сырным «треугольничком», медленное возвращение домой, попутно разговоры на улице и во дворе с соседями, затем ожидание Каи, которая примерно в половине второго приходила с уже готовым обедом, потом послеобеденная дрема и снова появление Каи с ужином, в половине седьмого, ужин под ее любимую телевизионную передачу «Из зала суда», просмотр программы новостей и отход ко сну. Кая приходила три раза в день, она же выводила маму на прогулку до кофейни, где они вместе пили кофе. Ясминка приходила три раза в неделю, сделать несложные упражнения и помочь принять душ. Соседи заходили каждый день, с внуками она виделась раз в неделю, обычно по воскресеньям.

Я звонила ей не меньше трех раз в неделю и часто наезжала в Загреб, где оставалась на несколько дней, а иногда и дольше.

Она все больше спала. Иногда ее сон был настолько крепким, что ее не могли разбудить даже долгие телефонные звонки или стук в дверь. Она спала в такой же позе, как на КТ-снимках, с головой немного выдающейся вперед. Лежала спокойно, расслабившись, с едва заметной улыбкой на губах. Сидя в кресле, она часто погружалась в короткий и глубокий сон, как в ванну, наполненную горячей водой. Я часто заставала, как она сидит перед включенным телевизором, без парика, с метелочкой для пыли в руке, и спит. Потом открывает глаза, медленно поднимает метелочку на длинной ручке, обмотанную мягкой тряпкой, и стирает пыль с телевизионного экрана. Потом, если увидит какое-нибудь пятно на полу, встает и медленно, шаркая ногами, идет в ванную, мочит тряпку, наматывает ее на половую щетку, возвращается, снова садится в кресло и из этого положения вытирает пятно.

— Купи мне те сфинктеры, они лучше всех, — говорит она.

— Ты имеешь в виду «Swiffers» [10].

— Да, ни одного больше в доме не осталось.

Я приносила ей коробки с волшебными «свинктерами» — мягкими тряпочками, которые были «смертью для пыли»: «Эти тряпки — смерть для пыли!» Она медленно бродила по дому, держа в руке легкую пластмассовую палку, на конце которой в прямоугольном держателе закреплялась свиффер-тряпочка, и медленными движениями смахивала пыль со стен, с мебели, с пола. Яркое солнце проникало через опущенные жалюзи и украшало комнату золотыми пятнами. С коротко подстриженной овальной головой, бледным лицом, с чуть раскосыми светло-карими глазами и на удивление все еще пухлыми губами, она стояла посреди комнаты, усыпанная золотыми пятнами солнечного света, словно украшенная золотыми монетами. В воздухе вокруг нее мерцали миллионы светящихся пылинок. Она медленно взмахивала палкой, чтобы отогнать их, но золотые пылинки продолжали парить в воздухе. Потом она садилась в кресло и снова погружалась в сон. Вокруг роилась золотая пыль. Сидящая так, вся в солнечных пятнах, охваченная сном, она была похожа на древнюю спящую богиню.

Как-то раз, очнувшись ото сна, она, словно в бреду, сказала:

— Знаешь, что мне мама один раз рассказала?

— Что?

— Когда она меня рожала, рядом с ее кроватью стояли три женщины. Две были одеты в белое, а одна в черное.

— Может быть, это были волшебницы, ну, те, которые определяют судьбу? — спросила я осторожно.

— Глупости! — сказала она. — Просто мама была измучена родами, вот ей и показалось.

— Две белые и одна черная… — пробормотала она и снова погрузилась в сон.

В те пятнадцать мартовских дней 2007 года восходы солнца были такими роскошными и яркими, что каждое утро нам приходилось опускать на окнах жалюзи. В воздухе пахло весной. Мамин небольшой балкон был в запустении, земля в ящиках для цветов пересохла.

— Нужно купить свежей земли и посадить цветы, — сказала я.

— У нас у первых во всем доме будут цветы!

— Да, у первых.

— Да, герани.

На балконные поручни слетались воробьи. Это был хороший знак, мама была уверена, что в этом году нашествия скворцов не будет.

— Этих гадов больше нет, — сказала она.

— Кого нет?

— Ну этих, тунцов.

— Наверное, скворцов?!

— Так я и сказала — тунцов!

— Птицы — это скворцы, а тунцы — это рыба такая.

— Ну я же так и сказала.

— Что ты сказала?

— Что этих гадов больше нет.

А потом как-то загадочно добавила:

— Как пришли, так и ушли.

Когда портье Павел Зуна увидел три фигуры, приближающиеся от дверей отеля к его стойке, он почувствовал легкое жжение, которое потекло от большого пальца левой ноги и остановилось где-то в районе копчика. А может быть, наоборот: от копчика к большому пальцу левой ноги. Павел Зуна не был ревматологом, он был портье, и он был портье, а не поэтом, так что он не стал размышлять о своих странных ощущениях, тем более что приближающиеся фигуры своей живописностью приковали к себе все его внимание. В инвалидном кресле сидела старуха, ноги которой были засунуты в один большой меховой сапог. Трудно было назвать эту старуху человеческим существом — это был скорее остаток человеческого существа, этакая гуманоидная шкварка. Она была такой маленькой и сморщенной, что ее сапог казался более заметен нам, чем она сама. Лицо старухи было маленьким и состояло из черепа и состарившейся кожи, надетой на череп наподобие нейлонового чулка. Волосы у нее были седые, густые, коротко подстриженные, нос крючком. Голубоватые глаза искрились живым блеском. На коленях старуха держала довольно большую кожаную сумку. Вторая дама, та, которая толкала коляску, была на редкость высокой, стройной и держалась удивительно прямо для своих солидных лет. Павел Зуна на глаз прикинул, что сам он этой высокой даме едва ли достанет до плеча, хотя его никак нельзя было отнести к низкорослым мужчинам. Третьей в компании была низенькая запыхавшаяся блондинка, с волосами, уничтоженными слишком обильным употреблением перекиси водорода, с большими золотыми серьгами-кольцами в ушах и огромной грудью, которая своей тяжестью тянула всю фигуру вперед. Нельзя сказать, что карьера портье Павела Зуны была короткой, или неудачной, или малоинтересной — другими словами, он навидался всякого, в том числе видел он и волосы фиолетового цвета, и еще большие кольца в ушах. Тем не менее Зуна не мог вспомнить, чтобы он когда бы то ни было, и за своей стойкой в отеле, и вообще в жизни, видел женскую грудь, соразмерную той, что была у запыхавшейся блондинки.

Павел Зуна был опытным портье, к тому же он обладал особым талантом. В нем, казалось, имелся встроенный финансовый сканер, который, по крайней мере до сих пор, функционировал безошибочно: Зуна мог с первого взгляда определить, к какой категории принадлежит тот или иной человек и каков его финансовый статуе. Если бы Павел Зуна не был так предан своей профессии портье, его с радостью купила бы любая налоговая служба в мире, настолько безошибочно он умел определять толщину чужих бумажников. Короче говоря, Зуна готов был поклясться, что странное трио забрело в его гостиницу просто-напросто по ошибке.

— Добрый день, дорогие дамы, чем могу вам помочь? Похоже, вы заблудились, а? — сказал Зуна тем особым, покровительственным тоном, которым медицинский персонал больниц и домов престарелых разговаривает со своими пациентами.

— Это «Гранд отель N»? — обратилась к Зуне высокая дама.

— Совершенно верно.

— Значит, мы не заблудились, — сказала дама и протянула Павлу Зуне три паспорта.

Павел Зуна снова почувствовал то самое жжение в ноге, причем на этот раз оно было таким сильным и болезненным, что у него перехватило дыхание. Тем не менее Зуна, с выучкой профессионала высшей категории, любезно улыбнулся и сверил имена и фамилии по компьютеру. Лицо Павела Зуны, освещенное светом экрана компьютера, побледнело — и от боли, и от изумления. Самые лучшие и дорогие в отеле апартаменты, оба номера, были забронированы на имена, значившиеся в паспортах.

— Простите, как долго вы собираетесь пробыть у нас? Я не вижу здесь даты отъезда, — спросил Павел Зуна тоном человека, которому только что нанесли сильнейший удар по его профессиональной гордости.

— Может, дня два, — проговорила астматическим голосом старушка.

— А может, и пять, — сухо заметила высокая дама.

— А может, и навсегда останемся! — звонко заявила блондинка.

— Ясно, — сказал Зуна, хотя ровным счетом ничего не понял. — Прошу вас, вашу кредитную карточку!

— Мы платим наличными! — сказала блондинка с большой грудью и чмокнула губами, как будто только что проглотила вкусный кусочек.

Старушка в инвалидной коляске молча подтвердила правильность слов блондинки, приоткрыв молнию на сумке у себя на коленях. Павел Зуна слегка вытянул шею и увидел, что сумка наполнена аккуратными толстыми пачками еврокупюр.

— Ясно, — сказал Павел Зуна, чувствуя головокружение. — Дамы в возрасте обычно платят наличными…

Внутренний сканер Павела Зуны совершенно очевидно дал серьезный сбой, и это неприятно удивило его. Зуна сделал едва заметный знак рукой, и рядом тут же возникли три молодца в униформе отеля.

— Парни, помогите дамам разместиться. Президентские апартаменты! Cisarske apartmá! — командовал Зуна, передавая им ключи.

В окружении персонала мужского пола три женские фигуры двинулись в сторону лифта. Павел Зуна успел увидеть, как в результате неожиданного порыва ветра с пышного букета цветов в китайской вазе на стойке портье упало несколько лепестков, а потом у него перед глазами все потемнело. Боль из левого большого пальца ноги рванула вверх. Она с такой силой резанула портье Павела Зуну по нижней части спины, что он рухнул на пол.

За всей этой сценой краем глаза наблюдал Арнош Козени, удобно развалившийся в одном из кресел в лобби. Арнош Козени, адвокат на пенсии, был в некотором смысле частью интерьера «Гранд отеля N». Он каждое утро приходил сюда выпить чашечку капучино, просмотреть свежие газеты и выкурить сигару. Около пяти пополудни Арнош Козени снова появлялся здесь, теперь уже в кафе «Гранд N», а вечер проводил в казино все того же отеля. Семидесятивосьмилетний господин Козени сохранял хорошую форму. На нем был песочного цвета костюм, свежевыглаженная светло-голубая рубашка и галстук-бабочка в темно-синих тонах. Полотняные туфли на ногах гармонировали с цветом костюма.

Перелистывая газеты, Арнош наткнулся на сообщение, что чешские ветеринары обнаружили на двух фермах поблизости от местечка Норин неидентифицированный вирус птичьего гриппа. Было подтверждено, что речь идет о вирусе Н5, но не было уверенности в том, что это именно H5N1, который может оказаться для людей столь же губительным, как и испанка 1914 года, если вовремя не будут приняты меры. За последний год, писала газета, вирус появился в тридцати странах. Что касается Чехии, заявил Йозеф Дубен, представитель Чешской ветеринарной службы, то решение, будет ли проводиться деконтаминация на двух фермах с подтвержденным присутствием вируса Н5 или нет, еще не принято. Пока что введен карантин в радиусе трех километров.

Сообщение привлекло внимание Арноша из-за названия Норин, где жила его первая жена, Ярмила. Он не звонил ей уже больше года. Теперь есть хороший повод поболтать, подумал Арнош Козени и с наслаждением выдохнул дым сигары.

А мы? Мы идем дальше.

Беба сидела в ванне и горько плакала. Нет, она расплакалась не сразу после того, как вошла в свои апартаменты, — для того чтобы скопилось такое количество слез, которое она сейчас проливала, все-таки нужно было некоторое время. Войдя в номер, она сначала медленно обвела взглядом каждую деталь, подобно тому как водолаз осматривает морское дно. Она провела рукой по белоснежному постельному белью в спальне, открыла шкафы, вошла в ванную, сняла дезинфекционную бумажную ленту с унитаза, изучила собрание купальных и туалетных мелочей, погладила рукой белый мягкий махровый халат. Потом раздвинула шторы, и ее глазам открылся величественный вид на курортный городок и окружающие его поросшие лесом горы. Тут Беба неожиданно вспомнила одного боснийца, которого она как-то раз наняла покрасить квартиру. Давно это было… Беба потребовала, чтобы он все покрасил белой краской. Закончив работу, босниец сказал: «Ну, хозяйка, квартира теперь у тебя прямо как лебедь!»

Сейчас все соединилось в этом глупом слове — «лебедь». Слово застряло у Бебы в горле, как кость горькой обиды, — и Беба разрыдалась. А в чем, в сущности, было дело? В этом отеле с белым фасадом, который, как лебедь, распахнул над городком свои крылья, в мягком пространстве ампирных апартаментов, которое окутало ее как драгоценная меховая шуба, у Бебы вдруг открылись глаза на то, сколь некрасивой была ее собственная жизнь. Как в свете яркой лампы на столе у следователя, перед глазами Бебы вдруг предстала ее загребская квартира. Крохотная кухонька, в которой она вертелась и топталась многие годы, холодильник со сломанной ручкой и посеревшими от старости внутренними пластмассовыми стенками, расшатанные стулья, софа и лоснящиеся от старости кресла, прикрытые накидками и подушечками, чтобы смотрелись «повеселее», изъеденный молью ковер, телевизор, перед которым она с притуплённым сознанием сидела все чаще и все дольше. А вылизывание и чистка всего этого старья и ужас при мысли, что что-нибудь может сломаться: телевизор, холодильник, пылесос — теперь она почти ничего не могла позволить себе купить. Пенсии с трудом хватало на коммунальные платежи и еду, а небольшой вклад, который у нее когда-то был, исчез вместе с «Люблянским банком» лет пятнадцать назад, когда государство распалось и все бросились скорее обворовывать друг друга. Если бы ей захотелось, она смогла бы даже извлечь из этого горькое удовлетворение: ее потери, по сравнению с потерями многих других людей, оказались почти незаметными, постольку поскольку у нее, в сущности, ничего и не было.

Все вокруг вдруг стало каким-то неприятным. И окружавшие ее люди стали неприятными сначала от ненависти, а потом от жалости к самим себе и осознания того, что они обмануты. У всех на лицах появилось крысиное выражение, даже у молодежи, которая росла, вдыхая отравленное дыхание своих родителей.

Беба плакала и оттого, что не могла вспомнить, когда в последний раз была в отпуске. Раньше она ездила отдыхать два раза в год — зимой и летом. Особенно дешево было проводить отпуск зимой на море. Сейчас об этом и мечтать было нечего — сейчас о чем угодно мечтать было нечего. Все побережье, так по крайней мере говорили, было куплено богатыми иностранцами и отечественными нуворишами.

Когда Беба открыла чемодан, чтобы переложить свои вещи в шкаф, и когда из чемодана выкатился батон копченой колбасы фирмы «Gavri-lovićev», замотанный в алюминиевую фольгу (Беба захватила его «на всякий случай»), полилась новая река слез. С этой колбасой она казалась самой себе трагикомическим персонажем, попавшим сюда по ошибке, из какого-то другого времени. Вид косметических мелочей, зубной щетки и пасты (особенно растрепанной, поредевшей зубной щетки!), которые она привезла с собой, в сравнении с теми, что ждали ее в ванной комнате отеля, вызвал у Бебы острую боль под ложечкой. И Беба, словно совершая ритуальное убийство, побросала все свои мелочи — одну за другой — в стоявшее в ванной ведерко для мусора. Включая замотанную в фольгу колбасу. Бам! Бам! Бам!

Несмотря на то что она взяла с собой лучшее из того, что имелось в ее гардеробе, сейчас вся одежда показалась ей нищенской и безвкусной. Правда, к бедности она привыкла, переносила ее с бодростью, как неизбежные атмосферные явления, на которые не можешь повлиять. Впрочем, в те времена немногие жили лучше. Беба была дочерью владельца небольшой мастерской в Трне, старой части Загреба, и вместо того, чтобы выучиться делу в торговом техникуме или на курсах парикмахеров, заупрямилась и поступила в Академию изобразительного искусства. Академию она окончила, но по стечению обстоятельств была вынуждена устроиться на работу бог знает где. Точнее, она годы и годы проработала на загребском медицинском факультете, занимаясь изготовлением анатомических рисунков для преподавателей, студентов и книжных медицинских изданий. Тогда еще не было компьютеров, а когда они появились, все изменилось. Беба некоторое время проработала в должности мелкого работника администрации факультета, а потом вышла на пенсию. Правда, благодаря медицинскому факультету у нее была собственная квартирка обшей площадью в сорок квадратных метров.

Беба сидела в ванне, укутанная кружевами пены. Она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-нибудь был более теплым и нежным по отношению к ней, чем эта ванна. Очень печальный вывод, один из тех, вследствие которых чувствительные люди пускают себе пулю в висок или хотя бы присматриваются, к чему можно привязать достаточно прочную веревку с петлей на конце. Сейчас решение отправиться на отдых с Пупой и Куклой показалось ей ошибкой. Лучше было остаться в своей берлоге. Тем более что она не понимала смысла в приезде сюда. Что за нелепость проводить отпуск со старухой восьмидесяти семи лет, которая одной ногой уже стоит в могиле?! Пупа упрямо настаивала на том, что нужно «уехать как можно дальше». Можно было поехать на какой-нибудь словенский курорт, но Пупа считала, что это недостаточно далеко. Можно было поехать в Австрию или Италию, но Пупа ни с того ни с сего вдруг уперлась и принялась настаивать именно на этом месте. Впрочем, надо сказать, что поездка прошла без каких-либо проблем, более того, у Бебы все время было чувство, что чья-то невидимая рука вместо них делает все, что надо, и ведет их к нужному месту. Правда, она не понимала, откуда у Пупы столько денег. Пупа была врачом, гинекологом, давно на пенсии, а пенсии не повышались, даже наоборот, с каждым годом они становились все меньше и меньше. Бебе несколько раз очень хотелось позвонить Зоране, Пупиной дочери, и обо всем рассказать, но она сдержалась, потому что пообещала Пупе молчать. Пупа попросила их никому не рассказывать, куда они едут, что выглядело как-то странно, правда, объяснением могла быть Пупина старческая паранойя. Впрочем, даже если бы Беба и захотела, ей некому было похвалиться, пожаловаться, и это было самым грустным.

Беба вздрогнула, когда у нее над ухом зазвонил телефон. А поняв, что трубка на стене — это не дополнительный душ, а телефон (Боже! Телефон в ванной комнате?!), Беба снова залилась слезами.

— Да? — ответила она надломленным голосом.

— Встретимся через час. Пойдем ужинать, — пролился из телефонной трубки голос Куклы.

— Да, встретимся, — сказала неуверенно Беба и нырнула обратно в ванну.

Покончить с собой она всегда успеет. Сначала они поужинают, а потом уж она сама с собой договорится. А пока самое правильное — это прекратить себя жалеть и попытаться хоть немного насладиться этим здешним «лебедем», черт бы его побрал, и как можно скорее прекратить скулеж, потому что поскулить она успеет и позже, когда вернется домой.

Вот о чем думала Беба. А мы? Мы идем дальше.

Мистер Шейк, американец, относился к числу «людей нового времени», к числу нужных людей в нужном месте и в нужный момент, какими перенаселен современный мир, к числу всех этих звезд и звездочек, артистов и артисток, поп-певцов и певиц, продавцов тумана и мошенников, гуру, ежедневно подсовывающих нам вместо винограда недозрелый крыжовник, многочисленных пророков, обманщиков и «дизайнеров» наших жизней, которым мы совершенно добровольно подчиняемся.

В свое время этот семидесятипятилетний «бизнесмен» купил у какого-то китайца на доставшееся ему небольшое наследство пришедшую в упадок аптеку, а вместе с ней и гору витаминных препаратов с истекшим сроком годности. Мистер Шейк наклеил на старые баночки новые привлекательные этикетки, и витамины расхватали как горячие пирожки. Мистер Шейк сначала не верил, что люди настолько наивны, но прислушавшись к веселому звону первых монет, поверил не только в людей, но и в то, что он — человек, пришедший в этот мир с важной миссией. А миссия мистера Шейка могла быть коротко сформулирована в простом слогане: «Pump it up!»[11] Короче говоря, со временем мистер Шейк превратился в короля империи, производящей волшебные порошки и напитки с этикеткой «БАД»[12]. Что касается продуктов такого рода, то отвечающие за них службы мониторинга уже давно поняли: пусть лучше такие вещи продаются легально, ведь если их запретить, они все равно будут продаваться, только нелегально. После витаминов с истекшим сроком годности мистер Шейк занялся миксами, или, говоря другими словами, от фикшн перешел к сайенс-фикшн, от грамматики к математике, от физики к метафизике. Как и всякий преуспевающий торговец, мистер Шейк, в сущности, продавал идеологический туман, в данном случае туман метаморфозы. Он внушал лягушкам, что с помощью своих продуктов он превратит их в принцесс. Его покупатели верили, что тело — это храм божий, что его волшебные порошки — это причастие и что только трансформированное тело является действующей визой для входа в земной рай. Рекламные слоганы мистера Шейка содержали такие слова, как «нутритивный», «трансформация», «форма», «реформа», «шейп»[13], «ре-шейп», «модель», «ре-модель», «toneandtighten»[14] — тем самым внушая покупателям, что человеческое тело, как гора кубиков «Lego», может стать любимой игрушкой для своего хозяина. Мистер Шейк активировал акупунктурную точку архетипической мечты, которая дремлет в каждом из нас, мечты, в которой мечтающий может с помощью волшебного напитка уменьшиться до размеров маковой росинки, проникнуть сквозь любую замочную скважину, стать невидимым, превратиться в джинна, победить страшного дракона и завоевать сердце прекрасной принцессы. Скорее случайно, чем осознанно, мистер Шейк нащупал главную мысль, завладевшую умами нашего времени, и тем самым обеспечил себе успех. После исчезновения всех идеологий единственным убежищем человека стало его собственное тело. Человеческое тело — это единственная территория, которую его хозяин может контролировать, делать худее, стройнее, меньше, накачивать, увеличивать, формировать, укреплять и приводить в соответствие со своим идеалом, как бы тот ни назывался, хоть Брэд Питт, хоть Николь Кидман.

Да, мистер Шейк успешно пожинал плоды всеобщего помешательства.

И если состав пищевых добавок мистера Шейка вызывал чувство уважения (креатин-моногидрат, креатин-фосфат, альфа-липоевые кислоты, глютамин, таурин, аргинин, аминоген), то их названия доводили это уважение до благоговейного трепета: «AD», «СЕЕ-250», «Рошг Мах», «AminоМах», «Муо Мах», «Trans-Х», «Volu-mass35», «SciРго», «IsоРго», «WPC», «UltraAmino», «GLM», «ALC», «CLA», «НМВ», «НМВ Ultra», «CarniTech», «MegaMass», «UniSyn», «Yohimbe», «GгоРго», «CarboBoost», «CytоЕогсе», «Нурег Mass», «CytoPro», «CytoBum», «DailyVit», «AnimalРак».

Империя мистера Шейка начала стремительно рушиться, когда в газетах появилось несколько критических заметок, а затем и серьезных статей о том, что его порошки, возможно, и способствуют накачиванию мышц, однако при этом входящие в них компоненты снижают потенцию. Мистер Шейк с отчаянием наблюдал, как все то, что он выстраивал годами, сдувается как воздушный шарик. Вот в чем была причина его появления здесь, где он собирался одним выстрелом убить сразу двух зайцев: во-первых, успокоить свои нервы, а во-вторых, разведать, что собой представляет посткоммунистический рынок и найдется ли для него и здесь возможность заработать кусок хлеба, а если найдется, то попытаться заставить «восточное» население, распухшее от пива, пожелтевшее от курения и отекшее от алкоголя, трансформировать свои тела из инкомпатибильных с рыночными отношениями в компатибильные[15].

А раз уж речь зашла о компатибильности, то заметим, что душу мистера Шейка обременяла еще одна забота. Эту заботу звали Рози. Мистер Шейк был вдовцом, а Рози была его дочерью. И эта дочь, которая, как он надеялся, должна была унаследовать его империю, стала символом постоянного надругательства над амбициями мистера Шейка. Нельзя сказать, что она не была хорошенькой, просто она была слишком толстой, во всяком случае, по американским меркам. Но еще хуже было то, что она, судя по всему, была к этому совершенно равнодушна. Мистер Шейк знал, что место, куда он приехал, — это прославленный курорт с известнейшим спа-центром под креативным руководством доктора Тополанека, и он надеялся, что здесь ему в голову придут свежие деловые идеи, а Рози избавится от нескольких килограммов… Что касается деловых идей, то имелось еще одно обстоятельство, которое будоражило его воображение. От знакомых, которые недавно здесь отдыхали, мистер Шейк узнал, что в спа-центре работает молодой массажист, который не только производит сильное впечатление своими физическими данными, но якобы обладает и неслыханным сексуальным талантом. А если бы такого парня удалось уговорить стать рекламным талисманом его продукции, ветер бы снова наполнил паруса бизнеса мистера Шейка.

Вот такие мечты бродили в голове мистера Шейка, пока он сидел в ресторане отеля. А когда он увидел высокую и стройную даму своих лет, окруженную двумя подругами, в душе мистера Шейка неожиданно шевельнулась еще одна мечта: старость вдвоем. Очень может быть, что весь этот мир бурлящей и взрывной физической энергии, который годами окружал мистера Шейка, все-таки подточил его нервную систему. Поэтому даже один взгляд на даму со спокойными движениями подействовал на него как добрый старый валиум.

Немного позже мистер Шейк набрался храбрости, подошел к столу дамского трио и пригласил успокоительную даму на танец. К его огромному удивлению, дама не отказалась. А еще больше он обрадовался, обнаружив, что дама вполне сносно говорит по-английски.

Ну вот, о мистере Шейке пока и хватит. Что же касается нас, то мы идем дальше.

Пупа в свойственной ей обезоруживающе милой манере постоянно подталкивала их выступать в роли ее представителей. Нет, конечно, она не использовала это слово, но она говорила: «Вы пейте, а я уже одним этим пьяна буду. Вы ешьте, а я от одного этого почувствую приятный вкус во рту. Вы ходите на массаж, а мои кости от одного этого помолодеют. Вы танцуйте, а я, глядя на вас, буду радоваться». У нее самой, бедняги, больше не было сил ни на что. Время она проводила, в основном дремля в инвалидной коляске и иногда открывая глаза только для того, чтобы «проконтролировать ситуацию»:

— Я просто контролирую ситуацию, хочу убедиться, что вам хорошо.

И вот, смотри-ка, не прошло и нескольких часов с момента их прибытия, а Кукла уже нашла себе партнера для танцев. «И откуда у нее столько энергии?» — думала Беба, стараясь заглушить эту новую обиду. Какой-то пожилой тип после ужина подошел к Кукле, к Кукле, а не к ней, Бебе, что было подлым ударом прямо в солнечное сплетение Бебы, у которой и без того изрядно пошатнулась уверенность в себе. Хотя Кукла была на десять лет старше Бебы, тип все-таки выбрал Куклу. Правда, тип Бебе нисколько не нравился, и это хотя бы отчасти утешало ее.

— Что они делают? — очнулась от дремы Пупа.

— Танцуют, — сказала Беба.

— Ааа, — сказала Пупа и снова погрузилась в полусон.

Поэтому, когда Беба увидела, что к их столу приближается еще один мужчина в возрасте, но гораздо более симпатичный, чем тот, с которым танцевала Кукла, она тут же оживилась.

— Позвольте представиться. Доктор Тополанек, — сказал мужчина и энергично пожал Бебину руку. — Вы не против, если я к вам присоединюсь?

— Нет, что вы, садитесь, пожалуйста, — радушно сказала Беба.

Пупа пробудилась от дремоты и скосила глаза в сторону нового лица.

— Позвольте представиться, доктор Тополанек, — повторил мужчина.

Пупа лишь улыбнулась. Руки она ему не подала. Она знала, что, уважая ее старость, от нее никто больше ничего не ждет и ей заранее все прощено, как ребенку. Поэтому она полностью расслабилась в этой своей роли и, даже не сказав ему «очень приятно», снова задремала.

Доктор Тополанек был директором спа-центра отеля. Разумеется, жизнь прожить — не поле перейти, как сказал бы любимый писатель доктора Тополанека Борис Пастернак, с героем которого, доктором Живаго, Тополанек отождествлял себя в ранней молодости. Разумеется, прожить жизнь — это не то что перейти через поле, но так как история всегда вытворяет то, на что ее воля, мы по воле этой нашей истории расскажем кое-что и о докторе Тополанеке.

Когда началась «Бархатная» чешская революция, доктор Тополанек почувствовал, что пришел его час. Правда, революция изрядно припозднилась, но все-таки пока еще не все было потеряно, по крайней мере для доктора Тополанека. Коммунисты с годами доставали его все больше, а все, кого он знал тогда, были коммунистами, но позже его очень быстро достали и антикоммунисты, а все, кого он знал, теперь были антикоммунистами. Мололи чушь и одни, и другие — собственно говоря, все они варились в одной кастрюле. Революция возникла перед ними, как павлин с распущенным хвостом, по крайней мере так казалось Тополанеку. Это была невиданная ярмарка фрустрированного революционного тщеславия, и на поверхность всплыли алчность и глупость. Тополанек твердо решил, что во всеобщей неразберихе переходного периода ему тоже следует снять немного сливок. Его коллеги, бывшие отличники, теперь влачили жалкое существование на скромные зарплаты в больницах, а он, начавший свою карьеру безо всяких амбиций, простым врачом-терапевтом, добрался до места руководителя самого известного в стране и за ее пределами спа-центра. Да, он был своего рода серфером-любителем, скользящим по волнам. Некоторым людям помогают гены — таких сколько ни топи, легко не утопишь, — другим помогает характер. Тополанек не страдал особой твердостью характера, и этот небольшой дефект помог ему выжить. Мягкий, как трава, он всегда клонился под ветром. «Бури валят только дубы, — поэтически размышлял доктор Тополанек, — а трава всегда хорошо растет, и ничто ей не помеха».

Об этих вещах, о флоре и выживании, Тополанеку было известно не понаслышке: его родители были интеллектуалами и диссидентами, кое-что от них передалось и ему. А потом пришло время свободы, но, надо же, свобода повела себя, как капризный Дед Мороз, и не подарила его родителям ровным счетом ничего. Говоря точнее, у них не было ничего, что им можно было бы вернуть, поэтому они ничего и не получили. Но больше всего они страдали из-за того, что их обошло даже моральное признание. Ту тайную борьбу, которую они вели годами, никто больше не вспоминал. Теперь им оставалось только каждый день сталкиваться с результатами свободы, ради которой они пожертвовали собственной молодостью. Все вокруг изменилось, а они остались теми же: в маленькой квартирке, с маленькими пенсиями, с двумя-тремя друзьями, такими же неудачниками. Они боролись и успешно одолели Большого брата, а сейчас каждый день видели его «Big Brother Show»[16] в телевизоре. Новая русская оккупация началась бархатно, не танками, а с помощью шуршащих денежных купюр. Впрочем, русские это были или кто другой, во всей этой истории не важно — у денег нет национальности, она есть только у людей, причем обычно у таких, у которых ничего больше нет. Родителям Тополанека осталось только по-стариковски брюзжать, и они погрузились в это брюзжание, как в зыбучий песок. Они брюзжали по поводу своих бывших товарищей по борьбе, диссидентов, которые якобы получили все, а они ничего; брюзжали по поводу своих друзей, которые ловко сориентировались; по поводу эмигрантов, которые теперь вернулись; по поводу иностранцев, которые заполонили Чехию; по поводу словаков, у которых дела якобы шли лучше; по поводу всего и вся. Свобода, за которую они боролись, оказалась смертоносной. Она уничтожила их так же, как кислород уничтожает глубоко погребенные фрески, если к ним неожиданно открывается доступ свежего воздуха.

В те первые времена капиталистического брожения Тополанек понял, что легче всего зарабатывать на человеческой суетности, тщеславии и что при этом все остаются довольны. Клиенты удовлетворены, а его спа-центр приносит гораздо больший доход, чем весь отель. Это было своего рода соревнование: и отель, и спа-центр продавали блеск центральноевропейской европейскости, которая на фоне недавнего коммунизма выглядела более интересной и привлекательной, чем западноевропейская. При этом медицинское учреждение в качестве объедков с коммунистического стола предлагало цены на мелкие медицинские услуги гораздо ниже западноевропейских, и сами услуги были под рукой, вот они, здесь, прямо в отеле.

Доктор Тополанек не относился к циникам переходного периода, у него тоже была своя революционная мечта — просто его революция в отличие от революции его родителей оперировала более доходными, красивыми и мягкими вещами, а именно человеческим телом. Доктор Тополанек занимался теорией и практикой долгожительства. Именно поэтому он и подошел к столу, за которым сидела древняя дама в инвалидной коляске и ее симпатичная подруга. Тополанек считал своим долгом поприветствовать их, пригласить воспользоваться услугами его спа-центра и прослушать, если у них есть желание, цикл его лекций о теории и практике долгожительства.

Пока Беба с большим интересом слушала доктора Тополанека, Пупа дремала.

— Лучше бы вы придумали что-нибудь, чтобы старики могли легко и безболезненно отчалить, а не продлять им надоевшую старость! — вдруг очнулась Пупа.

— Простите, я вас не понял…

— Дерьмо! Какое еще продление старости?! Продлите людям молодость, а не старость!

Доктор Тополанек не мог поверить, что столь категорические слова производит на свет столь маленькое и дряхлое тело. Но в тот момент, когда он открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь в защиту своей теории и практики, к столу подошли высокая пожилая дама и ее спутник.

Мистер Шейк был доволен тем, что познакомился с доктором Тополанеком. Он пообещал, что завтра непременно посетит спа-центр и придет на лекцию. Пупа и Беба узнали, что партнера Куклы по танцам зовут мистер Шейк, что он американец, приехал, так же как и они, сегодня и живет в этом же отеле. Время, однако, было уже довольно позднее, и Кукла предложила разойтись.

— До свидания! — сказали Беба и Кукла доктору Тополанеку.

Беба пожала мистеру Шейку руку.

— See you, die!' [17] — сказала она. Американец отшатнулся. Повисла неловкая тишина.

Здесь нужно пояснить, что у Бебы были некоторые странности, и одна из них заключалась в языковых ляпсусах. Поэтому она никак не могла понять, почему Кукла бросилась извиняться перед американцем, ведь она сказала ему на прощание общеизвестное: «Sеe you, bye!»[18]

Кукла взялась за инвалидную коляску, в которой сидела Пупа, и, не говоря ни слова, направилась к лифту.

— Что случилось? — спрашивала Беба, с трудом поспевая за Куклой. — Что ты на меня сердишься? Что я опять ляпнула?

Пупа на миг проснулась и спросила:

— А он ушел уже, этот наш доктор Брехня? Она имела в виду доктора Тополанека.

А мы? Мы идем дальше.

Дамы остались равнодушны к соблазнительным предложениям спа-центра. Пупа напоминала старинную фарфоровую чашечку, которую не раз разбивали, не раз склеивали и, чтобы она осталась целой, следовало держать на месте и «употреблять» как можно реже. Кукла в отличие от Пупы была в завидной физической форме, и ее безразличия Беба понять не могла. Кукла, которая жила с Пулой в одних апартаментах, чтобы, если, не дай бог, потребуется, в любой момент быть с ней рядом, оправдывалась тем, что не может уделить себе внимание из-за Пупы. Как бы то ни было, обе они всячески подталкивали Бебу заняться собой. Так что Бебе предстояло, в конце концов, сделать попытку подружиться с собственным телом, с тем, с которым она очень долго жила в состоянии взаимной вражды. Но ввиду того, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается, мы здесь немного забежим вперед, а позже слегка замедлим ход, чтобы познакомиться с краткой историей нетерпимости между Бебой и ее телом.

Скользя глазами по списку всевозможных видов массажа с красочными названиями, Беба сразу и решительно отвергла «Сладкую виселицу», когда массажист, во всяком случае, так было написано в проспекте, вися на веревке, раскачивался над клиентом, распростертым на массажном столе, и легонько пробегал ногами по его спине («Еще не хватало, чтобы какой-то Тарзан пользовался моей спиной как доской для прыжков!»). Взгляд Бебы переместился с тайского массажа горячими камнями на вариант «Сладостные мечты» и в конечном счете остановился на «Массаже Сулеймана Великого». Она выбрала «Сулеймана» за то, что в обстановке чешской курортной традиции и ее посткоммунистической туристской реинкарнации такое название звучало поистине диковинно. Фотографии в рекламной брошюре выглядели весьма привлекательно, на них наподобие куска бисквита во взбитых сливках лежало окутанное облаком мыльной пены обнаженное женское тело. Пупа и Кукла одобрили Бебин выбор. Им «Сулейман» тоже показался многообещающим.

Женщина в белом халате привела Бебу в небольшой зал, стены которого были покрыты плиткой с ориентальным орнаментом. В центре стоял каменный стол для массажа. Женщина попросила Бебу раздеться и лечь на стол.

— А я не замерзну на этом камне?

— Не волнуйтесь, это специальный стол со встроенным подогревом, — любезно сказала женщина.

Беба по небольшой лесенке забралась на стол, но оказалось, что лечь на живот не представляется возможным. С виноватым выражением лица Беба пальцем показала на свою большую грудь.

— Не волнуйтесь, — с пониманием сказала женщина и тут же принесла специальное приспособление в виде горки, покрытой мягкой губкой, с двумя большими отверстиями. Теперь Беба могла лечь на живот: ее грудь удобно помещалась в отверстиях и не создавала проблем. Беба обняла горку руками. Положение было приятным. Из невидимых динамиков тихо лилась приятная и расслабляющая восточная музыка. На этой горке Беба казалась самой себе гигантской улиткой на шляпке гриба.

Женщина в белом халате извлекла из-под стола шланг с наконечником, похожий на те, которые используются на автомойках, и выпустила на Бебино тело целое облако ароматной мыльной пены.

— Не волнуйтесь, сейчас придет пан Сулейман, — сказала она и удалилась.

Пан Сулейман?! Окутанная горячей пеной, Беба ждала, что будет дальше.

В зал вошел молодой мужчина. На голове у него был шелковый тюрбан всех цветов радуги, торс обнажен, если не считать маленькой и очень короткой жилетки. Вместо брюк шелковые шаровары, точнее, широкие восточные штаны, присборенные на щиколотках. У парня было мужественное тело, красивые мышцы рук, плоский живот и шелковая кожа. Лицо восточное — по крайней мере Бебе оно показалось восточным — со специфическим носом, красивыми зубами, крупными карими глазами и усиками над верхней губой, что выглядело немного старомодно и от этого привлекательно.

— Хай, май нейм из Сулейман. Ай эм юр масер![19] — выговорил массажист на английском для начинающих.

— Hi! My name is Beba![20] — сказалаБеба. В этот момент Бебина голова, которая торчала из облака пены, оказалась совсем близко от шаровар парня, точнее, шаровары парня оказались прямо перед Бебиной головой, и Беба увидела ту часть его тела, которая находится на десять сантиметров ниже пупка. Лицо Бебы залила краска. Подпупковая часть шаровар парня вздымалась, как шатер. «Нашла о чем думать», — корила себя в мыслях Беба.

— Рилекс![21] — сказал парень и прошелся руками по Бебиному телу. Беба покрылась мурашками, как от легкого удара током. Парень, погрузив руки в пену, продолжал массировать ее тело.

В помещении царила тишина. Восточная музыка, доносившаяся из невидимых динамиков, была чуть слышна. Беба подумала, что парень так молчалив из-за того, что его английский плох.

— Мммммм, — простонала Беба от наслаждения.

В этот момент парень случайно коснулся Бебиного бедра подпупковой частью в шароварах, и теперь — во всяком случае у Бебы — сомнений не осталось. «Господи Иисусееее! Что же теперь будет?» — подумала Беба.

— Рилекс! — сказал парень.

Беба не могла вспомнить, когда с ней в последний раз было нечто подобное, а именно: что рядом с ней находится привлекательное, молодое, полунагое мужское тело в полной боевой готовности. Бебино лицо озарила мечтательная улыбка. Она прижалась к горке, обложенной мягкой губкой, и лизнула ароматную мыльную пену. Ее тело горело от ожидания. Парень, массируя Бебу, двигался вокруг стола, и теперь он снова оказался перед Бебиной головой, стараясь половчее подобраться к ее затылку. Сквозь приспущенные веки Беба видела гладкие мышцы его живота. Вздернутая, как шатер, часть шаровар оставалась в таком же напряжении. «Фу! Я прямо какой-то Густав Ашенбах[22] женского пола!» — стыдила себя в мыслях Беба.

Здесь, может быть, будет уместно сказать, что Беба, которая считала себя глупой и которую ближайшее окружение особо не стремилось в этом разуверить, тем не менее очень часто прибегала к сравнениям, свойственным скорее интеллектуалам, при этом не отдавая себе отчета в том, откуда у нее те или иные знания.

Как бы то ни было, наше дело — идти дальше.

— Веар ю фром?[23] — спросил парень.

— From Croatia[24], — неохотно выдавила из себя Беба. Ужасающий английский парня подействовал на Бебино мечтательное настроение как ледяной душ.

Руки парня застыли…

— Соседка?! — изумился он.

— Так ты тоже наш?! — изумилась Беба.

— Наш, ясное дело, какой же еще, как не наш, а ты что подумала?

— Что ты турок! — сказала Беба, хотя на самом деле она предполагала, что парень просто переодетый чех.

— Какой еще турок, побойся Аллаха, я босниец!

— Откуда?

— Фром Сараево![25] — выпалил парень с ударением на «е», явно подражая иностранным военным комментаторам.

— Чем же ты здесь занимаешься?

— Массирую, дорогая. Сама видишь.

— Я имела в виду, как тебя сюда занесло?

— Беженец.

— Давно?

— Незадолго до «Бури» и Дейтона…

— И сколько ты уже здесь? Двенадцать лет?

— Да, так примерно…

— А тебе самому-то сколько?

— Двадцать девять. Но давай все-таки я тебя дальше буду массировать, или как?

— Не знаю, мне как-то неловко. Я тебе в матери гожусь, — сказала Беба и попыталась приподняться со своей горки. Парень подскочил, чтобы ей помочь.

— Что тут может быть неловко, дорогая?! Какие только тела не прошли через мои руки за то время, как я здесь работаю. А кроме того, мы свои люди.

— Да, но все-таки, — смущенно бормотала Беба.

Беба кое-как приподнялась и села на столе, но ее грудь застряла в горке и так там и осталась. Глядя на Бебу, сидящую в облаке мыльной пены, с приспособлением, из которого как два арбуза высовывалась ее грудь, парень расхохотался, очень дружелюбно. Поняв, в каком глупом положении она оказалась, расхохоталась и Беба. От этого во все стороны полетели клочья мыльной пены.

— Э-э, дорогая, ты сейчас прямо копия снежного человека! — сказал парень, борясь со смехом.

Он помог Бебе освободиться от горки для груди и принес ей махровый халат. Закутавшись в белый махровый халат, Беба полотенцем вытирала с лица пену.

— Хошь, курнем? — спросил парень с характерным мягким «ш».

— Что?!

— Хошь, закурим по одной?

— Здесь?!

— Хошь-курнем-мы-вдвоем?

— Ну, давай.

— Я здесь царь и бог, дорогая, никто мне не указ. Да и какой я Сулейман, если вокруг меня не пахнет табачным дымом, как считаешь?

Беба и парень закурили.

— Э-э, дорогая, я так не смеялся уже лет сто, не меньше! — сказал дружелюбно парень.

— Даа, Сулейман мой, Сулейман, — весело вздохнула Беба.

— Я не Сулейман!

— А кто же ты?

— Мевлудин.

— Мусульманин?

— Да какой я мусульманин, дорогая! Я как наша бывшая Югославия, как боснийский горшок, — во мне всего помаленьку. Папаша мой босниец, а мама наполовину хорватка, наполовину словенка. В роду нашем кого только не было: черногорцы, сербы, македонцы, чехи… Одна моя прабабка была чешка.

— Э-э, Мевлудин.

— Для тебя я просто Мевло. А здесь меня называют пан Мевличка. Сулейман — это мое коммерческое имя. Эти чехи нарядили меня в шаровары, говорят, пусть будет турецкий массаж, для туристов это просто супер. Что они понимают в турках? Это у нас турки на шее пятьсот лет просидели — не у них!

— Значит, ты здесь вроде как артист?

— Ну что ты, дорогая, какой артист! Я же курсы окончил по физиотерапии. Говорят, у меня золотые руки.

— Это да, действительно золотые, — сказала Беба серьезно.

— А толку-то что, — вздохнул парень и нахмурился.

— В каком смысле?

— Что толку от этого, когда с другим никак… Беба не знала, что и сказать. Насколько она успела заметить, с парнем все было в полном порядке. И даже более того.

— Этот мой, стоит у меня, как знамя полковое, а толку никакого, дорогая, ведь я холодный, как рыба. Он у меня как протез у инвалида. Что хочешь с ним делай, стучи по нему сколько хочешь, все бестолку.

— Погоди, о чем это ты?

— Так о торчке моем, дорогая, небось ты и сама уже заметила.

— Нееет, — солгала Беба.

— Это со мной после взрыва случилось. Снаряд рядом разорвался, сербский, мать их за ногу, и с того момента, как он разорвался, у меня все время стоит. Мои боснийцы смеются надо мной, тебе, говорят, Мевло, от войны одна выгода. Не только живым остался, но у тебя теперь стоит, как штык. Это мне-то от войны выгода — да я инвалидом стал!

Парень опустил голову. Беба краешком любопытного глаза отметила, что упомянутая часть тела в шароварах по-прежнему бодрствует.

— Сочувствую, — сказала она.

— Вот спрятался я здесь в эти шаровары, строю из себя турка и все жду, а вдруг выздоровею. Я уж и врачей всяких спрашивал, осматривали меня, смеялись, говорили, с концом у тебя все в порядке, пан Мевличка. Вот так оно в жизни бывает, сестренка: каждый готов толкнуть или обидеть, а вот поддержать и пожалеть нет никого. Я бы вернулся в свою Боснию, мне в Боснии было супер, даже во время войны, но мои там меня засмеют. Мевло Супермен, Мевло Золотой Конец, ты что, наших не знаешь… А это меня доконает. Таким я назад вернуться не могу, ведь я ни мужик, ни баба — я вообще не поймешь что такое!.. Тут за мной всякие женщины бегали, артистки там, еще всякие, знаешь, как это, когда в отеле работаешь, двадцать четыре часа румсервис, каждый думает, что имеет на тебя право. Потом приставали ко мне, чтобы снялся в порно, разные немцы, и русские, и амеры. Одного я отмолотил будь здоров, все ему кости переломал, ну, тут пошли про меня разговоры, хотя бы в покое оставили из-за этих разговоров. Вот если бы я был педиком, как считаешь, может, мне бы легче было?

— Самое важное — иметь доброе сердце, — сказала Беба мягко, в тот момент искренне веря в истинность своего изречения.

— Сердце у меня большое, как мечеть, но что толку…

Беба улыбнулась:

— Я уверена, что у тебя и ум есть.

— Э-э, вот ума у меня нет! — оживился парень. — Я, дорогая, дурак. А кто дураком родился, тот дураком и умрет.

— Все у тебя наладится, я не сомневаюсь, — сказала Беба сочувственно.

— Твоими бы устами мед пить. Эх, только бы мне укротить этого удава. Прямо смотреть на него не могу! Этот сербский снаряд меня как заколдовал, мать его за ногу!

Парень посмотрел на Бебу, и на лице его появилась мягкая улыбка:

— Э-э, извини, что я так ругаюсь.

— Ничего, не страшно.

— Извини, что я на тебя все это вывалил. Если бы меня кто расколдовал так же, как тот снаряд меня заколдовал! Вот об этом я, сестричка, каждый день мечтаю.

Раздался стук в дверь. Вошла женщина в белом халате.

— Пан Сулейман, к вам уже две клиентки в очереди сидят.

Парень помог Бебе слезть со стола и проводил ее до двери.

— Сколько еще здесь пробудешь?

— Не знаю.

— Придешь еще?

— Приду.

— Приходи. Не забывай. Приходи после работы, пойдем пива выпить. Меня найти нетрудно, я здесь, в отеле, живу. Просто спроси пана Мевличку. Меня все знают.

— Договорились!

А потом на великолепном чешском языке обратился к женщине в белом халате:

— Napište masáž teto damy na moj učet.

А мы? Идем дальше.

Доктор Тополанек стоял перед цветным фотографическим портретом, спроецированным на экран. На фотографии была изображена сидящая в кресле старуха, одетая в костюмчик, белую блузку с воротником и манжетами, которые выглядывали из рукавов, на плечи вместо шали по-молодежному наброшен пуловер ярких тонов. У старухи были седые кудрявые волосы, глубоко посаженные голубоватые глаза и впавшие губы. Больше всего бросались в глаза ее руки с толстыми, искривленными пальцами, очень напоминавшими когти.

«Вообще-то могли бы надеть ей нитяные перчатки», — подумала Беба, рассматривая фотографию.

Во время лекции доктор Тополанек раздал присутствующим список людей старше ста лет. Рядом с каждым именем были указаны пол, раса, национальность и возраст.

— Вы спрашиваете себя, — начал доктор Тополанек, — кто эта женщина на фотографии? Если вы посмотрите список, то прочтете ее имя на первой строчке. Джейн Калмент объявлена самым старым жителем Земли. Госпожа Калмент умерла, когда ей было сто двадцать два года и сто шестьдесят четыре дня! «У меня только одна морщина — та, на которой я сижу! Je n'ai jamais еu qu'une ride et je suis assise dessus!» — заявила журналистам госпожа Калмент, женщина, которая ездила на велосипеде до ста лет!

Доктор Тополанек продолжил:

— Сара Клаус, Люси Ханкна, Мари-Луиза Меер, Мария Каповила, Нане Икай, Элизабет Болд, Кэрри С. Байт, Камато Крнго, Мэгги Барнес, Кристиан Мортенсен, Шарлот Хьюз — не буду перечислять дальше. Все это имена обычных людей, героев долгожительства. Или, если быть совсем точным, героинь долгожительства. Присмотритесь к списку внимательнее: из ста имен девяносто принадлежат женщинам и всего десять мужчинам!

Тополанек бросил в публику выразительный взгляд.

— Нас, мужчин, называют сильным полом. А приходило ли кому-нибудь в голову, что мы сильнее женщин лишь на первый взгляд и только потому, что где-то глубоко в нас заложен биологический сигнальный механизм тревоги, информация о том, что мы покинем этот мир гораздо раньше своих спутниц жизни?! Будущее принадлежит женщинам — и в прямом, и в переносном смысле. И когда мы больше не будем необходимы для воспроизводства человеческого потомства, а это произойдет совсем скоро, весь род мужской будет окончательно списан и выброшен на свалку истории.

Мистер Шейк был единственным мужчиной среди немногочисленной публики. Рядом с Бебой, Куклой, дремавшей в своей коляске Пупой и еще несколькими старушками мистер Шейк определенно был в меньшинстве. А после того, как доктор Тополанек столь красочно обрисовал, что вскоре он будет выброшен на свалку истории, мистер Шейк поднялся и потихоньку покинул зал.

— Если бы этот господин, напуганный ближайшими перспективами своего пола, не покинул зал, он услышал бы утешительную информацию о том, что в мифологии дело обстоит ровным счетом наоборот. Там долгожителями являются исключительно мужчины, и это логично, потому что создателями мифологии были тоже мужчины. Так, например, считается, что Мафусаил, самое старое создание в истории человеческой фантазии, дожил до девятисот шестидесяти девяти лет. Наш праотец Адам жил девятьсот тридцать, его сын Сиф — девятьсот двенадцать, а внук Адама Енос — девятьсот пять лет.

О Еве и ее возрасте мы в Библии не найдем никаких данных, — сказал доктор Тополанек значительно. — Ева возникла из ребра Адама. Благодаря этим мифологическим сведениям и Ева, и весь род женский приобрели статус второразрядности, так что, начиная от Евы и до настоящего времени, женщин в основном трактуют как ребра!

В публике раздался смех. Это смеялась Беба, которую потешала и вся драматическая история в исполнении Тополанека, и его замечание относительно женщин-ребер.

— Ной дожил до девятисот пятидесяти лет, и это является первым подтверждением того, что в феномене долгожительства большую роль играют гены, — продолжал Тополанек. — Ной был внуком Мафусаила и, по-видимому, последним мужчиной-долгожителем в истории человечества. После Великого потопа продолжительность жизни стала измеряться обычными, человеческими, а не райскими мерками, критерием стали не боги, а люди. Великий потоп окончательно разделил два мира: божественный с тех пор принадлежит только богам, а людям оставлен мир человеческий. В человеческом мире долгожительство характерно лишь для самых важных людей: святых, пророков и правителей. Так, например, Авраам дожил до ста шестидесяти пяти лет, а Моисей до ста двадцати, в то время как обычные, простые люди проживали свои обычные, короткие человеческие жизни.

Идея долгожительства, — продолжал доктор Тополанек, — переселилась в утопии и легенды о рае на земле, о целебных источниках, о родниках и деревьях молодости, о живой и мертвой воде, об особых расах, племенах, островах и местах, которые, как правило, находятся в каких-то далеких уголках земного шара. Существуют легенды о Золотом веке и людях, которые многие-многие годы жили беззаботными и молодыми, а когда приходил момент переселения в мир иной, они просто погружались в глубокий сон. Есть легенда о египтянах, которые, согласно Геродоту, были самыми красивыми и крупными людьми на Земле, жили в среднем по сто пятьдесят лет, в веселье, счастье и дружбе со своими богами. Древние греки считали, что в Индии есть люди с собачьими головами, киноцефалы, которые живут до двухсот лет, в отличие от пигмеев, которые, согласно древним грекам, редко доживают и до восьми. Имеется легенда о долгожителях из Африки, которых называли макробы, и легенда о гиперборейцах, которые жили на далеком севере, а продолжительность их жизни была около тысячи лет. Одной из самых интересных легенд мы обязаны греку по имени Иамбул. Море унесло его на некий остров посреди Индийского океана, населенный прекрасными людьми, рост которых достигал двух метров. Они говорили на языке птиц и обладали способностью беседовать одновременно с двумя людьми благодаря тому, что языки их имели несколько зубцов, подобно вилке. Моногамия была им неизвестна, их женщины принадлежали всем и каждому, они все вместе заботились о детях и жили счастливыми и бодрыми до ста пятидесяти лет…

— Наш друг доктор еще только начал. Когда он доберется до йогурта, ботокса и антиоксидантов, мы все превратимся не то что в покойников, а в скелеты, — шепнула Беба Кукле.

В этот момент проснулась Пупа.

— Сваливаем или остаемся? — спросила она.

— Сваливаем! — прошептали все три хором. Кукла извинилась перед доктором Тополанеком, сославшись на какую-то причину, которая мешает им дослушать до конца его лекцию.

— Не беспокойтесь, все в порядке, — сказал доктор Тополанек. — Вы ведь завтра придете, не так ли?

— Разумеется! — сказали любезно Пупа, Беба и Кукла хором.

Стоило им оказаться за дверью зала, как Пупа категорически заявила:

— Разумеется — не придем!

Здесь следует отметить, что Пупа, Беба и Кукла были несправедливы к доктору Тополанеку, и действительно жалко, что они покинули зал. Потому что они не услышали очень много интересного: например, они не узнали об идее Платона о более счастливом мире, который возникнет тогда, когда весь универсум начнет движение в обратном направлении. Вместо того чтобы рождаться вследствие полового акта, люди будут прорастать из земли подобно растениям, причем уже во взрослом состоянии, а потом будут постепенно молодеть и молодеть и в конце концов снова возвращаться в землю. Жизнь, возможно, не будет более продолжительной, чем наша, нынешняя, но она, безусловно, будет более счастливой, потому что в ней не останется страха старости и смерти. Кроме того, Пупа, Кукла и Беба не услышали интересную историю про Медею, которая для того, чтобы омолодить отца Ясона, произвела первое в истории медицины переливание крови. Медея мечом рассекла горло старца, подождала, пока вытечет вся кровь, а потом наполнила его вены препаратом собственного изготовления, в состав которого входила смесь из многих специй, растений, кореньев, семян, печени оленя и кишок оборотня. Седые волосы старца потемнели, морщины разгладились, все его члены налились силой, сердце забилось быстрее, и бремя весом приблизительно в сорок лет свалилось с его плеч.

Да, три престарелые дамы не узнали еще очень много интересного, да и нам, к сожалению, пора двигаться дальше.

В свое время сын одной пациентки рассказал Пупе, как однажды он вывез свою старуху мать в инвалидной коляске немного посидеть перед домом, подышать свежим воздухом. Был конец ноября, поэтому он хорошо укутал старушку одеялами, чтобы она не замерзла. А сам на минуту вернулся домой за сигаретами, и тут же забыв, зачем вернулся, сел и закурил. Тем временем пошел снег. Когда стемнело и старушку занесло, как стог сена, сын с ужасом вспомнил, что его мать все еще на улице. Старушка была настолько дряхлой, что вообще ничего не поняла. Ей очень нравилось следить за движением снежинок. И она даже не простудилась.

Пупа часто мечтала о том, как было бы хорошо, если бы кто-нибудь увез ее в Гренландию и там о ней забыл, потерял бы ее, как теряют зонтик или перчатки. Она дошла до такого состояния, что больше ничего не могла делать. Она стала чем-то вроде фикуса, домашним растением, которое переставляют с места на место, выносят на балкон подышать воздухом, вносят в дом, чтобы не замерзло, регулярно поливают водой и регулярно стирают с листьев пыль. Как фикус может принять решение и совершить самоубийство?

Все примитивные культуры знали, как поступать со стариками. Правила были простыми: когда старики становились неспособны работать, их оставляли умирать или помогали им переселиться в мир иной. Как в том японском фильме, где сын кладет мать в корзину и несет на вершину горы, чтобы она там умерла. Даже слоны умнее людей. Когда настает их час, они уходят из стада, идут на слоновье кладбище, ложатся на слоновьи кости и ждут, когда сами превратятся в кости. А нынешние лицемеры, которые ужасаются примитивности обычаев прошлого, терроризируют своих стариков без малейших угрызений совести. Они не в состоянии ни убить их, ни заботиться о них, ни создать им необходимые условия, ни организовать для них специальные службы. Оставляют их умирать в хосписах, в домах престарелых, а если есть связи, то постоянно продляют их пребывание в геронтологических отделениях больниц, надеясь, что старики откинут салазки до того, как столь долгое «лечение» кому-то покажется подозрительным. В Далмации с гораздо большей нежностью относятся к своим ослам, чем к старикам. Когда осел состарится, его отвозят в лодке на пустынный островок и оставляют там умирать. Пупа однажды ступила ногой на одно такое ослиное кладбище.

Она, которая помогла родиться стольким детям, которая перерезала незнамо сколько пуповин, которая столько раз слышала первый вздох и крик новорожденного, уж она-то, наверное, заслужила, чтобы кто-нибудь разумный просто погасил ее, как гасят свет в доме, чтобы не мотать электричество без толку. Вот все это она постоянно пытается объяснить Зоране, но Зорана решила, что будет уважать мнение врачей, а не человеческое сострадание.

Зорана ее не поняла. И это Зорана, которая всю жизнь обвиняла в непонимании ее, Пупу! Пупа сначала возмущалась, потом защищалась, потом долго чувствовала себя виноватой, а в конце концов признала, что Зорана права, по крайней мере в одном: да, она действительно ее не понимает. Пупа, например, не понимает, как Зорана живет с таким отъявленным гадом, как ее муж. Лет восемнадцать назад он услышал в себе зов хорватской крови, начал громко поддерживать тогдашнюю власть, звонил во все колокола, призывая перебить всех сербов до единого, и попутно давал понять, что и мусульмане, и евреи ему тоже несимпатичны. Он в одночасье превратился в антикоммуниста и набожного католика, повесил Зоране и детям на шеи католические крестики, а на стену портрет одного из своих предков, убийцы-усташа, — и, смотри-ка, весь этот бред оказался весьма прибыльным. Вскоре он стал директором больницы, ловко участвовал в каких-то денежных махинациях, они с Зораной превратились в полноправных членов новоиспеченной хорватской элиты, которую Пупа, пока ей позволяло зрение, видела в телевизоре: на новогодних приемах у президента страны, на концертах, вернисажах… А этот гад иногда позволял себе зайти так далеко, что обвинял ее, Пупу, в том, что виноваты во всем «она и ее коммуняки», что все было «результатом жидовского заговора». А когда он однажды сказал что-то язвительное об отце Зораны, назвав его своим «глупым сербским тестем, которому повезло, что он уже в могиле», Пупа выставила его из дома. С тех пор, а прошло уже больше пятнадцати лет, гад не переступил порога ее квартиры.

Иногда ей казалось, что, удерживая ее в жизни, Зорана ее тем самым наказывает, хочет, чтобы она в конце концов «прозрела» и поняла, насколько все изменилось и насколько ее жизнь и ее ценности не имеют больше ничего общего с новой действительностью. Но ее, Пупу, от этого «великого понимания» спасла обычная старческая катаракта. Она теперь не могла читать или смотреть телевизор, она теперь жила как в колодце. И теперь не только мир вокруг нее стал невидимым — невидимой стала она сама.

Она сидела в своей инвалидной коляске, воображая, что вокруг нее идет снег. Наблюдала за крупными снежинками в воздухе и, как ни странно, ей совсем не было холодно. Снежинки все падали и падали, а она представляла себе, как под снежным покрывалом погрузится в зимний сон, до самой весны, пока не потеплеет и снег не растает. И она уже почти видела, как из-под растаявшего снега появляется кучка ее собственных костей, тоже белых, как снежинки.

Беба и ее тело жили во взаимной нетерпимости. Беба не могла вспомнить, когда произошел первый инцидент. Тогда, когда она набрала первые пять лишних килограммов? Может быть, уже тогда тело взяло ситуацию под свой контроль, и ничто больше не могло помешать его конспиративной борьбе против нее? А она считала, что избавиться от пяти килограммов — это мелочь и что она приступит к действиям со следующего понедельника… Но, столкнувшись однажды со своим изображением в зеркале, Беба с изумлением обнаружила, что находится не в своем теле, более того — находится в теле, которое ей и дальше придется терпеть как наказание. Ее грудь, раньше ни большая, ни маленькая, стала крупной, а потом очень крупной, а потом такой, что с Бебой начали происходить случаи, подобные тому, который произошел сегодня утром, когда она выходила с массажа. Какой-то мрачный русский хам с распатланными волосами, в обществе двух точно таких же хамов, увидев ее, бросил: «Aj, mamaaa, titki как u gipopotama!» — уверенный, что «gipopotama» не поймет. А Беба поняла — обидные слова в переводе не нуждаются.

Ее плечи поникли от тяжести груди, на них образовались глубокие пролежни от бретелек бюстгальтера, ее руки от плеча до локтя стали крупными, как у портового грузчика, и почти «съели» шею. У нее всегда была шея нормальной длины, сейчас от нее почти ничего не осталось. Верхняя часть тела расползлась, на талии образовался толстый слой жира, похожий на старинный спасательный пояс для плавания, а над ним возвышалась пойманная в ловушку огромная Беба. При том, что нижняя часть тела начала уменьшаться. У Бебы теперь и задница была новая, из числа тех жалких сплющенных задниц, по которым невозможно отличить старую женщину от старого мужчины. Единственное, что не изменилось, — это голени и руки от локтя до запястья… А Бебино лицо, которое еще несколько лет назад было привлекательным! Оно тоже ей мстило. Вокруг глаз образовались жировые мешки, и ее когда-то живые синие глаза утопали в подкожных отложениях. У нее появился второй подбородок, из-за которого оттянулись вниз уголки губ. Волосы Бебы поредели, а ступни стали больше на два размера. С тридцать восьмого Беба добралась теперь до сорокового. Единственное, о чем она более или менее заботилась, были ногти на ногах, и если бы она не ходила регулярно к педикюрше, ее ступни уже превратились бы в копыта. А зубы?! Как только они не издевались над ней! Она весь свой век не слезала со стоматологического кресла, руководствуясь здоровым желанием сохранить здоровыми зубы, но даже это ей не удалось. Да, тело жестоко мстило ей, оно целиком и полностью перестало принадлежать ей и стало чужим.

Правда, нужно отметить, что она все-таки стремилась переломить ситуацию. Она начала носить «минимизер», бюстгальтер, который уменьшает грудь, крупные серьги, броские длинные шали, большие брошки и перстни — и все это с целью отвлечь деталями критический взгляд, на который наблюдателя провоцировала ее грудь. Именно поэтому она редко расставалась со своим «медальоном» — крупным плоским камнем округлой формы с отверстием посредине, одетым на шнурок. И фокус срабатывал, обычно камень сразу привлекал к себе внимание. Да, постепенно она превращалась в то, что всегда ее ужасало: в одну из выцветших старушонок с короткими волосами, с пережаренными в дешевых соляриях лицами, с руками, испещренными набрякшими венами, старческими пятнами и вызывающими дешевыми перстнями и крупными браслетами из стразов. А уши, эти печальные, длинные уши, вытянутые из-за постоянной и чрезмерной тяжести серег?!

Но, с другой стороны, что еще остается женщинам, после того как они перешагнут определенный возраст? Не часто встречаются счастливицы с генами сверхчеловека, какой была любимица Гитлера, крепкая старушка Лени Рифеншталь, которая дожила до ста одного и всем показала, что значит триумф воли! Она лазала по горам, до ста лет ходила на лыжах, в девяносто овладела дайвингом, путешествовала по Африке, фотографировала несчастных нубийцев, спала с ними, пила их кровь, и это поддерживало ее в форме! Какие еще есть достойные примеры? Джессика Флетчер? Глория Свенсон в фильме «Бульвар Сансет»? Бетт Дэвис и Джоан Кроуфорд в «Что случилось с Бэби Джейн»? Большинству достается этот отвратительный «крепкая старушка — lоок[26]». Полностью утратившие свой пол старушонки с короткими мужскими стрижками, одетые в светлые спортивные куртки и штаны, которые ни чем не отличаются от своих сверстников мужчин и которых люди замечают только тогда, когда они в группе. Да, может быть, выход именно здесь, может быть, нужно мимикрировать в третий пол, пол без пола и жить своей незаметной параллельной жизнью: подниматься в горы, гулять с альпийской палкой, путешествовать в организованных туристических группах любителей оперы, любителей эльзасских вин, любителей средиземноморских сыров. Какие еще варианты есть в типологии старых женщин? Окруженные кошками чокнутые старушки, к которым в один прекрасный день вваливаются соседи, предварительно выломав дверь, и находят их мертвыми в застоявшейся вони кошачьей мочи? Или похотливые старухи с неутоленными сексуальными аппетитами, которые каждую весну совершают паломничества в регионы, где местные молодые люди привыкли продавать себя за деньги? Или богатые старушенции, которые истерически подвергают себя всевозможным процедурам — лифтинг, липосакция, гормональная терапия, если нужно, то и терапия говном, — и все только для того, чтобы хоть чуть-чуть оттянуть неумолимое старение?

Возможно, курорт — это место, которое создает иллюзию того, что старость действительно можно оттянуть? Да, курорт — это естественная среда обитания для бабулек, курорт — это их жанр, просто теперь это называется не курортом, теперь это же говно, но в более эффектной упаковке называется «спа-центр».

В белом махровом халате, наброшенном на голое тело, Беба изучала свое отражение в зеркале. Все висит, все состарилось, все потеряло форму, только внизу оставался свежим тронутый сединой «кустик». Надо же, откуда взялась у нее эта идиотская гордость по поводу «кустика»? Тоже мне, сейф с сокровищами! Как будто все остальные части тела — как полицейские, кассиры, швейцары — существуют только для того, чтобы обслуживать этот клад! А откуда взялся этот морализаторский протест? Может быть, действительно «кустик» много лет был ее «сейфом с сокровищами», может быть, большую часть жизни у нее все вертелось вокруг секса?! В молодости она была готова продать душу дьяволу за простой принцип механики поршня. «Мужчина и женщина — это поршневой механизм», — сказал как-то один из ее любовников. Имени его она теперь не вспомнит, а фразу запомнила. Тогда эта метафора показалась ей невероятно смешной. «Пхх-пхх! Пхх-пхх!» А сейчас кажется неуместной. Но если хорошенько подумать, существует ли что-то другое, кроме «пхх-пхх»? Может быть, все другое — только туман, который смягчает правду, чтобы эта человеческая поршневая механика не производила такое устрашающе примитивное впечатление? Разумеется, все заключается в вопросе перспективы. Сейчас ей кажется, что это так, а раньше, когда она была молодой, казалось противоположное. Тогда за этот чертов «поршневой механизм» она была готова и умереть.

Беба апатично щипнула свой «кустик» и уже совсем было двинулась в душевую, как ей на секунду показалось, что вместо сухого, сероватого «кустика» она видит блестящие черные перья. Беба подошла к зеркалу, совсем близко, и, надо же, теперь ей стало казаться, что с проблематичного места на нее смотрит птичий глаз, более того, этот сверкающий, злобный птичий глаз ей подмигивает! «Кшш, что за черт!» — подумала Беба, запахнула поплотнее махровый халат и направилась в душевую.

А мы? Мы идем дальше.

Мистер Шейк, который лежал на каменном столе для массажа, облепленный пеной, как автомобиль на автомойке, сразу же заметил: парень просто вылитый сын Клуни. Чуть смугловатая кожа, темные, крупные глаза, губы даже более полные и более красиво изогнутые, естественная улыбка, которая не вызывала, как у Клуни, сетки морщин на висках. И он был гораздо выше Клуни! Но при чем здесь, собственно говоря, этот Клуни?! Парень просто очень привлекателен, и он из тех, кто нравится как мужчинам, так и женщинам, независимо от их возраста, что с точки зрения рынка является ключевым фактором. А его широкие восточные штаны, импозантно обтягивающие причинное место, намекали на то, что слухи о невероятной сексуальной потенции массажиста, возможно, соответствуют истинному положению дел.

— Хай, май нейм из Сулейман. Ай эм юр масер! — процедил парень сквозь зубы.

— Hi! l'm mr. Shake[27], — дружески сказал американец и протянул парню руку, но до рукопожатия дело не дошло. Парень одним движением руки припечатал его к столу.

— Рилекс!

«Ужасный английский парня — не проблема, — размышлял мистер Шейк, — он, похоже, сообразительный, язык выучит». Мистер Шейк нервно ерзал на массажном столе. Он задыхался в пене и вообще чувствовал себя в этой скользкой мыльной атмосфере более чем неловко.

— Where are you from! [28] — спросил он.

— Фром Сараево, — отрезал парень.

Этот факт активизировал коммерческую фантазию мистера Шейка. Парень — босниец, этим тоже можно воспользоваться! Потому что Гавел[29] и чехи рядовому американцу больше ничего не скажут. А слово «Сараево» все еще позвякивает в американском ухе. Точнее, мистер Шейк надеялся, что позвякивает.

— Послушайте, — попытался приподняться мистер Шейк, но парень снова припечатал его к столу.

— Рилекс! — сказал парень и принялся массировать американцу шейные позвонки.

Воспользовавшись удачным моментом, мистер Шейк вывернулся, как тюлень, и занял положение сидя.

— Послушайте, молодой человек, вы меня неправильно поняли: я пришел сюда не ради массажа, а для того, чтобы предложить вам работу!

Парень слушал этого американца среднего возраста с удивлением. И ничего не понимал. «Может, он педик?» — подумал парень. Единственное, что ему удалось уловить во всей тираде, были цифры: твенти таузнд, потом фифти та-узнд потом хандрд таузнд, потом хандрдтаузнд энд твенти[30]…

— Вот болван! Да я ничего не понимаю, ясно тебе?! — ворчал парень. — Ты-то хоть меня понимаешь, дорогой?! Не слушает, а чего ему слушать, американцы никогда никого не слушают, знай свое гнут. Отстань от меня, знаю, чего тебе надо, меня и из «Виагры» звали. Слушай, да ты прямо как НАТО, от тебя не отделаешься! Где ты был, когда бомбили мое Сараево и когда разорвался тот снаряд, теперь-то ты что ко мне прицепился!

—  I have to find an interpreter! Yes, interpreter![31] — сказал категорическим тоном мистер Шейк, спрыгнул со стола, и, чуть не поскользнувшись, выбежал из массажной.

— Ну, чисто шоу! Эх, Мевло, мой Мевло, что еще ждет тебя среди этих голых психов, — вздохнул парень.

А мы? Мы идем дальше.

Кукла спустилась в холл отеля к компьютеру просмотреть хорватские газеты по Интернету. Она могла бы сделать это и в номере, но ей захотелось размять ноги. Дома она ежедневно развлекалась, листая отечественную и иностранную прессу. Из хорватской предпочитала «Утренние новости». Состояние дел на родине было обычным: кражи, коррупция, свары между политическими партиями, статьи о несправедливых обвинениях Гаагского трибунала в адрес «хорватских героев», финансовые скандалы, связанные с людьми, которые сколотили огромные состояния на хорватском патриотизме и войне. Кукла щелкнула на страничку «Культура» и с удивлением увидела длинную рецензию на новый роман Бояна Ковача «Роза пустыни».

«Роман „Роза пустыни“ Бояна Ковача разочарует тех, кто думает, что это произведение Ковача как-то связано с „Розой пустыни“ Стинга и Чеба Мами или с популярными любовными романами, — было написано в рецензии. Кукла понятия не имела, кто такие Стинг и Чеб Мами, их имена звучали для нее угрожающе, но продолжение рецензии ее подбодрило. — „Роза пустыни“ — это крупнейшее литературное событие на хорватской литературной сцене за последние пятнадцать лет, если не больше, — говорилось в рецензии. — Это книга, которая обеспечивает своему слишком рано ушедшему автору-классику право на вторую жизнь и место на самой вершине хорватской литературы. Роман с необыкновенной структурой, которая напоминает розу, сложился из примет своего времени, из биографий маленьких людей, из реальности и снов, из эссеистических и беметристических фрагментов, разрабатывающих тематику событий нашего недавнего военного прошлого, из эпизодов хорватской действительности, как современной, так и периода Второй мировой войны. Этот роман, пришедший к нам из творческого наследия автора, жившего в тени, вдалеке от освещенной литературной сцены, хороший урок нынешним создателям быстрорастворимых литературно-развлекательных продуктов. Эта необычная книга производит впечатление одинокой розы, распустившейся в хорватской литературной пустыне».

А «Вечерние новости» сообщали, что рецензия на «капитальное произведение Бояна Ковача» появится в ее воскресном выпуске, кроме того, один еженедельник рекламировал роман как «шедевр хорватской литературы, достойный сравнения с романом Маркеса „Сто лет одиночества“».

— Бла-бла-бла, — пробормотала Кукла и вышла из Интернета. Проходя через лобби отеля, она увидела в кафе Бебу в обществе какого-то пожилого господина. Беба махнула ей рукой и пригласила к ним присоединиться. Кукла отказалась, она обещала Пупе вывезти ее в коляске на прогулку. Перед ужином им обеим будет полезен свежий воздух…

А мы? Мы идем дальше.

Арнош Козени любил «Гранд отель N». Для Арноша Козени он был даже не отелем, а метафорой взаимодействия человека с другими людьми. Отель стоял на своем месте, все остальное менялось: времена, моды, политические режимы, люди. Комнаты отеля стали ушами, через которые прошли тысяча и одна человеческая история. И ни одна из них не была оконченной: это был волнующий отзвук человеческих жизней. Сидя в лобби, Арнош Козени часто на миг закрывал глаза и прислушивался. Он возвращался в детство, к тому моменту, когда впервые повернул ручку настройки на радиоприемнике и услышал, как звучит мир: шумы, разные языки, тона, звуки. А когда он открывал глаза, ему казалось, что он держит в руке невидимый переключатель телевизионных каналов. Звук чаще всего отсутствовал, и Арнош Козени останавливался взглядом на какой-нибудь сцене: двое мужчин, что-то обсуждающие возле стойки портье; толстяк, читающий газету напротив него и попивающий коньяк; молодая пара в ресторане, контуры которой отражаются в стеклах; расторопный персонал отеля, спешащий к входу навстречу какой-то важной персоне; важная персона, входящая в отель и, не оглядываясь по сторонам, направляющаяся к портье. Арнош рассматривал крупным планом жест, движение, деталь, тень, чью-то руку, чью-то улыбку, луч солнца, неожиданный блеск чьей-то вставной челюсти, мочку уха с серьгой, женский каблук, линию ноги, губ, кофейную чашечку со следами помады. Арнош Козени читал знаки, сигналы и жесты так же, как в молодости читал книги, с абсолютным вниманием и абсолютным наслаждением. И это чтение наполняло его таким же, как и прежде, юношеским волнением.

С тех пор как он вышел на пенсию, Арнош Козени не мог представить себе свою жизнь без отеля. По сравнению с мощнейшим удовольствием, которое он чувствовал, проводя здесь время, все другие варианты использования скромного остатка жизни казались ему недостаточно энергичными. Когда-то, в прошлом, Арнош Козени купил в этом курортном городке небольшую квартиру, которая в дни молодости служила ему тайным убежищем. Теперь он жил здесь постоянно. Вся его собственность, заработанная в течение долгой адвокатской карьеры, перешла к женам и детям. Арнош женился и разводился несколько раз, и его холостяцкая квартира была последним, что у него осталось. Но Арнош Козени не жаловался — ничего больше ему и не было нужно.

Сейчас он сидел за столом с тремя дамами, которые сразу стали для него очень близкими. Он знал их страну, правда, еще в те времена, когда она была единым целым. Он часто проводил отпуск, и с семьей и без, на Адриатическом море. Опатия («сказочная Опатия!») была одним из важных пунктов на скромной географической карте богатой любовной биографии Арноша.

— Какая жалость, — сказал Арнош Козени. — Знаете, я изо дня в день следил за тем, что происходило в вашей несчастной стране. Какая жалость! Но что ж делать, она распалась, может, так и должно было быть. Может, что-то с ней было не так.

— Да все было так, просто люди — говно! — отрезала Пупа.

— И это лишний раз подтверждает, что история — это отнюдь не учитель жизни, как говорили нам старшие, — сказал примирительно Арнош Козени.

— Нет, конечно, — сказала Беба и покраснела. «Боже, — подумала она, — почему я всегда ляпаю какую-то глупость!»

— Что, возможно, вовсе не так уж плохо, потому что в противном случае не было бы жизни! — живо откликнулся Арнош Козени.

— То есть как? — спросила Кукла.

— Да очень просто. Многим людям не очень повезло с родителями, у них печальный опыт, но тем не менее они же рожают собственных детей, правда?

— Но это результат не их сознательного выбора, а биологической закодированности. Мы и существуем-то только для того, чтобы размножаться, — сказала Пупа, которая на мгновение вынырнула из своей дремоты.

— А любовь? Где же тогда место любви? — спросила Беба.

— Сложный вопрос, — сказал Арнош.

— В яйце! — брякнула Кукла.

— В каком яйце? — оживились Беба и Арнош.

— Неужели вы не знаете эту русскую сказку? Иван полюбил девицу, но чтобы и она полюбила его, Ивану нужно найти, где спрятана ее любовь. Он отправляется к морю, которое за семью горами, за семью долами. Там растет дуб, на дубе сундук, в сундуке заяц, в зайце утка, а в утке яйцо. В этом яйце скрыта любовь девицы. Девица должна съесть яйцо. А когда она его съест, в ее сердце вспыхнет любовь к Ивану.

— Из этой сказки следует, что любви не существует. Потому что ни у кого нет ни сил, ни времени преодолевать все эти препятствия, — сказала Беба.

— Для этого у людей есть секс! — сказал Арнош.

— Секс — это любовь быстрого приготовления, — сказала Беба.

— Секс — это экспресс-лотерея, сокращенный вариант поисков яйца, — сказал Арнош.

— Ах, не говорите так, я — дитя сексуальной революции, — сказала Беба и прикусила язык.

— К счастью, эта революция не застала тебя в детском возрасте, — злобно проговорила Кукла.

— Любая революция пожирает своих детей, — сказал Арнош.

— Тогда я — жертва сексуальной революции, — внесла исправление Беба.

— Вы совсем не похожи на жертву, — сказал Арнош любезно.

— Что вы можете знать о жертвах и жертвенности? Вы мужчина. Жертвенность — это по женской части, — сказала Кукла.

— Возможно… Но раз вы упомянули русские сказки, вот вам еще один русский пример. Поэма Пушкина «Руслан и Людмила». Содержание вы, конечно, знаете: храбрый Руслан отправляется на поиски прекрасной Людмилы, которую похитил волшебник Черномор. Но меня в этой поэме всегда волновала одна побочная линия, — сказал Арнош Козени.

— Какая линия? — спросила Беба, которая вообще-то понятия не имела ни о Пушкине, ни о его поэме.

— Во время поисков Руслан обнаруживает пещеру, — продолжал Арнош, — а в пещере старика мудреца. Старик рассказывает Руслану историю своей жизни. Когда он был молодым пастухом, он влюбился в прекрасную девушку Наину. Но Наина отвергла его любовь. Убитый горем пастух покинул отечество, собрал дружину, направился с ней за море и десяток лет воевал в чужих краях. А потом, терзаясь любовной тоской, вернулся, привезя Наине подарки: свой окровавленный меч, кораллы, золото и жемчуга. Но Наина снова отвергла его. Униженный, наш «любви искатель жадный», как говорит о нем Пушкин, решил покорить Наину с помощью чар, для этого поселился в уединении и принялся изучать тайную науку волшебства. И когда в конце концов он проник и в самую последнюю «тайну страшную природы», сверкнула молния, поднялся страшный ветер, земля содрогнулась под ногами — и перед ним появилась горбатая старуха с впавшими глазами и седыми волосами. «Печальной ветхости картина», как говорит Пушкин. Это — Наина, — сказал Арнош и сделал многозначительную паузу.

— И? Что было дальше? — спросили нетерпеливо Кукла и Беба.

— Исполненный ужаса, старик заплакал и спросил, возможно ли, что это она, и куда девалась ее красота, и неужели может быть, что небеса так страшно изменили ее. И спросил, сколько времени прошло с их последней встречи. Наина ответила:

Арнош декламировал по-русски с сильным чешским акцентом. Возможно, именно из-за акцента у Куклы и Бебы не возникло проблем с пониманием.

— И что было дальше? — спросили они.

— Дальше? Хм… — сказал Арнош, — дальше возникает интересная и психологически весьма убедительная ситуация. Наина говорит, что только теперь поняла, что ее сердце «для нежной страсти рождено» и зовет его в свои объятия. Старец, однако, испытывает глубокое физическое отвращение к своему «седому божеству»:

— Старец отказывается смотреть в лицо реальности, — продолжал Арнош. — Он бежит от Наины и решает, что лучше проживет остаток дней отшельником. Да к тому же в присутствии Руслана некрасиво обвиняет Наину в том, что она «пламя позднее любви с досады в злобу превратила».

Арнош эффектно пустил несколько колец своей сигарой.

— Вот уж точно, старая ведьма! — сказала Пупа, очнувшись от дремоты.

Все засмеялись. Кроме Бебы.

— Наина ведь извиняется за то, что стала безобразной. А старец не чувствует себя ни некрасивым, ни старым! — сказала Беба.

— Какое женоненавистничество! — сказала Кукла. Было ясно, что историю Наины и она приняла близко к сердцу.

— Согласен, — сказал Арнош.

— Женщины во всем милосерднее мужчин!

— Вы правы, — сказал Арнош.

— Старый козел! — огорченно сказала Беба, все еще мысленно анализируя образ старца-мудреца.

— И что другое ей оставалось делать, кроме как стать ведьмой? — сказала Кукла, все еще мысленно протестуя от имени Наины.

— Вся наша жизнь — это поиски любви, которую вы, Кукла, взяв в качестве примера русскую сказку, определили как яйцо. Нашим поискам мешают многие ловушки, которые подстерегают нас в пути. Одна из самых опасных ловушек — это время. Достаточно опоздать на секунду, и может оказаться, что мы упустили наше счастье.

— Секунда, о которой вы говорите, дорогой Арнош, называется «смерть», это оргазм, из которого нет пробуждения. Логика любви такова, что любовь должна заканчиваться смертью. А так как никто из нас не принимает такой вариант, мы вынуждены иметь дело с последствиями. Старость — это только одно из них, — сказала Беба.

Бебино красноречие всех изумило.

— Нам остается только искусство достойно стареть, — сказал Арнош.

— Достойное старение — это дерьмо! — сообщила Пупа, поставив в дискуссии точку.

Было уже довольно поздно, и небольшая компания решила, что пора расходиться. Арнош Козени проводил дам до лифта, каждой поцеловал руку и еще до того, как дверь лифта закрылась, успел послать им воздушный поцелуй.

В лифте Беба сказала по-русски:

Кукла и Пупа слушали с изумлением.

— Ты знаешь русский?! — спросила Кукла.

— Нет. С чего ты взяла? — спросила Беба.

Беба процитировала строчки из поэмы Пушкина «Руслан и Людмила». Это была еще одна из Бебиных странностей: наряду с неожиданными ляпсусами она время от времени вдруг изрекала что-нибудь на языках, которые никогда не знала. Это всегда происходило неожиданно, ни с того ни с сего, как во сне, и Кукла и Пупа в таких случаях ее не «будили».

А мы? Мы идем дальше.

Рядом с небольшим городским фонтаном стояла девушка. Ее голова была повернута к фонтану, а вся тяжесть тела перенесена на одну ногу. Парню была видна ее гладкая кожа, розовое ушко, которое казалось ему свежим, как долька мандарина, локон медного цвета, зацепившийся за ушко и выглядевший как причудливая сережка. На девушке было простенькое цветастое платьице без рукавов. Платьице открывало полные плечи девушки, посыпанные ржавыми веснушками, крепкие бока и ноги с полными икрами.

Вокруг, в кронах старых платанов, листья которых от яркого солнца приобрели бледный серовато-зеленый цвет, копошились птицы. Парень обошел фонтан и оказался напротив девушки. Теперь ему было видно ее лицо. Личико у нее было с правильными чертами, полное, почти детское, глаза светло-зеленые, довольно широко расставленные. В вырезе платья виднелась полная грудь, а веснушки, как армия рыжих муравьев, устремлялись в затененное углубление между ее грудями. Девушка лизала мороженое в хрустящем вафельном рожке. Она обводила кончиком языка вокруг кромки рожка, словно делая небольшую канавку, потом аккуратно слизывала капельки растаявшего мороженого, стекавшие по внешней стороне рожка, потом языком подталкивала пенистую массу кверху, а потом полными розовыми губами всасывала верхушку… Девушка лизала мороженое так тщательно и сосредоточенно, как будто решала трудную математическую задачу. Время от времени она высвобождала правую ступню из летней туфли без задника и почесывала ею икру левой ноги. Потом правая ступня возвращалась в туфлю, левая высвобождалась и поглаживала икру правой ноги. При этом девушка ни на секунду не упускала из фокуса своего внимания мороженое. Как будто оно было только что пойманным маленьким зверьком. Она играла с мороженым, как кошка с мышкой.

Воздух был румян от заходящего солнца, в выцветших на солнце кронах стоящих вокруг деревьев копошились птицы, вода в фонтане прыскала смешными короткими струйками. Все как будто замерло от жары, которая медленно опускалась на землю, нигде не чувствовалось ни дуновения ветра, листья платанов словно окаменели. Тем не менее парню казалось, что он ощущает неуловимое движение воздуха. Девушка вдруг подняла взгляд и остановила его на парне. Ее раскосые светло-зеленые глаза встретились с его глазами. На губе девушки таял комочек мороженого. Парень вдруг страстно захотел оказаться этим комочком.

Кукла в высоту достигала почти метра восьмидесяти, стройная, с необыкновенно прямой спиной и легкой походкой — все вместе это создавало впечатление того, что она гораздо моложе, чем есть на самом деле. А еще лицо с правильными чертами и скулами, глаза неопределенного цвета, раскосые — такие обычно называют миндалевидными — и стыдливая улыбка. Эта улыбка тоже была необычной для ее возраста. У нее были широкие костлявые плечи, словно в молодости она много занималась плаванием, хотя все виды спорта, кроме ходьбы, Кукла презирала. Изяществу ее внешности способствовала и «униформа». Так Кукла называла свою повседневную одежду: узкую темную юбку, светлую шелковую блузку, чаще всего белого цвета, и элегантную шерстяную кофту на пуговицах, обычно серую. На шее она всегда носила ожерелье из настоящего жемчуга. Волосы у нее были темными, с заметной сединой, средней длины, на темени она скрепляла их небольшим простым гребнем. Единственной негармоничной частью ее тела были ступни. У нее был мужской сорок четвертый размер, и в молодости она с трудом находила для себя обувь, а потом начала просто-напросто покупать мужскую. Благодаря легкости походки этот недостаток был почти незаметен. Кукла, в отличие от многих своих сверстниц не боялась смерти. Она предчувствовала, что будет жить долго, тем более что все женщины у нее в роду жили не меньше ста лет. И еще кое-что: те, кто оказывался рядом с ней, бывало, чувствовали какое-то непонятное движение воздуха, что-то наподобие легкого прохладного ветерка.

Но история всегда стремится туда, куда сама решится, поэтому здесь нам, к сожалению, придется прервать рассказ о Кукле и рассказать нечто совсем другое. Кукла сидела за столиком в кафе отеля с мистером Шейком и Мевло.

— Объясните ему, — говорил в этот момент мистер Шейк, — что я готов взять на себя все финансовые расходы, то есть оплату дороги, размещение в отеле на время пребывания в Лос-Анджелесе и ускоренные курсы английского языка. Доктор Тополанек заверил меня, что предоставит господину Мевличке неоплачиваемый отпуск, разумеется, если господин все-таки не захочет остаться в Америке.

Кукла перевела все это Мевлудину.

— Спроси его, дорогая, что мне там делать? — сказал Мевло.

Мистер Шейк сначала обстоятельно объяснил смысл и важность своей индустрии препаратов и порошков, а потом сказал, что работа господина Мевлички заключалась бы в рекламировании его продукции. У него, мистера Шейка, есть целая команда специалистов по паблисити[32]. Они превратят господина Мевличку в суперзвезду видеороликов, плакатов, веб-страниц и других рекламных материалов.

— Скажи ему, дорогая, что фотографироваться я не буду ни за какие деньги, — ответил Мевло, но Кукла его перебила.

— А гонорар господина Мевлудина? — спросила она у мистера Шейка.

— Тысячу долларов за час съемок, — сказал мистер Шейк и добавил, — это очень высокая почасовая оплата. Надеюсь, вы это понимаете.

Кукла перевела все Мевлудину.

— Скажи ты ему, что не буду, — сказал Мевло.

— Три тысячи! — сказал доктор Шейк.

— Не нужно мне этого, дорогая, на что мне его доллары?! Ты только посмотри на него, дорогая, впился в меня, как клещ, прямо не отцепишь!

— Пять тысяч!

— Ты что, дорогой, глухой или тебе просто надо вымыть уши?! Нет, и точка!

Теперь Мевло напрямую обращался к мистеру Шейку, который взглядом просил Куклу о помощи. Кукла, разумеется, переводила совсем не то, что говорил Мевлудин.

— Он говорит, что побаивается такого предложения, — сказала она.

— Семь тысяч! — сказал мистер Шейк и почти сердито добавил, — скажите господину Мевличке, что одна работа влечет за собой другую. У меня есть связи в Голливуде. Я уверен, что человек с его внешними данными легко сможет сделать карьеру и в кино.

— Всё карьера да карьера! Не собираюсь я, дорогой, сниматься, не хватало, чтобы мои, в Боснии, меня потом увидели и начали надо мной смеяться, — уперся Мевло.

— Десять тысяч! — сказал теперь уже действительно сердито мистер Шейк. — Побойтесь бога, даже Наоми столько не получает!

— Какая еще Наоми? — переспросил Мевло.

— Наоми Кемпбелл, манекенщица, знаешь? — объяснила Кукла.

— Наоми, дорогой мой, меньше чем за сорок тысяч и с постели не поднимется, — сказал Мевлудин равнодушно.

— А откуда, прошу прощения, вам это известно?! — спросил взбешенный мистер Шейк.

— Так мне Вупи рассказывала!

— Какая Вупи? — спросила Кукла.

— Вупи Голдберг.

Звучало невероятно, хотя, действительно, это имя бросилось в глаза мистеру Шейку, когда он изучал список прославленных гостей «Гранд отеля N».

В этот момент к столику подошла молоденькая девушка в цветастом летнем платье и туфлях без задников, надетых на босу ногу. У девушки было лицо с мягкими чертами, усыпанное ржавыми веснушками, и пышные волосы цвета меди, которые веселыми кудряшками подрагивали на ее шее. Держа в руке вафельный рожок с мороженым, девушка села и, слегка расставив ноги, левой ступней потерла икру правой ноги.

— Моя дочка, Рози, — сказал недовольным тоном мистер Шейк. По его лицу было видно, что внутренняя армада его надежд медленно идет ко дну.

Девушка, глядя в основном не на присутствующих, а на мороженое, которое подтекало по стенкам рожка, переместила его из правой руки в левую, а правую подала сначала Кукле, потом Мевлудину. Капелька растаявшего мороженого соскользнула с рожка и упала на руку Мевлудина. Мевло оцепенел: он уставился на капельку, как на золотую монету, упавшую с небес прямо ему в руки, — потом аккуратно слизнул ее и заулыбался.

— Скажи ему… — сказал он спокойно, — что я согласен.

А потом заглянул в лицо мистеру Шейку и повторил:

— Ай эм ин. [33]

Мистер Шейк выхватил из кармана чековую книжку, подписал чек с впечатляющим авансом и вручил его Мевлудину. Правда, скорее он сделал это, чтобы произвести впечатление на Куклу, а не на упрямого молодого боснийца…

А мы? Мы пробиваем себе дорогу вперед.

После косметических процедур для лица Беба решила попробовать что-нибудь еще из богатой палитры возможностей спа-центра. Рекламная брошюра предлагала ванну с сеном луговых трав, ванну в кашке из овсяных хлопьев («Вот уж, наверное, отвратительно», — подумала Беба), ванну с морскими водорослями — и все это в сочетании с разными видами массажа… В конце концов Беба остановилась на «Сладких снах», которые включали в себя размокание в ванне с горячим шоколадом и массаж. Предварительно она, конечно, спросила у Пупы, можно ли все это записать на счет их апартаментов. Пупа не имела ничего против, и даже напротив.

— Да на здоровье, отмокай в свое удовольствие. Выйдешь как конфетка! — сказала она.

Молодая женщина в белом медицинском халате ввела Бебу в помещение, которое показалось ей декорацией к фильму. Комната была небольшой. В центре стояла медная ванна, выглядевшая как старинная. Стены покрывали шелковистые зеленоватые обои, на одной стене висела репродукция «Женщина с попугаем» Ренуара, а под ней на старинной жардиньерке стоял папоротник. «Ну и кич», — подумала Беба. И что только могло заставить дизайнера соединить зеленоватые обои, ванну, ее назначение и репродукцию на стене?!

Здесь, возможно, следует добавить, что присутствие образцов классической живописи в помещениях спа-центра было действительно более чем кричащим, и к этому приложил руку пан Тополанек. Доктор Тополанек считал, что ненавязчивое усвоение приятных знаний замедляет процесс старения так же, как и умеренные занятия гимнастикой, поэтому постарался буквально «одеть» спа-центр в репродукции известных художников в основном классического направления. Так, например, прямо напротив входа он поместил репродукцию «Источника юности» Лукаса Кранаха Старшего — картины, которая в символическом виде представляла желаемые результаты профессиональных усилий Тополанека.

Сейчас Беба, откинувшись на спину, сидела в ванне, наполненной горячим шоколадом. Из динамиков лилась та самая раздражающая музыка, которая якобы способствует релаксации. Взгляд Бебы был направлен на репродукцию на стене. И вот интересно: живой папоротник на жардиньерке выглядел имитацией папоротника в левом углу полотна Ренуара. Бебе показалось, что и обои перекликаются с зеленовато-голубоватым тоном обоев у Ренуара. А золотистая клетка, благодаря буйной фантазии дизайнера отеля, в реальности воплотилась в медную ванну! У молодой женщины в роскошном черном платье с длинной красной лентой позади были темные волосы и простодушное девичье лицо. Женщина держала на пальце правой руки попугайчика, а левой кормила его. Вся фигура женщины была сосредоточена на попугайчике, и Бебе казалось, что она совершенно околдована птицей.

Пока Беба рассматривала картину, ей неожиданно пришло в голову одно слово из детства, которое она ненавидела больше всего, — «пипка»! У мальчиков была пиписька, а у девочек — пипка. И, может быть, все было бы в порядке, если бы Беба, девочкой, не провела некоторое время в селе у дальней родственницы, которая держала у себя в саду кур. «Пи-пи-пи!» — подзывала родственница своих курочек, когда хотела их покормить. Однажды она зарезала на обед петушка, и у них был супчик и мяско. «Петушок» и «пипка»… Как же ей раньше не пришло это в голову?! То, что вся сексуальная деятельность в мужском воображении связана с орнитологией! В мужском сексуальном воображении женщинам полагалось входить в сношения с птицами разных размеров. Начиная с Зевса, который навалился на Леду в виде лебедя, и так далее. А лебедь, этот недвусмысленный компаньон женщины, в XVII, XVIII и XIX веках превратился в более скромного и меньшего по размерам спутника — в попугая!

Теперь в Бебиной голове, отуманенной сладким запахом шоколада, завертелось настоящее слайд-шоу. Та, знаменитая картина Тьеполо, с обнаженной красавицей и попугаем. У красавицы изумительная кожа, которая словно объединяет в себе цвет молока, перламутра и крови. На шее молодой женщины жемчужное ожерелье. Ожерелье надето очень высоко, почти под самым подбородком, так что больше похоже не на ожерелье, а на драгоценную уздечку. В волосы вплетена роза. Бретелька сползла с плеча, и поэтому обнажилась одна грудь. Молодая женщина держит попугая медно-красного цвета. Большой, как курица, попугай вцепился когтями в руки женщины, а его острый клюв находится в опасной близости от ее отливающей перламутром груди с розовым соском.

А этот голландец, Квирин Брекеленкам, из XVII века?! На заднем плане картины за столом сидит молоденький юноша с лютней, полностью погруженный в свою игру, а перед ним, на переднем плане, изображена молодая женщина с попугаем на пальце. Женщина сидит прямая как струна, ее левая рука свободно лежит на колене, закрытом длинным белым фартуком, в правой руке попугай. Попугай коготками схватился за палец женщины, он смотрит на нее, а она на играющего на лютне юношу. Внизу, на полу возле ног женщины, стоит кувшин. Остается непонятным, сидит ли женщина в таком напряжении из-за попугая на ее пальце, или из-за музыки, которую она слушает, или из-за молоденького исполнителя?

А Курбе?! И его картина со сладострастным обнаженным женским телом на смятой постели? Ноги женщины слегка раздвинуты, ее роскошно буйные темные волосы раскинуты по постели. Женщина в забытьи, она без сил, кажется, что страстный любовник едва покинул ее комнату. В глубине стоит этажерка для попугая, с поилкой наверху и поперечными рейками сбоку. Пока женщина лежит, попугай со сторожевой башни — этажерки — слетел на руку своей властительницы. Попугай, похоже, находится в состоянии полного экстаза, он широко раскрыл крылья. И снова загадка… Может быть, любовника здесь вовсе не было, может быть, попугай и есть тот идеальный любовник, летающий пенис, вспомогательное средство мужского художественного воображения, который удовлетворил женщину и теперь, довольный, расправил крылья?

На картине Делакруа нагая красавица полулежит на софе, хотя кажется, что она сидит на размотанных рулонах шелка. Попугай мог бы остаться и незамеченным, если бы рука женщины, да и ее мечтательное лицо с полуопущенными веками, не были устремлены вниз, к подножию софы, к попугаю, который пристроился в темной тени. Нагая женщина, несомненно, играет с попугаем, кажется, что она намеревается погладить перышки хохолка на его голове. И снова остается неясным: игрушка ли попугай, живой вибратор, замена любовника или сам любовник? Или же женщина играет со своим собственным половым органом, который воплотился в попугае?

А знаменитая «Женщина с попугаем» Мане, написанная в тот же год, что и картина Курбе?! Женщина с головы до пят скрыта почти по-монашески аскетичным платьем персикового цвета. На высокой подставке сидит ее компаньон, серый попугай. Попугай опустил голову, он кажется подавленным. Женщина держит в руке букетик цветов, который она то ли уже немного отстранила от лица, то ли только подносит к нему. Взгляд ее направлен прямо на зрителя. На подножии подставки для попугая лежит большой, наполовину очищенный апельсин — единственная на всей картине сладострастная деталь. Кто этот попугай с картины? Серый фрустрированный половой орган женщины или ее неудовлетворенный дружок, чьим соперником является тот попугай в состоянии экстаза с картины Курбе? Или же два художника — Мане и Курбе — посылают друг другу зашифрованные послания о длине собственных пенисов?

А взять Марселя Дюшана, который на одной из своих картин нарисовал женщину в белых гольфах, как и Курбе?! У женщины раздвинуты ноги, но Дюшан в отличие от Курбе недвусмысленно помещает попугая у самого входа в вагину женщины.

И Фрида Кало использовала попугаев! На одной картине зеленый попугай сидит у нее на плече, как у пирата, на другой она изображает себя с четырьмя попугаями, по одному на обоих плечах и еще два на коленях, она обнимает их руками. При этом в одной руке у нее сигарета.

А Рене Магритт?! Одно из его полотен — это портрет молодой женщины с медно-рыжими распущенными волосами. Женщина одета в платье с воротником из роскошного белого кружева. Кружева и на манжетах рукавов — они похожи на раструбы перчаток. Женщина стоит возле дерева, на котором сидят птицы. Одна птица особенно впечатляет: у нее пышный оттопыренный рыжий хохолок и длинный тонкий клюв. Женщина двумя руками держит еще одну птицу и ест ее, как зрелый плод инжира. Видны темно-красные внутренности птицы, сердце, печенка, но как ни странно — нигде ни капли крови! Кружевной воротник и кружево на манжетах остались ослепительно-белыми. На лице женщины сладострастное выражение, и картина имеет недвусмысленное название «Наслаждение».

Пипки… Да, женщины и их завороженность птицами. За исключением андрогинной Фриды Кало, женщины, которая на холсте выглядит как настоящий мужчина, с усами и сигаретой, все остальные авторы, участвующие в происходящей на картинах замаскированной эротико-ор-нитологической оргии, — мужчины… А если бы спросили женщин, то у них самой любимой птицей, безусловно, оказался бы не попугай, а Супермен! It's a bird! It's a plane![34]

От вертевшегося в голове слайд-шоу и запаха шоколада Беба почувствовала легкую слабость. Поэтому она вылезла из ванны и отправилась искать душ. Проходя мимо зеркала, Беба взглянула на свое отражение и остолбенела. Она была похожа на гигантскую шоколадную сову.

— Мадам, а массаж?! — воскликнула у нее за спиной женщина в белом халате.

— Массаж оставим на следующий раз, — сказала Беба и встала под душ. Вместо того чтобы поднять настроение, ванна произвела на нее совершенно противоположное действие. Бебе казалось, что она выбралась из какого-то омута, который высосал из нее всю энергию.

Спеша рассказать Пупе, как выглядела эта дурацкая «конфетница», Беба на выходе чуть не столкнулась с мистером Шейком. Увидев антипатичную даму, распространявшую вокруг себя неаппетитный сладковатый запах, мистер Шейк помрачнел.

— Have a nice lay[35], — сказала Беба любезно. Мистер Шейк ничего не ответил, захлопал глазами и поспешил туда, куда направлялся.

«Боже, ну что за невоспитанный тип!» — подумала Беба. Ведь Беба, зная, что мистер Шейк с Куклой договорились сегодня после обеда играть в гольф, просто-напросто пожелала ему приятного дня[36].

А мы? Мы спешим вперед.

Да, в человеке проснулся необузданный аппетит к жизни. С тех пор как стало известно, что его не ждет другая жизнь на небе, что критерии получения визы в ад или в рай пошатнулись и что реинкарнация в кабана или крысу — это вовсе не выигрыш в лотерею, человек решил задержаться тут, где он есть, сколько сможет или, говоря другими словами, решил жевать жвачку своей жизни как можно дольше и при этом еще развлекаться выдуванием из нее пузырей. Если верить статистике, разница действительно впечатляющая: в начале XX века средняя продолжительность жизни колебалась в районе сорока пяти лет, в середине века она увеличилась до шестидесяти шести, а сейчас, в самом начале XXI века, средний возраст достиг прекрасного показателя — семьдесят шесть лет. За период всего в сто лет люди продлили свой срок почти на пятьдесят процентов. Правда, этот статистический бум отмечен только в относительно спокойных и богатых районах мира. Ведь в Африке люди сегодня умирают как мухи и, вероятно, гораздо быстрее и проще, чем когда бы то ни было раньше.

Доктор Тополанек в одиночестве сидел в конференц-зале отеля и размышлял. На экране мерцала, перенесенная на него проектором, фотография Иосифа Виссарионовича Сталина. Сегодня доктор Тополанек собирался кое-что рассказать о коммунистической идее долговечности, но рассказывать оказалось некому. Конференц-зал был пуст.

Да, коммунисты были мастерами своего дела. Новый коммунистический человек должен был жить долго, в коллективе, в труде, благодаря силе собственной воли, а не генетическому наследию. Потому что наследие, в том числе и генетическое, не признавалось. Болезни, депрессии, самоубийства, физическая слабость — все это выдумки буржуазии, пораженцев и дезертиров трудового фронта. Вера в лучшее, гибридное завтра проникала во все поры коммунистического общества. Мичурин и Лысенко заботились о том, чтобы продукты, которыми в один прекрасный день будут питаться коммунистические массы, были лучше по качеству и больше по размеру. Позже их высмеяли. А сегодня все жрут огромные вонючие ягоды клубники, накачанные газом, и почему-то никто больше не смеется и не задает вопросов. Не говоря уже о белых голландских баклажанах, которые словно выросли в огороде у Мичурина! При коммунистах жил прославленный кавказец Николай Чапковский, он дожил до ста сорока шести лет. Столетние старики и старухи в те времена появлялись в невероятных количествах, как грибы после дождя, в основном на Кавказе, поддерживая своим долголетием идею, что их земляк, Сталин, будет жить очень долго — будет жить вечно. Но он не жил ни долго, ни вечно. Александр Богомолец, автор книги «Продление жизни», изобрел знаменитую сыворотку, которая названа его именем. Сыворотка плюс регулярные переливания крови были его рецептом омоложения. Его позже тоже высмеяли, назвав эти идеи «мегаломанскими коммунистическими химерами». Сегодня клиники полной трансфузии крови возникают повсюду, причем процедуру замены крови могут позволить себе только люди с толстыми кошельками. Да и сыворотки, несколько усовершенствованные, входят в ежедневное меню тех, кто в состоянии себе их позволить. «Геровитал», крем из плаценты, могли выдумать только в условиях коммунизма, где аборт был самым популярным средством контрацепции, и здесь следует отдать должное румынке Ане Аслан. Действительно ли ее крем был из плаценты или нет, неизвестно, но Шарль де Голль, Пабло Пикассо, Конрад Аденауэр, Сальвадор Дали, Чарли Чаплин, Джон Ф. Кеннеди, Омар Шариф и многие другие совершали паломничества к Ане Аслан, и при этом коммунизм им нисколько не мешал. Смерть, бессмертие и долгожительство всегда были для человечества навязчивой идеей. На этом поле всегда шли бои, здесь и сейчас идут бои, именно это всегда было самым важным. Огромная армия — медицина, фармацевтика, косметика — обслуживает другую армию, которая поставила своей целью жить как можно дольше и выглядеть как можно лучше. И те, и другие тесно связаны, как донор какого-нибудь органа, и тот, кому он достанется.

С «теорией Тополанека» все было в порядке. Теории, как и всегда, мешала только дерзкая, непослушная и непредсказуемая практика жизни. Кроме оскорбительно пустого зала, практика жизни сейчас проявила себя и в виде возникшей в дверях нежданной посетительницы: высокой испуганной старой дамы, в большей степени жестами, чем словами требовавшей, чтобы доктор Тополанек немедленно отправился вслед за ней на площадку для гольфа! Доктор Тополанек выключил проектор, подхватил свою сумку «скорой помощи», которую всегда держал под рукой, и последовал за взволнованной дамой.

А мы? Мы тоже поспешим за ними.

По дороге к полю для гольфа мистер Шейк оживленно объяснял Кукле смысл своего существования. Он производил такое же впечатление, как и выдвижной ящичек старинного дамского туалетного столика, из которого, когда его выдвинешь, вылетает облачко пудры. Мистер Шейк пылил и давился собственными словами. Кукле было его жалко, как и всех других, кто единственную причину своего существования видит в работе. Этот сопящий мужчина, этот человек-машина, производящий слова, движения и жесты, был даже симпатичен Кукле до того момента, пока разговор не зашел о Рози, дочери мистера Шейка.

— Рози, к сожалению, инкомпатибильна.

— В каком смысле «инкомпатибильна»? — переспросила Кукла.

— Мы обязаны постараться стать существами лучшими и более совершенными, чем те, какими нас создал Бог, не так ли? — сказал мистер Шейк.

— Я не вижу, чего не хватает вашей дочери, — сказала Кукла.

— К сожалению, дело не в том, что ей чего-то не хватает, наоборот, ее слишком много.

— Она просто молодая и крепкая, плотная.

— Но эта плотность в будущем может стать причиной ее несчастья. К сожалению, мы живем в такое время, когда даже небольшой перевес может повлиять на траекторию нашей жизни.

Нельзя было сказать, что мистер Шейк не заботится о своей дочери. Однако это была забота о продукте, ведь Рози, по мнению мистера Шейка, хотя он, конечно же, никогда не признался бы в этом, была своего рода бракованным продуктом.

— А ваша жена?

— Моя покойная жена. Она была само совершенство. Как вы, — сказал доктор Шейк.

Она была само совершенство до той поры, пока не испортилась. Разумеется, мистер Шейк не употребил это выражение, «испортилась», он сказал «заболела», но подумал он именно «испортилась». Механизм перестал работать как положено, и мистер Шейк делал все, что в его силах, чтобы этот механизм исправить. Но, к сожалению, ничего не получилось.

— Странно, — сказал мистер Шейк.

— Что — странно?

— Рядом с вами я чувствую себя приятно, как под вентилятором, — сказал он и добавил, — разумеется, при условии, что речь идет о жарком летнем дне.

Мистер Шейк необычайно оживился, когда они добрались до площадки для гольфа, несомненно, роль учителя льстила его самолюбию. Кукла о гольфе не имела никакого понятия, и мистер Шейк старательно объяснял ей правила игры. То, что всегда казалось Кукле бессмысленным — эти прогулки по полю, поросшему выстриженной травой, с клюшкой в руках и с единственной целью загнать в лунку мячик, — оказывается, все-таки имело некоторый смысл. Этот смысл Кукла обнаружила в пребывании на свежем воздухе.

Они были совершенно негармоничной парой. Высокая костлявая дама с большими ступнями и клюшкой для гольфа в руке шагала по залитому солнцем зеленому живому ковру, как настоящий богатырь, только женского пола. Ее партнер, невысокий сопящий мужчина, оживленно сновал по травянистому полю, напоминая газонокосилку. Кукла наблюдала за ним: он что-то говорил, замахивался клюшкой, жестикулировал, демонстрировал ей движения, требовал, чтобы она эти движения повторяла, размахивал руками и энергично бил клюшкой по мячику.

В то время как мистер Шейк самозабвенно обдумывал мысль о необходимости превратить все инкомпатибильные тела в компатибильные, Кукла всегда думала о том, что в этом мире слишком много шума, и развлекалась, воображая как было бы прекрасно, если бы она обладала возможностью контролировать шум: например, выключать звук у болтливых людей, словно это радиоприемники, надевать на резкие звуки заглушки, усиливать звучание пения птиц и уменьшать силу звука сирен «Скорой помощи»… Ожидая зеленый свет на переходе, она мечтала о том, как было бы хорошо сейчас остановить все движение и спокойно перейти улицу. Это были детские фантазии, «daydreaming»[37], ее красные огоньки с надписью «выход». Иногда эти дневные сны были настолько сильны, что казались Кукле реальностью. Когда она была девочкой, вокруг нее, благодаря силе ее воображения, время от времени даже происходило кое-что необычное: то что-то сдвинется с места, то заскрипит, то упадет на пол. Со временем она научилась ходить по свету осторожно, как по яйцам, тихо и молчаливо, как тень, в сопровождении неизвестно откуда дующих потоков воздуха.

«Давайте, — призывал ее своими движениями мистер Шейк, — ударьте по мячику». Кукле показалось, что он гораздо дальше от нее, чем был на самом деле. «Прошу вас, давайте», — жестикулировал мужчина на зеленой линии горизонта, и Кукла в конце концов замахнулась клюшкой, ударила по мячику, мячик завертелся в воздухе и полетел. Мужчина подпрыгнул от радости — «Браво, великолепно!» — и показал Кукле сжатый кулак с оттопыренным вверх большим пальцем, хваля ее за прекрасный удар. Мячик на миг словно замер в воздухе, а может быть, Кукле это только показалось, а потом со всей силы рванул вперед и влетел в широко раскрытый рот мужчины! Мужчина повалился на траву как подкошенный.

Когда Кукла дошагала до него, мистер Шейк неподвижно лежал на траве. Мячик вытек из его рта, как слюна, и теперь мирно покоился возле головы как миниатюрный надгробный памятник. Смерть мистера Шейка пряталась в безобидном мячике для гольфа.

Кукла помчалась в отель искать доктора Тополанека. С ним она вернулась на место, где лежало тело мистера Шейка. Кукле показалось, что пока их не было, тело несколько уменьшилось. За те десять минут, которые потребовались, чтобы найти и привести доктора Тополанека, тело мистера Шейка сжалось — и если действительно существует душа, которая после смерти отделяется от тела, то душа мистера Шейка весила около десяти мячиков для гольфа.

— Инфаркт! — констатировал доктор Тополанек.

А потом, поправив рукой волосы, которые словно растрепало невидимым феном, обернулся к Кукле и добавил:

— Надеюсь, что это неприятное событие в будущем не отвратит вас от игры? Гольф — прекрасный вид спорта.

А мы? Мы не мешкая идем дальше.

Однако на этот раз жизнь и в скорости, и в легкости обогнала историю. Вот как было дело.

Перед путешествием Беба сняла со счета всю свою пенсию, небольшие сбережения и все это поменяла на евро. В банке ей дали купюру в пятьсот евро и еще несколько более мелких. Беба взяла пятьсотевровую бумажку без колебаний. А откуда ей было знать, какие трудности возникнут у нее в стране, входящей в Европейский союз, при попытке разменять эту проклятую купюру?

Портье посоветовал ей обратиться в обменный пункт отеля, из обменного пункта ее послали в местные банки. Она обошла два или три банка, ответ везде был один: а почему бы вам не разменять деньги в филиале своего банка?

— Но мой банк в Загребе!

— Так почему же вы не разменяли в Загребе?

— Но мне именно там и дали эту купюру.

— А почему бы вам не воспользоваться кредитной карточкой?

— У меня ее нет.

— Как это так — путешествуете без кредитной карточки?

— Разве каждый человек обязан иметь кредитную карточку?!

— Хорошо, что вы нам это сказали, мы, может, и разменяли бы вам деньги, но только по предъявлении кредитной карточки.

— У меня есть загранпаспорт.

— Паспорт больше не считается достоверным документом. Сами знаете, как сейчас обстоит дело с паспортами. В наше время кто угодно может за сотню евро купить любой паспорт у мошенников!

— Так что же мне делать?

— Попробуйте в обменном пункте.

Беба попробовала в обменных пунктах. Там ей сказали, что у купюр в пятьсот евро плохая репутация.

— Почему?!

— Появились фальшивые.

— Разве у вас нет аппаратов, которыми проверяют?

— Есть, но они бессильны против северокорейских фальсификатов.

Беба хотела спросить, какое отношение к Северной Корее имеет она, но передумала. Ясно, что это тоже бессмысленно.

А началось все с того, что Беба захотела купить краску для волос, чтобы скрыть седые волосы, блеснувшие в зеркале спа-центра после вымачивания в шоколаде. Ясное дело, просить о такой мелочи Пупу ей было просто неловко. Кроме того, Бебе хотелось иметь в кармане немного собственных денег на мелкие радости: на кофе, сок или краску для волос.

Как бы то ни было, Беба вернулась в отель, так и не сделав дело, и скорее случайно, чем умышленно, оказалась прямо в казино. На входе ее захлестнул гул людских голосов, смешанный с металлическим позвякиванием рулетки, да так, что Бебе показалось, будто она попала в обезьянник. Но постольку поскольку Беба считала себя человеком, которому ничто человеческое не чуждо, она остановилась возле первого же стола с рулеткой, сразу возле входа, чтобы посмотреть, как в действительности выглядит то, что до этого она видела только в кино.

Игроки клали на стол главным образом купюры по пятьдесят евро. Правда, некоторые выкладывали и по сто. Крупье собирал деньги со стола и вставлял их в отверстие, где купюры с молниеносной быстротой исчезали. После этого он раздавал игрокам разноцветные круглые пластмассовые фишки, и игроки ставили эти фишки на разные номера. Потом крупье запускал в движение рулетку с шариком, предварительно произнеся что-то по-французски и проведя рукой над столом, словно счишая невидимые крошки. Это означало, что никто больше не может ставить фишки на номера или менять их место. Рулетка постепенно замедляла свой ход, и шарик в конце концов замирал в одном из металлических углублений, над которым стоял тот или иной номер.

Бебе все это понравилось, и она подумала, почему бы ей не попытать счастья, а заодно не разменять злосчастную купюру в пятьсот евро? По другую сторону стола сидел тот самый мрачный русский хам с распатланными волосами, который тогда, в спа-центре, так грязно пошутил в ее адрес. В руке у него был бокал, зубами он перекатывал с места на место кубинскую сигару. Бебе, которая стояла в стороне, было неловко привлекать общее внимание, и она скромно шепнула крупье, что хотела бы купить фишек на пятьдесят евро, а сдачу просит вернуть ей наличными. И положила купюру на стол. Крупье кивнул головой, взял деньги, сунул их в отверстие, и купюра молниеносно исчезла. В отличие от других игроков, которые получили целые горки фишек, Бебе, к ее большому разочарованию, выдали только одну. Она поставила ее на номер «32». Это было первое, что пришло ей в голову, — ничего особенного, просто номер ее подъезда в огромном доме, где она жила. И когда Беба думала, что крупье сейчас вернет ей сдачу, он запустил рулетку, сказал что-то по-французски и провел рукой над столом. Шарик крутился и крутился, а потом остановился на номере «32». Теперь вместо круглой фишки Беба получила пачку прямоугольных пластмассовых карточек, тоже веселеньких расцветок. Люди, наблюдавшие за игрой, делали какие-то комментарии, но Бебе было плохо слышно, что именно они говорили. От плескавшегося вокруг нее шума у Бебы перед глазами стоял легкий туман. С ее слухом словно что-то произошло: звуки доносились как сквозь вату. Беба внимательно следила за руками крупье в надежде получить сдачу. Она снова шепнула ему, что просит вернуть сдачу наличными, и крупье снова кивнул ей, а потом она снова поставила свои разноцветные карточки на номер «32». Другое число она в этой ситуации просто не могла вспомнить, а кроме того «32» было у нее прямо под носом. И снова она не успела ни подумать, ни обратиться к крупье, как он провел рукой над столом, словно счищая невидимые крошки, и произнес что-то по-французски. Шарик закрутился в рулетке, а когда рулетка остановилась, он снова оказался в углублении с номером «32». Беба уже совершенно оглохла от шума и гама и опять ничего не поняла. Теперь крупье вручил ей еще большую пачку разноцветных карточек. Беба поспешила забрать свои карточки еще до того, как они снова окажутся на столе, и теперь уже громко сказала крупье, чтобы он вернул ей четыреста пятьдесят евро. Крупье ответил, что деньги она может получить в кассе. «Могли бы сразу так и сказать», — проворчала Беба и, сжимая в руках карточки, попыталась в этой суматохе найти кассу, но на полпути ее остановил какой-то господин с подносом, на котором стояла бутылка шампанского. Господин настойчиво старался вручить ей шампанское, Беба же сказала, что она его не заказывала. «Они здесь только и смотрят, как бы вытянуть из тебя деньги», — подумала Беба и спросила у господина, где касса. Господин оказался крайне любезным и проводил ее. Дама в кассе попросила у Бебы пестрые карточки, после чего показала ей несколько пачек купюр.

В ответ Беба попросила свои четыреста пятьдесят евро.

— Вы хотите, чтобы остальное мы положили на ваш счет? — поинтересовалась дама в кассе.

— Но мой счет в Загребе, — сказала Беба.

— Мы можем перевести деньги на любой ваш счет, какой захотите, — сказала дама.

Беба испугалась, что опять останется без денег на кофе и сок, и сказала, что предпочла бы наличные.

— В таком случае, мадам, я рекомендовала бы вам положить деньги на хранение в сейф отеля, — любезно сказала дама в кассе.

— Делайте, что хотите, — сказала Беба, — но только я прошу вас, дайте мне мои четыреста пятьдесят евро.

Тогда господин, который все еще стоял рядом и держал бутылку шампанского на подносе, что-то сказал даме в кассе, и дама протянула Бебе бланк с цифрами, который Беба должна была подписать, показав свой паспорт. Беба в конце концов получив от дамы сумму в четыреста пятьдесят евро, вздохнула с облегчением. Господин сунул ей бутылку шампанского и пожал руку, что выглядело довольно странно.

Бебе все время казалось, что что-то с ней не так. У нее были заложены уши, как будто она только что сошла с трапа самолета. И чувство равновесия тоже было нарушено — ее пошатывало, как пьяную. Более того, ей казалось, что в любой момент она может упасть. И только у нее начало темнеть в глазах, как рядом с ней возник Арнош Козени и подхватил ее под руку.

— Давайте присядем. Сюда, пожалуйста, в ресторан. Вы побелели как мел! С вами все в порядке?

— Все в рядке, не неспокойтесь, — сказала Беба.

Арнош подозвал официанта и заказал два французских коньяка, которые официант принес молниеносно.

— Опрокиньте весь коньяк сразу, вам станет лучше, — распорядился Арнош.

И Беба опрокинула, и ей действительно стало лучше. По крайней мере, у нее снова прорезался слух.

— Ну, поздравляю от всего сердца! — сказал Арнош, поднял свой бокал и коснулся им Бебиного.

— С чем? — спросила Беба.

— Как с чем?! Сколько вы сорвали, признавайтесь!

— Я не понимаю, о чем вы.

— Так все только и говорят, что вы раскололи казино на полмиллиона евро и пустили по миру этого русского.

— Какого русского?

— Русского, его называют Котик, это здешний мачо и мафиози.

Беба снова почувствовала страшную слабость.

— Это правда, что вы ворите?

— Вы очень богатая дама, дорогая моя, — сказал Арнош.

— Я?! Рогатая?!

— Посмотрите в сумочке, надеюсь, вам назвали точную цифру?

Беба открыла сумочку, достала бумагу и показала Арношу. На бумаге стояла печать казино, какие-то подписи, в частности и Бебина.

— Ну да, — сказал Арнош, — так я и думал, немного больше, чем полмиллиона. Ровно шестьсот двенадцать тысяч пятьсот евро, и без вычета налогов.

— Как это послучилось? — спросила Беба таким тоном, как будто произошло несчастье.

— Не знаю. За все время, что я болтаюсь рядом с этим казино, я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь так быстро, эффективно да еще таким примитивным способом взял такие деньги. Вы разве не заметили, что они все просто обезумели?

— Из-за чего обеззубели!

— Деточка, дорогая, да вы же в полном шоке, вы даже не понимаете, что говорите, — сочувственно сказал Арнош и вернул Бебе бумагу. — Уберите подальше. И помните латинское изречение «Dantur opes nisi divitibus»[38]?  Давайте-ка, я провожу вас до вашего номера, а то вы едва стоите на ногах.

Беба, совершенно ослабевшая, оперлась об Арноша. Она была благодарна, что он с ней рядом. Обо всем этом она подумает завтра, утро вечером мудренее.

Здесь, может быть, следует сказать, что, кроме странной особенности в минуты волнения неправильно произносить слова, Беба иногда еще произносила и серии цифр. Всего этого она, разумеется, не осознавала. Вот, например, у Бебы в свое время была недолгая любовная связь с одним типом, и он ее как-то из-за чего-то ударил. Вместо того чтобы ответить ему тем же, или расплакаться, или что-то сказать, Беба в состоянии полного шока выпалила серию номеров. Тип был хамом и бездельником, но ему хватило юмора записать эти цифры, купить на следующий день лотерейную карточку, вписать их в нее, и, надо же, он выиграл внушительную сумму, о чем Бебе, разумеется, и не заикнулся. С того момента их связь решительно устремилась к финалу, потому что тип то и дело давал ей пощечины, запугивал, оскорблял в надежде, что Беба снова ответит какой-нибудь выигрышной комбинацией. Беба вскоре выгнала его из дома, но тип не оставлял ее в покое до тех пор, пока Беба не закрутила роман, опять непродолжительный, с одним полицейским.

А мы? Мы на всех парах несемся вперед.

Кто знает, кто или что выкраивает наши биографии. Жизни могут быть такими и сякими, но жизнь Куклы походила на плохой кинофильм. Причем на очень плохой кинофильм. Возможно, будущее Куклы и выбор ею партнеров предопределил один инцидент, случившийся очень давно, когда Кукла была совсем юной девушкой. А произошло тогда нечто комичное, или трагичное, или банальное: оценки такого рода ситуаций зависят от того, кто их выносит — участник или наблюдатель. Короче говоря, при первом сексуальном контакте с юношей, столь же неискушенным, как и она сама, Кукла на опыте познакомилась с тем, что медики называют «вагинальным спазмом». Куклу, которая позднее кое-что об этом узнала, не мог утешить тот факт, что явление это вовсе не такое диковинное или редкое, как считается. Кроме того, дело происходило в те времена, когда диковиной и редкостью были психотерапевты и сексопатологи. Как бы то ни было, Кукла вытеснила этот эпизод в глубины своего подсознания и просто-напросто о нем забыла. Однако эпизод не забыл Куклу и продолжал подкапываться под Куклину судьбу и вмешиваться в нее. Дело усугублялось тем, что Кукла вышла замуж за того беднягу, их связывал стыд из-за неприятного инцидента, но после свадьбы оказалось, что у парня лейкемия, и Кукла очень быстро стала вдовой. Причем очень молодой вдовой.

Кукла окончила университет, английский язык и литература, пошла работать преподавателем в среднюю школу и застряла в этой школе на всю свою трудовую жизнь, до самой пенсии. Второй Куклин муж, довольно известный политик, был лет на пятнадцать старше ее, и получилось так, что практически сразу после свадьбы его разбил инсульт, и следующий десяток лет Кукла провела, ухаживая за мужем, который превратился в требовательное домашнее растение. Причем очень требовательное.

После смерти второго мужа Кукла вышла замуж в третий раз, теперь уже сразу за инвалида, известного писателя, который после неудачного падения с лестницы остался навсегда прикованным к коляске. Писатель был на несколько лет старше Куклы, и она в возрасте шестидесяти лет осталась вдовой в третий раз.

Кукла была тихой и скромной, вокруг нее распространялась атмосфера покоя, она никогда не рассказывала о себе и никогда ни на что не жаловалась, поэтому у людей не возникало никаких причин не любить ее. Детей у нее не было. Имелись, правда, дети второго и третьего мужей от их предыдущих браков, но дети эти выросли, жили своей жизнью и особо тесных связей с Куклой не поддерживали.

Хотя сама Кукла никогда в этом бы не призналась, мужья служили ей щитом: в качестве законной жены она имела веское доказательство того, что с ней все в полном порядке. Сама она тоже служила щитом своим мужьям, хотя, услышав такое, поклялась бы, что это не так: быть женатым на такой женщине, как она, было более чем веским доказательством того, что с тобой все в полном порядке. Если бы Кукла захотела, она могла бы выйти замуж еще хоть пятьдесят раз, ее достоинства имели хорошую цену на рынке тех представлений, которые мы передаем о себе другим людям. Она была женой-совершенством, женой-ширмой. Она сама соглашалась на такую свою роль, у нее не было требований, она ничем не привлекала внимания. Она была женственной, но не вызывающей, открытой до определенной границы, любезной, однако не назойливой. И что важнее всего, даже несмотря на свой слишком высокий рост, Кукла выглядела хрупкой и немедленно вызывала в мужчинах рефлекс защитника. Но потом, может быть, из-за этого роста, выше среднего, и того факта, что в защитники она выбирала себе инвалидов, эти отношения быстро менялись, и мужчины начинали воспринимать Куклу как свою защитницу, медсестру, маму, амазонку, суррогатную жену и все, что угодно. Причем в одном флаконе.

Что же касается Куклы, она все это для себя отрегулировала следующим образом: ей выпала судьба, основанная на «черном юморе», и она делала все, чтобы этот «юмор» никогда не выплыл на поверхность. Она похоронила трех мужей и осталась невинной, почти в буквальном смысле этого слова. Себя она мучила, осуждала, воспринимала как «могильщика». Ей казалось, что все, к чему она прикасается, превращается в камень или становится мертвым. Под ее рукой даже цветы на балконе не всходили! Она была уверена, что от ее взгляда сохнут кактусы на подоконнике. Куклу почему-то особенно задевали эти кактусы на подоконнике…

А потом в один прекрасный день возник молодой человек. Он писал докторскую диссертацию о Куклином муже, писателе Бояне Коваче. Его интересовали многие детали, жизнь этого «загадочного» человека будоражила его творческое воображение. Больше всего он хотел знать, а не осталось ли чего-нибудь в творческом наследии «великого писателя»? Его преследовала идея о недосказанности, на которой, по его мнению, базировался весь опус Ковача, тем более что именно об этом, о недосказанности как главном элементе структуры романа, он и писал свою диссертацию. «Ковач — это Мона Лиза хорватской литературы, — утверждал молодой человек, — загадочная улыбка его прозы — вот ключ к прочтению его произведений».

Ковач не оставил после себя ровным счетом ничего — Кукла знала это лучше всех. В последние годы он не писал, прежде всего из-за болезни. Жили они на ее зарплату и его мизерные гонорары за переиздания. Вряд ли он смог бы хоть что-нибудь написать, потому что к его инвалидности со временем добавился диабет, а потом и Альцгеймер… «Неужели возможно, чтобы после него ничего не осталось?» — спросил молодой человек. «Напротив, осталось… и даже немало», — сказала Кукла. «Я могу вам помочь разобрать его архив», — любезно предложил молодой человек. «Материала очень много, в последние годы Ковач из-за артрита не мог писать, он диктовал, а я все вносила в компьютер, — сказала Кукла. — Я была его машинисткой, мы работали по десять часов в день, особенно под конец, потому что Ковач старался успеть закончить… этот роман», — добавила она. «Какой роман?! Могу ли я на него взглянуть?» — «Разумеется, только не сейчас, потребуется время, чтобы привести рукопись в порядок…» — «Можете ли вы сказать хотя бы, как называется роман?» — «О, да, — сказала Кукла, — „Роза пустыни“, это рабочее название». — «„Роза пустыни“, хм, необычное название, женское, больше подходит для дешевого душераздирающего любовного романа, чем для Ковача», — заметил молодой человек.

Вот так Кукла начала писать… Позже ей пришло в голову, что в творческом наследии Ковача можно найти еще много чего, например, короткий любовный роман или необычный роман-эссе: он написал его давно, предугадав события, которые еще только должны были произойти. Да, Кукла понимала, что право Ковача на вторую жизнь в ее руках, что зависит оно только от нее, от Куклы.

Но тогда, когда появился молодой человек, на уме у Куклы было лишь одно: как можно дольше задержать на себе его внимание. И это ей удалось, правда, лишь на некоторое время, но и на том спасибо. Молодой человек был умен, он защитил докторскую, не дожидаясь возможности перелистать последний роман своего любимого писателя, а вскоре получил какой-то грант, отправился в Америку, и там его следы затерялись.

Учитывая то, что жизнь Куклы и без того была похожа на очень плохой фильм, по крайней мере, так думала сама Кукла, можно было надеяться, что такой фильм выдержит еще одну дополнительную деталь: Кукла навсегда запомнила внимание к себе со стороны молодого человека. Внимание молодого человека было подобно росе, капнувшей на розу пустыни, и оно же стало прологом ко второй жизни Куклы.

А мы? Ха!

Неправда, что Мевлудин уж совсем не знал английского. Знал он, конечно, знал многие вещи. Поэтому он сказал горько плакавшей прямо перед ним девушке:

— I am sorry, I understand the full extent of your damage[39].

Мевло владел английским языком каналов ВВС и CNN и был в состоянии вполне красноречиво выговорить такие фразы как: «There has been nо let-up in the fight in gin Bosnia. Heavy shelling continued throughout the night»[40]. Знал Мевло и много чего еще: и что такое «реасе negotiations», и что такое «ceasefire», и что такое «the ceasefire appears to be holdings»[41]. А еще он знал, что такое «sporadic gunfire», «progress towards a settlement», «wail of ambulance sirens», «the horror of the early-morning blast»;  знал, что значит «a pool of blood», «explosion», «reminders of horror» [42] и много, много других вещей.

Поэтому он сказал девушке:

— Stay calm but  tense[43]…

Мевло вспомнил фразу: «Тhе atmosphere in the city remains calm but tense as the ceasefire appears to be holdings» [44] — и был уверен, что его слова девушку утешат. Девушка посмотрела на него с таким ужасом, словно перед ней пара вонючих носков, и зарыдала с новой силой.

Мевло раздумывал, что бы такое сделать, чтобы успокоить девушку. Он вспомнил про чек, который дал ему мистер Шейк, и вытащил чек из кармана куртки, потом притронулся к ее плечу и сказал:

— Смотри! Take it[45]…

Девушка посмотрела на него тем же самым взглядом, как будто у нее под носом вонючие носки, оперлась локтями на стол, положила голову, как на подушечку, на сцепленные руки и продолжила плакать.

— Look![46]

Мевлудин разорвал чек на мелкие кусочки и подбросил кусочки в воздух, как конфетти. Девушка на миг с удивлением посмотрела на летящие в воздухе бумажки, перестала плакать, а потом вспомнила, что только что плакала, снова опустила голову на стол, подложив, как подушку, сложенные руки, и продолжила плакать.

Мевлудин смотрел на ее красивые полные плечи, вздрагивавшие от плача. Он чувствовал себя беспомощным.

— Не надо так, дорогая, ты у меня вся растаешь от плача. И что мне тогда от тебя останется? Теплая водичка?!

Тут Мевло подумал, что девушка голодна, что она наверняка весь день ничего не ела, а у него в сумке еда, о которой он забыл, вареное яйцо и кусок хлеба. Мевло положил перед девушкой вареное яйцо и кусок хлеба. Лицо девушки на миг показалось из букета медных волос, но потом она снова легла лбом на свои руки, сложенные подушечкой. Всхлипывания ее, по крайней мере так показалось Мевло, немного поутихли.

Мевло взял яйцо и принялся его обколупывать. И, смотри-ка, пока он обколупывал яйцо, его, как гром из ясного неба, осенило спасительное воспоминание. Один гость отеля, которого он массировал, требовал, чтобы во время сеанса массажа ему запускали любимую песню, а попутно объяснял Мевло слова, которые тот запомнил. Уезжая, гость даже подарил ему этот свой CD…

— Yo 'ure my trill… — произнес Мевло. Всхлипывания прекратились, но девушка по-прежнему не шевелилась.

— You do something to me…

Девушка сидела смирно, как божья коровка.

— Nothing seems to matter… Девушка молчала.

— Here's my heart on a silver platter[47] — сказал он, протягивая девушке яйцо.

Девушка отлепила лоб от стола и, не глядя на Мевло, взяла яйцо своими розовыми, нежными пальчиками. Сначала она равнодушно куснула верхушку, но потом стала есть яйцо дальше, уставившись в какую-то воображаемую точку перед собой. Мевло пальцами крошил хлеб. Он как под увеличительным стеклом видел, что на губе девушки подрагивала крошка желтка. Из глаза девушки выскользнула последняя оставшаяся слеза и остановилась на крошке. Мевло отломил маленький кусочек хлеба, подобрал крошку вместе со слезой и положил себе в рот. Девушка смотрела на него широко открытыми глазами.

В ту же секунду Мевло почувствовал, что напряженность в десяти сантиметрах ниже пупка ослабевает. Как будто что-то тяжелое отломилось от него и неслышно упало на пол. Мевло отлично понимал, что происходит. Так же как тот злосчастный снаряд его заколдовал, девушка с яйцом в руке расколдовала его.

— Where is ту will, why this strange ceasefire[48] … — прошепталМевло.

Девушка улыбнулась. Ржавые пятнышки на ее лице заблестели волшебным светом, а широко расставленные зеленоватые глаза заискрились, как два маленьких озерца…

Беба с утра пораньше побежала в спа-центр пригласить Мевлудина на небольшое торжество.

— Вот это да! Слышал, слышал, — сказал Мевлудин искренне. — И что ты теперь делать будешь, бедная ты бедная, моя дорогая, — добавил он озабоченно, словно Бебин выигрыш в казино был большой бедой.

— Понятия не имею, а у тебя-то как дела? — спросила Беба, и надо сказать, Мевлудин ждал этого вопроса, с большим трудом сдерживая нетерпение.

— Упал торчок! — сказал он радостно.

— Как — упал?!

И Мевлудин рассказал Бебе, что с ним произошло вчера вечером, когда он утешал Рози.

Беба хотела было сказать что-то вроде «поздравляю», но потом это показалось ей неуместным, и она только произнесла:

— Теперь у тебя есть все, что тебе нужно.

— Как бы не так! Как раз сейчас-то и нет, — вздохнул он.

— Приходи к бассейну, там поговорим, — сказала Беба.

Доктор Тополанек проявил исключительное понимание, услышав об идее трех дам, тем более что Беба вознаградила это понимание солидным конвертом. Доктор Тополанек распорядился вывесить на двери, ведущей к бассейну, табличку с объявлением, что бассейн закрыт в связи с ремонтом неожиданной неисправности, и три пожилых девушки получили бассейн в свое полное распоряжение. Служащие отеля с усмешкой на лице приносили вазы с цветами, представляя себе, как будут развлекаться в бассейне три пожилые нимфы. После того как Беба сунула в руку каждому бодрящие чаевые, все тут же посерьезнели и теперь носили цветы с таким выражением достоинства на лице, словно это были похороны. Принесли и специальный шезлонг, предназначенный для стариков и тех, кто не может самостоятельно передвигаться. Беба нашла в местном магазине закрытый детский купальник с довольно дурацким рисунком, там были телепузики, но лучше это, чем ничего, подумала она, так что была решена и еще одна проблема. Они натянули на Пупу детский купальный костюм, укутали ее в махровый халат и в инвалидной коляске привезли к бассейну. Пупа упрямо настаивала на том, чтобы оставить на ногах свои длинные белые гольфы, раз уж никак нельзя в воду в меховом сапоге. Работники отеля осторожно положили Пупу на шезлонг в форме лежащей горизонтально буквы «S» и торжественно спустили его на воду, в бассейн. Беба заказала шампанское и всевозможные сладости из кондитерской отеля, и сейчас блюдо с ними и бутылка с бокалами стояли прямо на бортике. Из посторонних у бассейна остался только молодой официант, который открыл бутылку с шампанским, разлил его по бокалам, после чего тихо отошел в сторону.

— Ну, за наше здоровье! — сказала с улыбкой на лице Беба. Три пожилых девушки чокнулись. Вода была приятно теплой, шампанское охлажденным. Беба взяла с блюда на краю бассейна круглое шоколадное пирожное и отправила его в рот.

— Девочки, это фантастика!

Потом положила на фарфоровую тарелочку несколько пирожных для Пупы.

— Ммммм, — с наслаждением пробормотала Пупа и в мгновение ока умяла все пирожные.

Бебу и Куклу изумил порыв Пупиного энтузиазма по отношению к пирожным. Вообще-то, если кто из них и проявлял постоянный энтузиазм к еде, так это была Беба.

Беба слегка сникла, правда, ненадолго. Впервые она на собственном опыте почувствовала всю силу денег. Денег у нее не было никогда в жизни, жили от зарплаты до зарплаты, и она о них как-то и не думала. «Деньги — это как шуба из самого дорогого меха, — размышляла сейчас она. — Люди совершенно по-разному относятся к женщине в шубе и к женщине в спортивной куртке». И в этом ее никто не смог бы разуверить.

— Деньги — это как волшебная палочка, — сказала Беба.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Кукла.

— Стоит показать деньги, как люди, которые только что смотрели на тебя, как на кучку собачьего дерьма, вдруг начинают относиться к тебе так, словно ты Кейт Мосс! — lch deck mein schmerz mit mein nerz![49] — сказала Пупа.

— Люди просто начинают тебя больше уважать, — бубнила Беба.

— Деньги — дерьмо! Люди как мухи! А мухи всегда на дерьмо слетаются! — Пупа безапелляционно поставила на этой теме точку.

Беба сначала слегка обиделась, потому что ни Пупа, ни Кукла ничем не показали, что их как-то особенно сильно обрадовал ее выигрыш в рулетку. Она позаботилась о том, чтобы устроить эту маленькую пирушку, угостить их, а они остались равнодушны. А может, ей, Бебе, это только показалось. «Да и вообще, — думала Беба, — эти деньги вовсе не заслуга, а просто случайный выигрыш. Так что тогда хвалить и поздравлять? Из-за слепой удачи?»

Тут к бассейну подлетел Мевлудин, который, судя по всему, сбежал с рабочего места, потому что на нем была только его «спецодежда».

— Ну что вы за люди! Да как же вы, дорогая, без меня отмечать начали, а?

— Проходи, проходи, мы тебя ждали! — радостно закричала Беба.

Мевло подхватил бокал шампанского с подноса превратившегося в невидимку официанта, а потом, сбросив шлепанцы, медленно зашел в бассейн, прямо в шароварах, жилетке и с тюрбаном на голове.

— Эх, дорогие мои! Мокнете в бассейне, как соленые огурцы в бочке. Ну, за ваше здоровье, красавицы! И за здоровье моей мамы, я ей как раз на днях деньги послал, чтобы сделала себе новые, красивые зубы, а то сейчас они у нее щелкают, как кастаньеты, — молол Мевлудин. И вдруг, изумленный, застыл с открытым ртом…

В поле его зрения попала маленькая старушка на плавающем шезлонге, в белых гольфах и купальном костюме с резвящимися телепузиками. Мевлудину почудилось, что перед ним какое-то древнее божество.

— Простите, мадам, что я так разболтался, — сказал Мевлудин.

Мадам с какой-то даже юной грациозностью протянула ему свою маленькую сухую руку. Мевлудина растрогала эта ручка, похожая на птичью лапку, и он еще больше устыдился своей болтовни.

— Э, Мевло, добро пожаловать, дорогой, — сказала Беба, которая явно умышленно выбрала для разговора с Мевлудином боснийскую интонацию.

— Э, дорогие, хорошо вам тут пить шампанское и мокнуть в бассейне, — снова раскрыл рот Мевлудин, обращаясь при этом в основном к Бебе.

— Так и ты пьешь и мокнешь, — сказала Беба.

— Может, и мокну, но я бы предпочел другое!

— А почему? — заинтересовалась Пупа.

— Она знает, — сказал Мевлудин и ткнул пальцем в сторону Бебы.

— Рассказать им? — спросила Беба.

— Расскажи, дорогая, расскажи, скрывать мне нечего. Скрывают обычно хорошее, а несчастье само брыкается да голую задницу показывает!

— Мевло влюбился, — объяснила Беба.

— В кого? — спросила Пупа.

— Да ты ее знаешь, та маленькая американка, мы тебе рассказывали.

— Я смотрю, ты и так уже всем все сама разболтала! — рассердился Мевлудин.

— Вовсе не всем, правда, не всем: никто, кроме нас трех, не знает!

— Кукла знает.

— Ну, так это и есть три, скажешь, нет?! Дамы расхохотались.

— Даа, вам-то хорошо животики надрывать! — сказал Мевлудин.

— Действительно, некрасиво. Мы хохочем, а девочка осталась без отца… — сказала Беба.

— Да простит Бог душу уважаемого мистера Шейка, — сказал Мевло.

— Когда это случилось? — спросила Пупа.

— Вчера.

— Как?

— Просто откинул коньки, и все.

— Как?

— Подавился мячиком для гольфа.

— Какая жизнеутверждающая смерть! — сказала Пупа.

Кукла молча попивала шампанское, а Мевло, Беба и Пупа комментировали «жизнеутверждающую» смерть мистера Шейка и философствовали на тему «сегодня ты есть, а завтра тебя нет». Казалось, этот разговор Куклу особенно не занимал. Тем не менее она вздрогнула, когда до ее ушей долетело Пупино замечание:

— Прекрасно. Теперь нет преград на пути к вашему счастью! — сказала Пупа, вытянув длинную шею и направив на Мевлудина светлый взгляд.

«Как она вдруг оживилась!» — подумала Кукла, которую встревожила неожиданная Пупина разговорчивость. Обычно Пупа в основном дремала или молчала, и такая резкая перемена поведения, как ей показалось, не предвещала добра.

— На пути к своему счастью стою я сам, как бревно поперек дороги, — ответил Мевлудин.

— Мевло считает, что он недостаточно хорош для той девушки, что он не знает английского — и это правда — и что у него нет хороших манер, — пояснила Беба.

Тут Пупа слегка приподнялась на своем шезлонге и серьезно спросила:

— Вы в присутствии девушки в носу ковыряете?

— Не ковыряю, клянусь матерью! — вопрос ошеломил Мевло.

— Вы жадный? — продолжала Пупа.

— Нет, клянусь мамой!

— Запомните, нет ничего хуже жадного мужчины!

— Я не жадный, клянусь именем Тито!

— Вы много болтаете в присутствии девушки?

— Потрещать я люблю, ничего не скажу, но я могу себя контролировать. Да и английского я не знаю, — ляпнул он простодушно.

— Вы красивы, как Аполлон, не ковыряете в носу, не жадный и не слишком много болтаете. С вами все в порядке! — произнесла Пупа тоном врача, на сто процентов уверенного в своем диагнозе.

Беба расхохоталась. Рассмеялась и Кукла, но как-то напряженно, как будто только сегодня научилась смеяться. Ее горло произвело звук, похожий на ржание.

— А кто он такой, этот Аполлон? — шепнул Мевло Бебе.

— Она имела в виду, что ты выглядишь супер и что она не видит, в чем проблема.

— Но что мне с этого толку, если мозгов у меня совсем нет, нисколько, ни грамма! — сказал Мевлудин, обращаясь к Пупе.

— Мозги в твоих руках! — Беба встала на защиту Мевло.

— Беба права. Знаете, сколько я детей вот этими своими руками принесла в наш мир? — сказала Пупа и почему-то приподняла одну ладонь с растопыренными пальцами.

Мевлудин с преклонением, не сводя глаз, смотрел на старушку в шезлонге, которая сейчас напоминала священную курицу, а ее рука казалась ему распущенным крылом.

— Ох, не знаю, но, мадам, прошу вас, научите меня, как исправить мое положение. Вы старше, вы мудрее, вы во всяких там школах учились, поди, кой-какой материал еще помните, — проговорил Мевло, совершенно очевидно очарованный Пупой.

Беба со стороны наблюдала за происходящим. Стоя по пояс в воде, юноша в шароварах, надетой на голое тело жилетке и с тюрбаном на голове почтительно смотрел на старуху в детском купальном костюме с телепузиками, которая расположилась на плавающем шезлонге в форме горизонтально лежащей буквы «S». Старуха походила на курицу, а юноша на героя «Тысячи и одной ночи».

— А не заказать ли нам еще одну бутылку шампанского? — предложила Беба.

Здесь нужно добавить, что в реальности все происходило гораздо медленнее. Но реальность истории лишь в редких случаях перекликается с реальностью жизни. Или, говоря другими словами, чтобы в жизни поймать мышку, кошка много попотела, а история, как пуля, тут же к цели прилетела.

Мевло просигнализировал невидимому официанту, чтобы тот подал еще одну бутылку шампанского. Шампанское разлили, отпили по глотку, а потом Беба, которая твердо решила помочь Мевло, торжественным тоном предложила:

— Давайте так. Пусть каждая из нас назовет и опишет идеального мужчину, тогда Мевло ясно увидит, чего ему не хватает!

Дамы переглянулись. Интересно, когда они в последний раз вели подобные разговоры? Похоже, Беба выпила слишком много шампанского и впала в детство. Однако получилось все совсем не так, как предполагали присутствующие. Хотя от Пупы никто не ожидал вообще никакого ответа, тем более быстрого, она тут же сказала:

— Идеальный мужчина — это Супермен.

— Почему Супермен? — спросила Кукла.

— Потому что Супермен — это самое лучшее, самое быстрое, самое дешевое и самое удобное транспортное средство! — сказала Пупа, и ее серые глаза заискрились девичьим блеском.

— Неужели только из-за того, что он мобилен? — спросила Беба.

— Еще потому что он «handyman».

— Что это она такое сказала — хендимен? — спросил Мевло у Куклы.

— Мастер на все руки, который может отремонтировать в доме все, что угодно.

— Супермен может одним взглядом, как лазером, заварить стальную дверь весом в тонну, так неужели для него проблема починить духовку, миксер или прочистить засор в раковине?! Он может выполнять роль домашнего диагностического центра, чтобы не терять времени в очередях в поликлинике, — Супермену достаточно просто глянуть на тебя своим рентгеновским взглядом! — болтала Беба.

— Есть еще кое-что, — сказала Пупа. — Что?

— Супермен исправляет мир. Он борется со злом.

— Как Тито! — подскочил на месте Мевло.

Здесь, может быть, следует пояснить, что Мевлудин относился к числу тех боснийцев, которые высоко ценили Тито, уже давно покойного президента бывшей Югославии, и были уверены, что, будь Тито жив, в Югославии и, следовательно, в Боснии не было бы войны, и, следовательно, того злосчастного снаряда, который в корне изменил жизнь Мевло.

Мевло сник.

— У меня нет никакой специальности.

— В каком смысле? — серьезным тоном спросила его Пупа.

— Если течет кран, я его в момент починю, прокладку поменял и готово, лампочку могу вывернуть и заменить, но изменять мир, нет, не смогу… Вот когда война у нас началась, что я сделал, чтобы ее остановить?! Ничего!

— У тебя же золотые руки, поразмысли, — сказала Беба.

— Да, так говорят, золотые…

— Ну а теперь представь, что Караджич и Младич оказались бы не в Гаагском трибунале, а на твоем массажном столе!

— Шею свернул бы и тому и другому!

— Вот видишь, умные руки обладают большой силой, — сказала Беба, хотя не была вполне уверена, что пример с массажным столом вполне удачен.

— А ты, Беба, кого выбираешь ты? — прервала Кукла Бебину болтовню.

— Хм… Трудный вопрос.

— Давай, дорогая, напрягись, подумай, — сказал Мевлудин.

— Вы все знаете, кто такой Тарзан? — оживилась Беба.

— Конечно, знаем! — в один голос заявили Кукла, Пупа и Мевлудин.

— А знаете его настоящее имя?

— Тарзан? — ляпнул Мевло.

— Настоящее имя Тарзана Джон Клейтон, лорд Грейсток! — сказала тоном победителя Беба.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Наполовину обезьяна, наполовину лорд — вот мой идеал мужчины! — выпалила Беба.

Все расхохотались, правда, разным смехом: Пупа сиплым, Кукла ржущим, а Беба горловым. Мевло снова сник.

— И тут, дорогая, я не наберу нужное количество баллов.

— Почему?

— Быть обезьяной, пожалуйста, я и так обезьяна, а вот лордом, ничего не выйдет, ээ, никак не получится! — сказал он.

Здесь опять следует напомнить, что в действительности, а конкретно — в этом бассейне, все разыгрывалось гораздо медленнее.

— Теперь твоя очередь, Кукла! — сказала Беба.

— Не знаю.

— Ну же, скажи, ведь все остальные сказали! Все с напряжением ждали Куклиного ответа.

Кукла посерьезнела, слегка нахмурилась, лицо стало серьезным, она глотнула немного шампанского, а потом медленно произнесла:

— Дьявол.

— Что — дьявол?!

— Дьявол — вот идеальный мужчина, — спокойно сказала Кукла.

— Почему? — с тревогой спросили все разом.

— В истории человечества дьявол был самым опасным соперником обычных мужчин. Идеальным мужчиной не может быть Супермен. И уж тем более Тарзан. Дьявол — это мужчина с долгой, мощной и убедительной биографией соблазнителя. Дьявол — это единственный соперник самого Бога, который, как мы знаем, тоже мужчина.

Все молчали, похоже, что в Куклином ответе была доля истины.

— Э, и здесь я дисквалифицирован! — выпалил Мевлудин, нарушив тишину.

— Почему?

— Да как же, дорогая, — почему? Душа у меня нежная, как боснийская слива, — как с такой слабой душой быть дьяволом?

— Но черт любит женщин! — сказала Беба.

— И что?

— Так и ты любишь женщин!

— Люблю, дорогая, всех вас люблю! — сказал Мевло.

— Вот, уже за одно только то, что ты любишь женщин, тебя можно считать идеальным мужчиной! — вынесла вердикт Беба.

Не будет излишним еще раз напомнить тот факт, что в действительности все происходило гораздо медленнее.

— Разве это не странно, — сказала задумчиво Беба.

— Что, дорогая, странно?

— Да то, что нас, женщин, по сути дела, мало кто любит.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Кукла.

— Нас любят только одни трансвеститы! — сказала Беба горько, а потом весело добавила, — и еще Мевло!

Никто из них троих — ни Беба, которая выпила немного лишнего, ни Кукла, ни Мевло — даже не заметили, что шезлонг Пупы отплыл от них довольно далеко. Увидев, что Пупы среди них нет, они принялись оглядываться и обнаружили Пупин плот на другом краю бассейна. Пупина голова была опущена на грудь, немного набок, и теперь Пупа еще больше походила на курицу.

— Опять заснула, — сказала Беба.

— Почему у нее торчит вверх рука? — с тревогой спросила Кукла.

— А что такого?

— Заснула с поднятой рукой? Действительно, Пупа спала в странной позе, с немного приподнятой рукой, стиснутой в кулак.

Кукла, Беба и Мевло поставили бокалы на край бассейна и поспешили к Пупе. Приблизившись, они увидели, что рука ее не стиснута в кулак, а сложена в кукиш.

— Может, она слегка опьянела и решила показать нам фигу? — сказала Беба.

— А может, дорогая, она просто испустила душу? — брякнул Мевло.

— Господи Иисусе, Мевло, беги за доктором! — взвизгнула Беба.

Доктор Тополанек прибыл немедленно. Санитары извлекли Пупу из бассейна. Доктор Тополанек пощупал Пупин пульс, потом сонную артерию, поднял одно Пупино веко… Да, никакого сомнения не оставалось: Пупа наконец переселилась в мир иной.

— Восемьдесят восемь лет — это отличный результат, — сказал доктор Тополанек.

Он, правда, хотел добавить, что это полная ерунда по сравнению с Эммой Фоуст Тиллман, которая умерла в сто четырнадцать, но спохватился, что рассуждения о долгожительстве в данной ситуации не совсем уместны. Поэтому он просто сказал:

— Да упокоится душа ее…

Кто знает, о чем думала Пупа, удаляясь на плавающем шезлонге к противоположному краю бассейна? Может быть, в какой-то момент она поняла, что теплые, веселые голоса вокруг нее стали стихать, а потом и вовсе исчезли, и она вдруг оказалась укутанной в глухую, ватную тишину? Пестрые пятна — лица Куклы, Бебы и парня в тюрбане — постепенно поблекли, и она очутилась в мире без красок, где ей показалось, что она уже умерла и теперь кормилица Смерть покачивает ее в теплой Лете. Может быть, ее память резко вытянулась наподобие яркого языка, детской игрушки, которая растягивается, если в нее дунуть, а потом мягко свилась в ленту Мебиуса, и она, Пупа, ясно вспомнила, что, смотри-ка, она в этом же самом месте уже была. И было это в семьдесят каком-то, когда она, по прошествии долгого времени наконец-то получила загранпаспорт… Чехословакия тогда была одной страной, из которой позже вылупились две, так же как из некогда одной Югославии получилось шесть. Ее с Костой пригласили сюда на симпозиум гинекологов, и останавливались они в этом же отеле, только тогда он назывался «Москва».

Пупа скользила по ленте Мебиуса, как с горки на санках и, надо же, все видела, все теперь выстроилось по порядку, все события ее жизни: и те, что были, и те, которые еще только предстоят, хотя ее уже не будет. Она почувствовала себя очень легкой, почувствовала, что исчез стыд, и прежде всего стыд за то, что судьба назначила ей жить так долго. Вокруг нее, похожие на звезды, двигались детские тельца, которые родились с ее помощью, десятки и десятки только что родившихся детишек. Боже, дивилась она, скользя по ленте, сколько же их, неужели возможно, что стольким детям она помогла появиться на свет, причем, честно говоря, на такой свет, который нравился ей все меньше и меньше. И, кто его знает, может быть, именно поэтому она сжала ладонь правой руки, протиснула почти окостеневший большой палец между указательным и средним, слегка приподняла руку и показала миру кукиш — обвиняющий и бодрый одновременно.

А может быть, все было по-другому? Может быть, после стольких лет она вернулась сюда отыскать одну безделицу, серьгу, которую потеряла здесь в том самом семьдесят каком-то году, в этом самом бассейне. Это были серебряные серьги с ониксом, их подарил ей Арон, она их почти никогда не снимала. Ерунда, мелочь, но потеря долго не давала ей покоя, иногда даже казалось, что из-за утраты этой серьги у нее начинает гореть мочка уха. Поэтому сейчас она сделала глубокий вдох и прыгнула — стройная, молодая и гибкая, как лента Мебиуса. Она внимательно осматривала дно бассейна и вдруг, надо же, увидела серьгу, застрявшую в забранном редкой металлической сеткой отверстии для стока воды, на дне бассейна, в основании стены. Ей понадобилось три раза выныривать, набирать полные легкие воздуха и снова нырять, чтобы отцепить сережку. В конце концов получилось. Она сжала серьгу в кулаке, крепко, чтобы та опять не выскользнула, и теперь, когда она нашла то, что искала, у нее больше не было никаких причин выныривать на поверхность.

С душой Пупы исчез и легкий запах мочи, появившийся вместе со старостью и тянувшийся за ней, как шлейф. Пупино скрюченное тело лежало перед ними, но запах исчез — словно смерть впитала его, как промокашка. Она, эта «старая ведьма», оказалась права, у смерти нет запаха. «Дерьмо — это жизнь!»

Она лежала на спине, оставаясь в той же самой позе, в которой была на шезлонге, с согнутыми и слегка разведенными ногами, как у огромных американских thanksgiving[50]-индеек, приготовленных для загрузки в духовку. Приподнятая правая рука с пальцами, недвусмысленно сложенными в кукиш, тоже осталась в таком же положении, как и была, когда Пупа с плавучего шезлонга в форме горизонтально лежащей буквы «S» послала последний привет своим подругам, а может, и всему миру, кто теперь это узнает. В отличие от правой руки, посылавшей не вполне приличное приветствие, левая лежала спокойно, расслабленно, словно продолжая поглаживать край шезлонга. Взгляд на ноги и ступни покойной наполнил присутствующих ужасом. Кожа ног была густо разрисована лопнувшими капиллярами и набрякшими венами, которые, как щупальцы осьминога, опутывали тоненькие голени. От коленей и ниже ноги были залиты пугающей краской, характерной для гниющего мяса. Ногти на ногах настолько окостенели и искривились, что казались настоящими когтями. «Прости меня, Боже!» — про себя перекрестилась опешившая от этой картины Беба.

Две медсестры — одна маленькая, шустрая и рыженькая, другая крупная, светлая, с фигурой, напоминающей тумбу, — занялись делом. Шустрая пыталась опустить и распрямить Пупину правую руку, обращая особое внимания на большой палец. Однако ни палец, ни рука не поддавались — они словно окаменели.

— Осторожнее! Вы же сломаете! — протестовала Беба.

— Прости меня, Боже, но такого я в жизни своей не видала, за все двадцать лет работы! — сказала Шустрая и почему-то перекрестилась.

Тумба ладонями налегала на Пупины колени, словно имела дело с складным зонтиком, а не с человеческим существом, пусть даже и бывшим. Колени тоже не поддавались, никак.

— Она прямо как из железа, — пробормотала Тумба, засучила рукава и изготовилась к еще одной попытке.

— Стойте! Я больше не могу на это смотреть! — выкрикнула Беба.

Тумба равнодушно пожала плечами, не раскрывая широко рта, сделала вокруг него круговое движение языком, словно верблюд, а потом выплюнула важный вопрос:

— А как вы собираетесь ее такую, всю торчащую, засунуть в гроб?!

— Вот именно, как? — поддержала ее Шустрая неожиданно воинственно.

— Но гробы-то у вас, наверное, есть?

— На ваше счастье, есть, один. Детский. Работа нашего столяра, покойного Лукаса. Он все гробы делал слишком короткими и узкими. Покойников приходилось прессовать, как шпроты.

— Это было во времена коммунизма, тогда на всем экономили, — объяснила Шустрая.

— Да, Лукас экономил на всем. Кроме выпивки, — отрезала Тумба.

— А почему не положить ее на бок? — спросила Беба.

— Вы имеете в виду в позу эмбриона? — профессионально сформулировала Тумба и руками приблизительно определила размеры Пупы. — Хм, нет, не войдет, — она отрицательно покачала головой.

— Такое маленькое тело, и такие большие проблемы! С подобным я действительно еще не встречалась, — опять перекрестилась Шустрая.

— Ну, может быть, и получилось бы, да только вы же не позволяете чуток нажать, — добавила Тумба.

— А есть здесь какая-нибудь похоронная контора? — спросила Кукла.

— Есть. Наша похоронная контора — это столяр Мартин. Но он вам гроб за ночь не сделает. Я для своей мамы ждала две недели, — сказала Тумба.

— А где же вы ее держали?!

— Здесь, в холодильнике.

— Мы персонал спа-центра, у нас есть такая возможность, — пояснила Шустрая.

— А крематорий? — спросила Беба.

— В Праге. Но и там покойников отправляют в печку в гробах. В простыне вас никто жечь не будет.

— В простынях сжигают только индейцев, — сказала Шустрая.

— Индийцев, — исправила Тумба.

— Да ладно, какая разница, индейцев или индийцев! — огрызнулась Шустрая.

— Так что же, черт побери, у вас тут никто не умирает? — спросила Беба.

— У нас тут спа-центр!

— Я больше ничего не понимаю! Лукас, Мартин, индейцы, индийцы, — проворчала Беба.

— Мы вас тоже не понимаем. Зачем вы потащили с собой такую старую женщину, как вы не подумали, что она может протянуть ноги?! Да еще в чужой стране!

Шустрая, похоже, хотела закончить тираду возгласом «фу!», но в последний момент сдержалась и сказала:

— Я свою маму в таком возрасте не стала бы таскать туда-сюда, хоть умри!

— Вы могли бы быть с нами и полюбезнее, знаете, — сказала Беба.

— Если бы я со всеми любезничала, давно бы уже копыта откинула! — выпалила Шустрая.

— В тех условиях, в которых мы живем, конечно, — неопределенно заметила Тумба.

— Это просто с ума сойти можно! Вот уж действительно, здорово вы нам помогли, — фыркнула Беба.

— Пошли, попробуем что-нибудь придумать, — сказала Кукла и потянула Бебу за рукав.

— Придумайте и поскорее! У нас в холодильнике не так уж много места. Емкость маленькая. Сегодня четверг. Мы сможем держать ее максимум до утра понедельника. Другим людям тоже может понадобиться! — сказала Тумба и тут же прикусила язык. — То есть я имела в виду, что всякое же может случиться, — добавила она.

— У нас тут спа-центр! — встряла Шустрая, которая непонятно почему всегда произносила это «спа-центр» с такой подчеркнутой важностью, словно речь идет о Священном Писании.

— Fuck you  и ваш спа-центр! — заявила взбешенная Беба, которая если и ругалась, то только по-английски, а из английских ругательств знала только «fuck you».

Добавим здесь, что весь этот разговор нам пришлось перевести на всем понятный язык, в то время как в действительности он происходил на чешско-хорватской смеси: то есть Тумба и Шустрая говорили по-чешски, а Кукла и Беба — по-хорватски. Кукла, правда, пыталась пустить в дело еще и свой полузабытый русский, но у нее получался всего лишь русифицированный хорватский. Тумба и Шустрая только фыркали. Было ясно, что русскими они сыты по горло.

А мы? Мы отправимся дальше.

Обзор публики, сидевшей в зале, вызвал у доктора Тополанека прилив раздражения, а сразу после него и прилив жалости к самому себе. Он, человек, который старался придать всему этому медицинско-санаторному бизнесу приличествующую ему ауру научности, просто не верил своим глазам. В помещении не было ни одного гостя отеля, перед ним сидели лишь три местных старушки, которых он хорошо знал.

Доктор Тополанек всегда носил с собой маленький свисток, сейчас он достал его, поднес к губам и сердито свистнул. Старушки проснулись и зааплодировали. Тополанек провел короткий тест: зачитал вслух список продуктов, который утром сунула ему жена. Старушки впали в дрему уже в самом начале, между пунктами «килограмм хлеба» и «литр молока». Тополанек вновь сжал зубами свисток. Старушки снова очнулись.

— Пани Блаха, что вы здесь делаете?

— Можно я скажу вам откровенно, пан доктор? — спросила старушка.

— Скажите, — с иронией ответил Тополанек.

— Дети меня так утомили всей этой бесконечной готовкой и уборкой, что я просто пришла немного передохнуть. Кроме того, у вас тут этот ваш эркондишн.

— Air condition![51] — сказал доктор Тополанек. — А вы, пани Весецка, зачем пришли сюда вы?

— Я пришла с ней… — сказала пани Беседка, показывая пальцем на пани Блаху.

— А вы, пани Чунка? Пани Чунка храпела.

— Пани Чунка!

Пани Чунка вздрогнула.

— Я хотел узнать, зачем вы сюда пришли?

— Пан доктор, вот тот список, который вы только что читали. Когда будете покупать помидоры. У пана Шошовички сегодня помидоры лучше и дешевле, чем в супермаркете.

Тополанек сел и схватился руками за голову. Хотя его поражение было более чем очевидным, сама натура Тополанека, к счастью, не была пораженческой. Возможно, Тополанек и не отличался особой силой характера, но он не был злопамятным, и у него было нечто, без чего он никак не мог жить, а именно — мечта… Тополанек был дитем своего времени, дитем переходного периода, так что нельзя упрекать его в том, что эта мечта была «money wise»[52] или, по крайней мере, стремилась такой быть. Да, он заполнит зал местными жителями. И вообще их тоже надо включить в спа-туризм. Раз в месяц каждый житель городка будет иметь право на однократное бесплатное обслуживание в его спа-центре! Если на юге Китая недавно обнаружили стариков ста двадцати лет, у которых выросли третьи зубы, если там есть старухи, у которых снова начались менструации, а их лица покрылись прыщами, характерными для периода полового созревания, почему тогда и здесь, в этом чешском курортном местечке, не может произойти чудо третьей молодости?! Немедленно, прямо завтра он приступит к организации местного клуба по борьбе со старением и назовет его «Третьи зубы». Он уже представлял себе заголовки ведущих мировых газет, кричащие о вновь обнаруженном источнике молодости в сердце старой Европы. И музей, конечно же, нужно открыть, небольшой местный музей. Музей истории долголетия! Он создаст здесь и любительскую театральную труппу. Эта труппа каждое лето будет играть драму Чапека «Средство Макропулоса». Спектакль разожжет публичную дискуссию о том, следовало ли сжигать рецепт долгожительства Макропулоса или нет? Да, благодаря ему, доктору Тополанеку, курортный городок расцветет, и это цветение будет прекрасным и переливающимся всеми оттенками красок.

Глядя на три фигуры в зале, доктор Тополанек почувствовал, что в нем поднимается волна неожиданной нежности.

И тут, смотри-ка, редкие седые волосы пани Блахи стали темнеть, морщины на лице пани Весецке разгладились, словно их никогда и не было, а искусственные зубы пани Чунки вывалились изо рта, потому что у нее начали прорезаться новые зубы. Теперь в зале сидели три молодые, крепкие женщины в расслабленных позах. Все три громко храпели.

А мы?

Под вечер Кукла и Беба сошлись в холле отеля, намереваясь прогуляться по городку и привести в порядок мысли. На выходе из отеля Беба, глазея по сторонам, столкнулась с молодым мужчиной, который входил в дверь, ведя за руку маленькую дочку. Молодой мужчина был англичанином, он любезно извинился перед дамами, словно это он виноват. Пока Кукла, отвечавшая в их паре за общение на английском языке, в ответ извинялась перед молодым мужчиной, Беба взглядом невольно отметила некоторые детали. Молодой мужчина был симпатичным, высоким, элегантным, с серыми глазами, пепельными волосами, обезоруживающей улыбкой, а девочка, девочка… хм, она, должно быть, была китаянкой. Девочка прижимала к себе маленького щенка и смотрела на Бебу широко открытыми глазами, как на какое-то чудо.

— …Вот ты всегда так, ходишь ничего не замечая, как муха без головы! — ворчала немного позже Кукла.

— Но я же его с ног не сбила! — защищалась Беба.

— Но ты действительно прямо как танк!

— Ну и что?! Я ничего ему не сделала! — сказала Беба и едко добавила: — Кроме того, я, по крайней мере, выбираю, кого сбивать с ног! Только симпатичных и молодых мужчин, а не списанных семидесятипятилетних!

— Как же, знаем, — бросила иронично Кукла.

По небольшому городку, утопающему в румяном спокойствии, шагали две странные фигуры. Одна, высокая и худая, преодолевала пространство легким шагом, казалось, в руке она держит невидимое копье. Вторая, округлая и тяжелая, запыхавшись поспешала за первой, словно была слугой, несущей щит.

— Что же нам теперь делать? — с беспокойством спросила Беба.

— Самое важное — это бумаги, медицинская справка о смерти и все остальное.

— Почему?

— А как мы сможем с телом пересечь границу?

Беба вдруг почувствовала, что не справляется с ситуацией, в которой они оказались.

— Еще нужно узнать, какие транспортные правила регулируют провоз покойников, — добавила Кукла.

— Об этом я и не подумала.

— И еще — как быть с деньгами?

— А что такое?

— Деньги наследует Пупина дочка. Она с полным правом может обвинить нас в том, что мы присвоили Пупины деньги. А кроме того, нам нужно пройти через таможню… Все-таки речь идет о наличных. Тут тоже существуют какие-то законы.

— Вот, я и об этом не подумала.

— А как быть с деньгами, которые ты выиграла в казино? Ты разузнала, как провезти через границу такую сумму?

Беба почувствовала, что начинает сердиться на Куклу, а потом и на Пупу. Ведь это Пупа втянула их во все это! И теперь оставила разбираться с кучей проблем! А потом Беба рассердилась и на себя — за то, что, не подумав, вляпалась в такую историю!

— А зачем нам вообще возвращаться?! Мы могли бы остаться здесь еще на некоторое время…

— А как же быть с Пупой?

— Поедем с ней в Прагу и сожжем в крематории.

— Это должна решать Пупина дочка.

— Да ей на все плевать!

— Короче говоря, у нас большие проблемы.

— Боже, ну что я за дура! И как меня угораздило в это вляпаться! — бубнила Беба, даже не думая о том, что точно так же вляпалась и Кукла.

Дамы шли довольно быстро и даже не замечали, что весь город утопает в розовых сумерках. В лучах тяжелого парчового заката зарумянилась местная речушка и роскошные фасады домов. Оконные стекла перебрасывались золотистыми отблесками. Кроны деревьев тонули в позднем предвечернем покое и испаряли густую, пьянящую дымку.

Погруженные в разговор, Беба и Кукла все ходили и ходили по улочкам, как вдруг увидели нечто такое, что заставило их остановиться как вкопанных. Обе замерли на месте, раскрыв рты. Перед ними возникло гигантское яйцо! Именно так — «возникло», словно сам перст судьбы подкатил его откуда-то, да так, что Беба и Кукла чуть не уткнулись в него носами. Точнее, перед ними была большая витрина, а в витрине стояло гигантское деревянное яйцо! Они видели такие яйца: в их натуральную, яйцовую величину, подобные деревянные игрушки можно было встретить на загребских рынках, где они, доехав из России, Украины, Польши, валялись на прилавках вместе с русскими лакированными шкатулками, ложками и деревянными матрешками.

— Господи Иисусе, прямо какой-то Кинг-Конг из мира яиц! — почти набожно сказала Беба.

Яйцо было расписано блестящими яркими красками по мотивам флоры и фауны. Глаза Бебы и Куклы скользили по цветочным лугам, над которыми порхали крупные, как вертолеты, бабочки, по полям, усыпанным красными маками, синими васильками и золотой пшеницей, и терялись в зарослях ползучих растений, папоротников и деревьев, на ветках которых раскачивались обезьяны и птицы. Под одним кустом расположилась заячья семья, под другим — Адам и Ева, под третьим — серны и олени. Яйцо опоясывали заросли зрелой малины и ежевики, под ними грибы. По шляпкам грибов прогуливались улитки и ползали божьи коровки. Местность, покрытая водой, была особенно впечатляющей: здесь на роскошных кувшинках отдыхали лягушки, из камыша выглядывали болотные птицы, а у самого дна важно плавали крупные рыбы. Под конец глаза Бебы и Куклы остановились на высокой пальме, в ее скромной тени отдыхал верблюд. Над верблюдом, в воздухе, парила яичная скорлупка, в которой, как в лодке, сидела немногочисленная семья: женщина, двое детей и мужчина с очками на носу и кистью в руке. Одним словом, это был райский сад, изображенный художником-любителем. Тип в очках и с кистью был, несомненно, автором этого грандиозного произведения. Яйцо было составлено из двух половинок, а металлические петли и роскошный замок с крюком в центре говорили о том, что оно открывается на манер сундука.

Но это было еще не все. Вокруг гигантского яйца-прародителя были разбросаны маленькие яички в натуральную величину: деревянные пасхальные писанки, хрустальные яйца «Swarovsky», удачные и менее удачные имитации знаменитых яиц Фаберже, новые серии яиц в стиле того же Фаберже. Яички, разбросанные вокруг главного яйца, бросали волшебные отблески голубоватых, фиолетовых, золотых, золотисто-зеленых, хрустально-белых, молочно-серебристых тонов — а все вместе производили такое впечатление, что у того, кто на них смотрел, перехватывало дыхание.

Сам магазин носил недвусмысленное название «Новый русский» и внутри больше походил не на магазин, а на художественную галерею. Стены были белыми и почти пустыми. Только две или три большие художественные фотографии в рамах, изображавшие, естественно, яйца. За элегантной белой стойкой сидела молодая девушка, у нее за спиной стояла застекленная белая витрина с экспонатами.

— Сколько стоит большое яйцо, то, что в витрине? — спросила Беба у девушки по-английски.

— К сожалению, оно не продается, — любезно ответила девушка.

— Зачем вы тогда поставили его в витрину?

— Для рекламы, чтобы привлечь внимание.

— А сколько бы оно стоило, если бы продавалось?

— У нас не магазин сувениров. У нас специализированная галерея, — тянула девушка.

— Какая у вас специализация?

— Яйца.

— А те, другие яйца, они продаются?

— Продаются.

— Сколько стоит этот «Петр Великий»?

— Три тысячи пятьсот.

— Чего?

— Долларов. Наши покупатели — это в основном русские.

— Богатые русские?

— Ну да, — улыбнулась девушка.

— А сколько стоит «Czar Alexander Caviar Bowk»[53]? — читала Беба этикетки с витрины.

— Шесть тысяч долларов.

— А настоящее яйцо Фаберже?

— Лучше и не спрашивайте! — сказала девушка дружелюбно.

— А все-таки, если бы то большое яйцо продавалось, сколько бы оно могло стоить?

Девушка смотрела на дам с изумлением.

— Вы русские?

— Нет, но мы хотели бы купить это русское яйцо!

— На самом деле оно не русское, — сказала девушка. — Это работа нашего местного мастера Карела.

— Карела Готта[54], — проворчала Беба себе под нос.

— Откуда вы его знаете?

— Нет, мы его не знаем. Я просто так сказала. Карел Готт, Золотой Соловей. Это давно было.

— Zlaty slavik — улыбнулась девушка. — Нет, это наш местный Карел Готт. Но я думаю, он в каком-то родстве с прославленным певцом.

— Итак? Назовите цену.

— Сожалею. Оно не продается, — сказала извиняющимся тоном девушка.

Когда Бебе, Кукле и девушке стало ясно, что ситуация зашла в тупик и дамы уже собрались уходить, в галерею влетел мрачный мужчина с распатланными волосами. Беба тут же его узнала. Это был тот самый хам, русский, из казино. Мужчина, не замечая посетителей, прямо с порога устремился к двери, ведущей во внутреннее помещение галереи.

Девушка почему-то очень тихо и доверительно шепнула:

— Это хозяин галереи. Подождите, спрошу у него, — и исчезла за той же дверью, что и мужчина.

Сначала из-за двери послышались звуки голосов, потом мужчина на секунду выглянул, посмотреть на потенциальных покупательниц яйца. Беба и Кукла в ожидании скромно стояли возле витрины. Мужчина в первый момент не узнал Бебу, а узнав, дернулся. На его лице Беба прочитала отражение внутренней борьбы. Было ясно, что он не может решить, то ли ему показать, что он узнал Бебу, то ли сделать вид, что он никогда ее не видел. Длилось это одно мгновение — мрачный мужчина исчез так же молниеносно, как и высунулся. Результат его внутренней борьбы так и остался непроясненным. Теперь из-за двери был слышен его громкий голос, время от времени прерываемый неразборчивыми репликами девушки:

Беба и Кукла были приятно удивлены, увидев на следующее утро за завтраком элегантного молодого мужчину, которого Беба накануне чуть не сбила с ног, выходя из отеля. Еще больше они удивились, когда молодой господин встал из-за своего стола, подошел к ним и вежливо осведомился, нельзя ли к ним присоединиться. Кукла и Беба онемели от изумления, когда оказалось, что молодой человек говорит по-хорватски, хоть и с заметным английским акцентом, но довольно свободно. Выяснилось, что молодой человек адвокат, живет в Лондоне, что его дочурка находится сейчас в бассейне вместе с учителем плавания из отеля. Молодой человек явно не относился к числу тех людей, которые ходят вокруг да около — к ним относились как раз Кукла и Беба, потому что иначе они бы не стали так долго расспрашивать молодого человека о том, где он живет, кем работает и какая у него дочка, а сразу бы сообразили, какой их ждет сюрприз. А сюрприз заключался в том, что за их стол, покрытый белоснежной льняной скатертью, с вышитыми гладью льняными салфетками, с кофейными чашечками и блюдцами из тончайшего фарфора, с серебряными приборами, с лежащими на хрустящих блинчиках ломтиками румяного лосося, покрытыми взбитыми сливками, с корзинкой, наполненной свежайшим хлебом и сдобными булочками, маслом в фарфоровой плошке, наполненной кусочками льда, с малиной, ежевикой и черникой в фарфоровых же мисочках, выглядевшими так, словно их только что собрали в ближайшем саду, — за их стол, и это было подобно внезапному удару грома в ясную погоду, сел не кто иной, как Пупин внук!

— Внук?!

— Да, внук, — сказал молодой человек.

— И вы можете это доказать? — осторожно спросила Кукла.

— О, да, я могу показать вам все необходимые документы. Нам и так придется вскоре перейти к этому, — любезно сказал молодой человек.

— Значит, вы утверждаете, что вы — Пупин внук! — глупо повторила Беба, видимо, для того, чтобы выиграть время, хотя за это время ей все равно не удалось придумать ничего другого кроме того, что она уже сказала.

— Да, — кратко ответил молодой человек.

Кукла, которая явно лучше Бебы справлялась с неожиданными поворотами событий, сказала:

— Слава богу, что вы здесь оказались. Ваша бабушка вчера скончалась.

— Я так и думал, — сказал молодой человек, нисколько не удивившись.

Ветер то дует, то стихает, а Пупина мука длилась всю ее жизнь. Жизнь живут медленно, а историю рассказывают быстро, так что мы здесь коротенько перескажем то, что сообщил Кукле и Бебе Пупин внук.

Пупа Миланович, урожденная Сингер, поступила на загребский медицинский факультет в 1938 году. На первом же курсе она влюбилась в Арона Пала, который учился вместе с ней. Пупа очень быстро забеременела, молодая пара поженилась, и Пупа в 1939 году родила девочку, Асю. Родители Арона, видя, что нигде в Европе не приходится ждать ничего хорошего, в 1940 году отправились в Лондон, использовав семейные связи и короткий период, когда британские власти дали зеленый свет эмигрантам-евреям. Таким образом, они присоединились к своим соплеменникам-беженцам из Польши и Германии. Пупа и Арон решили остаться в Загребе. Родители Арона предложили, чтобы малышка Ася поехала с ними, и это показалось молодой семье разумным.

— Как же они согласились расстаться с таким маленьким ребенком?! — перебила молодого человека Беба, которая так же, как и Кукла, впервые слышала эту историю.

— Они понимали, что происходит вокруг, понимали, что границы европейских стран перед евреями вот-вот закроются. Но в Загребе они учились на медицинском факультете, и им нужно было получить дипломы, кроме того, они надеялись, что беды обойдут их стороной… Мне трудно ответить на этот вопрос. Знаю только одно: благодаря такому решению я сижу сейчас с вами за этим столом, — сказал молодой мужчина и улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

В апреле 1941 года в Хорватии был принят расистский «Закон о защите арийской крови и чести хорватского народа». Для евреев ввели обязательное ношение желтой звезды, а вскоре начались настоящие гонения. Пупины родители и младший брат были депортированы в концентрационный лагерь Ясеновац, где и погибли, видимо, в 1943 году. Пупа и Арон в конце октября 1941 года, после того как в Загребе с благословления новой власти усташей[55] была разрушена синагога еврейской общины, бежали в леса, к партизанам.

— Среди партизан было много евреев из Хорватии, Сербии, Боснии. Но вы, наверное, знаете это лучше меня, — сказан молодой человек.

— Господи, какая история! Почему она никогда ничего не рассказывала нам об этом? И ты не знала? — спросила Беба у Кукты.

Кукла отрицательно покачала головой. Она, так же как и Беба, была потрясена рассказом.

Арон погиб в бою в 1944 году, а Пупа, которая тем временем в тяжелых лесных условиях заболела туберкулезом, дождалась освобождения. Она залечила туберкулез, вернулась к прерванной учебе, а потом, благодаря своим партизанским связям, сумела добиться визы для поездки в Англию. В Лондон она прибыла весной 1947 года с целью забрать Асю в Загреб. Родители Арона возвращаться не собирались. У девочки, однако, начались такие припадки истерии, что было единодушно решено отложить ее отъезд. Пупа понадеялась, что в следующий раз она сможет получить визу на более длительный срок, поживет некоторое время в Лондоне, сблизится и подружится с Асей и уж тогда уговорит ее уехать.

— Как это страшно, — сказала Беба и всхлипнула.

— Так оно тогда и было. Многие женщины, которые уходили в партизаны, оставляли своих детей в детских домах, в приютах для сирот, отдавали родственникам или в деревенские семьи — в деревнях во время войны было относительно спокойно. Я знаю несколько таких случаев, — сказала Кукла.

Пупа вернулась из Лондона и продолжила учиться на медицинском. Она очень старалась, она истощала себя занятиями и подработками в загребских больницах и в пригородных поликлиниках. А как только она получила диплом, пришел 1948 год, а с ним мрачное, страшное время Информбюро. Пупа в 1950 году оказалась на Голом острове, точнее, на острове Святого Гргура, в женском лагере для политзаключенных. Как и все другие узники — разумеется, те, кому повезло выжить, — Пупа никогда не узнала, из-за чего и по чьему доносу она попала в лагерь. После освобождения стало ясно, что границы страны для Пупы закрыты, и для нее это означало только одно — в ближайшем будущем она вряд ли увидит Асю. Пупа второй раз вышла замуж, в 1955 году, за своего коллегу, врача, а в 1957 году родила дочку Зорану.

«Вот как бывает, достаточно чуть изменить угол освещения, и вещи, о которых мы знали всегда, выглядят совершенно другими и чужими», — подумала Кукла. «Коллегой, врачом» был Коста, Куклин брат. Тогда она и познакомилась с Пупой. Они быстро сблизились, но Пупа, как ни странно, ни разу и ни словом не упомянула ни о Голом острове, ни об Ароне, ни об Асе… Правда, у всех, кто побывал в заключении на Голом острове, имелась одна общая черта: они никогда ничего об этом не говорили. Когда их выпускали на свободу, им строго запретили рассказывать об этом кому бы то ни было, да и сам Голый остров, этот югославский ГУЛАГ, был абсолютно запретной темой вплоть до семидесятых годов, когда табу сняли. Сами же лагерники со временем только укрепились в привычке просто-напросто молчать. Дело было еще и в том, что там, на Голом, любой, даже самый безобидный комментарий немедленно доходил до ушей охранников, и за это приходилось тяжело расплачиваться. Да, это были мрачные времена. Люди попадали в заключение безо всякой вины, с тяжелым приговором за измену родине и симпатии к Сталину. Доносили все на всех и каждый на каждого. Югославы сталинским клином вышибали клин по имени Сталин. Кто теперь скажет, знал ли обо всем этом Коста? Да наверняка знал, просто ей, Кукле, ничего не говорил. В заговор молчания о Голом острове были вовлечены не только непосредственные жертвы, но и их супруги и члены их семей. Да, об этом просто не говорили. Сегодня это трудно объяснить… Когда запрет наконец сняли, уже мало кому было интересно слушать давние лагерные рассказы. Кукла попыталась воскресить в памяти образ молодой Пупы, но ей это не удалось. Она думала о том, что Пупин внук — дитя другой культуры и другого времени — сумел сложить пазл, который они, и Кукла, которая была более близка с Пупой, и Беба, сложить не только не смогли, но даже и не попытались. «Как ужасающе мы близоруки: живем рядом друг с другом, но ничего не замечаем», — думала Кукла.

Отец Арона умер в 1952 году, в том же году Пупу выпустили из лагеря. Мать Арона умерла в 1960. Чуть позже, тоже в шестидесятом, Ася Пал вышла замуж за Майкла Томпсона и через четыре года родила мальчика, Давида, а затем и девочку, Мириам. Ася никогда не была в Хорватии, и ей никогда этого не хотелось. Пупа так и осталась для нее чудовищем, женщиной, которая отказалась от собственной дочери ради того, чтобы присоединиться к коммунистам. Пупин второй муж, Коста, умер в 1981 году. Дочь Пупы, Зорана, окончила медицинский факультет и устроилась на работу в одну из загребских больниц.

«В больницу на Виноградской! Туда же, где я провела весь свой трудовой век!» — Беба в мыслях комментировала слова Давида. Беба познакомилась с Пупой через Зорану, и как-то так получилось, что они с Пупой подружились. Зорана даже иногда ревновала: «Как это ты всегда умеешь договориться с моей мамой, а я вечно ссорюсь»… Кто его знает, может, весь фокус в том, что дочери обычно предъявляют к своим матерям слишком высокие требования. Матери чувствуют себя виноватыми и поэтому в них возникает протест против чувства вины и против того, что им, по общему мнению, полагается ощущать вину. Такую же смесь вины и протеста чувствуют и дочери. И все вертится, как в заколдованном круге. Да, жизнь — запутанная штука! И такие истории, как вот эта, обрушиваются на нас как снег на голову, переворачивают вверх дном наши представления о других людях. Может, потому все мы так упорно и упрямо цепляемся за свои привычные истины, что, кто его знает: если выстроить все в логическую цепочку, как вот сейчас, справимся ли мы с этим знанием? Страшно, но факт: мы знаем о других людях так мало, что все наше знание может поместиться в маленький пакет. Оскорбительно маленький.

Пупа старалась наладить отношения с Асей, но ей это не удалось. Когда это стало возможно, она еще раз съездила в Лондон. Но Ася так неохотно согласилась с ней встретиться, что Пупа вернулась назад в полном отчаянии. Зато позже настоящим бальзамом для ее так до конца и не залеченной раны стал Давид. Он выучил хорватский и использовал любую возможность, чтобы приехать с ней повидаться. Эта пара, Пупа и он, стали тайными союзниками. Пупа его обожала. Когда Давид открыл собственную адвокатскую контору и начал хорошо зарабатывать, он занялся поисками следов имущества обеих еврейских семей — Сингер и Пал. Каким-то чудом ему удалось добиться возвращения особняка Сингеров в Опатии. Для Пупы это уже не имело значения, и она сразу же решила отдать дом ему. Он отказался. Тогда с его помощью она продала дом. Большая часть денег от продажи была положена в банк на Пупино имя. Совсем недавно Пупа позвонила ему и попросила изменить завещание.

— Предполагаю, что вам она ничего не сказала. Дело в том, что довольно внушительную сумму от средств, полученных после продажи дома, Пупа завещала вам, — сказал Давид.

Беба, переполненная неясным ей самой чувством вины, принялась перечислять, на что она потратила деньги, что-то на массаж, что-то на косметику, еще что-то на одежду, а потом отправилась разменять эту злосчастную банкноту в пятьсот евро, а так как никто в городке разменять ее не хотел, она зашла в казино отеля, потому что думала, что пять сотен ей там разменяют, ведь ей и нужно-то было всего пятьдесят.

— Пупа вам оставила такую сумму, которая обеспечит безбедную и спокойную старость, — повторил Давид, не понимая, о чем это Беба так взволнованно тараторит.

— Мне деньги не нужны. У меня есть моя пенсия, — сказала Кукла тихо.

— А у меня моя! — сказала, залившись краской, Беба, у которой все еще не укладывалось в голове, что деньги, лежащие в сейфе отеля, принадлежат ей.

— Я привез с собой все бумаги. Пупа все подписала перед тем, как вы отправились сюда, — сказал он.

— Получается, что вы все знали?! И куда мы поехали, и все остальное? Как она провела нас, старая ведьма! — разволновалась Беба.

— Так мы ее звали, в шутку… старая ведьма, — сказала Кукла, извиняясь за себя и за Бебу.

— Старые ведьмы несут хорошие яйца! — сказал Давид.

Кукла подумала, что хорватский язык молодого человека вовсе не так хорош, как показалось вначале. Интересно, где это он подобрал такую нескладную фразу?

— Простите, я не вполне понимаю, что вы хотели этим сказать?

— Это старая полинезийская пословица. Смысл ее в том, что старые женщины приносят добро.

Давайте ненадолго остановимся здесь и отметим, что жизнь похожа на поле, по которому ветер гуляет, а история крылья то складывает, то расправляет.

Тут в ресторан вошел Мевло, он вел за руку маленькую китаянку. Девочка на ходу припрыгивала, прижимая к себе щенка, а на лице Мевло сияла улыбка. Когда они приблизились к столу, Беба, вытирая слезы, спросила:

— С каких это пор ты стал учителем плавания?

— Так я же, дорогая, мастер на все руки. Мне говорят: «Плавай» — и я плаваю! Мне говорят: «Делай массаж» — и я делаю массаж!

Мевло сел за стол, усадил девочку рядом, положил в фарфоровую мисочку малину, ежевику и чернику, полил ягоды сладкими сливками и поставил перед девочкой.

— Вот тебе, малышка, кушай! — сказал Мевло так естественно, словно девочка была его дочкой.

— Как зовут малышку? — спросила Беба у Давида.

— Вава, — сказал Давид.

— Вава?!

— И еще, знаете, — осторожно сказал Давид. — Дело в том, что она не моя дочка, она — ваша внучка.

На свете есть всякие люди, и хорошие, и плохие. У Бебы было сердце широкое, как сковорода, и ум, который окружающие не считали достойным упоминания. Сейчас между Бебиным сердцем и Бебиным умом вдруг произошло короткое замыкание. Беба оказалась просто не в состоянии воспринять все то количество новостей, которые выплеснулись на нее, как холодная вода из ведра. Поэтому у нее закатились глаза, она начала сползать со стула и, потянув за собой скатерть и вскрикнув нечто похожее на «Авав!», рухнула на пол. В ресторане все пришло в движение, официанты слетелись, как чайки: они собирали приборы, пытались промокнуть разлившееся молоко, бежали за катящимся по полу печеньем. Буквально через пару секунд появилась пара санитаров. Бебу положили на носилки. За носилками поспешно последовала Кукла, за Куклой Давид, за Давидом Мевло, а за Мевло, подпрыгивая на каждом шагу, девочка со щенком на руках. В этой маленькой, спешащей за носилками процессии одна только девочка не обнаруживала никаких признаков беспокойства.

— Ты посмотри! Что ты смеешься, дорогая? — проворчал Мевло.

— Old ladies are funny.[56] — сказаламалышка.

— Моя землячка упала в обморок, а тебе это фани. Что тут фани, скажи на милость?

— Авав! Авав! — напевала малышка, весело подпрыгивая на каждом шагу.

— Ав! Ав! — впервые за все время подал голос щенок.

Мевло вытащил из кармана маленькую деревянную поварешку, украшенную чешским народным орнаментом, которую нашел на каком-то местном прилавке с сувенирами.

— Вот, возьми, отвлекись немного. Удивленная девочка взяла поварешку.

— Why?[57]

— Вай, вай, вай! Чтобы, когда вырастешь, готовить мне голубцы, вот тебе и вай.

Девочка залилась звонким смехом.

Здесь еще следует добавить, что Мевло не увидел ничего странного в том, что девочка говорит по-английски, а он по-боснийски и что при этом они отлично понимают друг друга. Мевло не мог взять в толк совсем другое — почему девочка все время повторяет «Авав! Авав!»? А девочка просто произносила свое имя Вава, но произносила его задом наперед, что, впрочем, сделала и Беба, падая в обморок. Одной из Бебиных странностей было то, что в моменты, когда все начинало идти задом наперед, она также задом наперед произносила и слова.

А мы? Мы идем дальше.

Мистер Шейк, Пупа, Пупин внук, этот nepos ex machina[58]. Боже, сколько всего произошло и с какой скоростью! Кукла еще не успела все толком переварить и осознать, а вот она уже ведет за ручку незнакомую девчушку, которую она должна чем-то занять, пока Беба не придет в себя и не соберется с силами. А тут еще известие о том, что Бебин сын умер от СПИДа, что его партнер от девочки отказался и что Беба, по закону, должна взять заботу о ней на себя, потому что, кроме нее, у девочки нет никаких родственников… «Все это уже как-то слишком, слишком даже для очень плохого романа», — думала Кукла. Но, с другой стороны, эти события действительно произошли, а жизнь вообще-то никогда не давала оснований считать, что у нее изысканное чувство стиля. У каждой из них — у Пупы, у Бебы, у Куклы — была своя жизнь, каждая из них на своем пути накопила много разного жизненного багажа, каждая тащила свою ношу. Сейчас, сваленный в одну кучу, этот багаж от тяжести начал разваливаться, чемоданы пооткрывались, и весь скрытый в них хлам оказался на виду.

Как только Кукла открыла дверь апартаментов, внимание ребенка привлек Пупин меховой сапог. Он стоял здесь с тех пор, как служащий отеля принес его из химчистки. Девчушка сначала с удивлением рассматривала сапог, потом осторожно приблизилась к нему и заглянула внутрь. Медленно подняла одну ногу, потом другую и оказалась в сапоге. Постояла некоторое время, оглядываясь по сторонам, а потом ловко забралась в него вся и села, не выпуская из рук своего щенка.

— Ты есть хочешь? — спросила ее Кукла. Малышка отрицательно покачала головой.

— А пить хочешь?

— А-а-а… — неопределенно ответила девочка.

— Не хочешь пить?

Малышка снова покрутила головой.

Кукла была смущена. Заниматься маленьким ребенком было явно не самым привычным для нее делом. Малышка из сапога напряженно следила за каждым движением Куклы. Кукла устало присела на край кровати и внимательно посмотрела на девочку.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросила она.

Малышка приподняла, а потом опустила плечи.

— Нравится тебе сапог?

— Ага…

— В этом сапоге моя подруга грела свои ноги, — сказала Кукла, не найдя, что еще сказать.

Малышка неподвижно смотрела на Куклу.

— Ее звали Пупа.

— Апуп илавз ее, — сказала девочка.

Кукла изумленно уставилась на девочку — к китайскому языку это точно не имело никакого отношения. Малышка радостно смотрела на Куклу, видя, что привлекла ее внимание.

— Пу-па, — повторила Кукла.

— Апуп! — сказала девочка.

— Кукла.

— Алкук, — сказала малышка.

«Нет, этого не может быть!» — думала Кукла. Девочка слишком сообразительна для своих лет, даже взрослый не в состоянии выговаривать слова наоборот с такой скоростью. Кукла вдруг вздрогнула. А вдруг это симптом какой-нибудь опасной болезни?!

— Мама готовит обед, папа читает газету, — проговорила Кукла, понимая, что сказанное ею глупо, но это оказалось первым, что пришло ей в голову.

— Мамапапа готовит обед и читает газету! — сказала девочка.

— Кто это мамапапа? — оторопела Кукла.

— Филипп, — сказала девочка и спряталась в сапог.

Повисло молчание. Кукла опять не нашлась, что сказать.

— Что ты там, в сапоге, делаешь? — спросила она через некоторое время.

Девочка молчала.

— Где ты? Я тебя не вижу…

— А я тебя вижу, — сказала девочка.

— Ты как мышка. Как мышка в головке сыра, которая для нее лучше всего мира.

— Нет, я девочка.

— А раз ты девочка, то вылезай из сапога.

— Не могу.

— Да что ты там делаешь?

— Я лечу, — сказала малышка.

— Наверное, плывешь? — поправила Кукла девочку.

— Наверное, лечу, — сказала малышка.

«Боже мой», — дивилась Кукла. Надо сказать, что у Куклы не было никакого опыта общения с детьми, но ей казалось, что четырехлетние дети все-таки так не разговаривают.

— Эй, выгляни, пожалуйста, я хочу у тебя кое-что спросить.

— Что? — спросила девочка, но головы из сапога не высунула.

— Ты знаешь, сколько будет два и два?

Из сапога высунулась рука с четырьмя растопыренными пальцами.

— А сколько тебе лет?

Девочка снова показала четыре пальца.

— А тебе? — послышался ее голос из сапога. Кукла встала, нашла лист бумаги и ручку, крупно написала на бумаге цифру 80 и повернула лист в сторону девочки.

— Вылезай, тогда увидишь! — сказала Кукла. Малышка высунулась.

— Восемьдесят! — сказала она.

— На самом деле мне еще не столько, восемьдесят исполнится в декабре.

— Ты в двадцать раз старше меня, — сказала девочка.

— А это значит, что ты в двадцать раз моложе меня, — сказала Кукла.

Кукла снова забеспокоилась. Теперь она спрашивала себя, а не слишком ли девочка умна для своих лет. Надо поговорить об этом с Бебой. Бедная Беба, она там у себя в комнате, должно быть, в полном отчаянии. Давид сейчас недоступен, его не спросишь, он по горло занят оформлением дел, связанных с Пупой.

— Послушай, детка, а не заказать ли нам с тобой сюда чего-нибудь сладкого из кондитерской? Что скажешь?

Девочка высунулась из сапога и кивнула.

— Мороженое или пирожные?

— Первое, — сказала девочка.

Кукла с облегчением вздохнула. Все-таки она совсем ребенок. Маленькая, сладкая девочка.

— А Тото?

— Какой Тото? — удивилась Кукла. Вава пальцем показала на щенка.

— Хм. Тогда давай пойдем гулять, купим собачьих пирожных для Тото, а потом сядем где-нибудь и съедим мороженое. Что ты на это скажешь?

Девочка выбралась из сапога и без колебаний протянула Кукле руку. Кукла заметила, что у девочки темные, сросшиеся на переносице брови, которые на ее круглом личике кажутся похожими на примитивное изображение летящей птицы.

Все вылезло наружу. Как будто кто-то выломал дверцу шкафа в ее маленькой комнатенке на медицинском факультете, где она всю жизнь рисовала теперь никому не нужные рисунки, и они, свернутые в пыльные рулоны, вывалились из шкафа и размотались, как обои. Как высвободившиеся пружины, перед глазами Бебы выскакивали отдельные фрагменты: кости, мышцы, нервы, вся нервная система, железы, органы воспроизводства, мочевой пузырь, сердце, вены, артерии, печень, ухо, ушной канал, железы, желчь, желудок, кишечник, тонкая и толстая кишки, прямая кишка, анус, легкие, гортань, пищевод, глаз. Это было Бебино поле, Бебина «Герника». В этом бумажном хаосе блуждал затерявшийся сын Бебы.

Да, у Бебы был сын, Филипп. Склонность к рисованию он унаследовал от нее и сразу после окончания академии отправился за границу, сначала в Италию, потом в Лондон. Там он и познакомился с этим своим «партнером» («Партнер? Какое дурацкое слово!»). Через некоторое время Филипп, по словам Давида, захотел иметь ребенка, он так загорелся этим, что отдал всю свою энергию и время на то, чтобы оформить разрешение на приемного ребенка. Усилия увенчались успехом, и Филипп со своим партнером получили на воспитание девочку, которой было всего несколько месяцев. Но Филиппу не давала покоя мысль, что с ней станет, если с ним что-нибудь случится. И он не успокоился, пока они с Давидом не составили завещание, по которому в случае его смерти заботу о девочке берет на себя Беба. Когда Филипп умер от СПИДа, все получилось именно так, как он и предполагал.

Партнер оставил девочку Давиду, забрал все картины Филиппа и исчез. Это все, что Бебе удалось пока узнать от Давида. Но она еще его расспросит! Ведь Филипп, уехав из Загреба, редко писал ей. Иногда письмо, чаще открытка, только чтобы подтвердить, что жив. Обратного адреса никогда не было. С отцом он вообще не поддерживал отношений. Правда, на то и причин не было. Его биологический отец никогда не проявлял к нему никакого интереса, что, может быть, и к лучшему, потому что их общению, безусловно, пришел бы конец, когда отец узнал об ориентации Филиппа.

Разумеется, во всем виновата она, и нечего предъявлять претензии к отцу. Ведь это она отодвинула злосчастного отца в сторону, объявив его сначала «биологическим», а потом и «гипотетическим», а все только для того, чтобы Филипп принадлежал только ей, одной ей. Ее страсть к сыну привела к беде. Боже, чего только стоят воспоминания о том, как она покупала ему одежду — так, словно была ему не матерью, а любовницей. Пока он был маленьким, она одевала его как свою любимую куклу, а когда вырос — как идеального любовника, которого ей никогда не удалось завести. Когда его не было дома, она часто заходила к нему в комнату и долго стояла там, вдыхая его запах. Да, виновата была она. А когда он уехал, она день за днем мечтала о его возвращении. Да, она хотела, чтобы он принадлежал только ей, она просто не признавалась себе в этом. Скрывала свои чувства, притворялась, вступала в отношения с мужчинами, доказывая, что у нее есть собственная жизнь, что она самостоятельная женщина, которая вдыхает жизнь полной грудью. Тем не менее любовь лезла из нее, как монтажная пена, которой заделывают строительные швы, она заполняла все трещины, поры и отверстия. Она не могла его обмануть, рядом с ней было трудно дышать, воздух в их квартире стал слишком густым. Она ходила за ним, как собака, одним только своим присутствием вызывая сначала его жалость, а позже отвращение.

А потом как-то раз, вернувшись с работы раньше обычного, она застала сына в его комнате в постели с каким-то парнем. Она застыла на пороге, словно окаменев, он что-то кричал, но содержания его слов она не понимала. Она стояла не дыша, без единой мысли, не чувствуя осуждения. Он встал и захлопнул дверь буквально перед ее носом. На следующий день собрал вещи и ушел. Сначала она мучилась, не понимая, почему он так рассердился. Она была невиновна, если это правильное слово, — она ошиблась на одну секунду, действительно на одну-единственную секунду. Она была околдована самой картиной, видом мужского тела, которое она родила, которое было ее кровью, ее плотью. И она забылась, засмотрелась, потрясенная, забыла о человеческих нормах и правилах, и была справедливо наказана. Она ведь могла тут же закрыть дверь, смутиться, извиниться, но она этого не сделала. Она была виновата, она вынудила его уйти из дома… Ох, боже, да как же ей сразу в голову не пришло?! Ведь этот выигрыш в казино, он был предвестником страшной потери!

Послышался тихий стук в дверь. Она не ответила, у нее не было сил встать и открыть.

В комнату неслышным шагом вошел Мевлудин. Беба не шевельнулась. Губы ее ссохлись, макияж растаял и тонкими струйками избороздил лицо.

Мевлудин, не говоря ни слова, прошел в ванную, намочил холодной водой махровое полотенце и принялся обтирать Бебины щеки.

— Бедная ты, бедная.

Беба снова залилась слезами.

— Возьми, выпей. И не плачь больше, дорогая, побереги слезы, — сказал Мевло, протягивая Бебе стакан с водой. Беба выпила все до дна и почувствовала, что ей стало легче дышать.

— На, затянись, полегчает, — сказал Мевло, протягивая Бебе горящую сигарету.

Беба и Мевлудин молча курили.

— Не сердись на меня, — сказал после паузы Мевло.

— За что?

— За все, что я наболтал… Я просто считал, нам так веселее будет.

— Так нам и было весело.

— Просто я хотел сказать тебе это…

— Понимаю…

— Ну, значит, ты наверняка понимаешь, что я считаю, что ты просто супер. И что я тебя не забуду.

— Понимаю…

— Вот. А теперь, когда мы друг другу все сказали, я пошел.

Мевло встал и направился к двери.

— Погоди, — сказала Беба.

Беба встала, подошла к комнатному сейфу и достала оттуда конверт.

В конверте лежала толстая пачка денег.

— Не могу я это взять…

— Это мой подарок. Пригодится на первое время, купишь билет до Америки, и там будет на что жить, пока не пристроишься к какому-нибудь делу.

— Не могу.

— А кто из нас старше и глупее?

— Ты, — улыбнулся Мевло.

— Ну, значит, твое дело — слушаться. Там внутри и мой адрес. Если когда-нибудь окажешься в Загребе…

— Я дам о себе знать!

Парень и крупная пожилая женщина обнялись. Беба еще раз прослезилась. Мевло похлопал ее по плечу и проворчал:

— Вы, женщины, словно из воды сделаны.

Сколько в вас слез, уму непостижимо! Вас бы всех в пустыню послать, для орошения…

Потом вытащил из пачки сигарету и заткнул Бебе за ухо.

— Пригодится, — сказал он и вышел.

Доктор Тополанек, разрабатывая состав для новой ванны, вспомнил свою бабушку, к которой они каждое воскресенье ходили на обед. Бабушка, всякий раз боясь, что может не успеть, начинала готовить с самого утра, и когда все они, семейство Тополанеков, приходили, на столе уже все давно стояло холодным. Бабушка каждое воскресенье очень расстраивалась, а отец каждое воскресенье ее утешал:

— Ну что ты, Агнесса, успокойся, ты же прекрасно знаешь, что на свете нет ничего вкуснее, чем холодные тефтели и теплое пиво!

Тополанек решил назвать свою новую ванну «Бабушка Агнесса». Звучало одновременно и повседневно и загадочно, людей наверняка заинтересует, какая Агнесса, почему Агнесса, чья Агнесса?.. Кроме того, у Тополанека были не только родственные, но и чисто профессиональные причины выбрать это название: бабушка Агнесса прожила девяносто один год, а это достаточно впечатляющий результат.

Тумба еще накануне наготовила гору тефтелей, которые сейчас лежали в круглой посудине на краю бассейна, Шустрая принесла маринованных огурцов и горчицу. Этой кулинарной поддержкой «девочки» растрогали Тополанека до слез. Сейчас они вместе, все трое, обнаженные, болтались в джакузи отеля, который напоминал огромную пивную кружку. Тополанек позаботился о том, чтобы наполнить джакузи пивом, а подачу воздуха сделал минимальной, чтобы они, не дай бог, не захлебнулись пивной пеной. Пена и так летела во все стороны.

Это была картина, достойная кисти Лукаса Кранаха Старшего, и будь он жив, он, конечно бы, вдохновился на создание «Источника юности-2». С той разницей, что на столе в правом верхнем углу картины на блюде лежала бы не рыба, а тефтели бабушки Агнессы.

«Девочки» самозабвенно резвились. Шустрая сделала себе из пивной пены бороду, а Тумба парик. Самого Тополанека тоже охватила пивная эйфория. Он гонял Тумбу и Шуструю по небольшому пространству джакузи, приговаривая:

— Дельфинчики, к папочке, скорее к папочке, дельфинчики.

Дельфинчики наконец послушались, приблизились, хлебнули из джакузи немного пива и стали тереться телами о Тополанека. Обе были гладкими, скользкими, трепещущими, действительно как дельфины в бассейне зоопарка. Тополанек с возгласом «Але-оп!» забрасывал тефтели в рот то одной, то другой. Дельфинчики ели с его рук. Шустрая обмакивала тефтели в пивную пену, утверждая, что так гораздо вкуснее, чем с горчицей. А потом ныряли, подпрыгивали на месте, играли в пятнашки, хлопали ладонями по пивной пене, кидались друг в друга «снежками», слегка прикасались друг к другу, ласкались, чмокались и время от времени скандировали стишок, который сочинила Тумба:

Тополанек упивался собственным величием, величием реформатора, величием ученого, сделавшего революционное открытие. Пусть он пока и не нашел формулу долголетия, но благодаря «Бабушке Агнессе», несомненно, создал настоящую оду во славу витамина В и обнаружил еще один способ сделать жизнь веселее и безмятежнее — что в наши тревожные и унылые времена может считаться фундаментальным вкладом, вы не находите?

А мы?

— Не могу… Просто не могу, — повторяла Беба как в бреду.

Беба и Арнош Козени сидели в полупустом баре отеля и попивали французский коньяк.

— Я вас очень хорошо понимаю, — сказал Арнош Козени, пуская кольца дыма из своей сигары.

— Внучка?! Да я ее вообще не знаю! — сказала Беба.

— Естественно, а как вы могли ее узнать? Вы всего несколько часов назад узнали, что вы бабушка.

— И убийца собственного сына, — сказала Беба горько.

— Ну, не стоит преувеличивать, мы все в каком-то смысле убийцы. Сначала убиваем собственных родителей, потом собственных детей.

— Не знаю. Но я уверена, что тот, кто писал сценарий моей жизни, был совершенно бездарным.

— Да, все они бездарны.

Арнош прав, еще как прав, все они бездарны. Мало кто может похвастаться, что сценарист ему по вкусу. Кто знает, может быть, бюрократические офисы госпожи Судьбы похожи на Голливуд или Болливуд, может быть, там вместо миллионов прилежных чиновников работают миллионы халтурщиков, которые переписывают, перекраивают и марают бумагу? Может даже, там есть отделы: в одних составляют диалоги, в других разрабатывают сюжеты, в-третьих — образы? Может быть, именно поэтому наши жизни — это такая неописуемая каша? Стоит родиться, как каждому суют в руки невидимый конверт, и все мы разбегаемся по своим жизням, как скауты по лесу. Каждый со своими невидимыми координатами в руке. И может быть, именно эта выматывающая гонка и является причиной нашего чудовищного незнания чужих жизней, даже жизней самых близких нам людей?

— Почему же вы так безучастны? — сказал Арнош.

— А что, по-вашему, я могу сделать?

— Ну, вы, например, можете вернуться в номер и посмотреть в лицо новым обстоятельствам вашей жизни, то есть в лицо вашей маленькой внучке! А потом постараться извлечь из ситуации самое лучшее из возможного.

— Как?!

— Когда до этого дойдет дело, вам станет ясно как.

Возможно, Арнош и прав. Может быть, вмешательство в сценарий — это единственное, что нам остается? Например, в нужный момент подставить кому-то свое плечо, чтобы он мог выплакаться, кому-то подать платок, показать нужную улицу. Ведь люди часто не знают самых простых вещей. Как-то раз, когда Беба стояла в очереди в банке, один мужчина спросил: «Будьте добры, где здесь правая сторона?» Все, кто его слышал, рассмеялись. Одна только Беба почувствовала симпатию к растерянному человеку. Она показала ему, где правая сторона, где левая, — может быть, это то самое вмешательство, о котором говорит Арнош? Больше, чем нечто подобное, мы сделать и не можем, даже если захотим. Вот Пупа… С первого дня их знакомства Пупа была молчаливой и сдержанной. Если она открывала рот, чтобы что-то сказать, это были в основном реплики. Беба всегда думала, что эта молчаливая маленькая женщина крепка, как скала. Сейчас она вспомнила одну давнюю сцену, о которой уже, казалось, забыла. Как-то раз, когда она зашла к Пупе, а входная дверь была не заперта, она застала Пупу стоящей на полу на коленях и рыдающей. Это была страшная картина, и Бебе захотелось потихоньку прокрасться обратно, на лестницу, — попросту говоря, сбежать с места чужого несчастья. Тогда она в первый раз поняла, что человек в состоянии проглотить многое, да и сама она всякого насмотрелась, например в больнице: и распоротых животов, и вывалившихся кишок, — и все это можно перенести, а вот одну вещь принять очень трудно: проявление чужой боли, случайным свидетелем которой становишься, вид души, которая не переставая сочится из тела, как струйка мочи.

Перед такими сценами человек обычно замирает как загипнотизированный, как кролик перед удавом. Беба тогда молча села на пол у Пупы за спиной, обняла ее обеими руками, обхватила ногами, стиснула, как подушку, и они обе просидели так неизвестно сколько, прильнув друг к другу, как лежащие одна в другой ложки. Позже они никогда об этом не упоминали, Беба не спрашивала, а Пупа так никогда и не сказала ей, в чем было дело. Может быть, даже не было ничего особенного. Может быть, какое-то ее горе, которое в ней накопилось, подступило к горлу и застряло в нем, как рыбья кость. А Беба просто помогла ей эту кость выкашлять. И ничего больше. Чем больше мы стареем, тем реже плачем. Для плача нужна сила. В старости ни в легких, ни в сердце, ни в слезных железах и мышцах нет сил для большого горя. Старость — это своего рода натуральный седатив, возможно, и потому, что старость уже сама по себе несчастье.

— С чего это мне вдруг станет ясно? Я была плохой матерью. Свою собственную жизнь растратила попусту. У меня нет никаких навыков бабушки, — сказала Беба.

— Посмотрите повнимательнее вокруг, посмотрите, сколько людей сделало ставку на вас!

— Как это?

— Ваш сын, например, поставил на вас. И выпал ваш номер! И ваша покойная подруга, она тоже дала вам шанс. И когда я говорю сейчас с вами, я ставлю на вас. Конечно, я ставлю всего лишь одну монетку, но ставлю именно на вас, а не на кого-то другого.

— Вы, Арнош, хороший человек.

— Возможно, но при этом я был плохим мужем, отцом и дедом. Единственное, что меня волновало в жизни, — это женщины. Я, дорогая моя, — пустой, ветреный человек. Но мне по-прежнему везет. Мало кто в мои годы может позволить себе такую роскошь.

— Не знаю. Мне семьдесят, я ничему толковому в жизни не научилась, и иногда мне кажется, что лучше всего мне было бы покончить с собой, — задумчиво сказала Беба.

Арнош глянул на Бебу и жизнерадостно продекламировал:

— Чьи это стихи?

— Мои. Я исписал стихами толстенную пачку бумаги, но они не имеют никакой ценности. И чтобы я не впал в искушение продекламировать вам еще какое-нибудь, давайте чокнемся и пожелаем друг другу спокойной ночи, а после нее ясного солнечного утра! — сказал Арнош Козени.

А мы?

Парень и девушка сидели на скамейке в местном парке под огромным каштаном, роскошная крона которого возвышалась над ними как зеленая корона. Газон вокруг был влажным и мягким.

Он казался какой-то ритуальной поляной, языческие сигналы которой никто не умеет разгадать. Местные птицы меняли оперение и повсюду оставляли свои перья. Издалека казалось, что молодая пара на скамейке защищена пушистой сетью, огромной индейской «ловушкой для снов». Птицы, скрытые роскошной кроной каштана, затихли, слушая чириканье людей.

— You are my pudding, my fruit pudding[59]… Девушка слушала затаив дыхание, но взгляд ее был направлен куда-то под ноги, и время от времени она одной ступней почесывала другую.

— You are ту peach melba, ту cream alpine, my blueberry anglaise, my floating island, my chocolate eclair, my choux chantilly, my kirsch buchette. You are my kirsch puff[60].

— Whaf. — веселозаулыбаласьдевушка.

— You are my crogue-er-bouche, my brioche, my brioche au sucre, my almond cookie, my baba au rum, my biscuit, my biscuit de savoie, моя профитролька, — шептал Мевло в ушко девушки, румяное, как долька апельсина.

— Ah, Mellow, — прошептала девушка и задрожала от пьянящих мурашек, пробежавших по всему ее полному телу.

— Мевло, — исправил девушку Мевло.

— Mellow, — повторила девушка, глядя на Мевло широко открытыми глазами.

— My name is Мевло, — повторил Мевло, ныряя в два зеленых озера девушки.

— Mellow, — нежно сказала девушка.

— Ок, mala moja, vidim da mito nećeš naučit… — смирившись, вздохнул Мевло.

Мевло накануне взял в кондитерской отеля меню и всю ночь провел, уча наизусть названия сладостей. Это был самый умный совет, который он мог получить. А получил он его от пана Арноша Козени.

— Мой юный друг, — сказал Арнош Козени, когда Мевло в отчаянии признался ему, что не знает английского и что ему непонятно, как объяснить девушке, что она ему небезразлична, — то, что вы не знаете английского, — ваше преимущество. Потому что если бы вы его знали, то могли бы наделать ошибок. А так совершенно безразлично, что именно вы произносите: химические формулы или названия частей автомобиля. Все равно в первой фазе отношений влюбленные не разговаривают — они щебечут.

— Как птицы?

— Да, как птицы, друг мой, — сказал Арнош Козени и добавил загадочно: — Не только щебечут, от них еще во все стороны летят перья.

— You are my truffle, you are my cake, you are my gateau basque, my guadeloupe, my nian gao with one hundred fruits, my vassilopitta efkoli, my tremolat, my black devil, my gianduja ganache, my sachertorte, my caramel, my marzipan, my marquise, my mousse au chocolat, my passion fruit cream, my passion fruit, my fruit, my passion…[61]

— Ah, Mellow.

— Ю а мой штрудель, мой ореховый рулет, мой финик.

— I am feeling mellow[62].

— Ах, Рози, роза моя, розочка.

Парень и девушка были так увлечены любовным перешептыванием, что не заметили, как налетевший легкий ветерок поднял вверх все перья, разбросанные по зеленому газону вокруг них. Крона старого каштана зашумела, в воздухе во все стороны полетели перья.

Портье Павел Зуна и в это субботнее утро не пропустил свои занятия в теплой воде бассейна отеля. Тем более что выполнять нужные упражнения Павелу Зуне помогала Яна, молоденькая ученица техникума физиотерапии, которая сейчас, благодаря папиным связям, в течение целого месяца проходила производственную практику в самом лучшем месте, в «Гранд отеле N».

Под руководством красотки Яны Павел Зуна послушно делал упражнения. Раз-два-два-два-два-три. Состояние Зуны за последние несколько дней заметно улучшилось, а тот нерв, который до недавнего времени был натянут как струна, расслабился. Погрузившись в небольшой бассейн с теплой водой, Павел Зуна, этот опытный профессионал гостиничного бизнеса, распознавший рядом с собой будущего профессионала, повторял:

— Vy jste velice talentovaná, Jano, velice talentovaná…

В субботу утром, в свое обычное время, Арнош Козени сидел, развалившись в кресле в лобби отеля, пил капучино, пускал из своей сигары кольца дыма и скользил взглядом по газетным новостям. Его взгляд зацепился за сообщение, что на двух фермах в окрестностях Норина, где было подтверждено наличие вируса H5N1, позавчера проведена успешная деконтаминация, в ходе которой уничтожено 70 тысяч голов птицы. Вирус H5N1 был обнаружен в конце июля в Германии и Франции, правительствами этих стран уже приняты необходимые меры. Представитель Чешской ветеринарной службы Иосиф Дубен заявил, что уничтожено также дополнительно 72 тысячи голов птицы на некоторых других фермах, где не было подтверждено наличие вируса H5N1, который к настоящему моменту унес жизни около двухсот человек из общего количества примерно трехсот зараженных, главным образом жителей Азии. Хотя среди жертв нет ни одного европейца и, следовательно, ни одного чеха, Чешская ветеринарная служба приняла решение об уничтожении дополнительно 72 тысяч голов птицы исключительно в качестве превентивной меры. Компенсация Евросоюза за уничтоженную птицу составила 1,05 миллиона евро.

Арнош Козени со скучающим выражением лица отложил газету и подумал о своей первой жене Ярмиле, которая жила в Норине, где у нее был небольшой дом с садом. Они не говорили по телефону уже больше года, пожалуй, сейчас есть хороший повод позвонить ей. «Вот когда ты почувствуешь, что боишься смерти, ты сразу мне позвонишь. И приедешь, скотина ты такая, чтобы я тебя похоронила, потому что, кроме меня, тебя и хоронить некому!» — не раз ворчала Ярмила. Кто его знает, может быть, она и права, впрочем, она никогда не была неправа. «Но до смертного часа время еще есть», — подумал Арнош Козени, заметив, что в лобби отеля вошла дама среднего возраста с тремя белыми пуделями на поводке. Как старый солдат, Арнош Козени автоматически расправил плечи, втянул живот, прикрыл лицо маской, применяемой в подобных стратегических ситуациях, — маской умеренно заинтересованного ветерана рынка сексуального спроса и предложения, — и с наслаждением пыхнул своей сигарой.

Мевлудина в то субботнее утро разбудило яркое солнце, залившее светом комнату. Его взгляд упал на плечо Рози, которое было усыпано мелкими веснушками и напоминало блестящий кусок отполированного камня оттенка «тигровый глаз». Рози лежала на боку и мирно спала, посасывая мизинец. Мевлудин нежно вытянул мизинец из ее рта. Молодая женщина слегка потянулась, не открывая глаз, и надула губы. «Ты у меня красивая, как яйцо перепелки», — шепнул Мевлудин, с восхищением глядя на молодую женщину. А потом встал и задернул шторы на окнах. Вернулся в кровать, глубоко вздохнул и зарылся лицом в буйные, цвета меди, волосы женщины.

— Ах, Mellow, — мечтательно прошептала молодая женщина.

В субботнее утро «Гранд отель N» купался в роскошном солнце. Из номера 313 доносился хриплый мужской голос, обладатель которого, судя по всему, накануне щедро залил голосовые связки крепким алкоголем. Слова были обращены к особе по имени Марлена и звучали угрожающе-обвиняюще:

— Marietta, esli ty menja pokineš ja tebja ubju, čestno, ty ne smejsja, ja tebja ubju, suka, ty tolko smotri, ti menja ne dergaj i ne rastraivaj, govoryu tebe, slysys, moi nervi, ah ti, suka, ja tebja Ijublju…

В субботу утром Шустрая, Тумба и доктор Янек Тополанек гармоничной группой возлежали на огромном королевском ложе в апартаментах, отданных в постоянное распоряжение Тополанека, одного из ведущих работников отельного комплекса. Над их головами роились винные мушки. Доктор Тополанек почувствовал настоятельную потребность опорожнить мочевой пузырь, но, приподнявшись, чтобы встать и пройти в ванную комнату, ощутил резкую боль в пояснице. Доктор вскрикнул и как подкошенный упал на кровать. Шустрая и Тумба проснулись.

— Что случилось?!

— В поясницу вступило!

— Heksen schuss![63] — спокойно констатировала Тумба.

— Да, люмбаго! — согласилась Шустрая.

— Что же теперь делать? — взвыл доктор Тополанек, хотя и сам прекрасно знал, что его ждет.

— Полный покой, — невозмутимо сказала Тумба и зевнула.

— Можно сделать пару инъекций вольтарена, — сказала Шустрая и тоже зевнула.

Девушки устроились поудобней, привалились к бокам Тополанека и снова погрузились в сон.

Доктору Тополанеку было даже не до того, чтобы обижаться на предательское пренебрежение со стороны Шустрой и Тумбы, он был объят только одним желанием и одной мыслью — как бы помочиться. И когда терпеть уже не осталось сил, он взвыл:

— Уткуууууу!

В субботу утром, когда автомобиль Давида покидал знаменитый курортный городок, небо было голубым, трава зеленела, деревья с буйными кронами отбрасывали резкие тени, а среди теней, подпрыгивая, словно они перескакивают через невидимую скакалку, прогуливались крупные черные вороны. Давид думал о переплетении необычных обстоятельств, о жизнях, Асиной, Пупиной, Куклиной и Бебиной, о случае, который познакомил его с Филиппом, Бебиным сыном, потом о своей жизни… Всех их притянуло друг к другу, как магнитом. Он думал о Пупе. Жизнь может быть такой или другой, большинство из нас проживает свои судьбы бездарно, но по крайней мере этот пресловутый метафорический выход из поезда на последней станции следовало бы вовремя просчитать и постараться, чтобы хоть он был сыгран не без таланта. В том, что мы приходим в этот мир, нашей заслуги нет, а вот к уходу из него мы можем быть причастны. Пупа в последний момент нанесла сильный удар по лежавшему перед ней мячику (в чем Давид видел и свою заслугу), и мячик сначала полетел в ожидаемом направлении — в сторону внуков, детей Зораны и Аси, — но под конец неожиданно свернул туда, где его никто не ждал, и где, что самое важное, он своим падением должен был вызвать быстрое и эффективное движение в сторону Куклы, Бебы и Вавы…

«Какой человек! Какой чудесный молодой человек!» — думала Кукла, удобно расположившись на заднем сиденье автомобиля. Давид не только все устроил самым лучшим образом, но теперь еще и везет их домой, в Загреб. Пупа в настоящий момент летит в своем яйце по маршруту Прага — Загреб, а на аэродроме ее встретит представитель похоронного агентства и перевезет в морг. Об этом Давид тоже позаботился. И Пупины похороны, которые должны состояться через два дня, он сумел организовать отсюда. Нужные адреса нашел в Интернете и, сделав несколько телефонных звонков, обо всем договорился. Деньги, завещанные Пупой Кукле и Бебе, уже переведены на только что открытый общий счет Куклы и Бебы. Собственно Бебины деньги, те, что она выиграла в казино, тоже перевели на тот же общий счет — на этом настояла Беба. Подписаны все бумаги, не упущена ни одна мелочь. Открыт даже отдельный счет с деньгами, предназначенными исключительно для Вавиного будущего обучения. Все остальное оставлено на усмотрение Бебы и Куклы, с тем что Давид обещал всегда, в любой момент, быть в их распоряжении.

Кукла через окно машины смотрела на облака, легкие и белые, как взбитый белок. В мыслях она снова и снова перебирала список дел, которые ей предстояло сделать. Нужно купить новый компьютер и потихоньку заняться выбором школы. Непростая задача, найти самую лучшую школу. Кроме того, может быть, Вава заинтересуется балетом, или музыкой, или захочет учиться фигурному катанию — да чего только нет на свете! Кукла уже решила продать свою квартиру и добавить эти деньги к общей массе, так что им с Бебой надо обо всем поговорить, как и что. Потому что кто его знает, сколько она еще протянет, как долго сможет быть у Вавы под рукой. Если Кукла унаследовала удачные гены, а ей кажется, что так оно и есть, она еще некоторое время пробудет на этом свете, занимаясь новым, изумительным и прекрасным делом — Вавой! Она будет Вавиной тетей, Вавиной тетей Куклой. А если вдуматься поглубже, может быть, не так уж и важно все то, что они с Бебой сейчас, заранее, планируют? Может быть, Ваве нужно привить что-то совсем другое, какие-то знания, которые сделают ее мудрой, что-то такое, чего не может дать ни одна школа в мире?

И Беба в мыслях составляла список. Прежде всего нужно привести в порядок и сделать годным для работы свое запущенное тело. Теперь тело ей нужно для Вавы. Вот как оно бывает: все разом вдруг становится просто, как апельсин. Нужно поменять давно просроченные водительские права, и это она тоже запустила, нужно купить новую машину. Кто же иначе будет возить Ваву в садик, в школу, на балет, если она захочет, в музыкальную школу, если она захочет, на иностранные языки, если она и это захочет? А может быть, ей, Бебе, стоит записаться на курсы китайского языка? Правда, Вава по-китайски не знает ни слова, но что, если в один прекрасный день она захочет увидеть свою родину, Китай?! Тогда ей, Бебе, придется поехать с ней, и знание китайского окажется нелишним. Как только они вернутся, она продаст свою маленькую квартиру, деньги присоединит к основной сумме и обсудит все с Куклой. Они сядут, они поговорят. Конечно же, лучше всего им купить общий дом. Прекрасный дом, с большим садом, с фруктовыми деревьями в саду. И обязательно, чтобы во дворе рос грецкий орех — от него такая прохладная тень. Это будет Пупино дерево, дерево в память о ней, ведь именно она, старая ведьма, заварила всю эту кашу. И еще, в саду они разведут малину, и она будет варить Ваве малиновый джем. И устроят будку для собаки, домик для кролика, для черепахи, для ежа, как захочет Вава. И еще небольшой павильон в саду, где Вава и ее будущие подруги смогут заниматься рисованием, а может быть, кто знает, и она сама вернется к мечтам своей молодости и в конце концов будет писать маслом настоящие картины… Беба мысленно постучала по дереву: «Только бы мне оставаться здоровой и дожить до того времени, когда Вава поступит в гимназию». Потом Вава будет учиться дальше, и нужно помочь ей правильно выбрать факультет… С другой стороны, если вдуматься, вот у нее, у Бебы, есть диплом Академии художеств, но счастья он ей не принес. Может быть, Ваву нужно научить каким-то другим, более важным вещам? Жизнь, как необъятный сад, где повсюду спрятаны пасхальные яйца. Кто-то соберет полную корзину, кто-то не найдет ни одного. Может быть, этому и нужно научить Ваву, научить ее быть ловцом, охотником на чудеса? Ничего не пропускать, наслаждаться каждой секундой, потому что только жизнь дается нам бесплатно… Беба вдруг испытала глубокую благодарность к своему сыну. Почувствовала, как в ней открываются все потайные ящички, которые она годами держала закрытыми, почувствовала, что теперь может свободно дышать. Все вдруг стало совсем неважным, все — кроме одного маленького существа. Ах, эти ее щечки, ее густые спокойные реснички, брови, похожие на птичьи крылья, и это дыхание, боже, такое сладкое детское дыхание.

— Не кажется ли тебе, что она немного похожа на Филиппа? — шепнула Беба.

— Конечно. Очень похожа, — сказала Кукла, которая Филиппа никогда в жизни не видела, даже на фотографии.

Кукла смотрела на постепенно сменявшиеся за окном машины пейзажи. Небо было голубым, трава зеленела, деревья с буйными кронами отбрасывали резкие тени, а среди теней, подпрыгивая, словно они перескакивают через невидимую скакалку, прогуливались крупные черные вороны. А облака, облака быстро бежали по небу, как взбитые пеной белки.

Вава в обнимку со щенком устроилась в Пупином сапоге и заснула. Из сапога высовывалась ручонка, в которой она сжимала маленькую Мевлину поварешку. Вдруг она, словно почувствовав, что мысли Бебы и Куклы роятся вокруг нее, поерзала, свободной рукой почесала носик и снова погрузилась в сон. Беба и Кукла, каждая со своей стороны, словно защищая девочку, поглаживали край мехового сапога и мечтали.

А мы? Конец — делу венец, было и горько и сладко, хотя и кратко: жареные куры по небу летали да на нас упали, нам — ножки, а вам — костей немножко! Тут и сказки конец, а кто слушал — молодец. И мы там были, мед-пиво пили, с Пупой из фляжки, с Куклой из чашки, с Бебой из горшочка, пожелаем всем счастья, и точка. А кто не верит, пусть проверит — у нас до сих пор языки мокрые!

Dr. Aba Bagay

Slavic Folklore Studies

Joensuu Yliopisto, University of Joensuu

P.O. Box 111

FI-80101 Joensuu

Finland

E-mail: bagay@joensuu.fi

Уважаемый господин редактор,

должна признаться, ваше письмо вызвало у меня большое удивление. Не могу понять, почему вы обратились именно ко мне, несмотря на то что есть столько прекрасных специалистов по фольклору. Я совсем недавно начала работать на этом факультете и в профессиональном отношении еще не очень известна ни в здешних, ни в международных научных кругах, поэтому мое имя не может для вас ничего значить. Разумеется, мне очень приятно, что вы выбрали меня, но должна сразу оговориться: несмотря на то что моя специальность именно фольклорная и мифоритуальная традиция славян, это отнюдь не означает, что я могу считать себя знатоком в вашей тематике. Кроме того, в настоящее время мои возможности в смысле времени довольно ограничены, так как я заканчиваю работу над книгой «Болгарские народные верования, связанные с рождением» и, к сожалению, не могу уделить ответу на ваш вопрос столько времени, сколько бы мне хотелось. Тем не менее, польщенная вашим доверием к моей компетентности, а также желая поддержать наш контакт (который, кто знает, возможно, совсем не случаен!), я прочитала рукопись, которую вы мне послали, и прочитала с удовольствием. Правда, признаюсь, удовольствию во многом способствовал ее небольшой объем.

Как я поняла из вашего письма, ваш автор поставил перед собой задачу написать прозаический текст, основанный на мифе о Бабе Яге. Кстати, меня задело ваше признание, что вы о Бабе Яге «не имеете никакого представления». Между тем, немного порывшись в Интернете, вы убедились бы в том, что хотя, конечно, она не Опра Уинфри и не принцесса Диана, но, тем не менее, и не анонимный мифический персонаж. Ее имя носит центр шаманистики на севере Голландии, магазин настольных светильников где-то в Польше, польско-американский журнал («Вabа Yaga's Согner»), дом престарелых, семейный пансион и курсы иностранных языков в Германии. Имя Бабы Яги весьма популярно и у владельцев ресторанов, кондитерских и магазинов здоровых продуктов питания, что, учитывая гастрономические предпочтения этого персонажа, не лишено определенного юмора. Имеются фитнес-центры, носящие ее имя, видимо, потому, что их владельцы усматривают какую-то связь между Бабой Ягой и йогой?! «Баба Яга» — это и название немецкого производителя дамской одежды, и голландского спиритуального веб-сайта (где заинтересованные лица могут приобрести магические ведьмовские шары и чайники), и одного женского хора, тоже голландского. Образ Бабы Яги послужил источником вдохновения для некоторых театральных и музыкальных групп, художественных проектов, кинорежиссеров, авторов комиксов и мультипликационных фильмов, графических и неграфических книг, порносайтов и сайтов ужасов, блогов и реклам. Так, например, один сербский рекламный слоган для автомобиля порше «Carrera GT» звучит так: «Стремителен, как Баба Яга».

Однако, даже несмотря на довольно широкое (зло)употребление именем Бабы Яги, рискну предположить, что среднестатистический неславянский читатель знает о Бабе Яге немного. Даже для большинства славянских читателей Баба Яга всего лишь некрасивая и злая старуха, которая крадет маленьких детей. И именно в этом кроется наша общая проблема. Вы скромно констатируете, что не имеете никакого представления о Бабе Яге, но при этом требуете от меня объяснить, какова связь между прозой вашего автора и мифом о Бабе Яге. Согласитесь, что в такой ситуации вы ставите передо мной отнюдь не легкую задачу.

Для того чтобы мой ответ был максимально простым и максимально наглядным, я составила для вас своего рода пособие «Баба Яга для начинающих». Речь идет о кратком предметном указателе тем, мотивов и мифем, связанных со славянской мифологией и, соответственно, с «бабаягалогией». Здесь мне хотелось бы обратить ваше внимание на тот общеизвестный факт, что славянская мифология является «славянской» всего лишь условно. Мифы, легенды и устные предания имеют природу вирусов. Похожие «истории» встречаются повсюду: и в славянских лесах, и в африканских пустынях, и на отрогах Гималаев, и в эскимосских иглу — они существуют с древнейших времен и дошли до наших дней, проявляясь теперь в массовой культуре: в телевизионном «мыле», в научно-фантастических сериалах, на интернет-форумах и в видеоиграх, их герои — это и Лара Крофт, и Баффи, истребительница вампиров, и Гарри Поттер.

Обращаю ваше внимание и на то, что моя «Баба Яга для начинающих» в значительной степени — это текст-компиляция. Подобная оговорка, возможно, и не нужна, потому что такова природа работы любого фольклориста. При составлении бабаягистского предметного указателя неоценимую помощь мне оказали следующие книги: энциклопедический словарь «Славянская мифология», двухтомная энциклопедия «Мифы народов мира», известный труд Владимира Проппа «Исторические корни волшебной сказки», специализированные исследования и журналы (например, великолепные «Коды славянских культур»), затем появившееся недавно и на настоящий момент наиболее полное исследование о Бабе Яге «Babа Yaga: The Ambigous Mother and Witch of the Russian Folktale» Андреаса Джонса, атакже всегда вдохновляющие мифографические книги Марины Уорнер. Не хочу утомлять вас профессиональными референциями, но готова, если потребуется, прислать вам более полную библиографию.

Итак, посмотрим, каково же положение дел в принципе. Первое: ваш автор литератор, и в таком, а именно в литературном, смысле любая интерпретация имеет право на существование. В литературе нет лучших или худших интерпретаций, есть только хорошие и плохие книги. Второе: мифы — это мемы. Мифы распадаются, достраиваются, имитируются, трансформируются, адаптируются и реадаптируются. Мифы блуждают, блуждая, они пересказываются и «переводятся». Они никогда не попадают в место своего назначения, они находятся в постоянном переходно-переводном состоянии. Чаще всего и нет никакой основной, устойчивой мифической истории: существуют лишь ее многочисленные варианты. Это относится и к истории о Бабе Яге. Третье: отсутствие ясных прямых отсылок к Бабе Яге в прозе вашего автора объясняется отчасти неразберихой с самим образом Бабы Яги, с нестабильностью ее характера и набором ее компетенций, а с другой стороны — народными суевериями. У славян, как и у многих других народов, существуют табу на произнесение вслух определенных имен. «Скромность» вашего автора в использовании имени Бабы Яги может иметь своим источником фольклорные табу, связанные с ведьмами.

В Черногории, например, существует верование, что того, кто ищет ведьм, постигнет наказание. Черногорцы из поколения в поколение передают легенду о том, как Иисус, спасаясь от преследователей, нашел убежище у старой ведьмы, которую благословил словами: «Кто за тобой пойдет, сам погибель найдет». То есть существует вера в то, что ведьм невозможно распознать, так как весь их род благословил Иисус, когда его хотели схватить в Иудее, а он спрятался у ведьмы, которая не захотела его выдать, после чего он благословил ее, и с тех пор дела ведьм остаются для всех тайной (см.: Tihomir Р. Đorđević, Věštka i vila и našem narodnom predanju i verovanju).

Итак, кратко: Баба Яга в сказке — характер эпизодический, но ее вмешательства играют ключевую роль, и вряд ли о ней можно что-то сказать, не упомянув при этом о ее месте внутри сказки и о ее связях с другими героями. Роль Бабы Яги внутри сказки может меняться: где-то она помогает главному герою или героине добраться до своей цели, а где-то чинит препятствия. Одним словом, я постараюсь прежде всего ввести вас в круг некоторых основных «сведений», связанных с мифологическим образом Бабы Яги (кто она, откуда, где живет, что делает и так далее). Потом мы вместе пройдемся по некоторым деталям. Они могут показаться вам ненужными, излишне подробными и скучными, но, тем не менее, уверяю вас, любая деталь в нашем пазле о Бабе Яге имеет и найдет свое место. Попутно я постараюсь обратить ваше внимание на семантические связи между Бабой Ягой и диптихом в прозе, написанным вашим автором. Мои объяснения не будут иметь интерпретационного или ценностного характера и будут находиться внутри тех или иных понятийных статей под подзаголовком «Примечание». Прошу вас воспринимать эти примечания как мои личные соображения, ни к чему вас не обязывающие. Разумеется, ни к чему не обязывает вас и все остальное.

Мне бы хотелось, чтобы текст, который я посылаю вам в приложении, был воспринят вами как путешествие через лес значений, другими словами, как путешествие через сказку, вывернутую наизнанку. Я постараюсь, чтобы это путешествие было как можно более легким (потому что бродить по лесу и заглядывать под каждый куст — мое дело, а ваше дело просто пройти через него). От вас потребуется всего лишь немного терпения. Почему? Потому что только терпеливого и упорного героя — того, кто готов преодолеть семь гор, семь морей и износить по дороге три пары железных сапог, — в конце сказки ждет награда. Дождется ли она и вас — не знаю, но узнать это можете вы.

С наилучшими пожеланиями,

Аба Багаи

Слово баба имеет индоевропейское происхождение, откуда оно и пришло в другие языки. В славянских языках баба значит прежде всего бабушка (мать матери или отца), а кроме того, и вообще старая женщина. В русском разговорном языке баба означает и вообще женщину (например, хорошая баба = привлекательная женщина). Аналогично и в других славянских языках. Баба может означать и замужнюю женщину (например, моя баба = моя жена). Далее, баба — это женщина с неприятными чертами, женщина с «длинным языком», сплетница, вспыльчивая скандалистка. Кроме того, баба — это разговорное название для труса, нерешительного мужчины (Не будь бабой.). Babica — это акушерка, отсюда и слово babinje — период после родов. Словом баба славяне по-прежнему обозначают женские мифологические образы, определенные дни, атмосферные явления, астрономические понятия, болезни и другое.

Бабами часто называют демонов женского пола. Баба Середа контролирует ткацкие работы и запрещает женщинам заниматься ими по средам (но это может быть и какой-то другой день). Белая баба — это водяной демон, а Банная баба — это дух, живущий в бане, у русских — традиционном месте для мытья с использованием пара (bannaja babuška, banniha, bainica, baennajamatuška, obderiha). Украинская Пшеничная баба — это дух поля; Дикая баба — это женский демон, который соблазняет парней. Бабами называют ведьм, колдуний и знахарок.

Баба появляется в названиях болезней (babice, bapke, babuški, babuha, babile и пр.). Болгарская Баба Шарка — это народное название ветрянки. О Бабе Шарке известно, что она бездомная и босая обжора. Когда Баба Шарка появляется у кого-нибудь в доме, домашним запрещается целых десять дней готовить пищу. Это вынуждает Бабу Шарку покинуть негостеприимный дом и искать другой, гостеприимный. Болезни приносят также и Баба Друсла и Баба Писанка.

Баба связана и с народным восприятием времени. Баба Марта (особенно в болгарском, а в несколько меньшей степени в сербском и македонском фольклоре) представляет собой антропоморфизированный месяц март. В Хорватии и Сербии Баба Коризма ходит с пучком из семи прутьев и каждую неделю поста бросает по одному пруту. В Сербии снежные дни в марте называют «бабины дни», «бабины бараны» или «бабины козлята». Румынская и украинская Баба Яудоха (Еудоха или Докия) отвечает еще и за зимние осадки. Когда она встряхивает свою шубу, начинает идти снег. Во многих местах и краях существует обычай «сжигания бабы» перед началом Великого поста. В Хорватии со старым годом символически прощаются, сжигая куклу, Бабу Крнюшу, чтобы на ее место мог прийти новый год.

Бабой в славянском фольклоре называют астрономические и метеорологические понятия. Баба Месяцина — это название лунного света, а Баба Гале — имя лунного месяца. Бабин пояс — это синоним радуги, а бабино просо — града. Из «бабиного угла» на небе обычно появляется плохая погода. Поляки говорят, что на луне есть пятна оттого, что «Баба сбивает масло» или «Баба печет хлеб». Когда одновременно идет дождь и светит солнце, польские дети поют: «Идет дождик, светит солнце, Баба Яга сбивает масло». Кашубы про первые снежные дни говорят: «Старая баба пошла плясать». Выражение «баба замерзла» используют карпатские крестьяне, описывая вершины гор, покрытые первым снегом. Во время засухи, как считают польские крестьяне, Баба-ведьма сидит на дубе (имеется в виду в гнезде. — Прим. А.Б.) и греет яйца, и пока из них не вылупятся птенцы, засуха не кончится. В болгарском фольклоре баба — это красочный синоним для понятий дня и ночи[64].

Многие вещи называют баба. В славянских обрядах, связанных с жатвой, бабой называют последний сноп, и когда крестьяне празднуют окончание жатвы, они наряжают этот последний сноп в женскую одежду. Баба в славянских языках — это название гриба, бабочки, фруктов (сорта груши и черешни), сладостей (польская «bаbка»), рыбы. Бабу можно обнаружить в названиях гор, городов и сел (Velika Baba, Mala Baba, Stara Baba, Babina Greda и т. д.). Разговорное название для длинной и теплой осени — бабье лето.

В болгарском языке существует много выражений, связанных с бабой. Выражение «Edno si baba znae, edno si bae» используют, когда говорят о ком-то, кто постоянно повторяет одно и то же. «Babini devetini, Babini prikazki» — это синонимы глупости, бессмыслицы. Похожие выражения есть и в языках хорватов, боснийцев и сербов. «Prošla baba s kolačima» — это выражение, которое используют, когда говорят об упущенном шансе. «Sto se babi htilo, to joj se i snilo» — выражение с недвусмысленными сексуальными коннотациями, но означает оно, что если кто-то о чем-то упомянул, то, значит, он этого и желает, что представляет собой народный аналог знаменитой теории оговорок «по Фрейду». «Trla baba lan da joj prođe dan» — это выражение используют, когда кто-нибудь проводит время, бездельничая или занимаясь бессмысленными делами. Смешивать «babe i žabe» означает смешивать вещи, между которыми нет никакой связи; «to može svaka baba» (или «to može i moja baba») означает, что сделать это может кто угодно, даже самый неспособный; «tko о ćemu, baba о uštipcima» — выражение, которым характеризуют человека, постоянно рассказывающего одно и то же. Выражение «Mnogo baba, kilavo dijete» (или по-болгарски «Mnogo babi — hilavo dete!») означает, что там, где слишком много помощников, результат обычно плохой. Аналогично этому выражение «Da baba ima muda bila bi djed»[65]. При этом слово babo (baba) в некоторых языках (персидском, арабском, турецком, итальянском) обозначает отца, но иногда и просто старшего члена семьи мужского пола.

Одним словом, славянский мир просто кишит бабами! Напомним при этом, что все неприятные, дискриминационные по родовому признаку представления, пословицы, поговорки и верования о бабах выдумали — «деды». Себе они, разумеется, оставили позицию героя.

Баба Яга (баба-ига, баба-ляга, баба-лягба, баба-ога, эгибиха, баушка ягишня, яга-бура, эгибишна, эгишна, ягая-баба и т. д.) — это женское антропоморфное существо, старуха-волшебница, ведьма. Что касается ее имени, то ему есть многочисленные толкования: некоторые авторы считают, что Яга, Эга, Ига, Юга, Язя, Еза, Ягишна, Эжи-баба и другие похожие названия проистекают из старославянского корня ega/esa, похожего на литовское engti и латышское igt, приблизительное значение которых: зло, ужас, кошмар, болезнь.

Баба Яга живет в дремучем лесу или на опушке леса, в маленькой, тесной избушке, которая стоит на курьих ногах и может поворачиваться вокруг своей оси. У Бабы Яги одна нога костяная («Баба Яга — костяная нога»), груди у нее висят (так, что она кладет их на печь или вешает на палку), у нее длинный острый нос, которым она упирается в потолок, и она летает в ступе, помогая себе пестом и заметая следы помелом.

Баба Яга — это единый орально-текстуальный patchwork[66], составленный из различных фольклорных и мифоритуальных традиций (шаманизма, тотемизма, анимизма, матриархата), так что ее статус, функция и полномочия меняются от сказки к сказке, от одной фольклорной зоны к другой, от рассказчика к рассказчице. Баба Яга — это текст, который в разные времена по-разному читался, передавался, пересказывался, адаптировался и реадаптировался, интерпретировался и реинтерпретировался.

Происхождение Бабы Яги не вполне ясно. Одни считают, что Баба Яга была великой богиней, Матерью Землей; вторые — что она была великим славянским божеством смерти (Jaga zmeja bura); третьи трактуют ее как повелительницу птиц (отсюда ее изба на курьих ногах и длинный нос, напоминающий клюв); четвертые полагают, что она была соперницей славянской богини Мокошь, но со временем из великого божества эволюционировала в андрогина, потом в богиню птиц и змей, затем в антропоморфное существо и в конце концов обрела женские признаки. Некоторые связывают ее с Золотой Бабой, архаической богиней времен матриархата, а в курьих ногах, на которых стоит ее избушка, усматривают остатки культа плодородия.

Баба Яга фигурирует как пряха и ткачиха, а эта роль всегда символизирует власть над судьбами людей (герои часто получают от Бабы Яги клубок ниток, который должен привести их к цели). Выступает она и как ратница, которая спит с мечом в изголовье и борется с богатырями. В некоторых сказках Баба Яга обладает способностью обращать людей в камень (как Горго на Медуза), в других представляет собой силу, которая управляет явлениями природы — ветрами, бурями, громом (и в этом усматривают ее связь со славянским богом Перуном). В. Пропп, который оказал огромное влияние на многих исследователей, считает Бабу Ягу владычицей миралесных животных, мира мертвых и жрицей инициации.

Неуловимая и сумасбродная, Баба Яга выступает то как помощница, то как мстительница, то как страж на границе двух миров, то как медиатор между мирами, а иногда как медиатор между самими героями истории; она бывает препятствием, а бывает и дарительницей, чаще она злая старуха, реже добрая. Большинство интерпретаторов относит Бабу Ягу к разветвленному мифологическому семейству старых и безобразных женщин, обладающих определенной силой, к типологии, известной всем мифологиям мира.

Несмотря на многие точки соприкосновения с другими «бабами», Баба Яга завоевала себе собственное имя и индивидуальность. Хотя Баба Яга популярна в славянском мире, «проблемы генезиса, мифологической природы, функции и семантики Бабы Яги сложны и постоянно вызывают дискуссии»[67]. Некоторые авторы утверждают, что имя Бабы Яги неизвестно в славянской мифологии и что ее образ принадлежит исключительно сказкам. Баба Яга, бесспорно, выросла на мифологической почве, но как образ она сформировалась в народных сказках с XVIII по XX век, когда были записаны сотни и сотни версий русских народных сказок. Баба Яга возникла в результате сложного и длительного взаимодействия между фольклорными и мифоритуальными традициями, народными сказителями, собирателями и толкователями; из смеси индоевропейских и праиндоевропейских мифологий. Мария Гимбутас видит место Бабы Яги среди богинь: «Богини, которые достались нам в наследство от старой Европы, такие как греческие Афина, Гера, Артемида, Геката, римские Минерва и Диана, ирландские Морриган и Бригита, балтийские Лайма и Рагана, русская Баба Яга, баскская Мари и другие, — это не „Венеры“, которые несут плодородие и прогресс, они (…) гораздо большее, чем только это. Перечисленные дарительницы жизни и вершительницы судеб являются „властительницами“ (или „правительницами“) и как таковые сохранились в индивидуальных верованиях очень долго, несмотря на то что их сбросили с постаментов, милитаризировали и скрестили с индоевропейскими божественными невестами и супругами»[68].

У Бабы Яги вздорный характер, поэтому исследователи осторожны в определении ее статуса. Одни считают, что Баба Яга — это просто (славянская) ведьма, в то время как другие готовы отвести ей гораздо более сложную и индивидуализированную роль в рамках славянской демонологической системы.

Посмотрим сначала, кто такая обычная ведьма, как она выглядит и чем занимается. По мнению Т.Р. Джорджевича, ведьмы — это в основном старые женщины с «дьявольским духом»[69]. «Ведьмой называется женщина, имеющая в себе некий дьявольский дух, который во сне из нее выходит и превращается в бабочку, в курицу или в индюшку, она летает по домам и поедает людей, а особенно малых детей: когда найдет спящего человека, она ударяет его палкой в левую сторону груди, и у него раскрывается грудь, она вынимает из нее сердце и ест, а потом грудь опять срастается. Некоторые такие выеденные люди сразу умирают, а некоторые живут, и даже долго, столько, сколько она присудила, когда ела сердце, но умирают потом той смертью, которую она определила», — пишет Вук Ст. Караджич.

В славянских языках у ведьм много названий: ved'ma, vid'ma, vedz'ma, vještica, vištica, višćica, viška, vešterka, veštica, veštićina, cipernica, copmica, štrigna, štriga, moma, brina, brkaća, konjo-barka, srkaća, potkovanica, rogulja, krstača, kamenica, darovnica, magjosnica и другие. Синонимы имеют протективное значение, в основном используются для того, чтобы защитить детей. Часто о ведьме из-за страха перед упоминанием ее имени говорят — «та самая».

Ведьмы, так же как многие другие мифические существа, обладают способностью к метаморфозам. Ведьма может превратиться в птицу, змею, муху, бабочку, лягушку или кошку[70]. Чаще же всего ведьма превращается в черную птицу (ворону, черную курицу, сороку). Широко распространено мнение, что бабочки, особенно крупные, на самом деле не бабочки, а ведьмы, и поэтому их следует бросать в огонь или сжигать им крылья. А на следующий день нужно посмотреть, какая баба в селе «подпаленная», или «вся жареная, как жареный дьявол», или просто мертвая. Она и есть ведьма. Существует разновидность ночных бабочек, которая так и называется — ведьма. По поверью, женщина, к которой такая бабочка-«ведьма» прикоснется крыльями, станет бесплодной.

«Обгорелая курица или какая другая птица, в которую ведьма превращается, может указать на ведьму».

Считалось, что когда ведьма засыпает, у нее изо рта вылетает бабочка или птица, «и когда она переворачивается, бабочка или птица не может вернуться туда, откуда вылетела, поэтому она погибает, и женщина погибает тоже. Бывает так, что вылетит птица или курица, а муж, по неписаному правилу, перевернет заснувшую жену головой туда, где были ее ноги, тут уж курица не может вернуться обратно через рот, и женщина остается мертвой. А тут мужу станет жалко, он повернет жену, чтобы лежала так, как заснула, и курица снова входит в женщину, и женщина оживает»[71].

Ведьму можно узнать по тому, «что у каждой из головы свисает какой-то сосок, как длинный нос индюка, когда он набрякнет». Ведьмы косоглазы, их часто рвет (есть даже такое выражение: «Блюет, как ведьма печенкой»), и они не тонут в воде. Ведьма обладает способностью изменять размер своего тела, «может совсем маленькой сделаться, так, что способна и через самую узкую щелку пробраться, через замочную скважину, и выйти вон»[72].

В Герцеговине ведьма — это «женщина, у которой темно над верхней губой, как будто она парень, у которого начали пробиваться усы». Баба, персонаж из «Горного венца» П. Негоша, говорит: «Легко распознать ведьму по седым волосам и наросту под носом». У ведьмы «большие усы и волосатые ноги»; ведьмы «полнокровны, у них отвратительный нрав и нарост под носом»; ведьмы всегда в плохом настроении, у них злобный взгляд и «мохнатые ноги». Ведьма «усата, с густыми бровями, ходит согнувшись, глаза глубоко сидят в глазницах». У ведьм «маленькие редкие усы, кровавые глаза и острые зубы, но усы — самый верный знак». В Боснии волосатости никакого значения не придают. Более того, боснийцы считают, что ведьма — это «женское существо, у которого ни под мышками, ни в нижней части тела волос нет»[73].

Мифические существа отличаются от людей своим весом: они или значительно легче, или намного тяжелее. В Истре верят, что kuga — это большая, крупная женщина. В соответствии с сербскими верованиями, karakondiula — это крупное и толстое существо. В Черногории считалось, что srijeda — это огромная женщина, «крупная, как стог сена», с седыми пышными волосами и стальными зубами.

Ведьмы, как и другие мифические существа, обычно имеют какой-нибудь физический недостаток, который может проявляться как избыток, нехватка или асимметричность. Кое-где считается, что у ведьм есть рудиментный хвостик, в некоторых местностях уверены, что у них есть и рудиментные крылышки. В словенском фольклоре упоминается preglavica — белая женщина без головы, которая появляется исключительно в полдень. Ее русская родственница называется полудница. Хорваты верили в то, что существуют демоны женского рода без лица — это покойницы, которые появляются, чтобы покормить грудью своих детей. Большие висящие груди характерны не только для Бабы Яги. Сербы верили, что существует divska majka, которая грудями месит хлеб. Большие длинные свисающие груди, переброшенные за спину, имеет kuga из местности Конавле и koljara из Черногории. Богиня Ksumai(в которую верили кафиры, обитавшие в горах Гиндукуша), мифическая peri (по-персидски pari) и арабская Salauva— все они отличаются этой же особенностью. Alavardi (Alabasti) — это древнее мифическое существо, известное многим азиатским народам, высокая женщина с длинными грудями, которые она через плечи перебрасывает за спину.

Ведьмы бывают одноглазыми, у них отсутствуют ноздри, иногда у них имеется всего одна ноздря. У Бабы Яги одна нога костяная (или железная). Слепота или одноглазость — это особенности, которые довольно часто встречаются у мифологических существ. Баба Яга слепа (или жалуется, что у нее болят глаза). Своих гостей-путников она узнает по запаху, так как, судя по всему, их не видит.

Мифические существа выдают себя и звуками: они свистят, смеются, хлопают в ладоши и пр. Когда человек обращается к ним, некоторые мифические существа повторяют его слова, как бесконечное эхо. Бабу Ягу можно узнать по ее часто повторяющимся фразам и знаменитому пыхтению: «Уф, уф, уф!» Многие особенности — специфические звуки, хлопанье в ладоши, свист, повторение слов (эхолалия) — можно объяснить аутизмом, а инвалидность, трудности в ходьбе, слепоту, старческую деменцию (эхолалия, репетитивность) — просто старостью. Однако народ придает мифический ореол и долгожительству. Так, считается, что ведьмы в отличие от обычных людей живут «очень долго» и что они с очень большим трудом «расстаются с душой». Самой Бабе Яге примерно сотня лет. Народ верит, что ведьмы творят зло и после смерти. Поэтому, когда ведьма умирает, «следует взять нож в черных ножнах и перерезать ей сухожилия над стопами и под коленями, чтобы она из могилы не приходила домой и не делала людям зла»[74].

В некоторых славянских фольклорных зонах считают, что Баба Яга — это «тетка всех ведьм», в других ее называют «сестрой дьявола», а вот у белорусов Бабе Яге отводится очень трудная роль: Смерть передает Бабе Яге души покойников, а Баба Яга и подчиненные ей ведьмы должны кормить души покойников до тех пор, пока те не достигнут необходимой легкости и проворности.

Вот первые и совершенно несистематизированные связи и соответствия между рукописью вашего автора и Бабой Ягой. Пупа (была) гинеколог, и совсем немаловажно, что автор выбрал для своей героини медицинскую профессию. Повитухи, бабы, ворожеи, целительницы — «ведьмы» играли незаменимую роль при рождении ребенка.

Хотя внешность героинь вашего автора никак не соответствует приведенным выше признакам распознавания ведьм — ведь в противном случае любую пожилую или старую женщину можно было бы заподозрить в том, что она ведьма, — некоторые детали все же связать можно. Мать автора носит парик и часто издает звуки: «Ух-ух-ху-ух!» Баба Яга известна именно похожим пыхтением: «Уф, уф, уф!» У Пупы крючковатый нос, она невероятно худа, полуслепа и чувствительна к запахам. У Куклы очень большие ступни. У Бебы вызывающе большая грудь, а у девочки Вавы сросшиеся брови.

Кстати, в давние (и даже не столь давние) времена все женщины средних лет, исходя из наших критериев, должны были бы выглядеть как «ведьмы». Для нашего времени характерна массовая паника по поводу старения, маниакальные усилия, прилагаемые для того, чтобы оттянуть и закамуфлировать старость. Страх старости — это один из самых сильных страхов у современных женщин, а теперь даже и у мужчин. Этот страх способствует невиданному расцвету одной из самых прибыльных индустрии. Индустрия «Анти-Баба Яга», со своей стороны, всячески раздувает этот страх, так как живет благодаря ему и за его счет.

Депиляторы помогают сделать кожу гладкой: убирают волоски между сросшимися бровями, легко ликвидируют усики, волоски с подбородка, из подмышечных впадин, с ног («мохнатых ног» теперь больше нет!), в настоящее время в моде и уничтожение волос в интимной зоне или их модельная стрижка! Парики, накладки и трансплантация волос практически свели на нет опасность женского облысения. Зубные импланты устраняют беззубость, и если бы они были придуманы в те времена, когда полотна художников сплошь и рядом заполняли изображения красавиц, то все они улыбались бы, а не сжимали губы и не складывали бы их в загадочные улыбки, как Мона Лиза. Косметическая промышленность, развитие пластической хирургии, а также финансовая доступность такого рода услуг изменяют внешний вид жителей более богатых стран земного шара. Произведенная недавно первая трансплантация лица могла бы спровоцировать формирование новой страстной потребности: потребности в тотальном «make over»[75] в трансформации смертной «лягушки» в бессмертную «принцессу». Традиционная вера в то, что ведьмы пьют кровь, сегодня превратилась в реальную и весьма прибыльную практику трансфузии, или замены крови, — манипуляции, которая, согласно общему убеждению, омолаживает организм и продляет жизнь. Но позволить себе такое могут только богатые люди, что они и делают в эксклюзивных частных клиниках. В 2007 году казахстанская команда велосипедистов «Астана» и велозвезда Александр Винокуров были дисквалифицированы из «Тур де Франс», так как обнаружилось, что в качестве допинга они использовали трансфузию крови.

Как бы то ни было, для утешения ведьм добавим, что на сегодняшний день незначительное меньшинство человечества (назовем их «вампирами») сосет кровь у большинства человечества (назовем их «донорами») совершенно запросто, как сок из пакетика через обычную пластмассовую соломинку.

«Забор вокруг избушки сделан из человечьих костей, на забор насажены человеческие черепа с глазами, вместо засова — человеческие ноги, вместо задвижек — руки, вместо замка — рот с острыми зубами».

Избушка Бабы Яги вселяет ужас в случайного путника. На входе его встречают человеческие черепа, а за избушкой обычно ничего нет («Стоит избушка, а дальше дороги нет — только полный мрак. Ничего не видно»). Да и сама избушка ведет себя крайне негостеприимно. Часто в ней нет ни окон, ни двери, стоит на курьих ногах и мистическим образом поворачивается вокруг своей оси, оставаясь при этом на месте.

Чтобы войти, путнику нужно знать, как это сделать. Герои вроде Ивана-царевича чаще всего дуют на избушку, приговаривая: «Избушка, избушка! Встань, избушка, встань по-старому, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом». Или: «Избушка, избушка, повернись к лесу глазами, а ко мне дверями; мне не век вековать, только ночь ночевать. Впусти путника».

В отличие от парней девушки заранее проинформированы о том, как расположить к себе опасную избушку: «Там тебя, племянница, березовый веник будет стегать по глазам, а ты его веревочкой завяжи; там двери будут скрипеть и ударять тебя, а ты им петельки смажь; там собаки на тебя набросятся, а ты им хлебушка брось; там кошка на тебя кинется глаза выцарапать, а ты ей сальца дай».

В. Пропп считает, что в мифах многих племенных культур существуют два мира: мир живых и мир мертвых. На границе стоит зверь (звери охраняют вход в ад) или же избушка с зооморфическими признаками. Во многих племенных культурах избушка, похожая на жилище Бабы Яги, предназначена для ритуала инициации юношей в мир взрослых. Они сначала должны быть съедены (избушкой, дверь которой напоминает челюсти), чтобы затем, якобы заново родившись, присоединиться к миру взрослых.

Итак, герой стоит перед избушкой Бабы Яги и говорит: «Избушка, избушка, встань к лесу задом, а ко мне передом». Парень напуган, до него здесь погибли многие, это подтверждают и черепа на заборе, но тем не менее он просит впустить его («Впусти меня внутрь, дай хлеба-соли поесть!»). В это время Баба Яга в своей избушке удовлетворенно ворчит: «Сам пришел, как баран на стол!»

Попав наконец в избушку, герои сталкиваются с новой ужасающей картиной: «На печи, на девятом кирпиче, лежит Баба Яга — костяная нога, нос прирос к потолку, слюни через порог текут, груди на палке-держалке висят, а сама зубы точит». Описание Бабы Яги варьирует: расположившись в избушке по диагонали от одного угла до другого, она держит одну ногу где-то на печи, а вторую на полке; иногда закидывает свои груди на печь, или ее сиськи висят «на палке», а иногда она «грудями закрывает печь», из носа у нее «текут сопли», и она языком «гарь собирает». Крайне редко ее описание бывает недвусмысленно сексуальным: Баба Яга выскакивает из избушки с «задницей жилистой» и «пиздой лощеной, навощеной». Баба Яга настолько вросла в свою избушку, настолько срослась с ней, что избушка вместо нее приплясывает на месте или поворачивается вокруг своей оси, как детская игрушка.

Как герои справляются со своим страхом? При первой же встрече с Бабой Ягой они ведут себя довольно развязно: «Ладно, старая, чего орешь? Сперва напои, накорми, баньку истопи, а потом уж и расспрашивай». И в тоне, и в смысле сказанного мы видим известный стереотип: именно так в патриархальной среде мужья обращаются к своим женам. Такое поведение неожиданно со стороны парня, который впервые ветречается с незнакомой старухой, но, как ни странно, магическая формула срабатывает. И тон, и смысл высказывания приводят к тому, что Баба Яга в тот же час становится покладистой и тут же исполняет все, что от нее требуют. Грубая фамильярность, которую демонстрирует молодой гость-путник, оказывается волшебным ключом, открывающим ее дверь.

Герой лицом к лицу встречается с vagina dentata[76]и, надо же, остается жив.

Заметим сразу, что обсценность старых женщин в мифоритуальном мире не редкость, но она редко бывает сексуальной. Обсценность имеет ритуальную природу и ясное назначение. Баубо — это знаменитая старуха-развратница, которая задрала юбку и показала Деметре свой половой орган. Подвергнув издевательству роль мудрой утешительницы (которой все от нее ждали), Баубо смогла рассмешить богиню[77]. Японская богиня Амэно Уазумэ обсценным танцем выманивает из пещеры богиню солнца Аматэрасу, чтобы разогнать тьму, упавшую на землю. В некоторых районах Сербии и Болгарии существовал обычай, в соответствии с которым в определенных ситуациях старые женщины задирали юбки и демонстрировали свои вульвы, чтобы защитить село от града и таким образом сохранить урожай. У старух в южной Сербии, чтобы отогнать град, практиковался обычай, раздевшись догола, бегать вокруг дома и выкрикивать заклинания:

Или:

Итак, существует верование, что вульва — змей или чудо — обладает магической силой, которая способна разгонять облака. Народ верит, что облаками руководят змеи, отсюда и строчка змей на змея (то есть вульва против облаков). Напомним, что и Баба Яга обладает способностью воздействовать на силы природы: она часто выступает в роли властительницы ветров[78].

Баба Яга играет важную роль в инициации героев как мужского, так и женского пола. Женская инициация редко имеет сексуальную природу, в то время как мужская именно сексуальна: на психоаналитическом уровне для мужчины встреча с Бабой Ягой — это конфронтация с vagina dentata, матерью, бабушкой, с уродливой старухой, которая является гротескной инверсией его будущей невесты[79]. У некоторых североамериканских индейских племен существует миф о Страшной Матери, в вагине которой находится рыба, пожирающая мужчин. Задача героя состоит в том, чтобы справиться со Страшной Матерью, а именно раздробить зубы живущей в ее вагине рыбы.

Избушка, vagina dentata, — это мужская кастрационная фантазия. В прозе вашего автора имеется интересная инверсия, реализованная в образе Куклы. Кукла — жертва своей собственной vagina dentata. Инцидент, который произошел с ней в самом начале ее сексуальной жизни, определил Куклину дальнейшую судьбу. У нее двойная проблема: петрифицированы и ее сексуальность, и ее креативность. Она напоминает Медузу, которая сама увидела себя в зеркале. У Куклы нет детей, а писать она начинает только после того, как умирает ее муж. Правда, делает она это, прячась за его именем.

Пупа смогла умереть, только покинув свой дом, свою «избушку». Уход из дома — это акт освобождения, который ведет Пупу туда, куда она и желает прийти, т. е. в смерть.

Возвращаясь домой, автор романа возвращается в материнскую «избушку» и, бог знает в который раз, повторяет ритуал инициации. Она (автор) должна соблюдать законы избушки Бабы Яги, в противном случае Баба Яга ее съест. В шутливом эмансипаторском слогане — «Good girls go to heaven, bad girls go every where»[80] — содержится вся женская история (такая, какой ее видели мужчины), где женскую судьбу определяли два противоположных полюса: дом (чистота, порядок, безопасность, семья) и пространство за пределами дома (грязь, беспорядок, опасность, хаос, одиночество). Внешнее пространство было традиционно предоставлено мужчинам, а внутреннее — дом — женщинам.

И, наконец, один интересный факт, который можно трактовать как метафору, реализованную в современной действительности. Vagina dentata из мира сексуальных фантазий переселилась в реальность. Придуман женский кондом «Rapex». Его изобрела одна южноафриканка, чтобы это anti-rape[81]средство помогло африканским женщинам защититься от изнасилований. Такой женский кондом, совсем как вагина Страшной Матери из североамериканских индейских мифов, оснащен «рыбьими зубами», которые при проникновении в вагину пениса могут его поранить. Говорят, что на эту идею изобретательницу вдохновила встреча с одной женщиной, ставшей жертвой насилия, которая сказала: «Вот если бы у меня там были зубы».

Ступа (или подойник) — это предмет повседневной сельской жизни, который играет в европейских и азиатских мифологиях важную символическую роль. Ступа — это символическая репрезентация матки, а пест — пениса. В Белоруссии, например, существует шутливое, предназначенное для детей, объяснение того, откуда берутся дети: «3 нэба упау, да у ступу папау, а с ступы вылэз, и вот якой я вырос!»

Славяне использовали ступу в шутливых свадебных обрядах. Ступу наполняли водой, а невеста должна была толочь ее пестом до тех пор, пока не изгонит всю воду. Существовал свадебный обычай одевать ступу в женскую, а пест в мужскую одежду, после чего символических «жениха и невесту» водружали на свадебный стол.

Русские и украинцы использовали ступу в ритуалах, практиковавшихся при лечении. Люди верили, что в ступе можно истолочь болезнь, что больное домашнее животное можно перетолочь в здоровое или что, по крайней мере, в ступе можно затолочь лихорадку.

Индийские веды тоже превозносят ступу и сому (это напиток богов, вроде амброзии, хотя вполне возможно, речь идет и о сперме), но здесь сексуальная символика поднята на космический уровень. Ступа — это космическая матка, в которой обновляется жизнь, а пест — это космический фаллос[82].

Железная ступа упоминается в русском заклинании XVII века: «Стоит ступа железная, на той ступе железной стоит стул железный, на том стуле железном сидит баба железная».

Ступа — это транспортное средство Бабы Яги, и в мире мифов одна только Баба Яга имеет исключительное право летать в ступе. «Обычные» ведьмы летают на помеле, вылетая из дома через печную трубу. Баба из эпоса «Горный венец» П. Негоша говорит: «Плывем с серебряными веслами, лодка наша — яичная скорлупка». Эти строчки отражают народное верование в то, что ведьмы передвигаются в скорлупе от яиц. Именно поэтому скорлупу от разбитых яиц было принято сначала измельчать и только после этого выбрасывать, ведь в таком случае ведьмы не смогут ею воспользоваться. На острове Крк верят, что «нечистая сила может перебраться по морю только в яичной скорлупе».

Ступа, транспортное средство Бабы Яги[83], символически ближе к яичной скорлупе, чем к метле. Баба Яга передвигается в собственной символической матке (которая при этом настолько гипертрофирована, что Баба Яга целиком помещается в нее) и загребает воздух пестом (пенисом!). Свободная от людских законов, от строгих законов полов, которые определяют, что можно, а чего нельзя, Баба Яга пользуется и тем, и другим, то есть и мужским, и женским половым органом, и летит, что является очень сильной мифической репрезентацией человеческой сексуальности. Эта сексуальность, правда, гротескна и карнавализирована. Ввиду того, что Баба Яга старуха (как полагают, столетняя), она является не только травестией (мужчина, переодетый в старуху), но и трансвестией человеческой сексуальности.

Возможны, конечно, и другие толкования: например, что у Бабы Яги как у существа женского пола уже заранее «подрезаны крылья» и она вынуждена летать в ступе, т. е. в предмете, использующемся в повседневной жизни, что равносильно летанию в горшке или в квашне. Есть и такое мнение, что Баба Яга на самом деле андрогин, гермафродит — совершенное человеческое существо, славянский фольклорный вариант Тиресия, который благодаря богам несколько раз менял пол (и в конце концов пришел к выводу, что женский намного лучше!). Во время славянских масленичных обрядов, в частности в Хорватии, по селу проносят куклу, которая называется «баба деда носит», а состоит такая кукла из переплетенных частей мужского и женского тел.

На популярном русском лубке начала XVIII в. показана необычная картина: Баба Яга отправляется на борьбу против крокодила. Крокодил — это, видимо, Петр Великий (крокодилом называли Петра Великого староверы), а Баба Яга — его жена. Баба Яга едет верхом на свинье, в одной руке у нее поводья, а в другой пест. За пояс заткнуты топорик и прялка. Один предмет «мужской», другой типично «женский». Так Баба Яга в воображении анонимного автора лубка обладает двумя символами могущества.

Пупина электрическая грелка в виде большого мехового сапога — это, по сути дела, современный аналог ступы Бабы Яги. Связь становится еще более очевидной, когда Пупин сапог присваивает девочка Вава и использует его как материнскую матку, в которой засыпает и видит сны.

Кукла, vagina dentata, страстно жаждет пениса только для того, чтобы летать в ступе и при этом оставаться независимой от своей «летающей машины». Но в таком случае владелец машины должен умереть. Возможно, все Куклины мужчины или инвалиды, или вскоре умирают — ведь полностью «укомплектованный» мужчина ей не нужен. Ей нужна только одна деталь, «пест». Рядом с Куклой, которая в давние времена была бы повелительницей ветров, чувствуется непонятное движение воздуха, легкий ветерок.

О Бабе Яге ходят дурные слухи, говорят, что она «ела людей, как цыплят». Ее избушка, окруженная горами человеческих костей, ясно дает понять путнику — по этому адресу проживает людоедка. Людоедство Бабы Яги с точки зрения фольклора связано с ритуалом, имеющим ужасающее название, — «перепекание ребенка». Такой обряд совершался над детьми, больными рахитом (в России и в Украине рахит в народе называли «собачьей старостью»)[84]. Смысл обряда состоял в том, что болезнь должна была сгореть. Обряд сопровождался заклинанием: «Как хлеб печется, так и собачья старость пекись!» Во время обряда деревенская знахарка как бы совала больного ребенка в печь. Другими словами, происходило символическое отождествление хлеба с ребенком, а печи с материнской утробой. Возвращение ребенка в печь, т. е. символически в материнскую утробу, имело значение повторного рождения. Слабый и рахитичный ребенок плохо испекся в утробе матери, поэтому его нужно было допечь в печи. Печь одновременно символизировала загробный мир, временное погружение в него и временную смерть.

В большинстве сказок Баба Яга показана старухой, живущей в одиночестве. Иногда о ней говорят, как о матери одной, а иногда даже и сорока одной дочери. С психоаналитической точки зрения наиболее интересен, конечно, мотив пожирания собственной дочери. Баба Яга по недоразумению (подобно греческому Фиесту, брату Атрея, который съел своих сыновей) съедает собственную дочь, или, тоже вследствие недоразумения, убивает всех своих дочерей[85].

Южные славяне считают, что ведьма может навредить исключительно своим родным и друзьям. «Зла ненавистному делать не можем, а кто нам мил или свой, того с корнем выдернем», — говорит баба в «Горном венце». Есть южнославянская пословица «Куда ведьме идти, как не к своим родным?» В одной сербской народной песне пастух следующим образом описывает свой сон:

На некоторых хорватских островах верят, что «ведьмы больше всего любят вырывать сердце у родственников, потом у своих друзей, а если какая из них недовольна мужем, она ему при первой возможности сердце вырвет». В Герцеговине и Черногории верят, что ведьмы едят только таких детей, которые им «милы и, пусть не свои, но родня» (!). В народе даже говорят, что женщина не может стать ведьмой, пока не съест собственного ребенка. В Конавле считают, что у ведьмы «нет никакой силы, пока она не уничтожит своего ребенка». И черногорцы думают, что «женщина, которая хочет быть ведьмой, должна сначала своего ребенка съесть, а потом может и других детей есть».

Что касается питания ведьм, славяне считают, что ведьмы больше всего любят пить «кровь детей и тех, у кого кровь сладкая». Ведьма «высосет кровь из жилочки, и ребенок через короткое время увянет и умрет». Люди верят, что ведьмы иногда убивают и взрослых: «Выпьют сердце и молодому парню, и девушке, а тот, у кого выпьют, нет его больше, увянет, умрет в расцвете молодости».

Кровь в меню Бабы Яги встречается не так уж часто. В одной сибирской сказке имеется редкий мотив: Баба Яга высасывает кровь из груди принцессы Марфиты. Главный герой отрубает Бабе Яге голову, но голова убегает, воспользовавшись для этого ногами Марфиты.

Случается, что в похлебке, которую сварила Баба Яга, плавают человеческие пальцы, но в целом меню у нее вполне заурядное. Необычно только то, что у Бабы Яги исключительный аппетит[86].

Размах каннибализма Бабы Яги скромен по сравнению с каннибализмом обычных ведьм, или Менад, вакханок, которые в состоянии транса зубами разрывали живых животных, а потом, под предводительством Агавы, матери Пенфея (согласно Еврипиду), разорвали на куски и самого Пенфея.

Здесь я хотела бы обратить ваше внимание на замаскированные детали, которые могут быть связаны с Бабой Ягой. В первой части мать автора очень неохотно допускает дочь на собственную территорию. Мать отождествляет себя с домом — или, точнее, она сама и есть дом, — поэтому присутствие дочери, так же как и те вещи, которые та вносит в дом, она воспринимает как нарушение территориальной целостности. Хотя на первый взгляд история с тумбочкой выглядит тривиально, она имеет символическое значение: тумбочка кажется матери совершенно неприемлемой, но мать ее принимает после покраски, т. е. принимает после того, как тумбочка пережила трансформацию, во время которой была символически пережевана и съедена. Хотя отношения Пупы и Бебы с их детьми в тексте вашего автора лишь обозначены и не разработаны, их можно охарактеризовать как травмирующие, как символический каннибализм. Беба, в частности, в одном месте говорит о себе, что она «убийца» собственного сына.

Семейное положение Бабы Яги противоречиво. Баба Яга — это женщина без мужа. В чешской версии у Ежибабы есть муж Ежибабель, и уже одно только его имя говорит о соотношении силы. Больше всего недоумений вызывает материнский статус Бабы Яги: где-то упоминается дочка, Маринушка, а где-то даже сорок одна дочка. Кое-где Бабу Ягу называют и матерью змеев. В одной сказке, наевшись в результате обмана соли и муки, Баба Яга пьет морскую воду, чтобы утолить жажду, пьет до тех пор, пока не лопается, в результате чего на свет появляется (рождается) тьма лягушек, мышей, змей, червей и пауков. В некоторых сказках упоминаются сестры Бабы Яги (они все одинаковы и различаются только возрастом). Их тоже зовут Бабами Ягами. Образы наподобие Синеглазки идентифицируются обычно как племянницы Бабы Яги. Но все-таки среди всех версий доминирует представление о Бабе Яге как о старухе, которая живет одна.

Баба Яга — репрезентант темной стороны материнства. Она появляется и как злая мачеха, и как зловещая повивальная бабка, и как лжемать (в одной сказке она имитирует голос матери героя, в надежде подманить его и съесть). Иногда, очень редко, возникают и перверсные мотивы: в одном месте Баба Яга сосет грудь героини, в другом — требует от молодой девушки петь ей детскую колыбельную и укачивать ее, пока она не заснет. Баба Яга окружена (потенциальными) символами женской сексуальности: ее печка — это матка, избушка на курьих ножках — женский живот. Ступа Бабы Яги — это тоже символическая матка, которая одновременно могла бы быть и маткой ее матери, Бабы Ягишны. В частности, Баба Яга иногда ласково разговаривает со своей ступой и называет ее «ступушкой-матушкой»!

Реакции на женщин у Бабы Яги женоненавистнические, у нее есть склонность к неуместному соперничеству с молодыми героинями. Их она, в основном, трактует как своих прислужниц, приказывает им выполнять трудноосуществимые домашние работы[87]. Однако чаще Баба Яга выступает в роли помощницы, избавляющей девушек от бед и невзгод. Даже погубив по ошибке собственную дочь (или собственных дочерей), Баба Яга, похоже, не столько охвачена отчаянием из-за утраты, сколько гневом и желанием отомстить. К мальчикам она относится злобно, их она съедает, а вот с молодыми мужчинами любезна, почти заискивающа: их она и накормит, и напоит, и поговорит с ними, и даст магические предметы, которые избавят их от напастей и помогут в отношениях с любимыми девушками. А если герой сказки ведет себя вежливо и прилично, Баба Яга и ее сестры превращаются в ласковых, доброжелательных и щедрых бабушек[88].

Несмотря на то что Баба Яга окружена гипертрофированными женскими символами (большая грудь, ступа, избушка, печь), у нее есть и мужские черты. Так, она говорит басом, у нее длинный нос, костяная или железная нога, длинные железные зубы — и она не умеет готовить (!). Часто она угощает нежеланных гостей несъедобными вещами: железным хлебом, солеными пряниками, похлебкой, в которой плавают человеческие пальцы или слюни. Баба Яга часто «говорит мужским голосом». В сказке «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» Баба Яга говорит: «Он обычный человек, мы с ним легко справимся, дело это и понюшки табака не стоит». То есть можно сделать вывод, что Баба Яга знает, как обращаться с нюхательным табаком. Отношения соперничества у Бабы Яги существуют только с одним мужчиной, с Кощеем Бессмертным. Несмотря на то что она его уважает, Баба Яга без колебаний выдает молодому герою тайну Кощеевой силы. Такое же отношение уважения и одновременно соперничества проявляется и у Кощея Бессмертного по отношению к Бабе Яге[89].

Соединяя таким образом (потенциально) женские и мужские символы, Баба Яга с психоаналитической точки зрения представляет собой так называемую фаллическую мать. Некоторые интерпретаторы (такие, как Г. Рхейм) видят в избушке Бабы Яги образ гетеросексуального коитуса. Образ Бабы Яги, которая расставив ноги лежит в своей избушке, подвесив груди на палку и уперев нос в потолок, это в сущности (с точки зрения ребенка) акт конфронтации ребенка с коитусом его родителей. Похожим образом можно толковать и другие детали: тогда и людоедство Бабы Яги могло бы считаться проекцией детского агрессивного голода. Голодный ребенок хочет съесть свою мать. В инверсии мать, безусловно, людоедка, которая хочет съесть собственного ребенка.

Объяснение маскулинной природы Бабы Яги В. Пропп находит в травестизме племенных ритуалов на переходном этапе от матриархата к патриархату. Роль матери племени играет мужчина, одетый в женскую одежду, т. е. мужчина, у которого есть и фаллос, и женская грудь. А. Джонс в книге о Бабе Яге приводит интересный факт. Одна из народных сказительниц описывает, как герой бьет Бабу Ягу волшебным прутом и она превращается в женщину («она в женщину оборотилась»). Если Баба Яга обладает способностью превращаться в самые разные вещи, быть посредником между мирами, нечеловеческим (фантастическим, лесным, подземным или бессознательным) и человеческим, то ее андрогинная природа (или роль посредника между полами) вполне понятна[90].

В прозе вашего автора герои главным образом женщины. Женские образы при этом изменяют и заменяют между собой свои роли, или, точнее, одна превращается в другую, следующая накладывается на третью или совпадает с ней. Дочь в первой части диптиха берет на себя роль матери, она не только ухаживает за ней и обслуживает ее, но на некоторое время превращается в ее суррогат, бедел. У Куклы нет детей. В границах психоаналитической сети значений Кукла могла бы быть и мужчиной, как, впрочем, и все остальные героини. У Бебы есть сын гомосексуалист, но он в годы зрелости перерастает свою мать, берет на себя ее роль, с которой она, судя по всему, была не в состоянии справиться, и оставляет ей свою приемную дочку. Говоря короче, прозаический диптих вашего автора мог бы стать интересным полем для считывания социально-половых (гендерных) значений.

«Воротился стрелец из конюшни, а работники его схватили да сразу в котел: он встрепенулся, выскочил из котла и превратился в такого красавца, что ни в сказке сказать, ни пером описать» («Жар-птица и царевна Василиса»).

Во всех космогонических мифах, в частности и в славянских, вода имеет значение начального хаоса, начального принципа и рождения мира. В соответствии с верованиями славян, вода течет по жилам земли, как кровь в человеческом теле. С водой связаны многие славянские верования, обряды, ритуалы, демоны (водяной, водяниха, водник, водяник, водовик, русалки) и святые (дохристианская богиня Мокошь и ее христианские наследницы, святая Параскева, или, иначе, святая Пятница). Вода — это амбивалентное начало, она приносит не только зло («Где вода, там и беда!»), но и очищение и обновление.

Баня (парная купель, сауна) совершенно особый локус в фольклорном мышлении славян (особенно это характерно для русских). Баня — место грязное в принципе, но это и место, где происходит пурификация: в бане парятся и паром изгоняют болезни, сглаз, мысли злых людей и пр. В бане живет дух Банник (байник, баенник, банюшко, лазник). Он невидим или же является в виде голого, грязного, длинноволосого старика, тело которого покрыто грязью и листьями. В бане обитают и женские духи: обдериха — страшная косматая старуха, она ходит голой или в виде кошки, а живет под деревянной лавкой. Шишига — женский демон, который в обличье знакомой или родственницы заманивает свою жертву в баню и душит ее паром.

В бане совершались некоторые обряды, связанные со свадьбой, родами или похоронами. Предсвадебные ритуалы (проводимые исключительно с невестой) очень похожи на похоронные, потому что, покидая родной дом, невеста для своей семьи ритуально умирает.

Почувствовав, что гость-путник оказался рядом с ней, Баба Яга злобно и громогласно угрожает его съесть. Герой, как мы уже говорили, укрощает Бабу Ягу развязностью и даже дерзостью, он требует, чтобы она сначала истопила ему баньку и приготовила что-нибудь поесть, а уже потом он расскажет ей, куда идет и что ищет.

И. Давидов утверждает, что баня в хозяйстве Бабы Яги — это аналог погребального ритуала, связанного с локусом бани[91]. Баня — это место трансформации, ритуальното умерщвления. Главный герой готовится отправиться в мир мертвых, а ритуал парения в бане и приема пищи — это необходимая подготовка к такому пути. Полуслепая Баба Яга узнает героя по запаху, он пахнет «живым человеком» («Русским духом пахнет, русской косточкой») и, как живой человек, он не сможет существовать в мире мертвых. Сама Баба Яга живет на границе между двумя мирами, миром живых и миром мертвых. Она таможенник, а ее избушка — таможенный пункт. Вследствие этого Баба Яга «билингвальна», т. е. она говорит и на языке мира живых, и на языке мира мертвых. Поэтому одна только Баба Яга и может дать герою символическую «визу» для прохода в мир мертвых. Ритуал паренья имеет своей целью героя умертвить (чтобы в мире мертвых его не опознали по запаху) и реадаптировать (чтобы в царстве мертвых он мог видеть и говорить). В. Пропп утверждает, что ритуальная пища способна развязать язык покойнику. Кроме того, для похода в царство мертвых главный герой сказки должен обучиться еще нескольким трюкам: не спать, не смеяться, говорить, как мертвец, и видеть, как мертвец. «На дорожку» в царство мертвых Баба Яга даст ему коня и клубок, который приведет в то место, которое он ищет. Сама же Баба Яга свое место (караульного) покидает редко.

Возвращение героя в мир живых сопровождается новым ритуалом, в котором ключевую роль снова играет вода: мертвая и живая. Мертвая вода исцеляет раны, с ее помощью срастаются с телом отрубленные или отрезанные части, а живая вода возвращает в тело душу.

Курорт, на котором по воле вашего автора происходит действие второй части диптиха, по моему мнению, представляет собой в высшей степени успешное решение. Курорт — это важный литературный топос: значительная часть произведений русской литературы написана на курортах (вспомним хотя бы знаменитый Баден-Баден) или же их действие происходит на курорте или в имении, а иногда, как в случае с антологической «Баней» Михаила Зощенко, их темой являются комично-абсурдные коммунистические обычаи, связанные с баней и парилкой. Милан Кундера выбирает курорт в качестве безукоризненной сцены для своих романов («Вальс на прощание») и рассказов («Доктор Гавел двадцать лет спустя»). Топос курорта удачен и с точки зрения фольклористики; потому что уже одним только выбором места действия автор соединяет воедино целый ряд древних легенд, связанных с целебными источниками: легенды о воде, которая исцеляет, и яблоках, способствующих омоложению, легенды о живой и мертвой воде и о воде, которая придает силы и отнимает их («вода сильная и бессильная»). К такому ряду присоединяется и баня Бабы Яги, в которой герои ритуально парятся перед тем, как отправиться в дальний путь, а героини тщательно моются, потому что Баба Яга трактует их как потенциальную пищу («Иди, затопи баню и искупай племянницу, да смотри, хорошенько ее помой: я хочу съесть ее на завтрак»).

Ступни демонических существ выдают их демоническую природу: это могут быть ноги, птичьи, утиные, гусиные или куриные копыта; на них может быть больше, чем принято, пальцев (шесть вместо пяти), а может и вовсе только одна ступня совсем без пальцев.

В Древнем Китае, в буддистском, исламском и христианском мире существовало верование, что следы эрозии на камнях — это отпечатки пальцев богов, героев, пророков и святых. В частности, Хоу Йи, мать основателя династии Жу, забеременела, когда встала ногой на отпечаток ступни Бога. Верования, связанные с отпечатками ступней на камне, оставшимися от богов, святых, пророков, а также таких существ, как феи, ведьмы, великаны и дьяволы, встречаются повсюду. Подобные верования проникли даже и в наше время: например, на тротуаре перед Китайским театром Граумана в Голливуде, где кинозвезды — наши современные боги и богини — оставляют отпечатки своих ступней и ладоней.

По мнению некоторых психоаналитиков, (молодые) мужчины воспринимают женскую ступню как «missing penis»[92], а из этого, соответственно, вытекает и мужской фетишизм, связанный с женской ступней и женской туфлей. Сюда же, судя по всему, относится и традиционный китайский обычай перевязывать женщинам ступни (чтобы они оставались маленькими и «более красивыми»), а также верования в то, что у ведьм и других женских демонов либо птичьи ноги, либо большого размера ступни.

Сама Баба Яга, хотя это и не так, воспринимается одноногой: «Ах ты, бабушка Яга, одна ты нога!» В сказке «Иванушка-дурачок» Баба Яга появляется перед тремя братьями и скачет вокруг них на одной ноге. Чаще всего ее сопровождает такой атрибут, как костяная нога («Баба Яга — костяная нога»). Нога, как правило, указывается в единственном числе и является в различных вариантах: она может быть деревянной, золотой или (преимущественно) костяной. Хотя легче всего предположить, что причина такой неразберихи объясняется ошибками по ходу пересказа сказки, некоторые исследователи останавливаются на этой детали, пытаясь отыскать более глубокие корни.

В одной из сказок Баба Яга, прежде чем умереть, превращается в змею, и это наводит некоторых специалистов (К. Лаушин) на мысль, что в образе Бабы Яги отражены характерные эволюционные черты. Другими словами, Баба Яга изначально была змеей (воплощение смерти), затем эволюционировала в одноногую богиню смерти, затем из мифа перешла в сказку и стала образом — Баба Яга — костяная нога. И ее ступа тоже имеет эволюционирующий характер: Баба Яга сначала скачет в ступе («бежит ступа по дороге, а в ней сидит Баба Яга»), а потом уже ступа начинает и летать. Один из аргументов, подтверждающих такую «эволюционную» интерпретацию, кроется в самом имени Бабы Яги: не исключено, что «Яга» происходит от санскритского ani, что значит «змей».

В Сербии, например, Баба Яга появляется в виде старухи с куриной ногой («Баба Яга — куриная нога!»).

В. Пропп видит объяснение этому в некоторых архаичных формах русской сказки, где в избушке вместо Бабы Яги лежит козел, медведь или сорока. Переходная фаза между животным и человеком — это человек с ногой животного. В случае Бабы Яги, которая, по Проппу, сторожит вход в мир мертвых, такая нога заменена костяной. У Эмпузы, которая охраняет вход в Ад, одна нога железная, а другая из ослиного помета.

Металлические ходунки для пожилых людей, которые толкает перед собой мать автора (Баба Яга — костяная нога!) или же коляска, в которой сидит Пупа, — все это современные технические аналоги костяной (золотой, деревянной или куриной) ноги Бабы Яги. Пупа, держащая обе ноги в электрическом сапоге-грелке, воспринимает себя как существо с одной ногой. Описание мертвой Пупы и ее ног страшного цвета гнилого мяса сближает образ Пупы с Эмпузой, охраняющей вход в ад. И Кукла с ее большими ступнями скромно присоединяется к мифологическому семантическому ряду, связанному с ногой.

Избушка Бабы Яги стоит на одной или на двух куриных ногах. На ногах ярко выражены когти. Трехпалые руки, нарисованные на европейских вазах периода раннего неолита, — это в сущности птичьи лапы. Мифологическая важность птичьих когтей берет начало в палеолите, которым датируются отпечатки птичьих лап на скалах в пещерах северной Испании. Позднее такие же трехпалые отпечатки находили на вазах, урнах и фигурках, имеющих женские очертания. По мнению Марии Гимбутас, отпечатки птичьих лап свидетельствуют о существовании Великой женской богини — наполовину женщины, наполовину птицы. Напомним еще раз, что кое-где в славянской среде и Баба Яга, а не только ее избушка, описывается как старуха с куриной, а не костяной ногой (Баба Яга — куриная нога!).

Женские ногти — кажется, единственная сохранившаяся до нашего времени прочная связь с великими богинями времен матриархата. Мужские эротические фантазии и косметическая промышленность помогли женщинам развить и обогатить эту связь. Женские ногти проявляют себя многообразно: существует мода на форму и лаки всевозможных цветов, производятся искусственные «накладки» разного контура и длины, которые наклеиваются поверх натуральных ногтей, а новейшая модная тенденция требует еще и нанесения миниатюрных рисунков. Мужчины до сих пор придерживаются мнения, что длинные и ухоженные женские ногти обладают эротической привлекательностью. «Фатальными» женщинами могут называться только обладательницы длинных накрашенных ногтей. Длинные (обычно красные) ногти и туфли на вызывающе высокой и тонкой шпильке (а это не что иное, как преувеличенный субститут опасного ногтя на ноге), похоже, относятся к числу неизменных атрибутов соблазнительной женщины.

Пупину вытянутую руку Мевлудин воспринимает как лапку с когтями (а поднятую руку как куриное крыло). Интересна такая деталь: Пупа даже в бассейне настаивает на том, чтобы ее ноги были чем-то прикрыты, и поэтому на нее натягивают гольфы!

Длинный и тонкий острый нос — одна из отличительных физических характеристик Бабы Яги. Нос Бабы Яги — это бывший птичий клюв, которому не удалось трансформироваться в пропорциональный нос. Другим словами, судя по всему, Баба Яга была птицей (Великая Богиня) до того как превратиться в гуманоида женского пола и карикатуру на бывшее божество.

Нос считается символом проницательности, остроты ума. Многие племена в своих ритуалах общения с духами, мертвыми предками и представителями других невидимых сил пользуются порошками с добавлением пепла из высушенных и сожженных голов животных. Сибирские народы, якуты, тунгусы и другие, хранят головы лисиц и соболей, веря в то, что в голове скрывается дух животного. Чукчи используют головы диких животных в качестве добрых домашних божков, охраняющих жилище. А лапландцы пользуются мордой белого медведя для того, чтобы к ним перешел острый нюх этих животных.

Психоаналитически сориентированный исследователь скажет, что нос Бабы Яги — это символ фаллоса, и данная теория хорошо вписывается в отстаиваемый некоторыми тезис о том, что Баба Яга — это фаллическая мать.

Первой массовой операцией в косметической хирургии стала пластическая операция носа. Но согласившись на нее, женщины сознательно лишили себя своей символической силы и подчинились мужскому пониманию красоты. Популярное народное изречение «Мой нос — моя гордость» выражает мысль, что нос — это неотъемлемая часть идентичности человека, которую, какой бы она ни была, изменять нельзя. Иными словами, теряя свой нос, женщины теряют и свою гордость, свою силу. Если встать на такую точку зрения, то вся женская история может быть прочитана как история женской самокастрации, сознательного отказа от силы, могущества. Такой процесс самокастрации ускорился с развитием пластической хирургии, с активизацией ее «популизма», т. е. побуждения широких женских масс принять (мужской) стереотип красоты. В женской истории, которая развивалась от безобразной Бабы Яги к прекрасной Богородице (или, давайте здесь пошутим вместе с Мариной Уорнер, «from Beast to Blonde»[93] Богородица одержала полную победу. Благодаря этой победе сегодня многие женщины выглядят как дешевые пластмассовые фигурки в деревенских церквах или, другими словами, как — Пэрис Хилтон!

Добры молодцы, герои, в русских сказках в основном носят имя Иван: Иван-царевич, Иван-королевич, Иван-богатырь, Иван — крестьянский сын, Иван — солдатский сын, Иван-вор, Иван-горох, Ивашка — белая рубашка и пр. Если мать или отец зачали ребенка с животным, то у Ивана «животная» фамилия: Иван Коровий сын, Иван Кобылий сын, Ивашко Медведко и пр. Иван — это традиционно и самый младший из троих братьев, поэтому он находится в тяжелом положении в сравнении с двумя другими. Родители часто наказывают Ивана, выгоняя его из дома, нередко по его собственной вине. Такой поворот обычно играет роль мотора, приводящего в действие дальнейшую историю. Иван должен решить проблему, победить врага и преодолеть препятствия, и за это он в конце будет вознагражден троном и женитьбой на прекрасной царевне.

Самый популярный из всех Иванов — это Иван-дурак, Иванушка-дурачок, пассивный герой, придурок, который целыми днями валяется на печи (Иван Запечный, Запечник), ловит мух и плюет в потолок. Иван-дурак непригляден и грязен, он целыми днями роется в пепле (Иван Пепелов), а из носа у него текут сопли. Два старших брата занимаются полезными делами, а Ивана-дурака они теснят в сторону, подшучивают над ним, обманывают, часто бьют, пытаются утопить в реке и пр. Когда мать посылает его отнести старшим братьям на обед клецки, Иван-дурак клецками кормит собственную тень, думая, что это живой человек. Когда его оставляют стеречь овец, Иван-дурак выкалывает овцам глаза, чтобы они не сбежали. Когда его посылают в город за покупками для дома, он ставит на дорогу стол, думая, что тот сам придет домой, раз у него, как у лошади, четыре ноги. Когда он вдоль дороги видит обгоревшие пни, он считает, что они могут озябнуть, и, чтобы их согреть, надевает на них горшки. Когда он пригоняет коня к реке, а конь отказывается пить воду, Иван-дурак вываливает в реку целый мешок соли. А когда конь снова отказывается пить, Иван-дурак его убивает.

И глупый Емеля относится к той же категории, правда, у него есть могучая защитница, щука, которую он как-то раз поймал и выпустил на свободу. Достаточно ему сказать «По щучьему велению, по моему хотению» — и все его желания исполняются. А потом Емеле надоедает быть глупым и некрасивым, и он приказывает щуке сделать его прекрасным добрым молодцем, одаренным большим умом. И после этого женится на царской дочери. Иван Медведко — выше пояса человек, ниже пояса медведь, — получив от отчима задание сторожить дверь амбара, снимает дверь с петель, затаскивает ее в дом и принимается сторожить, а тем временем в амбар залезают воры и крадут все, что в нем было. Чтобы избавиться от Ивана Медведко, отчим посылает его на озеро, поручая из песка сделать веревку и надеясь, что черти утащат Ивана на дно. Обхитрив чертей, Иван Медведко возвращается домой с полной телегой золота.

Самые бессмысленные и самые глупые поступки Ивана-дурака впоследствии оказываются умными и имеющими смысл. Например, Иван-дурак просит в награду у хозяина, которому служил, не мешок золота, а мешок песка, получает его, а чуть позже с помощью этого песка тушит охваченный огнем дом и спасает девицу-красавицу. Девица — это, разумеется, царская дочь, которая становится его женой.

В преодолении препятствий Ивану помогают все, с кем он встречается по ходу дела: животные (кони, щуки, птицы, собаки и кошки, медведи, змеи, лягушки и др.), люди, Баба Яга, волшебные предметы (кольцо, гусли и др.). Иваны — это избранники, которые благодаря собственной глупости и неправильным поступкам, волшебным предметам, необычным родственникам (например, сестрам, повыходившим замуж за могущественных царей птиц) справляются со всеми трудностями и выходят из испытаний героями: побеждают противников (змеев, нечистую силу), женятся на царевых дочках, получают богатство и под конец сами становятся царями.

В. Иванов и В. Топров («Славянская мифология»), тем не менее, различают два типа героев: Ивана-дурака и Ивана-царевича. И если Иван-дурак принадлежит к категории «святых людей», юродивых, глубоко укорененных в русской духовной традиции, то Иван-царевич — это настоящий мифический герой, поскольку он справляется и с последним, самым тяжелым испытанием — встречей со смертью. Следуя правилам, Иван-царевич находит выход из мира мертвых и возвращается в жизнь преображенным, что связано с древними мифическими мотивами умирания и воскресения.

Образ Мевлудина из второй части диптиха — это несомненный аналог образа Ивана-дурака из русских сказок. Мевло и сам характеризует себя как «дурака» («Я, дорогая, дурак. А кто дураком родился, тот дураком и умрет»). Пупа, Кукла и Беба, как три Бабы Яги из сказок, косвенным образом помогают Мевлудину осуществить его мечту, и именно поэтому здесь связь между текстом автора и мифом о Бабе Яге самая яркая. Образ мистера Шейка можно сравнить с образом царя-самодура из русских сказок, для которого Иван-дурак соперник, и тот, кого, прежде чем отдать за него замуж свою дочь, надо постараться уничтожить. В тексте вашего автора сексуальное измерение более очевидно, так как мистер Шейк — это король протеиновых напитков, вызывающих импотенцию. Мистер Шейк гибнет, точно так же, как погибали и цари-самодуры в русских сказках. Его смерть будет инициирована одной из трех «Баб Яг», Куклой. Образы доктора Тополанека и Давида, Пупиного внука, второстепенны и в них нет ярко выраженной связи с русской сказкой, но, тем не менее, они по-своему сказочны: и Давид как deus ex machina (или, как говорит Кукла, nepos ex machine), и доктор Тополанек как своего рода современный волшебник и мастер трюков. Образ Арноша Козени, правда, обладает определенным потенциалом для того, чтобы стать аналогом Кощея Бессмертного, единственного реального соперника Бабы Яги (и в этом смысле довольно интересными могли бы быть отношения между Бебой и Арношем Козени), но этот мотив в прозе вашего автора так и остается неразработанным.

Обращаю ваше внимание на то, что глупую девушку, которая целыми днями ковыряет в носу и валяется на печи, а под конец становится принцессой или королевой, в сказках даже представить себе невозможно! Фантазия народных сказителей породила аналоги мужского героизма в образах славянских амазонок (русская Синеглазка и Див-девушка из сербских народных песен), но грязная, ленивая и глупая девица обычно бывает наказана скорой смертью. Богатство, трон и любовь могут достаться в награду только грязному, ленивому и глупому молодцу.

В сказке «Василиса Прекрасная» есть один интересный мотив. Некая торговка, умирая, зовет свою дочь и дает ей куклу, которая будет помогать ей в жизни. Куклу всегда нужно сначала накормить-напоить и только потом просить у нее совета[94]. Василиса после этого до конца жизни всегда носила куклу в кармане. Кукла — это пристанище духа предков (в данном случае — матери), что относится к наиболее архаичным племенным верованиям многих народов мира.

Кукла символически заменяет умершего члена семьи, она — могила души покойного. У некоторых африканских племен есть обычай, согласно которому вдовец, если он женится во второй раз, делает статуэтку своей первой жены и держит ее в своем жилище на почетном месте. Он выказывает этой статуэтке уважение, чтобы покойная на том свете не ревновала его к новой жене. В Новой Гвинее после смерти любого человека делают маленькую куколку, которая оберегает душу покойного. Покойник, реинкарнированный в кукле, будет оказывать помощь только при условии, что домашние заботятся о ней, кормят, укладывают спать и так далее[95].

У некоторых племен северной Сибири головы кукол принято делать из птичьих клювов. Кукла — это также и залог плодовитости, поэтому в первую брачную ночь молодые берут куклу с собой в постель. В куклу может вселиться злой дух — кикимора. Такую куклу следует сжечь. В Курске, например, лица кукол оставляют пустыми, без глаз, рта и носа: так поступают из страха, как бы в куклу не вселился злой дух и не навредил ребенку, который с этой куклой будет играть. Куклы, обладающие защитными свойствами, передаются по наследству, от матери к дочери.

Ханты, манси, ненцы и другие народы северо-восточной Сибири делали особых кукол, итарм. Такую куклу одевали и клали на постель покойного. Во время обеда кукле приносили кусочки еды и выражали ей большое уважение, поскольку кукла выполняла роль двойника покойного. Такой ритуал переселился и в русские сказки. В сказке «Терешечка» бездетные старик и старуха запеленывают полено и кладут его в колыбель. Из полена вырастает Терешечка (этот мотив потом тянется до Карло Коллоди и его знаменитых «Приключений Пиноккио»). Широко известные русские деревянные куклы-матрешки возникли из той же типологии мифоритуального мышления.

В лесах северо-восточной Сибири охотники строят деревянные домики, которые называются лабаз или чамъя. Лабазы ставят на высокие деревянные столбы (которые напоминают куриные ноги избушки Бабы Яги!), чтобы в них не смогли пробраться мыши. В такие склады охотники помещают запасы еды и разные необходимые им предметы. Лабазы задней стороной обращены к лесу, а передней — к путнику. В ритуальных местах (урах) ставятся похожие культовые избушечки без окон и без двери. В такие избушечки кладут кукол-итарм в меховой одежде. Куклы-итармы обычно заполняют все пространство избушечки (вот откуда взялось описание Бабы Яги, которая своим телом занимает все свое жилище!). Кроме того, яга, ягушка — это название мехового «халата», одежды, которую носят женщины в северо-восточной Сибири. Именно на таком толковании настаивает, и весьма убедительно, А. Зеленин, который разрабатывает тезис о том, что Золотая Баба, Сорни-най, была шаманским божеством народов сибирского Севера, сопротивлявшихся христианизации. Позже, благодаря солдатам, путникам и миссионерам, легенда о Золотой Бабе распространилась и получила новую жизнь в сказках о Бабе Яге.

Хотя Беба, Пупа и Кукла — это распространенные женские прозвища, в случайность выбора именно этих прозвищ поверить трудно. Беба — это обычное прозвище женщин в городской среде Хорватии, Сербии и Боснии, а прозвище Пупа встречается в северной Хорватии, куда оно попало из немецкого языка, и в Далмации, куда пришло из итальянского. Беба (кукла, а также и новорожденный ребенок!), Пупа (лат. pupa; нем. diерирре; итал. pupa; франц. роирее; англ. puppet; голл. pop)[96], и Кукла (в русском, болгарском, македонском, турецком и др.), и даже Wawa(по-китайски!) — все это слова, на разных языках обозначающие куклу. Добавим сюда еще и пример поразительной языковой иронии, которую проявил ваш автор: Vasorru baba — это венгерский эквивалент Бабы Яги, однако слово baba по-венгерски означает и куклу!

Есть несколько возможных объяснений того, почему ваш автор использует прозвища. Первое связано с авторским принципом, с простой идеей, что героини — это в сущности куклы, ожившие в руках автора. Возможно, прозвища имеют и ритуально-протективную функцию, если ваш автор соблюдает табу на упоминание имен ведьм. Одно из объяснений могло бы быть связано с Бабой Ягой, у которой есть сестры, и этих сестер тоже зовут Бабами Ягами (также как и в случае с ирландской Бригитой и ее двумя сестрами, тоже названными Бригитами). Причина может крыться и в культуре, в которой доминируют мужчины и где женские имена вообще не имеют значения (потому что имя — это символ индивидуализации и своеобразия), другими словами, где одна женщина — это все женщины.

В языке нашей современной культуры упорно присутствует гендерно-дискриминационная связь между женщиной и куклой. Обращаясь к девочкам, часто говорят: «Куколка моя!» или «Ты хорошенькая, как куколка!» Молоденькие девушки тоже «красивые, как куколки», они «Барби», «Барбики», «Барб», а часто и «пустоголовые куклы». В том, что вполне взрослые существа носят свои инфантильные прозвища, окружающие не видят ничего странного.

Что касается самой триады — Пупа, Беба и Кукла, — то ее корни ведут к древним индоевропейским мифологиям, где богини выступали именно в триаде: как три разных божества (например, греческие мойры, римские парки или скандинавские норны), или как одно божество с тремя функциями, или как триада, репрезентирующая жизненный цикл, Девушка-Мать-Старуха (Maiden-Mother-Crone; Персефона/Кора-Деметра-Геката; Белая-Красная-Черная Богиня; Утро-Полдень-Ночь). Следует добавить, что Старуха, третья часть триады, интересна тем, что ее образ часто включает в себя и опровержение собственного символического статуса (мудрость, опытность, сострадание, смерть).

Славянской мифологии тоже известны богини, которые определяют человеческую судьбу. В Болгарии, например, их называют orisnici (naračnici), в Чехии sudički, в Сербии и Хорватии rođenice, suđenice и suđaje. Rođenice невидимы, они появляются тогда, когда ребенок рождается, увидеть их может только мать новорожденного или побирушка, если она случайно окажется рядом. То, что предопределят людям rođenice, называется счастьем или судьбой, и изменить это невозможно. В одном из эпизодов мать автора вспоминает историю, которую слышала от своей матери, якобы видевшей во время родов трех женщин, двух в белых одеждах и одну в черных.

Обращаю ваше внимание на еще одну деталь. Мать автора в своей маленькой квартире, в которой все «аккуратно, как в коробке», с париком на голове и накрашенными губами, напоминает куклу в лабазе. В другом месте автор сравнивает свою мать с «дорожным знаком». Интересно, что лабазы также играли роль и своеобразного способа разметки лесной территории. Кроме того, мать упрямо держит на видном месте сувенирную куклу в болгарском национальном костюме, совершенно не осознавая ее глубокой символики. «Она напоминает мне о Болгарии», — просто говорит мать.

Гребень и полотенце — это два магических предмета, часто появляющиеся в сказках. Это предметы-избавители: гребень может превратиться в густой лес, а полотенце в реку или море, и так защитить героя или героиню от преследователей. Преследовательницей чаще всего бывает Баба Яга[97].

Гребень — это важный предмет во многих мифологиях. У славян он может быть смертоносным предметом, средством исцеления и волшебным средством спасения; кроме того, он женский символ. Именно из-за его магических свойств с гребнем связан ряд правил и запретов. В частности, гребень должен быть скрыт от посторонних взглядов, в том числе и других членов семьи, его нельзя оставлять на столе и вообще на виду, потому что если так поступить, то «ангел не сядет». Гребень обладает целебным и защитным действием: тому, у кого начинали выпадать волосы, рекомендовали расчесываться гребнем для пряжи. Гребень (и веретено) клали в колыбель, чтобы ребенок спал спокойно. У южных славян был обычай втыкать один гребень в гребень, что (в отсутствие антибиотиков!) служило защитой от болезней.

Во время обрядов, связанных с родами, гребень трактовался как символ женской судьбы. Пуповину у новорожденных мальчиков перерезали топором, а у девочек — гребнем. При крещении повитуха передавала мальчика в руки крестному через порог, а девочку над гребнем.

Гребень использовали как средство, с помощью которого можно предсказать судьбу. Девушки клали гребень под подушку и укладывались спать со словами: «Суженый, ряженый, приходи голову чесать!» И считалось, что парень, увиденный после этого во сне, станет будущим избранником. Поэтому на свадьбах молодым девушкам дарили гребни.

Гребень, которым причесывали умершего, считался «нечистым»: его бросали в реку, чтобы смерть как можно скорее ушла из дома («чтобы поскорей уплыла смерть»), или же его вместе с остатками волос покойника клали в гроб.

Полотенце, полотно, плат, платочек, рубашка, вышивка — все это в высшей степени важные предметы. Василиса Премудрая, к примеру, имеет три ключевых предмета, которые делают ее сильной: платочек, гребень и щетку.

В сказках случается застать Бабу Ягу с веретеном в руках, Баба Яга часто задает героиням сказок задания, связанные с ткацким делом[98]. Более того, если Баба Яга в хорошем настроении, она может подарить героине бесценные подарки: золотую иглу, веретено и пяльцы[99].

Веретена, клубки и нитки связывают Бабу Ягу с древней Ананкой, которая правит миром и каждой отдельной судьбой. Нити связывают Бабу Ягу и с мойрами, которые прядут человеческие судьбы: черными нитями — судьбы несчастных, а белыми и золотыми — счастливцев. Клубок Бабы Яги, помогающий героям достичь цели, похож на клубок, подаренный Ариадной Тезею для того, чтобы он смог найти выход из лабиринта и убить Минотавра. Ткацкими нитями Баба Яга связана со всеми теми могущественными бабами, которые управляют женским ткацким производством.

Такие женские занятия, как ткать, прясть, вышивать и шить, имеют ритуально-магическое значение во многих культурах. Особым образом вытканные куски полотна обладают защитными свойствами. Когда возникала угроза эпидемий чумы или холеры, старухи и вдовы ткали полотно, а потом шили из него полотенца. Полотенца клали в церкви, вешали на иконы или же опоясывали ими дом. Целью этих ритуалов было защитить город или селение от болезни.

В Сербии и Румынии старухи — обычно вдевятером — собирались в полночь и в полной тишине ткали полотно. Из этого полотна они потом шили рубаху, которую поочередно надевали на парней, уходивших на войну. Такой ритуал с рубахой должен был защитить от смерти. В русских сказках встречается чудотворная рубаха, оберегающая от ранений.

Умение ткать и вышивать — два важнейших мастерства в репертуаре главных женских персонажей. Сотканное полотно, вышивка, вышитый платок играют роль отпечатка пальца девушки, ее идентификационной карточки. Василиса Прекрасная ткет полотно, которое столь тонко, что его можно протащить через игольное ушко. Из этого полотна Василиса шьет рубашку царю. Царь так изумлен мастерством неведомой ткачихи и швеи, что принимается расспрашивать о ней, потом в нее влюбляется и женится.

Ткацкие работы — это и метафора людского века: каждому дано ровно столько пряжи и ниток, сколько ему положено. В русской сказке «Ведьма и Солнцева сестра» Иван-Царевич встречает на своем пути двух старых швей, которые ему говорят: «Иван-царевич, да нам уж немного жить. Вот доломаем сундук иголок да изошьем сундук ниток — тотчас и смерть придет».

Что касается гребня и расчесывания волос, в первой части диптиха интересен один момент, а именно когда дочь проявляет заботу о парике матери и «ритуально» стирает его, пока мать лежит в больнице. Думаю, эта деталь не имеет особой связи с ритуальным мышлением, однако хочу по ходу дела напомнить, что забота о волосах имеет большое обрядовое значение у примитивных племен. У эскимосов есть богиня Нервик, старуха, которая живет под морем и сторожит души мертвых. Она не соглашается взять под свое покровительство и защиту охотника на моржей, пока шаман не расчешет ей волосы!

Что же касается полотенца, в первой части диптиха вашего автора есть одна потрясающая деталь: описание отца матери, с полотенцем под мышкой заходящего в дом. Кто знает, а не добавило ли подсознание матери к этой картине, которая многие годы вызывала в ней чувство вины, одну маленькую, но спасительную деталь — полотенце, как в сказке, оберегающее ее состарившегося отца от несчастий?

И еще одна деталь: мать автора держит у себя в шкафу пожелтевшие вышивки своих родственниц. Она, несмотря на большие проблемы с памятью, точно помнит, чья рука сделала ту или иную вышивку. Образ матери на символическом уровне встраивается в неартикулированную «женскую», предфеминистскую и предписьменную историю. Мать как бы «читает» вышивку — как читает слепой, пользуясь шрифтом Брайля.

Метла — это подручное вспомогательное средство ведьмы: на помеле ведьмы летают, с его помощью крадут молоко и уничтожают урожай. Баба Яга помелом заметает свои следы.

С метлой в славянском мире связаны многие верования и суеверия. Например, если кто-нибудь из домашних умер, в доме нельзя мести, чтобы не отогнать от него изобилие или не обидеть душу покойного. Переселяясь в другой дом, русские берут с собой и старую метлу, потому что под ней живут домовые, домашние духи. Метлу бросали перед домом (или перебрасывали через крышу дома) того, кому желали зла, так как считалось, что она вызывает ссору, болезни или несчастья. Завистники прятали метлу в повозку, на которой ехали из церкви нововенчанные, чтобы им напакостить. Переступить через метлу — это вернейший способ навлечь на себя несчастье.

Уборка помещения — это своего рода экзамен, который должна сдать девушка, оказавшаяся во власти Бабы Яги[100]. У Бабы Яги есть волшебные слуги — это три пары рук, которые делают за нее все дела, так что на самом деле помощь ей не нужна, но она любит тестировать девушек на зрелость, прилежность и силу характера. Кларисса Пинкола Эстес в своей книге «Бегущая с волнами», опираясь на психоанализ, объясняет эту деталь как очистку, очищение души, наведение в ней порядка, как эдукационный процесс отделения существенного от несущественного.

Баба Яга использует слово «мусор» и в переносном смысле, когда хвалит девушку за то, что та не проявила излишнего любопытства[101].

В Мексике устраивали особые, связанные с метлой торжества, посвященные богине земли Тетео Иннан, их цель заключалась в том, чтобы изгнать все болезни и беды. В христианской иконографии метла является атрибутом святой Марты и святой Петронилы, защитниц всех домохозяек и других людей, занимающихся домашней работой. Интересен также рассказ о широко известной итальянской Бефане (La Befana), которая была самой лучшей и самой аккуратной хозяйкой в городке, но из-за того, что слишком увлеклась домашними делами, не только не узнала в своих гостях трех волхвов, но и не последовала за ними на поиски Иисуса. Бефана всегда с метлой, она проникает в жилище через дымоход и оставляет подарки для детей, так что сегодня она трактуется как своеобразная разновидность Деда Мороза, только женского пола. Она появляется в праздник Богоявления, но в ее образе есть и элементы древней традиции сжигания Старого года (Giubiana в северной Италии), чтобы на его место мог прийти Новый год.

С мусором и уборкой в славянском мире связаны многие верования. Мусору уделялось особое внимание в похоронных ритуалах. В Моравии комнату, в которой недавно лежал покойник, старались поскорее подмести и мусор бросали в огонь. В Сербии и России было запрещено мести в доме все время, пока в нем находится покойник, чтобы случайно не вымести и живых.

Мусор использовался для предсказаний. В Чехии и Моравии девушки уносили мусор на перекресток или на свалку и гадали, кто станет их суженым. При этом они говорили: «Метем мусор, парни, вдовцы, всяк, кто хочет, пусть приходит, с востока, с запада, спереди, сзади, через сад и прямо в амбар». В Сибири накануне Рождества девушки заметали мусор в углы дома, чтобы он там переночевал, а потом, утром, выносили на перекресток и спрашивали у первого прохожего его имя. Считалось, что таким же будет и имя будущего мужа.

В доме нельзя было подметать во время некоторых праздников (рождественские праздники, Святки, Иван Купала и др.), потому что в такие дни являются души предков. В Белоруссии хозяин дома после праздника махал метелочкой во всем доме и говорил: «Кш, кш, душечки! Ктора старша и больша, та дверьми, а ктора меньша — окнами». Мусор, оставшийся после праздников, сжигали вместе с соломой во дворе или в саду, и этот обычай назывался «греть покойников» или «diduxa paliti». Пепел выбрасывали в реку: считалось, что это защитит поля от сорняков («чтобы сорняков не было на поле») и скотину от волков («чтобы волк в хлев не пришел»). Иногда просто выметали рождественские праздники («чтобы вымести коляды»). Болгары запрещали детям приближаться к помойке, а хозяйки не должны были выбрасывать мусор, стоя лицом к востоку (считалось, что из-за этого скот может стать бесплодным). Белорусы и словаки использовали мусор в качестве средства борьбы против сглаза. Они тайком собирали мусор рядом с тремя ближайшими домами, жгли его и этим дымом окаждали[102] страдающего от сглаза.

Маниакальная страсть к уборке квартиры, характеризующая образ матери автора, вряд ли как-то связана со славянским фольклорным наследием. Однако указать на такой аспект считаю нелишним. Описание матери автора, которая спит, сидя в кресле, и держит при этом в руке наготове метелочку для смахивания пыли, можно было бы связать с итальянской Бефаной, образцовой хозяйкой дома, которая из-за домашних хлопот упускает из виду то, что с «исторической» точки зрения гораздо важнее, а именно, поиски Иисуса. Уборка для матери, видимо, представляет собой своеобразную стратегию забвения. Мать очищает дом от «душ предков», а весь текст — это разновидность описания «истории болезни», анамнеза забвения и разработка главной темы «дисконнекции»[103] с собственной жизнью. Наиболее сильное впечатление с точки зрения интерпретации оппозиционных понятий «чисто — грязно» производит антологическое исследование Мэри Дуглас «Чистота и опасность: анализ понятий загрязнений и табу». Система координат «чисто — грязно» структурирует почти каждое примитивное социальное сообщество, где через сложившуюся систему табу вырабатывается представление о мире, нормы поведения, обычаи. Однако чистота, которая является не символом, а частью комплекса наших чувств, может оказаться и дорогой к петрификации. Чистота — это залог нашей безопасности, но она враг перемен, неоднозначности и компромисса.

Интересно, что наше детабуизированное время, время «выхода за пределы дома» в пространство хаоса, характеризуется одержимостью чистотой. В частности, большинство ТВ-рекламы предлагает нам средства для достижения чистоты (дома, тела, одежды) и постоянно внедряет в наше сознание фундаментальную формулу: чисто — это позитивно, грязно — негативно. Более того, теперь даже «грязное» стало «отчищенным». Так, благодаря средствам массовой информации (Интернету и телевидению) мы можем опосредствованно принимать участие в «грязных» делах (порнография, секс, соприкосновение с другими людьми, война, бедствия, катастрофы, убийства, массовые беспорядки, бедность и пр.) и при этом оставаться — «чистыми»!

В соответствии с энциклопедическим словарем «Славянская мифология» яйцо — это начало всех начал, символ плодородия, жизнеспособности, обновления жизни и воскресения. В космогонических мифах южных славян яйцо — это прообраз космоса. В южнославянских детских загадках «божье яйцо» — это солнце, а «лукошко, полное яиц», — звездное небо. Славяне верили, что весь мир — это огромное яйцо: небо — скорлупа, вода — белок, облака — пленка, а земля — желток. Есть и загадка: «Живое рождает мертвое, а мертвое рождает живое», которая содержит в себе старый схоластический вопрос: «Что первично, курица или яйцо?» и ответ Силезиуса: «Яйцо в курице, курица в яйце»[104]. В связи с символикой обновления жизни, воскресения яйцо играло важную роль в погребальных ритуалах. Яйцо клали в руки покойного, в гроб или бросали в могилу и закапывали вместе с покойным, чтобы тот в один прекрасный день мог вернуться к жизни. В коллективных захоронениях в России и Швеции обнаружены глиняные яйца; а в беотийских могилах — фигурки Диониса с яйцом в руке. Та же семантика обновления жизни определяет славянские (и другие) пасхальные ритуалы: крашенье яиц, украшение дерева яйцами, яйца в качестве пасхальной пищи и др. Славяне клали яйцо в первую борозду или разбрасывали по полю яичную скорлупу, чтобы урожай был хорошим. Благодаря своему многогранному символическому значению яйцо используется во многих ситуациях. Например, когда в доме начинается пожар, хозяева по кругу обходят его, держа в руке яйцо: считается, что яйцо предотвращает распространение огня. В соответствии с одним из фольклорных верований, если человек в течение сорока дней будет носить под мышкой яйцо петуха, то из яйца вылупится дух-защитник, который принесет этому человеку богатство.

Яйцо — это универсальный символ. Мифо-поэтическая картина мира, который возникает из (космического) яйца, у многих народов общая, в частности у кельтов, греков, египтян, финикийцев, тибетцев, индийцев, китайцев, японцев, финнов и др. Из яйца рождается мир, а в некоторых традициях и первый человек (Прая-пати, Пань-гэ); из яйца рождается герой (если его будущая мать съест яйцо), из яйца родились Кастор и Полидевк, сыновья Леды и Зевса.

Представление о мире, который возникает из яйца и разделения яйца на две половины, имеет множество версий. Египтяне считали, что из первоначального океана, Нуна, вынырнул холмик, на котором появилось яйцо. Из яйца вышел бог Хнум и создал множество разных существ. По ханаанским преданиям, вначале был эфир, из которого родился Уломос (Бесконечность). Уломос родил космическое яйцо и Шансора, творца. Творец разбил космическое яйцо на две половины, из одной создал небо, из другой — землю. В соответствии с индийскими космогоническими верованиями, из небытия возникло бытие, из бытия — яйцо, которое треснуло на две половины, серебряную и золотую. Серебряная скорлупка стала землей, а золотая — небом. Из внешней оболочки получились горы, из внутренней — облака; из жилок — реки, а из воды в пузыре яйца — океан. В перуанских мифах Творец просит Солнце создать людей и населить ими мир. Солнце бросает на землю три яйца: из золотого рождаются вельможи, из серебряного — их жены, а из медного — простой люд. Некоторые африканские племена считают яйцо образом абсолютного совершенства, так как желток, по их представлениям, является женской яйцеклеткой, а белок — спермой, и каждый человек должен стремиться к совершенству, т. е. к тому, чтобы стать яйцом.

Да и сам процесс высиживания яиц имеет символическое значение. Некоторые буддистские секты особо почитают курицу. Курица, сидящая на яйцах, символизирует духовную сосредоточенность и оплодотворение духа.

Символика яйца в прозе вашего автора более чем очевидна. Кроме названия книги «Снесла Баба Яга яичко» и впечатляющего яйца-гроба я бы напомнила и один небольшой эпизод, а именно, то, как автор выплевывает на ладонь мокрый от слез и слюны комочек. В этом комочке (или яйце) она распознает свою деформированную и миниатюрную мать, точно так же, как и Беба, которой снится яйцо, видит в нем собственного миниатюрного сына в фетальном положении. Яйцо — это одновременно и матка, и могила (tomb & womb). Любовь царевны из русской сказки спрятана в яйце, в том самом яйце, которое Мевлудин предлагает Рози как свое сердце «на серебряном подносе».

В русских народных верованиях куриный бог — это ритуальный предмет или амулет, который оберегает куриц. Камень с отверстием в центре, глиняный горшок, посуда без дна, горлышко от разбитого кувшина, старые, сношенные тапки и пр. — все это может выполнять функции куриного бога. Такие вещи обычно подвешивали в курятнике или снаружи, во дворе перед курятником. Куриный бог заботился о том, чтобы курицы спокойно неслись, а кроме того, отпугивал духов: домового и кикимору. Старый разбитый горшок, надетый на конец вертикально поставленной палки или даже на вершину дерева, мог привлечь внимание прохожего и таким образом защитить от сглаза и все хозяйство, и в частности домашнюю птицу. Дыра на кастрюле, посуда без дна, разбитый кувшин одновременно являются и символами зрелой женской сексуальности и плодовитости. Правда, камешек с отверстием в центре обладал и еще одним свойством: он оберегал своего владельца от зубной боли.

Обращаю ваше внимание на следующую деталь: Беба, этот репрезентант зрелой женской сексуальности, носит на шее необычный амулет — плоский камень с отверстием в центре.

Птицы появились в первых мифопоэтических системах и традициях как божества демиурги и демоны, как средство передвижения богов, полубогов и героев, а также как небесные вестники, волшебницы, бессмертные существа, прорицательницы и тотемные символы. Хотя связанная с птицами символика богата и многозначна, птицы, прежде всего, являются символическими гонцами, посредниками между небом и землей.

Птица играет ключевую роль во всех, в том числе и в славянских, космогонических мифах. Творец посылает птицу (гагару, голубя и пр.) принести глину, песок или морскую пену со дна праисторического океана. Из песка или морской пены Творец создает землю, в центре которой сажает дерево света. Корни дерева в земле, крона на небе, а ствол связывает небо и землю. Крона, или верхний мир, — это место обитания птиц. Две птицы на противоположных сторонах кроны — это символы солнца и луны, дня и ночи.

Положение птиц иерархично: орел обычно занимает самую высокую и, следовательно, могущественную позицию.

В соответствии с болгарскими фольклорными верованиями, у орла есть доступ к краю мира, т. е. к месту, где небо и земля соприкасаются. На краю мира живут феи, змеи и другие мифологические существа. Этот мир посещает и сорока. Феи ежегодно приглашают сороку молотить сухоцвет, за что ей позволено искупаться в озере фей. Там она меняет оперение и возвращается на землю. Поэтому считается, что сорока обладает способностью исцелять. Болгарские дети, когда выпадает молочный зуб, забрасывают его на крышу дома, приговаривая: «Вот тебе, сорока, костяной зуб, принеси мне железный!» Такой же обычай существует и в Чехии и Словакии, с той только разницей, что дети обращаются не к сороке, а к Бабе Яге («Ježibaba, stara baba, ty mas zub kostěný, daj mi zub železný '»).

Также болгарские фольклорно-мифологические верования содержат сюжет, по которому Бог перед Великим потопом спустился на землю. Увидев бедную вдову, у которой было много детей и одна курица с цыплятами, он решил ее спасти. И велел ей взять детей, курицу, цыплят и бежать из дома, предупредив, чтобы она не оборачивалась. Любопытная женщина все-таки оглянулась и вместе со своими детьми обратилась в камень. Бог смог спасти только курицу с цыплятами: он превратил их в созвездие, названное в народе Квочка (Плеяды).

К болгарским и другим космогоническим верованиям относится и представление о том, что земля — это ровная плита, которая держится на петухе. Когда петух двигается с места или начинает хлопать крыльями, происходит землетрясение.

Птичья типология в мифах охватывает не только реально существующие виды, но включает в себя такие мифические пернатые творения, как Анзуд (Месопотамия), Гаруда (Индия), Симург, Варагани (Персия), Танифи (у народа маори), Pyx(у арабов), Страх-Pax, Стратим-птица, Ноготь-птица, Ворон Воронович, Сирин, Жар-птица (у русских). Существуют и гибридные существа с птичьими крыльями, обладающие способностью летать: сфинксы, химеры, грифоны, сирены, горгоны и пр. Многие боги и божества превращаются в птиц (например, Зевс в лебедя), имеют птичьи признаки, или же их атрибутами являются птицы (Аполлон с лебедем и вороной, Афродита с лебедем и воробьями, Афина с цыпленком, Юнона с гусыней, Кришна с павлиньим пером, Брахма с гусыней, Сарасвати с лебедем или павлином и пр.).

Птица — это символ духа и души. Птицы чаще всего появляются в качестве душ покойников, однако, как верят некоторые сибирские племена, птица может быть и символом другой человеческой души, присутствующей и обнаруживающей себя только в мире сновидений. «Птица из сна» имеет внешние признаки самки тетерева, ее изображение, обладающее охранительными свойствами, можно видеть вырезанным на сибирских деревянных детских колыбелях.

У австралийского племени курнаи сохранился связанный с птицами половой тотемизм, в соответствии с которым один вид птиц воплощает мужской, а другой — женский половой орган. Вообще, птица — это распространенная метафора полового органа у многих народов. Вот два примера из хорватской народной поэзии:

Перепелка в данном случае — это замена вагины, а в следующем примере петух — замена пениса:

Птицы в соответствии с фольклорно-мифологическими представлениями многих народов являются вестниками. Они предвещают смерть (кукушка, сова, ворона), беду, несчастье, но также и рождение ребенка, скорую свадьбу или крупные события, имеющие значение для большого числа людей (болезни, войну). Жизненный цикл птиц не только указывает на изменения погоды, но и представляет собой своего рода природный календарь (знаменует наступления весны и зимы).

Народные верования наделяют птиц способностью исцелять. Курица служила лекарством против горячки, эпилепсии, куриной слепоты (гемеролопия) и бессонницы: «Пусть куры заберут бессонницу и дадут сон». Существует вера в то, что птицы своими крыльями могут отогнать болезнь, выклевать ее клювом из тела и зашить рану. Птицы могут избавить от сглаза, о чем свидетельствуют многие фольклорные заговоры и заклинания[105].

История связи между женщинами и птицами уводит нас во времена палеолита. На сохранившихся в пещерах рисунках эпохи палеолита (Ласко, Пеш-Мерль, Еп-Пиндал) видны странные комбинации птичьих и женских атрибутов: клюв вместо рта, крыло вместо одной руки, птичье выражение лица. В известном рисунке-«повествовании», изображающем умирающего мужчину, раненого бизона и наблюдающую за этим птицу с женским лицом, некоторые исследователи трактуют птицу как символ покидающей человека души. Этим же периодом датируются и фигурки женщин-птиц, женщин с птичьими головами. Представление о наполовину женщине, наполовину птице (Сирин) и птице-душе относятся к самым архаичным представлениям человека, более древним, чем космогонические мифологемы о бинарных птицах и птице-демиурге. Во времена неолита, как считает известный археолог Мария Гимбутас, среди различных репрезентаций Великой Богини (символизирующие плодородие фигурки обнаженных беременных женщин с очень большими животами или в позах, характерных для акта деторождения) встречается и фигурка женщины-птицы с грудями и выпуклым задом.

Птицы — черная курица, ворона, сорока, гусыня, утка, а также гусиные, утиные ноги — связаны с Бабой Ягой, ведьмами, женскими демонами и древними богинями. Мифические женские существа живут в избах на птичьих ногах, часто имеют птичьи атрибуты — когти, лапы, крылья или голову, а также обладают способностью превращаться в птиц или летать наподобие птиц. В мифопоэтическом понимании мира существует прочное верование, что ведьмы связаны с птицами. Известна легенда, согласно которой Иван Грозный собрал в Москве всех ведьм России, чтобы сжечь их, но они обратились в сорок и таким образом спаслись. По другой популярной легенде, митрополит Алексей, убежденный, что сороки — это ведьмы, запретил им (!) летать над Москвой. Крестьяне часто подвешивают мертвых сорок на крыши хлевов, чтобы отпугнуть ведьм.

Согласно болгарским фольклорным верованиям обычная женщина может стать ведьмой, если будет носить под мышкой яйцо, которое снесла черная курица, до тех пор, пока из него не вылупится черный цыпленок. Если она, обычная женщина, зарежет этого цыпленка и его кровью намажет суставы, то приобретет способности ведьмы, в частности способность превращаться в черную курицу.

Сельские жители южной Болгарии верят, что, если у них украли урожай, то в этом виноваты цыплята, mamnici. У них нет перьев, зато есть две головы, а так как они вылупились из яйца ведьмы, то являются ее детьми. Души некрещеных детей тоже превращаются в цыплят, в маленькие, злые демонические существа, которые называются nani. У хорватов и сербов умершие некрещеные дети превращаются в духов, которые имеют птичье тело и детские головы. Их называют nekrštenci или nevidinčiči, а на Украине и в Польше имя такого духа potrečuk или latawiec.

Болгарские народные верования трактуют курицу как «нечистое» существо, связанное с демонами. Курица — это птица (и следовательно, она существо небесное), которая не может летать. Она клюет клювом землю, и люди видят в этом связь с хтоническими силами. Таким образом, курица объединяет в себе противоположности: как домашнее животное она принадлежит людям, но ровно в той же степени и небу (ввиду того, что она небесное существо), а также и подземному миру (ввиду того, что не может летать). Представление о Бабе Яге, сидящей на яйцах в гнезде, которое находится в ветвях дерева, о ее избушке на куриных ногах, о ее способности родить сорок одну дочку (а такое количество дочерей может только вылупиться из яиц!)[106] — создают образ черного, пернатого женского демона, связывающего все три сферы мира.

Птицы всегда волновали человеческое воображение, так как люди отождествляли их со своей самой заветной мечтой — мечтой о полете. Простые смертные прикованы к земле, а крылья даны богам, демонам, ангелам, нечистой силе и божествам. Птица — это средство передвижения богов (Гаруда возила индийского бога Вишну, а Брахма летал на гусыне).

В одной любовной русской сказке, самой, может быть, прекрасной — «Финист Ясный Сокол», — девушка просит своего отца привезти ей перо Финиста Ясного Сокола. С третьей попытки отцу наконец удалось добыть такое перо, он упаковал его в коробок и подарил дочери. Когда она открыла коробок, из него выпало перо, ударилось об пол, и перед девушкой появился прекрасный царевич. Девушка и царевич любили друг друга каждую ночь, и так до тех пор, пока ее сестры не узнали про необыкновенного возлюбленного из коробка и не нанесли ему тяжелых ранений. Сокол улетел, а девушке, чтобы найти любимого, пришлось отправиться за тридевять земель в тридесятое царство, износить три пары железной обуви и сломать в пути три железных посоха. По дороге девушка получила от трех добрых Баб Яг полезные подарки: серебряную прялку и золотое веретено, серебряную тарелку и золотое яйцо, золотые пяльцы и иглу. В конце концов девушка нашла своего возлюбленного, свое перо, и они обвенчались.

Самая пернатая и самая аэродинамичная русская сказка — это, безусловно, сказка о Елене Премудрой[107]. Там летают все: нечистая сила, простой солдат (превращенный в малиновку), три сестры (превратившиеся в голубок) и Елена Премудрая. Многовековая одержимость человека полетами сохранилась и в наши аэровремена, она проявляется в массовой культуре, в разных ее жанрах (научная фантастика, комиксы, кино), и благодаря ей возникло два мифа нашего времени, две мегаиконы: Супермен и Бэтмен. И интересно, что среди современных мифоикон нет летающих женщин. Они остались в стороне. Им полет запрещен, даже в низких слоях тривиальной фантастики. Роли пилотов и там достались мужчинам.

Ограничений на полет для женщин нет только в древних мифических зонах. Там женщины летают на равных с мужчинами. В стародавние времена воздушное сообщение вообще было необыкновенно интенсивным: летали герои на огромных птицах и коврах-самолетах; летали антропоморфизированные ветры, молнии и громы; летали змеи и ведьмы; летали мечи-самосеки, метлы, ступы, нечистая сила; летали боги, божества и демоны; отважные герои пускались в погоню за своими возлюбленными, обратившимися или обращенными в павлинов, голубок, лебедок и даже трогательных уток, а отважные героини изнашивали по три пары железной обуви, чтобы найти своих милых в облике соколов, орлов и ястребов. В этих зонах свободно летала и Баба Яга. Летала в своей ступе, правда, это была ступушка-матушка, но она летала.

Диптих в прозе вашего автора как бы вставлен в явно бросающуюся в глаза орнитологическую рамку: действие первой части помещено в границы трехлетнего периода, обозначенного нашествием и исходом скворцов в одном из районов Загреба. В самом начале второй части, из газет, которые читает Арнош Козени в первый день, мы узнаем, что обнаружен вирус птичьего гриппа Н5, а в последний день, опять же из газет того же Арноша Козени, становится известно, что на чешских птицефермах уничтожены тысячи голов птицы из-за подозрения, что они заражены вирусом H5N1. Во второй части вообще огромное множество «птичьих» деталей. Не хотелось бы углубляться здесь в более подробный анализ, поэтому оставляю вам, господин редактор, возможность немного посидеть на яйцах символики первой и второй части текста.

Одна болгарская народная легенда рассказывает о том, как архангел Михаил встретил некую женщину и спросил, откуда она и кто такая.

«Я ведьма, а в дома людей проникаю как змея», — ответила женщина. Архангел ее связал и принялся бить железным прутом. «Буду бить тебя, пока не назовешь мне все свои имена», — сказал он ей. И ведьма принялась перечислять свои имена и дошла до девятнадцатого. Легенду трудно перевести, потому что в процессе многочисленных устных пересказов она благодаря эффекту «испорченного телефона» превратилась в сплав древнееврейского, древнегреческого, болгарского и кто знает каких еще языков, так что многие слова (за исключением, например, таких, как «убийца», «клеветница», «блудница», «осища», т. е., видимо, очень крупная оса) нельзя перевести с полной уверенностью в корректности. Но в том тексте, который дошел до наших дней, в конце концов получается, что ведьма так и не открыла архангелу ни всех своих имен, ни всех своих обличий.

Так же и с Бабой Ягой. Рассказы о ней находятся в обороте сотни и сотни лет, они передаются из уст в уста, из уха в ухо. Несмотря на то что рассказчики (а позже и толкователи) избивали ее прутьями своих интерпретаций, им так и не удалось выявить все ее «имена». И сама отчасти мизогиничная, Баба Яга была (и остается) объектом ужасающей мизогинии: ее били, топили, бросали в огонь, подковывали, прибивали гвоздями, отрубали ей голову, пронзали ее мечами, били ее по языку молотом на наковальне, зажаривали в печи, чудовищно оскорбляли в сказках, эпических песнях, частушках, былинах и детских издевательских присказках[108].

Повторим еще раз: Баба Яга — ведьма, но она не принадлежит к ведьмовскому клану; она может быть и доброй, и злой; она и мать, и убийца собственных дочерей; она — женщина, но у нее нет и никогда не было мужа; она иногда помогает, но вместе с тем иногда плетет заговоры; она экскоммуницирована из человеческого общества, но коммуницирует с отдельными людьми; она и воительница, и домоседка; она и «мертвец», и живое существо; она зажаривает в печи маленьких детей, но в результате и ей самой случается оказаться зажаренной; она летает, но одновременно прикована к земле; она второстепенный персонаж, но вместе с тем и ключевая фигура на пути героев к (его или ее) счастью.

Ее характер зависел от устной передачи, от бесчисленных анонимных рассказчиков и рассказчиц, которые из десятилетия в десятилетие строили и достраивали ее образ. Она — коллективное произведение и коллективное зеркало. Ее биография начинается в лучшие времена, когда она была Золотой Бабой, Великой Богиней, Матерью Землей, Мокошью. После перехода к патриархату она потеряла могущество и стала отверженным страшилищем, которое, правда, сохранило способность совершать некоторые трюки. Сегодня Баба Яга прозябает в тесном пространстве своей избушки, как фетус в материнской утробе или как труп в гробу.

В переводе на осовремененный язык Бабу Ягу можно назвать «диссиденткой», отщепенцем, одиночкой, старой девой, старой уродиной, неудачницей. Она никогда не выходила замуж и, складывается впечатление, не заводила друзей. Имена ее любовников, если, конечно, они у нее были, остаются неизвестными. Она не любит детей, ее нельзя назвать заботливой матерью, она, несмотря на преклонные годы, не стала бабушкой, окруженной любимыми внуками. Она даже не умеет хорошо готовить. Ее функция одновременно и ключевая, и приграничная: «любезные» и «нелюбезные» герои остановятся перед ее избушкой, наедятся, напьются, попарятся в ее бане, получат от нее совет, а то и волшебные дары, которые помогут им достичь цели, и исчезнут. Никто из них никогда не вернется с букетом цветов и коробкой шоколадных конфет, не постучит в ее дверь снова.

Главная причина отщепенчества Бабы Яги заключается в ее старости. Да, она «диссидентка», но только в той системе жизненных ценностей, которую создали мы, — другими словами стать отщепенкой ее вынудили тоже мы. Баба Яга свою жизнь не живет, а прозябает. Она старуха-девица, которая служит проекционным экраном для (кастрационных) мужских и (самоистязательных) женских фантазий. Мы отняли у нее возможность реализации на всех уровнях и оставили ей всего лишь способность выполнять несколько трюков, которыми она пугает маленьких детей. Мы оттолкнули ее на самую границу, в лес, в глубины собственного подсознания, мы выдумали символическую куклу, которую приговорили к символическому лапоту[109]. Баба Яга — это женшина-суррогат, она здесь, на отведенном ей месте, для того, чтобы стареть вместо нас, быть старой вместо нас, быть наказанной вместо нас. Ее драма — это драма старости; ее история — это история отверженности, вынужденного отщепенчества, незаметности, брутальной маргинализации. При этом наш собственный страх действует наподобие кислоты, которая разъедает реальную человеческую драму, превращая ее в гротескное паясничание. Паясничание, правда, вовсе не обязательно должно иметь отрицательный призвук: напротив, оно, в принципе, утверждает человеческую витальность и победу над смертью в данный настоящий момент![110]

Интересно, что ваш автор в качестве самой релевантной темы вывел на первый план тему старости — на это он недвусмысленно указывает уже во введении. Из-за того, что одной теме дано преимущество перед другими, автору удалось достичь интересной ресемантизации всех элементов, связанных с образом Бабы Яги. Не буду вдаваться здесь в анализ, это не мое дело, приведу только один пример. Заголовок первой части диптиха «Поди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что» — это одновременно и название известной русской сказки, и формулировка одной из самых популярных у Бабы Яги загадок. Также и высказывание: «Спрашивай, но имей в виду — может ответ принести беду» — это одна из часто употребляемых Бабой Ягой реплик. По какой-то причине автор отбросил ее продолжение, которое звучит так: «Больше знаешь — быстрее стареешь!» Парадокс, в сущности, должен был бы служить доказательством мудрости Бабы Яги и ее способности манипулировать другими. Однако в тексте вашего автора эта фраза говорит о противоположном: о потрясающей старческой сенильности. Таких деталей можно найти немало. Чтение прозы вашего автора через растр Бабы Яги и, наоборот, повторное прочтение Бабы Яги через тематический растр старости, который предлагает ваш автор, это, несомненно, освежающий читательский опыт. Не будем забывать: времена, эпохи, культуры и > целые цивилизации — это результат борьбы за значения. Когда-то давно Баба Яга была Великой Богиней. Но до нашего времени, к сожалению, пережив долгую и мучительную историю собственной деградации, она добралась в виде собственной карикатуры.

Да, Бабу Ягу можно назвать «диссиденткой», отщепенкой, одиночкой, «старой девой», уродиной, неудачницей, но она не одна такая, и она не одинока. У нее есть бесчисленное множество сестер, причем не только в славянской, но и во многих других мифологических и ритуально-фольклорных традициях.

У словацкой Ежибабы (или Енжибабы) и чешской Ягабабы (Яходабабы) нос похож на кастрюльку, а губы толстые и большие. Она умеет проделывать разные трюки: превращать принцесс в лягушек или жаб, да и сама может превратиться в лягушку, жабу или змею. Ежибаба — полицефал: у нее может быть семь, девять или двенадцать голов. Полицефалия, каннибализм, способность к превращениям и крайняя злобность — вот главные черты этой опасной чешско-словацкой Бабы. У Ежибабы имеются магические предметы: обувь, в которой можно ходить по воде, череп, с помощью которого можно вызвать дождь, золотое яблоко, золотая сумочка и посох, который все живое обращает в камень. Ежибаба чаще всего вступает в контакт с охотниками, которые охотятся на лесных зверей поблизости от ее дома.

В фольклоре сербов, хорватов, словенцев, македонцев, черногорцев есть старое страшило женского рода — Баба Рога, Баба Era, Гвоздензуба. Перечисленные народы гораздо больше, чем Бабы Яги, боятся местных ведьм и фей. Баба Рога — это страшилище, которое лишь немногие воспринимают всерьез, так что в этом смысле ее трудно даже сравнивать с русской Бабой Ягой. Правда, в сербском фольклоре существует Лесная мать, которая соединяет в себе характерные черты ведьм, русалок, горных фей и Бабы Яги. Лесную мать описывают как молодую женщину с огромной грудью, с длинными, темными распущенными волосами и длинными ногтями (хотя она может быть и уродливой и беззубой старухой). Людям она является обнаженной или в белой одежде. Лесная мать обладает способностью обращаться в стог сена, в индюшку, корову, свинью, собаку или лошадь. Приходит она чаще всего в полночь. Она своенравна, набрасывается на новорожденных и маленьких детей, но, тем не менее, довольно часто их и защищает. Она знает, как вылечить бесплодную женщину отварами из лесных трав. Считается, что у Лесной матери красивый голос и что она невероятно похотлива: часто соблазняет мужчин, заводит их в глубь леса и там склоняет к половым сношениям.

У болгар вместо Бабы Яги имеется Горная мать, которая вызывает бессонницу у маленьких детей. Кроме нее есть такие персонажи, как mag'osica ведьма, samodiva (это разновидность болгарской русалки) и lamiju, женщина-монстр, своеобразный славянский дериват древнегреческой Ламии.

Румынская Мамападуреи (Мума падурии) живет в лесу, в избушке на птичьих ногах. Избушка окружена изгородью, на которую насажены человеческие черепа. Она крадет маленьких детей и превращает их в деревья. Баба Клоанта (Баба Рале) — это высокая, уродливая старуха с зубами, напоминающими грабли. Она охраняет бочку с человеческими душами. Баба Коая — детоубийца с длинным стеклянным носом, одна нога у нее железная, а ногти медные. Баба Харца живет в пещере и крадет с неба звезды. Румынский аналог святой Петки, она же святая Параскева, — это Сфинта Винери, которая контролирует женские ткацкие работы. На вид она совершенно как женщина, но ее выдает одна ступня — куриная.

В венгерских фольклорных легендах живет Васорру баба — старая женщина с железным носом, свисающим почти до самых колен. Васорру баба любит тестировать молодых героев или героинь и, если те оказываются недостаточно любезными по отношению к ней, может превратить их в какое-нибудь животное или в камень.

Рагана (по-литовски regeti означает знать, видеть, предвидеть; aragas — это рог, полумесяц) — литовская мифологическая злодейка. У Раганы есть ступа, в которой она спит или летает, помогая себе помелом или пестом. Зимой Раганы купаются в прорубях, сидят на ветвях берез и расчесывают свои длинные волосы. Их злобный нрав проявляется летом, когда они уничтожают урожай, портят молоко, убивают новорожденных и совершают всякие непотребства во время венчаний. Например, их излюбленный трюк — это превратить жениха в волка.

Рагана связана со смертью и воскресением, т. е. регенерацией.

Польская Баба Яга Енджибаба (Едси баба) — это «женщина, которая скачет верхом на куриной ноге» (pani na kurzej stopce) и имеет все общие характерные черты славянских Баб Яг.

Лужицкие сербы верят в вурлав (или ворлав) — это лесные женщины, которые выходят из леса ровно в десять часов вечера. Они берутся за плуги и принимаются пахать, производя страшный шум. Вьера (Вьеробаба) — это сербо-лужицкая разновидность Бабы Яги.

В украинских сказках, легендах и верованиях обитают баба с железным носом — Зализноноса баба, затем тридцать баб с железными языками, а также железная баба — Зализна баба, дом которой стоит на утиной ноге.

Норвежский вариант Бабы Яги можно представить себе как сочетание трех женщин, которые фигурируют в норвежских сказках. Одна из них старуха, «старая мать» (Гамлемор), длинный нос которой застрял в трещине пня, и она так и осталась стоять, застряв на месте на несколько сотен лет. Герой Эспен Замарашка (норвежский вариант Ивана-дурака или Ивана Пеплова) помогает старухе освободить нос, а в знак благодарности получает от нее волшебную дудочку. Вторая — это Троллкьерринг, или Хауткьерринг, старая ведьма, а третья — Кьерринга мот строммен (дословно «женщина, которая идет против течения»), упрямица и строптивица.

В финско-карельском фольклоре имеется Сюоятар. Из ее глаз вылетают воробьи, из пальцев на ногах — вороны, под ногтями у нее кишат ядовитые змеи, из ушей выглядывают вороны, а из волос — сороки. Сюоятар — это воплощение зла, она никогда никому не помогает, правда, утешает тот факт, что она не людоедка. Акка, вторая финско-карельская злодейка, гораздо ближе к Бабе Яге. Акка живет в лесу или на берегу моря, угрожает путникам, что съест их, груди у нее большие «как ведра», а ноги такие длинные, что обматываются вокруг ее жилища тремя витками. Акка, так же как и Баба Яга, требует от героя или героини выполнить те или иные задания (натопить баню, накормить ее домашних животных, присмотреть за лошадьми), и если те справятся с работой хорошо, вознаграждает их полезными советами.

У Бабы Яги очень много родственников в Западной Европе. Вспомним хотя бы Францию, страну не только легендарных гусиных паштетов, но и легендарных женщин с гусиными ступнями. У Тетки Арье железные зубы и гусиная ступня. Тетка Арье наказывает ленивых ткачих и вознаграждает старательных. Во время рождественских праздников она является верхом на осле и раздает подарки. Тетка Арье живет в пещере, где хранит свой сундук с драгоценностями, а золотую корону, украшенную бриллиантами, она снимает только на время купания. В Германии проживают Перхта, Хольда и Холле, старые женщины с большими (гусиными или лебедиными) ступнями, которые всегда имеют при себе метлу (помело), иглу и ножницы. Ножницами они вспарывают животы ленивым девушкам и плохим служанкам, а затем наполняют их мусором. У знаменитой фрау Холле — высокой седой дамы с длинными зубами, которая пугает маленьких детей и испытывает любезность и терпение молоденьких девушек, — с Бабой Ягой много общего.

Турки, татары, башкиры, узбеки, туркмены, киргизы, азербайджанцы, кумыки, ногайцы и многие другие близкие им народы верят в Алабасти. Алабасти — это злой демон, безобразная женщина с висящей грудью и распущенными волосами, обладающая способностью перевоплощаться. У нее птичьи ноги (согласно верованиям азербайджанцев) или копыта (согласно казахам). Поволжские татары считают, что у Алабасти всего один глаз, посреди лба, и каменный нос. На спине у нее нет ни кожи, ни мяса, поэтому видны ее внутренние органы, вместо пальцев — острые когти. По верованиям киргизов, есть две Алабасти: очень злая, черная (kara), и менее опасная, желтая (sari). Алабасти всегда носит с собой волшебную книгу, гребень и деньги. В красочных тувинских мифах Алабасти предстает весьма похотливой: она водится с охотниками, приносит им счастье во время охоты, поит их молоком из своей груди и кормит мясом, которое срезает с собственных ребер. Алабасти можно приручить, если украсть у нее с головы волос или какой-нибудь из принадлежащих ей предметов: гребень, книгу или деньги. Турки верили, что Алабасти становится доброй и послушной, если к ее одежде приколоть булавку. Алабасти приносит болезни, вызывает кошмарные сны, пьет кровь своих жертв, но особенно опасна она для рожениц и новорожденных. Алабасти любит коней, она часто по ночам скачет верхом. Ее происхождение не вполне ясно. Есть мнение, что Алабасти турецкого происхождения, другие считают, что иранского. Аl, как предполагается, это имя древнего божества, близкого Ни (у семитских народов), а индоевропейское bašti означает «дух», «божество». У Алабасти есть родственники, рассеянные среди многих народов мира, а их имена таковы: ал паб, али, ол, ала жен, хал, алк, али, алмази, алмас, кара-кура, шурале, су анаси, вуташ. Баба Яга приходится ей славянской сестрой.

Говоря короче, из этого беглого обзора нетрудно сделать вывод, что Баба Яга летает в глобальных масштабах, что эта «бабья порода» интернациональна, что родственниц Бабы Яги можно встретить в Азии, в Южной Америке, в Африке, что бабий интернационал вставляет палки в колеса повсюду и делает это от начала веков[111].

Эта впечатляющая, грандиозная мифическая трансмиссия функционирует веками. Бабий интернационал, включающий всех этих уродин, злодеек, страхолюдин, монстров и демонов, всех загрязняют поля. Мормо — соблазнительница, несущая смерть. Сфинкс имеет женскую голову, тело льва, птичьи крылья, а его любимая пища — невежды. Римские ларвы — это ручные, худенькие призраки, в которых воплощаются души покойных. Стриги — похожие на гарпий прожорливые птицы с резкими, пронзительными голосами, с крупными головами, застывшими глазами и крючковатыми клювами. Они крадут маленьких детей, а иногда как ведьмы являются и в человеческом облике. Мания наказывает безумием тех, кто согрешил перед богами (Орест, увидев Манию, подверг себя символической кастрации, отгрызя собственный палец!). Ехидна — это чудовище, рождающее других чудовищ, мать Цербера, Гидры, Химеры и Орфа. Опасные мойры — Клото (пряха), Лахесис (судьба) и Атропос (неумолимая) — сидят на тронах, одетые в белые одежды, поворачивают веретено Ананки и правят всеми сферами мира. Их римские сестры парки строгие, мрачные и завистливые старухи, три сестры, пряхи, определяющие человеческую судьбу: одна тянет нить, вторая ее прядет, а третья перерезает. Добавим, что их скандинавские сестры — это норны: Урд отвечает за прошлое, Верд за настоящее, а Скульд за будущее.