Когда на старинном лондонском кладбище находят убитую молодую женщину, инспектор Томас Линли вынужден прервать свой бессрочный отпуск и вернуться в Скотленд-Ярд. Команда детективов, проработавшая с ним много лет, не доверяет своему новому шефу — самоуверенной и амбициозной Изабелле Ардери, которая не может наладить контакт с подчиненными. Расследование этого убийства с самого начала идет трудно, потому что любые факты, противоречащие версии Ардери, отвергаются, а личная инициатива детективов подавляется. Особенно страдает от этого сержант Барбара Хейверс, у которой, как всегда, есть собственная версия. Она убеждена, что следы убийцы нужно искать в британском заповеднике Нью-Форест, откуда убитая приехала в Лондон. Барбара и не подозревает, что вскоре они вместе с Линли откроют ужасную тайну, которая потрясет многих…
Элизабет Джордж — настоящая королева детективного жанра. Книги об инспекторе Линли составляют самую умную, поразительно многогранную и страстную детективную серию из когда-либо изданных.
Я бы не пропустил новый роман Элизабет Джордж… В наши дни очень мало писателей-детективщиков, которые могут с равным успехом создавать и описания жестокого насилия, и нежнейшие любовные сцены.
Замечательная писательница! Прочитала все книги серии «Инспектор Томас Линли». С нетерпением жду продолжения. Кто любит детективы, разочарован не будет. Отлично написано. С удовольствием почитала бы другие ее произведения, не входящие в данную серию.
Фирменный знак Джордж — пристальный, неусыпный взгляд, направленный на ее персонажей, — всегда присутствует, наряду с психологическим проникновением в суть и вдохновенным стилем повествования. И что особенно примечательно, она постоянно становится лучше, постоянно поднимает свои произведения на более высокий уровень.
Элизабет Джордж — американский мастер британского детективного романа.
Элизабет Джордж выходит далеко за пределы детективного жанра.
Я изумлен тем, что истинная американка Джордж пишет так по-британски. Она настоящий специалист в исследовании человеческих взаимоотношений.
Элизабет Джордж обеспечивает достаточное количество резких поворотов и потрясений в течение всего полицейского расследования, чтобы поразить и удовлетворить самого взыскательного читателя.
Огромный талант Элизабет Джордж уже многие годы оказывает воздействие на развитие детективного романа.
Джордж — мастер закрученного сюжета. У нее множество второстепенных персонажей, за которыми по ходу книги также следишь, затаив дыхание… Читателю, который не любит всего, что связано с психологическими описаниями мотивов, в принципе не стоит обращаться к Джордж. Это ее «фишка», она прослеживается во всех книгах в большей или меньшей степени.
Как и П. Д. Джеймс, Элизабет Джордж понимает важность самых незначительных человеческих поступков.
Немногие писатели-романисты из тех, чьи первые произведения были встречены единодушным одобрением, способны поддерживать то качество, благодаря которому их заметили, не говоря уже о том, чтобы показывать все более высокий уровень с каждой книгой. Элизабет Джордж, к удовольствию легионов ее поклонников, входит в число этих немногих.
Трудно поверить, но характерная для Джордж мастерски приготовленная смесь изобретательной интриги и ярких характеров раз от раза становится все лучше.
Джордж настоящий мастер… Она прекрасно поддерживает английские традиции.
Персонажи Элизабет давно, облекшись плотью и кровью, живут своей жизнью, и ей не остается ничего другого, как наблюдать и следовать за ними. Повлиять на ход истории она уже не в силах. Невозможно поверить, чтоб Барбара стала другой, скажем, села на диету, начала следить за собой да и просто решила хоть один из внутренних конфликтов. Хотя я, искренне поверив в ее существование, от всей души желаю ей семейного счастья… Мне невыносимо обидно, что Джордж очень мало читают (судя по отзывам и разговорам с читающими людьми)! Это такая мощняга, которой определили до обидного тесную детективную нишу, а она совсем не детективист. А даже напротив — Большой Талант, пишущий Большую Литературу.
Книги Элизабет Джордж не похожи одна на другую, они вообще ни на что не похожи… и ни у кого из других писателей вы не найдете такого занимательного персонажа, как совершенно невозможная и такая настоящая Барбара Хейверс.
Элизабет Джордж сравнивают с П. Д. Джеймсом, Рут Ренделл и даже Дороти Сейерс. Это неизбежно, поскольку она так хороша. Однако она не имеет себе равных.
Одним словом: великолепно!
Романы Элизабет Джордж предназначены для тех читателей, которые ищут в детективах не только занимательную историю про убийство, но и моральную дилемму и тонкий психологический анализ.
Элизабет Джордж не просто автор детективов, а первоклассная романистка.
Джордж — истинная королева современного британского психологического детектива.
Исключительно хорошо написанная проза, поразительный состав персонажей и сложное переплетение психологических мотивов — вот результат творчества Элизабет Джордж.
Элизабет Джордж пишет, как Агата Кристи в лучшие свои периоды.
Элизабет Джордж — прирожденный рассказчик, она сплетает волшебную паутину, которая захватывает читателя в плен и не отпускает его.
Джордж населяет свои книги компанией интригующих персонажей, которые не всегда являются теми, кем кажутся. Ее скрупулезность и основательность впечатляет. Благодаря ее воображению и чутью обособленные, казалось бы, сюжетные линии всегда сходятся с безупречной точностью.
Исключительный литературный талант.
Захватывающе… Хотя Джордж американка, за последние десять лет она завоевала твердые позиции в английской детективной литературе.
Элизабет Джордж — непревзойденный мастер неожиданных концовок.
Элизабет Джордж доказывает, что авторы высококлассных детективов являются настоящими романистами.
Бедный я человек! Кто избавит меня от сего тела смерти?
Из отчетов следователей, допрашивавших Майкла и его мать до передачи дела в суд, становится ясно, что десятый день рождения мальчика не заладился с самого утра. Эти отчеты можно было бы упрекнуть в предвзятости, что и немудрено в связи с характером преступления и антипатией, которую испытывали к Майклу полиция и соседи, однако нельзя проигнорировать тот факт, что обширный документ, составленный социальным работником, присутствовавшим на допросах и на последующих судебных заседаниях, содержит ту же информацию. Человек, рассматривающий случаи жестокого обращения с детьми, семейной дисфункции и психопатологии, не может вникать во все подробности, но главные факты от него не спрячешь — за ними непременно стоят свидетели, люди, вольно или невольно вошедшие в контакт с потенциальными преступниками в момент душевного, психологического или эмоционального конфликта. Майкл Спарго и его семья не являются в данном случае исключением из правила.
Майкл — шестой из девяти сыновей, рожденных в семье. Против двух из пяти его старших братьев (Ричарда и Пита, на тот момент соответственно восемнадцати и пятнадцати лет), а также против их матери Сью городские власти неоднократно выдвигали обвинения в антисоциальном поведении, потому что они вечно ругались с соседями, беспокоили пенсионеров, пьянствовали и уничтожали общественную и частную собственность. Отца в доме не было. Донован Спарго покинул жену и детей за четыре года до знаменательного десятого дня рождения Майкла и укатил в Португалию с вдовой пятнадцатью годами старше его, оставив на кухонном столе прощальную записку и пять фунтов мелочью. С тех пор никто его не видел и не слышал. На суд над Майклом он не явился.
Сью Спарго, чьи способности к какой-либо работе были минимальными, а образование ущербным, поскольку она не сумела сдать ни одного экзамена за школьную программу, с готовностью подтвердила, что после того, как ее покинул муж, она начала «закладывать за воротник», а потому и перестала контролировать своих мальчиков. До ухода Донована Спарго семья вроде бы отличалась большей стабильностью (это показали и школьные учителя, и соседи, и местная полиция), когда же глава семейства отчалил, не видимые постороннему глазу семейные проблемы всплыли на поверхность.
Семья проживала в жилом массиве Бьюкенен, унылом районе серых многоэтажек из железобетона и непривлекательных домов ленточной застройки. Эту часть города не зря прозвали Гэллоуз:[1] здесь постоянно происходили уличные драки и угоны автомобилей, совершались разбойные нападения и ограбления. Убийства случались редко, зато к насилию все привыкли. Семья Спарго входила в число счастливчиков: поскольку детей было много, жили они не в многоквартирном здании, а в доме ленточной застройки. У них был сад позади дома и клочок земли перед домом, хотя ни там, ни тут семейство ничего не выращивало. В доме имелись гостиная, кухня, четыре спальни и ванная. Майкл жил в комнате с младшими мальчиками, они делили на пятерых две двухъярусные кровати. Три старших мальчика обитали в соседней комнате. Самый старший, Ричард был обладателем собственной комнаты — видимо, получил эту привилегию из-за своей склонности издеваться над младшими братьями. У Сью тоже была своя комната. Любопытно, что на допросах она несколько раз повторила, что, когда кто-нибудь из мальчиков заболевал, он спал у нее, а не в комнате «грубияна Ричарда».
В день рождения Майкла местную полицию вызвали сразу после семи утра. Разгоревшийся семейный скандал причинил такое беспокойство людям, жившим в соседнем доме, что они сочли необходимым вмешаться. Позднее соседи утверждали, что всего лишь просили семейство вести себя потише. Сью Спарго оспорила их заявление и сказала, что соседи сами набросились на ее мальчиков. Однако после внимательного изучения показаний, занесенных в полицейские протоколы, становится ясно, что перебранка между Ричардом и Питом Спарго, вызванная тем, что Пит долго не выходил из ванной, началась в коридоре второго этажа. Ричард накинулся на мальчика, и тому пришлось нелегко, поскольку старший брат был крупнее и сильнее пятнадцатилетнего Пита. Шестнадцатилетний Дуг бросился на помощь Питу, но, как ни странно, это обстоятельство обратило Ричарда и Пита в союзников, и братья вместе стали дубасить Дуга. Когда Сью Спарго вмешалась в драку, побоище перенеслось к подножию лестницы. Матери тоже не поздоровилось, и двенадцатилетний Дэвид ринулся на ее защиту с ножом, взятым на кухне, где, по его словам, он готовил себе завтрак.
Соседи, разбуженные шумом, доносившимся сквозь хлипкие стены примыкающего к ним дома, сделали попытку вмешаться и, согласно показаниям Ричарда, явились к ним втроем, вооруженные крикетной битой, монтировкой и молотком. Такое зрелище разъярило Ричарда. «Они пошли против нас!» — сказал подросток, считавший себя главой семьи и почитавший своим долгом защиту матери и младших братьев.
Усилившийся шум и кутерьма разбудили Майкла Спарго. «Ричард и Пит дрались с мамашей, — так с его слов записано в протоколе. — Мы их слышали, я и мелюзга, но не хотели вмешиваться». Он сказал, что не был напуган, но, когда следователи на него поднажали, стало ясно, что Майкл счел за лучшее предоставить старшим братьям полную свободу действий: «Они мне таких тумаков надают, если я посмотрю на них косо». То, что ему не всегда удавалось избежать тумаков, — факт, подтвержденный школьными учителями, трое из которых сообщали социальным работникам о синяках, царапинах, ожогах и подбитом глазе Майкла. Сигналы учителей оказались бесполезны: социальные работники нанесли в дом Спарго один-единственный визит и на этом успокоились. Служба была явно перегружена.
Судя по всему, Майкл переносил свои обиды на младших братьев. Дети рассказали, что в его обязанности входил присмотр за Стиви, чтобы тот не «писал в кровать». Поскольку Майкл не знал, как этого добиться, он регулярно колотил семилетнего мальчишку, а тот, в свою очередь, вымещал злобу на тех, кто младше его.
Обижал ли Майкл малышей в то утро, доподлинно неизвестно. С его слов, как только приехала полиция, он встал с кровати, надел школьную форму и спустился в кухню, чтобы позавтракать. Он помнил, что у него день рождения, но не надеялся, что это событие кто-то отметит. «Мне было плевать», — сказал он позже в полиции.
Завтрак состоял из хлопьев и рулетов с джемом. Молока не было — Майкл дважды отмечает это на первых допросах, — поэтому хлопья он съел всухомятку, а большую часть рулетов оставил младшим братьям. Один рулет Майкл сунул в карман анорака горчичного цвета (и рулет, и анорак впоследствии стали важными уликами). Из дома он вышел с черного хода.
Майкл сказал, что собирался сразу пойти в школу. Во время первого допроса он утверждал, что так и поступил, и не отказывался от этих слов, пока ему не прочли показания учителя, сообщившего, что мальчик прогулял уроки. Тогда Майкл изменил показания и сказал, что ходил на огород — своего рода достопримечательность Бьюкенена, находившуюся за домом Спарго. Там он «хотел помочь старому гомику, копавшему гряды для овощей» либо «залезть в какой-нибудь сарай, стащить секаторы, хотя они мне и не нужны, на фиг они мне сдались». «Старый гомик» подтвердил появление Майкла в огороде в восемь часов утра, хотя вряд ли мальчика так уж привлекли грядки. По словам пенсионера, он с четверть часа «топтался по ним, пока я с ним как следует не поговорил. Он выругался, как бандит, и смотался».
Похоже, что в этот момент Майкл наконец-то двинулся в сторону школы, находившейся в полумиле от Бьюкенена. Где-то по дороге ему встретился Регги Арнольд.
Регги Арнольд совершенно не походил на Майкла Спарго. Для своего возраста Майкл был высоким и очень худым, а Регги — маленьким и толстым, как в младенчестве. Голову ему брили, и за это его дразнили в школе (обычно его называли «бритоголовым онанистом»), но в отличие от Майкла одежда у него была аккуратной и чистой. Учителя утверждали, что Регги хороший мальчик, но вспыльчивый. Когда их попросили объяснить причину этой вспыльчивости, они сказали, что тому виной ссоры отца и матери, а также проблемы с сестренкой и братом Регги. Плохие отношения между родителями, инвалидность старшего сына и умственная отсталость младшего ребенка, девочки, — кому было дело до Регги?
Руди и Лора Арнольд вытащили плохие карты. Их старший сын страдал церебральным параличом и сидел в коляске, а дочь была признана неспособной учиться в обычной школе. Все свое внимание Арнольды сосредоточили на больных детях, и это осложняло их и без того хрупкий брак. Руди и Лора то и дело расставались, и матери приходилось управляться одной.
В таких тяжелых семейных обстоятельствах Регги вряд ли мог рассчитывать на большое внимание. Лора с готовностью признала, что «забросила мальчика», но Руди заявил, что «отлупил сына пять или шесть раз», видимо именно так представляя себе исполнение родительских обязанностей в те периоды, когда они с женой жили врозь. Неутоленная потребность Регги в еде трансформировалась в попытки привлечь к себе внимание взрослых. На улицах он занимался мелкими кражами, иногда нападал на маленьких детей, да и в школе вел себя плохо. Учителя, к сожалению, рассматривали его поведение как уже упомянутую «вспыльчивость», а не как крик о помощи. Если ему перечили, он мог опрокинуть парту, биться головой о нее или о стены, мог упасть на пол и дрыгать ногами.
В день преступления, согласно полицейским отчетам, подтвержденным записями с камер видеонаблюдения, Майкл Спарго и Регги Арнольд встретились на углу у магазина, неподалеку от дома Арнольдов, по дороге в школу Майкла. Мальчики были знакомы и в прошлом вместе играли, но не знали родителей друг друга. Лора Арнольд сообщила, что послала Регги в магазин за молоком. Владелец магазина подтвердил, что Регги купил пол-литра полужирного молока. По словам Майкла, он еще украл два батончика «Марс», «так, для смеха».
Майкл увязался за Регги. По пути к дому Арнольдов мальчики вздумали перевыполнить данное Регги поручение: они открыли бутылку и вылили молоко в бензобак мотоцикла «харлей-дэвидсон». Владелец мотоцикла заметил это и погнался за мальчишками, но не поймал. Позже он припомнил горчичный анорак Майкла Спарго и, хотя имена мальчиков были ему неизвестны, опознал Регги Арнольда по фотографии среди нескольких других, показанных ему в полицейском отделении.
Явившись домой без молока, за которым он был послан, Регги сказал матери, сославшись на Майкла Спарго как на мнимого свидетеля, что на них напали два мальчика и отобрали деньги, предназначенные для покупки. «Он плакал и довел себя до своего обычного припадка, — сказала Лора Арнольд. — И я ему поверила. Что мне еще оставалось?» Это был уместный вопрос, поскольку она одна, без мужа, ухаживала за двумя детьми-инвалидами и отсутствие бутылки молока, как бы оно ни требовалось в то утро, было для нее делом второстепенным. Тем не менее Лора спросила, кто такой Майкл Спарго. Регги ответил, что это его школьный приятель, и тут же пригласил Майкла помочь исполнить распоряжение матери — поднять с постели сестру. Происходило это примерно без четверти девять, и в школу они опаздывали. Мальчики это, конечно же, знали. При допросе Майкл подробно рассказывает о споре Регги с матерью по этому поводу. «Регги начал ныть, говорил, что опоздает, но она не захотела слушать. Она приказала ему пойти наверх и привести сестру. Сказала, что он должен благодарить Бога за то, что он не такой, как те двое». Вероятно, она имела в виду инвалидность его брата и сестры. Последнее замечание Лоры Арнольд, судя по всему, было постоянным рефреном.
Несмотря на приказание, Регги за сестрой не пошел, а сказал матери, чтобы Лора «сама сделала эту гадость» (мы приводим слова Майкла, видимо, Регги выразился яснее), после чего мальчики вышли из дома. На улице они увидели Руди Арнольда, который подъехал на машине, когда мальчики были в кухне с Лорой, и «околачивался возле дома, словно боялся войти». Руди и Регги обменялись несколькими не слишком приятными словами, по крайней мере со стороны Регги. Майкл спросил, кто этот мужчина — бой-френд его матери или кто-то еще, на что Регги ответил, что «этот глупый мерзавец» его отец, и сопроводил эту декларацию актом мелкого вандализма: взял с соседского крыльца корзину с молочными бутылками, швырнул ее на улицу и попрыгал на ней.
Если верить Майклу, он в этом участия не принимал. Он все время повторяет, что собирался пойти в школу, но Регги заявил, что «хочет прогулять» и «оторваться на полную катушку». По словам Майкла, это была идея Регги — позвать с собой Йена Баркера.
В свои одиннадцать лет Йен Баркер уже был признан испорченным, трудным, буйным, опасным, неуправляемым, злым, психопатом — эти эпитеты имеются в разных полицейских протоколах. Йен был единственным ребенком двадцатичетырехлетней матери (отец до настоящего времени неизвестен), и мальчику внушили, что молодая женщина — его старшая сестра. Похоже, Йен искренне любил свою бабушку, полагая, что она — его мать, зато так называемую сестру терпеть не мог. В девять лет его сочли достаточно взрослым, чтобы он узнал правду. Правда эта ему не понравилась, тем более что сразу после этого Трисии Баркер предложили оставить материнский дом и забрать с собой сына. Бабушка Йена старалась «проявить суровую любовь. Я готова была держать при себе и мальчика, и Трисию до тех пор, пока дочь работает, но работать она не желала, таскалась по танцулькам, оставалась на всю ночь у дружков, и я решила: пусть растит ребенка самостоятельно, может, исправится».
Она не исправилась. Власти пошли ей навстречу и дали жилье, хотя квартирка была маленькая и Трисия вынуждена была спать в одной с сыном крошечной спальне. По всей видимости, в этой комнате Йен стал свидетелем сексуальных контактов матери с разными мужчинами и по меньшей мере в четырех случаях более чем с одним. Следует отметить, что Йен не называет свою мать мамой или Трисией, а использует уничижительные определения, такие как «шлюха», «сука», «дырка», «уличная девка» и еще одно, недопустимое в печати. О бабушке он вообще не упоминает.
Майкл и Регги без труда отыскали в то утро Йена Баркера. По словам Регги, в дом они к нему не пошли, потому что «мамаша у него постоянно злющая, орет так, что за дверями слышно». Они встретили его на улице, в этот момент он обыскивал мальчишку помладше себя. Йен «скинул рюкзак пацана на землю» и рылся в нем в поисках чего-нибудь ценного. Больше всего его интересовали деньги. Ничего не обнаружив, Йен притиснул ребенка к дому и, по выражению Майкла, «начал его тузить».
Ни Регги, ни Майкл не попытались остановить избиение. Регги говорит, что «это было всего лишь развлечение, я видел, что он не стремится его покалечить», а Майкл утверждает, будто «не смог как следует разглядеть, что Йен собирается делать», — довольно сомнительное заявление, поскольку мальчики были на виду. Какими бы ни были намерения Йена, они ничем не закончились. Возле ребят остановился автомобилист и спросил, что происходит. Мальчишки разбежались.
Высказывались предположения, что поскольку желание Йена избить кого-то в то утро так и не осуществилось, то именно это и стало причиной дальнейших событий. Во время допроса Регги Арнольд с готовностью ткнул пальцем в сторону Йена. В прошлом гнев не раз заставлял Йена Баркера совершать предосудительные поступки, и жители района ненавидели его больше, чем двух других мальчиков, однако в результате расследования правда вышла наружу, и стало ясно, что он был
По воле судьбы ее занесло на его орбиту. Позже ему хотелось думать, что если бы он не посмотрел в тот момент с крыши, то отвел бы Тесс домой, а не в лес и эта женщина не вошла бы в его жизнь. В этой мысли заключалась самая суть того, что он должен был подумать, но осознание пришло слишком поздно.
Стоял жаркий полдень. Обычно июнь обрушивал на землю сильные дожди и смеялся над людьми, надеявшимися на хорошее лето. Но в этом году погода нарушила правила. Безоблачное небо обещало, что за июль и август земля как следует пропечется, обширные луга в заповеднике побуреют и нью-форест-пони отправятся за пропитанием в глубь леса.[2]
Он стоял на лесах — собирался залезть на ребро крыши, куда уже начал укладывать солому. Солома гибкая, не то что камыш, из которого сложена крыша; солому можно согнуть и сформировать конек. Кое-кто думает, что это красиво — крест-накрест оплетать балки соломой, образуя фестоны. Он же рассматривал этот материал с утилитарной точки зрения, как верхний слой, защищающий камыш от непогоды и повреждений.
Он добрался до ребра кровли. Его снедало нетерпение. Они уже три месяца трудились, выполняя это огромное задание, и через две недели он обещал приступить к другому проекту. Однако требовалось выполнить еще кое-какую завершающую работу, и он не мог доверить ее своему помощнику. Клифф Ковард не готов был взять в руки гребенку.[3] От этой технологии зависит вид крыши, тут нужно мастерство и отточенный глаз. Да уж, Клиффу с такой работой не справиться, ему и самое простое задание выполнить трудно, дай бог, дотащит до ската два снопа соломы, как ему было поручено. И почему, спрашивается, он до сих пор этого не сделал?
Поиск ответа на этот вопрос и изменил жизнь Гордона Джосси. Отвернувшись от конька, он громко крикнул:
— Клифф! Черт тебя побери, где ты застрял?
И увидел, что его помощника нет возле снопов соломы, где ему надлежало находиться, выполняя распоряжение мастера. Клифф обнаружился возле пыльного пикапа Гордона, стоящего чуть дальше от дома. Там же сидела Тесс, радостно виляя пышным хвостом, а незнакомая женщина — туристка, если судить по одежде и по карте в ее руке, — трепала собаку по золотистой голове.
— Эй! Клифф! — заорал Гордон Джосси.
Помощник и женщина подняли головы.
Гордон не смог рассмотреть ее лица — мешали широкие поля соломенной шляпы с повязанным вокруг тульи шарфом цвета фуксии. Платье было без рукавов, того же цвета, что и шарф, оно открывало загорелые руки и длинные загорелые ноги женщины. На запястье у нее был золотой браслет, на ногах — сандалии, с плеча свисала соломенная сумка, которую женщина придерживала под мышкой.
— Извини, — откликнулся Клифф. — Я помогаю этой даме…
Женщина перехватила у него инициативу.
— Я совсем заблудилась, — сказала она со смешком. — Прошу прощения. Он предложил… — И она помахала своей картой, словно объясняя то, что и так было ясно: гуляя по парку, она заплутала и вышла к административному зданию, на котором Гордон менял крышу. — Никогда еще не видела такой крыши, — прибавила она, стараясь быть любезной.
Однако Гордону было не до любезностей. Он ощетинился, как еж. Только туристов ему и не хватало.
— Она пытается найти пруд Моне, — пояснил Клифф.
— А я пытаюсь установить на крышу чертов конек, — пробурчал Гордон себе под нос. Он указал на северо-запад. — Возле фонтана с нимфами и фавнами есть тропа. Вам нужно было свернуть от него налево, а вы пошли направо.
— В самом деле? — усмехнулась женщина. — Что ж, всякое бывает.
Кажется, она ожидала продолжения разговора. На женщине были черные очки, и Гордон подумал, что она похожа на какую-то знаменитость вроде Мэрилин Монро. Женщина была фигуристой, как Монро, не то что нынешние тощие девицы. Ему и правда с первого взгляда показалось, что она знаменитость. У нее и платье было такое, и держалась она так, словно была уверена, что любой мужчина тотчас отложит все свои дела и будет с ней говорить.
— Вы теперь легко найдете туда дорогу, — пробурчал он.
— Хотелось бы верить, — ответила женщина и почему-то спросила: — Там мне не встретится никаких лошадей?
«Что за черт?» — подумал он.
— Дело в том, — пояснила она, — что я очень боюсь лошадей.
— Пони не сделают вам ничего плохого, — ответил он. — Они к вам не подойдут, если вы не станете их кормить.
— Ну уж этого я делать не буду.
Она помедлила, словно ожидая, что Гордон скажет что-то еще, но он не был расположен разговаривать. Наконец женщина произнесла:
— Что ж, спасибо, — и это были ее последние слова.
Женщина пошла по дороге, указанной Гордоном. Она сняла шляпу и на ходу размахивала ею, удерживая за поля котиками пальцев. Волосы у нее были светлые, блестящие и короткие, они охватывали голову, словно шапочка. Женщина встряхнула ими, и волосы аккуратно легли на место, словно знали, где им нужно находиться. Нельзя сказать, чтобы Гордон был равнодушен к женщинам, поэтому он отметил ее грациозную походку. Однако в нем ничто не екнуло, и он был рад этому. Ему нравилось состояние независимости от женских чар.
Клифф поднялся к нему на леса с двумя снопами соломы на спине.
— Тесс она понравилась, — сказал он, словно желая объяснить что-то, а может, в защиту женщины. — Успеем сделать еще один заход, дружище, — прибавил он, заметив, что Гордон смотрит вслед незнакомке.
Но Гордон смотрел на нее не потому, что был очарован. Он хотел знать, туда ли она повернет от фонтана с нимфами и фавнами. Она повернула не туда. Гордон покачал головой. «Безнадежно, — подумал он. — Сейчас окажется на коровьем пастбище. Может, найдет кого-то еще, кто ей подскажет».
Вечером Клифф решил промочить горло. Гордон отказался составить ему компанию. Он вообще не пил и не допускал панибратства с подмастерьями, к тому же, будучи на тринадцать лет старше восемнадцатилетнего Клиффа, смотрел на него как на сына. Он полагал, что испытывает отцовские чувства, хотя детей у него не было, как и желания когда-либо ими обзавестись.
— Надо устроить Тесс пробежку. Она не успокоится, пока не сбросит накопившуюся энергию.
— Ты уверен, приятель? — спросил Клифф.
— Что я, свою собаку не знаю? — огрызнулся Гордон.
Он понимал, что Клифф имел в виду не Тесс, но ему понравилось, что он заставил помощника прикусить язык. Клифф слишком много болтал.
Гордон высадил его у паба в Минстеде, деревушке, занимающей небольшой земельный участок, на котором нашлось место для церкви, кладбища, магазина, паба и нескольких старых саманных домов, окруживших зеленую лужайку. На лужайку падала тень от старинного дуба, а возле дерева щипал траву пегий пони. Обрезанный хвост животного подрос с прошлой осени. Пони не поднял голову, когда пикап, грохоча, остановился в опасной близости от его задних ног. Будучи уроженцем Нью-Фореста, животное знало, что его право пастись там, где он пожелает, более древнее, чем право пикапа разъезжать по дорогам Хэмпшира.
— До завтра, — сказал Клифф и пошел в паб к дружкам.
Гордон посмотрел ему вслед и зачем-то подождал, пока за парнем не закрылась дверь. Затем снова завел мотор.
Как и всегда, он поехал в Лонгслейд-Боттом. С годами он уяснил, что привычка — залог безопасности. На выходных, возможно, он выберет другое место для выгула Тесс, но в конце рабочего дня в будни Гордон предпочитал территорию поближе к дому. Ему нравился простор Лонгслейд-Боттом. А если требовалось уединение, особенно по душе было то, что над низиной нависает лес, взбирающийся вверх по горному склону.
Низина начиналась от ухабистой автомобильной стоянки, на которую, подпрыгивая, выкатился автомобиль Гордона. Тесс на заднем сиденье радостно повизгивала в предвкушении пробежки. В такой хороший день автомобиль Гордона оказался не единственным: у открытого пространства выстроились шесть машин, словно новорожденные котята возле матери. В отдалении паслось стадо диких пони, среди них пять жеребят. Пони привыкли к присутствию людей и других животных, их не тревожил лай собак, играющих на лугу, но когда Гордон увидел их, пасущихся в сотне ярдов от него, он понял, что сегодня для его собаки не будет пробежки по стриженой траве. Тесс была помешана на диких пони Нью-Фореста и, несмотря на то что одно животное ее лягнуло, а другое куснуло, несмотря на брань Гордона, отказывалась признавать, что не создана для охоты на пони.
Ей уже сейчас не терпелось пуститься во весь опор. Она подвывала и облизывалась в предвкушении погони. Ее мысли легко было прочесть: «И малыши здесь! Отлично! Вот будет потеха!»
— Даже не думай, — строго сказал Гордон.
Он взял с сиденья поводок, пристегнул к ошейнику Тесс и отпустил собаку. Тесс радостно рванулась вперед. Гордон потянул поводок к себе, и началась настоящая драма: Тесс кашляла и задыхалась. «Вот и погуляли», — подумал Гордон с грустью.
— Что ж ты не пользуешься мозгами, данными тебе Господом? — спросил он.
Тесс смотрела на него, махала хвостом и улыбалась.
— Когда-то это срабатывало, — пробормотал он, — но сейчас у тебя этот номер не пройдет. Мы отправимся в другую сторону.
Он решительно повел своего золотистого ретривера на северо-восток, подальше от пони и их потомства. Тесс пошла за ним, но при этом она беспрестанно оглядывалась через плечо и выла. Возможно, надеялась, что он переменит решение. Однако этого не случилось.
Лонгслейд-Боттом состоял из трех участков: луга, на котором паслись пони, пустоши на северо-западе, поросшей вереском и лиловой болотной травой, и болота между ними, с подушками мха, всасывающими воду, и мелкими лужами, из которых торчали алые и белые цветы вахты. Тропа от автостоянки была проложена по самому безопасному пути через болото, и вдоль этой тропы свешивала головки пушица, образуя на торфяной почве большие белые пучки.
Гордон направился именно по этой дорожке, ибо она должна была вывести их к лесу Хинчелси. Там он спустит собаку с поводка. Пони оттуда не видны. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Хорошо, что Тесс обладает таким чудным достоинством: для нее существует только настоящее.
Приближалось летнее солнцестояние, поэтому, несмотря на вечер, солнце все еще сияло на безоблачном небе. Его лучи просвечивали сквозь крылья ярких стрекоз и освещали плюмажи чибисов. Птицы вышли на прогулку, как и Гордон с собакой. Легкий ветерок доносил крепкий запах торфа и разлагающихся растений, которые его и создавали. Вся атмосфера была наполнена звуками — от громких стонов кроншнепов до властных криков владельцев собак на лугу.
Гордон по-прежнему держал Тесс на коротком поводке. Они начали подниматься к лесу, оставляя за собой болото и луг. Гордон решил, что лес лучше вечерней пробежки. Буки и дубы оделись в полновесную летнюю листву, а березы и каштаны широко раскинули ветви, значит, на дорожке между деревьями будет прохладно. После жаркого дня, проведенного на крыше, Гордону хотелось отдохнуть от солнца.
Когда они подошли к двум кипарисам, официально обозначавшим вход в лес, он отпустил собаку, и Тесс немедленно исчезла среди деревьев. Гордон проводил ее взглядом. Он знал, что пройдет немного времени, и она вернется. Скоро обед, а Тесс не из тех собак, что пропускают трапезу.
Гордон шел вперед и, не позволяя своему уму пребывать в праздности, мысленно называл деревья. Он изучал Нью-Форест с тех самых пор, как приехал в Хэмпшир, и через десять лет знал заповедник, его особенности, его родословную лучше местных жителей.
Спустя несколько минут он уселся на ствол срубленной ольхи неподалеку от падубовой рощи. Солнце просвечивало сквозь ветви деревьев, пятнами ложилось на рыхлую почву, за долгие годы превратившуюся в естественный компост. Гордон продолжал мысленно называть породы деревьев, затем перешел на травянистые растения. Но их здесь было мало, потому что в лес приходили питаться пони, ослы и лани. В апреле и в мае они, должно быть, устроили здесь пиршество и обглодали молодые папоротники, после чего перешли на цветы, побеги ольхи и ежевику. Животные словно бросали Гордону вызов, заставляя его задумываться над своими повадками, но в то же время облегчали ему задачу: они так обработали ландшафт, что идти под деревьями стало просто, не было нужды пробивать себе дорогу сквозь кустарник.
Гордон услышал собачий лай и встрепенулся. Он не почувствовал тревоги — судя по лаю, Тесс ничто не угрожало. Напротив, это было радостное тявканье. Таким голосом она приветствовала друга или брошенную в пруд палку. Гордон поднялся и посмотрел в ту сторону, откуда послышался лай. Звук все приближался, и вместе с лаем он услышал голос, женский голос, а вскоре увидел саму женщину, появившуюся под деревьями.
Поначалу он ее не узнал, поскольку она переоделась. Летнее платье, соломенная шляпа и сандалии уступили место брюкам цвета хаки и рубашке с короткими рукавами. Очки на ней были все те же (Гордон тоже был в очках, потому что солнце светило ярко), а обувь оказалась совершенно неподходящей. Вместо сандалий она надела веллингтоны[4] — очень странный выбор для летней прогулки, разве что женщина собиралась ходить по болоту.
Она заговорила первой:
— По-моему, эта собака мне уже знакома. Она очаровательна.
Гордон мог бы подумать, что женщина проследовала за ним до Лонгслейд-Боттома и леса Хинчелси, если бы не тот очевидный факт, что здесь она очутилась раньше его. Они шли с разных сторон. К людям он относился с подозрением, однако не хотел быть параноиком.
— Вы — та женщина, что искала пруд Моне.
— Я его нашла, — ответила она. — Правда, прежде попала на коровье пастбище.
— Разумеется, — хмыкнул Гордон.
Женщина наклонила голову. Ее волосы снова сверкнули, как тогда у дома. «Уж не засунула ли она в них искры?» — глупо подумал он. Ему еще не приходилось видеть такие блестящие волосы.
— Разумеется? — повторила она.
— Ну, — медленно ответил он, — я же видел, куда вы свернули.
— Вот как? Вы смотрели на меня с крыши? Надеюсь, вы не смеялись. Это было бы слишком жестоко.
— Нет, — ответил он.
— Что ж, признаю: в картах я не разбираюсь, да и правую и левую сторону не различаю, так что неудивительно, что я снова заблудилась. Хорошо хоть, что лошади мне не встретились.
Гордон оглянулся по сторонам.
— Не слишком удачное место для прогулок. Тем более что в картах и направлениях вы не разбираетесь.
— Вы имеете в виду лес? Но у меня был ориентир. — Она махнула рукой в южном направлении, указывая на отдаленный холм, на вершине которого стоял огромный дуб. — Пока шла в лес, все время следила, чтобы это дерево было у меня с правой стороны, а теперь оно от меня слева. Поэтому сейчас я уверена, что иду в сторону автостоянки. Видите, я не совсем безнадежна, хоть и забрела сегодня сначала к вам, а потом на коровье пастбище.
— Это дуб Нельсона, — сказал Гордон.
— Что? Вы хотите сказать, что у дерева есть владелец? Оно стоит в частном владении?
— Да нет, земля государственная. Это дерево называют дубом Нельсона. Возможно, он его и посадил. Лорд Нельсон, то есть.
— А, понимаю.
Он посмотрел на нее пристальнее. Она втянула нижнюю губу, и он подумал, что она, наверное, не знает, кто такой лорд Нельсон. Сейчас не все это знают. Чтобы помочь ей и в то же время не смутить, Гордон пояснил:
— Адмирал Нельсон строил корабли в Баклерс-Харде. За Болье. Вы знаете это место? В устье реки. На корабли потребовалось срубить очень много деревьев, поэтому им пришлось снова начать посадки, чтобы восстановить лес.
Возможно, сам Нельсон и не сажал желуди, но дерево тем не менее ассоциируется с ним.
— Я не из этих мест, — призналась женщина, — но, думаю, вы это уже поняли. — Она протянула ему руку. — Джина Диккенс. Не родственница. Знаю уже, что она — Тесс. — Джина кивнула на льнущую к ней собаку, — а вас как зовут?
— Гордон Джосси, — сказал он и взял ее руку.
Мягкое прикосновение ее кожи напомнило ему, что его руки загрубели от работы. Сейчас они к тому же и не слишком чистые, ведь он весь день провел на крыше.
— Я так и понял, — сказал он.
— Что?
— Что вы не из этих мест.
— Да. Местные жители вряд ли заблудились бы.
— Не в этом дело. Ваши ноги.
Она посмотрела вниз.
— А что с ними не так?
— В саду на вас были сандалии, а сейчас это, — сказал он. — Зачем вы надели веллингтоны? Вы собирались пойти на болото?
Джина снова втянула губу. Может, так она удерживается от смеха?
— Вы, наверное, сельский человек и думаете, что я глупа. Все дело в гадюках. Я читала, что они водятся в Нью-Форесте, и мне совсем не хочется наступить на одну из них. А теперь смейтесь, если хотите.
Гордон улыбнулся.
— Боялись наступить на змей в лесу? — Он не стал дожидаться ответа. — Змеи на пустошах. На солнышке. Или на тропе, по которой идут через болото, хотя и маловероятно.
— Мне следовало посоветоваться с вами, прежде чем переодеваться. Вы все время здесь живете?
— Десять лет. Я приехал из Уинчестера.
— Так и я тоже! — Она взглянула в ту сторону, откуда пришла. — Можно, я немного погуляю с вами, Гордон Джосси? Я никого здесь не знаю, а я люблю поговорить. Вы кажетесь мне безобидным, к тому же у вас очаровательная собака…
Гордон пожал плечами.
— Как хотите. Но я просто выгуливаю Тесс. Нам с вами вообще не нужно ходить. Она сейчас побежит в лес и вернется, когда нагуляется… Может, вам лучше присесть?
— О, я с удовольствием посижу. По правде говоря, я уже устала.
Он кивнул на бревно, на котором сам сидел, когда она вышла из-за деревьев. Они уселись в нескольких футах друг от друга, но Тесс не оставила их, как предполагал Гордон. Более того, собака примостилась возле Джины, вздохнула и положила голову на лапы.
— Вы ей нравитесь, — заметил Гордон. — Пустота нуждается в заполнении.
— Это верно, — согласилась она.
В ее голосе послышалось сожаление, поэтому он задал ей очевидный вопрос. Странно, что такая молодая женщина приехала в деревню. Молодежь обычно предпочитает другие места.
— Да, вы правы. Просто я только что рассталась с одним человеком, и расставание было не из приятных, — сказала она с улыбкой. — Поэтому я здесь. Надеюсь работать с беременными девочками-подростками. Этим я занималась в Уинчестере.
— В самом деле?
— Чему вы удивляетесь?
— Вы и сами-то недалеко ушли от подросткового возраста.
Джина спустила солнцезащитные очки на кончик носа и взглянула на него поверх оправы.
— Вы что, флиртуете со мной, мистер Джосси?
У него мгновенно вспыхнуло лицо.
— Прошу прощения. Я ни о чем таком и не думал.
— Да бросьте вы. Я не возражаю.
Она подняла очки на темя и открыто посмотрела на Гордона. Глаза у нее были не голубые и не зеленые, а что-то среднее. Цвет неопределенный и интересный.
— Вы покраснели. Я никогда еще не заставляла мужчин краснеть. Это мило. Вы часто краснеете?
Он покраснел еще больше. Таких разговоров с женщинами у него еще не было. Гордон не знал, как их понимать, он не разбирался в женщинах и не умел с ними разговаривать.
— Я вас смущаю. Извините. Я не хотела. Иногда я дразню людей. Это плохая привычка. Возможно, вы поможете мне от нее избавиться.
— Да ничего, дразните, — сказал он. — Я… слегка растерялся. Видите ли, я только крыши крою.
— Днями напролет?
— Что-то вроде этого.
— А как же развлечения? Отдых? Что для разнообразия? Надо ведь и перерыв делать.
Он указал подбородком на собаку.
— Она у меня как раз для этого.
— Гм, понимаю.
Джина склонилась к Тесс и потрепала собаку там, где ей нравилось больше всего, — за ушами. Если бы ретривер мог урчать, то он бы точно сейчас заурчал. Джина, похоже, пришла к какому-то решению, потому что подняла глаза. Лицо ее было задумчивым.
— Может, придете ко мне чего-нибудь выпить? Как я и сказала, здесь я никого не знаю, а вы явно человек безопасный. Я тоже безопасная, и у вас красивая собака… Ну как, согласны?
— Я вообще не пью.
Она вскинула брови.
— Вы что же, никаких жидкостей не принимаете? Так не бывает.
Гордон невольно улыбнулся, но промолчал.
— Я хотела предложить вам лимонад. Я тоже не пью. Мой отец… Он много пил, поэтому я держусь от алкоголя подальше. Это отличало меня в школе… в хорошем смысле. Мне всегда нравилось отличаться от других.
Она поднялась и отряхнула брюки. Тесс тоже вскочила и замахала хвостом. Было ясно, что собака приняла приглашение Джины Диккенс. Гордону ничего не оставалось, кроме как согласиться.
И все же он колебался. Он предпочитал держаться подальше от женщин, но ведь Джина ничего такого не предлагала. К тому же она действительно казалась безопасной. Взгляд у нее был искренний и дружелюбный.
— В Суэе есть отель, — вспомнил Гордон.
Джина изумленно взглянула на него, и Гордон понял, как прозвучали его слова.
— Я хотел сказать, что к Суэю отсюда ближе всего, но в этой деревне нет паба, — пробормотал Гордон, чувствуя, как загорелись уши. — Все пользуются баром отеля. Если хотите, пойдем туда. Там и выпьем.
Выражение ее лица смягчилось.
— Вы и в самом деле чудесный человек.
— Я так не думаю.
— А я в этом уверена.
Они отправились в путь. Тесс бежала впереди, и потом произошло чудо, которое Гордон не скоро забудет: собака остановилась у края леса, там, где тропа спускалась с холма в сторону болота. Тесс явно ждала, когда на нее наденут поводок. Такое с ней случилось впервые. Гордон был не из тех людей, что ищут знаков судьбы, однако поведение Тесс явилось для него еще одним указанием на то, что он должен сделать.
Они подошли к собаке, Гордон надел на нее поводок и подал его Джине.
— Что вы имели в виду, когда сказали, что вы не родственница?
Джина недоуменно свела брови.
— Назвав мне свое имя, вы сказали, что вы не родственница.
И снова это изумленное выражение. В нем была мягкость и что-то еще, и Гордону захотелось понять, что именно.
— Чарльз Диккенс, — сказала она. — Писатель. Я ему не родственница.
— О, — сказал он. — Я не… Я мало читаю.
— В самом деле? — спросила Джина, и они стали спускаться с холма. Она взяла его под руку, а Тесс вела их за собой. — Думаю, нам нужно с этим что-то делать.
Мередит Пауэлл проснулась, увидела на своем электронном будильнике дату и в несколько секунд уяснила для себя четыре вещи: во-первых, сегодня ей исполнилось двадцать шесть, во-вторых, у нее выходной; в-третьих, в этот день ее мать захотела побаловать внучку и пригласила ее с собой в увлекательное путешествие; стало быть, в-четвертых, Мередит представилась прекрасная возможность извиниться перед старинной подругой за ссору, которая развела их почти на год. Последнее решение пришло ей на ум, потому что Мередит родилась в один день со своей лучшей подругой. С шестилетнего возраста они были неразлейвода с Джемаймой Хастингс, а с восьми лет всегда вместе праздновали свой день рождения. Мередит знала, что если не наладит отношения с Джемаймой сегодня, то не сделает этого никогда, а значит, столь дорогая для нее традиция будет уничтожена. Этого она не желала. Не так-то легко обрести настоящих друзей.
Над тем, как она станет извиняться, Мередит долго не думала. Осмыслила все, стоя под душем. Надо испечь торт. Она испечет его сама, отвезет в Рингвуд и преподнесет Джемайме вместе с извинениями и признанием своей вины. О сожителе Джемаймы, явившемся причиной их ссоры, упоминать не будет. Мередит уже понимала, что это бессмысленно. Надо смириться с тем фактом, что у Джемаймы романтичный взгляд на мужчин, в то время как она, Мередит, по своему горькому опыту знала, что мужчины — животные в человечьем обличье. Женщины им нужны для секса, рождения детей и ведения домашнего хозяйства. Если бы они не притворялись, а прямо говорили, чего хотят на самом деле, то женщины, вступающие с ними в отношения, делали бы, по крайней мере, сознательный выбор, а не верили бы в то, что «он влюблен».
Мередит напрочь отвергала идею любви. Она все это уже проходила, и вот вам результат — Кэмми Пауэлл. Сейчас ей пять лет, для бабушки она свет в окошке, но отца у девочки нет и, скорее всего, не будет.
Кэмми в этот момент ломилась в дверь ванной и кричала:
— Мама! Мама-а-а-а-а-а-а! Бабушка говорит, что сегодня мы пойдем смотреть выдр, а потом будем есть фруктовое мороженое и гамбургеры. Пойдешь с нами? Там ведь и совы будут. Бабушка говорит, что когда-нибудь мы пойдем в больницу к ежам,[5] только она считает, что я еще должна подрасти, потому что туда ходят поздно вечером. Она думает, что я буду по тебе скучать, но ты ведь пойдешь, да? Ты ведь сможешь, мамочка? Мама-а-а-а-а-а-а!
Мередит засмеялась. Каждое утро, едва проснувшись, Кэмми начинала свой монолог, не прекращавшийся до тех пор, пока она не засыпала.
— Ты уже позавтракала, детка? — спросила Мередит, обтираясь полотенцем.
— Ой, забыла, — сказала Кэмми.
Мередит услышала шорох: это ее дочка шаркала по полу тапками.
— Бабушка говорит, что у них есть детишки. Маленькие выдры. Она говорит, что, когда их мамы умирают или когда их съедают, детишкам нужно, чтобы за ними кто-то ухаживал, и это делают в парке. В парке выдр. А кто ест выдр, мама?
— Не знаю, Кэм.
— Кто-то должен это делать. Все поедают всех. Или почти всех. Мама! Мама-а-а-а-а-а-а!
Мередит надела халат и отворила дверь. Дочь была точной копией Мередит в том же возрасте. Для своих пяти лет она была слишком высокой и худенькой, как и Мередит двадцать лет назад. Какое счастье, что Кэмми ничуть не похожа на своего никчемного папашу! Тот поклялся, что если Мередит будет такой упрямой и сохранит беременность, то никогда больше его не увидит, потому что, «черт подери, у меня есть жена. Забыла, что ли, идиотка? И двое детей. И ты отлично это знала, Мередит».
— Обними меня, Кэм, — попросила Мередит. — И подожди меня в кухне. Я буду печь торт. Хочешь помочь?
— Бабушка готовит завтрак.
— В кухне хватит места еще на двух поварих.
Так и оказалось. Пока мать Мередит стояла у плиты и жарила яичницу с беконом, Мередит принялась за торт. Делать это было нетрудно, поскольку она воспользовалась готовой смесью, и мать осудила ее за это, наблюдая, как Мередит высыпает содержимое пачки в миску.
— Это для Джемаймы, — сказала ей Мередит.
— Не видала она твоих тортов, — проворчала Джанет Пауэлл.
Мать, конечно, была права, но тут уж ничего не поделаешь. Главное ведь — доброе намерение, а не торт. Кроме того, даже с помощью ингредиентов, ниспосланных кулинарной феей, торт Мередит никогда не сравнится с тем чудом, какое Джемайма творит из муки, яиц и прочих продуктов. Так к чему стараться? В конце концов, это ведь не соревнование. Это дружба, которую нужно спасать.
К тому времени, как Мередит закончила возиться с тортом, бабушка с внучкой уже пустились в свое путешествие с выдрами, а дед ушел на работу. Мередит сделала шоколадный торт с шоколадной глазурью. Изделие получилось чуть кособоким, и серединка немного провалилась, ну а глазурь-то на что? С ее помощью можно спрятать все огрехи.
В кухне стало очень жарко, и Мередит решила перед поездкой в Рингвуд еще раз принять душ. Затем, как и всегда, обрядилась в просторное длинное платье, скрывавшее ее худобу, отнесла шоколадный торт в машину и осторожно поставила его на пассажирское сиденье.
«Боже, как жарко, — подумала Мередит. — Еще и десяти нет, а солнце палит вовсю». Ей могло бы показаться, что дело не в погоде, а просто она перегрелась у духовки, однако это явно был не тот случай. Мередит опустила окна в автомобиле, уселась на раскаленное сиденье и тронулась в путь. Надо как можно скорее вынуть торт из машины, а не то от ее подарка на сиденье останется шоколадная лужа.
Путешествие в Рингвуд было недолгим, один стремительный бросок по трассе А-31. Ветер дул в окна, магнитофон был включен на полную громкость. Голос повторял снова и снова: «Я существую, и я могу, я существую, и я могу», и Мередит сосредоточилась на этой мантре. Она не слишком верила, что заклинание сработает, но для выстраивания своей карьеры была готова на все.
Вереница автомобилей перед въездом в Рингвуд напомнила ей, что сегодня рыночный день. В центре города будет пробка: покупатели двинутся к площади, на которой каждую неделю в тени церкви Святого Петра и Павла, построенной в неонорманнском стиле, выставляются красочные прилавки. Кроме покупателей здесь будут и туристы, ведь в это время года Нью-Форест кишит ими. Кто-то передвигается в трейлере, кто-то пешком, кто-то на велосипеде, много фотографов-любителей и прочих энтузиастов времяпрепровождения на открытом воздухе.
Мередит бросила взгляд на шоколадный торт. Надо было поставить его на пол, а не на сиденье. Солнце светило на него немилосердно, значит, глазури не поздоровится.
Мередит вынуждена была признать, что мать оказалась права: о чем она думала, когда решила испечь торт Джемайме? Ну, сейчас уже поздно что-то менять. Возможно, они вместе посмеются над этим, когда она доедет и принесет торт в магазин Джемаймы. Магазин «Королевские кексы» находился на Хайтаун-роуд. Мередит сама нашла здесь подруге свободное помещение.
Улица Хайтаун-роуд отличалась разнообразием строений, и магазину это шло на пользу. С одной стороны улицы стояли дома из красного кирпича террасной застройки, образующие приятную дугу из арочных крылечек, эркеров и мансардных окон с нарядными наличниками, напоминающими белопенное кружево. На этой же стороне улицы находилась старая гостиница «Рейлвей-отель», из стальных подоконных ящиков которой до самого тротуара свешивались яркие цветы. На противоположной стороне мастерские предлагали клиентам ремонт машин и продавали полноприводные автомобили. Рядом с прачечной разместился салон причесок. И когда Мередит заметила возле него помещение с пыльной вывеской «Аренда» в витрине, она тут же подумала о Джемайме — о ее кексах. Кексы Джемаймы успешно расходились в Суэе, в ее собственном доме, но бизнес требовал расширения. Мередит тогда сказала подруге: «Джем, это же здорово! Я смогу забегать к тебе в перерыв, и мы с тобой вместе будем обедать». К тому же, сказала Мередит, пришло время сделать скачок. Уж не собирается ли Джемайма всю жизнь торговать из собственной кухни? «Ты сможешь сделать это, Джем. Я в тебя верю». Мередит не стала уточнять, что верит в подругу только в отношении бизнеса. Что же касается личных вопросов, она совсем не верила в Джемайму.
Убеждать долго не пришлось, к тому же брат Джемаймы помог с деньгами, в чем Мередит ничуть не сомневалась. Но как только Джемайма подписала контракт, подруги рассорились. У них произошел горячий и глупый спор из-за того, что Джемайме постоянно требовался мужчина. «Ты готова любить всякого, кому понравишься, — заявила Мередит, осудив последнего дружка Джемаймы из долгой череды мужчин, приходивших в ее жизнь и уходивших из нее. — Послушай, Джем! Любой человек, у кого есть глаза и хоть немного мозгов, тотчас увидит, что с этим парнем что-то не так». Не лучший способ оценивать человека, за которого подруга собиралась замуж. По мнению Мередит, даже просто жить с ним было плохо, а уж выйти за него замуж — и подавно.
Джемайма расценила это как двойное оскорбление — ее и ее любимого человека. Поэтому Мередит так и не узнала, что вышло из трудов Джемаймы в «Королевских кексах».
Плоды этих трудов она, к сожалению, не увидела и сейчас. Когда Мередит припарковалась, взяла с сиденья торт (у него был такой вид, словно он вспотел от жары, и это не сулило ничего хорошего) и понесла свой дар к пекарне «Королевские кексы», она обнаружила, что двери заперты, на подоконниках лежит слой пыли, а внутри магазина царит запустение. Сквозь оконное стекло было видно, что стеклянный шкаф пуст, прилавок запылился, на старомодной этажерке ни готовой продукции, ни пекарских принадлежностей. Все указывало на то, что бизнес провалился. В чем дело? Сколько месяцев прошло с тех пор, как Джемайма открылась? Десять? Восемь? Шесть? Мередит не смогла вспомнить, но увиденное ей определенно не понравилось. Она отказывалась верить в то, что бизнес Джемаймы так быстро потерпел крах. Дома у нее было более дюжины постоянных покупателей, и они наверняка должны были последовать за ней в Рингвуд. Что же случилось?
Мередит решила отыскать единственного человека, который сумеет ей все объяснить. У нее тотчас сложилась собственная теория на этот счет, но она хотела быть во всеоружии, когда встретится с Джемаймой.
Лекси Стринер она нашла на Хай-стрит, в салоне причесок Джин Майкл. Сначала Мередит заглянула к ней домой, и мать девушки, оторвавшись от своего занятия — она печатала длиннющий трактат о третьей заповеди счастья, — стала с утомительными подробностями распространяться о том, как тяжело для человека находиться среди нищих духом. Мередит проявила настойчивость, и тогда женщина сообщила, что Лекси моет волосы в салоне Джин Майкл. («Никакой Джин Майкл там нет! — воскликнула она с негодованием. — Это ложь, противная Богу».)
В салоне Джин Майкл Мередит пришлось ждать, когда Лекси закончит с клиенткой. Девушка энергично скребла скальп грузной дамы, явно перестаравшейся с приемом солнечных ванн. Неужели Лекси подумывает о карьере парикмахера? Вряд ли у нее что-нибудь получится: кто же в здравом уме пойдет к ней и доверит ей стричь или красить волосы, если у самой девушки голова всех цветов радуги — тут тебе и розовый, и золотой, и голубой цвет. К тому же подстрижена она так коротко, что невольно приходят мысли о вшах или о том, что волосы у нее выпали, не выдержав таких издевательств.
— Однажды она мне просто позвонила, — сказала Лекси, поступив наконец в полное распоряжение гостьи.
Это стоило Мередит бутылки кока-колы, но ради информации можно и потратиться.
— Я думала, хорошо работаю и со всем справляюсь, а она вдруг звонит и говорит, чтоб я утром не выходила. Я спросила, что я такое сделала, может, не понравилось, что я курила рядом с дверью, но она говорит, что… что дело не во мне. Тогда я подумала, может, это мама и отец с их библейскими россказнями, может, они ей мораль читали — вы ведь знаете, о чем моя мама пишет? Вдруг, думаю, она ей свой трактат подсунула под дворники. Джемайма говорит: «Нет, это не ты. И не они. Просто ситуация изменилась». Я спросила, что именно, но она мне не сказала. Мол, ей очень жаль, и больше ничего не объяснила.
— У нее что, не пошел бизнес? — спросила Мередит.
— Вряд ли. Люди всегда были, товар раскупался. Мне это все как-то дико показалось… ну, что она закрылась. Через неделю или позже, точно не помню, я ей позвонила на мобильник, но там была только голосовая почта. Я оставила сообщение. Два раза точно звонила. Но она мне вообще не ответила, и когда я позвонила еще раз, телефон был… Да ничего не было. Она словно исчезла.
— А домой ты ей не звонила?
Лекси покачала головой и потерла на руке заживающий шрам. Она резала себе вены. Мередит знала об этом, потому что какое-то время работала у тетушки Лекси — та была владелицей фирмы, занимавшейся графическим дизайном, — но потом ушла, решив заняться дизайном интерьеров. Мередит восхищалась тетушкой Лекси, которая беспокоилась о племяннице, часто говорила о ней и все думала, как бы спасти девушку от полусумасшедших родителей хотя бы на несколько часов в день. Мередит посоветовала Джемайме взять Лекси в ее новый магазин. Тем самым она хотела помочь им обеим.
Сейчас стало ясно, что все пошло не так.
— Значит, ты не говорила с… ну, с ним? Она не сказала, что происходит у них дома? Ты ей туда не звонила?
Лекси покачала головой.
— Я подумала, что я ей не нужна, — ответила девушка. — Никому я не нужна.
Что ж, придется ехать к Джемайме домой. Больше ничего не остается. Мередит это не нравилось, ведь тем самым она давала Джемайме преимущество над собой в будущем разговоре. Однако если уж решила наладить отношения с подругой, придется пойти на все.
Джемайма жила со своим любовником между Суэем и Маунт-Плезантом. Им с Гордоном Джосси каким-то образом удалось получить общинные права, так что у них имелся участок. Земли было не так уж и много, тем не менее двенадцать акров — это лучше, чем ничего. Здесь имелись также старый саманный дом, амбар, сарай. На части земли были устроены старинные загоны для пони, на тот случай если зимой животным придется трудно. Остальная земля превратилась в пустырь и поросла вереском, за ней начинался лес, но он уже не был частью их собственности.
Строения на участке стояли в окружении красивых каштанов. Когда-то давно деревья были обрезаны, чтобы новые ветви росли высоко над старыми срезами. Таким путем удалось спасти молодые деревца от зубов голодных животных. Каштаны выросли высокими и могучими. Летом они понижали температуру возле дома и наполняли воздух пьянящим ароматом.
Мередит миновала высокую изгородь из боярышника и выкатилась на покрытую галькой подъездную дорожку. Дорожка проходила между домом и западным выгоном. Возле дома, под одним из каштанов, стояли ржавый железный стол, четыре стула и столик на колесах. Папоротник в горшках, свечи на столе, яркие подушки на стульях и три резных подсвечника создавали живописную летнюю обеденную зону — ну чем не картинка из журнала! На Джемайму это совершенно не похоже. Неужели ее подруга так изменилась за те месяцы, что они не видели друг друга?
Мередит остановилась неподалеку от дома, сразу за вторым признаком изменений. Это был «мини купер» последней модели, блестящий, ярко-красный, с белой полосой. Верх машины был опущен. Увидев этот автомобиль, Мередит заерзала на сиденье. Сама-то она приехала на старом «поло», не разваливающемся только благодаря армированному скотчу и молитвам, с сиденьем, на которое успел просочиться растопленный шоколад.
«Такой торт уже стыдно дарить, — подумала Мередит. — Надо было послушаться матери». Впрочем, она и раньше ее не слушала. Эта мысль с новой силой напомнила ей о Джемайме. Каждый раз, когда Мередит жаловалась подруге на мать, та говорила: «Радуйся, что она у тебя есть». Сердце Мередит болезненно сжалось, она взяла торт, набралась храбрости и пошла к дому, но не с парадней двери — она и раньше ею не пользовалась, — а со стороны черного входа. Через пристройку, в которой мыли посуду и стирали белье, вышла на открытую площадку, где находились амбар, сарай и восточный выгон.
На ее стук никто не ответил. Не откликнулись и на призыв:
— Джем! Эй! Привет! Именинница, где ты?
Мередит уже хотела войти внутрь — в этих местах никому и в голову не приходит запирать дом на замок — и оставить торт вместе с запиской, но вдруг услышала:
— Привет. Чем могу помочь? Я здесь.
Это была не Джемайма. Мередит поняла это, еще не обернувшись, по голосу. А когда повернулась, увидела, как из амбара выходит молодая блондинка, помахивая соломенной шляпой, которую она, подойдя ближе, надела на голову.
— Прошу прощения. Мне пришлось пройти мимо лошадей. Странная вещь: по какой-то причине эта шляпа их пугает, поэтому я снимаю ее, когда прохожу мимо выгона.
Вероятно, они, то есть Гордон и Джемайма, ее наняли. Общинные права давали им возможность держать диких пони. Землевладельцы должны были ухаживать за ними, если животные по какой-то причине не могли свободно пастись в Нью-Форесте. Гордон работает, и Джемайма тоже не сидит без дела, так что для присмотра за пони нужен человек. Правда… эта женщина не похожа на человека, ухаживающего за животными. Пусть на ней и голубые джинсы, но дизайнерского покроя, красиво подчеркивающие округлости. Пусть у нее на ногах и сапоги, но очень стильные, из дорогой кожи, — такие сапоги в грязь не наденешь. Пусть на ней и рабочая рубашка, но засученные рукава обнажают загорелые руки, а поднятый воротник красиво обрамляет лицо. Казалось, она только играет в фермершу.
— Привет, — сказала Мередит, внезапно почувствовав себя неуклюжей и некрасивой.
С этой женщиной они были одного роста, но на этом сходство и заканчивалось. У Мередит не было ничего общего с нимфой, изображающей сельскую жительницу из Хэмпшира. В своем просторном платье она была как жираф в попоне.
— Извините, я загородила вам дорогу. — Мередит кивнула в направлении своего автомобиля.
— Ничего страшного, — ответила женщина. — Я никуда не еду.
— Вот как?
Мередит не приходило в голову, что Джемайма и Гордон могли переехать, но, по всей видимости, именно это и случилось.
— Значит, Гордон и Джемайма здесь больше не живут?
— Гордон, разумеется, живет, — сказала незнакомка. — Но кто такая Джемайма?
Чтобы разобраться в том, что случилось с Джоном Дрессером, нужно начать с канала. В девятнадцатом веке Британия перевозила товары из одного региона страны в другой по специально прорытым каналам Мидлендса. Тот канал, что нас интересует, рассекает город, деля его на социально-экономические зоны. Три четверти мили канала проходят вдоль северной оконечности района Гэллоуз. В Великобритании к каналам обычно ведет служебная тропа, по ней двигаются пешеходы и ездят велосипедисты, а на берегу стоят различные строения.
Возможно, в воображении читателя возникнут романтические образы, навеянные словами «канал» или «жизнь у канала», но нет ничего романтического в канале Мидлендса, проложенном к северу от района Гэллоуз. Это грязная водная полоса, которой гнушаются утки, лебеди и любые другие водные обитатели. Здесь нет камыша, нет ив, нет кувшинок и лилий, вдоль пешеходной тропы не растет никакой травы, а близ берега качается на воде только мусор. От воды несет зловонием, и виной тому, скорее всего, прохудившиеся канализационные трубы.
Жители Гэллоуз давно использовали канал как свалку: они бросали в него предметы, которые оказалось не под силу утащить сборщикам мусора. Ровно в половине десятого утра туда пришли Майкл Спарго, Регги Арнольд и Йен Баркер, они увидели в воде магазинную тележку и воспользовались ею как мишенью: начали метать в нее камни, бутылки и кирпичи, валявшиеся на тропе. Идея пойти на канал принадлежала Регги, и поначалу Йен ее отверг, обвинив других мальчиков в том, что они хотят пойти туда «подрочить друг другу или сделать это, как собаки», — вероятно, такие предположения навеяны тем, чему Йен был свидетелем в спальне, когда вынужденно делил комнату с матерью. Если верить Регги, Йен ударил Майкла в правый глаз. (Нервы на щеке Майкла Спарго повреждены: во время родов его тащили щипцами. Правый глаз опущен и мигает несогласованно с левым.) Но Регги «наставил Йена на ум», и мальчики занялись другими делами.
Поскольку сады с задней стороны домов, стоящих вдоль тропы, отделены друг от друга всего лишь деревянными заборами, мальчикам легко было проникнуть туда в тех местах, где имелись проемы. Предметов для швыряния в тележку больше не осталось, и ребята пошли вперед прикидывая, какую бы еще учинить пакость. Возле одного дома сняли с веревки выстиранное белье и забросили его в канал; рядом с другим домом увидели газонокосилку («Да все равно она была ржавая», — объясняет Майкл) и поступили с ней таким же образом.
Возможно, главную идею им подала детская коляска. Она стояла рядом с задней дверью еще одного дома. В отличие от газонокосилки коляска была не просто новой, к ней еще и был привязан голубой воздушный шар. На шаре виднелась надпись «Это мальчик!», и они поняли, что речь идет о новорожденном ребенке.
Добраться до коляски было не так-то просто, потому что забор находился в относительно хорошем состоянии. Но желание завладеть вожделенным предметом оказалось совершенно непреодолимым для двух мальчиков (по словам Майкла, это были Йен и Регги, по словам Регги — Йен и Майкл, ну а Йен, соответственно, обвинил Регги и Майкла), и они перелезли через забор, украли коляску и перекинули ее на тропу. Мальчишки катали в ней друг друга на протяжении примерно ста ярдов, потом устали, и дело кончилось тем, что коляска тоже очутилась в канале.
Майкл Спарго уверяет, что Йен Баркер будто бы сказал: «Плохо, что в ней не было ребенка. Какой бы классный раздался плеск!» При допросе Йен Баркер это отрицает, а когда об этом спрашивают Регги Арнольда, он впадает в истерику и кричит: «Там не было ребенка! Мама, не было там никакого ребенка!»
По словам Майкла, Йен продолжал твердить о том, что «клево было бы раздобыть где-нибудь ребенка». Тогда они могли бы «принести его на мост, тот, что над Уэст-Таун-роуд, бросить его оттуда головой вниз и посмотреть, как она треснет и из нее вылетят мозги и кровь. Вот что он сказал», — таковы показания Майкла. Видимо понимая, куда его заведет полицейский допрос, Майкл добавляет, что категорически возражал против этого предложения. В конце концов мальчикам надоело играть возле канала, и Йен Баркер предложил «слинять отсюда» и пойти в «Барьеры».
Следует заметить, что никто из мальчиков не отрицает факта своего присутствия в «Барьерах» в тот день, хотя каждый из них не раз поменял показания, когда их стали допрашивать, что они там делали.
Торговый комплекс «Уэст-Таун-роуд аркейд» уже довольно давно известен в народе как «Барьеры», и большинство людей даже не подозревают об официальном названии пассажа. Еще на заре своей коммерческой жизни он обрел это имя, аккуратно вписавшись между мрачным миром Гэллоуза и упорядоченными рядами сдвоенных и отдельных семейных домов, заселенных представителями среднего класса. Эти дома объединяются в жилые массивы Виндзор, Маунтбаттен и Лион.
Хотя в «Барьерах» имеются четыре входа, используются главным образом два: через один входят обитатели Гэллоуза, через другой — жители Виндзора. Магазины там соответствующие, рассчитанные на свою клиентуру. При входе со стороны Гэллоуза вы обнаруживаете букмекерскую контору «Уильям Хилл», два винных магазина, табачную лавку, магазин «Все за фунт» и несколько заведений, торгующих едой навынос: рыбой с картофелем фри, картошкой в мундире и пиццей. При входе со стороны Виндзора вас ждут фирменные магазины «Маркс энд Спенсер», «Бутс», «Рассел энд Бромли», «Аксессуары», «Райман» и небольшие магазинчики, предлагающие дамское белье, шоколад, чай, одежду. Никто, разумеется, не остановит вошедшего сюда человека, он волен ходить везде, где ему нравится, но намек ясен: если ты беден, если живешь на пособие, если принадлежишь к рабочему классу, то, скорее всего, потратишь свои деньги на еду, насыщенную холестерином, на табак, алкоголь или азартные игры.
Все трое мальчиков подтверждают, что, войдя в «Барьеры», они отправились в магазин видеотоваров в центре пассажа. Денег у них не было, но это не помешало им «поездить» на джипе в видеоигре «Поедем в джунгли» и «поуправлять» дайверской яхтой в «Охоте на акул». Следует отметить, что видеоигры рассчитаны на одновременное участие всего двух игроков. Так получилось, что в этой воображаемой игре участвовали Майкл и Регги, а Йен оказался лишним. Он уверяет, что не был этим обижен, и все мальчики заявляют, что отсутствие денег их ничуть не беспокоило, ведь ничто не мешало им мечтать о том дне, когда их жизнь изменится и они смогут удовлетворять свою патологическую склонность к агрессии, выплескивая энергию в напряженных ситуациях, создаваемых видеоиграми, которые станут для них доступными. (Я не хочу сказать, что видеоигры могут заменить и заменяют детям родителей, но в качестве выхода энергии для мальчиков с ограниченными средствами и еще более низким пониманием своей индивидуальной дисфункции они могут оказаться полезными.)
К сожалению, время нахождения мальчиков в магазине быстро закончилось: охранник заметил их и выгнал из помещения. Занятия в школе шли полным ходом (согласно записям с камер видеонаблюдения, этот инцидент произошел в половине одиннадцатого). Охранник пригрозил им, что позвонит в полицию или школьному надзирателю, коль скоро снова заметит их в магазине. На допросе в полиции он сообщил, что «больше не видел у себя малолетних паршивцев», но это скорее похоже на попытку снять с себя ответственность, чем на правду. Если бы он выполнил свою угрозу, мальчики никогда не встретили бы маленького Джона Дрессера.
Джону Дрессеру (Джонни, как называли его в таблоидах) исполнилось два года пять месяцев. Он был единственным ребенком Алана и Донны Дрессер. По рабочим дням за ним присматривала его пятидесятивосьмилетняя бабушка. Ходил он уже хорошо, но, как и многие дети этого возраста, говорил плохо. Его словарный запас ограничивался словами «мама», «папа» и «Лолли» (последнее слово относилось к их собаке). Своего имени он выговорить пока не мог.
В тот день бабушка поехала в Ливерпуль к врачу — посоветоваться по поводу ухудшения зрения. Сама она не могла вести машину, и за руль сел ее муж. Присмотреть за ребенком оказалось некому. В подобных редких случаях родители по очереди брали на работе отгул, поскольку им обоим было нелегко договориться об этом с начальством (Донна Дрессер преподавала химию в школе, а ее муж работал юристом в фирме по продаже недвижимости). По общим отзывам, они были отличными родителями, и Джон был их долгожданным ребенком. Донна Дрессер никак не могла забеременеть, а когда это наконец произошло, она отнеслась к своей беременности очень серьезно и сделала все, чтобы родить здорового ребенка. И хотя ее упрекали за то, что, будучи работающей матерью, она именно в тот день позволила мужу приглядывать за Джоном, несомненно, она любила своего сына.
В тот злополучный день Алан Дрессер взял малыша с собой в «Барьеры». Он посадил его в коляску и прошел с ним полмили от дома до пассажа. Дрессеры жили в микрорайоне Маунтбаттен, самом дорогом из трех и самом удаленном от «Барьеров». Перед рождением ребенка они приобрели отдельный дом с тремя спальнями и ко дню исчезновения Джона все еще занимались обновлением одной из двух ванных комнат. Алан Дрессер объяснил полиции, что в «Барьеры» пошел по просьбе жены — купить краску в магазине Стэнли Уоллингфорда, находившемся неподалеку от выхода в Гэллоуз, почти в самом конце пассажа. Алан сказал также, что хотел «сам подышать воздухом и выгулять мальчика» — разумное намерение, тем более что прогулке предшествовали тринадцать дней плохой погоды.
Находясь в магазине Стэнли Уоллингфорда, Алан Дрессер пообещал Джону поход в «Макдоналдс». Видимо, отец пытался хоть немного успокоить ребенка, и этот факт позднее подтвердил в полиции продавец, показавший, что Джон вел себя беспокойно и крутился в коляске, пока отец выбирал нужную краску и делал другие покупки для ремонта ванной. К тому моменту, как Дрессер повез сына в «Макдоналдс», Джон раскапризничался, он был голоден, да и Дрессер начал раздражаться. Роль родителя давалась ему с трудом, и он «готов был дать шлепка» ребенку, плохо ведущему себя на людях. Нашлись свидетели, которые подтвердили, что возле «Макдоналдса» Дрессер и в самом деле крепко приложил ребенка по попе, и это обстоятельство вызвало задержку в расследовании, хотя, даже если бы ребенка стали искать немедля, вряд ли бы это что-то изменило.
Йен Баркер сказал, что не обиделся, когда его исключили из воображаемой видеоигры, однако Майкл Спарго предположил, что это и заставило Йена «слить» его и Рега охраннику, каковое обвинение Йен с жаром отрицал. Так или иначе, они попали в поле зрения охранника, зато в магазине «Все за фунт» им удалось остаться незамеченными.
Этот магазин обычно набит товарами самого широкого ассортимента — от одежды до чая. Проходы там узкие, полки высокие, контейнеры заполнены носками, шарфами, перчатками и трусами. Здесь торгуют вышедшими из моды, нераспроданными, дефектными изделиями и китайской низкопробной продукцией, и невозможно понять, как осуществляется контроль за всем этим, хотя владелец, похоже, усовершенствовал внутреннюю систему учета товаров.
Майкл, Йен и Регги вошли в магазин с намерением украсть, видимо стремясь найти выход неудовольствию, которое они испытали, когда их прогнали из видеомагазина. Хотя здесь имелось две видеокамеры, в тот день они не функционировали, как, впрочем, и все последние два года. Местным ребятам это было прекрасно известно, а потому они частенько совершали набеги на магазин «Все за фунт». Йен Баркер был в числе регулярных посетителей этого магазина, и владелец сразу его назвал, хотя фамилия Йена была ему неизвестна.
В магазине мальчикам удалось стянуть щетку для волос, пакет с рождественскими украшениями и коробку фломастеров, но легкость, с какой они все это проделали, не насытила их потребности в антисоциальном поведении, им не хватило адреналина, поэтому, покинув магазин, они отправились к киоску с фастфудом, стоявшему в центре торговых рядов. Владелец, пятидесятисемилетний сикх Уоллас Гапта, хорошо знал Регги Арнольда. Через два дня после происшествия мистера Гапту допрашивали в полиции, и он сказал, что сразу отнесся к ребятам с подозрением и приказал им уйти подальше, припугнув охраной, за это они обозвали его паки,[6] онанистом, гомосеком, ублюдком и полотенцеголовым. Поскольку мальчишки не отошли от киоска так быстро, как ему хотелось, мистер Гапта достал из-под прилавка пульверизатор с хлоркой — единственное оружие, с помощью которого он мог защитить себя и прогнать эту стаю. В ответ на это мальчишки расхохотались, как с явной гордостью сказал Йен Баркер, и стащили у владельца киоска пять пакетов с чипсами (один из упомянутых пакетов позднее был найден на строительной площадке Доукинса), и тогда мистер Гапта решился осуществить свою угрозу. Он брызнул на них из пульверизатора и попал Йену Баркеру в щеку и в глаз, Регги Арнольду обрызгал брюки, а Майклу Спарго — брюки и анорак.
Майкл и Регги тотчас сообразили, что школьным брюкам пришел конец, но их реакция на атаку мистера Гапты была не такой яростной, как у Йена. «Он хотел посчитаться с этим паки, — сказал Регги Арнольд во время допроса. — Он совсем спятил. Хотел расколотить киоск, но я его остановил». Впрочем, это заявление не подтверждено фактами.
Вероятно, Йену было больно, и, поскольку никто ему не помог (вряд ли мальчики стали искать туалет, чтобы смыть хлорку с лица Йена), он набросился на Регги и Майкла с упреками.
Чтобы как-то смягчить гнев Йена и избежать выволочки, Регги указал на магазин «Джонс-Карвер петс», в витрине которого на возвышении, накрытом ковром, играли три персидских котенка. Когда полицейские спросили, чем привлекли его эти котята, Регги замялся, но позднее обвинил Йена в том, что тот хотел стянуть одного котенка, «так, смеха ради». Во время допроса Йен это отрицал, но Майкл Спарго вроде бы слышал, как Йен предложил отрезать котенку хвост или «прибить его гвоздями к доске, как Иисуса, он думал, что это будет клево, вот что он сказал». Само собой, теперь уже трудно узнать, кто что и в какой момент предложил, потому что, едва мальчики заговорили о Джоне Дрессере, слова их стали звучать все менее искренне.
Достоверно полиция выяснила следующее: до упомянутых котят добраться было трудно, так как из-за своей ценности они сидели в клетке. Перед клеткой стояла четырехлетняя Тенилл Купер. Она смотрела на котят, а ее мать покупала собачью еду в шести ярдах от девочки. Регги и Майкла допрашивали по отдельности, в присутствии родителей и социального работника, и оба мальчика показали, что Йен Баркер схватил маленькую Тенилл за руку с явным намерением увести ребенка: «Это ведь лучше, чем кошка». Но мать ребенка, Адриенна, остановила мальчишек и очень сердито стала задавать им вопросы, желая узнать, почему они не в школе, после чего пригрозила им не только охранником, но и школьным надзирателем и полицией. Позднее она их всех узнала и уверенно выбрала всех троих из шестидесяти фотографий, показанных ей в полиции.
Следует заметить, что, если бы Адриенна Купер сразу обратилась к охраннику, Джон Дрессер никогда не привлек бы к себе внимание мальчишек. Но ее промашка — если только это можно назвать промашкой, ведь Адриенна вряд ли могла представить, какие ужасные события за этим последуют, — была пустяком по сравнению с равнодушием тех свидетелей, которые после нее видели плачущего Джона Дрессера в компании трех мальчиков, но не предупредили полицию и не отобрали ребенка.
— Вы, должно быть, хотите узнать, что случилось с инспектором Линли? — спросил Хильер.
Изабелла Ардери не сразу ответила на вопрос. Она находилась в офисе Хильера в Нью-Скотленд-Ярде, окна которого выходили на крыши Вестминстера и других великолепнейших зданий страны. Сэр Дэвид Хильер стоял за огромным рабочим столом, бодрый и свежий, замечательно крепкий для своего возраста. Изабелла решила, что ему лет шестьдесят пять.
По его настоянию она села, подумав, что это мудро с его стороны. Видимо, Хильер не желал, чтобы Изабелла почувствовала свое превосходство. С физической точки зрения, разумеется. В любом другом отношении она вряд ли имела преимущество перед помощником комиссара столичной полиции. Изабелла была выше его на добрых три дюйма — если бы надела каблуки, была бы еще выше, — но на этом ее превосходство и заканчивалось.
— Вы имеете в виду жену инспектора Линли? — спросила она. — Да. Я знаю, что с ней случилось. Полагаю, в полиции все это знают. Как он? Где он?
— Все еще в Корнуолле, насколько мне известно. Но вся наша команда хочет, чтобы он вернулся, и вы это почувствуете. Хейверс, Нката, Хейл… Даже Джон Стюарт. Все, от инспекторов до делопроизводителей. Не сомневаюсь, что и охранники тоже. Он у нас популярная фигура.
— Знаю. Я с ним встречалась. Он настоящий джентльмен. Это слово очень точно его определяет.
Хильер посмотрел на Ардери с выражением, которое ей не слишком понравилось, — вероятно, прикидывал, где и как она познакомилась с инспектором Томасом Линли. Изабелла хотела было прояснить ситуацию, но отказалась от этой идеи. Ну да ладно, пусть думает что угодно. Ей удалось получить вожделенную работу, и теперь надо доказать, что она достойна стать настоящим суперинтендантом, а не человеком, временно исполняющим эти обязанности.
— Все они настоящие профессионалы. Они вас не подведут, — сказал Хильер. — Однако среди них есть истинно преданные люди. Некоторые вещи быстро не умирают.
«А некоторые не умирают вообще», — подумала Изабелла. Интересно, сядет Хильер или эта беседа так и пройдет в духе «учитель и трудный ученик»? Может, она допустила профессиональный промах, согласившись сесть? Но что ей оставалось, когда он недвусмысленным жестом указал на один из двух стульев, стоявших перед его столом?
— …не создаст вам проблемы. Хороший человек, — говорил тем временем Хильер. — Но Джон Стюарт — другое дело. Ему до сих пор хочется стать суперинтендантом, и он плохо воспринял то, что в конце испытательного срока эта должность ему не досталась.
Изабелла встряхнулась. Упоминание имени инспектора Джона Стюарта подсказало ей, что Хильер говорит о других людях, исполнявших обязанности детектива-суперинтенданта. Он рассказывал об офицерах ее будущего отдела. Вспоминать о тех, кто, подобно Изабелле, проходил пробу (по-другому и не выразишься) в столичной полиции, явившись из провинции, было бессмысленно, поскольку она уже вряд ли встретится с ними в покрытых линолеумом бесконечных коридорах корпусов «Тауэр» и «Виктория». А вот инспектор Джон Стюарт войдет в ее команду. Перышки ему придется пригладить. Изабелла была в этом не сильна, но она сделает все, что сможет.
— Понимаю, — сказала она Хильеру. — Постараюсь обращаться с ним осторожно. Да и со всеми остальными — тоже.
— Очень хорошо. Как вы устроились? Как мальчики? Они ведь у вас близнецы?
Изабелла слегка улыбнулась, как и всякий другой на ее месте, когда речь заходит о его «детях». Она старалась думать о них именно так, в кавычках. Кавычки держали детей на расстоянии от ее эмоций.
— Мы с их отцом решили, что, пока я прохожу здесь испытательный срок, детям лучше пожить у него. Боб живет неподалеку от Мейдстона, у него отличный дом в сельской местности. Сейчас летние каникулы, так что самым разумным было оставить их на какое-то время у отца.
— Для вас это, наверное, нелегко, — заметил Хильер. — Вы будете по ним скучать.
— Я буду занята, — ответила Изабелла. — Вы ведь знаете, что такое восьмилетние мальчишки? За ними нужен глаз да глаз. Боб и его жена всегда дома, так что они за ними приглядят. Им это легче, чем мне. Надеюсь, все будет хорошо.
В ее рассказе ситуация выглядела идеальной: она не покладая рук трудится в Лондоне, а Боб и Сандра в деревне дышат свежим воздухом, приглядывают за мальчиками, поят детей холодным коровьим молоком, кормят домашними пирогами с курицей и прочей полезной натуральной пищей. По правде сказать, это было недалеко от истины. Боб обожал своих сыновей, да и Сандра оказалась неплохой женщиной, хотя, по мнению Изабеллы, по-учительски немного занудной. У нее было двое своих детей, но это не значило, что в доме и в сердце Сандры не осталось места для мальчиков Изабеллы. Ибо дети Изабеллы были и детьми Боба, а он всегда был хорошим отцом. Роберт Ардери задавал правильные вопросы в нужное время, а если угрожал, то делал это так, будто мысль об угрозе посетила его только сейчас.
Похоже, Хильер читал ее мысли или, по крайней мере, пытался, но Изабелла знала, что ее не так-то просто разглядеть за той ролью, которую она играла. Она научилась выглядеть сдержанной, спокойной и компетентной, и этот фасад на протяжении многих лет так хорошо ее прикрывал, что сделался ее второй натурой. Изабелла носила свою профессиональную маску, как забрало. В мире, где доминируют мужчины, без этого не обойтись.
— Да-а, — задумчиво протянул Хильер. — Вы, конечно, правы. Хорошо, что у вас с бывшим мужем сохранились цивилизованные отношения. Это делает вам честь. Вряд ли это легко.
— Мы долгие годы старались сохранять дружеские отношения, — сказала ему Изабелла, снова изобразив улыбку. — Так лучше для мальчиков. Враждующие родители? Этого никому не надо.
— Приятно слышать, приятно слышать.
Хильер оглянулся на дверь, словно ожидая, что кто-то войдет. Никто не вошел. Кажется, ему было неловко, но Изабелла не думала, что это плохо. Смущение Хильера послужит ей на пользу. Видимо, помощник комиссара не такой уж властный мужчина, каким себя считает.
— Полагаю, — сказал он тоном человека, заканчивающего разговор, — вы хотели бы познакомиться с командой, быть официально представленной и начать работу.
— Да. Я предпочла бы поговорить с каждым отдельно.
— Чем раньше, тем лучше, — улыбнулся Хильер. — Мне вызвать их к вам?
— Было бы замечательно, — улыбнулась в ответ Изабелла и не отвела от Хильера глаза, пока он не покраснел.
Он был румяным человеком и легко краснел. Интересно, каким он становится в гневе?
— Можно, я сначала забегу в дамскую комнату, сэр?
— Конечно, — сказал Хильер. — Не торопитесь.
Вряд ли он действительно хотел, чтобы она не торопилась. Интересно, часто ли он говорит то, чего не думает? Впрочем, это неважно, она не собиралась проводить с ним много времени. Тем не менее всегда полезно знать, как устроены люди.
Секретарь Хильера — суровая на вид женщина с пятью бородавками на лице, с которыми следовало бы обратиться к дерматологу, — показала Изабелле дорогу к дамской комнате. Войдя туда, Изабелла убедилась, что, кроме нее, в туалете никого нет. Она вошла в дальнюю от двери кабинку и сделала свои дела. Но это было скорее для отвода глаз. Главная ее цель лежала в сумке, свисающей с плеча.
Изабелла нащупала тщательно припрятанную бутылочку из тех, что раздают в самолетах, открыла ее и выпила содержимое в два больших глотка. Водка. Да. То, что нужно. Она подождала несколько минут, пока не почувствовала, что подействовало.
Тогда Изабелла вышла из кабинки, снова порылась в сумке, достала пасту и зубную щетку. Тщательно вычистила зубы и язык.
Закончив с этим, она была готова встретиться с миром.
Команда детективов, которую ей предстояло возглавить, работала в тесном помещении, так что сначала Изабелла встретилась со всеми сразу. Они настороженно посмотрели на нее, она настороженно оглядела их. Это было естественно и не задело Изабеллу. Хильер представил их друг другу, он перечислил в хронологическом порядке направления работы, которыми занималась Изабелла: связи с общественностью, кражи, проституция, наркотики, поджоги, и последнее — расследование убийств. Хильер не счел нужным говорить сотрудникам о том, сколько времени Изабелла проработала на каждом из этих направлений. Ардери сделала быструю карьеру, они поймут это, учитывая ее возраст — тридцать восемь лет; впрочем, Изабелла считала, что выглядит моложе, а все потому, что всю свою жизнь воздерживается от сигарет и не жарится на солнце.
Единственным человеком, кого впечатлил ее послужной список, была секретарь отдела Доротея Харриман, принцесса в ожидании принца. Изабеллу поразило, как при такой зарплате молодая женщина умудряется выглядеть столь совершенной. Должно быть, подбирает себе одежду в благотворительных магазинах, где можно откопать настоящие сокровища, если ты настойчив и понимаешь, что такое качество.
Ардери сказала команде, что хотела бы поговорить с каждым сотрудником в отдельности. Она сделает это в своем кабинете, сегодня же. Ей нужно знать, над чем каждый из них работает в настоящее время, так что пусть сотрудники прихватят с собой документы.
Все прошло так, как она и ожидала. Инспектор Филипп Хейл был общителен и профессионален, он занимал выжидательную позицию, в чем его нельзя было упрекнуть. Все документы у него были наготове, в настоящий момент совместно с королевской прокуратурой он работал над делом о серийных убийствах подростков. С ним у Изабеллы не предвиделось никаких затруднений. На пост суперинтенданта он не претендовал и был вполне доволен своей должностью и местом в команде.
С инспектором Джоном Стюартом вышло совсем иначе. Судя по обгрызенным ногтям, человек он был нервный, а взгляд, устремленный на ее грудь, говорил о женоненавистничестве, что было Изабелле особенно неприятно. Но ничего, она его обуздает. Стюарт называл ее «мэм». Изабелла предложила обращение «шеф». Он подчинился, но каждый раз делал перед этим словом красноречивую паузу. Изабелла сказала: «Надеюсь, у нас с вами не будет никаких осложнений. Вы ведь не планируете чинить мне препятствия?» Стюарт ответил: «Что вы, шеф, конечно нет». Но Изабелла знала, что это неправда.
Следующим к ней пришел инспектор Уинстон Нката. Любопытная личность. Очень высокий, очень черный, на лице шрам, оставшийся после драки на улице в подростковом возрасте. Суровая внешность выходца Вест-Индии из Южного Лондона была обманчива: в глазах Уинстона Ардери прочла, что сердце у него мягкое. Она не стала спрашивать его о возрасте, предположив, что ему около тридцати. Уинстона и его старшего брата можно было назвать «инь» и «ян». Брат сидел в тюрьме за убийство. Должно быть, Уинстон избрал карьеру полицейского с намерением что-то доказать. Ардери это понравилось.
Затем настала очередь сержанта Барбары Хейверс, последней из этой команды. Эта женщина ввалилась в кабинет — другого слова и не подберешь, — пропахшая сигаретным дымом, с таким видом, будто готова сразиться с драконом. Изабелла знала, что до гибели жены инспектора Линли Хейверс несколько лет была его напарницей. Изабелла и раньше встречала сержанта. Интересно, помнит ли ее Хейверс?
Барбара помнила.
— Убийство Флеминга, — первое, что она сказала, когда они остались одни. — В Кенте. Вы расследовали поджог.
— У вас прекрасная память, сержант, — похвалила ее Изабелла. — Можно спросить, что случилось с вашими зубами? Не помню, чтобы они у вас были такими.
Хейверс пожала плечами.
— Может, я сяду?
— Прошу вас, — сказала Изабелла.
Все собеседования Изабелла проводила в манере Хильера, правда сидела, а не стояла за столом, но в этом случае она поднялась, перешла к маленькому переговорному столику и пригласила туда Хейверс. Она не хотела становиться подругой сержанта, однако понимала, как важно наладить с ней отношения, отличающиеся от отношений с другими сотрудниками. Это было обусловлено скорее партнерством сержанта с Линли, чем принадлежностью их обеих к женскому полу.
— Так что с вашими зубами? — спросила Изабелла.
— Да так, был один конфликт, — ответила Хейверс.
— В самом деле? Вы не похожи на забияку, — заметила Изабелла.
Это было верно, как верно было и то, что Хейверс походила на человека, который в случае чего умеет за себя постоять, потому-то ее зубы и пострадали.
— Одному типу не понравилось, что я помешала ему похитить ребенка, — сказала Хейверс. — Вот мы и сцепились. В ход пошли кулаки и ноги, и я упала лицом на пол. А пол был каменным.
— Это произошло в прошлом году? В то время, когда вы были на службе? Почему же до сих пор вы не вставили себе зубы? Скотленд-Ярд наверняка оплатил бы вам расходы.
— Я подумала, что они придают моему лицу характер.
— А! Из чего можно заключить, что вы настроены против современных дантистов. Или вы их попросту боитесь, сержант?
Хейверс покачала головой.
— Боюсь превратиться в красотку, не хочу отбиваться от орд поклонников. К тому же в мире полно людей с прекрасными зубами. Я хочу от них отличаться.
— В самом деле? — Изабелла решила высказаться начистоту. — Поэтому вы так и одеваетесь? Вам об этом еще никто не говорил, сержант?
Хейверс закинула ногу на ногу, продемонстрировав при этом — господи помилуй! — высокий красный кроссовок и фиолетовый носок. Несмотря на удушающую летнюю жару, она объединила этот модный оттенок с оливкового цвета вельветовыми брюками и коричневым пуловером, к которому прицепились какие-то нитки. Хейверс была похожа на человека, работающего под прикрытием и изображающего бомжа.
— Со всем к вам уважением, шеф, — сказала Хейверс, причем в ее голосе явственно слышался оттенок обиды, — корпоративные правила не позволяют вам делать мне замечания относительно одежды, к тому же не думаю, что моя внешность как-то влияет на…
— Согласна. Но ваша внешность заставляет людей усомниться в вашей профессиональной пригодности, — не дала ей договорить Изабелла. — Позвольте, я скажу со всей откровенностью: правила там или не правила, но я хочу, чтобы моя команда выглядела профессионально. Советую вам вставить зубы.
— Прямо сегодня? — спросила Хейверс.
Изабелла прищурилась. Это что, вызов?
— Прошу вас, сержант, не относиться небрежно к моим словам. Рекомендую также изменить вашу манеру одеваться: вам нужна более пристойная одежда.
— Снова со всем уважением, но вы не можете просить меня…
— Совершенно справедливо. Я и не прошу. Я советую. Предлагаю. Инструктирую. Думаю, что все это вы слышите не в первый раз.
— Да, но такого многословия еще не было.
— Вот как? Ну что ж, тогда прислушайтесь. Скажите честно, разве инспектор Линли ни разу не делал замечаний по поводу вашей внешности?
Хейверс молчала. Изабелла почувствовала, что упоминание о Линли попало в цель. Интересно, уж не влюблена ли Хейверс в инспектора, а может, была влюблена прежде? Это казалось совершенно невероятным, смехотворным. Впрочем, противоположности сходятся, а на свете нет более несхожих людей, чем Барбара Хейверс и Томас Линли. Изабелла запомнила его как элегантного, образованного человека с бархатным голосом, к тому же безупречно одетого.
— Сержант, неужели я единственная…
— Послушайте, я мало разбираюсь в шопинге, — призналась Хейверс.
— А! Тогда позвольте дать вам несколько советов. Прежде всего вам нужны юбка или брюки по фигуре, отутюженные и правильной длины. Затем жакет, застегивающийся спереди на пуговицы. Кроме этого, отглаженная блузка, колготки и туфли-лодочки на низком или высоком каблуке. Обувь должна быть вычищена. Для всего этого, Барбара, операции на мозге не потребуется.
Хейверс все это время смотрела на свою лодыжку, спрятанную верхом кроссовка, но, услышав свое имя, вскинула глаза.
— Где? — спросила она.
— Что «где»?
— Где я должна совершить этот шопинг?
Последнее слово прозвучало так, словно Изабелла порекомендовала ей облизать мостовую.
— В «Селфридже» или в «Дебенхемсе»,[7] — сказала Изабелла. — И если вам не под силу сделать это одной, возьмите с собой кого-нибудь. У вас наверняка есть одна-две подруги, которые знают, что следует носить на работе. Если никого не найдете, почерпните вдохновение в журналах. Рекомендую «Вог» или «Эль».
Хейверс не выглядела довольной и готовой с радостью принять советы. Напротив, вид у нее был унылый. Что ж, ничего не поделаешь, подумала Изабелла. Их разговор можно было расценить как сексистский, но ведь она — бог свидетель — и в самом деле пытается помочь этой женщине. С этой мыслью Изабелла решила выложить все до конца:
— И раз уж мы об этом заговорили, может, вы и с волосами что-нибудь сделаете?
Хейверс ощетинилась, однако ответила вполне спокойно:
— Никогда не была способна что-нибудь с ними сделать.
— Тогда, возможно, это сделает кто-то другой. У вас есть постоянный парикмахер?
Хейверс поднесла руку к своей безжалостно обкромсанной голове. Цвет у волос был приличный, напоминающий сосновую кору, но выглядели они совершенно неухоженными. Очевидно, сержант стригла их сама. Не исключено, что секатором.
— Так он у вас есть? — повторила свой вопрос Изабелла.
— Нет, — созналась Хейверс.
— Вам нужно им обзавестись.
Хейверс пошевелила пальцами, словно раскатывая между ними сигарету.
— Когда?
— Что «когда»?
— Когда я должна осуществить все ваши… предложения?
— Вчера, если можно так выразиться.
— То есть немедленно?
Изабелла улыбнулась.
— Вижу, вы хорошо улавливаете мои намеки. А теперь… — И тут они подошли к тому, из-за чего Изабелла пригласила Хейверс к переговорному столику. — Скажите, что слышно от инспектора Линли?
— Почти ничего. — Хейверс сразу насторожилась. — Да я всего-то пару раз с ним и говорила.
— Где он?
— Не знаю. Думаю, до сих пор в Корнуолле. Последнее, что я слышала: он все еще идет вдоль побережья.
— Дорога немаленькая. Каким он вам показался, когда вы с ним говорили?
Хейверс свела на переносице неухоженные брови, по всей видимости обдумывая, куда клонит Изабелла.
— А каким может казаться человек, которому больше не надо думать о защите жизни его жены? Веселым я бы его не назвала, но он понемногу приходит в себя. Вот и все.
— Когда он к нам вернется?
— Сюда? В Лондон? В Скотленд-Ярд?
Хейверс задумалась. Должно быть, Изабелле как новому исполняющему обязанности суперинтенданта хочется знать о намерениях бывшего суперинтенданта.
— Он не мечтал об этой должности и исполнял свои обязанности временно. Линли не хочет повышения по службе. Не такой он человек.
Изабелле не нравилось, когда читали ее мысли, тем более когда это делала другая женщина. Томас Линли ее и в самом деле беспокоил. Она не была против его возвращения в команду, но если это случится, пусть все будет на ее условиях. Последнее, чего она хотела, было его неожиданное появление и фанатичный восторг сотрудников.
— Меня беспокоит его здоровье, сержант. Если что-нибудь услышите, сообщите мне. Я хочу знать, как он себя чувствует, а не что он скажет. Могу я положиться в этом на вас?
— Да, — ответила Хейверс. — Но вряд ли я с ним еще буду разговаривать.
Изабелла подумала, что Барбара солгала в обоих своих утверждениях.
Музыка делала поездку сносной. Жара была невероятная, поскольку огромные, размером чуть ли не в экран кинотеатра, окна автобуса не открывались. Над каждым окном имелись узкие форточки, вот они были открыты, но положения это не облегчало, и людям в катящейся стальной коробке было тошно от изливавшегося на них солнечного света.
По крайней мере, это был не двухэтажный автобус, а «гармошка». На каждой остановке открывались передняя и задняя двери, и внутрь врывался воздух, горячий и неприятный, но хотя бы новый, и это позволяло ему делать глубокий вдох и надеяться на то, что он выдержит поездку. Звучащие в голове голоса с этим не соглашались, они говорили, что ему нужно выйти, и поскорее, потому что у него работа, богоугодная великая работа. Но он не мог выйти, а потому слушал музыку. Она довольно громко вливалась ему в наушники и заглушала все остальное, в том числе и упомянутые голоса.
Он мог бы закрыть глаза и потеряться в печальном пении виолончели. Но надо было следить за женщиной и быть наготове. Если она пойдет к выходу, то и он тоже.
Они ехали уже больше часа. Ни ему, ни ей не следовало здесь находиться. У него была работа, и у нее тоже, а когда люди не делают того, что должны, мир разваливается и он должен его лечить. Ему было
Она села сначала в один автобус, потом в другой, и он обратил внимание, что она пользуется справочником «А-Z», чтобы следовать определенным маршрутом. Он понял, что она незнакома с районом, по которому они едут, районом, который казался ему таким же, как и весь остальной Лондон. Дома ленточной застройки, магазины с грязными пластмассовыми вывесками над витринами, граффити из кривых букв, складывающихся в бессмысленные слова…
По мере того как они кружили по городу, туристы на тротуарах уступили место студентам с рюкзаками, затем их сменили женщины, закутанные с головы до ног в черные одеяния с прорезями на месте глаз, в сопровождении мужчин, удобно одетых в джинсы и белые футболки. Потом появились африканские дети, которые бегали и играли в парке под деревьями. Многоквартирные дома в солнечном мареве обратились в школу, а школа, в свою очередь, растворилась в офисных зданиях, и он отвернул от них взгляд. Под конец улица сузилась, изогнулась и стала походить на деревню, хотя он знал, что сейчас это уже не деревня, а место, которое когда-то было деревней. Еще одно поселение из множества других, проглоченных наступающим Лондоном.
Улица поднялась на невысокий холм, и с обеих сторон ее окружили магазины. Матери толкали перед собой коляски, народ здесь был смешанный. Африканцы беседовали с белыми. Азиаты покупали халяльное[8] мясо. Старики пенсионеры потягивали турецкий кофе в кафе, рекламирующем французскую выпечку. Это было приятное место. Он расслабился и едва не отключил музыку.
Вдруг он заметил, что она встрепенулась и закрыла справочник, но прежде аккуратно расправила уголок страницы. У нее была только сумка через плечо, она сунула в нее справочник и направилась к двери. Автобус подошел к концу Хай-стрит, к магазинам. Кованая решетка поверх кирпичной облицовки подсказала ему, что они остановились у парка.
Странно, что она проехала всю эту дорогу на автобусе ради того, чтобы посетить парк, в то время как не далее двухсот метров от места, где она работала, тоже имелся парк, вернее сказать, сад. День и в самом деле выдался очень жарким, под деревьями наверняка прохладно, и даже ему захотелось прохлады после поездки в движущейся печке. Но если ее целью было найти прохладу, то она могла попросту сходить в приходскую церковь Святого Павла, что она иногда и делала в обеденный перерыв. В церкви она читала надписи на настенных досках или сидела возле решетки алтарного придела, смотрела на алтарь и на икону над ним. На иконе была изображена мадонна с ребенком. Он знал это, хотя — вопреки голосам — не считал себя религиозным человеком.
Он дождался последнего момента и только тогда выскочил из автобуса. Пока сидел, инструмент стоял на полу, между ног, и он едва не забыл взять его с собой, потому что пристально смотрел ей вслед, когда она пошла в направлении парка. Это было бы непростительной ошибкой с его стороны, и из-за того, что он едва ее не совершил, он вынул наушники и заглушил музыку. «Огонь пришел, пришел, он здесь, — закрутилось в его голове, когда музыка прекратилась. — Я призываю птиц попировать на телах павших». Он моргнул и резко потряс головой.
Чугунные ворота на откосе были полностью открыты, к ним вели четыре ступени. Прежде чем подняться по ним, женщина подошла к доске объявлений, где за стеклом висел план парка. Она всмотрелась в него, хотя и быстро, словно проверила то, что уже знала. Затем вошла в ворота, и ее тут же поглотили развесистые деревья.
Он заторопился. Посмотрел на план — дорожки шли в разных направлениях, там же было показано какое-то здание, памятник, написаны какие-то слова, но названия парка он не заметил и, только войдя в ворота, сообразил, что это кладбище. Такого кладбища он раньше не видел: ползучие растения обвивали могильные камни и памятники, у их подножий росли ежевика и лихнис.[9] Похороненные здесь люди были давно забыты, как и само кладбище. На могильных камнях прежде были высечены имена покойных, но они давно стерлись, и виной тому погода и вмешательство природы, пожелавшей завладеть тем, что находилось здесь до того, как люди начали хоронить своих мертвых.
Ему это место не понравилось, но тут уж ничего нельзя было поделать. Он был ее опекуном («да, да, понимаете теперь?»), он должен был ее защитить, а это означало, что на него возложена обязанность, которую ему надлежит исполнять. Но он услышал, как в голове у него поднимается ветер. «Я во власти Тартара, — донеслось из вихря. — Слушай, просто слушай. Нас семеро, и мы стоим возле его ног». Он быстро надел наушники и включил звук на полную мощность, чтобы слышать только пение виолончели и скрипок.
Тропа, которую он выбрал, была неровной, пыльной и усыпанной камнями, на обочине лежали прошлогодние листья, хотя и более тонким слоем, чем на земле под деревьями, шатром раскинувшимися над его головой. На кладбище царила прохлада, воздух был чист и свеж, и он подумал, что может сосредоточиться на этом — на ощущении воздуха и запахе свежей зелени — и голоса не станут его мучить. Он глубоко вздохнул и расстегнул ворот рубашки. Тропа изогнулась, и он увидел женщину впереди себя. Она остановилась посмотреть на памятник.
Этот памятник отличался от других. Погода и его не обошла своим вниманием, но растительности под монументом не было, и он стоял гордый и незабытый. На мраморном основании лежал спящий лев. Льва изваяли в натуральную величину, поэтому и основание было большое, покрытое высеченными надписями и именами, и они не стерлись.
Она провела рукой по каменному животному, погладила его широкие лапы и морду с закрытыми глазами. Ему показалось, что она сделала это на удачу, и, когда она пошла дальше, он тоже прикоснулся пальцами к каменному льву.
Женщина свернула направо, на более узкую дорожку. Навстречу ей ехал велосипедист, и она шагнула в сторону, в заросли дикого винограда и щавеля, где шиповник обвивал крылья молящегося ангела. Немного дальше она снова уступила дорогу парочке, шедшей рука об руку, при этом каждый другой рукой толкал перед собой коляску. Ребенка в коляске не было, там стояла корзинка с продуктами для пикника и бутылки, блеснувшие на солнце, когда он проходил мимо. Она приблизилась к скамье, на которой сидела группа мужчин. Они курили и слушали музыку, доносившуюся из бумбокса. Музыка была азиатской, да и мужчины были азиатами. Музыка звучала так громко, что даже он слышал ее, несмотря на пение виолончели и скрипок в наушниках.
Он вдруг понял, что она — единственная женщина, которая ходит по этому месту одна. Подумал, что это опасно, и его страхи подтвердились, когда головы азиатов повернулись ей вслед. Мужчины не двинулись, не пошли за ней, но он знал, что им этого хотелось. Одинокая женщина означает предложение мужчине, а если нет, такую женщину следует научить дисциплине.
Как глупо она сделала, придя сюда. Каменные ангелы и спящие львы не смогут защитить от опасностей, подстерегающих ее в таком месте. Стоит светлый летний день, но над кладбищем нависли деревья, повсюду растет густой кустарник, так что нет ничего легче, чем напасть на женщину, оттащить в кусты и сделать с ней что угодно.
Ей нужна защита в мире, в котором никого нет. Как же она этого не понимает?
Тропа вышла на поляну с некошеной травой, побуревшей из-за недостатка дождей и вытоптанной людьми, идущими к часовне. Часовня, построенная в форме креста, была кирпичной, со шпилем, упиравшимся в небо, с круглыми окнами-розетками на стенах трансепта. Но войти в часовню было нельзя: здание оказалось разрушено. Только вблизи он увидел, что от двери остались лишь железные перекладины, окна заколочены металлическими листами, а между переплетами окон-розеток уже не витражи, а дикий виноград, прильнувший к окнам как мрачное напоминание о том, что ждет каждого в конце жизни.
Он удивился тому, что часовня совсем не такая, какой выглядела даже с короткого расстояния от тропы, но, похоже, для женщины это не было новостью. Она приблизилась к развалинам и, вместо того чтобы посмотреть на них, подошла к скамье, стоящей на некошеной траве. Он понял, что сейчас она повернется, сядет к нему лицом и увидит его, и рванулся в сторону, где позеленевший от лишайника ангел обнимал крест каменной рукой. В поисках укрытия он нырнул за памятник, а женщина тем временем уселась на каменную скамью, открыла сумку и вынула книгу, но, конечно, не справочник «А-Z», ведь она уже знала, где находится. Это мог быть сборник поэзии или молитвенник. Она начала читать и вскоре полностью погрузилась в чтение. «Глупо», — подумал он. «Она зовет Иеремиила»,[10] — сказали ему голоса, заглушая музыку виолончели и скрипок. И почему они такие громогласные?
Ей нужен защитник, сказал он себе в ответ на голоса. Она должна быть настороже.
Поскольку она не настороже, он приглядит за ней сам. Это его единственный долг.
Ее звали Джина Диккенс, и она была новой подругой Гордона Джосси, хотя, конечно, отрекомендовалась не так. Джина не употребила слова «новая», потому что, как оказалось, не знала, что у Джосси была старая подруга, или бывшая, или как там еще можно назвать Джемайму Хастингс. Не произнесла она и слова «подруга». В доме Джина еще не жила, но с улыбкой сказала, что очень надеется на это. Здесь она бывала чаще, чем в собственном жилище — крошечной комнатке над чайной «Безумный шляпник». Это в Линдхерсте, на Хай-стрит, пояснила она, и шум там от зари до темноты просто устрашающий. Да и с наступлением темноты не становится тихо, ведь сейчас лето, рядом несколько отелей, паб, рестораны… туристов понаехало… Если бы она оставалась там сейчас, то больше четырех часов сна ей бы не урвать. Честно сказать, она совсем туда не стремились.
Они вошли в дом, и Мередит тотчас заметила, что ни одной вещи Джемаймы там не осталось, по крайней мере в кухне, а дальше Мередит и идти не захотела. В голове у нее загудели тревожные колокола, ладони вспотели, пот из-под мышек заструился по бокам. Отчасти это было из-за жары, но главным образом из-за ощущения, что здесь что-то не так.
Мередит еще на улице почувствовала, что в горле у нее сухо, словно в пустыне. Наверное догадавшись об этом, Джина Диккенс усадила ее за старый дубовый стол и принесла из холодильника воду в ледяной бутылке, такую, от которой Джемайма отказалась бы с презрением. Джина налила им обеим по стакану и сказала:
— У вас такой вид, словно вы… Не знаю даже, как назвать.
— Сегодня наш день рождения, — глупо сказала Мередит.
— Ваш и Джемаймы? Кто она?
Поначалу Мередит не поверила, что Джина Диккенс ничего не знает о Джемайме. Как он мог так долго жить с Джемаймой и ничего не сказать о ней своей… Неужели Джина его новая любовница? Или она у него в череде любовниц? А где все остальные? Где Джемайма? Ох, Мередит с самого начала знала, что ничего хорошего от Гордона Джосси не дождешься.
— …в саду Болдер, — говорила Джина. — Возле Минстеда. Вы знаете это место? Он там крышу крыл, а я заблудилась. У меня была карта, но я ничего не понимаю даже с картой. Не ориентируюсь в пространстве. Север, запад — мне это ничего не говорит.
Мередит поднялась. Джина рассказывала ей о том, как повстречалась с Гордоном Джосси, но Мередит это было безразлично. Ее интересовала только Джемайма Хастингс.
— Он ни разу не упомянул Джемайму? А «Королевские кексы»? Магазин, который она открыла в Рингвуде?
— Кексы?
— Это ее бизнес. Сначала она занималась этим дома, потом дело у нее разрослось, надо было поставлять продукцию в пекарни, отели и на детские праздники… Он что же, ни разу об этом не говорил?
— Боюсь, что нет. Ни разу.
— А о ее брате? О Робби Хастингсе? Он агистер.[11] Это… — Мередит обвела рукой пространство вокруг дома, — часть его земли. Она была землей его отца. И деда. И прадеда. Их семья так долго этим занимались, что эту часть Нью-Фореста стали называть Хастингсом. Вы этого не знали?
Джина покачала головой. У нее был озадаченный, даже слегка испуганный вид. Она отодвинулась вместе со стулом на несколько дюймов от стола и перевела взгляд с Мередит на торт, который та по глупости принесла в дом. До Мередит дошло, что Джина боится не Гордона Джосси (хотя следовало бы, черт побери!), а ее, Мередит, потому что она ведет себя очень странно.
— Должно быть, вы думаете, что я говорю что-то не то, — сказала Мередит.
— Нет-нет. Просто… — произнесла Джина быстро, задыхаясь, словно сдерживала себя, чтобы не сказать лишнего.
Они замолчали. Снаружи послышалось тихое ржание.
— Пони! — воскликнула Мередит. — Если пони здесь, значит, Робби Хастингс привел их из леса. Или договорился с Гордоном, чтобы тот их привел. Но в любом случае Роб пришел бы их проведать. Почему у вас здесь пони?
После этих слов Джина встревожилась еще сильнее. Она обеими руками обхватила стакан с водой и пробормотала, обращаясь скорее к стакану, нежели к Мередит:
— Что-то такое… я точно не знаю.
— Они заболели? Захромали? У них еда закончилась?
— Да. Так и есть. Гордон сказал, что они захромали. Он привел их из леса… три недели назад. Что-то вроде этого. Я не уверена. Я не люблю лошадей.
— Пони, — поправила ее Мередит. — Это пони.
— Ну да, наверное. Я не вижу разницы. — Джина помолчала, словно обдумывала что-то. — Гордон сказал…
Она глотнула воды, держа стакан обеими руками, словно иначе ей не удалось бы поднести его ко рту.
— Что? Что он сказал? Он вам сказал, что…
— Конечно, без вопросов тут не обошлось, — ответила Джина. — Я имею в виду, Гордон живет один, он прекрасный человек, у него доброе сердце, он мил и страстен, когда требуется, если вы знаете, о чем я.
Мередит заморгала. Этого она знать не хотела.
— Вот я и удивилась: как случилось, что он один, без девушки, без подруги, без жены? Почему его никто не захомутал? И спросила. За ужином.
«Да, — подумала Мередит. — В саду, за металлическим столом, с зажженными свечами».
— И что он ответил? — натянутым тоном спросила она.
— Что у него был кто-то, но что он страшно обижен и не хочет об этом говорить. Поэтому я и не стала задавать лишних вопросов. Подумала, что Гордон расскажет, когда будет готов.
— Это Джемайма. Джемайма Хастингс. И она…
Мередит побоялась облечь свою мысль в слова. Слова могут сделать все реальным, а Мередит не хотелось в это верить. Она выяснила главное, и этого достаточно. «Королевские кексы» закрылись, на телефонные звонки Лекси Стринер никто не ответил. В доме появилась другая женщина.
— Сколько времени вы с Гордоном знаете друг друга? Вас познакомили? Или что?
— Мы встретились в начале прошлого месяца. В Болдере…
— Ах да. В саду Болдер. Что вы там делали?
Джина изумилась. Она явно не ожидала такого вопроса, и сразу было видно, что вопрос ей не понравился.
— Гуляла. Я ненадолго приехала в Нью-Форест, и мне хотелось все осмотреть. — Джина улыбнулась, видимо желая смягчить остроту того, что она собиралась сказать. — Знаете, мне кажется, вам не следовало задавать такой вопрос. Вы думаете, с Джемаймой Хастингс что-то случилось? Думаете, Гордон что-то с ней сделал? Или я что-то сделала? Или мы вместе с Гордоном что-то сделали? Заверяю вас, когда я сюда пришла, здесь не было никаких следов того, что кто-то…
Внезапно Джина замолчала. Ее взгляд, по-прежнему устремленный на Мередит, стал рассеянным, словно она увидела что-то другое.
— Что? Что с вами?
Джина опустила глаза. Прошла минута. Снова заржали пони, послышался возбужденный шелест крыльев трясогузок. Птицы словно предупреждали друг друга о приближении хищника.
— Пожалуй, вам нужно пройти со мной, — сказала Джина.
В конце концов Мередит нашла Робби Хастингса на автостоянке за пабом «Голова королевы» в Берли. В деревне на пересечении трех дорог выстроились в шеренгу дома, словно не знавшие, на каком материале им остановиться — на глине с гравием и соломой, на дереве с кирпичом или на одном кирпиче. Крыши домов тоже никак не могли решиться, выбрать им солому или шифер. Поскольку была середина лета, повсюду стояли автомобили, в том числе шесть туристских автобусов, пассажиры которых изъявили желание прогуляться по Нью-Форесту. Посмотрев на заповедник с мягких сидений из салонов с кондиционерами, люди выходили из автобусов и начинали щелкать фотоаппаратами — снимать пони, свободно разгуливающих по лесу, после чего обедали незадешево в пабе или в одном из живописных кафе и покупали что-нибудь в сувенирном магазине. Все это определяло облик деревни. Каких только магазинов здесь не было! И «Шабаш ведьм» (раньше в этом доме жила настоящая ведьма, однако ей пришлось уехать, ибо слава помешала колдунье жить в уединении), и магазин Берли, торгующий сливочной помадкой, и прочие заведения. Над всем этим доминировала «Голова королевы» — самое большое строение в деревне. В межсезонье здесь собирались те, кто жил в этих местах и в летний период благоразумно обходил паб стороной.
Сначала Мередит позвонила на домашний телефон Робби, хотя и знала, что вряд ли застанет его дома в середине дня. Робби отвечал за здоровье животных на своей территории, на участке, который, как Мередит и сказала Джине, был назван Хастингсом, и ежедневно отправлялся в Форест на машине или верхом, чтобы убедиться, что ослам, пони, коровам и овцам никто не мешает. Ведь это была самая большая проблема для всех, кто работал в Форесте, особенно в летние месяцы. Так заманчиво увидеть животных, не ограниченных заборами, стенами и живыми изгородями. Еще заманчивее покормить их. У людей были добрые, но столь же глупые намерения, они не понимали, что если летом они покормят хорошенького маленького пони, животное решит, что и зимой на стоянке у «Головы королевы» кто-нибудь непременно его накормит.
Вероятно, это и объяснял сейчас Робби Хастингс толпе обвешанных фотокамерами пенсионеров в шортах-бермудах и в высоких шнурованных ботинках. Робби собрал их возле своего «лендровера» с прицепленным к автомобилю трейлером. Должно быть, он приехал за одним из пони, что для этого времени года было необычно. Мередит увидела в трейлере нервное животное. Робби говорил что-то и показывал на пони.
Выйдя из машины, Мередит взглянула на свой шоколадный торт. Глазурь растаяла сверху и зловеще потекла по бокам. Несколько мух нашли ее, но глазурь повела себя словно насекомоядное растение. То, что садилось на нее, оказывалось погребенным в сахаре и какао. Смерть от восторга. Вот для чего, оказывается, был сделан торт.
Но это уже не имело значения. Все страшно разладилось, и Робби Хастингса следовало предупредить. Для своей сестры он стал единственным родителем с тех самых пор, как автомобильная авария наложила на него такую обязанность. Ему тогда было двадцать пять, а Джемайме — десять. Эта же авария определила и его судьбу: Робби никогда не думал о такой карьере — сделаться одним из пяти агистеров в Нью-Форесте и заступить на место отца.
— …чего мы не должны позволить, так это того, чтобы пони паслись в одном месте.
Робби, похоже, завершал свою речь перед аудиторией, чувствуя себя немного виноватым, так как он видел, что люди притащили с собой яблоки, морковь, сахар и прочую еду в надежде покормить пони. Закончив, он терпеливо дождался, пока посетители сфотографируют его, хотя он был не в форме, а в джинсах, рубашке и бейсболке. Затем резко кивнул и открыл дверцу «лендровера», собираясь отъехать. Туристы потянулись к деревенской церкви и к пабу, а Мередит протиснулась через толпу и окликнула Робби.
Он повернулся, и Мередит почувствовала то же, что и всегда при его виде: она тепло к нему относилась, но в то же время ей было очень жаль, что он так выглядит из-за огромных передних зубов. Первое, что замечали в нем люди, был его рот, как ни прискорбно. При этом сложен он был великолепно, сильный, мускулистый, и глаза у него были примечательные — один карий, а другой зеленый, как у Джемаймы.
Его лицо просветлело.
— Привет, Мерри-возражалка. Сколько лет, сколько зим! Что занесло тебя в наши края?
На нем были перчатки, но он стянул их и протянул ей, как и всегда, обе руки.
Мередит обняла его. Оба взопрели от летнего зноя, и от Робби пахло острой смесью лошадиного и мужского пота.
— Ну и денек, а?
Он снял бейсболку. Волосы у него были бы густыми и волнистыми, если бы он не стриг их почти под корень. Они были каштановыми с легкой сединой, и это напомнило Мередит о том, что она давно не встречалась с подругой. Мередит подумала, что, когда в последний раз видела Робби, седых волос она у него не примечала.
— Я звонила в твой офис. Мне сказали, что ты здесь.
Робби вытер лоб рукой, снова надел бейсболку и плотнее надвинул ее на голову.
— В самом деле? А что случилось?
Он взглянул через плечо на пони. Животное нервничало и билось о борта так, что трейлер трясся.
— Эй! — Он щелкнул пальцами. — Ты же знаешь, приятель, что не можешь оставаться в «Голове королевы». Успокойся. Успокойся.
— Я насчет Джемаймы, — сказала Мередит. — Сегодня у нее день рождения, Робби.
— Да. Стало быть, и у тебя тоже. Тебе стукнуло двадцать шесть, и это значит, что я… Черт! Мне уже сорок один. Как думаешь, смогу я найти девчонку, которая согласится выйти за такую развалину?
— Никто тебя еще не окрутил? — удивилась Мередит. — Стало быть, женщины Хэмпшира полоумные.
— А ты? — улыбнулся он.
— Я? Я полная идиотка. У меня уже был муж, премного благодарна. Такого больше не повторится.
— Черт побери! — хмыкнул он. — Ты не представляешь, как часто я это слышал. Значит, ты приехала сюда не для того, чтобы отдать мне свою руку и сердце?
— Послушай, Робби, я приехала из-за Джемаймы. Сначала я отправилась в «Королевские кексы» и обнаружила, что магазин закрыт. Потом поговорила с Лекси Стринер, а затем приехала сюда — к Гордону и Джемайме. Там я увидела женщину, Джину Диккенс. Она там вроде бы не живет, но она… Думаю, ты бы сказал «пристроилась». И она вообще не слышала о Джемайме.
— Значит, ты давно не имела от нее вестей?
— От Джемаймы? Нет. — Мередит помедлила, чувствуя себя ужасно неловко. Она серьезно посмотрела на Робби, стараясь прочесть его мысли. — Она, наверное, рассказывала тебе…
— О том, что между вами произошло? — спросил он. — Да. Сказала, что вы поссорились. Впрочем, она не думала, что это навсегда.
— Я обязана была сказать ей, что у меня есть сомнения насчет Гордона. Разве друзья не должны быть честными?
— Согласен.
— Но она лишь ответила: «У Роберта никаких сомнений нет, так почему ты сомневаешься?»
— Вот так и сказала?
— У тебя что же, были сомнения? Как и у меня? Были?
— Были. Что-то такое есть в этом парне. Не то чтобы он мне не нравился, но если она решила завести себе друга, то мне хотелось бы знать его вдоль и поперек. Гордона Джосси я не знал настолько хорошо. Но оказывается, мне и беспокоиться было незачем — да и тебе тоже, — потому что, когда Джемайма с ним связалась, она, по-видимому, выяснила о нем то, что должна была выяснить, и поступила умно, вовремя порвав с ним.
— А поконкретнее? — спросила Мередит и переступила с ноги на ногу. Она совершенно изжарилась на солнце. Казалось, что тело ее тает, как и несчастный шоколадный торт в машине. — Послушай, может, нам уйти куда-нибудь в тень? Пойдем выпьем чего-нибудь. У тебя есть время? Нам нужно поговорить. Я думаю… здесь что-то не так.
Робби взглянул сначала на пони, а потом на Мередит. Кивнул и сказал:
— Только не в паб.
Он повел ее через стоянку к маленькому торговому ряду. В одном из ларьков продавали сэндвичи и напитки. Робби и Мередит пошли со стаканами к краю стоянки, где могучий каштан веером раскинул ветви над скамьей.
Туристы фотографировали пони, которые паслись неподалеку со своими жеребятами. Малыши были особенно привлекательны, но и шаловливы, так что приближаться к ним было опаснее, чем когда-либо. Робби обозрел эту картину.
— Просто диву даешься, — сказал он мрачно. — Взгляни на того человека. Так и напрашивается, чтобы его укусили. А потом потребует, чтобы пони наказали, или станет винить Бога, а может, еще кого. Не хочет понимать, куда заведет его такая назойливость. Думаю, что от некоторых человеческих особей следует избавляться.
— Ты серьезно?
Он слегка покраснел от такого вопроса и взглянул на нее.
— Да нет. — Помолчав, он продолжил: — Она уехала в Лондон, Мерри. Позвонила мне один раз, примерно в конце октября, и сказала, что едет в Лондон. Я было подумал, что на денек — за припасами или чем-то еще для ее магазина. Но она сказала: «Нет-нет, не для магазина. Мне нужно время, чтобы подумать. Гордон говорит о женитьбе».
— Ты в этом уверен? Он заговорил о женитьбе?
— Так она сказала. А что?
— А как же «Королевские кексы»? Зачем ей понадобилось бросать свой бизнес и ехать куда-то для того, чтобы подумать?
— Да. Странно. Я пытался поговорить с ней об этом, но она не стала меня слушать.
— Лондон… — задумчиво произнесла Мередит. Она пыталась соотнести это слово со своей подругой. — О чем ей понадобилось думать? Расхотела, что ли, выходить за него замуж? Почему?
— Она не сказала, Мерри. И до сих пор не говорит.
— Так ты с ней общаешься?
— Ну да, конечно. Раз в неделю, а то и чаще. Она мне все время звонит. Она такая. Ты же знаешь Джемайму. Она немного тревожится обо мне: как, мол, я тут без нее управляюсь. Поэтому держит со мной связь.
— Лекси сказала мне, что пыталась дозвониться до Джемаймы. Сначала она оставляла сообщения на голосовую почту, а потом звонки перестали доходить. Как же ты говоришь с ней?
— У нее новый мобильник, — сказал Робби. — Она не хочет, чтобы Гордон знал ее номер. Он ей звонил, а она не хочет, чтобы он знал, где она находится.
— Думаешь, между ними что-то произошло?
— Этого я не знаю, а она молчит. Однажды я ходил к Гордону, потому что она была взволнована и я хотел поговорить с ним.
— И?..
Он покачал головой.
— Ничего. Гордон сказал: «Ты знаешь то же, что и я, приятель. Я к ней отношусь так же, как и прежде. Это у нее чувства пропали».
— Может, у нее появился кто-то другой?
— У Джемаймы? — Робби поднес ко рту банку с колой и выпил почти все содержимое. — Когда она уезжала, никого не было. Я ее об этом спрашивал. Ты же знаешь Джемайму. Трудно поверить, что она оставит Гордона, не имея никого другого в запасе.
— Да, знаю. Эти ее разговоры об одиночестве. Она не способна быть одна.
— И кто бы стал ее за это винить после гибели мамы с папой?
Оба замолчали, задумавшись о том, какие страхи испытывает ребенок, потеряв в детстве родителей, и как эта трагедия отразилась на Джемайме.
На другой стороне лужайки старик в ходунках слишком близко подошел к жеребенку. Тот поднял голову, но все обошлось. Жеребенок отскочил, и маленькое стадо тоже отбежало. Животные и старик в ходунках по силам были равны друг другу. Старик стал подзывать пони, протягивая морковку.
Робби вздохнул.
— Ну сколько им можно повторять? У некоторых людей вместо мозгов вата. Ты только посмотри на него, Мерри!
— Тебе нужен рупор, — сказала она.
— Мне нужно ружье.
Робби поднялся. Сейчас он, конечно, пойдет к старику. Однако Мередит хотела узнать больше. Кое-что она о Джемайме узнала, но все равно что-то было не так.
— Роб, а как Джемайма уехала в Лондон?
— Думаю, на машине.
И это был ключевой момент. Это был вопрос, которого она боялась. В голове у Мередит зашумело, и, несмотря на жару, по телу пробежала дрожь.
— Нет, — возразила она. — Не на машине.
Робби оглянулся.
— Что?
— Она поехала туда не на машине. — Мередит тоже поднялась. — В том-то и дело. Поэтому я тебя и разыскала. Ее машина стоит в амбаре у Гордона, Робби. Джина Диккенс показала мне ее. Машина стоит под брезентом, словно он прячет ее.
— Ты шутишь.
— Зачем мне шутить? Она его об этом спрашивала, Джина Диккенс. Гордон сказал, что это его машина. Но он на ней ни разу не ездил, и это заставило ее подумать…
У Мередит снова пересохло в горле, как и во время разговора с Джиной.
Робби нахмурился.
— Что такое она подумала? Что происходит, Мерри?
— Это я и хочу узнать. — Она обхватила ладонью его натруженную рабочую руку. — Потому что есть кое-что еще, Роб.
Робби Хастингс старался не поддаваться тревоге. Ему надо было исполнять свои обязанности, и самой главной на данный момент была транспортировка пони в трейлере, так что все его мысли должны были быть направлены на эту задачу. Но в его обязанности входило и благополучие Джемаймы, хотя сестра уже стала взрослой. То, что она повзрослела, не изменило их взаимоотношений. Он по-прежнему был для нее чем-то вроде отца, а она для него — ребенком, младшей сестренкой, сиротой, потерявшей родителей в автокатастрофе, которая произошла в Испании после ужина в выходной день: слишком много было выпито, на дороге оживленное движение, и все случилось мгновенно, когда их подмял под себя грузовик. Джемаймы с ними не было, благодарение Богу. Если бы она поехала с родителями, Робби лишился бы всей семьи. В тот день он находился с ней в их семейном доме да так и остался там навсегда.
Робби доставил пони владельцу и поговорил с этим джентльменом о болезни животного. Он предполагал, что у пони рак. «Да, сэр, пони придется зарезать, хотя вы можете вызвать ветеринара, не помешает узнать еще чье-то мнение», — говорил он, а в голове неотступно крутились мысли о Джемайме. В это утро он уже звонил ей — поздравлял с днем рождения, а доставив пони владельцу, позвонил еще раз, после чего поехал в Берли. Но во второй раз он услышал то же, что и раньше, — веселый голос сестры на голосовой почте.
Не дозвонившись до сестры в первый раз, Робби не придал этому факту значения, потому что было раннее утро и он решил, что Джемайма выключила мобильник на ночь — наверное, собиралась выспаться в свой день рождения. Но обычно, получив от него весточку, Джемайма ему перезванивала, поэтому, оставив второе сообщение, он забеспокоился. Позвонил ей на службу и узнал, что накануне она взяла полдня отгула и пока еще не появилась на работе. «Может, вы хотите оставить сообщение, сэр?» Робби не захотел.
Он отложил трубку и стал терзать потрепанный кожаный чехол на руле. Ладно, сказал он себе, незачем вместе с Мередит поддаваться панике. Сегодня у Джемаймы день рождения, возможно, она решила немного развлечься. Скорее всего, так и есть. Он припомнил, что в последнее время сестра увлеклась фигурным катанием. Ходит на занятия. Так что, должно быть, этим сейчас и занимается. Очень похоже на Джемайму.
Дело в том, что под каштаном в Берли Робби рассказал Мередит не все. Думал, что в этом нет нужды, главным образом потому, что Джемайма постоянно завязывала отношения с мужчинами, в то время как Мередит — храни ее Господь — этого не делала. Робби не хотел напрямую говорить об этом Мередит, ставшей матерью-одиночкой в результате единственной неудачной связи. Он уважал Мередит Пауэлл за то, что та решилась на материнство и хорошо с ним справлялась. Да и Джемайма оставила Гордона Джосси не ради другого мужчины, так что в этом Робби не солгал Мередит. Впрочем, как и всегда, она очень быстро нашла себе другого поклонника, и вот об этом Робби умолчал. Потом, правда, подумал, что, наверное, следовало сказать.
«Он особенный, Роб! — щебетала Джемайма в свойственной ей радостной манере. — Я влюблена в него до безумия».
Так было всегда: если она влюблялась, то до безумия. Таких слов, как «нравиться», «интересоваться», «проявлять любопытство» или «дружить», она не признавала. «Влюбиться до безумия» означало для нее прогнать одиночество. Она уехала в Лондон «подумать», однако размышления обычно приводили Джемайму к страху, а она всегда предпочитала бежать от страха, чем оставаться с ним один на один. Может, у всех так? Может, и Робби бежал бы, если б смог?
Он поднялся на холм по извилистой дороге под названием Хани-лейн, неподалеку от Берли. В середине лета эта дорога превращалась в роскошный зеленый тоннель, дубы и буки сплетали ветви над головой, а по обеим сторонам дороги росли падубы. Дорога не была вымощена — просто утрамбованная земля, — и Робби ехал осторожно, объезжая рытвины. Он отъехал от деревни меньше чем на милю, но словно бы окунулся в другое время. За укрытием деревьев находились загоны, а за ними — старые дома землевладельцев и фермеров. За домами стеной стоял лес, в нем росли пахнущие смолой сосны, каштаны, буки, давая приют самым разным животным, от оленей до сонь, от горностаев до землероек. Любой мог прийти из Берли по этой дороге, но люди редко по ней ходили: имелись куда более удобные дорожки, и Робби знал, что люди предпочитают именно их.
На вершине холма он повернул налево, туда, где долгие годы находились владения Хастингсов. У них имелось тридцать пять акров выгонов и леса и дом, Берли-Хилл-хаус. — Робби уже видел на юго-востоке его крышу на фоне следующего холма. В одном из выгонов паслись две лошади Робби, довольные тем, что в этот жаркий летний день он не заставил возить себя по Нью-Форесту.
Робби припарковался возле полуразрушенного амбара и стоящего рядом навеса, стараясь не смотреть на них, чтобы не думать, сколько еще ему надо сделать. Он вышел из «лендровера» и хлопнул дверцей. Этот звук заставил пса выскочить из-за дома, где он, надо думать, спал в тени. Он замахал хвостом, высунул язык, и вообще вид у него был необычный. Веймарские легавые, или веймаранеры, выглядят весьма элегантно. Но этот пес ненавидел жару и извалялся в компосте, как будто это могло ему хоть чем-то помочь. Шкура у него стала пахучей и неряшливой. Веймаранер остановился и как следует встряхнулся.
— Думаешь, это забавно, Фрэнк? — спросил Робби у собаки. — Ну и видок у тебя! Что, сам знаешь? Тебя и близко к дому нельзя подпустить!
Но здесь не было женщины, которая могла бы сделать Фрэнку выговор или прогнать его. Поэтому когда пес побежал в дом следом за Робби, тот не стал его выпроваживать, а, напротив, был только рад такой компании. Он поставил на кухонный пол миску с водой, и Фрэнк, брызгаясь, стал радостно ее лакать.
Оставив его за этим приятным занятием, Робби направился к лестнице. Он вспотел и пропах лошадью, пока перевозил пони, но, вместо того чтобы отправиться в душ — чего зря беспокоиться, все равно к вечеру еще раз пропотеет, — вошел в комнату Джемаймы.
Он приказал себе не волноваться. Если он станет психовать, то не сможет думать. Из опыта он знал, что для всего есть объяснение, а следовательно, можно объяснить и все то, что рассказала ему Мередит Пауэлл.
— Ее одежда там, Роб. Но не в спальне. Он упаковал ее и снес на чердак. Джина нашла ее, потому что ей показалось немного странным то, как он говорил об автомобиле Джемаймы.
— И что она сделала? Отвела тебя на чердак посмотреть на одежду?
— Поначалу она просто сказала мне о ней, и я попросила посмотреть. Подумала, что это чья-то чужая одежда — может, она была там до того, как Гордон и Джемайма поселились в доме. Но нет, ящики не были старыми, и я узнала кое-какие вещи. Это была моя одежда, Джемайма брала ее у меня на время, да так и не вернула. Так что понимаешь…
Робби понимал и не понимал. Ведь он разговаривал с сестрой после ее отъезда по меньшей мере раз в неделю. Он готов был тотчас отправиться в Суэй и поговорить с Гордоном Джосси лицом к лицу. Но ведь в конце каждого телефонного разговора Джемайма твердила ему: «Не волнуйся, Роб. Все будет хорошо».
В первый раз он спросил: «Что будет хорошо?», но она этот вопрос обошла. Ее уклончивость заставила Хастингса еще раз спросить: «Может, Гордон обидел тебя, моя девочка?», на что она ответила: «Конечно нет, Роб».
Если бы Джемайма не была с ним на связи, Робби мог бы предположить самое худшее — например, что Гордон убил ее и закопал где-то на участке. Или в лесу, в чаще, чтобы тела не нашли, а если через пятьдесят лет это и случится, будет уже все равно. Невысказанное пророчество — вера или страх — исполнилось бы вместе с ее исчезновением, потому что, по правде говоря, Гордон Джосси не нравился Робби. Он часто говорил сестре: «Что-то есть в нем такое, Джемайма», на что она смеялась и отвечала: «Ты хочешь сказать, что он не похож на тебя».
В конце концов он вынужден был с ней согласиться. Одно дело — любить и принимать людей, похожих на тебя. Другое дело — относиться так же к непохожим людям.
Сидя в ее спальне, он снова набрал номер сестры. Опять нет ответа. Только автоответчик. Робби снова оставил сообщение, постаравшись говорить в тон ей, жизнерадостно:
— Эй, именинница, ты мне когда-нибудь позвонишь? Это на тебя не похоже, я уже начинаю волноваться. Ко мне приезжала Мерри-возражалка. Она испекла для тебя торт. В жару он весь растаял, но ведь не это главное, главное — забота. Позвони мне, дорогая. Я хочу рассказать тебе о жеребятах.
Он бы еще немного поболтал, но что толку говорить в пустоту? Робби не хотел оставлять сестре сообщение. Он хотел, чтобы сестра была рядом с ним.
Робби подошел к подоконнику, хранилищу того, с чем барахольщице Джемайме было очень трудно расстаться, потому что это было почти все, чем она когда-то владела. Пластмассовые пони громоздились кучей один на другом, покрытые пылью. За ними Робби видел сквозь стекло настоящих животных, своих лошадей в загоне. Солнце освещало их ухоженные шкуры.
То, что Джемайма не приехала в сезон появления на свет жеребят, должно было его насторожить. Сестра всегда любила это время года. Как и он, Джемайма была уроженкой Нью-Фореста. Роб послал ее в колледж в Уинчестер, поскольку и сам там когда-то учился, но по окончании учебы сестра приехала домой и променяла компьютерные технологии на выпечку. «Мое место здесь», — сказала она ему. И это действительно было так.
Возможно, она поехала в Лондон не для того, чтобы подумать, а просто на время. Возможно, она захотела порвать с Гордоном Джосси, но не знала, как лучше это сделать. Возможно, она решила, что, если пробудет там долгое время, Гордон сам найдет себе кого-то еще и ей не нужно будет возвращаться. Но все это было не в ее характере.
«Не волнуйся, — сказала она. — Не надо волноваться, Роб».
Что за ужасная шутка!
Дэвид Эмери считал себя одним из немногих Кладбищенских Экспертов Стоук-Ньюингтона, и эти слова он представлял себе написанными с заглавных букв. Дэвид вообще относился к себе с огромным уважением. Свои познания о кладбище Абни-Парк он считал Делом Своей Жизни (снова заглавные буквы). Прежде чем назвать себя Мастером, он долгие годы ходил по кладбищу, плутал, но не желал пугаться мрачной атмосферы этого места. Бессчетное число раз его запирали там на ночь, но он не позволял заведенному распорядку кладбища посягать на свои планы. Если Дэвид подходил к воротам и обнаруживал, что они заперты, он не звонил в полицию Хэкни, как рекомендовали висевшие на воротах правила. Для него не составляло большого труда вскарабкаться на ограду и спрыгнуть на Хай-стрит или, что предпочтительнее, в задний сад одного из домов ленточной застройки, окружавших северо-восточную оконечность кладбища.
Сделавшись Мастером парка, он стал пользоваться тропинками и закоулками с разными целями, но главным образом с амурными. Он проделывал это несколько раз в месяц. У него был подход к дамам, они часто говорили ему, что в его глазах отражается душа — что уж они под этим понимали, неясно, но Одна Вещь в жизни Дэвида обычно вела к Другой, и предложение прогуляться по парку редко бывало отвергнуто, поскольку «парк» — такое безобидное слово по сравнению со словом «кладбище».
Его намерением всегда было траханье. Слова «прогуляться», «пройтись немного» были эвфемизмами секса, и дамы отлично это знали, хотя и притворялись, что не понимают. Обычно они произносили такие фразы: «О, Дейв, в этом месте у меня мурашки по коже бегают» — или еще что-нибудь в этом роде, однако охотно составляли ему компанию. Он обнимал их за талию, при этом иногда дотрагивался и до груди, а они говорили, что чувствуют себя с ним в безопасности.
Дейв предпочитал проходить через главные ворота, потому что дорога там широкая и не так страшно, как на тропе, идущей от церкви, где уже через двадцать ярдов вас обступали деревья и могильные камни. На главной тропе, по крайней мере, была иллюзия безопасности, пока вы не сворачивали направо или налево на узкую тропинку, исчезавшую под раскидистыми платанами.
В тот день Дейв заманил с собой Джозетту Хендрикс. Пятнадцатилетняя Джозетта была немного моложе, чем женщины, к которым привык Дейв, не говоря уже о том, что она была хохотушка, чего он не знал, пока не вывел ее на узкую тропинку, но она была хорошенькой девушкой с чудесным цветом лица, да и ее аппетитные формы являлись серьезным аргументом. Так что когда он спросил: «Не пройтись ли нам по парку?» — она сверкнула глазами, улыбнулась влажными губами и ответила: «Ну конечно, Дейв», — и они пошли.
В мыслях у него была маленькая низина возле упавшего платана, между двумя могильными камнями. Там могли произойти Интересные События. Но по характеру Дейв был затейником и не шел напролом. Сначала, держась за руки, они подошли к статуе.
— Посмотри, какой печальный ангелочек!
Его рука скользнула к ее затылку, и он погладил ее по шее.
— Дейв, мне щекотно!
Последовал поцелуй, в котором было обещание, но ничего больше.
Джозетта немного отставала в развитии от большинства девушек, вероятно вследствие воспитания. В отличие от других пятнадцатилетних девушек она была невинной, ни разу не ходила на свидания — «Мама и папа не разрешают» — и не понимала намеков, которые ей делали. Но Дейв был терпелив, и, когда наконец она прижалась к нему по собственной воле, явно ожидая не только поцелуев, он предложил ей сойти с тропы и «посмотреть, что там такое… если ты понимаешь, что я имею в виду».
Кто бы подумал, что эта низина, избранная им в качестве его собственного Места для Соблазнения, окажется занята? Безобразие! Но это было именно так. Когда они с Джозеттой приблизились, Дейв услышал стоны и рычание, а под кустами обнаружилось сплетение рук и ног — четыре руки и четыре ноги при полном отсутствии одежды. Они увидели зад ожесточенно работающего мужчины, который повернул к ним лицо, искаженное гримасой… «Господи, неужели мы все так выглядим?» — подумал Дейв.
Джозетта хихикнула, и это был хороший знак. Это могло означать либо страх, либо похоть. Дейв, конечно же, не ожидал встретить в девушке негодующую пуританку — только не в наши дни! — хотя кто знает. Он попятился от низины, все так же держа Джозетту за руку и лихорадочно прикидывая, куда бы ее отвести. Закоулков и низин здесь было сколько угодно, но он не хотел далеко уходить, видя, что Джозетта распалилась.
А потом он подумал: ну конечно! Они ведь сейчас недалеко от часовни в центре кладбища. В саму часовню они войти не смогут, но при ней имеется пристройка, которой можно воспользоваться. Там есть крыша и стены, а это лучше, чем низина.
Он кивнул в сторону парочки в кустах и подмигнул Джозетте.
— Неплохо, да?
— Дейв! — Она выдохнула в притворном ужасе. — Как ты можешь такое говорить?!
— И что? Ты хочешь сказать, что ты не…
— Я этого не говорила, — торопливо пробормотала Джозетта.
Можно было расценить это как приглашение. Рука в руке они направились к часовне, немного торопливо. Дейв решил, что цветок распустился и его пора сорвать.
Они дошли до поляны, на которой стояла часовня.
— Обогнем ее, малышка, — прошептал Дейв.
Он повел Джозетту мимо входа в часовню, однако его планам внезапно пришел конец.
Из дома свиданий Дейва, спотыкаясь, выскочил толстозадый подросток. У него было такое выражение лица, что Дэвид не сразу заметил, что парень поддерживает расстегнутые брюки. Подросток промчался через поляну и исчез.
Сначала Дэвид Эмери подумал, что парень облегчился в доме свиданий. Это охладило Дейва, потому что вряд ли Джозетте захочется валяться в луже мочи. Но поскольку она была готова, и он был готов, и имелась крошечная возможность того, что подросток все же там не помочился, то Дейв пожал плечами и пропустил Джозетту вперед.
— Проходи, малышка, — сказал он и последовал за ней.
Он так целеустремленно думал об Одной Вещи, что чуть с ума не сошел, когда Джозетта вошла в пристройку и завизжала.
— Нет, нет, нет, Барбара! — воскликнула Хадия. — Мы не можем просто так пойти по магазинам. Разве можно без плана? Это все погубит. Сначала составим список, но прежде надо решить, чего мы хотим. Первым делом определим тип твоей фигуры. Вот как нужно делать. По телевизору постоянно об этом говорят.
Барбара Хейверс с сомнением посмотрела на свою собеседницу. Разве не странно искать помощи в вопросах моды у девятилетней девочки? Но если она намерена последовать «совету» Изабеллы Ардери, то кроме Хадии остается только Доротея Харриман, а Барбаре не хотелось отдавать себя на милость иконе стиля Скотленд-Ярда. Если за штурвал корабля шопинга встанет Доротея, то судно это приплывет на Кингс-роуд или — еще хуже — в Найтсбридж,[12] к бутику, в котором их встретят стройные продавщицы с безупречными прическами и такими же безупречными ногтями. Там Барбара вынуждена будет за пару трусов выложить недельную зарплату. С Хадией был хотя бы шанс купить что-то в «Маркс энд Спенсер».
Но Хадия и слышать об этом не хотела.
— «Топшоп», — сказала она. — Мы пойдем в «Топшоп», Барбара. Или в «Джигсо». Или, может быть, в «Н&М», но это уж в крайнем случае.
— Я не хочу выглядеть модной, — заявила ей Барбара. — У меня должен быть профессиональный вид. Никаких оборочек. Никаких шпилек. Никаких цепочек.
Хадия закатила глаза.
— Барбара, — сказала она, — неужели ты думаешь, что я стала бы носить оборочки и цепочки?
«Ее отец мог бы кое-что сказать по этому поводу», — подумала Барбара. Таймулла Ажар держал свою дочь в ежовых рукавицах. Даже теперь, в летние каникулы, ей не разрешалось гулять с детьми ее возраста. Вместо этого девочка изучала урду[13] и кулинарию, а когда она не изучала урду или кулинарию, ею занималась Шейла Силвер, пожилая пенсионерка, чей короткий, но незабываемый период славы выразился в участии в бэк-вокале для поклонников Клиффа Ричарда на острове Уайт. Миссис Силвер жила в квартире в Большом доме — так они называли желтое здание в эдвардианском стиле на Итон-Виллас. Барбара обитала позади этого здания в коттедже, похожем на жилище хоббита. Хадия и ее отец были ее соседями, они жили на первом этаже Большого дома, а пространство перед зданием служило им в качестве террасы. Именно здесь и совещались Барбара и Хадия. Поставив перед собой бокалы с «Рибеной»,[14] они склонились над измятой страницей из газеты «Дейли мейл», которую, судя по всему, Хадия приберегала для подходящего случая вроде этого.
Газету девочка принесла из своей спальни, стоило Барбаре рассказать о затруднениях с гардеробом.
— У меня есть то, что нужно, — радостно объявила Хадия и, взмахнув длинными косами, исчезла в квартире, после чего вернулась с упомянутым изданием.
Она разложила газету на плетеном столе и показала статью об одежде и типах фигуры. На двух страницах были представлены модели, демонстрирующие все особенности телосложения, за исключением, разумеется, анорексической худобы и ожирения, ибо крайности «Дейли мейл» не одобряла.
Хадия сказала, что начать нужно с определения типа телосложения, но нельзя точно определить тип телосложения Барбары, если она не наденет что-нибудь… ну, что-нибудь такое, что позволит увидеть, с чем им придется работать. Девочка отправила Барбару в коттедж переодеться, деликатно заметив:
— В любом случае для вельвета и шерстяного джемпера сегодня слишком жарко, — а сама склонилась над газетой, разглядывая модели.
Барбара выполнила ее распоряжение и вернулась, и Хадия вздохнула, увидев на старшей подруге мешковатые брюки и футболку.
— Что? — спросила Барбара.
— Да ладно. Не обращай внимания, — весело сказала девочка. — Постараемся сделать все в лучшем виде.
Барбара встала на стул, чувствуя себя последней дурой, а Хадия отошла от нее с газетой в руках, «чтобы на расстоянии сравнить тебя с дамами на картинках». Наморщив нос, Хадия переводила взгляд с Барбары на картинки и обратно.
— Груша, я думаю. Короткая талия. Можешь приподнять брюки?.. Барбара, у тебя красивые щиколотки! Почему ты их не показываешь? Девушки всегда подчеркивают свои достоинства.
— И каким образом мне это…
Хадия задумалась.
— Высокие каблуки. Ты должна носить туфли на высоких каблуках. У тебя есть такие туфли, Барбара?
— Ага, — сказала Барбара. — Для моей работы они в самый раз, только в них и выезжаю на место преступления.
— Шутишь? Если хочешь сделать все как следует, перестань шутить.
Хадия вприпрыжку вернулась к Барбаре, помахивая статьей. Она еще раз развернула «Дейли мейл» на плетеном столе, всмотрелась в газету, после чего объявила:
— Юбка в форме трапеции — основа всего гардероба. Жакет должен быть такой длины, чтобы не привлекать внимания к бедрам, а поскольку лицо у тебя круглое…
— Оно еще не утратило младенческой припухлости, — вставила Барбара.
— …то линия ворота блузки должна быть мягкой, не квадратной. Линия ворота должна повторять контуры лица. Вернее, подбородка. Я имею в виду линию от ушей к подбородку, то есть челюсть.
— А! Поняла.
— Длина юбки должна доходить до середины колена, туфли с ремешками. Это подчеркнет твои красивые щиколотки.
— С ремешками?
— Гм. Тут написано, что это правильно. И нам понадобятся аксессуары. Ошибка, которую совершают многие женщины, заключается в неправильном подборе аксессуаров, а что еще хуже, в отсутствии аксессуаров.
— Черт побери! Этого мне только не хватало! — с жаром воскликнула Барбара. — Кстати, что это такое?
Хадия аккуратно сложила газету, любовно провела пальцами по каждой складке.
— Это шарфы, шляпы, ремни, булавки на лацканах, бусы, браслеты, серьги и сумочки. Перчатки тоже, но это, пожалуй, в зимнее время.
— Боже! — воскликнула Барбара. — Не много ли я на себя навешу?
— Тебе не придется надевать все это одновременно. — Хадия олицетворяла собой само терпение. — Честно, Барбара, не так уж это и трудно. Вернее, чуточку трудно, но я тебе помогу. Это так интересно!
Барбара в этом усомнилась, однако они двинулись в путь. Но сначала позвонили отцу Хадии в университет. Им удалось перехватить его между лекцией и семинаром с выпускниками. В самом начале общения с Таймуллой Ажаром и его дочерью Барбара уяснила, что с Хадией никуда нельзя выходить, не оповестив прежде об этом ее отца. Барбаре не хотелось признаваться в том, зачем ей понадобилось брать с собой девочку в магазин, поэтому она сказала:
— Мне надо кое-что купить для работы, и я подумала, что Хадия может пойти со мной. Пусть немного прогуляется. После мы зайдем с ней в кафе, съедим мороженое.
— А уроки на сегодняшний день она закончила? — спросил Ажар.
— Уроки? — Барбара посмотрела на Хадию.
Девочка усиленно закивала, хотя у Барбары были сомнения в отношении ее кулинарных занятий. Хадии не нравилось стоять в кухне в летнюю жару.
— Говорит, что закончила.
— Очень хорошо, — согласился Ажар. — Но только не на рынок Камден, Барбара.
— Ни в коем случае, обещаю.
Ближайший «Топшоп» оказался на Оксфорд-стрит, что восхитило Хадию и привело в ужас Барбару. В торговой Мекке Лондона круглый год, кроме Рождества, царило столпотворение, а в разгар лета, в школьные каникулы, столицу наводняли туристы со всего мира и количество посетителей вырастало вдвое. Втрое. Вдесятеро. А может, и того больше. Приехав, они минут сорок искали место для парковки маленького автомобиля Барбары и еще полчаса прокладывали себе путь в «Топшоп», проталкиваясь сквозь толпу на тротуаре с упорством лосося, идущего на нерест. Когда они наконец-то попали в магазин, Барбара огляделась, и ей сразу захотелось сбежать. Магазин был заполнен девочками-подростками, их матерями, тетями, бабушками и соседками. Народ стоял плечом к плечу, к кассам тянулись очереди, люди, толкаясь, пробирались от вешалок к прилавкам, переговаривались по мобильникам, перекрикивая бьющую по ушам музыку, кто-то примерял ювелирные изделия: вдевал в уши сережки, надевал на шею ожерелья, а на запястья — браслеты. Худший ночной кошмар Барбары стал реальностью.
— Ну разве не восхитительно? — захлебывалась от восторга Хадия. — Я всегда хотела, чтобы папа привел меня сюда, но он говорит, что Оксфорд-стрит — сумасшедшая улица. Он говорит, что ничто не сможет притащить его на Оксфорд-стрит. Он говорит, что и диким лошадям не удастся сюда его примчать. Он говорит, что лондонская Оксфорд-стрит — разновидность… Ой, не помню чего, но чего-то нехорошего.
Дантова ада, без сомнения, подумала Барбара. Особого круга в аду, в котором женщин вроде нее — ненавидящих модные тренды, безразличных к внешнему виду и выглядящих ужасно, что бы они на себя ни надели, — мучают за их отношение к моде.
— Мне это так нравится! — воскликнула Хадия. — Я знала, что понравится! Я была в этом уверена!
Хадия ввинтилась в толпу, и Барбаре ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.
В «Топшопе» они провели невыносимые полтора часа. Отсутствие кондиционеров (в конце концов, это был Лондон, и люди до сих пор верили, что в году здесь бывает от силы четыре или пять жарких дней) и общество примерно тысячи тинейджеров, явившихся в магазин в поисках выгодных покупок, заставили Барбару почувствовать, что, если ей действительно придется платить за каждый земной грех, который она когда-либо совершила, все они померкнут по сравнению с тем, что она содеяла во имя высокой моды. Из «Топшопа» они перешли в «Джигсо», а из «Джигсо» в Н&М, где повторились мучения «Топшопа», только с добавлением маленьких детей, громко требующих у матерей мороженое, леденец на палочке, собачку, сосиску в тесте, пиццу, рыбу с жареной картошкой и все прочее, что подсказывало им воспаленное воображение. По настоянию Хадии — «Барбара, ты только посмотри на название этого магазина, ну пожалуйста!» — они провели некоторое время в «Аксессуарах» и наконец оказались в «Маркс энд Спенсер». Хадия разочарованно вздохнула.
— Здесь покупает себе трусы миссис Силвер. — Вероятно, она думала, что эта информация заставит Барбару остановиться. — Разве ты хочешь выглядеть как миссис Силвер?
— Сейчас я уже готова выглядеть как дама Эдна.[15] — Барбара решительно вошла в магазин, и Хадия последовала за ней. — Слава богу за маленькие милости, — заметила Барбара. — Здесь не только трусы, но и кондиционеры имеются.
Пока им удалось приобрести только бусы из магазина «Аксессуары», в которых Барбара надеялась выглядеть не совсем уж сумасшедшей, и косметику из «Бутс». Косметику выбирала Хадия, и Барбара подчинилась ей, хотя искренне сомневалась, что когда-либо этим воспользуется. Согласилась она только потому, что девочка героически выдерживала ее постоянные отказы купить то, что Хадия снимала с вешалок. Барбара сочла справедливым уступить ребенку хоть в чем-то, для этого и сгодилась косметика. В ее корзину легли тональный крем-основа, румяна, тени, карандаш для глаз, тушь, несколько тюбиков губной помады устрашающих оттенков, четыре вида кисточек и коробочка с сыпучей пудрой, которая, по словам Хадии, должна была «зафиксировать все остальное». Выбор Хадии явно свидетельствовал о том, что она наблюдала за ежедневным утренним ритуалом своей матери, активно использующей и то, и другое, и третье… «Она всегда выглядит великолепно, Барбара, вот подожди, и сама увидишь». За четырнадцать месяцев знакомства Барбары с девочкой и ее отцом увидеть мать Хадии ей так и не довелось. Эвфемизм «уехала отдохнуть в Канаду» приобретал значение, которое Барбаре трудно было игнорировать.
— Может, я обойдусь одними румянами? — проворчала она по поводу дорогой покупки.
— Да ты что, Барбара! — возмущенно фыркнула девочка, и Барбара оставила все как есть.
В «Маркс энд Спенсер» Хадия решительно пресекла попытку Барбары направиться к вешалкам с одеждой, которая, по мнению девочки, «сгодилась бы только для миссис Силвер… ну ты понимаешь». Она твердо помнила об основе всего гардероба, вышеупомянутой юбке в форме трапеции, и выразила удовлетворение тем, что они пришли в магазин в середине лета и осенняя одежда только-только поступила. Поэтому, пояснила Хадия, вещи пока еще не раскуплены бесчисленными работающими мамашами, которые носят такую одежду.
— Они сейчас со своими детьми на каникулах, поэтому не беспокойся, Барбара, нам не придется выбирать из остатков.
— Ну и слава богу, — сказала Барбара.
Она направилась было к костюмам цвета сливы и оливок, но Хадия крепко взяла ее за руку и повела дальше. К ее радости, они нашли отдел, торгующий отдельными предметами женской одежды:
— Из них мы можем сами составить костюм. Посмотри, Барбара, у них есть блузки с завязывающимся бантом, довольно симпатичные, правда?
Она показала Барбаре одну из блузок.
Барбара вообще не могла представить себя в блузке, а уж тем более с огромным бантом на шее.
— Не думаю, что бант подходит к линии моего подбородка. Как насчет этого? — И она вытащила джемпер из аккуратно сложенной стопки.
— Никаких джемперов! — возразила Хадия, но блузку вернула на вешалку со словами: — Ладно, бант — это уже чересчур.
Возблагодарив Всевышнего за это заявление, Барбара начала просматривать висящие юбки. Хадия занялась тем же, и в конце концов они остановились на пяти моделях, хотя каждый раз им приходилось искать компромисс. Хадия решительно возвращала на вешалку все, что, по ее мнению, купила бы миссис Силвер, а Барбара с дрожью отвергала все, что могло привлечь внимание к ее особе.
Они отправились в примерочную кабину. Хадия заявила, что будет выступать в роли костюмера, и ее очам предстало нижнее белье Барбары, на что девочка отреагировала так:
— Ужас, Барбара! Тебе нужно носить стринги.
Барбара не желала даже слышать об отделе дамских трусиков, а потому призвала Хадию сосредоточиться на выбранных юбках. Девочка недрогнувшей рукой отмела все неподходящее, объявив, что одна юбка морщит на бедрах, другая слишком обтягивает ягодицы, еще одна просто некрасивая, а четвертую отказалась бы надеть даже чья-нибудь бабушка.
Барбара всерьез задумалась о том, какую бы гадость подстроить Изабелле Ардери за ее советы, и тут в глубине сумки зазвонил мобильник. Он сыграл начальные ноты песенки «Пегги Сью», которую Барбара скачала из Интернета.
— Бадди Холли, — узнала Хадия.
— Я рада, что научила тебя хоть чему-то.
Барбара вытащила мобильник и посмотрела на входящий номер. Либо ее спасло провидение, либо кто-то отследил ее перемещения.
— Шеф? — отозвалась она.
— Где вы, сержант? — спросила Изабелла Ардери.
— Занимаюсь шопингом, выбираю одежду. Как вы рекомендовали.
— Скажите мне, что вы не в благотворительном магазине, и я буду счастлива.
— Будьте счастливы.
— Можно узнать, где…
— Лучше не надо.
— И что удалось купить?
— Пока что только бусы. — Упреждая возражения суперинтенданта против столь странной покупки, Барбара поспешно добавила: — И косметику. Много косметики. Я буду выглядеть как… — Она покопалась в памяти, отыскивая подходящий образ. — При нашей следующей встрече буду выглядеть как Эль Макферсон.[16] А сейчас я стою в примерочной кабине, и девятилетняя девочка неодобрительно отзывается о моих трусах.
— Вас что, сопровождает девятилетний ребенок? — удивилась Ардери. — Сержант…
— Поверьте, она твердо знает, что мне следует носить, поэтому пока куплены только бусы. Думаю, мы придем к компромиссу в отношении юбки. Мы здесь уже несколько часов, я совсем замучила ребенка.
— Что ж, заканчивайте с юбкой и подключайтесь к работе. У нас тут кое-что случилось.
— Кое-что?
— На кладбище найдено мертвое тело, сержант, однако этому телу там не место.
Изабелла Ардери не хотела думать о своих мальчиках, но при первом взгляде на кладбище Абни-Парк почти невозможно стало думать о чем-то еще. Сыновья были в том возрасте, когда приключения стоят для них на первом месте, кроме разве что рождественского утра, а какое другое место более всего подходит для приключений? Кладбище было невероятно заросшим, дикий виноград оплел мрачные викторианские надгробные статуи, упавшие деревья, рухнувшие могильные камни и разрушенные памятники предоставляли отличные места для фортов и засад… Место это было как будто взято из фантастического романа и дополнено сучковатыми деревьями, на стволах которых на уровне плеча были вырезаны огромные камеи в форме луны, звезд и ухмыляющихся лиц. И все это в шаге от оживленной улицы, за чугунной резной оградой, доступное для любого, кто войдет в кладбищенские ворота.
Детектив-сержант Нката припарковал машину у главного входа, где уже поджидала «скорая помощь». Этот вход находился на пересечении Нортуолд-роуд и Стоук-Ньюингтон-Хай-стрит, на асфальтированной площадке перед двумя светло-желтыми зданиями, с которых слоями сползала штукатурка. Упомянутые здания стояли по обе стороны от огромных чугунных ворот, которые, как сказали Изабелле, днем обычно бывали открыты, но сейчас их заперли и у входа поставили констебля из местной полиции. Он поспешил навстречу их автомобилю.
Изабелла вышла в летнее пекло. Асфальт от жары вспучивался волнами. Голова у Изабеллы разболелась еще сильнее из-за жужжания вертолета с журналистами-телевизионщиками, который кружил над ними, словно хищник, высматривающий добычу.
На тротуаре собралась толпа, с обеих сторон сдерживаемая полицейской лентой, туго натянутой между фонарным столбом и кладбищенской оградой. В толпе Изабелла заметила несколько представителей прессы: их можно было узнать по раскрытым блокнотам, магнитофонам и по тому, что к ним обращался мужчина, наверняка представитель по связям с общественностью из отделения полиции Стоук-Ньюингтона. Он оглянулся через плечо, увидел, что Изабелла и Нката вышли из машины, и коротко кивнул. Местный констебль тоже кивнул. Вид у них был невеселый. Вторжение столичной полиции на свою территорию они явно не приветствовали.
Вините политиков, хотелось сказать Изабелле. Вините дежурно-диспетчерскую службу и вечную неспособность отдела, занимающегося розыском пропавших людей, не только отыскать человека, но и вычеркнуть из своего списка людей, уже не числящихся пропавшими. Вините прессу, предавшую огласке этот факт, следствием чего явилась борьба между штатскими руководителями дежурно-диспетчерской службы и недовольными офицерами полиции, требующими, чтобы это подразделение возглавила полиция, словно это решило бы их проблемы. А самое главное — вините помощника комиссара сэра Дэвида Хильера и его решение поставить Изабеллу на вакантное место суперинтенданта. Хильер так прямо не высказался, но Изабелла не была дурой: ей устроили проверку, и всем это было известно.
Она приказала сержанту Нкате отвезти себя на место преступления. Как и местный констебль, Нката не выглядел счастливым. Он явно не ожидал, что его, детектива-сержанта, станут использовать в роли шофера, но оказался достаточно профессионален, чтобы не проявлять свои чувства открыто. У Изабеллы в этом отношении был небольшой выбор: либо взять водителя из числа команды, либо, воспользовавшись справочником «А-Z», попытаться самой отыскать кладбище Абни-Парк. Если ее утвердят в должности, ей понадобятся годы для изучения запутанной паутины улиц и деревень, которые за несколько последних столетий поглотил чудовищно разросшийся Лондон.
— Патологоанатом? — спросила она, после того как представила себя и Нкату и подписала бумагу, свидетельствующую, что она пришла на место преступления. — Фотограф? Криминалист?
— Все там. Ждут, когда ее уложат в мешок. Как и приказано.
Констебль был вежлив. На его плече заквакала рация, и он убрал звук. Изабелла перевела взгляд с констебля на зевак, собравшихся на тротуаре, а потом на здания на другой стороне улицы. Там, как и на любой другой оживленной улице страны, находились вездесущие коммерческие заведения — от «Пицца хат» до газетного киоска. Квартиры владельцев располагались выше этажом, а над одним из заведений — «Польскими деликатесами» — возвышался современный многоквартирный дом. В этих местах придется проводить бесчисленные допросы. Пусть копы из Стоук-Ньюингтона благодарят бога, что за это дело взялась столичная полиция.
Когда их повели по кладбищенскому лабиринту, Изабелла спросила об изрезанных деревьях. Проводить их вызвался волонтер, пенсионер восьмидесяти с чем-то лет. Он объяснил, что на кладбище нет ни землекопов, ни сторожей, но есть комитет, состоящий из таких же, как он, людей, членов этого микрорайона, денег они не получают, но хотят спасти Абни-Парк от наступления природы. «Разумеется, парк никогда уже не станет таким, как был, — объяснил пожилой джентльмен, — но не в этом дело. Никто этого и не хочет. Это место должно стать природным заповедником. Здесь станут водиться птицы, лисы, белки и другая живность. Будут расти цветы и другие растения. Мы хотим сделать дорожки проходимыми, хотим, чтобы это место стало безопасным для людей, желающих провести время на природе. Горожанам хочется таких вещей, вы согласны? Бегство от суматохи, если вы понимаете, что я имею в виду. А что до резьбы на деревьях, так это делает один мальчишка. Мы все его знаем, но никак не можем подловить за этим занятием. Если удастся, ему не поздоровится».
Изабелла в этом усомнилась. Пенсионер был хрупким, как львиный зев, что рос вдоль дорожки.
Ближе к центру кладбища дорожки совсем сузились. В тех местах, где тропы были широкими, они были вымощены, но такими разномастными камнями, что казалось, здесь собраны представители всех геологических периодов. В узких местах тропинки были покрыты разлагающейся листвой, а земля, рыхлая и ароматная, распространяла сильный запах компоста. Наконец появилась башня часовни, и затем само здание — печальная развалина из кирпича, железа и помятой стали. Внутри строение заросло травой, и войти в него было невозможно: вход преграждали железные прутья.
— Там, — сказал пенсионер, хотя они и сами поняли.
Он указал на группу офицеров-криминалистов в белой форме, собравшихся на лужайке, поросшей сухой травой.
Изабелла поблагодарила старика.
— Выясните, кто обнаружил тело, — сказала она Нкате. — Мне потребуется отчет.
Нката бросил взгляд в сторону часовни. Изабелла знала, что ему хочется увидеть место преступления, и ожидала, что он запротестует, станет спорить. Он не сделал ни того ни другого. Сказал: «Хорошо» — и пошел. Ей понравилась такая реакция.
Изабелла приблизилась к маленькой пристройке, состыкованной одной своей стороной с часовней. Рядом, возле сложенной каталки, дожидался мешок для трупа. Каталку с телом придется нести до самых ворот, потому что катить ее по неровным дорожкам кладбища невозможно.
Криминалисты тем временем занимались своей работой: измеряли, отмечали, фотографировали следы, как будто от этого будет польза, — казалось, что их здесь десятки. К телу можно было приблизиться лишь по узкому дощатому настилу, Изабелла надела латексные перчатки и пошла по доскам.
Из здания вышла женщина средних лет, судебно-медицинский эксперт. Зубы, кожа и надсадный кашель свидетельствовали о том, что она заядлая курильщица. Изабелла представилась.
— Что это за место? — спросила она, кивнув на пристройку.
— Понятия не имею, — ответила женщина. Своего имени она не назвала, да Изабелле это было и ни к чему. — Там нет двери, ведущей в часовню, значит, это не ризница. Может, сарай садовника?
Женщина пожала плечами, словно хотела сказать: «Разве это имеет значение?»
И то правда. Значение имел труп. Молодая женщина. Она полусидела-полулежала в маленькой пристройке. Судя по положению тела, в момент нападения она попятилась назад и потом соскользнула по стене вниз. Стена эта немало пострадала от непогоды, а прямо над телом обнаружилось изображение Всевидящего ока — глаз внутри треугольника — и надпись «Бог пользуется беспроводной связью». Пол был каменным, замусоренным. Рядом с покойницей валялись пакеты из-под чипсов, обертки от сэндвичей и шоколадных батончиков и пустые банки из-под кока-колы. Лежал там и порнографический журнал, свежий, несмятый, относительно недавнего происхождения по сравнению с остальным мусором. Он был раскрыт на фотографии женщины с надутыми, красными от помады губами, одетой только в кожаные лакированные сапоги и цилиндр.
«Не хотелось бы встретить свою смерть в столь унизительном месте», — подумала Изабелла. Она присела, чтобы взглянуть на жертву. В животе у нее все перевернулось из-за запаха, исходящего от тела. Это был запах мяса, гниющего на жаре, густой, как желтый туман. В ноздрях и во рту трупа ползали новорожденные личинки, а лицо и шея там, где их можно было разглядеть, сделались зеленовато-красными.
Голова молодой женщины упала на грудь, по ней растеклось большое количество свернувшейся крови. Мухи здесь поработали как следует, их жужжание было подобно реву проводов высокого напряжения в замкнутом пространстве. Когда Изабелла осторожно подняла голову молодой женщины и обнажила шею, над безобразной раной поднялась туча мух. Рана оказалась зазубренной и рваной, видимо, убийца был неуклюж.
— Сонная артерия, — сказала женщина-патологоанатом и показала на опухшие руки жертвы. — Похоже, она пыталась остановить кровотечение, но у нее ничего не получилось. Она быстро истекла кровью.
— Орудие убийства?
— Ничего не найдено. Пока не положим ее на стол и как следует не осмотрим, сказать ничего нельзя. Что-то острое. Но не нож. Для ножа слишком грубая рана.
— Сколько времени прошло с момента смерти?
— Трудно сказать из-за жары. Синюшность есть, и трупное окоченение прошло. Возможно, двадцать четыре часа.
— Мы знаем, кто она?
— Документов при ней не обнаружено. Сумки тоже нет. Ничего для освидетельствования. Но глаза… Они могут помочь.
— Глаза? Почему? Что с ними не так?
— Посмотрите сами, — сказала патолог. — Они, конечно, закатились, но еще можно разглядеть радужку. Очень интересно. Такие глаза не часто встречаешь.
По свидетельству Алана Дрессера, впоследствии подтвержденному сотрудниками «Макдоналдса», в тот день в закусочной было необычно много народу. Возможно, родители детей тоже воспользовались улучшением погоды и с утра вышли из дома, но как бы там ни было, большинство решили в пользу «Макдоналдса» в одно и то же время. Дрессеру нужно было заняться капризным малышом, успокоить его, покормить, а потом пойти с ним домой и уложить спать. Он усадил мальчика за один из трех еще не занятых столов — столик был вторым от двери — и пошел сделать заказ. Задним умом следовало бы наказать Дрессера за то, что он на тридцать секунд оставил сына без присмотра, но в этот момент в «Макдоналдсе» сидели по меньшей мере десять матерей, а при них — двадцать два маленьких ребенка. В таком публичном месте, в разгар дня разве мог он предположить приближение невероятной опасности? И в самом деле, если кто-то думает об опасности в таком месте, то может вообразить разве что педофила, рыскающего поблизости в ожидании удобного момента, но никак не троих мальчишек младше двенадцати лет. Никто из присутствующих не выглядел хоть сколько-нибудь опасно. Дрессер был среди них единственным взрослым мужчиной.
Записи с камер видеонаблюдения показывают, что трое мальчиков, опознанных позднее как Майкл Спарго, Йен Баркер и Регги Арнольд, подошли к «Макдоналдсу» в 12.51. В «Барьерах» к тому моменту они пробыли более двух часов. Мальчики, несомненно, проголодались, и, хотя могли утолить голод чипсами, украденными в закусочной мистера Гапты, они задумали стащить еду у зазевавшегося посетителя «Макдоналдса» и сбежать. В этом отношении показания Майкла и Йена сходятся, в то время как Регги Арнольд вообще отказывается говорить о «Макдоналдсе». Вероятно, причиной тому записи с камер видеонаблюдения: на них запечатлено — и неважно, кто из детей выдвинул идею похищения Джона Дрессера, — что, когда мальчики направились к выходу из «Барьеров», именно Регги Арнольд держал ребенка за руку.
Внешне Джон Дрессер представлял собой разительный контраст Йену, Майклу и Регги. В момент похищения ребенок был одет в новый небесно-голубой зимний комбинезон с желтыми уточками на груди. Его светлые длинные волосы (не мешало бы подстричь) были только что вымыты и обрамляли личико наподобие локонов херувима, что вызывало ассоциацию с ренессансными путти. На ногах у ребенка были белые спортивные туфли, в руке — любимая игрушка, маленькая черно-коричневая собачка с висячими ушами и розовым, частично оторванным языком; эта мягкая игрушка позднее будет найдена на дороге, по которой мальчики увели Джона из «Макдоналдса».
Операция, очевидно, прошла без труда. Понадобилось всего несколько минут, и пленка из камеры видеонаблюдения, запечатлевшая похищение Джона, продемонстрировала это холодящее душу преступление. Наружная камера показывает, как трое мальчиков входят в «Макдоналдс» (в самом заведении камеры наблюдения не имелось). Менее чем через минуту мальчики выходят. Первым появляется Регги Арнольд, он держит Джона Дрессера за руку. Через пять секунд выходят Йен Баркер и Майкл Спарго. Майкл ест что-то из коробки конической формы, скорее всего картофель фри из «Макдоналдса».
Один из безжалостных вопросов, заданных после происшествия, был таков: как случилось, что Алан Дрессер не заметил похищения сына? На это имеются два объяснения. Одно из них — шум в тесном помещении, должно быть перекрывший любые звуки, какие мог бы издать Джон Дрессер, когда мальчики его забирали. Другое объяснение — звонок из офиса на мобильный телефон Дрессера в тот момент, когда он подошел к стойке сделать заказ. Злосчастный звонок отвлек его, и он стоял спиной к сыну дольше, чем следовало. Чтобы сосредоточиться в шумном зале, Дрессер наклонил голову и оставался в такой позе, пока слушал и отвечал звонившему ему человеку. К тому моменту как он закончил переговоры, заплатил за еду и вернулся с подносом к столу, Джона уже не было. Возможно, его не было уже пять минут. Этого времени более чем достаточно для того, чтобы вообще увести ребенка из «Барьеров».
Дрессер не сразу подумал о том, что Джона похитили. И в самом деле, похищение было последним, что он мог вообразить. Алан подумал, что мальчик, раскапризничавшийся еще в магазине Стэнли Уоллингфорда, слез со стула и куда-то пошел, привлеченный чем-то внутри закусочной или снаружи, но уж точно поблизости. Шли жизненно важные минуты, но Дрессер этого не понимал. Он огляделся по сторонам и вполне логично начал спрашивать взрослых посетителей, не видели ли они Джона.
Возникает вопрос: как это возможно? Середина дня. Публичное место. Присутствие других людей, детей и взрослых. Тем не менее трое мальчиков умудрились подойти к ребенку, взять его за руку и выйти с ним так, что никто не заметил. Как такое могло случиться? Почему это случилось?
Причина, по которой никто этого не заметил, полагаю, коренилась в возрасте преступников. То, что они сами были детьми, делало их как бы невидимыми, а то, что они совершили, выходило за представления людей, находившихся в «Макдоналдсе». Люди просто не ожидали зла, явившегося в это тесное помещение. У людей сложились предвзятые представления о похитителях ребенка, и в этих воображаемых картинках не было места для преступников-школьников.
Когда стало ясно, что в «Макдоналдсе» Джона нет и никто его не видел, Дрессер расширил зону поисков. Только после того как он проверил четыре ближайших магазина, ему пришло в голову обратиться в службу охраны, и по местному радио было сделано объявление о том, что потерялся маленький мальчик в ярко-голубом комбинезоне. В течение следующего часа Дрессер продолжал искать сына, ему помогали менеджер торговой зоны и начальник охраны. Никто из них не догадался посмотреть записи с камер видеонаблюдения, потому что никому не хотелось думать о немыслимом.
Барбаре Хейверс пришлось показать констеблю удостоверение в доказательство того, что она коп.
— Эй! Кладбище закрыто, мадам, — гаркнул он, когда она подъехала к главному входу и с трудом нашла место для своего потрепанного «мини» рядом с ремонтирующимся зданием на Стоук-Ньюингтон-Черч-стрит.
Барбара отнесла это на счет своего наряда. Они с Хадией все-таки купили «основу женского гардероба», юбку в форме трапеции, — должно быть, в этом дело. Вернув Хадию в руки миссис Силвер, Барбара торопливо надела юбку, увидела, что она на несколько дюймов длиннее, чем следует, но решила ее не снимать. В остальном она оставила прежнюю одежду, хотя и нацепила бусы, купленные в «Аксессуарах».
— Лондонская полиция, — сказала она констеблю.
Тот раскрыл рот, напряг мозга, сумел сказать лишь: «Туда» — и выдал ей подписанный пропуск на планшете с зажимом.
«Чертовски любезно», — подумала Барбара, убрала удостоверение в сумку, достала пачку сигарет и закурила. Она хотела вежливо попросить дать ей побольше информации относительно точного расположения места преступления, но в этот момент из-под платанов за кладбищенской оградой появилась медленная процессия. Состояла она из бригады «скорой помощи», патологоанатома с профессиональным чемоданчиком в руке и констебля в форме. Бригада тащила каталку с трупом в мешке как носилки. Процессия остановилась, люди опустили каталку на землю, выставили колеса и покатили ее к воротам.
Барбара встретила их снаружи.
— Где суперинтендант Ардери? — спросила она, и женщина-патологоанатом неопределенно кивнула в северном направлении.
— Там по всей дороге полицейские, — дала она скупую подсказку, но потом сочла нужным добавить: — Вы сами их увидите. Ищут отпечатки пальцев.
Видимо, это был намек, что народу на кладбище хватает и кто-нибудь подскажет Барбаре дорогу, если ей это понадобится.
Ей этого не понадобилось, хотя Барбара сама удивилась, что в таком лабиринте смогла отыскать место преступления. Через несколько минут показался шпиль часовни, и вскоре она увидела Изабеллу Ардери рядом с полицейским фотографом. Они склонились над экраном его цифровой камеры. Не дойдя до них, Барбара услышала, как ее окликнули, и обнаружила на соседней дорожке, возле поросшей мхом каменной скамьи, Уинстона Нкату, который в этот момент как раз захлопнул записную книжку в кожаном переплете. Барбара знала, что в ней безумно элегантным почерком написаны какие-то замечания.
— Ну, что здесь? — спросила она.
Нката начал вводить ее в курс дела, но его прервал голос Изабеллы Ардери: «Сержант Хейверс!» — в котором не прозвучало ни приветствия, ни удовольствия, а ведь это по ее приказу Барбара так быстро примчалась на кладбище. Нката и Барбара обернулись и посмотрели на приближающегося суперинтенданта. Ардери шествовала, а не шла. Лицо у нее было каменным.
— Вы что, хотите быть смешной? — спросила она.
Барбара не поняла, в чем дело.
— Э-э? — сказала она и взглянула на Нкату.
Тот выглядел столь же озадаченным.
— Таково ваше представление о профессионале?
Барбара оглядела себя: красные высокие кроссовки, синяя юбка на добрые пять дюймов ниже колен, футболка с надписью «Говори с кулаком, если лицо тебя не слушает» и бусы с филигранной подвеской. Она сообразила, что Ардери, должно быть, восприняла ее прикид как «я тебе покажу».
— Извините, шеф, это все, что я раздобыла.
Нката поднес руку ко рту, и Барбара догадалась, что оболтус пытается спрятать улыбку.
— В самом деле, чистая правда, — поспешно добавила она. — Вы сказали, чтобы я ехала сюда, вот я и примчалась. У меня не было времени…
— Довольно! — Ардери быстро оглядела Барбару и прищурилась. — Снимите бусы. Поверьте, общее впечатление они не исправляют.
Барбара послушалась. Нката отвернулся, его плечи слегка вздрагивали, потом он закашлялся. Ардери накинулась на него:
— Что у вас есть?
Он повернулся к суперинтенданту.
— Молодые люди, те, что обнаружили тело, уже ушли. Местные отвели их в отделение для дачи показаний, но мне удалось поговорить с ними. Это парень и девушка. — Он прочитал то, что ему удалось узнать. — Они видели, как с места преступления выбежал парень, его приметы — огромная задница и приспущенные брюки. Свидетель сказал, что поможет составить его фоторобот. Это все, что они сумели сообщить. По всей видимости, они направлялись в пристройку для занятий сексом и не заметили бы даже распятия, если бы оно вдруг предстало перед ними.
— Нам понадобятся показания, которые они дадут местной полиции, — сказала Ардери.
Она сообщила Барбаре подробности преступления и позвала фотографа. Тот еще раз показал цифровые снимки. Пока Нката и Барбара их рассматривали, Ардери сказала:
— Ранение сонной артерии. Тот, кто это сделал, был весь залит кровью.
— Если только он не подкрался к ней со спины, — возразила Барбара. — Стоя сзади, он мог схватить ее за голову, потянуть назад и воткнуть орудие. Тогда кровь запачкала бы руки и совсем немного — тело. Вы согласны?
— Возможно, — сказала Ардери. — Но там, где это произошло, застать человека врасплох нельзя.
Барбара посмотрела на здание, возле которого они стояли.
— Что, если жертву застали врасплох в другом месте, а потом втащили туда?
— Остался бы след от перетаскивания.
— Мы знаем, кто она такая? — спросила Барбара, закончив с фотографиями.
— Удостоверения личности при ней нет. Сейчас мы осматриваем территорию, и если не найдем орудия преступления, которое сможет подсказать нам, кто она такая, то разделим местность на квадраты и будем последовательно их прочесывать. Возьмите это под свою ответственность. Координируйте работу с местной полицией. Опрос жителей тоже на вас. Начните с домов, граничащих с кладбищем. Займитесь этим. Встретимся в Скотленд-Ярде.
Барбара кивнула.
— Мне подождать, пока составят фоторобот, шеф? — спросил Нката.
— Это тоже на вас, — сказала Ардери Барбаре. — Проследите, чтобы показания были пересланы на Виктория-стрит. Выжмите из них все, что можно.
— Я могу… — начал Нката.
— Вы по-прежнему будете меня возить, — оборвала его Ардери.
Она оглядела поляну. Констебли вели поиск, двигаясь расширяющимися кругами от часовни, и так до тех нор, пока не найдут — если, конечно, найдут — орудие убийства, сумку или другой предмет, который можно будет назвать уликой. Ночной кошмар, а не место преступления. Здесь можно найти либо слишком много, либо вообще ничего.
Нката молчал. Барбара заметила, что на щеках у него появились желваки. Наконец он сказал:
— Со всем уважением, шеф, но, может, лучше вас будет возить констебль? Или кто-нибудь из специального отдела?
— Если бы я хотела, чтобы меня возил констебль или человек из специального отдела, то давно бы это устроила. У вас что, претензии к назначению, сержант?
— Думаю, меня лучше использовать…
— Так, как использую вас я, — перебила его Ардери. — Мы прояснили ситуацию?
Он немного помолчал, а потом вежливо сказал:
— Да, шеф.
Белла Макхаггис совершенно взмокла от пота, но в хорошем смысле. У нее только что закончилось занятие горячей йогой (впрочем, при такой погоде любая йога могла превратиться в горячую), и она чувствовала себя добродетельной и умиротворенной. За это ей нужно благодарить мистера Макхаггиса. Если бы этот несчастный не умер на унитазе, держась за пенис и уставившись на фотографию грудастой девицы в расстеленном на полу журнале, то она до сих пор оставалась бы в той форме, в какой пребывала в то утро, когда нашла его ушедшим в иной мир. Зрелище бедного Макхаггиса стало для нее призывом к действию. До его смерти Белла не могла без одышки подняться даже на один лестничный марш, а сейчас ей удавалось и больше. Она гордилась гибкостью своего тела. Теперь она могла согнуться и достать ладонями до пола. Могла задрать ногу на каминную полку. Неплохо для пташки шестидесяти пяти лет от роду.
Белла шла домой по Патни-Хай-стрит. На ней все еще был костюм для занятий йогой, а под мышкой она держала скатанный коврик. Белла думала о червях, о компостных червях, живших в ее заднем саду. Эти удивительные маленькие создания — храни их Господь — ели буквально все, что ни дашь, но за ними требовался уход. Им не нравились экстремальные условия: слишком жаркая или слишком холодная погода, — и они отправлялись в большую компостную кучу на небесах. Поэтому она размышляла о том, как же все-таки жара влияет на окружающую среду, и вдруг возле местной табачной лавки в поле ее зрения попал выносной стенд с рекламой свежего номера газеты «Ивнинг стандард».
Она часто замечала, что людям достаточно увидеть три-четыре слова, сообщающие о неком драматическом событии, и они тут же заходят в магазин и покупают газету. Обычно Белла такую рекламу игнорировала: в Лондоне слишком много газет, как большого формата, так и таблоидов, и, несмотря на последующую переработку, газеты пожирают слишком много лесов, а потому газетчики ничего не получат от Беллы. Однако эта реклама заставила ее замедлить шаг: «Мертвая женщина в Абни-Парке».
Белла понятия не имела, где находится Абни-Парк, однако остановилась посреди тротуара, мешая прохожим, и спросила себя: возможно ли это? Ей не хотелось думать, что это возможно. Она отвергала саму мысль об этом. Но поскольку такая возможность все же существовала, Белла вошла в лавку и купила газету, сказав себе, что если в статье не окажется ничего интересного, то можно, по крайней мере, разорвать газету и скормить ее червям.
Она не стала читать сразу. Не желая принадлежать к категории людей, которых можно рекламой соблазнить на покупку таблоида, она приобрела также мятные пастилки и жвачку «Ригли сперминт». От предложенного ей пластикового мешка отказалась — надо вовремя остановиться, Белла не станет принимать участие в дальнейшем загрязнении и уничтожении планеты путем покупки пластиковых мешков, вон их сколько валяется на улице, — и пошла дальше.
Оксфорд-роуд находилась неподалеку от табачной лавки. Это была узкая улица, расположенная под прямым углом к Патни-Бридж-роуд и к реке. Дорога от школы йоги до дома занимала менее четверти часа пешком, так что Белла вскоре вошла в калитку и по пути обогнула восемь пластиковых контейнеров для сортировки мусора, которые стояли в ее маленьком палисаднике.
Войдя в дом, она прошла на кухню и заварила себе чашку зеленого чая. Белла ежедневно выпивала две такие чашки. Этот чай она ненавидела — ей казалось, что такой должна быть на вкус лошадиная моча, — однако о ценности этого напитка много писали, поэтому Белла, как обычно, заткнула нос и выпила залпом страшную гадость. Только после этого она развернула на столе газету и посмотрела на первую страницу.
Фотография ни о чем не говорила. На ней был запечатлен полицейский, охраняющий вход в парк. В эту фотографию был вставлен второй снимок, сделанный с воздуха: поляна посреди лесного массива, в центре поляны какая-то церковь, а вокруг нее ползающие по земле полицейские-криминалисты в белой форме.
Белла прочитала текст, сопровождавший фотографии, нашла слова, описывающие жертву преступления: молодая женщина, убита, очевидно зарезана, хорошо одетая, документов не обнаружено…
Она перескочила на третью страницу и увидела там фоторобот, а под ним подпись: «Этот человек объявлен в розыск». Фотороботы, подумала она, никогда не бывают похожи на человека, которого предположительно изображают, а этот конкретный выглядел таким универсальным, что на основании его полиция могла бы схватить на улице любого подростка: темные волосы, падающие на глаза, круглое лицо, одет, несмотря на жару, в куртку с капюшоном — ладно хоть капюшон опущен, а не поднят… И фоторобот, и словесный портрет совершенно бесполезны. На Патни-Хайстрит она только что заметила с десяток таких мальчишек.
В статье было написано, что этого парня видели покидающим место преступления на кладбище Абни-Парк. Прочитав это, Белла пошла в столовую и сняла с полки старый справочник «А-Z». Нашла это место в Стоук-Ньюингтоне, и тот факт, что Стоук-Ньюингтон находится на расстоянии многих миль от Патни, привел ее в замешательство. Из этого состояния ее вывел стук входной двери и шаги, движущиеся по коридору в ее направлении.
— Фрейзер, милый, это ты? — спросила она, но не стала дожидаться ответа.
Она твердо знала время ухода и прихода своих жильцов. В этот час с работы возвращался Фрейзер Чаплин. Он должен был освежиться, переодеться и отправиться на вечернюю смену. Белла восхищалась этим молодым человеком и тем, что у него две работы. Она любила сдавать комнаты трудолюбивым людям.
— У тебя есть минутка?
Жилец остановился на пороге, и Белла подняла глаза от справочника. Фрейзер вскинул бровь, черную, как и его густые кудрявые волосы; это делало его похожим на испанца времен мавров, хотя на самом деле парень был ирландцем.
— Ну и жарища. Все дети Бейсуотера на катке, миссис Макэйч.[17]
— Еще бы, — сказала Белла. — Взгляни на это, милый.
Она отвела его в кухню и показала газету. Он прочитал статью и взглянул на нее.
— И что? — Вид у него был озадаченный.
— Что ты хочешь сказать своим «И что?». Молодая женщина, хорошо одетая, мертва…
До него вдруг дошло, и выражение его лица изменилось.
— О нет! Я так не думаю. — Голос его звучал не слишком уверенно. — Да быть этого не может, миссис Макэйч.
— Почему нет?
— С какой бы стати ее занесло в Стоук-Ньюингтон? Да еще и на кладбище, господи помилуй! — Он еще раз взглянул на фотографии, посмотрел и на фоторобот. Медленно покачал головой. — Нет. Нет! Честно. Скорее всего, уехала куда-нибудь отдохнуть от жары. На море или куда-то еще. Кто станет винить ее за это?
— Она бы сказала. Она не захотела бы, чтобы за нее волновались. Думаю, ты это понимаешь.
Фрейзер оторвал взгляд от газетных фотографий, в его глазах появилась тревога, и этот факт Белла отметила с удовлетворением. Мало в жизни было вещей, которые она ненавидела больше, чем тупиц, и она поставила Фрейзеру высокую отметку за способность быстро схватывать.
— Я это правило не нарушал. Может, в коллекции я и не самая блестящая монета, но я не…
— Знаю, милый, — быстро сказала Белла.
Бог свидетель, в душе он хороший мальчик. Возможно, он легко поддается чужому влиянию. Особенно когда дело касается женщин. Но в главном он хорош.
— Я знаю, знаю. Но иногда юные женщины — чистые барракуды. Ты и сам в этом убедился.
— Но не в этот раз. И не эта молодая женщина.
— Вы ведь были с ней друзьями?
— Так же, как и с Паоло. И с вами.
— Принято, — сказала Белла, хотя на душе у нее стало чуть теплее оттого, что он посчитал ее своим другом. — Но если человек с кем-то дружит, он лучше знает, что творится у того внутри. Тебе не кажется, что в последнее время она выглядела как-то иначе? Словно что-то было у нее на сердце?
Фрейзер потер рукой подбородок и задумался. Белла услышала скрип щетины. Ему надо побриться перед работой.
— У меня нет таланта читать чужие мысли, — ответил он наконец. — Вот вы — другое дело. — Он снова замолчал.
Белле и это понравилось. В отличие от других молодых людей он не выскакивал с глупыми, ни на чем не основанными предположениями. Он думал и не боялся повременить.
— Если это действительно она — а я вовсе не уверен, потому что все это кажется бессмыслицей, — возможно, она поехала туда подумать. Ей понадобилось спокойное место, а что может быть спокойнее кладбища?
— Подумать? — переспросила Белла. — Тащиться в такую даль, в Стоук-Ньюингтон, чтобы подумать? Думать она может где угодно. В саду. В спальне. Возле реки она тоже может думать.
— Ну ладно. Тогда что? — спросил Фрейзер. — Если считать, что это она. Зачем бы ей понадобилось туда ехать?
— В последнее время она была скрытной. Не такой, как всегда. Если это она, то поехала она туда по недоброй причине.
— Какой, например?
— Например, встретиться с кем-то. С человеком, который ее убил.
— Это полный бред.
— Возможно, но я позвоню.
— Кому?
— Копам, милый. Они просят дать информацию, а она у нас есть. У тебя и у меня.
— Да что это за информация?! То, что жиличка две ночи не являлась домой? В городе это на каждом шагу.
— Может, и так. Но у нашей жилички разные глаза — карий и зеленый. Сомневаюсь, что и у других пропавших людей можно найти такую особенность.
— Но если это она и если она мертва…
Фрейзер замолчал, и Белла подняла взгляд от газеты. В его голосе определенно было что-то такое, что усилило подозрения Беллы. Но тревога развеялась, когда он продолжил:
— Она — чудесная девушка, миссис Макэйч. Такая открытая и дружелюбная. Не похоже, чтобы у нее имелись какие-то секреты. Так что если это она, вопрос не в том, зачем она туда поехала, а кому на Божьей земле понадобилось ее убить?
— Какому-нибудь сумасшедшему, милый, — ответила Белла. — Мы с тобой знаем, что Лондон кишит ими.
Он слышал под собой обычный шум: акустическая и электрическая гитары, обе играли плохо. Акустическую гитару еще можно было стерпеть: запинающиеся аккорды, по крайней мере, не были усилены. Что же до электрической гитары, то ему казалось, что чем хуже исполнитель, тем громче он играет. Словно бы наслаждается своим неумением. А может, учителю нравится давать ученику полную волю при максимальном звуке, словно это урок, никак не связанный с музыкой. Он не мог выяснить, почему это так, однако давно уже оставил попытки понимать людей, среди которых жил.
«Если ты избран, ты это поймешь. Если показал себя таким, каков ты есть. Существует девять чинов, но мы — мы! — высший чин. Уничтожь Божий план, и ты падешь, как и другие. Разве ты желаешь…»
Прогремел совсем уж дикий аккорд. Этот звук, слава богу, разогнал голоса. Ему, как обычно, надо было уйти отсюда на время работы находившегося под ним магазина. Но он два дня не мог выйти. Столько времени потребовалось на то, чтобы уничтожить следы крови.
У него была своя комната, и он воспользовался имевшейся в ней крошечной раковиной в углу комнаты. Раковину можно было увидеть в окно, поэтому следовало соблюдать осторожность. Вряд ли кто-нибудь заметил бы его сквозь тонкие занавески, однако их могло отнести ветром в тот момент, когда он отжимал воду из покрытых вишневыми пятнами рубашки, пиджака и даже брюк. И все же ему хотелось ветра, несмотря на то что ветер был для него опасен. Окно он открыл в первую очередь, потому что в комнате было жарко, нечем дышать, по барабанным перепонкам стучало: «Бесполезно для нас сейчас, пока ты себя не покажешь», и мысль о воздухе заставила его подойти, спотыкаясь, к окну и распахнуть его настежь. Он сделал это ночью, он вынужден был сделать это ночью, а это значило, что он способен на анализ, и «мы не намерены сражаться друг с другом. Мы боремся с сыновьями Тьмы. Разве ты не видишь…»
Он закрыл уши наушниками, включил на полную громкость звук. Периодически проигрывал «Оду к радости» — она занимала в его мозгу столько места, что туда не влезали другие мысли и он не слышал преследующих его голосов. Ему надо было осмотреть себя, прежде чем показываться на улице.
В такой жаре одежда сохла быстро. Это позволило ему намочить ее во второй и в третий раз. Вода из темно-красной постепенно стала бледно-розовой, словно весенние цветы, и хотя без отбеливания или химчистки рубашка не вернет первоначальный цвет, худшие пятна исчезли, а на брюках и пиджаке они стали почти невидимыми. Оставалось все выгладить. У него был утюг, потому что ему важно было нормально выглядеть. Он не хотел, чтобы люди от него шарахались. Он хотел, чтобы они были рядом, чтобы они его слушали, он хотел, чтобы они знали его таким, каким он был на самом деле. Но этого не произойдет, если он будет невыспавшимся, неопрятным и в бедной одежде. Все это не годится. Он
«…другие выборы. Перед тобой один из них. Потребность велика. Потребность ведет к действию, а действие — к славе».
Он искал ее. Славу, только славу. Она нуждалась в нем. Он слышал ее призыв.
Все вышло не так. Она посмотрела на него, и он увидел в ее глазах осознание. Он знал, что это удивление, она и должна была удивиться, но одновременно это означало и приветствие. Он пошел вперед, зная, что нужно сделать. В этот момент не было голосов, не было хора звуков, он ничего не слышал, даже музыки из наушников.
И он потерпел неудачу. Кровь повсюду — на ней, на нем, на ее руках и горле.
Ему пришлось бежать. Сначала он спрятался, обтер себя упавшими листьями, пытаясь убрать кровь. Снял рубашку и скатал ее. Вывернул наизнанку пиджак. Брюки были запачканы, но они были черными, а черный цвет скрывал пролившуюся на них алую кровь. Ему надо было добраться до дома, то есть сесть в автобус, да еще и не один, а он не знал, где выйти, чтобы пересесть. На это уйдет несколько часов, его увидят, на него станут смотреть, начнут шептаться, но это неважно, потому что…
«…еще один знак, и ты его прочитаешь. Вокруг тебя знаки, но ты предпочитаешь защищать, хотя должен сражаться…»
…ему нужно добраться до дома и очистить себя, чтобы сделать то, к чему он предназначен.
Никто, сказал он себе, не догадается сложить одно с другим. Каких только людей не встретишь в лондонских автобусах, на них никто и внимания не обращает, а если даже обратят внимание и вспомнят, что они видели, это неважно. Вообще ничего не важно. Он потерпел неудачу, и ему с этим жить.
Изабелла Ардери не обрадовалась, когда на следующее утро помощник комиссара Хильер явился на собрание ее команды. Это выглядело как проверка, и ей это не понравилось, хотя он и заверил, что пришел просто похвалить ее за то, как она провела накануне пресс-конференцию. Изабелле хотелось сказать, что она не дура. Она отлично понимает, зачем он притащился и встал так важно в углу комнаты, понимает также, что ответственный за расследование — «а это я, сэр» — должен выслушать все, что сотрудник по связям с общественностью посоветует относительно информации, которой можно поделиться с прессой, и, стало быть, поздравлять ее не с чем. Тем не менее на похвалу начальства Изабелла ответила дежурной фразой «благодарю, сэр» и замолчала, с нетерпением предвкушая немедленный уход помощника комиссара. «Держите меня в курсе, исполняющая обязанности суперинтенданта». Это обращение попало в цель, как и планировал Хильер. «Исполняющая обязанности суперинтенданта». Ей не надо было напоминать, что она проходит испытательный срок, однако Хильер при каждой возможности напоминал ей об этом. Изабелла сказала, что пресс-конференция и ее обращение к потенциальным свидетелям, заметившим что-то подозрительное, уже приносит плоды, после чего спросила, не хочет ли помощник комиссара ознакомиться с кратким содержанием телефонных звонков за прошедшие дни. Хильер посмотрел на нее пронизывающим взглядом, словно прощупывая, что стоит за ее вопросом, и только потом отклонил предложение, но Изабелла постаралась сохранить непроницаемое выражение лица. Очевидно, Хильер решил, что она говорит искренне. Сказал, что они еще увидятся, и с этими словами вышел, оставив ее под недружелюбным взглядом инспектора Джона Стюарта, который Изабелла благополучно проигнорировала.
Опрос жильцов в Стоук-Ньюингтоне был в разгаре, кладбищенскую территорию продолжали медленно прочесывать, внимательно выслушивались все телефонные звонки, чертились диаграммы, составлялись карты. Команда был готова извлекать все полезное из того, что говорилось на пресс-конференции, из сообщений в телевизионных новостях и в газетах, из фоторобота, составленного с помощью двух молодых людей, обнаруживших тело. Работа шла, как и следовало, и Изабелла была удовлетворена ее ходом.
Относительно аутопсии у нее, однако, имелись сомнения. Вскрытие она плохо переносила. Вид крови не вызывал у нее состояния, близкого к обмороку, но вскрытое тело и процесс изъятия и взвешивания того, что совсем недавно было живыми органами, действовали на нее неважно. По этой причине сегодня она решила не брать с собой никого на эту процедуру. Она и от ланча отказалась в пользу одной из трех маленьких бутылочек водки, которые с той же целью сунула в сумку.
Морг она нашла без труда. Там ее дожидался патологоанатом из Министерства внутренних дел. Он представился как доктор Уиллефорд, «но зовите меня Блейк, зачем нам с вами формальности?», и спросил, не нужен ли ей стул или табурет, «если расследование покажется вам не по силам». Он произнес это вполне доброжелательно, но Изабелла не поверила его улыбке. Она не сомневалась в том, что о ее реакции на вскрытие будет доложено. Длинные щупальца Хильера протянулись даже сюда. Изабелла поклялась себе держаться стойко и сказала Уиллефорду, что не ожидает никаких трудностей, ей, мол, на вскрытиях ни разу не становилось плохо. Это была чистая ложь, но ему-то откуда знать? Он хихикнул, погладил подбородок и весело сказал: «Хорошо, тогда пойдем». Изабелла подошла к каталке из нержавеющей стали и уставилась на ожидавшее вскрытия тело. С правой стороны шеи у жертвы была кровавая рана, похожая на молнию.
Уиллефорд перечислил первые бросающиеся в глаза детали, обращаясь к микрофону, подвешенному над каталкой. Он сделал это в непринужденной манере, словно собирался повеселить человека, который будет переносить его слова на бумагу.
— Кэти, дорогая, — произнес он в микрофон, — на этот раз у нас особь женского пола. В хорошей физической форме, без тату и без шрамов. Рост пять футов четыре дюйма — не стану переводить в метрическую систему, дорогая. Вес семь и восемьдесят пять сотых стоуна. Сама все переведешь, Кэт? Кстати, как поживает твоя мама? Вы готовы, суперинтендант Ардери? Нет, Кэт, это я не тебе, моя милая. У нас здесь новенькая. Ее зовут Изабелла Ардери, — он подмигнул Изабелле, — и она даже не попросила поставить стул, если он ей понадобится. В общем… — Он принялся исследовать рану на шее. — У нас тут порвана сонная артерия. Очень некрасиво. Ты, моя милая, должна радоваться тому, что не видишь этого. Рана рваная, сейчас измерю… семь дюймов.
От шеи жертвы он перешел к туловищу, поднял одну мертвую руку, потом другую, извинился перед Изабеллой, обходя ее, и сказал Кэти, что суперинтендант до сих пор стоит на своих ногах и цвет лица у нее хороший, но они еще посмотрят, что произойдет, когда он вскроет тело.
— Кэт, на руках жертвы нет ран, свидетельствующих о самозащите. Нет сломанных ногтей, нет и царапин. Обе руки в крови, но я думаю, что это произошло из-за ее попытки остановить кровотечение, после того как было выдернуто орудие убийства.
В такой же манере он говорил еще несколько минут, отмечая все, что видел. Возраст жертвы он определил между двадцатью и тридцатью годами, а затем приготовился к следующей стадии процесса.
Изабелла была готова. Он безусловно ждал, что она упадет в обморок. Так же безусловно Изабелла была намерена не позволить этому случиться. Когда он вскрыл грудную клетку и взял ножницы, чтобы разрезать ребра жертвы, Изабелла подумала, что ей не помешала бы сейчас еще одна порция водки. Самым отвратительным показался ей звук металла, режущего кость, однако все остальное было хотя и не просто, но, по крайней мере, переносимо.
— Милая Кэт, — сказал Уиллефорд, после того как сделал это, — как и всегда, это было приятно. Будь добра, напечатай это и передай отчет суперинтенданту Ардери, дорогая. Кстати, она до сих пор держится на ногах. Она — человек слова. Помнишь инспектора Шаттера[18] — и фамилия-то какая подходящая! — так он упал головой во вскрытый живот жертвы, это было в Беррик-он-Твид. Боже, что за скандал! А «разве мы не живем лишь для того, чтобы давать»… не помню что — «нашим соседям и, в свой черед, смеяться над ними?».[19] Я никак не могу запомнить эту цитату. Адье, дорогая Кэт, до следующего раза.
В этот момент ассистент начал уборку, а Уиллефорд снял халат и бросил его в стоящее в углу ведро, после чего пригласил Изабеллу «зайти ко мне в гости, как сказал паук мухе. У меня тут для вас есть кое-что еще».
«Кое-что» оказалось информацией о том, что в руке жертвы обнаружились два волоса, и Уиллефорд не сомневался, что криминалисты вскоре снимут с ее одежды множество таких волосков.
— Была слишком близко к убийце, если понимаете, о чем я, — подмигнул он.
Изабелла подумала, не означает ли это сексуальное насилие, и спросила напрямик:
— Что это было — половое сношение? Изнасилование? Борьба?
Ничего такого, сказал патологоанатом. Никаких признаков. Она была, если можно так выразиться, активным участником того, что происходило между ней и владельцем волосков. Именно поэтому она оказалась там, где ее нашли, и ничто не указывает на то, что жертву притащили туда помимо ее воли: нет ни синяков, ни кожи под ногтями, ничего подобного.
Изабелла задала патологоанатому несколько вопросов: каково его мнение относительно позы, в которой находилась жертва, когда на нее было совершено нападение? Как насчет времени смерти? Сколько времени она прожила после нападения? С какой стороны был нанесен смертельный удар? Убийца левша или правша?
Уиллефорд порылся в кармане своей ветровки — она висела у него за дверью, и он прихватил ее с собой туда, где они теперь сидели, — и достал питательный батончик. Признался, что таким образом удерживает сахар в крови на нужном уровне. Метаболизм был проклятием его жизни.
Так оно, очевидно, и было. Без халата он был худ, как садовая мотыга. При росте не меньше чем шесть футов шесть дюймов ему надо бы целый день принимать пищу, но при такой работе это было затруднительно.
На ее вопросы Уиллефорд ответил, что, судя по наличию личинок, можно предположить, что до момента обнаружения тела прошло от двадцати четырех до тридцати шести часов, хотя с учетом жары, скорее всего, двадцать четыре часа. В момент нападения женщина стояла, а ее убийца — правша. Токсикология покажет, были ли в крови наркотики или алкоголь, но это займет какое-то время, как и определение ДНК волос, потому что «на них есть фолликулы, чудесно, правда?».
Изабелла спросила, был ли убийца в момент нападения впереди или позади женщины.
Определенно впереди, ответил патологоанатом.
Из этого следует, заключила Изабелла, что жертва знала своего убийцу.
На очередное задание Изабелла отправилась в тот же день, причем одна. Она заранее изучила маршрут и с облегчением поняла, что доехать до Итон-террас совсем несложно. Главным было не напортачить возле вокзала Виктория. Если она будет начеку и не испугается движения, то сможет преодолеть лабиринт улиц и не окажется у реки или, напротив, у Букингемского дворца.
Прежде чем добраться до Итон-террас, Изабелла все-таки один раз ошиблась — повернула налево, а не направо, и поняла это, разглядев номера домов на солидных дверях. Она развернулась, и все стало просто, хотя, приехав на место, она просидела в машине добрые две минуты, прикидывая, какой подход будет наиболее уместным.
Наконец она решила, что правда всегда лучше. Тем не менее, чтобы высказать ее, требовалась помощь, и эта помощь лежала на дне ее сумки. Хорошо, что она захватила с собой сегодня не одну бутылочку.
Изабелла выпила водку. Последний глоток она задержала на языке, пока водка не согрелась. Изабелла проглотила ее и положила в рот пластинку «Джуси фрут». Пройдя по дорожке к дому и к мраморной доске, служившей вместо крыльца, она вынула жвачку, наложила на губы блеск и разгладила лацканы пиджака. Потом позвонила в дверь.
Она знала, что у него есть «человек» — странное слово! — и дверь ей отворил именно этот субъект, молодой, лупоглазый, одетый как теннисист. Необычный костюм для слуги, личного помощника, дворецкого и т. д. у графа под прикрытием. Именно так называла про себя Изабелла инспектора Томаса Линли: граф под прикрытием, — потому что искренне не понимала, отчего человек в таком статусе предпочитает проводить свою жизнь в качестве копа, если только это не своего рода маска, за которой он прячется от людей своего круга. Фотографии людей его круга можно было увидеть на обложках таблоидов, когда те становились героями скандалов, либо на страницах журналов «Хэлло!», «ОК!», «Татлер» и прочих модных изданий. Такие люди позировали перед фотографами с бокалами шампанского в руке, они посещали ночные клубы и оставались там до рассвета, катались на лыжах в Альпах — Французских, Итальянских или Швейцарских, какая разница? — уезжали в Портофино, Санторини или в другие места с экзотическими названиями где-нибудь на Средиземноморском, Ионическом или Эгейском морях. На обычную работу такие люди не ходили, а если это и случалось, то только когда у них возникала потребность в деньгах, но копов среди них точно не было.
— Добрый день, — сказал мужчина в теннисном костюме.
Это был Чарли Дентон. Что ж, Изабелла хорошо подготовилась. Она показала свое удостоверение и представилась.
— Мистер Дентон, я пытаюсь найти инспектора. Возможно, он дома?
Если он и удивился тому, что она его узнала, то не проявил этого.
— По правде говоря… — протянул он и впустил ее в дом.
Он указал на дверь справа, и Изабелла вошла в приемную, выдержанную в приятных зеленых тонах.
— Думаю, он в библиотеке.
Дентон указал Изабелле на простые мягкие кресла возле камина и предложил принести какой-нибудь напиток. Она едва не попросила водку с мартини, но одумалась, вспомнив, что она на службе.
Пока он ходил искать своего… — Изабелла снова затруднилась с определением: хозяина? нанимателя? — она разглядывала комнату. Дом был городской и, скорее всего, принадлежал семье Линли долгое время, потому что декор девятнадцатого века в нем не был уничтожен. На потолке и стенах сохранились декоративные гипсовые украшения и молдинги. Изабелла догадывалась, что для всего этого имеется бесконечное множество архитектурных терминов, однако не знала ни одного из них, хотя вполне способна была ими восхищаться.
Она не стала садиться, а предпочла пройти к окну, выходящему на улицу. У подоконника стоял стол, на нем несколько фотографий в рамках, среди них — свадебный снимок Линли и его жены. Изабелла взяла фотографию и вгляделась. Снимок был спонтанный, неподготовленный — невеста и жених смеялись посреди толпы поздравляющих их гостей.
Она была очень привлекательной. Ее нельзя было назвать красавицей, фарфоровой статуэткой, классическим образцом, куколкой или как там еще любят называть женщину в день ее свадьбы. И английской розой она тоже не была. У нее были темные волосы и темные глаза, овальное лицо и обаятельная улыбка. К тому же она была по-модному стройна. «Но разве они не все такие?» — подумала Изабелла.
— Суперинтендант Ардери?
Изабелла обернулась, держа фотографию в руке. Она предполагала увидеть серое горестное лицо, возможно, смокинг, трубку в руке, тапочки на ногах или что-нибудь в этом роде, нелепо эдвардианское, но у Томаса Линли было загорелое лицо и выгоревшие на солнце волосы, а одет он был в синие джинсы и рубашку поло на трех пуговицах.
Она и позабыла, что у него карие глаза. Сейчас они просто смотрели на нее. Он назвал ее по имени с некоторым удивлением, но что он при этом чувствовал, осталось неясно.
— Я только исполняю обязанности суперинтенданта. Временно. Если точнее, прохожу испытательный срок. Почти как вы.
— А…
Линли вошел в комнату. Он был из тех мужчин, что ведут себя уверенно в любой обстановке. Изабелла подумала, что это благодаря воспитанию.
— Не совсем так, — сказал он, подойдя к ней. — Я на этот пост не претендовал, просто помогал в затруднительном положении. Мне не нужна была эта должность.
— Я об этом слышала, но мне трудно было поверить.
— Почему? Мне неинтересно карабкаться вверх по служебной лестнице.
— Это интересно всем, инспектор.
— Вряд ли, если они не хотят нести ответственность, и уж тем более если они предпочитают столярное дело.
— Столярное дело? Какое столярное дело?
— Такое, в которое можно погрузиться с головой, — слабо улыбнулся Линли.
Он взглянул на ее руки, и Изабелла сообразила, что до сих пор держит его свадебную фотографию. Она поставила ее на стол.
— Ваша жена была красива, Томас. Мне очень жаль, что ее больше нет.
— Спасибо. Мы абсолютно не подходили друг другу, — произнес он с такой искренностью, что потряс Изабеллу, — но это и делало нас настоящей парой. Я ее обожал.
— Такая любовь — редкость, — заметила она.
— Да.
Как и Чарли Дентон, он предложил ей выпить, и Изабелла снова отказалась. Как и Чарли Дентон, он пригласил ее сесть, но на этот раз не к камину. Он указал на два стула, стоящие по обе стороны от шахматного столика, на котором разыгрывалась партия. Линли взглянул на шахматы, нахмурился и через мгновение сделал ход белым конем, заперев при этом черного слона.
— Чарли только делает вид, что сдается, — сказал он. — На самом деле у него в запасе какая-то каверза. Что я могу для вас сделать, суперинтендант? Хотелось бы думать, что это светский визит, однако я уверен, что это не так.
— В Абни-Парке, в Стоук-Ньюингтоне, совершено убийство. На самом деле это не парк, а кладбище.
— Молодая женщина. Да. Я слышал об этом по радио. Значит, расследование ведете вы? А почему не местная полиция?
— Хильер нажал кое на какие пружины. К тому же снова возникли разногласия с дежурно-диспетчерской службой. Впрочем, я думаю, что первое важнее второго. Он хочет посмотреть, как я буду работать по сравнению с вами. И с Джоном Стюартом, если на то пошло.
— Похоже, вы уже раскусили Хильера.
— Это было нетрудно.
— У него много чего на уме, — улыбнулся Линли.
На этот раз улыбка не отразила его чувств. Линли все еще был настороже, да и любой другой на его месте вел бы себя так же. У Изабеллы не было причины прийти к нему. Он знал это и ждал, когда она выложит все начистоту.
— Я хочу, чтобы вы приняли участие в расследовании, Томас.
— Я в отпуске, — ответил он.
— Понимаю. Но я надеюсь убедить вас взять отпуск из вашего отпуска. Хотя бы на несколько недель.
— Вы работаете с той же командой, что и я?
— Да. Стюарт, Хейл, Нката…
— И Барбара Хейверс?
— Да. Ужасная сержант Хейверс тоже с нами. Если не обращать внимания на прискорбное отсутствие вкуса в ее одежде, то мне кажется, что коп она хороший.
— Вы правы.
Он сцепил пальцы и устремил взгляд на шахматную доску. Со стороны казалось, что он соображает, каким будет следующий ход Чарли Дентона, но Изабелла знала: Линли старается понять причину ее просьбы.
— Очевидно, что вы не нуждаетесь в моем присутствии, по крайней мере в качестве следователя.
— Вы считаете, что в убойном отделе достаточно следователей?
И снова эта улыбка.
— Аргумент, лежащий на поверхности, — заметил он. — Хорош для политики столичной полиции. Плох для… — Он запнулся.
— Для отношений с вами? — Изабелла наклонилась к Линли. — Хорошо, я хочу привлечь вас в свою команду, чтобы произносить ваше имя без наступления благоговейной паузы в оперативном штабе, и это главная причина, которая привела меня сюда. К тому же мне хочется завязать со всеми нормальные отношения, потому что я мечтаю получить эту должность.
— Вы довольно откровенны, когда вас припирают к стенке.
— И я всегда буду такой. С вами и со всеми остальными. Прежде, чем меня припрут к стенке.
— Для вас это и хорошо и плохо. Хорошо для команды, которой вы управляете, плохо для ваших отношений с Хильером. Он мягко стелет, да жестко спать. Или вы это уже и сами поняли?
— Мне кажется, что главное для меня — взаимоотношения между мной и командой, а не мои отношения с Дэвидом Хильером. Что до команды, то они хотят вернуть вас. Они хотят вас в качестве суперинтенданта — все, за исключением Джона Стюарта, но вам не следует принимать это…
— Я и не принимаю. — На этот раз улыбка была искренней.
— Вот и хорошо. Отлично. Они хотят вас вернуть, и единственное, что их удовлетворит, — это уверенность в том, что вы не желаете быть тем, кем хотят видеть вас они, и что вы вполне довольны тем, что эту должность занимает кто-то другой.
— То есть вы.
— Я думаю, что мы с вами сработаемся, Томас, и у нас, если уж на то пошло, все получится очень хорошо.
Он внимательно смотрел на нее, и Изабелла подумала: интересно, что он читает на ее лице? Прошло мгновение, но она позволяла ему длиться и длиться, думая при этом, как тихо сейчас в доме и стояла ли здесь такая же тишина, когда жена Линли была жива. У них не было детей, вспомнила она. Они поженились менее чем за год до ее смерти.
— Как ваши мальчики? — спросил он вдруг.
Это был обезоруживающий вопрос, и Линли, скорее всего, задал его намеренно. Откуда он знает, что у нее два сына? Словно услышав ее вопрос, Линли пояснил:
— Вы говорили по мобильнику в тот день, когда мы встретились в Кенте. Ваш бывший муж… вы с ним спорили… и упомянули мальчиков.
— Они сейчас возле Мейдстона, вместе с отцом.
— Вам это вряд ли нравится.
— Не могу сказать, нравится или нет. Просто не видела смысла везти их в Лондон, не будучи уверенной, получу ли я эту работу на постоянной основе.
Голос ее прозвучал суше, чем хотелось, и она постаралась смягчить эффект своих слов.
— Я по ним, конечно же, скучаю. Но летние каникулы им лучше проводить с отцом в деревне, чем со мной в Лондоне. Они там могут бегать на воле. Здесь это исключено.
— А если вас утвердят в этой должности?
Задавая вопросы, он смотрел ей в лицо. Он умел быстро отделить ложь от правды, но в данном случае у Изабеллы просто не было причины говорить неправду.
— Тогда, конечно, они переедут ко мне в Лондон. Но я не люблю загадывать наперед. Мне это никогда не казалось разумным, а в данном случае это и вовсе глупо.
— То есть цыплят по осени считают.
— Вот именно, — подтвердила она. — И это еще одна причина, инспектор…
— Просто Томас.
— Томас, — повторила она. — Хорошо. Выложу вам полную правду. Мне нужно, чтобы вы подключились к этому делу, потому что я хочу повысить свои шансы на получение постоянной работы в лондонской полиции. Если вы станете работать со мной, все успокоятся, прекратятся досужие домыслы, и в то же время мы продемонстрируем форму сотрудничества, которая послужит… — Изабелла задумалась над подходящим словом.
— Как голос в вашу пользу, — подсказал Линли.
— Да. Если станем хорошо работать вместе, так и будет. Как я уже сказала, лгать вам я никогда не стану.
— А я всегда буду играть на вашей стороне? Вы так это видите?
— В настоящий момент — да. Это может измениться. Пусть все идет своим чередом.
Он ничего не ответил, но Изабелла видела, что он обдумывает ее просьбу: сопоставляет ее со своей нынешней жизнью, прикидывает, что может измениться и как отразятся на нем эти перемены. Наконец он сказал:
— Я должен подумать.
— Как долго?
— У вас есть мобильник?
— Конечно.
— Дайте мне номер. Я позвоню вам в конце дня.
Главный вопрос для него состоял в том, что все это значит, а не в том, следует ли соглашаться. Линли пытался оставить работу в полиции, но работа нашла его и, похоже, не собиралась от него отступать, хотел он того или нет.
Как только Изабелла Ардери его покинула, Линли подошел к окну и посмотрел на идущую к машине женщину. Ардери была высока, не менее шести футов. — Линли и сам был ростом шесть футов и два дюйма, и глаза у них с Изабеллой были на одном уровне, — и все в ней кричало о профессионализме, от строгого костюма до начищенных туфель и гладких, заправленных за уши волос янтарного цвета. На ней были золотые сережки-пуговки и колье с золотой подвеской такой же формы, но этими украшениями она и ограничилась. Часы она носила, но обходилась без колец, руки ухоженные, с мягкой на вид кожей и свежим маникюром на коротких ногтях. В ней чувствовалась смесь мужских и женских черт, но ведь это и понятно. Чтобы добиться успеха в этом мире, ей нужно заставлять себя поступать как мужчина, оставаясь при этом в душе женщиной. Нелегко ей, должно быть, приходится.
Возле машины она открыла сумку и уронила ключи. Подняла их и отперла машину. Поискала что-то в сумке, но не нашла, швырнула сумку в машину, быстро завела двигатель и укатила.
Линли постоял еще немного, глядя в окно. Он давно этого не делал, потому что на этой улице умерла Хелен и он боялся, что воображение вернет его к тому дню. Но сейчас, глядя в окно, Линли видел улицу, обычную улицу, как и многие другие в Белгрейвии. Солидные белые дома, блестящие на солнце чугунные решетки, обвитые виноградом, сладко пахнущий жасмин в подоконных ящиках.
Линли отвернулся от этого зрелища. Он пошел к лестнице и поднялся наверх, однако в библиотеку, где до прихода Ардери читал «Файненшл таймс», не вернулся. Вместо этого направился в спальню рядом с комнатой, которую делил с женой, и впервые с февраля отворил дверь и вошел внутрь.
Комната была еще не вполне закончена. Надо было собрать кровать, они успели лишь выгрузить ее из ящика. Возле деревянных панелей стояло шесть рулонов обоев, панели один раз были покрашены, но им явно требовался еще слой краски. Новый потолочный светильник так и остался в коробке, под одним из окон стоял пеленальный столик без матрасика. Стеганый матрасик, свернутый в рулон, лежал в фирменной сумке из магазина Питера Джонса, среди других сумок, в которых были подушки, пеленки, молокоотсос, бутылочки… Удивительно, как много добра требуется младенцу, весящему при рождении всего семь фунтов, а то и меньше.
В комнате было душно и жарко, и Линли отворил окна. Ветра на улице почти не было, и температура вряд ли понизится. Странно, почему они не подумали об этом, когда выбрали эту комнату для детской их сына. Конечно, тогда был конец осени, дело шло к зиме, и о жаре как-то не думалось. Тогда их занимала только сама беременность, а не ее результат. Возможно, многие семейные пары ведут себя подобным образом. Проходят через все трудные моменты беременности, через роды и становятся родителями. Человек не может думать как родитель, пока у него не появится ребенок.
— Милорд…
Линли обернулся. На пороге стоял Чарли Дентон. Он знал, что Линли не любит, когда к нему обращаются по титулу, но они так и не договорились, какое слово Дентон должен использовать, чтобы привлечь внимание Линли, поэтому обращение произносилось невнятно или сопровождалось кашлем.
— Да? В чем дело, Чарли? Вы уходите?
— Я уже вернулся, — покачал головой Дентон.
— И?
— В таких вещах никогда не знаешь. Я думал, что этому поможет манера одеваться, но директор не произнес никаких одобрительных слов.
— Вот как? Черт!
— Гм. Я слышал, как кто-то сказал: «У него есть фактура», и точка. Так все и осталось в подвешенном состоянии.
— Как всегда, — прокомментировал Линли. — Сколько времени ждать?
— Звонка? Недолго. Рекламщики, сами знаете. Они придирчивы, но не настолько.
Голос его звучал смиренно. Таковы законы мира, подумал Линли. Таков микрокосм самой жизни. Желание и компромисс. Человек хватается за шанс, но вместо успеха его ждут отпор и разочарование. Однако если ничего не предпринимать, не идти на риск, не стараться совершить прыжок, успеха не будет.
— Ну а пока, в ожидании приглашения на роль Гамлета…
— Сэр? — откликнулся Дентон.
— Нам надо разобраться с этой комнатой. Если вы приготовите кувшин «Пиммса»[20] и принесете его сюда, к вечеру мы решим этот вопрос.
В конце концов Мередит отыскала Гордона Джосси во Фритеме. Она думала, что он до сих пор работает на здании в саду Болдер, там, где его повстречала Джина Диккенс, но, когда она туда приехала, по состоянию крыши стало ясно, что Джосси давно перешел на другое место работы. Крыша была уже отделана, и подпись Гордона была на месте: на коньке элегантный петух из соломы распустил хвост на несколько футов ниже крыши, защищая уязвимый угол.
Мередит разочарованно пробормотала бранное слово — тихо, чтобы не услышала Кэмми, — и обратилась к дочери:
— Давай прогуляемся на пруд. Там утки плавают, и мы с тобой походим по красивому зеленому мостику.
Пруд с утками и мост отнял у них час, но оказалось, что все к лучшему. Они зашли в закусочную, Мередит купила Кэмми рогалик, а себе — бутылку воды и заодно узнала, где можно найти Гордона Джосси, так что ей и звонить не понадобилось, и это хорошо: пусть ее визит застанет Гордона врасплох.
Он работал на крыше паба возле пруда Айворт. Мередит узнала это от девицы за кассой. Информация у нее была точная, поскольку кассирша положила глаз на помощника Гордона, когда те работали в саду Болдер. Девице удалось проложить дорожку к предмету своего обожания вопреки — а может, и благодаря — ногам иксообразной формы. Она сказала, что Мередит найдет кровельщиков возле пруда. Потом прищурилась и спросила, кого из двоих мужчин разыскивает Мередит. Мередит так и подмывало сказать, чтобы девушка не беспокоилась: мужчины в любом состоянии и любого возраста совершенно ее не интересуют. Однако она сдержалась и объяснила, что пытается разыскать Гордона Джосси, тогда девушка успокоилась и услужливо разъяснила, как ей добраться до пруда Айворт, находящегося к востоку от Фритема. Вообще-то, прибавила она, паб ближе к Фритему, чем к пруду.
Идея посетить еще один пруд с утками вдохновила Кэмми, она оторвалась от лужаек и цветов Болдера и уселась в машину — не самое свое любимое место, потому что сиденье ограничивало ее свободу; к тому же в машине не было кондиционера, и свое неудовольствие этим девочка давно высказывала матери. Мередит повезло: до Фритема они добрались всего за четверть часа, так как он находился на той же дороге А-31. Мередит поехала туда с открытыми окнами и вместо своей кассеты поставила любимую кассету дочери. Кэмми была неравнодушна к тенорам и могла с удивительной точностью повторить «Nessun dorma».[21]
Паб они тоже нашли без труда. «Королевский дуб» был смешением стилей, отражавших разные периоды его строительства. Здесь присутствовали и глина, и дерево, и кирпич, а крыша частично была соломенной, частично черепичной. Гордон снял старую солому вплоть до стропил. Когда Мередит подъехала, он как раз спускался с лесов, в то время как подмастерье под дубом, подарившим свое имя пабу, собирал камыш в пучки. Кэмми с радостью побежала к качелям, висящим в дальнем конце палисадника, и Мередит успокоилась, зная, что дочь будет при деле, пока ее мама говорит с кровельщиком.
Гордон не удивился, увидев ее. Мередит подумала, что Джина Диккенс, вероятно, рассказала о ее визите, и кто может ее в этом упрекнуть? Интересно, расспросила ли она Гордона о чужой машине и об убранной на чердак одежде? Наверняка расспросила: Джина явно разнервничалась, когда Мередит посвятила ее в отношения между Джемаймой Хастингс и Гордоном Джосси.
Заметив, что Кэмми уселась на качели, Мередит не стала тратить время на вступление. Она подошла к Гордону Джосси и взяла быка за рога:
— Я бы хотела узнать, как она добралась до Лондона без автомобиля, Гордон.
И стала ждать ответа, изучая выражение лица Гордона.
Джосси посмотрел на помощника.
— Сделаем перерыв, Клифф.
Парень кивнул и исчез в пабе. Гордон снял бейсболку, вынул из кармана джинсов платок, вытер им лицо и лысеющую голову. На нем были солнцезащитные очки, и он их не снял, чтобы Мередит труднее было прочитать его мысли. Она всегда думала, что Гордон так часто надевает темные очки именно для того, чтобы люди не видели его лживых глаз, но Джемайма сказала на это: «Глупости!» Очевидно, она не находила ничего странного в человеке, который носит темные очки и в дождь, и в снег, а иногда и в помещении. Но это с самого начала было проблемой: Мередит считала, что у Гордона Джосси десятки таких вывихов, а Джемайма не хотела их замечать. В конце концов, он был муж-чи-ной, одним из высших существ, среди которых Джемайма годами каталась, словно шарик в игре «Волшебник пинбола».
Гордон снял очки, но только на мгновение, чтобы протереть их платком. Сделав это, он сунул платок в карман и спокойно спросил:
— Почему ты так настроена против меня, Мередит?
— Ты отдалил Джемайму от ее друзей.
Гордон медленно кивнул, словно обдумывая ее слова.
— Ты имеешь в виду себя?
— От всех, Гордон. Ты ведь это не отрицаешь?
— Нет смысла отрицать то, чего нет. Даже глупо, если ты простишь мне это слово. Ты перестала к ней ходить, так что если вы и отдалились друг от друга, ты сама это сделала. Хочешь поговорить, почему это произошло?
— То, о чем я хочу поговорить, — это почему ее автомобиль стоит в твоем сарае. Я хочу знать, почему ты сказал этой… блондинке, которая живет сейчас в твоем доме, что машина принадлежит тебе. И еще я хочу знать, почему одежда Джемаймы собрана и отправлена на чердак и почему в доме не видно никаких ее вещей.
— Почему я должен перед тобой отчитываться?
— Потому что если ты этого не сделаешь или если меня не удовлетворит твой ответ…
В голосе Мередит прозвучала угроза. Гордон не был дураком и знал, что означает недоговоренная ею фраза, тем не менее он спросил:
— И что тогда?
На нем была футболка с длинными рукавами, и он вынул из нагрудного кармана пачку сигарет. Вытряхнул одну сигарету, зажег ее пластиковой зажигалкой и стал молча дожидаться, что на это скажет Мередит. Потом он оглянулся через плечо на другую сторону улицы, на фермерский дом из красного кирпича, стоявший у края лиловой вересковой пустоши. За пустошью поднимался лес. В летнем мареве мерцали верхушки деревьев.
— Просто ответь мне, — не отступала Мередит. — Где Джемайма и почему она не забрала свой автомобиль?
Гордон снова посмотрел на нее.
— Что ей делать с машиной в Лондоне? Она не взяла машину, потому что там она ей не нужна.
— Как же она туда уехала?
— Понятия не имею.
— Что за глупости! Думаешь, я поверю…
— На поезде, на автобусе, на вертолете, на дельтаплане, на роликовых коньках, — разозлился Гордон. — Не знаю, Мередит. Однажды она сказала, что уедет, и на следующий день уехала. Я пришел с работы домой, а ее уже нет. Думаю, она взяла такси до Суэя, а оттуда уехала на поезде. Что еще?
— Ты с ней что-то сделал.
Мередит не собиралась его обвинять. Во всяком случае, не таким образом и не так быстро. Но она думала об этом автомобиле, о лжи Гордона, о появлении Джины Диккенс в доме, об одежде Джемаймы, упакованной в ящики и отправленной на чердак…
— Я права? — спросила она. — Роб пытался дозвониться до нее, но она не отвечает. Джемайма не отвечает на его сообщения и…
— А ты им интересуешься? Что ж, он всегда на месте, и, учитывая все обстоятельства, это мудрое решение.
Ей захотелось ударить его. Не столько за это замечание, совершенно нелепое, сколько за то, что, по его мнению, она, как и Джемайма, всегда ищет мужчину, что она в чем-то неполноценна и не удовлетворена, что она… так отчаялась в своем одиночестве, что настраивает свою женскую антенну всякий раз, когда на ее горизонте появляется свободный мужчина. В отношении Роба Хастингса это было совершенно абсурдно, ведь он на пятнадцать лет старше ее и она знает его с восьмилетнего возраста.
— Откуда вообще взялась эта особа? — спросила она. — Сколько времени ты ее знаешь? Ты встретил ее еще до того, как Джемайма уехала? Уж не она ли всему виной?
Он покачал головой, красноречиво выразив недоумение и отвращение. Глубоко затянулся сигаретой, и Мередит подумала, что он рассердился.
— Ты встретил эту особу…
— Ее зовут Джина. Джина Диккенс, и точка. Не называй ее «особой». Мне это не нравится.
— Я что же, должна заботиться о том, что тебе нравится? Ты встретил эту особу и решил, что она лучше Джемаймы?
— Что за чушь! Ладно, мне пора вернуться к работе.
Гордон повернулся, чтобы уйти, и Мередит повысила голос:
— Ты ее прогнал. Может, она сейчас и в Лондоне, но у нее не было причин ехать туда, кроме как из-за тебя. У нее был свой бизнес. Она наняла Лекси Стринер. В «Королевских кексах» у нее все получалось, а тебе это не нравилось, да? Ты начал ставить ей палки в колеса. А потом сделал что-то такое, что ей пришлось уехать. И ты привез сюда Джину.
Все это казалось Мередит очень логичным: мужчины именно так себя и ведут.
— Мне пора работать, — повторил Гордон и пошел к лестнице, ведущей на леса, огибавшие здание. Но прежде чем подняться, он повернулся. — Для твоего сведения, Мередит: Джина у меня не жила, и вообще ее не было в Нью-Форесте. Она приехала из Уинчестера в июне и…
— Да ведь и ты оттуда! Ты учился в Уинчестере. Там ты ее и встретил!
Голос ее дошел до визга, но Мередит ничего не могла с этим поделать. По какой-то причине, которой она и сама не могла определить, ей отчаянно хотелось знать, что происходило все те месяцы, что она не виделась с Джемаймой.
— Что хочешь, то и думай, — отмахнулся от нее Гордон. — А мне вот интересно, почему ты с самого начала меня невзлюбила.
— Дело не во мне.
— Дело как раз в тебе. Ты возненавидела меня с первого взгляда. Подумай об этом, прежде чем снова сюда приезжать. И оставь Джину в покое.
— Я приехала из-за Джемаймы…
— Джемайма, — сказал он ровным голосом, — уже подыскала себе кого-то. Ты знаешь это не хуже меня. Думаю, именно это тебя и бесит.
Когда Робби Хастингс припарковался у высокой живой изгороди на подъездной дорожке владений Гордона Джосси, хозяйского пикапа не было видно. Но это не остановило Роба. Если Гордона нет дома, возможно, там его новая женщина, а Робби так же сильно хотел увидеть ее, как и поговорить с Гордоном. Он должен также осмотреться вокруг. Собственными глазами взглянуть на машину Джемаймы, хотя Мередит не могла спутать ее с чьим-то другим автомобилем. Это был «фигаро»,[22] а такую машину не каждый день встретишь на дороге.
Он не знал, чем все это ему поможет. Но после того как еще два его звонка на мобильник Джемаймы остались без ответа, он ударился в панику. Джемайма была легкомысленной, но своего брата никогда не игнорировала.
Робби подошел к загону и увидел там двух пони, щиплющих траву. Странно: в такое время года животных из леса не выводят. Может, с ними что-то не так? Выглядели пони вполне здоровыми.
Он оглянулся на дом. Все окна открыты, словно в расчете на ветерок, но вокруг никого. Это и к лучшему. Мередит сказала, что машина Джемаймы стоит в сарае, и Роб пошел туда. Он распахнул дверь и вдруг услышал приятный женский голос:
— Эй! Я могу вам чем-то помочь?
Голос прозвучал из второго загона, с восточной стороны от сарая, наискосок от узкой, изрытой колеями дорожки, ведущей к пустоши. Робби увидел молодую женщину, которая стряхивала сорную траву с колен синих джинсов. Женщина была одета так, будто над ней потрудился дизайнер из телевизионной программы: воротник накрахмаленной белой блузки поднят, на шее повязан ковбойский платок, соломенная шляпа прикрывает лицо от солнца. На ней были черные очки, но Робби видел, что она красива. Гораздо красивее Джемаймы. Высокая, с приятными выпуклостями в тех местах, где другие девушки ее возраста обычно предпочитают их не иметь.
— Вы кого-то ищете? — спросила она.
— Свою сестру, — ответил он.
— А-а.
Не удивилась, подумал Робби. Да она и не должна удивляться. Мередит побывала здесь раньше его и наверняка упомянула про Джемайму, а какая женщина не станет расспрашивать своего мужчину, если неожиданно всплывет имя другой девушки?
— Мне сказали, что в сарае стоит ее автомобиль.
— Да, — подтвердила она. — И мой тоже. Входите.
Она прошла сквозь проволочную ограду. Проволока была колючей, но на женщине были перчатки, и она спокойно ее раздвинула. В руке она держала какую-то карту, судя по виду топографическую.
— Я все равно здесь уже закончила, — сказала она. — Машина внутри.
Так и оказалось. Автомобиль находился в дальнем углу сарая, он не был накрыт брезентом, как раньше, когда его видела Мередит, а стоял во всей красе: серый, точно военный корабль, с кремовой крышей. Это была старинная вещь. За ним стояла еще одна машина — последняя модель «мини купер», очевидно принадлежащая этой женщине.
Она представилась, хотя Робби уже знал, что женщину, занявшую место Джемаймы, зовут Джина Диккенс. Она честно сказала, что удивилась, узнав, что автомобиль принадлежит не Гордону, а его бывшей подруге. Она поговорила с ним об этом и об одежде Джемаймы, уложенной в коробки и отправленной на чердак.
— Гордон сказал мне, что она уехала много месяцев назад, что за все это время он не услышал от нее ни единого слова, что она, вероятно, не собирается возвращаться, что они… он не говорил, что они поссорились, просто расстались. Гордон сказал, что такие вещи происходят постоянно и это была ее идея, а поскольку ему нужно было продолжать жить дальше, он сложил все ее вещи в коробки, но не стал выбрасывать. Он надеется, что когда-нибудь она приедет или пришлет за ними, когда… устроится. — Джина сняла солнцезащитные очки и взглянула на Робби искренними глазами. — Что-то я разболталась. Простите. Я нервничаю. Все это выглядит как-то… Ее машина, ее вещи в коробках на чердаке.
— Вы поверили Гордону?
Робби провел рукой по автомобилю Джемаймы. Пыли на нем не было, и машина сияла. Сестра всегда за ней ухаживала. Выходит, в этом Мередит оказалась права. Почему Джемайма не взяла автомобиль с собой? Да, в Лондоне трудно с машиной. Но Джемайме это и в голову бы не пришло. Когда ею завладевали чувства, она не размышляла.
— У меня не было причин не верить ему, мистер Хастингс, — сказала Джина слегка изменившимся голосом. — А вы так не считаете?
— Робби, — сказал он. — Можете называть меня Робби.
— А я — Джина.
— Да, я знаю. — Он взглянул на нее. — А где Гордон?
— Работает возле Фритема. — Джина потерла руки, словно ей стало зябко. — Может, зайдете? В дом, я имею в виду.
Ему не особенно хотелось, но он пошел следом за ней, надеясь узнать что-то такое, что снимет его тревогу. Они прошли через прачечную и оттуда — на кухню. Джина положила карту на стол, и Робби увидел, что она и в самом деле топографическая. Джина пометила на ней участок Гордона и прикрепила к карте рисунок того же участка, но в большем масштабе. Вероятно, Джина заметила, что Робби смотрит на него.
— Мы… — неуверенно начала она, словно сомневаясь, стоит ли сообщать ему эту информацию, — мы думаем внести сюда некоторые изменения.
Да, в отсутствие Джемаймы здесь и вправду многое изменилось. Робби взглянул на Джину Диккенс. Она сняла шляпу. У нее были золотые волосы, они лежали на голове, словно тесная шапочка, в стиле, напоминавшем «бурные двадцатые».[23] Перчатки Джина тоже сняла и бросила их на стол.
— Чудная погода. Хотите воды? А может, сидр или колу?
И когда Робби покачал головой, она подошла к столу и встала рядом с ним. Откашлялась. Робби чувствовал, что ей неловко общаться с братом бывшей любовницы ее любовника. Страшно неудобно. У него были такие же ощущения.
— Я тут все думала, хорошо бы разбить настоящий сад, только не знала где. Пыталась определить, где заканчивается участок, и надеялась, что поможет топографическая карта, но и она не помогла. Мне казалось, можно сделать это во втором загоне, поскольку мы… поскольку он все равно им не пользуется. Там можно устроить чудесный сад, место, куда я могла бы привозить своих девочек.
— Ваших детей?
— О нет. Я работаю с девочками-подростками. С теми, кто попадает в беду и о ком некому позаботиться. С девушками из группы риска. Я надеялась найти для них место где-нибудь, кроме офиса… — Она замолчала и всосала нижнюю губу.
Ему бы и хотелось невзлюбить ее, но не получалось. Она была не виновата в том, что Гордон Джосси решил продолжать жить дальше, после того как Джемайма его оставила. Если все именно так и произошло. Робби перевел взгляд с карты на рисунок Джины. Она расчертила на загоне сетку и пронумеровала квадраты.
— Я пыталась узнать точный размер, — пояснила она. — Чтобы знать, с чем мы… с чем я имею дело. Не уверена, что загон годится для того, что я задумала. Если он не подойдет, то тогда, возможно, часть пустоши?.. Потому я и хочу выяснить, где кончается участок. В случае чего мы устроим сад в каком-нибудь другом месте.
— Вот именно, — сказал Робби.
— Что?
— Вы не сможете устроить сад в загоне.
— Почему? — удивилась Джина.
— Гордон и Джемайма. — Робби не мог исключить из этого разговора сестру, — имеют здесь общинные права, и загоны предназначены для пони, у которых проблемы со здоровьем.
Лицо у Джины вытянулось.
— Я и понятия не имела… — пробормотала она.
— То, что у него общинные права?
— По правде говоря, я даже не знаю, что это значит.
Роб коротко объяснил, что часть земли в заповеднике наделена определенными правами — правом выпаса, правом выращивать корма, правом заготовки лесоматериалов, или удобрений, или торфа, — и за этим участком закреплено право на выпас. Это означало, что Гордону и Джемайме разрешалось иметь пони, которые могли пастись в Нью-Форесте, но при условии, что земля возле их дома должна быть свободна для животных, если по какой-то причине понадобится перевести их из леса.
— Гордон вам этого не сказал? — удивился Робби. — Странно, что он задумал устроить сад в загоне. Он прекрасно знает, что не имеет на это права.
Джина потеребила уголок карты.
— Я не говорила ему о саде. Он знает, что мне хочется привезти сюда моих девочек. Чтобы они посмотрели на лошадей, погуляли по лесу или по огороженным местам, устроили бы пикник возле пруда… Но больше я ему ничего не говорила. Я думала, что сначала все распланирую. Сделаю эскиз.
— Неплохая идея, — кивнул Робби. — Эти девочки городские? Из Уинчестера или Саутгемптона?
— Нет-нет. Они из Брокенхерста. То есть они учатся в Брокенхерсте — в колледже или в средней школе, но они могут быть из любого места в Нью-Форесте.
— Гм. Если они из таких же районов, как этот, тогда для них здесь не будет ничего нового.
— Я об этом не подумала, — нахмурилась Джина. Она подошла к окну кухни, выходящему на подъездную дорожку и на западный загон, и со вздохом сказала: — Вся эта земля… Так хотелось найти ей хорошее применение…
— Это зависит от того, что вы считаете хорошим применением, — заметил Робби.
Он оглядел кухню. В ней больше не было предметов, принадлежавших Джемайме: ее кулинарных книг, ярких прихваток на стенах, коллекционных лошадок на полке над столом. Их место заняла дюжина старинных поздравительных открыток: одна поздравляла с Пасхой, другая — с днем Святого Валентина, еще две — с Рождеством, и так далее. Джемайме они не принадлежали.
Увидев все это, Робби подумал, что Мередит Пауэлл права в своих предположениях: Гордон Джосси окончательно убрал сестру Робби из своей жизни. Это нельзя было назвать неразумным. Однако ее автомобиль и одежда все еще находились здесь. С Джосси необходимо поговорить. В этом не было сомнения.
На следующее утро Гордон проснулся в поту. К летней жаре это не имело отношения, поскольку время было раннее — чуть позже шести — и воздух как следует еще не прогрелся. Просто ему приснился очередной кошмар.
Каждый раз он пробуждался мгновенно, от удушья: что-то сильно давило на грудь, точно колдовство какое, а потом — пот. Пижама, которую он носил зимой, постельное белье — все становилось мокрым. Промокнув, он начинал дрожать, и это разбудило Джину, как прежде будило Джемайму.
Их реакция была совершенно разной. Джемайма всегда хотела знать почему. «Почему тебя мучают кошмары? Почему ты не поговоришь с кем-нибудь об этом? Почему не посоветовался с врачом? Наверное, что-то у тебя не в порядке», — говорила ему Джемайма. Нарушение сна, нарушение работы легких, слабое сердце, да что угодно. Но какова бы ни была причина, он должен принять меры, потому что такие вещи могут его убить.
Вот что обычно думала Джемайма: люди умирают. Это был самый большой ее страх, и причину этого ему не надо было объяснять. Страхи Гордона были другими, но не менее реальными, чем у нее. Так уж устроена жизнь. Люди боятся, но они научились приспосабливаться. Он приспособился к своим страхам и не любил о них говорить.
Джина, напротив, не требовала от него ответа. Когда он просыпался в поту рядом с Джиной после проведенной совместно ночи — а это бывало почти каждую ночь, и Джина не видела смысла оставлять за собой жилье в Линдхерсте, — она вставала с постели, шла в ванную за куском фланелевой ткани, мочила ее, а потом возвращалась и обтирала ему тело. Она приносила с собой таз с холодной водой и, когда фланель нагревалась от его тела, обмакивала ткань в воду и снова его обтирала. Летом он ложился в постель голышом, так что не надо было снимать липкую пижаму. Джина разглаживала фланель на его руках, ногах, лице и груди, а когда это его возбуждало, она улыбалась и садилась на него верхом или делала другие столь же приятные вещи. И тогда все ночные кошмары забывались, а плохие мысли улетучивались из его головы.
За исключением одной. О Джемайме.
Джина ни о чем его не расспрашивала. Она просто хотела любить его и быть с ним. Джемайма же спрашивала обо всем. Она требовала невозможного. А когда Гордон объяснил, почему он не может дать ей то, о чем она просит, все закончилось.
До Джемаймы он сторонился женщин. Встретив Джемайму, он увидел в ней жизнерадостную натуру — такой она являла себя миру, — веселую девушку с детской щелочкой между передними зубами. Гордон подумал, что в жизни ему нужен именно такой человек, но ошибся. Время еще не пришло, а может, и никогда не придет, но теперь у него появилась другая женщина, абсолютно не похожая на Джемайму.
Он не мог сказать, что любит Джину. Знал, что должен ее любить, ведь она, конечно же, была достойна любви. В тот день, когда он увидел ее в лесу и они в первый раз пошли в бар отеля в Суэе, не один мужчина взглянул на нее, а потом на него, и Гордон знал, что подумал каждый из них, потому что мужчина, увидевший Джину, не может этого не думать. Джина, похоже, не обращала на них внимания. Она откровенно смотрела на Гордона, словно говорила: «Это твое, если хочешь; возьми, когда будешь готов». И он решил, что готов, потому что не мог больше жить так, как жил после ухода Джемаймы. Он принял ее предложение, и теперь Джина была с ним, и Гордон ничуть не жалел о своем решении.
Вот и сейчас она его обтерла, а за этим последовало все остальное. Если он овладевал ею, не позволяя Джине взять инициативу на себя, она не возражала. Она беззвучно смеялась, когда он грубо укладывал ее на спину, и обхватывала его ногами. Он находил ее рот, и она открывала его, как и все остальное к его услугам, и он дивился тому, что ему так повезло, и не знал, кого и как благодарить за это.
После этого они оба сильно вспотели. Разъединились и рассмеялись, услышав чмокающий звук, который издала их влажная кожа. Вместе пошли в душ, она стала мыть ему волосы, и он снова возбудился.
— О господи, Гордон, — рассмеялась Джина и снова его ублажила.
— Хватит, — сказал он.
— Нет, не хватит, — возразила она и доказала это.
У него ослабели колени.
— Где ты всему этому научилась, женщина? — спросил он.
— Разве Джемайма не любила секс? — удивилась Джина.
— Не такой, — ответил он, подразумевая: «не необузданный».
Для Джемаймы секс был заверением: «Люби меня, не бросай». Но она сама бросила его.
Было почти восемь, когда они спустились в кухню к завтраку. Джина заговорила о своем желании разбить сад. Гордону не хотелось устраивать сад, рушить привычный уклад жизни, а тем более прокладывать дорожки, делать газоны, копать, сажать, строить теплицы или оранжереи. Не надо ему этого. Он не стал возражать Джине, потому что ему нравилось выражение ее лица, когда она рассказывала о том, что значит сад для нее и для ее девочек. Но потом она упомянула о Робе Хастингсе и о том, что он сказал ей насчет участка.
Гордон подтвердил его слова, но больше не пожелал говорить о Робе. Как и Мередит Пауэлл, Роб Хастингс нашел его в пабе «Королевский дуб», и так же, как при разговоре с Мередит, Гордон велел Клиффу сделать перерыв, чтобы то, что хотел сказать ему визитер, осталось между ними. С этой же целью они прошли по тропе до пруда Айворт. На самом деле это был не пруд, а запруженный ручей, по которому плавали утки, а на берегах росли ивы, свешивая ветви в воду. Поблизости имелась небольшая двухэтажная автостоянка, и от нее дорожка уходила в лес, где почва была покрыта толстым слоем буковых и каштановых листьев, десятилетиями падавших на землю.
Они остановились на берегу пруда. В ожидании разговора Гордон закурил сигарету. Роб Хастингс, конечно же, станет говорить о Джемайме, а Гордону нечего было сказать о ней, кроме того, что Роб и так уже знал.
— Она ушла из-за нее? — спросил Роб. — Из-за той женщины в твоем доме? Я правильно понимаю?
— Вижу, ты говорил с Мередит. — Гордона утомила вся эта суета.
— Но Джемайма не хочет, чтобы я знал об этом, — продолжил Роб Хастингс, следуя намеченной линии разговора. — Она не хочет, чтобы я узнал о Джине, потому что стыдится всего этого.
Несмотря на нежелание обсуждать Джемайму, Гордон невольно нашел эту теорию интересной, хотя и абсолютно неверной.
— Как ты это себе представляешь, Роб? — спросил он.
— Я представляю себе это так. Она увидела вас вместе. Ты был в Рингвуде, а может, даже в Уинчестере или Саутгемптоне, а Джемайма поехала туда за припасами для «Королевских кексов». То, что она увидела, подсказало ей, что между вами что-то есть, вот она и уехала. Но она не смогла заставить себя сказать мне об этом, потому что ей стыдно, а она — гордая девушка.
— Чего стыдно?
— Стыдно, что ее обманули. Ей должно быть стыдно, ведь я с самого начала предупреждал ее, что с тобой что-то не так.
Гордон стряхнул на дорожку пепел с сигареты и растер его носком ботинка.
— Выходит, я тебе никогда не нравился? Что ж, ты удачно это скрывал.
— А что мне оставалось делать? Она сошлась с тобой. Я хотел ей счастья, и если бы ты сделал ее счастливой, то зачем бы я стал говорить, что почуял в тебе что-то плохое?
— И что же это такое?
— Ты сам скажи.
Гордон покачал головой, не в знак отрицания, а как бы говоря, что бесполезно объясняться, поскольку Робби Хастингс все равно не поверит ничему, что он скажет.
— Когда человек вроде тебя — вообще любой человек — невзлюбит кого-то, он во всем будет искать подтверждение своей правоты. Понимаешь, Роб, что я имею в виду?
— По правде говоря, не понимаю.
— Что ж, ничем не могу помочь. Джемайма оставила меня, и точка. Если кто-то и завел кого-то на стороне, то это Джемайма, потому что я этого не делал.
— Кто у тебя был до нее, Гор?
— Никого, — ответил Гордон. — Вообще никого.
— Брось заливать. Ты… Что-о? — Роб запнулся. — Тебе тридцать один год, и ты хочешь сказать, что до моей сестры у тебя не было женщин?
— Именно так, потому что это правда.
— То есть ты пришел к ней девственником? Чистым листом, на котором не было написано ни одного женского имени?
— Да, Роб.
Робби, разумеется, не поверил ни единому слову.
— Ты что, больной, Гор? — спросил он. — Или падший католический священник? Или что?
— Тебе действительно хочется говорить на эту тему, Роб?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Да ты и сам знаешь.
Лицо Роба запылало.
— Послушай, она постоянно волновалась о тебе, — сказал Гордон. — И неудивительно. Если подумать, это не совсем обычно. Парень твоего возраста. Сорок с лишним, да?
— Не лезь не в свое дело.
— Ты тоже, — отрезал Гордон.
Он знал, что любой разговор на эту тему вернется к тому же, с чего и начался. Что бы он ни сказал Робби Хастингсу, тот, несомненно, уже слышал это от Мередит Пауэлл или даже от самой Джемаймы. Но все это не удовлетворяло брата Джемаймы.
— Она ушла от меня, потому что не захотела больше со мной оставаться, — снова заговорил Гордон. — Вот и все. Очень спешила, потому что такой у нее характер, и тебе прекрасно это известно. Она мгновенно принимает решения и действует. Если голодна — ест. Если хочет пить — пьет. Если решила, что ей нужен другой мужчина, никто ее от этого не отговорит. В этом все дело.
— Вот так коротко, Гор?
— Уж как есть.
— Что-то я тебе не верю.
— Ничем не могу помочь.
Но когда Робби покинул его возле «Королевского дуба», куда они вернулись в молчании, нарушаемом лишь звуком шагов по каменистой дорожке да пением жаворонков на пустоши, Гордон обнаружил, что очень хочет заставить его поверить, так как все остальное вело к тому, что и произошло на следующее утро, когда они с Джиной прощались на подъездной дорожке у пикапа Гордона.
Прямо позади его старой «тойоты» остановился «остин», и из него вышел человек в очках с толстыми стеклами, поверх которых были надеты еще и солнцезащитные стекла. На человеке был галстук, но он распустил его и оставил болтаться на шее. Мужчина снял солнцезащитные стекла, словно это позволяло ему лучше разглядеть Гордона и Джину. Понимающе кивнул и сказал: «А!»
Гордон услышал, как Джина произнесла его имя с вопросительной интонацией, сказал ей: «Подожди здесь», захлопнул дверцу пикапа и пошел к «остину».
— Привет, Гордон, — кивнул мужчина. — Кажется, сегодня будет пекло.
— Наверняка, — подтвердил Гордон.
Больше он ничего не прибавил, зная, что вскоре узнает о цели визита. Так и вышло.
— Нам нужно поговорить с глазу на глаз, — приветливо сказал мужчина.
Мередит Пауэлл позвонила на службу и сказалась больной, при этом она заткнула себе нос, симулируя летнюю простуду. Делать это ей не нравилось, тем более не хотелось подавать плохой пример Кэмми: дочка, широко раскрыв глаза от любопытства, смотрела на нее из-за кухонного стола, уплетая хлопья. Но у Мередит не было выбора.
Накануне она ходила в полицейское отделение и, конечно, ничего не добилась. Разговор пошел в таком ключе, что после него она почувствовала себя полной дурой. Что вызвало у нее столь серьезные подозрения и сомнения? Автомобиль подруги Джемаймы на участке, где она два года прожила со своим другом? Одежда Джемаймы, уложенная в коробки и отправленная на чердак? Новый мобильник, который Джемайма купила себе, не желая, чтобы Гордон Джосси до нее дозвонился? Или плачевное состояние «Королевских кексов» в Рингвуде? Доводы Мередит («Это все не похоже на Джемайму, понимаете?») не произвели впечатления в полицейском отделении Брокенхерста, куда она явилась и попросила поговорить о «не терпящем отлагательства деле». Сержант, имени которого она не спросила и не хотела спрашивать, в конце ее рассказа спросил язвительно, не думает ли мадам, что все эти люди могут заниматься своими повседневными делами, не докладывая ей о своих передвижениях, потому что считают, что это ее не касается? Она предвидела это замечание и сказала сержанту, что Робби Хастингс регулярно говорил со своей сестрой после ее отъезда из Лондона. Но сержант продолжал смотреть на нее так, словно наступил ботинком на что-то нехорошее. Она не была навязчивой кумушкой. Она была обеспокоенным гражданином. А разве обеспокоенный гражданин, к тому же налогоплательщик, не должен докладывать полиции, когда что-то не в порядке? По мнению сержанта, ничего подозрительного не произошло. Одна женщина уехала, а этот парень, Джосси, нашел себе другую. Что тут особенного? Так устроен мир. После ее мольбы прислушаться он посоветовал Мередит поехать со своими подозрениями в главное полицейское отделение в Линдхерсте, если ей не нравится то, что она от него услышала.
Мередит решила, что делать этого не станет. Она лишь позвонит в главное отделение. Потом она возьмет дело в свои руки. Мередит знала, что происходит что-то неладное, и она придумала, где начнет копать.
Для этого ей понадобилась Лекси Стринер. Итак, позвонив в свою дизайнерскую фирму с сообщением, что на нее напала поганая простуда и она не хочет заразить ею сослуживцев, а потом притворно чихнув несколько раз перед Кэмми, чтобы дочка не страдала из-за материнской хитрости, Мередит отправилась за Лекси Стринер.
Ей не понадобилось упрашивать Лекси взять выходной. В отличие от Ники Кларка[24] из Рингвуда счастливое будущее девушки не собиралось прилетать к ней на крыльях Меркурия. Отца Лекси не было дома: он продавал кофе, чай, печенье и прочее из своего фургона на обочине шоссе А-336, а мать, рассчитывая найти внимательную аудиторию, желающую услышать о том, что такое добродетель в современном мире, подсовывала брошюры «О четвертой заповеди блаженства» под дворники автомобилей, дожидавшихся в Лимингтон-Пире парома на остров Уайт. Ни тому ни другой неоткуда было узнать, что Лекси сбежит с работы, да их это и не волновало, так что Лекси просто позвонила в салон Джин Мишель и со стоном сказала, что после несвежего гамбургера ее всю ночь тошнило. После этого она повесила трубку и попросила Мередит дать ей время собраться.
Сборы выглядели так: Лекси надела кружевные колготки, туфли на высокой платформе, очень короткую юбку — наклониться в ней было немыслимо — и блузку, ширина которой заставляла вспомнить фильмы, поставленные по романам Джейн Остин, или одежду будущих мам. Это полностью отвечало намерениям Мередит, потому что Лекси стала похожа на девушку, попавшую в затруднительное положение.
Они действовали хитро, но в рамках закона. Лекси должна была сыграть роль девицы, нуждающейся в защите и исправлении. Ее старшая сестра — в данном случае это была Мередит — прослышала о программе, которую организовала одна очень хорошая молодая женщина, недавно приехавшая из Уинчестера. «Я не могу с ней справиться. Если мы не примем меры, она слетит с катушек» — такой линии намеревалась придерживаться Мередит. Сначала она планировала совершить набег на колледж Брокенхерста, куда после окончания школы поступали девушки возраста Лекси, надеявшиеся научиться тому, что поможет им в будущем устроиться на работу, а не сидеть на пособии по безработице.
Колледж находился за пабом «Змеелов», на Линдхерст-роуд. Согласно назначенной ей роли Лекси должна была выглядеть мрачно, курить и вообще вести себя необщительно. Такое поведение было чревато всем, начиная от беременности и до потери трудоспособности и наркозависимости. Хотя Мередит ничего не сказала девушке, но несколько шрамов на ее руках, видневшиеся из-под коротких рукавов блузки, придавали достоверность придуманной ими истории.
Мередит сумела найти тенистое место для парковки машины и вместе с Лекси пошла по плавившемуся асфальту к административному зданию. Там они поговорили со страшно занятой секретаршей, пытавшейся удовлетворить запросы иностранных студентов с плохим английским.
— Чего вы хотите? — спросила она у Мередит. — Вам нужно поговорить с Моникой Паттерсон-Хью, она занимается младенцами.
Сначала они подумали, что секретарша не вполне поняла, к чему клонит Мередит, намекнувшая ей о «ситуации младшей сестры». Но, решив, что Моника Паттерсон-Хью лучше, чем ничего, они отправились на поиски этой особы. А когда отыскали, то увидели, что Моника показывает группе девочек-подростков, как следует менять пеленки, причем у девочек был заинтересованный вид будущих нянечек. В качестве образца здесь использовалась потрепанная тряпичная кукла. Очевидно, анатомически правильные искусственные младенцы были этой организации не по карману.
— Во второй части курса мы используем настоящих младенцев, — сказала Моника Паттерсон-Хью и встала в сторонку, позволив будущим нянечкам поупражняться на кукле. — Мы снова выступаем за тряпочные пеленки. Нужно, чтобы дети вырастали в естественной обстановке. — Она посмотрела на Лекси. — Вы хотите поучиться, милая? Это очень популярный курс. Мы собираем девушек со всего Хэмпшира, когда они заканчивают школу. Вам нужно подумать над своей внешностью — с волосами надо что-то сделать, — но при умелом руководстве как в одежде, так и в общем уходе вы далеко пойдете. Если, конечно, заинтересуетесь.
Лекси без подсказки состроила кислую гримасу. Мередит отвела Монику Паттерсон-Хью в сторонку.
— Это не то, — объяснила она. — Это совсем другое. Лекси немного свихнулась, а я за нее отвечаю. Мне рассказали, что существует программа для девочек вроде Лекси. Кто-то должен взять таких девочек в руки, дать им пример, заинтересоваться ими, вести себя с ними как старшая сестра. Я, конечно, старшая сестра, но настоящая старшая сестра совсем не тот авторитет, к которому захочет прислушаться девочка, особенно такая, как Лекси. Она всегда создавала нам проблемы: плохие мальчики, алкогольные напитки и прочее. Разве захочет она прислушиваться к той, кого считает «противной богомольной коровой»? — Последние слова Мередит произнесла шепотом. — Я слышала о программе… — повторила она с надеждой. — Молодая дама из… кажется, из Уинчестера занимается с трудными девочками-подростками.
Моника Паттерсон-Хью нахмурилась. Потом покачала головой. Колледж такой программой не занимается. Она не знает никого, кто бы вел подобную программу. Девочки из группы риска… Обычно с ними занимаются в более раннем возрасте. Может, эта программа исходит из муниципалитета Нью-Фореста?
Лекси явно вжилась в свою роль: она рявкнула, что не хочет «иметь ничего общего с гребаным муниципалитетом», после чего вынула сигарету с явным намерением закурить прямо в аудитории. Моника Паттерсон-Хью пришла в ужас: «Девочка, ты не можешь…», на что Лекси сказала, что она, черт возьми, может делать все, что захочет, и где захочет. Мередит подумала, что Лекси переборщила, и торопливо вывела «младшую сестру» в коридор.
Как только они отошли подальше, Лекси захохотала:
— Вот здорово! Куда мы теперь? В следующем месте я поговорю о своем парне. Что ты об этом думаешь?
Мередит хотела сказать ей, что чуть меньше драмы будет правдоподобнее, но у Лекси было слишком мало развлечений, а их увеселительная поездка внесла в ее жизнь оживление и увела от помешанных на Библии родителей. В Линдхерсте, в администрации Нью-Фореста, представлявшей собой комплекс зданий под названием «Эпплтри-Корт», построенный в форме буквы U, они разыграли такой убедительный спектакль, что их немедленно направили к социальному работнику по имени Доминик Читерс, который принес им кофе и лимонное печенье с имбирем. Видно было, что он очень хочет помочь, и Мередит стало стыдно за то, что они лгут этому человеку.
Но и в здешней администрации им сказали, что программы для девочек из группы риска у них нет и уж точно нет программы, разработанной Джиной Диккенс из Уинчестера. Доминик так хотел оказаться полезным, что даже обзвонил «собственные источники». Но результат был прежним — ничего. Тогда он пошел еще дальше: позвонил в Управление образованием в Саутгемптоне и спросил, чем они могут помочь. К этому моменту Мередит поняла, что помочь они не могут ничем.
Приключение с Лекси Стринер отняло у нее чуть ли не весь день. Но Мередит решила, что с пользой провела время. Теперь у нее появилось настоящее доказательство того, что Джина Диккенс солгала о своей жизни в Нью-Форесте. А по личному опыту Мередит знала, что единожды солгавший солжет много раз.
Оставшись один, Гордон свистнул Тесс. Собака примчалась немедленно. Она с самого утра была на участке — сидела с северной стороны дома, в своем любимом тенистом месте под вьющейся гортензией. Тесс устроила себе там лежбище на земле, которая в самые жаркие летние дни оставалась сырой.
Гордон взял щетку, Тесс хитро улыбнулась и завиляла хвостом. Она вспрыгнула на стол с низкими ножками, стоявший там именно с этой целью. Гордон придвинул к столу табурет и стал вычесывать собаку, начиная с ушей. Ретриверу требовалось ежедневное вычесывание, и сейчас для этого наступил хороший момент.
Гордону хотелось закурить, но сигарет при нем не было, поэтому он отвлекал себя тем, что яростно вычесывал собаку. Он был весь зажат, с головы до ног, и ему необходимо было расслабиться. Он не знал, как этого добиться, и поэтому вычесывал и вычесывал собаку.
Они отошли от машины и направились к сараю. Джина, должно быть, удивилась зачем, но ей ни к чему было это знать, ведь Джина была нетронутой, словно лилия, выросшая на куче экскрементов, и Гордон хотел, чтобы это так и осталось. Поэтому он ничего ей не сказал, и она осталась стоять на дорожке с озадаченным видом, или испуганным, или озабоченным, или встревоженным, или какой там еще может быть вид у женщины, когда мужчина, которому она открыла свое сердце, похоже, находится во власти человека, способного навредить ему или им обоим.
Он все вычесывал и вычесывал собаку. Услышал, как взвизгнула Тесс, и понял, что действует слишком грубо. Гордон ослабил нажим и продолжил вычесывать собаку.
Итак, они вошли в сарай, а пока они туда шли, Гордон попытался создать видимость, что визит незнакомца связан с землей. Он показывал рукой по сторонам, и это развеселило визитера.
— Надо понимать, твоя девчонка уехала, — сказал он, когда они оказались в прохладном помещении сарая. — Но мне кажется, — он подмигнул и сделал грубый жест, намекающий на сексуальные отношения, — с этим у тебя затруднений нет. Она красивая девушка, лучше той, прежней. Отличные, крепкие бедра. Сильная. Та, другая, помельче будет.
— Чего вы хотите? — спросил Гордон. — Мне нужно работать, и Джине тоже, а вы загородили подъездную дорожку.
— Ай-ай, какие неудобства! Куда подевалась другая?
— Какая другая?
— Ты знаешь, парень, что я имею в виду. До меня дошли слухи, что кое-кто дал тебе отставку. Где другая? Колись, Гордон.
У него не оставалось выбора, и он сказал, что Джемайма по неизвестной причине уехала из Нью-Фореста без автомобиля и оставив все свои вещи. Если бы он не сказал этого, правда все равно вышла бы наружу.
— Просто так взяла и уехала? — спросил мужчина.
— Да.
— Почему? Может, ты ее плохо обрабатывал, Гордон? Такой здоровый парень, как ты, у которого все на месте?
— Я не знаю, почему она уехала.
Мужчина оглядел его. Снял очки и протер их специальной тряпочкой.
— Вот только не надо этого, — сказал он голосом, из которого исчезла прежняя игривость и остался только лед, как если бы кто-то вдруг приложил клинок к горячей коже. — Не делай из меня дурака. Мне не нравится, когда в разговорах всплывает твое имя. Слышать его мне неприятно. Ты по-прежнему хочешь сказать, что она уехала и ты не знаешь почему? Я этого не потерплю.
Гордон с тревогой подумал: а вдруг Джина войдет в сарай, захочет узнать, что происходит, захочет помочь, вмешаться или защитить, потому что это у нее в натуре.
— Она сказала, что не может с этим справиться. Понятно? Не может справиться.
— С чем? — Визитер медленно улыбнулся. Улыбка получилась недоброй. — С чем справиться, дружок? — повторил он.
— Вы прекрасно знаете с чем, — произнес Гордон сквозь зубы.
— А… Не хами мне, парень. Это тебе не идет.
Поголовный опрос жильцов в Стоук-Ньюингтоне ничего не дал, как и тщательное обследование территории вокруг часовни и всего чертова кладбища. У них было достаточно народу, чтобы сделать это, — они привлекли силы местной полиции и пригласили офицеров из других отделений, но в результате не получили ни свидетелей, ни оружия, ни сумки, ни кошелька, ни удостоверения личности. Зато расчистили весь мусор на кладбище. В то же время к ним поступила масса звонков, и описание, полученное дежурно-диспетчерской службой, дало зацепку. В этом им помогло то, что у жертвы были необычные глаза: один зеленый, а другой карий. Как только они ввели эту информацию в компьютер, в запросах о пропавших людях остался лишь один человек.
Согласно заявлению, она ушла из квартиры, которую снимала в Патни. Туда и направили Барбару Хейверс через два дня после обнаружения тела, точнее, на Оксфорд-роуд, находившуюся практически посередине между Патни-Хайстрит и парком Уондсворт. Барбара нагло припарковалась в месте, предназначенном только для жильцов, показала полицейское удостоверение и позвонила в дверь дома, палисадник которого, судя по количеству урн и пластиковых контейнеров, был центром вторичной переработки мусора. В дом ее впустила пожилая женщина с военной стрижкой и намеком на военные усики. На ней был спортивный костюм и белоснежные спортивные туфли с розовыми шнурками. Отрекомендовавшись Беллой Макхаггис, женщина заявила, что наконец-то явился коп, за что они только налоги платят, чертово правительство ни черта не делает, вы только посмотрите на состояние улиц, а уж о метро и говорить нечего, она звонила копам два дня назад, и…
Ля-ля-ля, подумала Барбара. Пока Белла Макхаггис давала волю своим чувствам, Барбара оглядывала помещение: деревянный иол, не покрытый ковром, в прихожей вешалка для зонтов и пальто; на стене, в рамке, документ, озаглавленный «ПРАВИЛА ДЛЯ ПРОЖИВАЮЩИХ», внизу подпись хозяйки дома.
— Если держишь жильцов, правил много не бывает, — заверила ее Белла Макхаггис. — У меня они повсюду, правила. Это помогает: люди знают, что и как.
Через большую кухню хозяйка провела Барбару в столовую, а оттуда — в гостиную. Там она объявила, что ее жиличка Джемайма Хастингс пропала и если у тела, найденного в Абни-Парке, один глаз карий, а другой зеленый… В этом месте Белла остановилась и попыталась разгадать выражение лица Барбары.
— У вас есть фотография этой молодой женщины? — спросила Барбара.
Белла ответила утвердительно и пригласила следовать за собой. Через дверь в дальнем конце гостиной они попали в узкий коридор, ведущий в направлении парадного входа. С этой стороны видна была задняя сторона лестницы, а под ней — дверь, незаметная для тех, кто входил в дом. На двери был наклеен постер. Несмотря на тусклый свет, Барбара увидела, что постер представляет собой черно-белую фотографию молодой женщины с легкими волосами, упавшими на лицо из-за дуновения ветра. Позади нее, немного не в фокусе, виднелась львиная голова. Лев был мраморным, спящим, слегка подпорченным погодой. Сам постер выступал в качестве рекламы мероприятия компании «Кэдбери» под названием «Фотопортрет года». По всей видимости, это был какой-то конкурс, победителю которого была обещана выставка в Национальной портретной галерее на Трафальгарской площади.
— Ну что, это Джемайма? — спросила Белла Макхаггис. — На нее не похоже, чтобы ушла и никому ничего не сказала. Когда я увидела статью в «Ивнинг стандард», то подумала, что если у девушки такие глаза — разного цвета…
Барбара повернулась к ней, и Белла замолчала.
— Мне нужно осмотреть ее комнату, — сказала Барбара.
Белла Макхаггис не то выдохнула, не то заплакала. Барбара поняла, что у женщины доброе сердце, и поспешно сказала:
— Я не совсем уверена, миссис Макхаггис.
— Дело в том, что они становятся для меня чем-то вроде семьи, — пояснила Белла. — Большинство моих жильцов…
— У вас и другие есть? Я бы хотела поговорить с ними.
— Сейчас их нет дома. На работе. Кроме Джемаймы есть еще двое. Молодые люди. Очень приятные молодые люди.
— Может, с кем-то из них у нее сложились особые отношения?
Белла покачала головой.
— Это против правил. Я считаю неприемлемым, когда дамы и джентльмены заводят роман, проживая под одной крышей. Когда умер мистер Макхаггис и я начала пускать жильцов, то сначала у меня не было такого правила. Но потом я подумала… — Белла посмотрела на постер. — Я подумала: зачем мне осложнения, если жильцы, скажем так, станут вступать в неформальные отношения? Зачем мне эта напряженность, возможность разрыва, ревность, слезы, выяснение отношений за завтраком? Вот я и установила правило.
— А как вы узнаете, что жильцы нарушают это правило?
— Поверьте мне, я узнаю.
Барбара подумала, уж не означает ли это осмотр постельного белья.
— Но Джемайма была знакома с жильцами-мужчинами?
— Конечно. Лучше других она знала Паоло. Он ее сюда и привел. Паоло ди Фацио. Он родился в Италии, но по виду ни за что не скажешь. Никакого акцента. И… никаких странных итальянских привычек, если вы понимаете, что я имею в виду.
Барбара не понимала, однако кивнула. Интересно, что это такое? Может, когда люди наливают томатный соус в хлопья «Витабикс»?
— …его комната к ней ближе всего, — говорила между тем Белла. — Джемайма работала в магазине где-то возле Ковент-Гардена, а у Паоло торговое место на Юбилейном рынке. Мне нужен был жилец. Хотелось, чтобы это была женщина. Паоло знал, что она ищет постоянное жилье.
— А ваш второй жилец?
— Фрейзер Чаплин. У него комната в цокольном этаже. — Белла кивнула на дверь, на которой висел постер.
— Это его постер?
— Нет. Это просто вход в его комнату. Постер принесла мне Джемайма. Думаю, ей не понравилось, что я повесила его здесь, не на виду. Но… так уж вышло. Другого места я не нашла.
Барбара удивилась. Ей казалось, что места здесь сколько угодно, даже при обилии развешанных повсюду правил. Она еще раз быстро взглянула на постер и снова попросила разрешения осмотреть комнату Джемаймы Хастингс. На снимке Джемайма и в самом деле была похожа на молодую женщину, чьи посмертные фотографии показывала утром Изабелла Ардери. Но как и всегда, видеть эту разницу между живым и мертвым человеком было ужасно.
Барбара поднялась за Беллой на следующий этаж. Комната Джемаймы находилась со стороны фасада, а комната Паоло — в конце коридора. Белла сказала, что ее комната этажом выше.
Хозяйка отворила дверь в комнату Джемаймы. Дверь не была заперта, и с внутренней стороны в замочную скважину не был вставлен ключ, но это не значило, что в комнате вообще не было ключа, хотя тот, кто нашел бы его там, совершил бы подвиг, не уступающий подвигу Геракла в Авгиевых конюшнях.
— Она была барахольщицей, — заметила Белла.
Все равно что сказать, что Ной построил гребную лодку. Такого беспорядка Барбаре видеть еще не доводилось. Комната была просторной, но чего в ней только не было! Одежда на неубранной кровати и на полу; белье, вывалившееся из открытых ящиков комода; разбросанные повсюду журналы, таблоиды, карты и рекламные брошюры, которые раздают на улице; колоды игральных карт вперемешку с визитками и открытками; стопки фотографий, стянутых резинками…
— Сколько времени она здесь жила? — спросила Барбара.
Ей казалось невероятным, что один человек может натащить столько барахла менее чем за пять лет.
— Почти семь месяцев, — ответила Белла. — Я с ней говорила об этом. Она сказала, что разберется, но думаю…
Барбара взглянула на женщину. Белла задумчиво дергала себя за нижнюю губу.
— Что? — спросила Барбара.
— Думаю, это приносило ей чувство комфорта. Она ни от чего бы из этого не отказалась.
— Да? Ну… — Барбара вздохнула. — Все это необходимо осмотреть. — Она достала мобильник и пояснила Белле: — Без помощи не обойтись.
Линли воспользовался автомобилем как причиной — так было легче всего сказать самому себе и Чарли Дентону, что он собирается выйти из дома; не то чтобы он всегда докладывал об этом помощнику, однако он знал, что молодой человек все еще беспокоится о его душевном состоянии. Линли заглянул в кухню, где Дентон в этот момент проявлял свои незаурядные кулинарные таланты, а именно готовил маринад для рыбы.
— Я вырвусь ненадолго, Чарли. В Челси, на часок.
От него не ускользнуло выражение восторга, осветившее на мгновение лицо Дентона. Слово «Челси» могло означать сотню разных целей, но Дентон вообразил себе лишь одну, позвавшую Линли из Белгрейвии.
— Я бы хотел проверить новую машину, — пояснил Линли.
— Будьте осторожны. Вы ведь не хотите повредить свежую краску.
Линли пообещал сделать все возможное, чтобы избежать такой трагедии, и отправился в конюшни, где он держал автомобиль, который купил вместо «бентли», пять месяцев назад превратившегося в руках Барбары Хейверс в груду металлолома. Линли отпер гараж и, по правде говоря, при взгляде на эту блестящую металлическую красоту ощутил слабое волнение собственника. Ну что такое четыре колеса?
Всего лишь средство передвижения, но есть передвижение и Передвижение, и в данном случае это было передвижение с большой буквы.
Обладание «хили эллиот» давало ему возможность сосредоточиться во время езды на чем-то таком, что вытесняло мысли о предметах, о которых он не хотел задумываться. Это и было одной из причин для покупки подобного автомобиля. Требовалось подумать, где лучше припарковаться, какой маршрут выбрать, чтобы попасть из точки А в точку В и при этом уберечь автомобиль от столкновения с велосипедистами, такси, автобусами и пешеходами с сумками на колесиках, не соображающими, куда они идут. Чрезвычайно важно было не запачкать машину, держать ее в поле зрения, если придется припарковаться в чуть менее благоприятном месте, так же важно было следить за чистотой масла, за свечой зажигания, за балансировкой колес, за тем, чтобы шины были накачаны как надо. Это ведь был винтажный английский автомобиль, такой, как и все винтажные английские автомобили. Он требовал постоянного догляда и ухода. Короче, это было то, что требовалось Линли в данный момент жизни.
Расстояние от Белгрейвии до Челси было таким коротким, что Линли мог бы пройти его пешком, невзирая на жару и толпы покупателей на Кингс-роуд. Меньше чем через десять минут с того момента, как он закрыл дверь своего дома, Линли уже медленно двигался по Чейни-роу в надежде отыскать место для парковки поближе к углу Лордшип-плейс. Ему повезло: микроавтобус, доставивший товары в паб «Голова короля и восемь колоколов», только что отъехал. Наконец Линли направился к высокому кирпичному дому, стоявшему на углу Лордшип-плейс и Чейни-роу, и тут его окликнул женский голос:
— Томми! Привет!
Голос прозвучал со стороны паба — его друзья только что свернули из-за угла с Чейни-уок. Должно быть, прогуливались вдоль реки, решил Линли, зная что этот переулок оканчивается на набережной. Саймон Сент-Джеймс нес собаку, длинношерстную таксу, которая ненавидела жару так же сильно, как и прогулки, а Дебора, жена Сент-Джеймса, держала мужа под руку, а в другой руке несла босоножки.
— Ногам на асфальте не слишком горячо? — крикнул Линли.
— Ужасно горячо, — весело подтвердила Дебора. — Я хотела, чтобы Саймон понес меня. У него был выбор: я или Пич, и он предпочел Пич.
— Единственный выход — развод, — посоветовал Линли.
Супруги подошли к нему, и Пич, узнав его, стала извиваться, требуя, чтобы ее поставили на землю, там она подпрыгнула и снова стала проситься на руки. Собака лаяла, махала хвостом и подпрыгнула еще несколько раз, пока Линли здоровался за руку с Сент-Джеймсом и обнимался с Деборой.
— Привет, Деб, — сказал он ей в волосы, когда она прижалась головой к его груди.
— О, Томми… — Она отступила на шаг и подняла с земли таксу. Собака продолжала крутиться, лаять и требовать, чтобы на нее обратили внимание. — Ты выглядишь чудесно. Я так тебе рада. Скажи, Саймон, правда Томми отлично выглядит?
— Почти так же хорошо, как и его машина. — Сент-Джеймс пошел взглянуть на «хили эллиот». Восхищенно присвистнув, он спросил: — Ты специально на ней приехал, чтобы все ахнули? Боже, какой красавец! Тысяча девятьсот сорок восьмого года выпуска?
Сент-Джеймс всегда был любителем старинных автомобилей, он и сам ездил на старом «MG», специально приспособленном для его искалеченной левой ноги. Это был классический автомобиль с независимой передней подвеской, примерно 1955 года выпуска, но возраст «хили эллиот» и форма кузова делали машину Линли редким зрелищем. Сент-Джеймс покачал головой — волосы у него, как всегда, слишком отросли, Дебора наверняка каждый день твердит, что ему пора подстричься, — и тяжело вздохнул.
— Где ты его откопал?
— В Эксетере, — ответил Линли. — Увидел объявление. Один несчастный чуть ли не всю жизнь потратил на его восстановление, но жена расценила машину как соперницу…
— И кто ее может обвинить? — язвительно заметила Дебора.
— …и не отстала от него, пока он ее не продал.
— Полное безумие, — пробормотал Сент-Джеймс.
— Ну вот, и я оказался очень кстати. Выложил наличные, и «хили эллиот» мой.
— Знаешь, мы побывали в Рейнлаг-Гарденс, говорили о новых возможностях усыновления, — сказал Сент-Джеймс. — Мы сейчас как раз оттуда. Но знаешь что? Ну их, этих младенцев! Я бы лучше удочерил эту машину.
Линли рассмеялся.
— Саймон! — возмутилась Дебора.
— Мужчины — это мужчины, милая, — сказал ей Сент-Джеймс и снова обратился к Линли. — Ты давно вернулся, Томми? Заходи. Мы сейчас в саду говорили о «Пиммсе». Присоединишься?
— Для чего и жить летом? — ответил Линли.
Он последовал за ними в дом, там Дебора опустила собаку на пол, и Пич направилась к кухне, как и положено таксам, вечно ищущим еду.
— Две недели назад, — ответил Линли на вопрос Сент-Джеймса.
— Две недели назад? — возмутилась Дебора. — И ты не позвонил? Томми, а кто-нибудь еще знает, что ты вернулся?
— Дентон не забил упитанного тельца для соседей, если ты об этом, — сухо ответил Линли. — Но это по моей просьбе. Он бы нанял самолеты для воздушной рекламы, если б я ему позволил.
— Должно быть, он рад, что ты дома. Мы счастливы, что ты вернулся. Ты должен быть дома.
Дебора быстро пожала ему руку и окликнула отца. Бросив босоножки возле вешалки, она сказала через плечо:
— Попрошу папу сделать нам «Пиммс», — и пошла в том же направлении, что и собака, — вниз, в кухню, находившуюся с обратной стороны дома.
Линли посмотрел ей вслед. Он позабыл, что значит быть рядом с женщиной, которую хорошо знал. Дебора Сент-Джеймс ничуть не была похожа на Хелен, однако не уступала ей в энергии и живости. Это понимание больно его кольнуло, и он невольно вздохнул.
— Давай выйдем, — предложил Сент-Джеймс.
Старый друг прекрасно его понимал.
— Спасибо, — пробормотал Линли.
Они уселись под декоративной вишней, где вокруг стола стояли потертые плетеные стулья. Вскоре к ним присоединилась Дебора. Она принесла поднос, на котором стоял кувшин с «Пиммсом», ведерко со льдом и бокалы с букетиками огуречной травы.[25] За Деборой увязалась Пич, а следом явился большой серый кот Сент-Джеймсов, Аляска, и сразу стал подкрадываться к газону в поисках воображаемых грызунов.
Возле них шумел летний Челси: слышался рев отдаленных машин, несущихся по набережной, в кустах чирикали воробьи, в соседнем саду перекликались люди. В воздухе запахло барбекю, а солнце по-прежнему жарило землю.
— У меня был неожиданный посетитель, — сказал Линли. — Исполняющая обязанности суперинтенданта Изабелла Ардери.
Он рассказал им о сути ее визита, о просьбе Ардери и о своей нерешительности.
— Что ты станешь делать? — спросил Сент-Джеймс. — Знаешь, Томми, наверное, уже пора.
Линли перевел взгляд на цветы, росшие у подножия старой кирпичной стены, ограждавшей сад. Кто-то — наверное, Дебора — очень хорошо о них заботился, возможно используя воду, оставшуюся после мытья посуды. В этом году цветы выглядели лучше, чем в прошлом, были пышными и яркими.
— Мне удалось разобраться с детской в Хоунстоу и с одеждой Хелен, остававшейся там. Но я не могу смотреть на ее вещи в Лондоне. Две недели назад, когда вернулся, казалось, что готов. Выяснилось, что нет. — Он отхлебнул «Пиммс» и посмотрел на стену, увитую лиловым клематисом. — Они до сих пор здесь, в шкафу и в комоде. В ванной тоже: косметика, флаконы с духами. Щетка, на которой остались ее волосы… Они у нее были темные, с отдельными каштановыми прядями.
— Да, — сказал Сент-Джеймс.
Линли услышал в его голосе страшную тоску, которую Сент-Джеймс не мог выразить словами, считая, что горе Линли неизмеримо сильнее. И это несмотря на то, что Сент-Джеймс тоже очень любил Хелен и когда-то даже хотел на ней жениться.
— О господи, Саймон, — начал было он, но Сент-Джеймс его перебил:
— Тебе нужно время.
— Это так, — подтвердила Дебора, глядя между ними.
Линли знал, что она тоже понимает. И подумал о том, как один безумный акт насилия затронул множество людей, в том числе их троих, кто сидел сейчас в летнем саду, не решаясь произнести ее имя.
Отворилась дверь цокольного этажа, в котором находилась кухня, и все трое повернули головы, ожидая, кто оттуда выйдет. Это оказался отец Деборы, он давно управлял домашним хозяйством и был помощником Сент-Джеймса. Линли подумал было, что он хочет к ним присоединиться, но Джозеф Коттер сказал дочери:
— К нам тут еще гости, детка. Вот я и подумал… — Он взглянул на Линли.
— Прошу вас, никому не отказывайте из-за меня, Джозеф! — воскликнул Линли.
— Это понятно, — сказал Коттер и взглянул на Дебору. — Просто я подумал: вдруг его сиятельство не захочет…
— Почему? Кто это? — спросила Дебора.
— Детектив-сержант Хейверс, — ответил Коттер. — Не знаю, чего она хочет, детка, но она спрашивает тебя.
Последним человеком, которого Барбара ожидала увидеть в саду дома Сент-Джеймса, был ее прежний напарник. Тем не менее это был он, и ей потребовалась лишь секунда, чтобы понять: изумительная машина на улице наверняка принадлежит ему. Что ж, так и должно быть. Он соответствовал автомобилю, а автомобиль — ему.
Линли выглядел гораздо лучше, чем два месяца назад, когда она видела его в Корнуолле. Тогда он заглушал свои страдания длинным походом по побережью. Сейчас у него был скорее умиротворенный вид.
— Сэр, вы ненадолго или совсем вернулись?
— В настоящий момент я просто вернулся, — улыбнулся Линли.
Барбара была разочарована и знала, что ее лицо выдало это.
— Ну что ж, — сказала она, — шаг за шагом. Вы закончили свой корнуоллский поход?
— Да. Инцидентов больше не было.
Дебора предложила Барбаре «Пиммс». Барбара с удовольствием выпила бы бокальчик или хотя бы вылила его содержимое себе на голову, потому что пекло стояло страшное. Она изжарилась в своей новой одежде и проклинала инспектора Ардери за то, что та подвергла критике ее манеру одеваться. Для такой погоды лучше подходят полотняные штаны и свободная футболка, а не юбка, колготки и строгая блузка, ради которых ей пришлось совершить еще один поход с Хадией. В этот раз все получилось быстрее: Хадия настаивала, а Барбара уступала. Барбара благодарила бога лишь за то, что юная подруга не заставила ее купить блузку с бантом.
— Нет, я на службе, — ответила Деборе Барбара. — Я к вам с полицейским визитом.
— Вот как? — Дебора бросила взгляд на мужа и снова посмотрела на Барбару. — Так вы хотите поговорить с Саймоном?
— На самом деле с вами.
Возле стола был и четвертый стул, и Барбара на него уселась. Она чувствовала на себе взгляд Линли и понимала, о чем он думает, потому что хорошо его знала.
— Это я вроде как по приказу. Вернее, мне очень серьезно посоветовали. Иначе ни за что бы этого не сделала, — призналась она Линли.
— А! То-то я смотрю. И по чьему вроде как приказу?
— Новой претендентки на место Уэбберли. Ей не слишком понравилось, как я выгляжу. Непрофессионально, так она сказала и посоветовала мне заняться шопингом.
— Понимаю.
— Это женщина из Мейдстона. Изабелла Ардери. Она была…
— Следователем в деле по поджогу.
— Вы помните. Отлично. Это была ее идея, что я должна выглядеть… так, как выгляжу.
— Понимаю. Прошу прощения, Барбара, но у вас… — Линли был слишком вежлив, чтобы продолжить, но Барбара поняла.
— Макияж? — спросила она. — Он что, потек у меня по лицу? Это из-за жары, к тому же я понятия не имею, как эту чертову замазку накладывать…
— Вы чудесно выглядите, Барбара, — перебила ее Дебора.
Барбара прекрасно понимала, что это просто дружеская поддержка, ведь сама Дебора ничего не сделала со своей веснушчатой кожей. А пышные рыжие кудри, в отличие от волос Барбары, украшали ее даже сейчас, когда совсем растрепались.
— Спасибо, — сказала Барбара. — Я выгляжу как клоун, а будет еще хуже. Да ладно, хватит об этом.
Она сняла с плеча сумку, положила ее на колени и, оттопырив нижнюю губу, подула вверх, охлаждая себе лицо. Под мышкой у нее был свернутый в трубочку второй постер «Фотопортрета года». Он укатился к стене спальни Джемаймы Хастингс, и Барбара заметила его, когда закрыла дверь, чтобы получше осмотреть комнату. Свет с улицы позволил ей рассмотреть и портрет, и то, что под ним написано. Эта надпись и привела Барбару в Челси.
— У меня здесь кое-что есть, и я хочу, чтобы вы на это посмотрели. — Она развернула перед Деборой постер.
Дебора улыбнулась, увидев его.
— Вы ходили в Портретную галерею на выставку?
И она стала рассказывать Линли о том, что он пропустил, пока его не было в Лондоне, о конкурсе фотографов, на котором сделанный ею портрет вошел в число шести снимков, предназначенных для маркетинга.
— Он до сих пор в галерее, — сказала Дебора. — Я не выиграла. Конкурс был сумасшедший. Но было чудесно оказаться в числе шестидесяти финалистов, чьи портреты повесили в галерее, а этот снимок. — Дебора кивнула на фотографию, — поместили на постеры и открытки. Их будут продавать в магазине подарков. Я была вне себя от счастья, правда, Саймон?
— Деборе звонили, — подтвердил Сент-Джеймс. — Люди хотели увидеть ее работу.
— Он слишком добр, — рассмеялась Дебора. — Всего-то и был один звонок. Человек спрашивал, не хочу ли я сделать снимки еды для кулинарной книги, которую пишет его жена.
— Мне кажется, хорошее предложение, — заметила Барбара. — Хотя все, что касается еды…
— Отличная работа, Дебора. — Линли наклонился вперед, чтобы рассмотреть постер. — Кто модель?
— Ее зовут Джемайма Хастингс, — ответила Барбара и обратилась к Деборе: — Как вы с ней познакомились?
— Через Сидни, сестру Саймона. Я искала модель для конкурса и думала сначала, что возьму Сидни, тем более что она модель. Сделала несколько снимков, но результат получился слишком профессиональным, тем же, что делает Сидни, позируя перед камерой. Она показывает одежду, а не себя. В общем, мне не понравилось, и я стала искать кого-то другого, и вдруг Сидни приводит ко мне Джемайму. — Дебора нахмурилась, очевидно догадываясь о чем-то, и осторожно спросила: — А в чем дело, Барбара?
— Боюсь, что ваша модель убита. Этот постер был в ее комнате.
— Убита? — переспросила Дебора, а Линли и Сент-Джеймс насторожились. — Убита, Барбара? Когда? Где?
Барбара рассказала. Ее собеседники переглянулись.
— Что? Вам что-то известно? — спросила Барбара.
Ей ответила Дебора:
— Абни-Парк, вот где я сделала эту фотографию. — Она указала на пострадавшего от погодных условий мраморного льва, голова которого заполняла кадр слева от модели. — Это один из могильных памятников. До съемок Джемайма ни разу не была на этом кладбище. Она сама нам сказала.
— Нам?
— Сидни тоже ходила. Ей хотелось посмотреть.
— Понятно. Значит, она снова туда поехала, — сказала Барбара. — Я о Джемайме.
Она уточнила некоторые детали, чтобы получить полную картину, а затем спросила у Саймона:
— Где она сейчас? Нам нужно с ней поговорить.
— Сидни? Она живет в Бетнал-Грин, возле Коламбия-роуд.
— Возле цветочного рынка, — подсказала Дебора.
— Со своим последним приятелем, — сухо заметил Саймон. — Мама, не говоря уже о Сид, надеется, что это ее последний приятель, но, честно говоря, плохо верится.
— Она предпочитает темноволосых и опасных, — сказала Дебора мужу.
— Начиталась романов в переходном возрасте. Да, я это знаю.
— Мне нужен ее адрес, — подступила к нему Барбара.
— Надеюсь, вы не думаете, что Сид…
— Вы знаете правила. Не выпускай ничего из виду, и все такое.
Барбара скрутила постер в трубочку и оглядела всех троих. Здесь явно происходило что-то еще.
— Кроме той первой встречи и съемок вы виделись с Джемаймой?
— Она приходила на открытие выставки в Национальной портретной галерее, — ответила Дебора. — Туда пригласили всех моделей.
— Там что-нибудь случилось?
Дебора взглянула на мужа, словно ища подсказки. Он покачал головой и пожал плечами.
— Не знаю даже… Кажется, Сид выпила слишком много шампанского, но она пришла с мужчиной, который проводил ее домой. Вот и все, пожалуй…
— Мужчина? Вы знаете его имя?
— Забыла. Не думала, что это понадобится… Саймон, ты не помнишь?
— Помню только, что он был темноволосым. Запомнил в основном из-за… — Он колебался, явно не желая заканчивать свою мысль.
Барбара сделала это за него:
— Из-за Сидни? Вы сказали, что ей нравятся брюнеты, да?
Белле Макхаггис еще не доводилось присутствовать при опознании тела. Она, конечно, видела мертвецов. В случае с покойным мистером Макхаггисом она даже переместила тело, прежде чем набрала номер 999: не хотела пятнать репутацию несчастного человека. Но в морге возле стола, на котором лежит накрытое простыней тело, ей бывать еще не приходилось. Сейчас она была более чем готова как-то посодействовать, лишь бы отогнать от себя мучившие ее образы.
Джемайма Хастингс — не оставалось ни малейшего сомнения в том, что это Джемайма, — лежала на каталке, ее шея была обернута несколькими слоями марли, напоминавшей шарф, словно покойную защищали от царившего в помещении холода. Из этого Белла сделала вывод, что девушке распороли горло, и она спросила, правильно ли она поняла. Ответ пришел ей в форме вопроса: «Вы узнаете?..» — «Да», — быстро ответила Белла. Конечно же, это Джемайма. Она поняла это в ту же минуту, когда в дом к ней пришла женщина-полицейский и уставилась на постер. Эта женщина — Белла не помнила ее имени — не сумела сохранить бесстрастного выражения на лице, и Белла поняла, что девушка на кладбище и в самом деле ее пропавшая жиличка.
В стремлении забыть обо всем Белла развила активную деятельность. Она могла бы пойти на горячую йогу, однако подумала, что работа — лучшее лекарство. Работа сотрет из ее памяти ужасную картину — бедную мертвую Джемайму на холодной стальной каталке. Белла подготовит комнату Джемаймы для нового жильца, тем более что копы увезли все ее пожитки. Белла желала поскорее поселить нового человека, хотя вынуждена была признать, что с женщиной ей не слишком повезло. Тем не менее ей снова хотелось поселить женщину. Ей нравилось ощущение равновесия, которое придавала ее дому женщина, хотя по сравнению с мужчинами женщины более сложные существа, и в процессе рассуждений она спросила себя, не сделать ли проще и не взять ли еще одного мужчину, чтобы молодые люди перестали прихорашиваться. Прихорашивались и чистили перышки — вот что они делали, бессознательно, как петухи, как павлины, как все мужские особи на земле. Брачный танец «заметь меня» Белла находила забавным, но она поняла, что ей стоит подумать, не станет ли всем легче, если она уберет из дома соответствующий объект.
Вернувшись из морга, Белла поместила в окне столовой объявление «Сдается комната» и позвонила в газету бесплатных объявлений с просьбой поместить объявление. Затем она отправилась в комнату Джемаймы и принялась за тщательную уборку. Многочисленные коробки с ее вещами были уже вывезены из дома, поэтому Белле не пришлось долго трудиться. Она пропылесосила комнату, поменяла постельное белье, до блеска натерла мебель и вымыла окно — Белла особенно гордилась чистотой своих окон, — затем вынула из ящиков комода старые пакеты с отдушкой и положила в них новые, сняла занавески, отодвинула от стен все предметы мебели и пропылесосила углы. Никто, думала Белла, не может так превосходно привести комнату в порядок.
Затем она перешла в ванную. Обычно она заставляла жильцов убирать за собой это помещение, но сейчас у нее должен был появиться новый человек, и нужно было вынуть из ящиков и снять с полок все, что принадлежало Джемайме и что не увезла с собой полиция. Они вывезли отсюда не все, так как не все, что там стояло, принадлежало Джемайме, и Белла принялась убирать ванную, а потому и нашла — но не в ящике Джемаймы, а в верхнем ящике другого жильца — любопытный предмет, который не должен был там находиться.
Это был результат теста на беременность. Белла узнала его, как только увидела. Чего она не поняла, так это каков результат, поскольку сама она, уже вышедшая из детородного возраста, конечно, никогда не делала такого теста. Ее собственные дети, давно уехавшие в Детройт и в Буэнос-Айрес, заявляли ей о своем грядущем появлении в старомодной манере: Беллу тошнило по утрам почти сразу после соития, да и само соитие совершалось традиционным способом, большое вам за это спасибо, мистер Макхаггис. Потому-то Белла, вынув из ящика инкриминирующую пластиковую полоску, не поняла, о чем сообщает индикатор. Голубая линия. Что это значит? Негативный ответ? Позитивный? Надо это выяснить. К тому же нужно было понять, что делает этот тест в ящике другого жильца, потому что вряд ли он принес его домой с праздничного ужина или, что более вероятно, после непростого разговора за чашкой кофе с будущей матерью. Если женщина, с которой у него были отношения, забеременела и представила ему свидетельство этого, зачем бы ему понадобилось сохранить этот тест? Памятный подарок? Да уж, будущий младенец всегда становится подарком на память. Нет, разумнее было предположить, что тест на беременность принадлежит Джемайме. А если он находится не среди ее вещей, не в ее комнате, значит, была причина. Для этого было несколько возможностей, но одна, которую Белла не хотела обдумывать, заключалась в том, что двое ее жильцов морочили ей голову в отношении того, что между ними происходило.
Черт побери! Но как же правила? Ведь они у нее повсюду! Все жильцы подписали договор, она заставила их внимательно прочитать все выставленные ею условия и поставить свою подпись. Неужели молодые люди настолько легкомысленны, что не могут удержаться и снимают трусы при первой возможности, несмотря на четкие правила относительно взаимоотношений с другими жильцами? Похоже, что так и есть. С кем-то ей придется поговорить.
Белла начала мысленно готовиться к разговору, но тут внизу, у входной двери, прозвенел звонок. Она собрала все свои чистящие принадлежности, сняла перчатки и поспешила вниз по лестнице. Звонок прозвенел еще раз, и она крикнула: «Иду!» Отворила дверь и обнаружила на пороге девушку, у ног которой стоял рюкзак. Девушка с надеждой посмотрела на Беллу. По внешности она явно не была англичанкой, а когда она заговорила, Белла подумала, что она из какой-то страны вроде бывшей Чехословакии, в языке которой много длинных слов, состоящих практически из одних согласных. Белла не смогла бы выговорить ни одного такого слова, да она и не пыталась.
— У вас есть комната? — Девушка махнула рукой в сторону окна столовой. — Я увидела ваше объявление…
Белла хотела сказать, что у нее есть комната, но как насчет соблюдения правил, мисс? Внезапно ее внимание привлекло движение на тротуаре: кто-то прятался за растущими в палисаднике кустами, среди множества бачков для вторичной переработки отходов. Это была женщина, одетая, несмотря на жару, в строгий шерстяной костюм, в шарфике с ярким рисунком (ее чертова торговая марка!), сложенном в виде ленты и поддерживающем копну крашеных рыжих волос.
— Эй, вы! — крикнула ей Белла. — Я сейчас вызову копов! Вам сто раз было сказано не подходить к этому дому! Моему терпению пришел конец!
Независимо от того, сколько времени на это уйдет — а Барбара Хейверс многое могла сказать на этот счет, — выхода у нее не было: ей предстояла встреча с сестрой Саймона Сент-Джеймса, но не в таком же виде, с потеками косметики на потном лице! Итак, вместо того чтобы сразу отправиться из Челси в Бетнал-Грин, Барбара сначала заехала домой, на Чок-Фарм-роуд. Она отскребла лицо, облегченно выдохнула и решила пойти на компромисс — чуть-чуть добавила румян. Затем сменила одежку — да здравствуют хлопчатобумажные брюки и футболка! — и, восстановив свой обычный небрежный образ, приготовилась к встрече с Сидни Сент-Джеймс.
Разговор с Сидни, однако, состоялся не тотчас. На пороге своего крошечного коттеджа Барбара услышала, что откуда-то сверху ее зовет Хадия:
— Привет, привет, Барбара! — словно сто лет ее не видела. — Миссис Силвер научила меня сегодня полировать серебро! — восторженно прокричала Хадия.
Барбара пошла на звук голоса и увидела девочку. Та высовывалась из окна третьего этажа Большого дома.
— Для этого мы используем пекарский порошок, Барбара, — объявила она, повернула голову, как будто в квартире ей что-то сказали, и затем поправилась: — Нет, Барбара, соду. По правде говоря, у миссис Силвер нет никакого серебра, но мы чистим ее столовые приборы, и они начинают сиять. Правда, здорово? Барбара, почему ты не надела свою новую юбку?
— Вечер, детка. Можно ходить без формы.
— А ты… — Внимание Хадии было отвлечено чем-то, что находилось вне поля зрения Барбары, потому что она вдруг закричала: — Папа! Папа! Привет! Привет! Можно, я пойду домой?
В ее голосе прозвучало еще больше энтузиазма, чем при виде старшей подруги, и Барбара задумалась, так ли уж девочка радуется обретению еще одного «хозяйственного навыка», как это называет миссис Силвер. Все лето они крахмалили белье, гладили, стирали пыль, пылесосили, уничтожали ржавчину в мойках и унитазах, изучали тысячи возможностей использования уксусной эссенции, и всему этому Хадия послушно внимала, а потом демонстрировала свои умения либо Барбаре, либо отцу. Но роза познания «хозяйственных навыков» поблекла, да разве могло быть иначе? Хадия была слишком вежливой, чтобы высказывать претензии пожилой женщине, но кто бы сейчас осудил ее за то, что она с радостью встретила избавление от скучного занятия?
Слышно было, как с улицы что-то сказал Таймулла Ажар. Хадия приветственно махнула Барбаре и исчезла в квартире, а Барбара пошла по огибающей дом дорожке мимо беседки, источающей запах жасмина, и увидела отца Хадии, входящего в ворота. В одной руке он нес несколько продуктовых сумок, а в другой — поношенный кожаный портфель.
— Чистят серебро, — сказала ему Барбара вместо приветствия. — Я и не знала, что сода придает блеск. А вы?
Ажар засмеялся.
— Эта добрая женщина — кладезь хозяйственных премудростей. Если бы я готовил Хадию к роли домохозяйки, то лучшего инструктора не нашел бы. Кстати, она уже научилась печь лепешки. Я вам не говорил? — Он поднял руку с продуктовыми сумками. — Приходите к нам на ужин, Барбара. Будет курица-джалфрези и рис-пилау.[26] Помнится, — он сверкнул зубами, и Барбара молча поклялась себе, что в ближайшее время пойдет к дантисту, — это ваши любимые блюда.
Барбара сказала соседу, что приглашение очень соблазнительное, однако ее призывает долг.
— Ухожу прямо сейчас.
Оба повернулись, заслышав стук открывающейся двери старого дома. Хадия, громко топая, сбежала по ступеням, по пятам за ней следовала миссис Силвер, высокая и костлявая, в глухом переднике. От Хадии Барбара знала, что у Шейлы Силвер целый гардероб передников, не только каждодневных, но и праздничных. У нее были рождественские, пасхальные передники, передники для празднования Хеллоуина, передники для встречи Нового года, передники для дня рождения и передники, отмечающие все — от ночи Гая Фокса до злосчастного дня свадьбы Чарльза и Дианы. К каждому из этих передников полагался свой тюрбан. Барбаре стало известно, что тюрбаны сделаны из посудных полотенец руками самой миссис Силвер, и она не сомневалась, что в числе «хозяйственных навыков», которые освоит Хадия, будет и умение изготавливать тюрбаны.
Хадия рванулась к отцу, и Барбара помахала всем на прощание рукой. Последнее, что она увидела: Хадия обнимает Ажара за стройную талию, а неуклюжая миссис Силвер ковыляет вслед за девочкой, вероятно вспомнив еще какую-то информацию насчет соды.
В машине Барбара вспомнила, который час, и решила, что только отчаянный спурт позволит ей добраться в Бетнал-Грин до наступления ночи. Она помчалась по городу и выехала в Бетнал-Грин с Оулд-стрит. С годами эти места изменились мало, поскольку молодые служащие не могли позволить себе арендовать жилье в центральных районах Лондона, и они селились во все расширяющемся круге, охватывающем городские районы, ранее считавшиеся нежелательными для проживания. Район Бетнал-Грин был сочетанием старого и нового: магазины, торгующие сари, перемежались с компьютерными центрами, а этнические заведения, предлагающие услуги вроде татуировки хной, соседствовали с агентствами недвижимости, предоставляющими жилье для растущих семей.
Сидни жила на Квител-стрит. Здесь стояли кирпичные дома ленточной застройки с простыми фасадами. Двухэтажные здания формировали южную сторону треугольника, в центре которого была общая территория под названием Джезус-Грин. В отличие от множества маленьких городских парков эта территория не запиралась на замок, и хотя ее окружала чугунная ограда, типичная для лондонских площадей, ограда эта доходила лишь до пояса, а ворота стояли нараспашку, допуская любого на широкую лужайку и к пруду, затененному раскидистыми деревьями. Дети шумно играли на лужайке, возле которой Барбара припарковала свой старый «мини». В одном углу семейство устроило пикник, а в другом гитарист развлекал очаровательную юную особу. Сюда хорошо было сбежать от жары.
Сидни откликнулась на стук в дверь, и Барбара попыталась отрешиться от ощущения резкого контраста, которое обычно испытывала в присутствии младшей сестры Сент-Джеймса. Сидни была высокой, стройной, у нее были скулы натурального происхождения, так что в отличие от других женщин ей незачем было ложиться ради этого под нож хирурга. Волосы у нее были такие же черные и блестящие, как у брата, и такие же, как у брата, глаза — сегодня голубые, а завтра серые. На ней были брюки-капри, подчеркивавшие длину ног, растущих от ушей. Топ открывал ее руки, загорелые, как и все остальное тело. Снимая большие круглые серьги, Сидни сказала:
— Движение сегодня кошмарное, да, Барбара? — и впустила гостью в дом.
Дом был маленьким, открытые нараспашку окна не помогали справиться с жарой. Сидни принадлежала к тем счастливым женщинам, которые не потеют, но Барбара не относилась к их числу: едва за ее спиной закрылась дверь, она ощутила, как по лицу потек пот.
— Ужасно, правда? — посочувствовала Сидни. — Мы все жаловались на дожди, и вот пожалуйста, дождались. Надо бы что-то среднее, но так никогда не получается. Я туда, если не возражаете.
«Туда» оказалось лестницей, поднимавшейся к задней половине маленького дома, там открывалась дверь в садик, откуда доносился резкий звук тяжелых ударов. Сидни пошла к двери, пояснив Барбаре через плечо:
— Это Мэтт, — и крикнула в сад: — Мэтт, дорогой, иди сюда, познакомься с Барбарой Хейверс.
Барбара увидела в саду мужчину плотного телосложения, потного и без рубашки, он стоял с кувалдой в руке и бил по листу фанеры, должно быть желая, чтобы она ему подчинилась. Иной причины для такого занятия нет, подумала Барбара. Мульчу он, что ли, хочет добыть для единственной залитой солнцем клумбы? После призыва Сидни стучать он не перестал, а лишь оглянулся через плечо и кивнул. На нем были черные очки, в ушах пирсинг. Выбритая голова, как и все тело, блестела от пота.
— Великолепен, правда? — пробормотала Сидни.
Барбара вряд ли выбрала бы такое слово.
— Что он делает? — спросила она.
— Выпускает ее на волю.
— Что?
— Гм? — Сидни одобрительно смотрела на мужчину. Красивым его нельзя было назвать, однако его тело состояло из одних мускулов: в глаза бросались сильная грудь, узкая талия и ягодицы, за которые его ущипнули бы в любом уголке планеты. — Агрессию, — пояснила Сидни. — Выпускает агрессию. Он терпеть не может сидеть без дела.
— Он что, безработный?
— Боже правый, нет! Он… что-то такое делает для правительства. Пойдемте наверх, Барбара. Не возражаете, если мы будем говорить в ванной? Я тут лицом занялась. Ничего, если продолжу?
Барбара согласилась. Она ни разу не видела этой процедуры, а поскольку сейчас ей приходилось заниматься самоусовершенствованием, кто знает, может, и она чему-нибудь научится у женщины, которая с семнадцати лет в модельном бизнесе? Она поднялась следом за Сидни и спросила:
— Что, например?
— Это вы о Мэтте? — уточнила Сидни. — Говорит, что это сверхсекретная работа. Думаю, он шпион или что-то вроде этого. Он не распространяется. Но его не бывает дома днями, а то и неделями, а когда он приходит, то хватает фанеру и колошматит по ней что есть силы. Сейчас у него свободное время. — Она взглянула в сторону молотобойца и сказала: — Мэтью Джонс — человек-загадка.
— Джонс, — повторила Барбара. — Интересная фамилия.
— Вероятно, это его… псевдоним? Все это очень волнует, как по-вашему?
Барбара подумала, что жить в одном доме и спать с человеком, колотящим по дереву кувалдой, непонятно где работающим и имеющим фамилию, которая может ему и не принадлежать, все равно что играть в русскую рулетку с ржавым кольтом 45-го калибра, но оставила при себе эти мысли. Их корабли плавали в разных водах, и если парень внизу был настроен на одну волну с Сидни («не увлекайся метафорами», — пресекла себя Барбара), то кто она такая, чтобы считать, что мужчины-загадки чаще всего не имеют ничего общего с Джеймсом Бондом? У Сидни три брата, и они, без сомнения, об этом ей уже сказали.
Она прошла за Сидни в ванную, где стояла внушительная батарея флаконов и баночек. Сначала Сидни сняла с лица всю косметику, объясняя процесс.
— Прежде чем снять все слои, я люблю задать тонус. Вы часто это делаете, Барбара? — спросила она, продолжая свое занятие.
Барбара бормотала что-то в ответ, хотя слово «тонус» ассоциировалось у нее с гимнастическим залом, а снятие слоев имело отношение к садоводству. Когда Сидни наложила маску — «Зона Т у меня просто убийственная». — Барбара наконец-то назвала причину своего визита в Бетнал-Грин.
— Дебора сказала, что это вы познакомили ее с Джемаймой Хастингс.
Сидни подумала и после паузы заметила:
— Все дело в ее глазах. Я позировала для Деборы — для конкурса в Портретной галерее, слышали? — но фотографии ее не удовлетворили. Тогда я подумала о Джемайме. Из-за ее глаз.
Барбара спросила, как она познакомилась с девушкой.
— Сигары. Мэтт любит гаванские сигары. Боже, пахнут они ужасно! Вот я и пошла их купить. Потом вспомнила ее, из-за глаз. Я подумала, что Деборе ее лицо покажется интересным. Вспомнила и вернулась, попросила ее прийти и встретиться с Деборой.
— Вернулись? Куда?
— Ох, простите. В Ковент-Гарден. Там, в одном из дворов, есть табачная лавочка. За углом, у Юбилейного рынка. Они торгуют сигарами, трубочным и нюхательным табаком, трубками, мундштуками — в общем, всем, что связано с курением. Мы с Мэттом как-то раз туда зашли, потому я и знала, где это и что он покупает. Вот и теперь, когда он возвращается из своих загадочных поездок, я заезжаю туда и покупаю ему сигары.
Фу, подумала Барбара. Она и сама была курильщицей, всегда хотела бросить, но не была серьезно настроена, хотя отказывалась от курева, запах которого напоминал ей горящее собачье дерьмо.
— Я их познакомила, Деборе понравилась внешность девушки, и она попросила ее позировать. А в чем дело? Вы ее ищете?
— Она мертва, — сказала Барбара. — Ее убили на кладбище Абни-Парк.
У Сидни потемнели глаза. Точно так, как и у ее брата, когда его что-то поражало.
— О господи, так это та женщина в газете? Я видела в «Дейли мейл»…
Барбара подтвердила, и Сидни начала тараторить. Она принадлежала к тому типу женщин, которые говорят безостановочно, — полная противоположность Саймону, чья сдержанность порой нервировала, — и тут же обрисовала во всех подробностях, как проходила съемка Джемаймы Хастингс.
Сидни не могла понять, почему Дебора выбрала Абни-Парк, — доехать туда было не так-то просто, «но вы ведь знаете Дебору. Когда она что-то задумывает, альтернативы быть не может». Вероятно, она несколько недель рыскала по городу, прежде чем сделать снимок, прочитала о кладбище — «что-то связанное с его сохранением?», предположила Сидни, — потом она сходила на разведку, обнаружила там спящего льва и решила, что в качестве заднего плана это именно то, что ей требуется. Сидни сопровождала Дебору и Джемайму: «Сознаюсь, я была немного обижена из-за того, что мои снимки ее не устроили», — наблюдала за процессом съемок, размышляя, почему она не подошла для портрета и почему это удалось Джемайме. «Мне как профессионалу нужно это знать… Если потеряю чутье, мне не достичь успеха…»
Верно, согласилась Барбара. Она спросила, не видела ли Сидни что-нибудь в тот день на кладбище, не заметила ли чего-нибудь… Может, сейчас что-нибудь вспомнила? Что-то необычное? Может, кто-нибудь наблюдал за этой съемкой?
Да, конечно, люди всегда подходят… И много мужчин, если уж на то пошло. Но Сидни не запомнила никого из них, потому что это было давно и она не думала, что придется вспоминать. Господи, как ужасно, что фотография Деборы могла послужить… В смысле, неужели кто-то выследил Джемайму с помощью этой фотографии и проехал за ней до кладбища? Хотя что она там вообще делала? Может, кто-то похитил ее и отвез туда? И как она умерла?
— Кто?
Этот вопрос задал Мэтт Джонс, неслышно поднявшийся по лестнице. Интересно, подумала Барбара, когда он перестал молотить по фанере и сколько времени слушал их разговор? Он остановился на пороге ванной, точно потное привидение, которое Барбара могла бы назвать зловещим, если бы одновременно не сочла его любопытным. От него исходила опасность и злость. Он чем-то напомнил ей мистера Рочестера, если бы на чердаке у того была не сумасшедшая жена, а кувалда.[27]
— Та девушка из табачной лавки, милый. Джемайма… Как ее фамилия, Барбара?
— Хастингс, — напомнила Барбара. — Ее звали Джемайма Хастингс.
— А что с ней такое? — спросил Мэтт Джонс.
Он скрестил руки под грудными мышцами, загорелыми и внушительными, украшенными тату в виде слова «Молчи», окруженного терновым венком. На груди у него имелись еще и три шрама, складки кожи, подозрительно похожие на зажившие пулевые отверстия. Да кто он такой, этот парень?
— Она умерла, — сказала Сидни любовнику. — Милый, Джемайму Хастингс убили.
Он помолчал, проворчал что-то и пошел от двери, потирая затылок.
— Как насчет ужина? — спросил он.
Запись с камер видеонаблюдения торгового комплекса «Уэст-Таун-роуд аркейд», сделанная в тот день, была нечеткой, и если бы следствие опиралось только на нее, опознать мальчиков, захвативших Джона Дрессера, было бы невозможно. И в самом деле, если бы не горчичного цвета анорак Майкла Спарго, похитителей Джона могли бы не арестовать. Но троих мальчиков видело много людей, и многие хотели прийти и опознать их, так что пленка с записью стала дополнительным подтверждением их личностей.
На записи видно, что Джон Дрессер довольно охотно уходит вместе с мальчиками, словно бы он их знает. Они приближаются к воротам, Йен Баркер берет Джона за другую руку, и они с Регги раскачивают ребенка, возможно обещая Джону поиграть с ним. Майкл подскакивает к ребенку и, похоже, предлагает ему чипсы, которые ест сам. Такое предложение очень радует малыша, тем более что в кафе он с нетерпением дожидался ланча, поэтому Джон Дрессер охотно идет с ребятами, во всяком случае поначалу.
Интересно отметить, что мальчики покидают «Барьеры» не через выход в Гэллоуз, который им больше знаком, а через выход которым пользуется меньше народа, словно мальчики уже задумали что-то сделать с малышом и хотят остаться при этом незамеченными.
Во время третьего допроса в полиции Йен Баркер говорит, что они всего лишь думали «позабавиться немного» с Джоном Дрессером, а Майкл Спарго заявляет, что не знает, «что эти двое хотели сделать с ребенком», причем слово «ребенок» по отношению к Джону Дрессеру Майкл употребляет на протяжении всех допросов в полиции. Регги Арнольд до четвертого допроса вообще не упоминает о Джоне Дрессере. Вместо этого он пытается запутать следствие: неоднократно обвиняет Йена Баркера, заявляет, что понятия не имел, «чего он хочет от этого котенка», все время пытается перевести разговора на своего брата и сестру или заверяет свою мать, присутствовавшую почти на всех допросах, что он никого не обижал и вообще тут ни при чем.
Майкл Спарго заявил, что он намеревался вернуть малыша в кафе, как только они вывели его из «Барьеров». «Я сказал им, что надо его вернуть, оставить ребенка у дверей, но они не захотели. Я сказал, что у нас могут быть неприятности из-за того, что мы его умыкнули [следует обратить внимание на использование глагола „умыкнуть“, словно Джон Дрессер — товар, украденный в магазине], но они обозвали меня онанистом и спросили, уж не хочу ли я на них донести».
Действительно ли все так и было — вопрос открытый, поскольку два других мальчика не говорят о сомнениях Майкла. Позднее почти все свидетели — числом двадцать пять — утверждают, что видели всех троих с Джоном Дрессером, причем все три мальчика активно общались с малышом.
Судя по прошлому Йена Баркера, представляется убедительным предположение, что именно Йен предложил посмотреть, что будет, если, раскачав Джона Дрессера, они не поставят его на ноги, а бросят. Это они и сделали: раскачали и с силой кинули вперед с предсказуемым и ожидаемым результатом. Стукнувшись о землю, Джон заплакал. После падения порвалась дорогая одежда малыша и на попке появились первые синяки.
Тогда мальчики сделали первую попытку успокоить расстроенного малыша и пообещали ему рулет с джемом, который утром прихватил из дома Майкл Спарго. То, что Джон на это согласился, ясно не только из обширного доклада доктора Майлса Неффа из Министерства внутренних дел, но также и из свидетельских показаний, потому что на пути мальчиков в этот момент появился человек, который не только видел их с Джоном Дрессером, но остановился и спросил их о нем.
Согласно судейским протоколам, семидесятилетняя свидетельница А. (имена всех свидетелей в целях их безопасности в документах не приводятся) увидела мальчиков, заметила, что Джон плачет, и забеспокоилась.
«Я спросила, что случилось с ребенком, и один из них, кажется этот толстяк, — она указывает на Регги Арнольда, — сказал мне, что мальчик упал и ушиб зад. Что ж, дети падают, это бывает. Я и не подумала ничего плохого, а предложила помочь. Дала платок, чтобы он утер лицо, потому что ребенок плакал. Но высокий мальчик, — она указывает на Йена Баркера, — сказал, что это его маленький братишка и они ведут его домой. Я спросила, далеко ли им до дома, и они ответили, что недалеко. Это в Тайдберне, сказали они. Поскольку мальчик стал есть рулет с джемом, который они ему дали, я подумала, что все теперь будет нормально».
Свидетельница спросила у мальчиков, почему они не в школе, а они ответили, что уроки уже закончились. Такое заявление, должно быть, успокоило свидетельницу А., и она велела им «отвести ребенка домой», потому что «он явно хочет к маме».
Ее, без сомнения, утешило то, что мальчики назвали Тайдберн местом своего обитания. Тайдберн — район, где живут представители среднего класса. Если бы мальчики упомянули Гэллоуз, она бы, возможно, забеспокоилась.
Много говорилось о том, что в этот момент мальчики могли передать Джона Дрессера свидетельнице А. Они могли бы сказать, что нашли ребенка гуляющим возле «Барьеров». Много говорилось о том, что мальчики не раз могли отдать ребенка кому-нибудь из взрослых и уйти восвояси. Но они так не поступили, и это наводит на мысль, что по меньшей мере один из них задумал какой-то план. Либо они задумали все втроем и обсудили этот план между собой. Но ни один из мальчиков не захотел в этом сознаться.
Когда начальник охраны «Барьеров» увидел запись с камеры видеонаблюдения, он тотчас позвонил в полицию. К тому моменту как полиция приехала, посмотрела записи и начала поиски, Джона Дрессера отделяла от «Барьеров» добрая миля. В компании Йена Баркера, Майкла Спарго и Регги Арнольда он перешел через две оживленные магистрали, устал и проголодался. По-видимому, он несколько раз упал и разбил щеку.
Он стал уже надоедать мальчишкам, тем не менее они никому его не отдали. Согласно четвертому допросу Майкла Спарго, Йен Баркер первым пнул малыша, когда тот в очередной раз упал, тогда Регги Арнольд поставил мальчика на ноги и потащил его. Джон Дрессер, очевидно, закатил истерику, но прохожие поверили в то, что мальчики пытаются отвести «маленького брата» домой. Эта деталь — чьим маленьким братом являлся Джон Дрессер — постоянно меняется у разных рассказчиков (свидетели Б., В. и Г.), хотя Майкл Спарго во время допросов отрицает, что хотя бы раз называл Джона Дрессера братом. Этому заявлению возражает свидетель Д., почтовый служащий, встретивший мальчиков по пути к строительной площадке Доукинс.
Согласно показаниям свидетеля Д., он спросил мальчиков, что случилось с малышом, почему он так плачет и что у него с лицом.
«Тот, что в желтом анораке, сказал, что это его брат, что мама со своим бойфрендом занимается дома любовью и они хотят, чтобы малыш погулял, пока она не закончит. Мальчики сказали, что зашли слишком далеко, и не могу ли я подвезти их в своем фургоне?»
С их стороны это была удачная мысль. Мальчики, конечно же, понимали, что свидетель Д. не сможет их подвезти. Он ехал по своим делам, да даже если бы и был свободен, то не смог бы посадить всех в свою машину. Главное было в том, что эта просьба придавала достоверность их выдумке. Свидетель Д. говорит, будто велел им немедленно отвести малыша домой, потому что «он заливался так, как я еще не слышал, а у меня самого их трое». Мальчики якобы согласились.
Похоже, что их намерения относительно Джона Дрессера, не вполне сформированные в момент похищения, начали развиваться вместе с успешным враньем. Доверчивые свидетели подогрели желание мальчиков к совершению насилия. Достаточно сказать, что с ребенком они прошли более двух миль, несмотря на его протесты и крики «мама» и «папа», которые слышали и проигнорировали несколько человек.
Майкл Спарго заявляет, что на протяжении этого времени он постоянно спрашивал, что они собираются сделать с Джоном Дрессером. «Я сказал им, что мы не можем взять его с нами домой. Я говорил им. Честно!» — так он утверждает во время пятого допроса. Он также говорит, что предлагал оставить Джона возле полицейского отделения. «Я сказал, что мы можем оставить его на ступеньках или между дверей. Я им говорил, что родители, должно быть, беспокоятся. Они подумают, что с ним что-то случилось».
По словам Майкла, Йен Баркер ответил, что с малышом уже что-то случилось. «Он сказал: „Дурак, да ведь что-то уже случилось“. И он спросил у Рега, как он считает, „здорово плеснет, когда он шлепнется в воду?“».
Думал ли Йен в этот момент о канале? Возможно. Но мальчики находились далеко от канала Мидлендса, и уставший Джон Дрессер туда бы не дошел, пришлось бы его нести, чего они, по-видимому, не хотели делать. Так что если Йен Баркер и лелеял мечту причинить Джону Дрессеру какое-то увечье возле канала, то ему помешали ее осуществить, и причиной тому был сам Джон.
Находиться в обществе Джона становилось все более затруднительно, и, согласно утверждению Майкла Спарго, мальчики решили «оставить ребенка где-нибудь в супермаркете», потому что все это дело им «ужасно наскучило». Супермаркетов поблизости не было, и мальчики отправились на поиски. При допросах в полиции Майкл и Регги независимо друг от друга заявили, будто Йен сказал им, что в магазине их могут увидеть и даже снять на камеру. Он сказал, что знает более безопасное место, и повел их на стройплощадку Доукинс.
Стройка была задумана с размахом, однако ее заморозили из-за отсутствия финансирования. Поначалу там предполагали построить стильные современные офисные здания, окружить их красивым парком и местами для отдыха. Власти намерены были вкачать деньги в примыкающий к этому месту район и поднять тем самым чахнущую экономику. В результате плохого менеджмента со стороны подрядчика строительство остановилось прежде, чем возвели первую высотку.
На эту стройку Йен Баркер и привел своих товарищей. Работы там не велись девятнадцать месяцев. Стройка была окружена проволочной оградой, но сквозь нее нетрудно было пробраться. Хотя на заборе висело предупреждение, что площадка «находится под круглосуточным наблюдением» и что «нарушители и вандалы ответят перед законом», регулярные проникновения детей и подростков на стройку доказывали обратное.
Это место было соблазнительным как для игры, так и для тайных свиданий. Спрятаться там можно было где угодно; земляные валы являлись отличной тренажерной площадкой для спортсменов, катающихся на горных велосипедах; брошенные доски и трубы как нельзя лучше годились для военных игр, а комки бетона являлись отличным заменителем ручных гранат и бомб. Сомнительное место для того, чтобы «потерять ребенка» — это если мальчики хотели, чтобы впоследствии кто-нибудь обнаружил здесь малыша и отвел в полицию; зато для игр в ужастики лучше этой площадки ничего и не придумать.
На следующее утро Томас Линли подъехал ко входу в Нью-Скотленд-Ярд и начал себя настраивать. Дежурный констебль шагнул вперед, не узнав автомобиль. Когда же увидел внутри Линли, то немного помедлил, склонился к опущенному стеклу и осипшим голосом сказал:
— Инспектор. Сэр. Очень рад, что вы вернулись.
Линли хотел было ответить, что он не вернулся, но вместо этого кивнул. Он понял то, что должен был осознать раньше: люди будут реагировать на его появление в Ярде, а он станет реагировать на их реакцию. Поэтому он подготовил себя для следующей встречи. Припарковался и пошел к корпусу «Виктория», знакомому ему, как собственный дом.
Первой его увидела Доротея Харриман. С тех пор как он последний раз видел секретаря отдела, прошло пять месяцев, но ни время, ни события ее не изменили. Как всегда безупречно одетая (сегодня на ней была красная юбка-карандаш и воздушная блузка, широкий ремень подчеркивал талию, от которой упал бы в обморок викторианский джентльмен), она стояла возле шкафа с документами, спиной к двери, а когда обернулась и увидела Линли, глаза ее наполнились слезами. Она положила папку на стол и схватилась обеими руками за горло.
— Ох, детектив-инспектор Линли. Боже, как чудесно! Что может быть лучше, чем видеть вас!
Линли подумал, что не переживет следующего столь же эмоционального приветствия, однако произнес, словно и не отлучался:
— Ди, вы сегодня отлично выглядите. А где?.. — Он кивком указал в сторону кабинета суперинтенданта.
Доротея сказала, что все собрались в оперативном штабе, и не хочет ли он кофе? Чай? Круассан? Тост? В буфете теперь появились кексы, и ей нетрудно…
Линли ответил, что ему ничего не надо. Он позавтракал. Пусть она не беспокоится. Он сумел улыбнуться и отправился в оперативный штаб, однако чувствовал на себе ее глаза и знал, что ему придется привыкнуть к тому, что люди будут разглядывать его и прикидывать, что ему сказать, а чего не говорить, и неизвестно, скоро ли будет — и будет ли вообще — произнесено имя Хелен. Так ведут себя все люди, когда им приходится иметь дело с горем другого человека.
В оперативном штабе все было по-старому. Когда он открыл дверь и вошел, наступила тишина, и Линли понял, что исполняющая обязанности суперинтенданта Ардери не предупредила, что он приедет. Она стояла возле стендов, на которых были развешаны фотографии и документы с перечислением заданий сотрудникам. Увидев его, она произнесла будничным голосом:
— А, Томас. Доброе утро, — после чего повернулась к сотрудникам. — Я попросила инспектора Линли вернуться. Надеюсь, что он вернулся навсегда. Он любезно согласился помочь мне войти в курс дела. Думаю, никто не станет возражать против этого?
Ардери сказала это так, что всем стало ясно: Линли будет у нее в подчинении, а если кому-то это не нравится, пусть ищет себе другую работу.
Линли обвел взглядом своих давних коллег и друзей. Они встретили его появление по-разному: черное лицо Уинстона Нкаты излучало теплоту, Филипп Хейл подмигнул Линли и улыбнулся, Джон Стюарт смотрел на него с осторожностью человека, почуявшего, что за этим что-то кроется, а на лице у Барбары Хейверс было написано недоумение. Она словно задавала вопрос, и Линли знал, что она хочет спросить: «Почему вы вчера мне ничего не сказали?» Он не знал, как ей это объяснить. В Скотленд-Ярде Хейверс была к нему ближе всех, но оказалась последним человеком, с которым он мог искренне говорить. Этого она понять не могла, а у него не находилось слов для объяснения.
Изабелла Ардери продолжила совещание. Линли вынул очки для чтения и подошел ближе к стендам, на которых были размещены фотографии жертвы при жизни и после смерти и страшные снимки, сделанные во время вскрытия. Возле фотографий с места преступления висел фоторобот предполагаемого преступника, а рядом с ним — крупным планом снимок какого-то резного камня. Камень был красноватый, квадратный и напоминал амулет.
— Обнаружен в кармане жертвы, — сказала Ардери, показывая на фотографию. — Судя по размеру и форме, он похож на печатку мужского кольца. Видно, что на нем вырезана надпись, но она совсем стерлась. Сейчас этот камень в криминалистической лаборатории. Что до орудия убийства, то криминалисты утверждают, что оно способно проникнуть на глубину восемь или девять дюймов. Вот и все, что они знают. В ране остались следы ржавчины.
— На этом месте много такого добра, — заметил Уинстон Нката. — Старая часовня, запертая на железные засовы… Там полно всякого хлама, который можно использовать в качестве орудия убийства.
— Из этого можно сделать вывод, что преступление совершено без заранее обдуманного плана, — сказала Ардери.
— Сумки при ней не было, — напомнил Филипп Хейл. — И удостоверения — тоже. А ведь она должна была что-то взять с собой, когда поехала в Стоук-Ньюингтон. Деньги, проездной билет или еще что-то. Возможно, все началось с украденной сумки.
— И в самом деле… Значит, нужно найти сумку, если она у нее была, — постановила Ардери. — На данный момент у нас есть две хорошие зацепки, связанные с порнографическим журналом, обнаруженным возле тела.
Журнал «Плохие девчонки» был из разряда изданий, продающихся в непрозрачной черной пластиковой обложке с целью защиты чувствительных детских душ (при этих словах Ардери закатила глаза). Пластик не позволял невинным крошкам смотреть на нескромные снимки. Одновременно такая обложка служила менее очевидной цели: на журнале не должно было остаться следов от пальцев тех, кто только полюбопытствовал, но так и не купил издание. Благодаря этому у полиции появились очень хорошие отпечатки, а к тому же чек, засунутый между страниц и используемый как закладка. Если чек имел отношение к этому журналу — а судя по всему, это так, — то у них был отличный шанс напасть на след покупателя.
— Он может быть, но может и не быть нашим убийцей. Он может быть, но может и не быть этим человеком. — Ардери указала на фоторобот. — Но журнал свежий. В продаже он был недолго. И мы хотим поговорить с тем, кто принес его в пристройку к часовне. Итак…
Она начала перечислять задачи, стоявшие перед сотрудниками. Процедура им была известна: сначала связи. Нужно допросить всех, кто знал Джемайму Хастингс — в Ковент-Гардене, где она работала, в квартире, которую Джемайма снимала в Патни, в любых других местах, которые она посещала, в Национальной портретной галерее, куда ходила на открытие выставки и где висел ее портрет. Всем этим людям требуются алиби, и их необходимо проверить. Нужно также проверить ее вещи, а из квартиры полиция вывезла несметное количество ящиков. Необходимо осмотреть все более расширяющееся пространство возле кладбища, чтобы отыскать ее сумку, орудие убийства и все, что имеет отношение к ее поездке из Патни в Стоук-Ньюингтон.
Ардери закончила перечисление задач. В завершение она сказала, что детектив-сержант Хейверс должна отыскать женщину-медиума Иоланду.
— Какую Иоланду? — переспросила Хейверс.
Проигнорировав ее вопрос, Ардери сообщила, что им позвонила Белла Макхаггис, хозяйка квартиры Джемаймы Хастингс в Патни, и пожаловалась на медиума Иоланду. Похоже, та выслеживала Джемайму — «это слова Беллы, а не мои», — поэтому надо отыскать ее и допросить с пристрастием.
— Думаю, вам это не составит труда, сержант?
Хейверс пожала плечами и взглянула на Линли. Он знал, на что надеется Барбара. По всей видимости, Изабелла Ардери тоже это знала, потому что она объявила:
— Инспектор Линли в настоящее время будет работать со мной. Сержант Нката, вы будете работать в паре с Барбарой.
Изабелла Ардери дала Линли ключ от своего автомобиля. Она объяснила, где находится машина, и сказала, что встретится с ним внизу, после того как забежит в дамскую комнату. Во время посещения кабинки Изабелла выпила, но водка прошла слишком быстро, и она порадовалась тому, что прихватила с собой еще одну бутылочку. Пока спускала воду в бачке, выпила и вторую порцию. Обе бутылочки она положила в сумку на расстоянии друг от друга, каждую аккуратно завернула в бумагу, чтобы они не бились друг о друга и не звякали, как у нетрезвой шлюхи. Поскольку больше водки у нее не было, Изабелла решила остановиться у какого-нибудь винного магазина, хотя в компании с Томасом Линли делать это нежелательно.
— Мы с вами поедем в Ковент-Гарден, — пояснила она.
Ни Линли, ни кто-то другой не стал задавать ей вопросов. На посту суперинтенданта Ардери хотела контролировать все операции, а Линли должен был помогать ей дергать за ниточки. С его поддержкой она усилит свои позиции. С другой стороны, Изабелле нужно было получше узнать этого человека. Понимал он это или нет, но во многих отношениях он был опасным соперником, и Изабелла намеревалась обезоружить его во всех этих отношениях.
Она подошла к раковине, пригладила волосы и аккуратно заложила их за уши, достала из сумки солнцезащитные очки, наложила на губы свежий слой помады. Она пожевала две мятные резинки и на всякий случай поместила на язык полоску листерина.[28] Затем спустилась на стоянку, где возле «тойоты» ее дожидался Линли.
Линли как настоящий джентльмен — вероятно, его с колыбели учили хорошим манерам — открыл перед ней пассажирскую дверь. Изабелла резко сказала ему, чтобы больше он этого не делал: «Мы с вами не на свидании, инспектор», — и они пустились в дорогу. Ардери отметила, что он очень хороший водитель. На протяжении всего пути от Виктория-стрит до Ковент-Гардена Линли смотрел только на дорогу, на тротуары или в зеркала «тойоты» и не утруждал себя разговором. Что ж, ее это устраивало. Поездки с бывшим мужем были для Изабеллы мучением, поскольку Боб был уверен, что может делать несколько дел одновременно: сидя за рулем, он поучал мальчиков, спорил с Изабеллой и часто говорил по мобильному телефону. Они проскакивали на красный свет, переезжали через зебру во время движения пешеходов, поворачивали на встречную полосу — всего и не упомнишь. Удовольствие от развода частично было вызвано тем, что теперь она сидела за рулем сама.
Ковент-Гарден находился неподалеку от Скотленд-Ярда, но, чтобы попасть туда, им надо было проехать через Парламент-сквер, а в летние месяцы сделать это было непросто. В тот день на улицах было много полицейских, поскольку возле церкви Святой Маргариты[29] собралась толпа протестующих, и констебли в ярко-желтых куртках пытались направить их в сторону сада Виктории.
На Уайтхолле было немногим лучше: возле Даунинг-стрит образовалась пробка. Произошло это не из-за еще одного протеста, а из-за толпы зевак, окруживших железные ворота в ожидании неизвестно чего. С того момента, как Линли повернул с Бродвея на Виктория-стрит, и до того, как он сумел припарковаться на улице Лонг-Акр с полицейским удостоверением, засунутым за ветровое стекло, прошло более получаса.
Живописный цветочный рынок знаменитой Элизы Дулитл давно ушел в прошлое. Нынешний Ковент-Гарден представлял собой ночной кошмар глобализации: там продавалось все, что обычно желают купить туристы, и ничего из того, что хотел бы приобрести живущий неподалеку разумный человек. Жители пригородов, работающие в этих местах днем, без сомнения, ходили в здешние пабы и рестораны и покупали продукты в здешних ларьках и магазинах, но лондонцы посещали эти заведения лишь затем, чтобы приобрести то, чего в другом месте не купишь.
В этот разряд входила и табачная лавка, где, согласно отчету Барбары Хейверс, Сидни Сент-Джеймс впервые увидела Джемайму Хастингс. Они нашли это заведение в южном конце рынка, протолкавшись через толпу, в которой собрались уличные актеры всех родов: кто-то искусно изображал статую на Лонг-Акре, кто-то выступал в роли волшебника, были здесь и циркачи на одноколесных велосипедах, и два человека-оркестра, и еще один, играющий на воздушной электрогитаре. Конкурируя в борьбе за денежное пожертвование, они занимали любой свободный пятачок земли, не занятый киосками, столами, стульями и людьми, поедающими эскимо, картофель в мундире и фалафель.[30] Здесь ужасно понравилось бы близнецам, подумала Изабелла, а она с криком убежала бы отсюда в ближайшее уединенное место, каковым, скорее всего, была церковь в юго-западном конце рынка.
В магазинах внутренних дворов дело обстояло чуть лучше: цены здесь были умеренно высокими, что отпугивало толпы вездесущих подростков и туристов в спортивной обуви. Качество обслуживания тоже было получше. На нижних этажах магазинов размещались рестораны с вынесенными на улицу столиками, скрипач средних лет играл под аккомпанемент бумбокса.
В витрине табачной лавки висела вывеска «Сигары и табак», а возле двери стояла традиционная деревянная фигура шотландца в килте и с табакеркой в руке. На деревянных щитах, приставленных к стене возле двери и под витриной, рекламировались эксклюзивные сорта табака и фирменные товары дня — сегодня это была «Лараньяга петит корона».[31]
В помещении лавки не смогло бы одновременно уместиться и пять человек. Воздух был насыщен табачным ароматом, в дубовой витрине выставлены трубки и принадлежности для курения сигар, в запертых дубовых ящиках со стеклянными дверцами лежали сигары, а в маленьком служебном помещении позади прилавка стояли десятки стеклянных канистр, наполненных табаком. К канистрам были приклеены ярлыки с обозначением разных запахов и вкусов. Дубовая витрина служила и в качестве прилавка, на ней стояли электронные весы, касса и еще один маленький, запертый на замок ящик с сигарами. Продавец за прилавком рассчитывался с женщиной, купившей сигариллы.
— Одну минуту, мои дорогие, — выкрикнул он певучим голосом денди начала прошлого века.
Голос этот совершенно не совпадал с возрастом и внешностью продавца. Он выглядел не старше двадцати одного года, и, хотя был одет в аккуратный летний костюм, в ушах у него были тоннели,[32] которые, судя по всему, он долго носил. На его мочки страшно было смотреть — так расширились в них отверстия. Во время разговора с Изабеллой и Линли он постоянно втыкал мизинец в эти дырки. Изабелле было так тошно, что она боялась упасть в обморок.
— Итак. Да, да, да? — пропел он счастливым голосом, когда покупательница вышла из лавки со своими сигариллами. — Чем могу помочь? Сигары? Сигариллы? Табак? Жевательный табак? Что угодно?
— Разговор, — сказала Изабелла. — Полиция, — прибавила она и показала свое удостоверение.
Линли сделал то же самое.
— Сгораю от нетерпения! — воскликнул молодой человек.
Он назвал свое имя — Джейсон Друтер — и сообщил, что его отец — владелец лавки. Как и его дед и прадед. «То, чего мы не знаем о табаке, и знать не надо». Сам он новичок в бизнесе и, прежде чем «вступить в ряды трудящихся», получил диплом маркетолога. Он хочет расширить бизнес, но отец не соглашается. «Небеса не позволяют нам инвестировать капитал в то, что не дает абсолютной гарантии, — прибавил он и драматически содрогнулся. — Ну а теперь…» Он развел руками (Изабелла обратила внимание на его пальцы, белые и гладкие и, похоже, хорошо знакомые с маникюром) и приготовился отвечать на их вопросы. Линли стоял чуть позади Изабеллы, предоставляя ей возможность начать разговор. Ей это понравилось.
— Джемайма Хастингс, — начала она. — Думаю, вы ее знаете?
— Конечно, — ответил Джейсон, протянув второй слог. Он сказал, что не прочь поговорить о милой Джемайме, потому что из-за нее он практически не выходит из лавки. — Где, кстати, сейчас негодная девчонка?
Изабелла сказала ему, что «негодная девчонка» умерла.
У парня отвалилась челюсть. Он с трудом закрыл рот.
— Боже! — воскликнул он. — Что-то связанное с транспортом? Ее сбила машина? Неужели еще один террористический акт?
— Ее убили, мистер Друтер, — спокойно сказал Линли.
Джейсон вскинул брови и просунул мизинец в мочку.
— В Абни-Парке, — прибавила Изабелла. — Об этом писали в газетах. Вы читаете газеты, мистер Друтер?
— Боже, нет! Ни таблоиды, ни другие газеты и уж, конечно, не смотрю телевизор и не слушаю радио. Предпочитаю жить в своем воздушном замке. Все остальное вгоняет меня в такую депрессию, что наутро я не могу встать с кровати, и единственное, что хоть немного меня радует, — это мамино печенье с имбирем. Хотя когда я слишком им увлекаюсь, то набираю вес, одежда становится мне тесна и приходится покупать другую. Ну, вы понимаете? Абни-Парк? Кладбище? Где это?
— В Северном Лондоне.
— В Северном Лондоне? — произнес он таким тоном, словно это место находилось в другой галактике. — Боже, что она там делала? Может, на нее напали? Похитили? Ее не… С ней там сделали что-то страшное?
Изабелла подумала что вскрытие сонной артерии можно назвать страшным действием, хотя и понимала, что это не то, что имел в виду Джейсон.
— На настоящий момент скажем просто: убита. Вы хорошо знали Джемайму?
Выяснилось, что не слишком хорошо. Джейсон говорил с Джемаймой по телефону, но видел ее всего два раза, поскольку работали они в разные смены. Он знал ее больше по этим штукам, а не по личному общению. «Эти штуки» оказались небольшой стопкой почтовых открыток. Джейсон вынул их из ящичка у кассы, всего числом восемь. На открытках был портрет Джемаймы, сделанный Деборой Сент-Джеймс. Открытками, как и другими фотографиями из Национальной портретной галереи, торговали в магазине подарков. На лицевой стороне кто-то вывел черным маркером: «Вы видели эту женщину?», с обратной стороны был написан номер телефона и два слова: «Позвоните, пожалуйста».
Джейсон сказал, что открытки для Джемаймы принес Паоло. Он знал это, потому что в те дни, когда он работал, а Джемайма — нет, Паоло ди Фацио заходил в лавку, чтобы оставить найденные открытки. Те открытки, что они видят сейчас, Паоло принес несколько дней назад, Джемаймы тогда уже не было. Джейсон сказал, что, когда Джемайме приносили открытки, она их уничтожала, он сам видел их порванными в мусорной корзине, когда выходил в свою смену.
— Мне кажется, для нее это был своего рода ритуал, — заметил он.
Паоло ди Фацио. Один из жильцов Беллы. Изабелла вспомнила это имя из отчета Барбары Хейверс о разговоре с хозяйкой квартиры, комнату в которой снимала Джемайма Хастингс.
— Мистер Фацио работает неподалеку? — спросила она.
— Да. Он человек-маска.
— Человек в маске? — удивилась Изабелла. — Что еще за…
— Нет-нет. Не в маске. Он делает маски. У него есть павильон на рынке. Он очень хороший мастер. Он и мне сделал маску. Это вроде сувенира… нет, больше, чем сувенир. Думаю, Джемайма ему нравилась, иначе зачем бы он собирал для нее эти открытки?
— К ней еще кто-нибудь приходил? В ее выходные, в вашу смену? — спросила Изабелла.
— Ни души, — покачал головой Джейсон. — Только Паоло.
— А с кем она общалась здесь, на рынке?
— Ну, я не знаю. Очень может быть, что есть такие, но, как я уже сказал, мы с ней работали в разные дни, так что… — Джейсон пожал плечами. — Паоло вам скажет. Если захочет.
— Почему бы ему не захотеть? Может, вы нам что-то скажете о Паоло, прежде чем мы пойдем с ним говорить?
— Да нет. Я ничего такого не имел в виду… Просто у меня сложилось впечатление, что он к ней очень приглядывался, если вы понимаете, что я имею в виду. Он расспрашивал о ней почти как вы. Приходил ли кто-нибудь в магазин, спрашивал ли о ней, ждал ли ее, встречался ли с ней, вот такие вещи…
— Как случилось, что она пришла сюда работать? — спросил Линли, оторвавшись от рассматривания кубинских сигар в большой витрине.
— Она пришла из центра занятости. Не знаю, из какого именно, да это и без разницы, ведь все они объединены в единую компьютерную сеть. Она могла прийти к нам из Блэкпула, насколько я знаю. Мы дали туда объявление, и она пришла. Отец устроил ей собеседование и тут же нанял.
— Мы хотим поговорить с ним.
— С отцом? Зачем? Господи, уж не думаете ли вы… — Джейсон рассмеялся, закашлялся и прикрыл рот. Потом придал своему лицу подобающее печальное выражение. — Извините, я просто представил себе отца в роли убийцы. Вы поэтому хотите поговорить с ним? Нужно, чтобы он доказал свое алиби? Вы всегда так поступаете?
— Да. Нам нужно и ваше алиби.
— Мое алиби? — Он прижал руку к груди. — Я и понятия не имею, где находится этот Абни-Парк. К тому же, если Джемайма была там и если убийство совершено в дневные часы, то в это время я здесь работал.
— Абни-Парк, — просветила его Изабелла, — находится в Северном Лондоне. А точнее, в Стоук-Ньюингтоне, мистер Друтер.
— Да это все равно. Я в любом случае был здесь. С половины десятого до половины седьмого. А в среду до восьми. Это ведь была среда? Потому что, как я вам сказал в самом начале, газеты я не читаю и понятия не имею…
— Начните, — посоветовала ему Изабелла.
— Что?
— Начните читать газеты, мистер Друтер. Вы удивитесь тому, что в них найдете. А теперь расскажите, где мы можем увидеть Паоло ди Фацио.
Он подумал, уж не серафимы ли они. В них было что-то такое, что отличало их от всех. Они не были смертными, он это видел. Вопрос только, кем именно? Херувимами, престолами, властями, господствами? Добрыми, злыми, воинами, защитниками? Архангелами, такими, как Рафаил, Михаил или Гавриил? Или же теми, о ком ученые и теологи пока ничего не знают? Возможно, они были ангелами высшего чина, явившимися на войну с силами настолько злыми, что только меч в руке подобного существа может их победить?
Он не знал. Не мог сказать.
Он думал, что он и сам защитник, однако ошибся. Он понял, что он воин Михаила, но когда понял это, было слишком поздно.
«Но наблюдение обладает силой…
Наблюдение — ничто. Наблюдение — это наблюдение за злом, а зло уничтожает.
Разрушение уничтожает. Разрушение порождает новые разрушения. Нужно познание. Защита — это познание.
Защита — это страх.
Страх — это ненависть. Страх — это гнев. Защита — это любовь.
Защита — это сокрытие.
Сокрытие — это значит быть на страже, это защита и это любовь. Я должен охранять.
Ты должен убить. Воины убивают. Тебя позвали на войну. Я тебя позвал. Тебя призывают легионы.
Я охранял. Я охраняю.
Ты убил».
Ему хотелось ударить по собственному мозгу, в котором звучали эти голоса. Сегодня они были громче, чем раньше, они орали, заглушая музыку. Он не только слышал, но и видел голоса, они перекрыли ему обзор. Они скрывали то, что они ангелы, но их выдавали крылья. Они наблюдали за ним, и наверху у них был свидетель. Они выстроились в ряд, их рты открывались и закрывались, из этих ртов должно было литься небесное пение, но вместо этого вырывался ветер. Слышно было его завывание, а вслед за ветром пришли голоса, которые он знал, но не хотел слушать, а потому он сдался воинам и защитникам и их намерению завоевать его, и это было так на него не похоже.
Он крепко зажмурил глаза, но по-прежнему видел их, по-прежнему слышал их, и так продолжалось, пока по щекам его не потек пот, но тут он понял, что это не пот, а слезы. Откуда-то послышался возглас «браво!», на этот раз его выкрикивали не ангелы, ангелы исчезли. Он спотыкался, лез, пробирался к церковному кладбищу, к тишине, которая не была тишиной, не была тишиной для него.
Линли не беспокоило, что он играет в расследовании довольно странную роль — нечто среднее между шофером и мальчиком на побегушках при Изабелле Ардери. Эта роль облегчала ему возвращение в работу полицейского, и если он собирался вернуться к этой профессии, то стоило делать это постепенно.
— Неприятный тип, — высказалась Ардери после разговора с Джейсоном Друтером.
Линли не мог не согласиться. Он показал дорогу к Юбилейному рынку, находящемуся через дорогу от Ковент-Гардена.
Внутри стоял оглушительный шум, исходивший от лоточников, от бумбоксов, установленных на прилавках, от громких разговоров, от покупателей, торгующихся с продавцами, предлагавшими людям все — от сувенирных футболок до произведений искусства. Прилавок изготовителя масок они нашли, после того как протолкались через три прохода. У него было хорошее место — возле дальней двери, и это делало его либо первым в ряду, либо последним, в зависимости от того, откуда идти. Его прилавок нельзя было не заметить, потому что он находился на углу и с обеих сторон его никто не загораживал. Прилавок был большой, больше прочих, и это позволяло мастеру изготавливать маски прямо на месте. За прилавком стоял табурет для заказчика, а рядом — стол с пакетами алебастра и контейнерами. К сожалению, самого мастера они не застали, хотя на тяжелом пластиковом щите у задней стены висели фотографии с запечатленными на них масками и позирующими подле них заказчиками.
Табличка на прилавке указывала время возвращения мастера. Ардери взглянула на табличку, а потом на свои часы.
— Пойдем выпьем что-нибудь, — предложила она Линли.
Они нашли буфет там, откуда пришли, за табачной лавкой. Скрипач, который играл там ранее, ушел, и это было к лучшему, потому что Ардери явно хотела поговорить. Она заказала бокал вина, и Линли удивленно вскинул бровь.
Изабелла это заметила.
— Я ничего не имею против бокала вина во время дежурства, инспектор Линли. Нам он просто необходим после Джейсона. Прошу вас, присоединяйтесь ко мне. Не хочу чувствовать себя выпивохой.
— Пожалуй, я откажусь, — сказал он. — После смерти Хелен как-то не получается.
— А! Да. Я так и предполагала.
Линли заказал минеральную воду, и Ардери в свою очередь подняла бровь.
— Даже безалкогольного напитка не хотите? Вы всегда такой добродетельный, Томас?
— Только когда хочу произвести впечатление.
— А вы хотите?
— Произвести на вас впечатление? Разве все мы не хотим того же? Если станете шефом, все остальные постараются выиграть в ваших глазах.
— Я очень сомневаюсь, что ради должности вы станете тратить много времени на такие маневры.
— В отличие от вас? Вы быстро идете наверх.
— Стараюсь.
Она оглядела двор, в котором они сидели. Здесь было меньше народу, чем наверху, но поскольку у основания широкой лестницы это был единственный ресторан с баром, людей и здесь хватало. Все столы были заняты. Им повезло найти свободное местечко.
— Боже, сколько народу! — воскликнула она. — Как по-вашему, почему люди приходят в подобные места?
— Ассоциации, — сказал он.
Изабелла повернулась к нему. Продолжая говорить, Линли крутил кончиками пальцев фаянсовую сахарницу с рафинадом.
— История, искусство, литература. Возможность вообразить себе что-то. У некоторых людей это место связано с детскими воспоминаниями. Причин приходить сюда может быть сколько угодно.
— Но не ради того, чтобы купить футболку с надписью «Осторожно, яма»?
— Неудачный побочный продукт агрессивного капитализма.
— Вы можете быть слегка забавным, — улыбнулась ему Изабелла.
— Так мне обычно и говорят, с ударением на слове «слегка».
Им подали напитки. Он заметил, что Изабелла нетерпеливо схватила свой бокал, а она заметила, что Линли обратил на это внимание.
— Я пытаюсь утопить воспоминание о Джейсоне. О его ужасных мочках.
— Интересный выбор стиля, — признал Линли. — Что еще войдет в моду, какая причуда в области телесных уродств?
— Выжигание клейма, наверное. Что вы о нем думаете?
— Если не упоминать мочки? Я бы сказал, что его алиби легко подтвердить. На копиях кассовых чеков печатают день и время покупки…
— За прилавком вместо него мог стоять кто-то другой, Томас.
— …и мы всегда можем поговорить с постоянными покупателями, не говоря уже о продавцах соседних магазинов. Они смогут подтвердить, что он был на месте. Я не думаю, что он способен порвать кому-то сонную артерию. А вы так не считаете?
— Согласна. А Паоло ди Фацио?
— Или кто-то другой, кто расписывался на обратной стороне открыток. Там был указан номер мобильного телефона.
Изабелла достала сумку и вынула из нее открытки. В ответ на ее просьбу Джейсон отдал их ей со словами «счастлив от них избавиться, дорогая».
— Это становится интересным. — Ардери внимательно посмотрела на Линли, — что приводит нас к сержанту Хейверс.
— Разговор об интересном? — сухо сказал Линли.
— Вы были рады работать с ней?
— Да, очень.
— Несмотря на ее… — Ардери замешкалась, подыскивая нужное слово.
Он выдал ей на выбор несколько определений.
— Упрямство? Отказ действовать по шаблону? Недостаток тактичности? Интригующие личные привычки?
Ардери поднесла к губам вино и посмотрела на Линли поверх бокала.
— Вы — довольно странная пара. Никто бы вас рядом не поставил. Думаю, вы понимаете, о чем я. Я знаю, что у нее были профессиональные сложности. Читала ее персональное дело.
— Только ее?
— Конечно нет. Я прочла дела каждого. И ваше — тоже. Я хочу получить эту должность, Томас. Хочу, чтобы у меня была команда, которая работает, как хорошо смазанный механизм. Если сержант Хейверс окажется разболтанным винтиком, я от нее избавлюсь.
— Потому вы и предложили ей измениться?
— Измениться? — нахмурилась Ардери.
— Одежду. Макияж. Наверное, в следующий раз я увижу ее с вылеченными зубами и прической от стилиста.
— Женщине не повредит выглядеть должным образом. Я и мужчине из своей команды посоветую сделать что-нибудь со своей внешностью, если он явится на работу таким, как Барбара Хейверс. Вообще-то говоря, только она является на службу в таком виде, словно спала в одежде. С ней кто-нибудь об этом разговаривал? Суперинтендант Уэбберли? Вы?
— Она такая, какая есть, — сказал Линли. — Прекрасный мозг и большое сердце.
— Вам она нравится.
— Я не могу работать с людьми, которые мне не нравятся, шеф.
— Если в приватной беседе, то Изабелла, — сказала она.
Их взгляды встретились. Линли заметил, что у нее, как и у него, глаза карие, но не полностью: на радужке имелись пятнышки более светлого оттенка. Он подумал, что если она наденет одежду другого цвета, а не ту, которая сейчас на ней — кремовая блуза под хорошо сшитым пиджаком цвета ржавчины, — то глаза могут показаться зелеными. Линли отвел взгляд и посмотрел вокруг.
— Вряд ли это место можно назвать приватным, — ответил он.
— Вы понимаете, что я имею в виду.
Изабелла посмотрела на часы. Ее бокал был еще наполовину полон. Прежде чем встать, она допила вино.
— Пойдемте к Паоло Фацио, — предложила она. — Он уже должен вернуться на свое рабочее место.
Он и в самом деле вернулся. Они застали его за пространным монологом. Паоло уговаривал немолодых супругов сделать маски в качестве сувениров к серебряной свадьбе, которую те отметили поездкой в Лондон. Он принес все свои инструменты, разложил их на прилавке, выставил в качестве примера готовые изделия. Образцы были насажены на прутки, закрепленные на небольших подставках из полированного дерева. Изготовленные из парижского гипса, маски были как настоящие и напоминали посмертные, те, что некогда снимали с лиц выдающихся людей.
— Это отличный способ запомнить свою поездку в Лондон, — убеждал ди Фацио своих собеседников. — Куда лучше кофейной чашки с изображением монаршего лица.
Супруги колебались.
— Ну как? — говорили они друг другу.
Ди Фацио ждал их решения. Выражение его лица было вежливым и не изменилось, после того как супруги сказали, что им нужно подумать.
Когда они отошли, ди Фацио обратил внимание на Линли и Ардери.
— Еще одна красивая пара, — сказал он. — У вас обоих лица точно созданы для скульптуры. Дети, наверное, такие же красивые, как и вы.
Ардери хмыкнула и показала свое удостоверение.
— Суперинтендант Изабелла Ардери, Нью-Скотленд-Ярд. Это инспектор Линли.
В отличие от Джейсона ди Фацио тотчас понял, зачем они пришли. Он снял очки в металлической оправе и обтер их о свою рубашку.
— Джемайма? — спросил он.
— Стало быть, вы знаете, что с ней случилось.
Он снова надел очки и провел рукой по длинным темным волосам. Красивый мужчина, подумал Линли, невысокий и худощавый, но с накачанными мышцами плеч и груди.
— Конечно я знаю, что случилось с Джемаймой, — резко ответил ди Фацио. — Мы все знаем.
— Все? Джейсон Друтер понятия не имел о ее смерти.
— Разумеется, — сказал ди Фацио. — Он идиот.
— Джемайма тоже так о нем думала?
— Джемайма хорошо относилась к людям. Она никогда бы этого не сказала.
— Как вы узнали о ее смерти? — спросил Линли.
— От Беллы.
Паоло прибавил то, что было им уже известно: он один из жильцов в доме Беллы Макхаггис в Патни. Это благодаря ему Джемайма поселилась у миссис Макхаггис. Он сказал ей о свободной комнате вскоре после того, как с ней познакомился.
— Когда это было? — спросил Линли.
— Через одну или две недели после ее приезда в Лондон. Примерно в ноябре.
— А как вы с ней познакомились? — спросила Изабелла.
— В магазине. — Он рассказал, что скручивает сигары сам. Табак и бумагу покупает в табачной лавке. — Обычно я покупал это у идиота Джейсона, — добавил он, — pazzo uomo.[33] Но однажды вместо него увидел за прилавком Джемайму.
— Вы итальянец, мистер ди Фацио? — спросил Линли.
Ди Фацио вынул из кармана рубашки самокрутку — рубашка на нем была белоснежной и джинсы очень чистые — и сунул сигару за ухо.
— С именем «ди Фацио» — блестящее умозаключение.
— Думаю, инспектор имел в виду, что вы уроженец Италии, — пояснила Изабелла. — Ваш английский безупречен.
— Я живу здесь с десяти лет.
— А родились вы…
— В Палермо. И что? Какое отношение это имеет к Джемайме? Я приехал сюда легально, если вас это интересует. Да сейчас это и неважно: Евросоюз, люди беспрепятственно пересекают границы.
Ардери слегка приподняла пальцы с прилавка, показав, что хочет сменить тему.
— Мы слышали, что вы собирали для Джемаймы открытки из Национальной портретной галереи. Она вас попросила или вы занимались этим по собственной инициативе?
— Почему это должна быть моя инициатива?
— Возможно, вы сами нам скажете.
— Это не так. Я увидел одну из открыток на Лестер-сквер. Узнал ее по выставке: перед зданием есть баннер с портретом Джемаймы. Может, вы видели. Вот я ее и взял.
— Где была эта открытка?
— Не помню… где-то возле театральной кассы, в которой продают билеты за полцены. Может, возле кинотеатра «Одеон»? Она была приклеена к стене, на открытке была какая-то надпись. Я ее снял и отдал Джемайме.
— Вы позвонили по телефону, указанному на обратной стороне открытки?
Он покачал головой.
— Я не знал, кто это такой и что ему нужно.
«Он», отметил Линли.
— Стало быть, вы знаете, что открытки разбрасывал мужчина.
Это был один из опасных моментов, и ди Фацио, явно не дурак, понял это. Прошло несколько секунд, прежде чем он ответил:
— Она сказала мне, что, скорее всего, это делает ее партнер. Ее бывший партнер. Парень из Хэмпшира. Она узнала его по телефону, написанному с обратной стороны открытки. Джемайма сказала, что оставила его, но он плохо это воспринял и с тех пор пытается разыскать ее. Она не хотела, чтобы он ее нашел. Джемайма хотела уничтожить открытки, прежде чем кто-то узнает, где она находится, и позвонит ему. Поэтому она их собирала, и я тоже собирал их для нее. Где бы мы их ни находили.
— Вы были с ней связаны? — спросил Линли.
— Она была моим другом.
— Кроме дружбы. Была ли между вами интимная связь или вы просто на нее надеялись?
Ди Фацио снова ответил не сразу. Дураком он точно не был и знал, что любой ответ — «да», «нет», «вероятно» — может выставить его в плохом свете. В отношениях между мужчинами и женщинами всегда существует сексуальный элемент, и он, в свою очередь, может стать мотивом для убийства.
— Мистер ди Фацио, — нарушила молчание Ардери, — вам понятен вопрос?
— Одно время мы были любовниками, — ответил он.
— А! — воскликнула Ардери.
Ди Фацио нахмурился.
— Это было до того, как она пришла жить к Белле. У нее была жалкая комната на Чаринг-Кросс-роуд, над «Кейра ньюс». Она за нее слишком много платила.
— И там вы с ней… — Ардери хотела, чтобы он сам закончил эту мысль. — Сколько времени вы знали друг друга, прежде чем стали любовниками?
— Не знаю, какое отношение это имеет к делу, — ощетинился ди Фацио.
Ардери ничего на это не ответила, молчал и Линли.
— Неделя, несколько дней. Не знаю! — выкрикнул ди Фацио.
— Не знаете? — переспросила Ардери. — Мистер ди Фацио, у меня такое ощущение…
— Я пошел купить табак. Она была дружелюбна, кокетлива, ну, вы понимаете. Я спросил, не хочет ли она после работы пойти со мной чего-нибудь выпить. Мы пошли в одно место на Лонг-Акре… в паб… не помню, как он называется. Там было очень много народу, поэтому мы выпили на выносном столике и ушли. Пришли в ее комнату.
— То есть вы стали любовниками в день знакомства, — уточнила Ардери.
— Ну да. Так бывает.
— А потом вы стали жить с ней в Патни, — подхватил Линли. — У Беллы Макхаггис. В ее доме.
— Нет.
— Нет?
— Нет.
Ди Фацио взял сигарету и сказал, что если они хотят продолжать разговор — кстати, он из-за них теряет клиентов, — то лучше это сделать в другом месте, где он, по крайней мере, сможет покурить.
Ардери охотно согласилась на беседу в другом месте. Паоло собрал свои инструменты и сунул их под прилавок вместе с образцами масок на деревянных подставках. Линли обратил внимание на инструменты — они были острыми и могли быть использованы не только для его ремесла. Он знал, что Ардери тоже это заметила. Они переглянулись и вышли вслед за ди Фацио.
Там он зажег свою самокрутку и рассказал Линли и Ардери все остальное. Он думал, что они по-прежнему будут любовниками, но не учел желания Джемаймы подчиняться правилам.
— Секс запрещен, — сказал он. — Белла этого не позволяет.
— Она вообще настроена против секса? — поинтересовался Линли.
— Белла не разрешает секс между жильцами, — пояснил ди Фацио.
Он пытался убедить Джемайму продолжать потихоньку сексуальные отношения, ведь Белла спала как убитая этажом выше, а у Фрейзера Чаплина, третьего жильца, комната находится в цокольном этаже и он бы тоже ни о чем не догадался. Они же двое — Джемайма иди Фацио — занимали две спальни на втором этаже дома. Белла никогда бы не узнала.
— Джемайма не согласилась, — продолжил ди Фацио. — Когда она пришла посмотреть комнату, Белла сразу ей сказала, что выгнала бывшую жиличку за то, что та сошлась с Фрейзером. Поймала ее рано утром выходящей из комнаты Фрейзера. Джемайма не хотела, чтобы с ней так же поступили: приличное жилье трудно найти, — поэтому она сказала, что секса больше не будет. Сначала секса не было у Беллы, а потом он и вовсе прекратился. Слишком много беспокойства, сказала она.
— Слишком много беспокойства? — переспросила Ардери. — А где вы занимались сексом?
— Не при народе, — ответил он. — И не в Абни-Парке, если вы к этому клоните. В моей студии.
У него было помещение, которое он делил с тремя другими художниками, у пересадочной станции «Клапам-джанкшн». Сначала они с Джемаймой ходили туда, но через несколько недель она отказалась.
— Она сказала, что ей не нравится обманывать.
— И вы ей поверили?
— А что мне оставалось? Она сказала, что все кончено, и закончила.
— Так же, как закончила с тем парнем, что распространяет открытки? Если верить тому, что она вам сказала?
— Похоже на то, — согласился ди Фацио.
Линли подумал, что это дает им обоим мотив для убийства.
Салон медиума Иоланды находился на территории рынка рядом с отелем «Куинсвей» в Бейсуотере. Барбара Хейверс и Уинстон Нката нашли его без труда, как только разыскали сам рынок, куда вошли через входные двери без всякой вывески, обнаружившиеся между крошечным газетным киоском и вездесущим дешевым магазином, торгующим дорожными сумками, — на эти магазины натыкаешься во всех углах Лондона. Рынок был одним из тех мест, мимо которых многие проходят, не замечая: помещения с низкими потолками, этнически ориентированные, где русские кафе сменялись азиатскими пекарнями, а магазины, торгующие кальянами, соседствовали с киосками, из которых звучала африканская музыка.
На вопрос Барбары и Нкаты, заданный в русском кафе, им сообщили, что на территории рынка есть место, называющееся «Духовная конюшня». Там и трудится медиум Иоланда. Судя по времени дня, она должна быть на месте.
Еще немного побродив, они добрались до «Духовной конюшни». Это место очень напоминало настоящую конюшню, с мощенной булыжником улицей, с помещениями, напоминающими стойла, как во всех лондонских конюшнях. Имелось и отличие — крыша как и над всем рынком. Это придавало «Духовной конюшне» мрачную атмосферу тайны и даже опасности. Должно быть, подумала Барбара, некоторые воображают, что сверху в любой момент может спрыгнуть Джек Потрошитель.
Всего на рынке работали три экстрасенса. В салоне Иоланды, на подоконнике единственного окна, занавешенного ради анонимности клиентов, были разложены предметы, свидетельствующие о роде занятий медиума: фарфоровая ладонь с обозначением судьбоносных линий, фарфоровый череп, астрологическая карта, колода карт таро. Не было только хрустального шара.
— Ты веришь в эту чушь? — спросила Барбара у Нкаты. — Гороскоп свой в газетах читаешь?
Уинстон сравнил свою ладонь с фарфоровой рукой на подоконнике.
— Если судить по этому, я должен был умереть на прошлой неделе, — заметил он и толкнул дверь плечом.
Ему пришлось пригнуться, чтобы не задеть головой косяк, Барбара проследовала за ним в прихожую. Там горело какое-то снадобье и звучал ситар.[34] У стены стояло алебастровое божество в виде слона, напротив него висело распятие, похожее на куклу-качина,[35] а огромный Будда на полу служил в качестве упора для двери. Судя по всему, Иоланда исповедовала все духовные направления.
— Есть кто живой? — крикнула Барбара.
Занавеска из бус раздвинулась, и вышла женщина. Она была одета не так, как ожидала Барбара. Обычно медиума воображают в цыганском наряде — в шарфах, в цветных ярких юбках, в золотых ожерельях и крупных серьгах в форме колец. На этой женщине был деловой костюм, который наверняка удостоился бы одобрения Изабеллы Ардери. Он отлично сидел на довольно плотном теле медиума, а «французский дизайн» заявлял о себе даже неискушенному взгляду Барбары. Единственным реверансом в сторону стереотипа был шарф, повязанный на голове вместо ленты. Кстати, волосы у нее были не черные, а какие-то оранжевые — довольно странный оттенок, по всей видимости следствие неудачного использования пергидроля.
— Вы Иоланда? — спросила Барбара.
Вместо ответа женщина приложила руки к ушам и зажмурилась.
— Да-да, хорошо! — Голос у нее был на удивление низкий, как у мужчины. — Да слышу я вас, черт возьми, слышу!
— Извините, — удивилась Барбара. Она не думала, что говорит громко. Наверное, медиумы очень чувствительны к звуку. — Я не хотела…
— Я ей скажу! Но перестаньте орать. Я не глухая, вы же знаете.
— Я не думала, что говорю громко. — Барбара достала свое удостоверение. — Скотленд-Ярд.
Иоланда открыла глаза, но не стала смотреть на удостоверение Барбары.
— Ну и крикун! — заметила она.
— Кто?
— Он говорит, что он ваш отец. Он говорит, что вы должны…
— Он умер, — сказала ей Барбара.
— Конечно умер. Как бы иначе я его услышала? Я слышу мертвецов.
— Так же, как вижу их я?
— Не умничайте. Хорошо! Хорошо! Не кричите! Ваш отец…
— Он никогда не кричал.
— А сейчас кричит, детка. Он говорит, что вы должны посетить вашу мать. Она по вам скучает.
Барбара в этом усомнилась. Когда в прошлый раз она навещала мать, та подумала, что видит перед собой свою соседку, миссис Густафсон, и впала в панику: в последние годы проживания в доме она боялась миссис Густафсон, ей казалось, что старуха превратилась в Люцифера. Она не поверила Барбаре, хотя та совала ей свое удостоверение личности и обращалась за помощью к другим обитателям богадельни в Гринфорде. С тех пор Барбара туда не приезжала и считала это разумным.
— Что мне ему сказать? — спросила Иоланда и снова заткнула уши. — Что? Ну конечно я вам верю! — Она снова обратилась к Барбаре: — Джеймс, да? Но ведь его не так звали?
— Джимми.
Барбара смущенно переступила с ноги на ногу и посмотрела на Уинстона. Тот, кажется, тоже ожидал неприятного послания от кого-то в загробном мире.
— Скажите, что я приеду. Завтра. В любое время.
— Вы не должны лгать духам.
— Ну хорошо, на следующей неделе.
Иоланда закрыла глаза.
— Она сказала, что приедет на следующей неделе, Джеймс. — И снова обратилась к Барбаре: — А раньше не сможете? Он очень настаивает.
— Скажите ему, что я на расследовании. Он поймет.
Очевидно, он понял, потому что, передав в загробный мир это сообщение, Иоланда вздохнула с облегчением и обратила свое внимание на У инстона. Она сказала, что у него великолепная аура. Хорошо оформленная, необычная, блестящая. Фан-та-сти-ческая.
— Спасибо, — вежливо сказал Нката. — Не могли бы мы поговорить, мисс…
— Просто Иоланда, — сказала она.
— А что, другого имени нет? — спросила Барбара. Они должны составить протокол. Так положено, Иоланда должна это понять.
— Полиция? Я здесь на законных основаниях, — сказала Иоланда. — У меня лицензия есть. Могу показать.
— Я верю. Мы пришли не с проверкой вашего бизнеса. Итак, ваше полное имя…
Как и следовало ожидать, оказалось, что Иоланда — это псевдоним. Имя Шерон Прайс для ее ремесла явно не годилось.
— Вы мисс или миссис Прайс? — спросил Нката, держа наготове свою записную книжку и механический карандаш.
Иоланда сказала, что она миссис. Ее муж — таксист, а двое их детей выросли и вылетели из гнезда.
— Вы здесь из-за нее? — проницательно спросила Иоланда.
— Так вы знаете Джемайму Хастингс? — спросил Нката. Иоланда не обратила внимания на то, как он произнес этот глагол.
— Ну да, я знаю Джемайму. Но я говорила не о ней. Я имела в виду ее, эту корову из Патни. Это она вам позвонила? Какая наглая!
Они все еще стояли в прихожей, и Барбара спросила, где им присесть для разговора. Иоланда пригласила их пройти вслед за ней сквозь занавеску из бусин. В комнате они увидели диван возле стены, а посредине — круглый стол с нанесенным на него часовым циферблатом. Возле двенадцати часов стоял похожий на трон стул. Иоланда уселась на него и жестом показала, чтобы Хейверс и Нката заняли места возле цифр «три» и «семь» соответственно. Вероятно, дело было в наличии или отсутствии ауры.
— Я о вас немного беспокоюсь, — сказала Иоланда Барбаре.
— И не только вы.
Барбара взглянула на Нкату. Тот смотрел на нее с искренней озабоченностью. Должно быть, сожалел, что у нее нет ауры.
— Я с тобой позже разберусь, — сказала она вполголоса, и Уинстон спрятал улыбку.
— О, да я вижу, вы неверующие, — произнесла Иоланда своим странным мужским голосом.
Она нагнулась под стол, и Барбара подумала, что сейчас произойдет левитация, но медиум вынула то, что, очевидно, и стало причиной изменения ее голосовых связок, — пачку «Данхилла». Она зажгла сигарету и подвинула пачку Барбаре. Судя по всему, она была уверена в том, что Барбара курит.
— Вижу, что вам хочется, — заметила она. — Прошу. Извините, милый, — сказала она Уинстону. — Но не волнуйтесь. Вы умрете не от пассивного курения. Если захотите знать больше, вам придется заплатить пять фунтов.
— Вообще-то я люблю сюрпризы, — ответил он.
— Как хотите, дорогой. — Она с удовольствием затянулась и поудобнее устроилась на своем троне, готовясь к разговору. — Я не хочу, чтобы она жила в Патни. Не столько в Патни, сколько у нее, и под этими словами я подразумеваю ее дом.
— Вы не хотели, чтобы Джемайма жила в доме миссис Макхаггис? — спросила Барбара.
— Да. — Иоланда сбросила пепел на пол. Он был покрыт персидским ковром, но медиума это не беспокоило. — Дома смерти требуют очищения. В каждой комнате должен гореть шалфей. Можете мне поверить: просто помахать им не годится. И я говорю не о том шалфее, что продают на рынке. Вы думаете, его можно купить в отделе пряностей в «Сейнсбериз»,[36] положить чайную ложку в пепельницу и зажечь? Ни в коем случае! Нужно взять настоящий шалфей, который и предназначен для этой цели. И зажечь его надо с определенными молитвами. Тогда духи освободятся, место очистится от смерти и станет здоровым для тех, кто там живет.
Барбара заметила, что Уинстон записывает речь медиума в записную книжку, словно намерен очистить какое-то помещение.
— Извините, миссис Прайс, но…
— Бога ради, зовите меня Иоландой.
— Хорошо, Иоланда. Вы намекаете на то, что случилось с Джемаймой Хастингс?
Иоланду озадачил этот вопрос.
— Я намекаю, что она живет в доме смерти. Макхаггис — поразительно, как ей подходит это имя![37] — вдова. В этом доме умер ее муж.
— При подозрительных обстоятельствах?
— Вам лучше спросить об этом у самой Макхаггис, — хмыкнула Иоланда. — Каждый раз, когда я прохожу мимо ее дома, я вижу заразу, сочащуюся из окон. Мне нужно быть более настойчивой.
— Поэтому вы и позвонили копам? — спросила Барбара. — Кто им позвонил? Я спрашиваю потому, что, как нам стало известно, вам велено перестать преследовать Джемайму. Нам сказали…
— Это все домыслы, — прервала ее Иоланда. — Я выразила озабоченность. Я очень тревожилась, поэтому снова вмешалась. Возможно, я была немного… Возможно, перешла черту и стала подглядывать, но что мне было делать? Позволить ей вянуть? Каждый раз, когда я ее встречаю, она все больше сморщивается, так неужели я буду стоять и ничего не делать? Неужели стану молчать?
— Все больше сморщивается, — повторила Барбара. — Что именно?
— Ее аура, — услужливо подсказал Нката.
Похоже, он был в теме.
— Да, — подтвердила Иоланда. — Когда я впервые увидела Джемайму, она цвела. Не так, как вы, милый, — сказала она Нкате, — но заметнее, чем другие люди.
— Как вы с ней встретились? — спросила Барбара.
Довольно об аурах, тем более что и Уинстон явно переключился на эту волну.
— На катке. Не на самом катке, разумеется. По дороге с катка. Нас познакомил Эббот. Мы с Эбботом зашли в кафе выпить кофе. Я с ним познакомилась в магазине. У него тоже очень приятная аура…
— Понятно, — пробормотала Барбара.
— …и он так страдает из-за своих жен, бывших жен, а я хотела, чтобы он так не мучился. Мужчина может только то, что может. Если он не способен оказывать им достаточную поддержку, то зачем страдать? Так ведь можно вырыть себе могилу. Он делает то, что может. Он тренирует. Прогуливает в парке собак. Учит детей читать. Чего еще хотят от него эти три кошелки?
— И в самом деле, — поддакнула Барбара.
— Кто такой этот парень? — спросил Уинстон.
Иоланда сказала, что его зовут Эббот Лангер. Он работает тренером в заведении «Куинс айс энд боул»,[38] напротив ее рынка.
Оказалось, что Джемайма Хастингс брала у Эббота Лангера уроки катания на коньках, и Иоланда повстречала их за чашкой кофе в русском кафе на этом же рынке. Эббот представил их друг другу. Иоланда восхитилась аурой Джемаймы…
— Разумеется, — пробормотала Барбара.
…и задала Джемайме несколько вопросов. Они разговорились, и Иоланда вручила ей свою визитку.
— Она приходила ко мне три или четыре раза.
— О чем она спрашивала?
Иоланда умудрилась в момент затяжки выразить возмущение.
— Я не обсуждаю своих клиентов. В моем салоне все разговоры конфиденциальны.
— Нам нужна общая идея.
— Будто вы сами не знаете. — Иоланда выпустила тонкую струйку дыма. — Все как и у других. Она хочет поговорить о мужчине. Они все хотят об этом поговорить. Все разговоры о мужчине. Будет он? Не будет? Будут они? Не будут? Должна она? Не должна? Прежде всего меня беспокоит дом, в котором она живет, но разве она хочет об этом слышать? Разве хочет знать, где ей следует жить?
— А где ей надо жить? — спросила Барбара.
— Только не там. Там я вижу опасность. Я даже предложила ей комнату в своем доме по сходной цене. У нас есть две свободные комнаты, и они очищены, но ей не захотелось покидать миссис Макхаггис. Признаю, я действовала излишне настойчиво. Не надо было мне постоянно говорить об этом. Но ведь делала я это только потому, что ей необходимо выбраться оттуда, что же мне прикажете делать? Молчать? Говорить «будь что будет»? Ждать, пока что-нибудь не случится?
До Барбары дошло, что Иоланда не знает о смерти Джемаймы, и это было довольно странно, ведь она как-никак медиум и к ней явились легавые, задают вопросы о ее клиентке. С одной стороны, имя Джемаймы в прессе не было названо, потому что журналисты еще не добрались до ее семьи. С другой стороны, если Иоланда свободно общается с отцом Барбары, то почему дух Джемаймы не крикнет ей что-нибудь из потустороннего мира?
Подумав об отце, Барбара подозрительно взглянула на Нкату. Уж не связался ли этот гад заранее с Иоландой? Может, позвонил ей и сообщил подробности частной жизни Барбары? С него станет! Он мастер пошутить.
— Иоланда, прежде чем продолжим, мне надо кое-что прояснить: Джемайма Хастингс мертва. Ее убили четыре дня назад в Абни-Парке, в Стоук-Ньюингтоне.
Молчание. А потом Иоланда соскочила со своего трона, словно ошпаренная. Кресло отъехало назад. Иоланда швырнула на ковер сигарету, наступила на нее ногой (Барбара надеялась, что она как следует ее потушила, не хватает еще и пожара), раскинула руки и закричала:
— Я знала! Знала! О, простите меня, бессмертные!
Потом она упала на стол, все так же раскинув руки. Одна ее рука протянулась к Нкате, а другая — к Барбаре. Когда они не сделали то, чего она хотела, Иоланда хлопнула ладонями по столу и снова потянулась к ним. Они вынуждены были взять ее за руки.
— Она здесь, среди нас! — завопила Иоланда. — О, скажи мне, любимая. Кто? Кто?
Она начала стонать.
— Господи Иисусе!
Барбара в ужасе посмотрела на Уинстона. Что им делать — вызвать помощь? Девятьсот девяносто девять или что? Может, ей воды принести? Или шалфей поможет?
— Темный, как ночь, — прошептала Иоланда. Голос ее совсем охрип. — Он темный, как ночь.
«Какой же еще? — подумала Барбара. — Почему-то они все такие».
— Вместе со своим соучастником солнцем он идет на нее. Они делают это вместе. Он был не один. Я его вижу. Я вижу его. О моя любимая!
Она завопила и потеряла сознание. Или притворилась?
— Черт возьми! — прошептал Нката и посмотрел на Барбару.
Ей хотелось сказать, что раз у него роскошная аура, то ему и решать, что делать. Но вместо этого она поднялась из-за стола, он сделал то же самое, вдвоем они поставили на место трон Иоланты, усадили ее и опустили ей голову между колен.
Она пришла в себя (это случилось так быстро, что они усомнились в истинности ее обморока) и принялась стонать, упоминая Макхаггис, дом, Джемайму и вопросы Джемаймы: «Он меня любит, Иоланда? Он тот, кто мне нужен, Иоланда? Должна ли я сделать то, что он просит, Иоланда?» Но кроме стонов «темный, как ночь, что накрыла меня» — Барбаре эта фраза напомнила строку из какого-то стихотворения. — Иоланда ничего полезного не сообщила. Она сказала, что Эббот Лангер, возможно, знает, почему Джемайма так увлеклась катанием на коньках. Он был поражен ее рвением к урокам.
— Это тот дом, — подытожила Иоланда. — Я пыталась предупредить ее насчет того дома.
Эббота Лангера они нашли без труда. Заведение «Куинс айс энд боул» было на этой же улице, как и сказала медиум. Название не обмануло: здесь был не только каток, но и площадка для боулинга. Тут же можно было посмотреть видео и посетить буфет. Шум гарантировал мигрень тем, кто еще не привык. Он исходил со всех сторон, это была настоящая какофония: из помещения боулинга доносился рев рок-н-ролла; видео подавало короткие звуковые сигналы, вопли, стуки, рев сирен и звон колоколов; на катке гремела танцевальная музыка, слышались крики и взвизгивания фигуристов. Основную публику составляли маленькие дети с родителями и подростки, что и неудивительно во время летних каникул. Тинейджеры пришли сюда потусоваться, послать эсэмэску и показать себя. Лед давал возможность укрыться от жары, а потому людей в здании было больше обычного.
На льду было около пятидесяти человек, большинство цеплялись за перила вдоль стены. Музыка, если ее вообще можно было услышать в таком грохоте, должна была настроить фигуристов на плавные движения, но этого не получалось. Ни один из них, кроме самих инструкторов, не попадал в такт. Тренеров было трое, их можно было узнать по желтым жилетам и еще по тому, что только они могли двигаться спиной вперед. Барбаре это казалось чудом.
Они с Уинстоном постояли возле перил, глядя на лед. Несколько детей среди фигуристов брали уроки, им была отведена площадка в центре ледовой арены. Учил их высокий мужчина с роскошной шевелюрой, делавшей его похожим на Элвиса. Он казался чересчур крупным для фигуриста, намного выше шести футов, и сложением напоминал шкаф, однако был не толстым, а солидным. Его трудно было не заметить не только из-за волос, но и потому, что, несмотря на фигуру, он на редкость легко передвигался. Оказалось, что это и есть Эббот Лангер. Он быстро подъехал к ним, когда его позвал другой тренер.
Лангер сказал, что ему нужно закончить урок. Они могут подождать его здесь.
— Посмотрите на ту малышку в розовом… Она еще завоюет золото.
Впрочем, если они хотят, пусть посидят пока в буфете.
Они пошли в буфет. Поскольку был уже вечер, а Барбара пропустила обед, она заказала себе сэндвич с ветчиной, хрустящий картофель с солью и уксусом, бисквитный пирог, шоколадный батончик «Кит-Кат» и колу. Уинстон, что неудивительно, попросил апельсиновый сок.
— Кто-нибудь комментировал твои отвратительные привычки? — хмуро спросила его Барбара.
— Только мою ауру, — покачал головой Нката. — А ты, Барб, решила поужинать?
— Ты что, спятил? Я еще и не обедала!
Лангер присоединился к ним, когда Барбара заканчивала есть. На лезвия коньков он надел чехлы. Через полчаса у него должен был начаться следующий урок. Что им угодно?
— Мы пришли от Иоланды, — сказала Барбара.
— Она работает на законных основаниях, — быстро вступился за нее Лангер. — Может, хотите сделать ей рекомендацию? Воспользуетесь ею? Как на телевидении?
— Мм… нет, — ответила Барбара.
— Она думает, что вы можете рассказать нам о Джемайме Хастингс, — пояснил Уинстон. — Она умерла, мистер Лангер.
— Умерла? Как, что случилось? Когда она умерла?
— Несколько дней назад. В Абни…
— Так она и есть та женщина на кладбище, — выпучил глаза Лангер. — Я видел сообщение в газетах, но там не было названо имя.
— И не будет названо, пока мы не найдем ее родственников, — сказал Нката.
— Ну, в этом я вам помочь не могу. Я не знаю, кто они. — Он оглянулся на каток. В дальнем углу кто-то упал, и тренеры спешили на помощь. — Боже, как ужасно. — Он снова повернулся к детективам. — Убита на кладбище.
— Да, — подтвердила Барбара.
— Вы можете мне сказать как?
Они извинились и сказали, что не могут. Таковы правила: полицейская работа, идет расследование. Они пришли на каток собрать информацию о Джемайме. Как давно он ее знает? Хорошо ли знает? Когда они встретились?
Эббот задумался.
— В Валентинов день. Я запомнил это, потому что она принесла Фрейзеру воздушные шары. — Он заметил, что Нката записывает его слова в записную книжку, и уточнил: — Это парень, который выдает напрокат коньки. Там, в раздевалке. Фрейзер Чаплин. Сначала я думал, что она разносчица. Решил, что она доставила Фрейзеру воздушные шары на день Святого Валентина от его девушки. Но оказалось, что это она — его новая девушка, а может, старалась ею стать. Она зашла, чтобы сделать ему сюрприз. Нас представили друг другу, и мы немного поговорили. Ей захотелось брать у меня уроки, и мы договорились встретиться. Нам нужно было уточнить расписание ее уроков, это было нетрудно. Я с удовольствием пошел ей навстречу. У меня три бывшие жены и четверо детей, и от учеников я не отказываюсь: деньги всегда нужны.
— Но могли бы и отказать? — спросила Барбара.
— И не взять ее? Нет, конечно. То есть я мог бы так поступить, если бы не мои обстоятельства — жены и дети, — но она приходила регулярно, всегда вовремя и расплачивалась как положено. Правда, голова ее была занята другими вещами.
— Какими вещами? Вы знаете?
Видно было, что ему очень не хочется плохо говорить о мертвом человеке, но все же он выдавил из себя:
— Думаю, это касалось Фрейзера. Уроки были поводом. Ей хотелось быть рядом с ним, и она не могла сосредоточиться на занятиях. Во Фрейзере есть нечто такое, что привлекает женщин, а когда это случается, он не может им отказать, ну, вы понимаете.
— Да уж, понимаем, — солгала Барбара.
Пришлось, потому что им нужно было собрать как можно больше подробностей.
— Он договаривается о встречах, — деликатно сказал Эббот. — Время от времени. Поймите меня правильно, ничего криминального: с несовершеннолетними он не связывается. Они возвращают ему коньки, заговаривают, суют ему свою визитку, или записку, или еще что-то… ну, вы понимаете. Он ходит на свидания то с одной, то с другой. Иногда звонит кому-нибудь поздно вечером — он бармен в одном шикарном отеле — и проводит с кем-нибудь из них несколько часов. Парень он неплохой. Просто уж так устроен.
— Джемайма понимала, что происходит?
— Подозревала. Женщины ведь не глупы. Джемайму беспокоило то, что Фрейзер работает здесь в первую смену, а она могла приходить только вечером или в выходные. Поэтому он был доступен дамам, желающим пофлиртовать с ним, а то и больше.
— А у вас с Джемаймой какие были отношения? — спросила Барбара, потому что бормотания Иоланды, как бы ни хотелось от них отмахнуться, вполне могли относиться и к этому мужчине с шевелюрой, «темной, как ночь».
— У меня? — Он ткнул себя пальцами в грудь. — Ну нет, я никогда не вступаю в отношения со своими ученицами. Это неэтично. К тому же у меня три бывшие жены и…
— Четверо детей, — закончила за него Барбара. — Но перепихнуться на стороне никому не вредно. Если есть предложение и ничто этому не мешает.
Фигурист вспыхнул.
— Я заметил, что она привлекательна. Была привлекательна, — поправился он. — Необычные глаза. Но мелковата, худа. Хотя она была чрезвычайно общительна, не похожа на типичную жительницу Лондона. Думаю, что мужчина мог бы истолковать это неправильно.
— А вы правильно истолковали?
— Поскольку я уже трижды обманулся, то не хочу совершать четвертую ошибку. Браки не принесли мне удачи. Безбрачие придает мне уверенность.
— Но по большому счету вы могли бы ее добиться, — заметила Барбара. — В конце концов, не обязательно вступать в брак.
— По большому счету или нет, но я и пытаться не стал. Половые отношения в наши дни могут и не привести к браку, но в случае с Джемаймой мне кажется, что это не так.
— Вы хотите сказать, что она пыталась женить на себе Фрейзера?
— Я просто говорю, что она хотела выйти замуж. У меня сложилось впечатление, что она имела в виду Фрейзера, но это мог быть и кто-то другой.
Смена Фрейзера Чаплина в «Куинс айс энд боул» уже закончилась, но это не стало проблемой. У него было необычное имя, и Барбара решила, что в городе нет двух Фрейзеров Чаплинов. Это тот самый парень, что живет в доме Беллы Макхаггис, сказала Барбара напарнику. Нужно с ним поговорить.
По дороге Барбара рассказала Уинстону о правилах Беллы Макхаггис относительно взаимоотношений между ее жильцами. Если у Джемаймы Хастингс и Фрейзера Чаплина была связь, хозяйка либо не знала этого, либо по каким-то своим причинам не стала обращать на это внимание, в чем Барбара серьезно сомневалась.
Когда они приехали в Патни, Белла Макхаггис входила на свой участок с магазинной тележкой, наполовину забитой газетами. Нката припарковал автомобиль, а миссис Макхаггис принялась разгружать тележку в один из больших пластиковых контейнеров, стоявших у нее в палисаднике. Они вошли в калитку, и Белла объяснила им, что она очищает окрестности. Если она не побеспокоится, чертовы соседи ни за что не отнесут ничего на переработку.
Барбара сочувственно хмыкала, после чего спросила, дома ли Фрейзер Чаплин.
— Это детектив-сержант Нката, — представила она Уинстона.
— Что вам всем нужно от Фрейзера? — спросила Белла. — Лучше поговорите с Паоло. То, что я нашла, было в его шкафу, а не у Фрейзера.
— Прошу прощения? — встрепенулась Барбара. — Давайте войдем в дом, миссис Макхаггис.
— Не раньше, чем закончу здесь, — отрезала Белла. — Некоторые вещи важнее некоторых людей, мисс.
Барбара хотела сказать, что убийство точно входит в разряд этих вещей, однако, взглянув на Нкату, лишь закатила глаза. Белла Макхаггис тем временем продолжала разгружать тележку. Покончив с этим, она попросила гостей следовать за ней, но не успели они войти в дверь, возле которой висели правила поведения жильцов в доме, как Белла рассказала им о своей находке и спросила, почему до сих пор за ней никого не прислали.
— Я позвонила по этому телефону. По номеру, напечатанному в «Дейли мейл». Там сообщили, что им нужна информация. Что ж, у меня есть информация, и я думала, что ко мне придут и зададут один-два вопроса. Ага, так они и прибежали!
Она провела их в столовую, где на столе были разложены широкоформатные газеты и таблоиды. Судя по всему, Белла внимательно следила за ходом расследования. Она попросила гостей посидеть, пока она принесет им то, что они хотят, а когда Барбара сказала, что хотят они поговорить с Фрейзером Чаплином, если в данный момент он находится дома, Белла возмутилась:
— Не будьте простофилей, сержант. Он мужчина, но не дурак. А с медиумом вы встречались? Я и насчет нее в полицию позвонила. Она снова бродила возле моего дома. Я ее видела вот как вас сейчас.
— Мы говорили с Иоландой, — ответила Барбара.
— Слава богу хотя бы за это.
Белла вроде бы согласилась пойти на уступки в отношении Фрейзера Чаплина, но вдруг выражение ее лица изменилось: видимо, она связала эти два факта и сделала свой вывод насчет того, почему детективы хотят поговорить с Фрейзером.
— Чертова бешеная корова! Это она вам, наверное, что-то наплела о Фрейзере. Поэтому вы сюда и примчались, хотите его арестовать. Я вам этого не позволю. Нет чтобы обратить внимание на Паоло, на его пять помолвок, а ведь это он привел сюда Джемайму. Сказал, что это просто подруга, она согласилась, и тут смотрите-ка, что происходит.
— Позвольте, я объясню. О Фрейзере Чаплине Иоланда ничего не говорила. Мы вышли на него с другой стороны, так что если вы его приведете… Если он дома…
— С какой такой стороны? Нет никакой другой стороны. Ждите здесь, и я вам все докажу.
Белла вышла из комнаты. Слышно было, как она поднимается по ступенькам. Когда она ушла, Уинстон взглянул на Барбару.
— Похоже, я должен стоять перед ней, держа руки по швам.
— Да, характерец у нее еще тот, — согласилась Барбара. — Слышишь, вода льется? Может, Фрейзер душ принимает? Его комната находится под нами, в цокольном этаже. Кажется, она не хочет, чтобы мы его видели.
— Защищает его? Он у нее в любимчиках?
— Это сходится с тем, что сказал о Фрейзере Эббот Лангер. Женщины его любят.
Белла вернулась, держа в руке белый конверт. С триумфальным видом женщины, которая ощущает себя лучшим Шерлоком Холмсом, чем полицейские из Скотленд-Ярда, она велела им взглянуть на «это». «Это» оказалось кусочком пластика в форме лопатки. С одной его стороны выглядывал листок бумаги, а другая сторона была остроконечной. В середине пластика — два маленьких окошка, одно круглое, а другое квадратное. В центре каждого окошка была тонкая голубая линия, в одном горизонтальная, а в другом вертикальная. Барбара никогда прежде не видела подобных предметов, да ей и не требовалось, однако она догадывалась, на что смотрит, и Уинстон тоже.
— Тест на беременность, — объявила Белла. — И он был не в комнате Джемаймы. Он был на полке Паоло. Вряд ли Паоло проверял себя.
— Разумеется, — согласилась Барбара. — Но почему вы решили, что этот тест делала Джемайма? Ведь вы думаете именно так?
— Это же очевидно. Они пользовались одной ванной комнатой и унитазом. Либо она ему дала это. — Белла кивнула на тест, — либо он обнаружил это в мусорной корзине и выудил оттуда, вот они и поссорились. Он сказал, что причиной их ссоры стало то, что Джемайма развешивает в ванной комнате свое нижнее белье, а она пожаловалась, что он не опускает сиденье унитаза, но у меня с самого начала было предчувствие насчет этих двоих. Они только казались тихонями — как же, друзья из Ковент-Гардена! У меня освободилась комната, и он тут как тут: «Я, мол, знаю человека, которому нужна комната. Не могу ли я ее привести, миссис Макхаггис? Она девушка хорошая». И я поверила этим двоим, а они тем временем шмыгали друг к другу, пока я не видела. Я вам вот что скажу: если б она не умерла, я бы ее выставила. Вон! Вывела бы за ухо. На улицу.
Этого Иоланда и хотела, подумала Барбара. Впрочем, сомнительно, чтобы Иоланда проникла в дом и оставила тест в ванной: слишком мала была вероятность, что Белла Макхаггис найдет его, сделает нужное умозаключение и выселит жиличку. Или все-таки это возможно?
— Мы примем это к сведению, — сказала Барбара.
— Да уж примите. Мотив ясен, так что не ошибетесь. Вот он, во всей красе. Перед вашими глазами. — Белла наклонилась над столом и положила ладонь на «Дейли экспресс». — Он пять раз был помолвлен, представляете? Пять раз! Что это о нем говорит? Ну ладно, я вам скажу. Это означает отчаяние, а отчаянный человек ни перед чем не остановится.
— И вы говорите о…
— О Паоло Фацио. О ком же еще?
«Да о ком угодно», — подумала Барбара. Она видела, что и Уинстон того же мнения, однако поддакнула и сказала, что они поговорят с Паоло ди Фацио.
— Очень на это надеюсь. У него где-то есть помещение, в котором он делает маски. Наверняка притащил туда бедную девушку, убил ее и бросил ее тело…
Да-да, конечно. Все это надо будет проверить. Барбара кивнула Уинстону, чтобы тот все записывал. Они поговорят со всеми жильцами, в том числе и с Паоло ди Фацио. Ну а теперь Фрейзер Чаплин…
— Зачем вы хотите притянуть к этому делу Фрейзера? — грозно осведомилась Белла.
«Именно потому, что ты не хочешь», — подумала Барбара.
— Необходимо учесть все возможности. Так у нас положено. Это неотъемлемая часть нашей работы — идти по следу, допрашивать и отбрасывать ненужное.
Пока Барбара говорила, дверь, ведущая в цокольное помещение, открылась, потом захлопнулась, и приятный мужской голос крикнул:
— Я ухожу, миссис Макхаггис.
Уинстон вскочил и вышел в коридор, ведущий к задней половине дома.
— Мистер Чаплин? Это инспектор полиции Уинстон Нката. Мы бы хотели задать вам несколько вопросов.
— Могу я позвонить в «Дюк» и предупредить их? Меня ждут на работе через полчаса, — сказал Фрейзер после паузы.
— Мы не отнимем у вас много времени, — ответил ему Нката.
Фрейзер вошел вслед за детективом в комнату, и Барбара впервые увидела этого человека. «Темный, как ночь». Еще один, подумала она. Не то чтобы она верила бредовым завываниям Иоланды. Но все же… Фрейзер был одной из возможностей, которую нельзя было не учитывать.
Он выглядел лет на тридцать. На смуглой коже виднелись оспинки, но это его не портило, и хотя его темная щетина скрыла бы отметины, если бы он отрастил бороду, он был достаточно умен, чтобы не делать этого. Он был похож на пирата, вид у него был немного опасный, и Барбара знала, что некоторые женщины находят это привлекательным.
Фрейзер встретился с ней глазами и кивнул. В руках у него были туфли, он сел за стол, надел туфли, зашнуровал их и не поблагодарил Беллу Макхаггис, когда та предложила ему чай. Интересно, что чай она предложила только ему, а не всем. Ее внимание к этому мужчине — она называла его «милый» — и рассказ Эббота Лангера о впечатлении, которое он оказывает на женщин, заставило Барбару тут же взять Фрейзера под подозрение. Хороший полицейский не должен поддаваться эмоциям, но у Барбары было автоматическое отвращение к мужчинам вроде этого, потому что на лице у него было выражение «я знаю, чего вы хотите, и у меня это есть в брюках». Разница в возрасте здесь не имела значения, неудивительно, что Белла им очарована.
А она была очарована. Это было совершенно ясно и без слов «милый» и «дорогой». Белла смотрела на Фрейзера с выражением, которое Барбара могла бы назвать материнским, если бы не была копом, чего только не повидавшим за годы службы.
— Миссис Макэйч рассказала мне о Джемайме, о том, что это она убита на кладбище. Вы хотите услышать, что мне известно? Что ж, с удовольствием расскажу. Думаю, что Паоло тоже не откажется, как и все, кто ее знал. Она очаровательная девушка.
— Была, — поправила его Барбара. — Она мертва.
— Извините. Была.
Лицо у него было улыбчиво-серьезным, и Барбара спросила себя, чувствует ли он вообще что-нибудь, кроме того, что он жил в одном доме с убитой. Во всяком случае, она в этом сомневалась.
— Как нам стало известно, вы ей нравились, — сказала Барбара. Уинстон вел записи в записной книжке, но одновременно наблюдал за каждым движением Фрейзера. — Воздушные шары в день Святого Валентина и прочее?
— Что значит «и прочее»? Я не вижу никакого криминала в том, что мне подарили шесть шариков.
При упоминании о воздушных шарах Белла Макхаггис прищурилась и перевела взгляд с полицейских на жильца.
— Не беспокойтесь, миссис Макэйч. Я ведь сказал, что не повторю ту же ошибку, я дал вам слово.
— Что это за ошибка? — поинтересовалась Барбара.
Фрейзер поудобнее устроился в кресле. Он сидел на сиденье, широко расставив ноги, как мужчины, которые любят похвастаться семейными драгоценностями.
— У меня был флирт с девушкой, которая жила здесь, — пояснил он. — Это было неправильно, я знаю это, и я покаялся. Миссис Макэйч не вывела меня за ухо, как могла бы сделать, и я ей за это благодарен. Поэтому я не собираюсь снова сбиваться с пути.
Принимая во внимание показания Эббота Лангера — если он говорил правду. — Барбара усомнилась в искренности Фрейзера.
— Насколько мне стало известно, вы работаете в нескольких местах, мистер Чаплин. Не подскажете ли, где вы трудитесь еще, помимо катка?
— Это еще зачем? — спросила Белла Макхаггис. — Какое отношение это имеет к…
— Это процедурный вопрос, — ответила ей Барбара.
— Что еще за процедура? — не унималась Белла.
— Не беспокойтесь, миссис Макэйч, — вмешался Фрейзер. — Они делают свою работу.
Фрейзер рассказал, что работает по вечерам в отеле «Дюк», это в парке Сент-Джеймс. Последние три года он работает там барменом.
— Трудолюбивый, — заметила Барбара. — Две работы.
— Я коплю деньги, — сказал он. — Это не преступление, как мне кажется.
— На что копите?
— Это что, важно? — вскипела Белла. — Что вы…
— Все важно до тех пор, пока мы не поймем, что это неважно, — заявила ей Барбара. — На что, мистер Чаплин?
— На переселение, — ответил он.
— Куда?
— В Окленд.
— Почему?
— Надеюсь открыть там маленький отель. Красивый маленький отель.
— Кто-нибудь помогает вам копить?
— Что вы имеете в виду? — нахмурился Фрейзер.
— Возможно, какая-нибудь молодая дама инвестирует в ваш фонд, строит планы, думает, что вы ее позовете?
— Видимо, вы говорите о Джемайме?
— Почему вы пришли к такому заключению?
— Потому что в другом случае вы не проявили бы ни малейшего интереса, — улыбнулся Фрейзер. — Если только сами не захотите посодействовать.
— Нет, благодарю.
— Увы. Вы входите в число женщин, которые позволяют мне самому делать накопления. Джемайма из того же ряда. — Он хлопнул себя по бедрам, показывая, что закончил беседу, и поднялся со стула. — Вы сказали, что задержите меня на несколько минут, и поскольку мне нужно на работу, то…
— Беги, милый, — сказала ему Белла Макхаггис и со значением добавила: — Если надо будет ответить еще на что-то, я с этим разберусь.
— Спасибо, миссис Макэйч, — откликнулся Фрейзер и сжал ей плечо.
Белла с удовольствием встретила этот телесный контакт. Должно быть, подумала Барбара, это одно из проявлений эффекта Фрейзера.
— Оставайтесь в городе, — сказала Барбара им обоим. — Чувствую, что это не последний наш разговор.
Когда они вернулись на Виктория-стрит, совещание уже началось. Барбара поймала себя на том, что ищет глазами Линли, и рассердилась на себя за это. Весь этот день она ни разу не подумала о бывшем напарнике и хотела, чтобы так и оставалось. Тем не менее она заметила его в дальнем углу комнаты.
Линли кивнул ей, улыбка приподняла уголки губ. Он взглянул на нее поверх очков и снова опустил взгляд на бумаги, которые держал в руках.
Изабелла Ардери стояла возле информационных стендов и слушала доклад Джона Стюарта. Стюарт и работавшие с ним констебли занимались с огромным количеством вещей, привезенных из комнаты Джемаймы Хастингс. Когда инспектор заговорил о Риме, на лице Ардери появилось нетерпеливое выражение: казалось, она ждала удобного момента, чтобы вмешаться.
Этого, похоже, не предвиделось.
— В общем знаменателе это — вторжение, — говорил Стюарт. — У нее есть планы Британского музея и Музея истории Лондона. Она обвела кружком залы музеев, относящиеся к римлянам, к их вторжению, оккупации, крепостям и ко всему тому, что они после себя оставили. Она купила множество открыток из обоих музеев и книгу «Римская Британия».[39]
— Но ты сказал, что у нее был также план Национальной галереи и Портретной галереи, — заметил Филипп Хейл. Он записывал за Стюартом и теперь сослался на эти заметки. — А также Музея Джеффри, Тейт Модерн и коллекции Уоллес. Такое впечатление, что она проводила разведку в Лондоне, занималась осмотром всех его достопримечательностей. — Он снова заглянул в свои записи: — Дом сэра Джона Соуна, дома Чарльза Диккенса, Томаса Карлейля, Вестминстерское аббатство, Тауэр — у нее есть брошюры из всех этих мест.
— Да, но если мы хотим найти связь…
— Связь одна: она просто туристка, Джон.
Изабелла Ардери сообщила, что криминалисты прислали отчет с хорошей новостью: они определили состав ниток на одежде жертвы. Это смесь хлопка и вискозы желтого цвета. Нитки не совпадают с одеждой самой девушки, и это хороший шанс подобраться к ее убийце.
— Желтые нитки? — переспросила Барбара. — Эббот Лангер. Тренер с катка. На нем желтый жилет. Все тренеры ходят в таких жилетах. — Она рассказала об уроках фигурного катания, на которые ходила Джемайма. — Возможно, нитки остались после занятий.
— Тогда нам потребуется этот жилет, — заявила Ардери. — Его или чей-то еще. Пусть кто-нибудь проведет проверку ткани. Еще у нас есть любопытное описание, переданное по телефону. Говорят, что из Абни-Парка вышел какой-то отвратительный человек примерно в то время, когда на кладбище произошло убийство. Его видела пожилая женщина, ожидавшая автобуса на улице Стоук-Ньюингтон-Черч. Я сама с ней говорила. Она запомнила его, потому что человек выглядел так, словно извалялся в листьях. У него были довольно длинные волосы, и он был похож то ли на японца, то ли на китайца или вьетнамца — в общем, по ее словам, человек с восточной внешностью. На нем были черные брюки, в руке какой-то кейс, она не сумела подробно его описать, сказала, что портфель. Под мышкой он держал рубашку, а пиджак на нем был вывернут наизнанку. Мы пригласили ее составить фоторобот. Сержанты Хейверс и Нката?
Нката кивнул Барбаре. Приличный человек, подумала Изабелла и удивилась тому, что Уинстон, с его даром предвидения, совершенно лишен амбиций.
Барбара поведала о посещении медиума Иоланды, кратко изложила суть разговора с Эбботом Лангером, назвала причину, по которой Джемайма брала у него уроки, упомянула о воздушных шарах, о тесте на беременность — «результат оказался отрицательным», — а потом рассказала о Фрейзере Чаплине и о Паоло ди Фацио. Не забыла сообщить о подслушанной ссоре жертвы с Паоло ди Фацио и о студии, в которой Паоло изготавливал свои маски. Рассказала она и о манере обращения Фрейзера с женщинами, о, возможно, нематеринском интересе Беллы Макхаггис к этому человеку, а также о второй работе Чаплина в отеле «Дюк» и о его планах на эмиграцию.
— Необходимо проверить прошлое всех этих людей, — распорядилась Изабелла, выслушав доклад Барбары.
— Мы немедленно этим займемся, — сказала Барбара.
— Нет, — возразила Ардери. — Я хочу, чтобы вы вместе с сержантом Нкатой отправились в Хэмпшир. Проверкой окружения будете заниматься вы, Филипп, и ваши люди.
— В Хэмпшир? — удивилась Барбара. — А с какого боку тут Хэмпшир?
Поскольку они пропустили начало совещания, Ардери ввела их в курс дела, сообщив, что они с инспектором Линли кое на что наткнулись. «Возьмите с собой одну, когда поедете в Хэмпшир», — и она передала им открытку с портретом Джемаймы Хастингс из Национальной портретной галереи. На лицевой стороне открытки черным маркером было написано: «Вы видели эту женщину?» Стрелка, тянувшаяся от этих слов, указывала на то, что открытку нужно перевернуть. С обратной стороны был написан номер телефона, судя по всему мобильного.
Этот номер, сказала Ардери, принадлежит человеку из Хэмпшира. Его зовут Гордон Джосси. Барбара и сержант Нката должны поехать туда и допросить мистера Джосси.
— Пакуйте чемоданы, потому что вам понадобится не один день, — предупредила она.
Послышались предсказуемые возгласы: «О, да у вас каникулы» и «Смотри, Уинни, бери отдельные номера».
— Хватит, — оборвала их Ардери.
В комнату вошла Доротея Харриман и отдала суперинтенданту листок бумаги — телефонное сообщение. Ардери прочитала его, и на лице у нее отразилось удовлетворение.
— Мы можем назвать имя человека, фоторобот которого у нас есть, — объявила она и показала на стенд, где висел фоторобот, составленный по описанию двух молодых людей, нашедших тело. — Один из волонтеров на кладбище полагает, что этого парня зовут Марлон Кей. Мы с инспектором Линли займемся им. Остальные… Каждый получил свое задание. Вопросы есть? Нет? Ну и хорошо. Продолжим с утра.
Сотрудники удивленно переглянулись: что, вечером все свободны? О чем она думает?
Однако никто не задал этот вопрос: дареные кони в период расследования встречаются крайне редко. Команда потянулась к выходу, но тут Ардери окликнула Линли:
— Томас, прошу вас на несколько слов в мой кабинет.
Линли кивнул. Ардери вышла из оперативного штаба, но Линли последовал за ней не сразу, он стал разглядывать фотографии, собранные на информационных стендах. Барбара воспользовалась моментом и подошла к нему. Линли смотрел на снимки и сравнивал их с диаграммой места преступления.
— У вас что, раньше не было возможности? — сказала Барбара ему в спину.
Линли повернулся и поприветствовал ее в свойственной ему манере:
— Барбара.
Хейверс внимательно посмотрела на него, потому что хотела прочитать его мысли. Ей надо было узнать, почему, как и что все это значит.
— Рада, что вы вернулись, сэр. Я раньше этого не сказала.
— Спасибо.
Линли не добавил, что ему приятно быть здесь, как сказал бы любой на его месте. Значит, быть здесь ему неприятно, подумала Барбара. Для него это просто служба.
— Мне просто интересно… Как она этого добилась?
На самом деле она хотела знать, что все это значит. Почему он вернулся в лондонскую полицию? Что это значит для него, что это значит для нее, что это значит для Изабеллы Ардери, что это значит для человека с властью и влиянием и для человека, у которого ничего этого нет.
— Все просто. Она хочет получить эту должность, — ответил он.
— И вы пришли, чтобы ей в этом помочь?
— Да, так уж получилось. Она явилась ко мне домой.
— Ладно, хорошо. — Барбара вздернула на плечо сумку. Ей хотелось узнать от него еще что-то, но она никак не могла заставить себя задать вопрос. — Все теперь как-то по-другому… — Вот и все, что она сумела сказать. — Ну, я пошла. Повторю еще раз: очень хорошо, что вы…
— Барбара… — Голос у него был серьезный и к тому же чертовски добрый. Линли знал, что она думает и чувствует, и всегда знал, а Барбаре это страшно не нравилось. — Это не имеет значения, — сказал он.
— Что?
— Это. Это все неважно.
Оба, точно дуэлянты, уставились в глаза друг другу. Он умел читать, предсказывать, понимать, у него были все эти чертовы межличностные умения, которые делают одного человека хорошим копом, а другого — слоном в посудной лавке.
— Хорошо, — сказала Барбара. — Спасибо.
Они глядели в глаза друг другу, пока кто-то не сказал:
— Томми, вы не посмотрите?.. — и Линли отвернулся.
К ним направлялся Филипп Хейл. Барбара воспользовалась моментом и ушла. По дороге домой она размышляла, правду ли Линли сказал насчет того, что это все неважно.
Ей не нравилось, что ее бывший напарник работает теперь с Изабеллой Ардери, но о причинах этого она задумываться не хотела.
На следующее утро именно из-за того, что ей не хотелось об этом думать, Барбара принялась упаковывать вещи для предстоящего путешествия и постаралась, чтобы ни один предмет, уложенный в дорожную сумку, не встретил одобрения Ардери. Это занятие отняло у нее не много времени и размышлений. Она уже заканчивала, когда в дверь постучали: явился Уинстон Нката. Он благоразумно предложил поехать на его машине, поскольку автомобиль Барбары был весьма ненадежен, к тому же в «мини» ему с его ростом ехать было бы неудобно.
— Открыто, — сказала она и закурила, зная, что Нката не позволит отравлять воздух в его «воксхолле», не говоря уже — кошмар какой! — о микроскопических частицах пепла.
— Барбара Хейверс, разве ты не понимаешь, что давно должна бросить курить? — заявила Хадия.
Барбара отвернулась от кровати, на которой укладывала вещи в сумку, и увидела не только свою маленькую соседку, но и отца Хадии. Оба стояли в дверях ее домика. Хадия сложила на груди загорелые руки и выставила вперед ногу, словно собиралась потопать ею, как это делает рассерженный учитель перед нерадивым учеником. Ажар стоял позади дочери с тремя пластиковыми контейнерами для еды.
— Это с прошлого вечера, Барбара, — улыбнулся Ажар. — Курица-джалфрези — мое фирменное блюдо, а чапати[40] приготовила сама Хадия. Может, пригодится вам сегодня на ужин?
— Чудесно, — сказала Барбара. — Куда лучше, чем банка со спагетти по-болонски и тост с чеддером, которые я себе запланировала.
— Барбара… — Голос Хадии остался ангельским даже после такого страшного признания.
— Вот только…
И Барбара спросила, сохранится ли эта еда в холодильнике, так как она уезжает на один-два дня. Не успела она разъяснить, в чем дело, как Хадия вскрикнула от ужаса, ворвалась в комнату и вытащила из-за телевизора то, что Барбара беспечно туда забросила.
— Что ты сделала со своей красивой юбкой в форме трапеции? — спросила она и встряхнула упомянутый предмет. — Барбара, почему ты ее не надела? Ты что, не хочешь ее носить? Почему она валяется за телевизором? Ты только посмотри, она вся в шерсти.
Барбара вздрогнула. Попытавшись выиграть время, она взяла у Ажара пластиковые контейнеры и стала ставить их в холодильник, стараясь не показывать ему то, что находится внутри, поскольку это напоминало эксперимент по созданию новой формы жизни. Пепел сигареты, которую она зажала в зубах при этом маневре, просыпался на футболку, вопрошавшую у мира: «Сколько жаб должна поцеловать одна девушка?» Барбара стряхнула пепел, размазала пятно и тихонько выругалась, а потом вспомнила, что ей нужно ответить хотя бы на один из вопросов Хадии.
— Ее нужно переделать, — сказала она девочке. — Юбка чересчур длинная. Мы ведь с тобой с самого начала решили это сделать, когда я ее примерила, помнишь? Ты сказала, что она должна быть до середины колена, а она гораздо длиннее, это же некрасиво.
— Но почему она лежит за телевизором? — резонно спросила Хадия. — Если ты собиралась ее укоротить…
— А! Это. — Барбара пошевелила мозгами. — Если я повешу ее в шкаф, то наверняка забуду о ней. А там, за телевизором… Каждый раз, когда буду его включать, что я увижу? Юбка напомнит мне, что ее нужно укоротить.
Хадию это не убедило.
— А как же макияж? На тебе сегодня и косметики нет, Барбара. Я могу тебе ее наложить, ты же знаешь. Я каждый день видела, как это делает мама. Мама постоянно пользуется косметикой, правда, папа? Барбара, ты знаешь, что мама…
— Хватит, khushi,[41] — сказал Ажар дочери.
— Но я только хочу сказать…
— Барбара занята, ты же видишь. А нам с тобой пора на урок урду. — Ажар обратился к Барбаре: — Поскольку сегодня у меня в университете всего одна лекция, мы хотели пригласить вас после урока Хадии на прогулку по каналу к Регентскому парку. Там мы могли бы съесть мороженое. Но, кажется… — Он махнул рукой на дорожную сумку Барбары, все еще не застегнутую.
— Я еду в Хэмпшир, — сказала она и увидела в раскрытую дверь домика Уинстона Нкату. — А вот и мой кавалер.
Нкате пришлось пригнуться, чтобы войти в дом, а войдя, он заполнил собой все помещение. Как и Барбара, он надел более удобную одежду. В отличие от нее он выглядел профессионально. Но ведь ментором его по части одежды был Линли, а Барбара не могла себе представить Линли небрежно одетым. На Нкате были брюки и бледно-зеленая рубашка. Стрелки на брюках вызвали бы слезы умиления у военного человека. Барбара поразилась, как ему удалось проехать по Лондону и совершенно не измять рубашку? Да разве это возможно?
У Хадии при виде Нкаты округлились глаза и лицо стало очень серьезным. Нката кивнул ее отцу.
— Судя по всему, ты Хадия? — спросил он.
— Что случилось с вашим лицом? — спросила она. — У вас шрам.
— Khushi! — в ужасе воскликнул Ажар. Он быстро, но внимательно взглянул на гостя Барбары. — Воспитанные юные леди не…
— Получил ножом в драке, — дружелюбно пояснил девочке Нката и обратился к Ажару: — Ничего страшного, сэр. Меня все время об этом спрашивают. Трудно не заметить, правда, девочка? — Он присел, чтобы она могла лучше рассмотреть. — У одного из нас был нож, а у другого — бритва. Бритва, она быстрее и наносит увечье. А нож? Нож в конце концов побеждает.
— Важная информация, Хадия, — сказала Барбара, — и очень полезная в бандитских разборках.
— Вы что, в банде? — спросила Хадия, когда Нката встал в полный рост.
Она смотрела на него в священном ужасе.
— Был, — сознался Нката. — Отсюда все и началось. Готова? — спросил он Барбару. — Может, подождать тебя в машине?
«Интересно, зачем он задал этот вопрос? — подумала Барбара. — Неужели вообразил, что мешает моему нежному прощанию с соседом? Что за нелепая идея!» Она подумала о причинах такого поведения и заметила, что Ажар чувствует себя неловко, чего она раньше в нем не примечала.
Барбара просеяла в уме разные возможности, имевшие отношение к трем пластиковым контейнерам с оставшимся ужином, к уроку урду, прогулке по каналу и появлению в ее доме Уинстона Нкаты, и получилось что-то совсем уж глупое, о чем с утра пораньше и думать не следовало. Она быстро отбросила от себя эту мысль, но потом вспомнила, что назвала Уинстона «своим кавалером». Все это в сочетании с дорожной сумкой, должно быть, заставило Ажара — джентльмена времен Регентства — подумать, что она отправляется на несколько дней за город с высоким, красивым, атлетически сложенным и восхитительным во всех отношениях любовником. Такая мысль едва не вызвала у Барбары приступ хохота. Она и Уинстон Нката за ужином с вином, при свечах, розы, романтические отношения и несколько ночей блаженства в отеле, стены которого обвиты глицинией… Барбара фыркнула и сделала вид, что закашлялась.
Она быстро представила мужчин друг другу:
— Детектив-сержант Нката. У нас в Хэмпшире разбирательство по делу, — пояснила она и повернулась к своей сумке.
Прежде чем Ажар успел ответить, раздался голосок Хадии:
— Вы тоже полицейский? Как Барбара?
— Да, как она, — ответил Нката.
Барбара вскинула сумку на плечо, а Хадия спросила у отца:
— Можно, он тоже прокатится с нами по каналу, папа?
— Барбара ведь сказала, что они едут в Хэмпшир, khushi.
Все вышли из домика. Барбара и Уинстон отстали, но Барбара все же услышала, как Хадия говорит:
— Я позабыла насчет Хэмпшира. Ну а если бы не поехали? Если бы они туда не поехали, папа? Мог бы он с нами прокатиться по каналу?
Ответа Ажара Барбара не расслышала.
Линли снова сел за руль машины Изабеллы. И его это снова устроило. На этот раз Линли не стал открывать перед ней дверь — он не повторял этой ошибки, после того как она сделала ему замечание, — и снова отдал все свое внимание процессу вождения. После Клеркенвелла[42] Изабелла перестала следить за дорогой, так что, когда зазвонил ее мобильник, она не имела понятия, мимо какого парка они в этот момент проезжают.
— Сандра спрашивает, хочешь ли ты приехать.
Это был Боб, и он, как всегда, сразу приступил к делу. Изабелла выругала себя за то, что не посмотрела прежде на номер, хотя Боб был в своем репертуаре: он вполне мог позвонить с телефона, который ей незнаком. Этот человек всегда действовал исподтишка.
Изабелла взглянула на Линли. Тот не обращал на нее внимания.
— Что ты имеешь в виду?
— Воскресный ланч. Ты могла бы приехать в Кент? Мальчики будут рады…
— Ты имеешь в виду, только с ними? Втроем? В ресторане отеля или где-то еще?
— Конечно нет. Я хотел сказать, что мальчики будут рады, если ты к нам приедешь. Сандра запечет говядину. Джинни и Кейт уйдут на день рождения, так что…
— Так что нас будет пятеро?
— Да. Я не смогу выманить Сандру из дома.
— В отеле было бы лучше. Или в ресторане. Или в пабе. Мальчики могли бы…
— Нет, этого не будет. Воскресный ланч — это лучшее, что я могу предложить.
Изабелла молчала. Она смотрела в окно на лондонские улицы: мусор на тротуарах; унылые витрины, мрачные пластиковые вывески с названиями заведений; женщины, одетые в черные паранджи со щелями для глаз; жалкие прилавки с фруктами и овощами; ателье проката, где можно взять на время видеофильмы; казино «Уильям Хилл». Да где они, черт возьми, находятся?
— Изабелла? Ты здесь? — спросил Боб. — Я тебя потерял. Может, связь…
Да, подумала она. Так и есть. Связь потеряна. Она закрыла телефон. Когда через секунду он снова зазвонил, Изабелла не взяла трубку, пока не заговорила голосовая почта. Воскресный ланч… Нетрудно его вообразить: Боб, склонившийся над телячьей ногой, Сандра, суетящаяся у стола (хотя, по правде сказать, Сандра не суетилась, она была достойной женщиной, и за это Изабелла была ей благодарна), близнецы, чистые и ухоженные, — их, наверное, озадачит современное понимание семьи, когда за обеденным столом собираются мама, папа и мачеха, словно в этом нет ничего особенного и это происходит каждый день. Ростбиф, йоркширский пудинг и брюссельская капуста — все это раскладывают по тарелкам, каждый ждет, когда ему что-то положат, и благодарит за услугу… Изабелла не знала, не хотела знать, но, черт возьми, все-таки знала, что ни за что на свете не пойдет на воскресный ланч в дом бывшего мужа, потому что вряд ли он пригласил ее с добрыми намерениями, он хочет наказать ее или шантажировать в дальнейшем, но она не позволит ему этого в присутствии мальчиков.
«Ты не станешь мне угрожать. Ты не станешь подавать в суд, Изабелла».
— Да где мы, в самом деле, Томас? — раздраженно спросила Изабелла. — Сколько времени вы будете добираться до этого чертова места?
Линли только взглянул. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы упоминать о телефонном звонке.
— Вы разберетесь с этим быстрее, чем думаете. Просто забудьте о метро.
— Я ведь из простонародья, Томас.
— Я не это имел в виду, — сказал он непринужденно. — Я имел в виду, что метро — карта метро — не имеет отношения к плану города. Она напечатана так, чтобы быть понятной. На карте указаны север, юг, восток и запад, но это не всегда соответствует истине. Ходите пешком. Ездите на машине. Это не так невозможно, как кажется. Так вы быстрее разберетесь.
Изабелла в этом сомневалась. Дело не в том, что один район похож на другой. Наоборот, они очень отличались друг от друга. Трудно было разобраться, как они соотносятся друг с другом: почему солидные здания георгианской постройки неожиданно сменяются многоквартирными домами. Это просто не имело смысла.
Она и не заметила, как они подъехали к Стоук-Ньюингтону. Вот он перед ней, цветочный магазин, который она запомнила с прежней поездки. Магазин этот помещался в здании с надписью на кирпичах между вторым и третьим этажом: «Братья Уолкер. Специалисты по авторучкам». Это улица Стоук-Ньюингтон-Черч, значит, впереди кладбище. Изабелла поздравила себя с тем, что хоть это запомнила.
— Главный вход слева, с угла, — сказала она.
Там Линли и припарковался. Они вошли в справочное сразу за воротами, объяснили цель своего посещения сморщенной женщине-волонтеру.
Изабелла показала ей фоторобот, насчет которого им позвонили в Скотленд-Ярд. Женщина сказала, что звонила не она.
— Наверное, звонил мистер Флуенди, а я — миссис Литлджон.
Но именно она узнала человека по фотороботу.
— Этот парень здесь и безобразничает. Надеюсь, вы пришли его арестовать, потому что мы звоним местным копам с тех пор, как моя мама была девочкой. Сейчас покажу, о чем я толкую.
Она вывела их из помещения, повесила на дверь объявление для несуществующих толп посетителей о том, что скоро придет, и поковыляла на кладбище. Полицейские пошли следом за женщиной. Служительница привела их к одному из деревьев, замеченных Изабеллой еще при первом посещении кладбища. На стволе были вырезаны месяц, звезды и облака, наплывающие на ночные светила. Резьба шла по всему стволу, лишив дерево коры. Такие вещи человек не мог сделать быстро или легко. Дерево было изрезано по меньшей мере на четыре фута в высоту и на два фута в окружности. Если забыть о судьбе самого дерева, приходилось признать, что резьба выполнена весьма искусно.
— Он повсюду нахулиганил, — возмущалась женщина. — Мы пытались застать его за этим занятием, но он живет на Листриа-Парк, это с другой стороны кладбища. Должно быть, лазает через забор, вот мы и не знаем, что он здесь. Для молодого человека это раз плюнуть.
Листриа-Парк на самом деле не был парком, как, судя по названию, предположила Изабелла. Миссис Литлджон пояснила, что это улица, дома на ней раньше были индивидуальные, а теперь их поделили на квартиры. Окна смотрели на кладбище Абни-Парк и на сад за оградой. Пришлось потрудиться, прежде чем они нашли здание, в котором жил Марлон Кей, но оказалось, что им повезло вдвойне, потому что парень был дома. Как и его отец, который откликнулся на вызов, когда они нажали на кнопку звонка рядом с именем «Д. У. Кей».
— Да? Чего надо? — рявкнул он.
Изабелла кивнула Линли, чтобы он ответил.
— Лондонская полиция. Мы ищем…
Даже уличный шум не помешал им услышать грохот в квартире, последовавший за словами Линли: раздался треск мебели, топот, крик: «Что за черт… Что ты еще… Что ты натворил?» Дверь распахнулась, и они вошли в дом.
По ступеням на них с грохотом несся упитанный подросток, потный, с дикими глазами. Он хотел проскочить мимо них к двери и выбежать на улицу, но Линли с легкостью остановил его одной рукой, а другой крепко захватил беглеца.
— Пустите меня! — завопил мальчик. — Он меня убьет!
— А ну стой, чертова мелюзга! — орал сверху мужчина.
Слово «мелюзга» было выбрано явно неудачно. Хотя мальчик и не был тучным, но он являл собой живой пример пристрастия современных подростков к чипсам и разным сладостям.
— Марлон Кей? — спросила Изабелла у вырывавшегося из рук Линли мальчишки.
— Пустите меня! — орал он. — Он изобьет меня в кровь. Вы не понимаете!
В этот момент Д. У. Кей примчался вниз с крикетной битой в руке.
— Что, черт подери, ты еще натворил? — заорал он, бешено размахивая своим орудием. — Лучше сразу скажи, прежде чем это сделают копы, или я проломлю тебе башку — отсюда и до Уэльса. Можешь не сомневаться!
Изабелла встала у него на пути.
— Довольно, мистер Кей, — резко сказала она. — Опустите биту, а не то я заведу на вас дело за насилие.
Возможно, мистера Кея охладил ее тон. Он остановился перед ней, тяжело дыша, точно проигравшая скаковая лошадь, причем запах изо рта был таким, словно зубы у него прогнили до самого мозга. Мигая, он уставился на Изабеллу.
— Я так полагаю, что вы мистер Кей. А это Марлон? Мы хотим с ним поговорить.
Марлон захныкал и отодвинулся подальше от отца.
— Он меня прибьет!
— Пусть только попробует, — сказала Изабелла. — Мистер Кей, проводите нас в квартиру. Я не хочу вести разговор на лестнице.
Д. У. оглядел ее с головы до ног — видимо, он был из тех мужчин, которых доморощенные психологи называют женоненавистниками, — затем перевел взгляд на Линли. Судя по выражению его лица, он решил, что Линли — мямля, раз позволяет женщине распоряжаться в своем присутствии. Изабелле хотелось ударить его так, чтобы он улетел в Уэльс. Он что, забыл, в каком веке живет?
— Мне повторить еще раз?
Д. У. проворчал что-то, но подчинился. Он пошел вверх по лестнице, остальные последовали за ним. На площадке первого пролета лестницы стояла женщина средних лет в спортивном костюме. Она скорчила гримасу, в которой смешались неприязнь, неудовольствие и отвращение.
— Давно пора, — сказала она мистеру Кею.
Тот отодвинул ее плечом.
— Вы видели? Видели? — затрещала она, обращаясь к Линли и совершенно игнорируя Изабеллу. — Вы наконец с ним разберетесь?
Это было последним, что они услышали, поскольку дверь за ними захлопнулась.
Окна в квартире были открыты, но на температуру это не влияло, так как сквозной вентиляции не было. Само помещение вовсе не напоминало свинарник, как могла предположить Изабелла. Почти все здесь было покрыто подозрительным белым порошком, но оказалось, что это пыль от штукатурки. Д. У. Кей по профессии был штукатуром, и, когда они позвонили в дверь, он собирался на работу.
Изабелла объяснила, что они хотят поговорить с его сыном, и спросила Марлона, сколько ему лет. Марлон сказал, что шестнадцать, и моргнул, словно предполагал, что его возраст заслуживает телесного наказания. Изабелла вздохнула. Его возраст означал, что при разговоре с ним должен присутствовать взрослый, желательно отец. Значит, допрашивать мальчика им придется либо при взрывном папаше, либо при социальном работнике.
Она взглянула на Линли. Выражение его лица напомнило Изабелле, что дело ведет она, ей и карты в руки.
— Мы хотим расспросить Марлона насчет кладбища, — сказала она отцу мальчика. — Вы, наверное, слышали, мистер Кей, что там произошло убийство?
Лицо Кея побагровело, глаза выкатились. Изабелла подумала, что когда-нибудь его хватит апоплексический удар.
— Мы можем допрашивать его здесь или в местном отделении. Если сделаем это здесь, вы должны будете не только молчать, но с этого момента вообще не трогать мальчика. Если не послушаетесь, мы вас тотчас арестуем. Достаточно одного телефонного звонка от него, от соседа, от любого человека, и вы сядете в тюрьму. На неделю, на месяц, на год, на десять лет. Не знаю, какой срок определит вам судья, но я расскажу то, чему только что была свидетелем там, внизу. Думаю, ваши соседи с удовольствием подтвердят мои слова. Я ясно выразилась или вы чего-то не поняли?
Он кивнул, затем покачал головой. Изабелла поняла, что так он последовательно ответил на оба вопроса.
— Очень хорошо. Сядьте и молчите.
Кей бочком подошел к большому дивану. Такого комплекта из дивана и двух кресел, украшенных бахромой с кисточками, Изабелла не видела с незапамятных времен. Кей уселся, и белая пыль поднялась вокруг него столбом. Линли усадил Марлона в кресло, а сам подошел к окну и остался стоять, прислонившись к подоконнику.
Главное место в комнате занимал большой телевизор с плоским экраном. В настоящий момент шла кулинарная программа, хотя звук был выключен. Под телевизором лежал пульт. Изабелла подняла его и выключила телевизор, отчего Марлон по непонятной причине снова хныкнул, словно его самого отсоединили от питания. Отец грозно скривился. Изабелла выразительно на него посмотрела, и Кей привел черты своего лица в исходное состояние. Изабелла кивнула и села в другое кресло, такое же пыльное, как и остальная мебель.
Она изложила Марлону факты: его видели убегающим из пристройки возле разрушенной кладбищенской церкви. В этой пристройке обнаружено тело молодой женщины. Рядом с трупом валялся журнал с отпечатками пальцев одного человека. Люди видели Марлона выбегающим из пристройки, и они составили фоторобот. Если потребуется, они могут подтвердить, что видели именно его. Нет никакого сомнения, что укажут на него, хотя, принимая во внимание его возраст, полиция покажет свидетелям несколько фотографий, а не заставит его вставать среди других похожих на него парней. Что он может сообщить по этому поводу?
Мальчик захныкал. Отец закатил глаза, но промолчал.
— Марлон? — поторопила его Изабелла.
— Все потому, что я ненавижу школу, — хлюпнул он носом. — Меня там дразнят. Потому что у меня задница… Она большая, и надо мной смеются, всегда так было, и я это ненавижу. Поэтому я и не пошел в школу, а пошел туда.
— Предпочел школе кладбище?
— Да.
— Но ведь сейчас летние каникулы, — напомнил Линли.
— Я вообще говорю о школе, — возразил Марлон. — Я привык ходить на кладбище. Там никого нет, и друзей у меня нет.
— Итак, ты ходишь на кладбище и портишь деревья? — спросила Изабелла.
Марлон покрутился на огромных ягодицах.
— Я этого не говорил…
— У тебя есть инструменты для резьбы? — спросил Линли.
— Ничего я этой шлюхе не сделал! Она уже была мертвой, когда я туда вошел.
— Значит, ты ходил в пристройку? — сказала Изабелла. — Стало быть, признаешь, что ты — тот самый человек, которого четыре дня назад видели наши свидетели?
Мальчик не подтвердил ее слова, но и не опроверг.
— Что ты там делал? — спросила Изабелла.
— Я только деревья режу. Что в этом плохого? Они от этого еще красивее становятся.
— Я не спрашиваю тебя, что ты делаешь на кладбище, — сказала Изабелла. — Я имею в виду пристройку. Зачем ты туда пошел?
Мальчик проглотил слюну. Похоже, они подобрались к сути вопроса. Он бросил взгляд на отца — тот смотрел в сторону.
— Журнал. Он был… Я купил его и хотел посмотреть… — Он в отчаянии взглянул на Линли. — Я хотел посмотреть картинки в журнале… на женщин… ну, вы знаете.
— Марлон, ты хочешь сказать, что пошел в пристройку, чтобы мастурбировать, глядя на фотографии голых женщин? — напрямик спросила Изабелла.
Мальчик заплакал уже по-настоящему.
— Гребаный ублюдок, — выругался его отец.
Изабелла грозно посмотрела на него.
— Довольно, мистер Кей, — вмешался Линли.
Марлон закрыл лицо руками и ущипнул себя за щеки.
— Я просто хотел… Я пошел туда… ну, вы знаете… но там была она, я испугался и выбежал. Я видел, что она мертвая. Там были черви, глаза у нее были открыты, и мухи ползали… Я знаю, что должен был сделать что-то, но я не мог, потому что… потому что… копы стали бы спрашивать, что я там делал, вот как вы сейчас, и мне пришлось бы говорить то, что я сейчас говорю. Он меня уже ненавидит, а что будет теперь? Не пойду в школу. Ни за что. Но она была мертвой, когда я туда вошел. Честно, она была мертвой.
Кажется, он говорит правду, подумала Изабелла. Вряд ли мальчик способен совершить насилие. Он выглядел самым смирным ребенком, какого она когда-либо видела. Так или иначе, его придется исключить из разряда подозреваемых.
— Хорошо, Марлон. Думаю, что ты говоришь правду.
— Это правда!
— Я задам тебе еще несколько вопросов, а ты постарайся успокоиться. Сможешь?
Его отец выдохнул. Должно быть, хотел сказать: «Сможет он, как же!»
Марлон опасливо посмотрел на отца и кивнул, глаза его налились слезами. Однако он утер щеки — ему удался этот героический жест — и выпрямился.
Изабелла стала задавать вопросы. Трогал ли он тело? Нет, не трогал. Брал ли что-либо с этого места? Нет, не брал. Как близко подходил к телу? Он не знает. На три фута? На четыре? Он вошел в пристройку на шаг или на два, вот и все, потом увидел ее и… Хорошо-хорошо, сказала Изабелла, надеясь избежать истерики. Что случилось потом? Он уронил журнал и побежал. Он не хотел его бросать. Даже не знал, что уронил его. Но когда увидел, что журнала у него нет, то слишком испугался и не стал возвращаться: «Я никогда еще не видел мертвеца. Такого, как она». Он сказал, что женщина была вся в крови. Изабелла спросила, видел ли он оружие. Он даже не видел, где именно она порезана, сказал Марлон. Ему показалось, что она вся изрезана, потому что крови было очень много. Если столько крови, значит, человек разрезан на части.
Изабелла стала расспрашивать его о том, что было возле пристройки. Хотя прошел уже по меньшей мере один день с момента убийства, когда Марлон наткнулся на труп, он мог видеть кого-то неподалеку или что-то заметить, и это будет важно для расследования.
Он ничего не видел. Изабелла спросила, не взял ли он сумку или что-то еще, что могло принадлежать Джемайме Хастингс. Мальчик поклялся, что не брал. Была ли у нее сумка или нет, он не знает. Может, она и лежала рядом с трупом, но он не помнит. Все, что он видел, — это она и кровь. Много крови.
— Но ты об этом не сообщил, — сказала Изабелла. — Единственное сообщение было от молодой пары, которая видела тебя, Марлон. Почему ты не сообщил об этом полиции?
— Из-за того, что я резал деревья. И из-за журнала.
— А!
Порча публичной собственности, покупка порнографических журналов, мастурбация или намерение ею заняться — вот в чем состояли его опасения, и уж, несомненно, неудовольствие отца, которое отец привык выражать посредством крикетной биты.
— Понятно. Нам кое-что от тебя понадобится. Ты нам поможешь?
Он яростно закивал головой. Помочь? Без проблем. Что угодно.
Им понадобится сделать его ДНК. Хватит слюны. Еще нужны его ботинки и отпечатки пальцев. Все это он легко предоставил. И еще нужны инструменты, которыми он режет деревья. Их осмотрят криминалисты.
— Думаю, — сказала Изабелла, — у тебя полно острых инструментов? Да? Нам они понадобятся, Марлон.
Глаза налились слезами, послышалось хныканье, а отец нетерпеливо, по-бычьи запыхтел.
— Это все для того, чтобы доказать, что ты говоришь правду, — заверила Изабелла мальчика. — Ты сказал нам правду, Марлон?
— Клянусь, — сказал он. — Клянусь, клянусь, клянусь.
Изабелла хотела сказать, что достаточно и одной клятвы, но решила, что не стоит попусту тратить время.
По дороге к машине Изабелла спросила Линли, что он думает.
— Вам необязательно все время молчать, знаете ли.
Линли взглянул на нее. Несмотря на жару и визит к Кеям, Изабелле удавалось выглядеть на удивление собранной, спокойной, профессиональной и даже прохладной под испепеляющим солнцем. Она благоразумно — хотя и нехарактерно для себя — надела не летний костюм, а платье без рукавов, и Линли подумал, что оно сослужило ей не одну службу, потому что в нем ей было не только удобнее: во время допроса она не производила на людей устрашающее впечатление. Такие люди, как Марлон, должны были почувствовать к ней доверие.
— Я не думал, что вам понадобится…
— Помощь? — резко спросила она. — Я не этого прошу у вас, Томас.
— Я вообще-то хотел сказать, мое участие.
— А! Извините.
— Вас это обижает.
— Ничуть. — Она порылась в сумке и вынула солнцезащитные очки. Вздохнула. — Впрочем, это неправда. Меня это обижает. Но в такой работе, как наша, это естественно. Женщине непросто.
— Что именно непросто? Расследование? Повышение по службе? Хождение по коридорам власти на Виктория-стрит?
— Вам легко смеяться за мой счет, — заметила она. — Но ни один мужчина не сталкивается с тем, что приходится терпеть женщине. Особенно… — Она не решилась закончить свою мысль.
Линли сделал это за нее:
— Особенно такой мужчина, как я?
— В самом деле, Томас. Вряд ли вы станете спорить с тем, что жизнь привилегированного человека — фамильный дом в Корнуолле, Итон, Оксфорд (видите, я кое-что о вас знаю) — помогла вам преуспеть в работе. А кстати, зачем вы вообще ею занялись? Зачем вам понадобилось стать полицейским? Такие люди, как вы, обычно находят себе… — она затруднилась с определением, — другое занятие, а не имеют дело с немытой публикой.
— А что они делают?
— Не знаю. Заседают в правлении больниц и университетов? Разводят породистых лошадей? Управляют собственностью — своей, естественно — и получают ренту от фермеров в кепках и высоких сапогах?
— А те приходят к двери в кухне и не смеют поднять глаза? Торопливо снимают шапки в моем присутствии? Дергают себя за чуб и так далее?
— Что это за чуб такой? — спросила она. — Никогда не могла понять значения этого слова, и зачем его непременно нужно дергать?
— Это все входит в ритуал, вместе с поклоном и расшаркиванием, — торжественно произнес Линли. — Отношения между господином и крестьянином для людей вроде меня.
— Черт, да вы, наверное, шутите.
— Извините, — улыбнулся Линли.
— Невыносимо жарко. Хочется выпить чего-то холодного. Заодно и поговорим. Поблизости должен быть паб.
Линли подумал, что паб наверняка есть, но ему хотелось взглянуть на место преступления. Они вернулись к автомобилю, и Линли предложил пройти к часовне, где было обнаружено тело Джемаймы Хастингс. Уже произнося эти слова, он вдруг понял, что сделал еще один шаг. Прошло пять месяцев с убийства жены на крыльце их дома. В феврале даже намек на то, что ему захочется взглянуть на место чьей-то гибели, казался немыслимым.
Изабелла осведомилась, зачем ему это надо. В ее голосе он услышал подозрение, должно быть, она подумала, что Линли проверяет ее работу. Она сказала, что место это было осмотрено, полностью очищено и снова открыто для посещения. Линли ответил, что с его стороны это всего лишь любопытство, и больше ничего. Он видел фотографии, а теперь хочет взглянуть своими глазами.
Изабелла согласилась. Линли последовал за ней на территорию кладбища, и они пошли по извилистым тропинкам, затененным густыми деревьями. Здесь было прохладнее, деревья защищали их от солнца, не было и вздыбившегося от жары асфальта. Изабелла шла впереди, и Линли заметил, что она, как говорится, «видная женщина»: походка да и все ее поведение отличались уверенностью.
Возле часовни Изабелла направила его к пристройке. За пристройкой лужайка с высохшей травой снова переходила в кладбище. На краю лужайки стояла каменная скамья, напротив нее еще одна такая же, а за ней три заросшие могилы и осыпающийся склеп.
— Сняты все отпечатки пальцев, территорию разделили на квадраты и провели тщательный осмотр, — сказала Ардери. — Ничего не нашли, кроме того, чего можно ожидать в таком месте.
— И это…
— Банки из-под безалкогольных напитков, разный мусор, карандаши, ручки, планы парка, пакеты из-под чипсов, обертки от шоколада, старые проездные — да, все проверено, — и множество использованных презервативов, а это внушает надежду, что болезни, передающиеся половым путем, когда-нибудь уйдут в прошлое. — И потом: — Ох, простите. Последние мои слова были лишними.
Линли обернулся к ней с порога пристройки и увидел, как ее лицо заливается краской.
— Презервативы, — пояснила Изабелла. — Если бы не они, то можно было бы сделать вывод об изнасиловании. А за комментарий прошу прощения.
— А-а, — сказал Линли. — Ничего страшного. Но в дальнейшем буду иметь в виду, шеф.
— Изабелла, — поправила она. — Можете называть меня Изабеллой.
— Я на службе, — напомнил Линли. — Что вы скажете о граффити? — Он указал на стену пристройки, на которой черной краской было написано «Бог пользуется беспроводной связью» и нарисован глаз в треугольнике.
— Старая надпись, — ответила она. — Была здесь задолго до ее гибели. Похоже на масонский знак. А вы что думаете?
— Мы того же мнения.
— Хорошо, — сказала Изабелла.
Он снова повернулся к ней — румянец уже схлынул с ее кожи.
— Если вы все посмотрели, то пойдемте и выпьем чего-нибудь. На улице Стоук-Ньюингтон-Черч есть кафе, думаю, что и паб найдем.
От часовни они пошли другой дорогой и увидели памятник, который Дебора Сент-Джеймс использовала как фон для фотографирования Джемаймы Хастингс. Памятник стоял на пересечении двух тропинок, это был мраморный лев в натуральную величину. Линли остановился. Надпись, высеченная на камне, обещала, что «все встретятся в счастливое утро Пасхи». Хорошо бы так и было, подумал он.
Суперинтендант посмотрела на него, но сказала лишь: «Сюда, Томас» — и вывела Линли на улицу.
Очень быстро они обнаружили и кафе и паб. Ардери выбрала паб. Когда вошли, Изабелла тут же исчезла в дамской комнате, но прежде попросила Линли заказать ей сидр. «Ради бога, безалкогольный, Томас», — прибавила она, заметив, что он удивился ее выбору, поскольку им еще несколько часов надо было исполнять служебные обязанности. Изабелла сказала ему, что не собирается отчитывать свою команду за выбор напитков. Если кто-нибудь посреди дня захочет выпить пива, она не возражает. «Главное — работа и качество этой работы». С этими словами она удалилась в дамскую комнату. Линли заказал ей сидр — «попросите пинту», распорядилась Изабелла, — а себе взял бутылку минеральной воды. Принес все на стол, стоящий в углу комнаты, потом передумал и выбрал другой стол, более подобающий для коллег, находящихся на службе.
Изабелла оказалась настоящей женщиной, по крайней мере в том, что она успела сделать в дамской комнате. Отсутствовала она не менее пяти минут, а когда вернулась, Линли заметил изменения в ее прическе: Изабелла зачесала волосы за уши, открыв сережки. Серьги были синими, в золотой оправе. По цвету они сочетались с платьем. Линли подумал о тщеславии женщин. Хелен по утрам появлялась не просто одетой, она непременно продумывала весь ансамбль.
«Боже мой, Хелен, ведь ты всего лишь хочешь купить бензин!»
«Томми, милый, меня могут увидеть!»
Линли моргнул и налил в бокал воду. Вместе с водой подали лайм, и он выжал его в бокал.
— Спасибо, — сказала Ардери.
— У них был только один сорт.
— Я вас поблагодарила не за сидр, а за то, что вы не встали при моем появлении, как обычно.
— А, это! Да, манеры в меня вбили с рождения, но я уже понял, что в рабочее время вы их отвергаете.
— У вас никогда не было женщины-начальника?
Линли покачал головой.
— Вы справляетесь довольно хорошо, — сказала Ардери.
— Стараюсь.
— Стараетесь?
— Да. — Линли тут же понял, что это может привести к спору, а спорить он не хотел. — А что скажете о себе, суперинтендант Ардери?
— Вы не станете называть меня Изабеллой?
— Не стану.
— Но почему? Ведь мы вдвоем, Томас. Мы с вами коллеги, вы и я.
— Мы на службе.
— У вас на все будет такой ответ?
Он подумал, что это удобно.
— Да, на все.
— Вы хотите меня обидеть?
— Ни в коем случае, шеф.
Линли посмотрел на нее, и она не отвела глаза. Это был момент противоборства мужчины и женщины. Когда в паре работают разнополые полицейские, ситуация всегда сопряжена с риском. В паре с Барбарой Хейверс такого вопроса не возникало, смешно было даже подумать об этом. С Изабеллой Ардери все было по-другому. Линли отвернулся.
— Я ему поверила, — сказала она непринужденно. — А вы? Конечно, он мог вернуться на место преступления, чтобы проверить, обнаружено ли тело, но вряд ли. У него не хватило бы ума все продумать.
— То есть нарочно принести с собой журнал, чтобы иметь причину вернуться в пристройку?
— Да.
Линли с ней согласился. Марлон Кей не был похож на убийцу. Суперинтендант правильно поняла ситуацию. Прежде чем распрощаться с мальчиком и его суровым папашей, она сняла отпечатки пальцев Марлона, взяла образец слюны, осмотрела одежду. Ничего подозрительного обнаружено не было. На туфлях, в которых он ходил в тот день на кладбище, не осталось следов крови, но Изабелла все равно отправила их в лабораторию. Марлон охотно содействовал ей во всем. Ему хотелось угодить копам, и он старался доказать, что не имеет никакого отношения к смерти Джемаймы Хастингс.
— В нашем распоряжении остается сообщение о восточном человеке. Будем надеяться, что из этого что-то выйдет, — сказала Ардери.
— Или тот парень в Хэмпшире, — напомнил Линли.
— И это тоже. Как сержант Хейверс справится с этим заданием, Томас?
— В своей обычной манере, — ответил Линли.
— Невероятно! Никогда такого не видела!
Так отреагировала Барбара Хейверс на Нью-Форест и табуны пони в заповеднике. Их были сотни, а может, и тысячи, они свободно паслись там, где им хотелось, и рядом со взрослыми животными носились жеребята. Под первобытными дубами и буками, возле рябин и берез они питались упавшими ветками и молодой порослью и оставляли после себя рыхлую, пятнистую от солнечных лучей землю, покрытую разлагающимися листьями и лишенную сорной травы, кустарника и ежевики.
Невозможно было не влюбиться в это место, где пони пили воду из лужиц и прудов, а беленые дома под соломенными крышами выглядели так, словно их каждый день начищали до блеска. Холмистая местность напоминала лоскутное одеяло, на котором зелень папоротника темнела, обретая коричневый цвет, а желтый утесник уступал дорогу лиловому вереску.
— Я почти готова бросить Лондон, — заявила Барбара.
У нее на коленях лежал большой дорожный атлас. Барбара пользовалась им в поездке в качестве навигатора для Уинстона Нкаты. Один раз они остановились на ланч, другой раз — чтобы выпить кофе, а теперь ехали по шоссе А-31 в Линдхерст — там они должны были дать знать о своем прибытии местным копам, на территорию которых покушались.
— Да, здесь хорошо, — согласился Нката с оценкой Барбары. — Для меня, правда, слишком тихо. Не говоря уже о… — он покосился на Барбару, — о феномене изюмины в рисовом пудинге.
— Ах да. Верно, — сказала Барбара.
Она подумала, что в этом отношении он прав. Представители меньшинств вряд ли встретятся им здесь, и уж точно не будет людей вроде Нкаты, приехавших из Западной Африки или с Карибского моря и с боем поселившихся в Брикстоне.
— Хотя для отпуска место хорошее, — заметила Барбара. — Через город езжай осторожно. Здесь одностороннее движение.
Полицейское отделение Линдхерста обнаружилось на окраине города, на Ромси-роуд. Непримечательное, скучное кирпичное здание, всем своим видом говорившее о том, что его построили в шестидесятых годах двадцатого века, стояло на вершине невысокого холма, окруженное проволочным заграждением и обвешанное камерами видеонаблюдения, словно предупреждая любого, что каждый его шаг фиксируется. Несколько деревьев и сад перед домом должны были смягчить суровый облик здания, но не могли скрыть его назначения.
Барбара и Нката показали свои удостоверения дежурному констеблю, молодому парню, появившемуся из задней комнаты, как только они нажали кнопку на барьере. Констебль заинтересовался, хотя и не слишком, тем, что к ним прибыли люди из Скотленд-Ярда. Они сказали, что хотят поговорить с его начальством, и констебль внимательно сверил фотографии на удостоверениях с лицами приезжих, словно подозревая их в дурных намерениях.
— Подождите, — сказал он и вместе с удостоверениями исчез в глубине здания.
Прошло почти десять минут, прежде чем он снова появился, вернул им удостоверения и приказал следовать за ним. Начальника, сказал он, зовут Закари Уайтинг. В данный момент он проводит собрание, но вот-вот закончит.
— Мы его долго не задержим, — пояснила Барбара. — Это просто визит вежливости, ну, вы понимаете. Хотим предупредить, чтобы потом не было недоразумений.
Линдхерст был оперативным командным пунктом для всех полицейских отделений Нью-Фореста. Управлял им старший суперинтендант, находившийся в подчинении у полиции Уинчестера. Один коп не заходил на территорию другого без предупреждения, и Барбара с Уинстоном явились сюда именно для этого. Если на этом участке случится то, что потребует их расследования, все будет улажено. Барбара не думала, что сейчас именно такой случай, но кто знает, чего потребуют от них профессиональные обязанности.
Старший суперинтендант Закари Уайтинг стоял за столом, готовясь к встрече. Глаза его за стеклами очков смотрели на них с некоторым напряжением, что и неудивительно: когда является столичная полиция, жди неприятностей.
Уинстон кивнул Барбаре. Она представила себя и Нкату, рассказала о подробностях смерти в Лондоне. Назвала жертву, Джемайму Хастингс. И объяснила причину приезда на их участок.
— На почтовой открытке жертвы был указан номер мобильного телефона, — сказала Барбара. — Мы узнали, что он принадлежит Гордону Джосси из Хэмпшира. Так что…
Она не договорила. Старший суперинтендант сам знал порядок.
— Гордон Джосси? — задумчиво переспросил Уайтинг.
— Вы его знаете? — поинтересовался Нката.
Уайтинг подошел к столу, полистал бумаги. Барбара и Уинстон переглянулись.
— У него что, были здесь неприятности? — спросила Барбара.
Уайтинг ответил не сразу. Повторил фамилию.
— Не то чтобы неприятности…
Он помолчал, словно с именем Гордона Джосси было связано что-то другое.
— Но вы знаете этого человека? — снова спросил Нката.
— Только имя. — Старший суперинтендант нашел то, что искал в стопке бумаг. Оказалось, что это запись телефонного сообщения. — Нам звонили насчет него. Дурацкий звонок, но она настаивала, чтобы ее сообщение зарегистрировали.
— Это у вас что, нормальная процедура? — спросила Барбара.
Зачем старшему суперинтенданту знать о телефонных звонках, дурацких и прочих?
Уайтинг ответил, что такой процедуры у них нет, но в данном случае молодая дама не принимала никакого отказа. Она хотела, чтобы с Гордоном Джосси разобрались. Ей ответили, что она может подать на него официальную жалобу, но она отказалась.
— Сказала, что считает его подозрительным человеком.
— Странно, что вам об этом доложили, — удивилась Барбара.
— Мне бы и не сказали, но потом позвонила еще одна молодая дама и повторила то же самое, вот тогда я и узнал об этом. Вам это, без сомнения, кажется странным, но мы же не в Лондоне. Это маленькое закрытое место, и я должен знать о том, что происходит на моей территории.
— Думаете, этот парень, Джосси, что-то задумал? — спросил Нката.
— Ничто на это не указывает. Впрочем. — Уайтинг указал на телефонное сообщение, — это ставит его на заметку.
Он сказал офицерам Скотленд-Ярда, что те вольны на его участке заниматься своим делом, а когда они сообщили ему адрес Джосси, подсказал, как туда добраться. Это возле деревни Суэй. Если им нужна его помощь или помощь одного из его офицеров… В манере его предложения Барбаре почудилось большее, чем желание угодить.
Деревня Суэй находилась в стороне от туристских маршрутов Нью-Фореста, это был участок на перекрестье между Лимингтоном и Нью-Милтоном. Они добрались туда по дорогам, становившимся все уже, и наконец выехали на улицу Полс-лейн. Названий у домов не было, зато имелись номера, но высокие заборы скрывали их из виду.
Домов там стояло немало, но только у двух из них имелись значительные участки. Таким был и дом Джосси.
Они припарковались возле высокой ограды из боярышника. Прошли по кочковатой подъездной дорожке и нашли хозяина в загоне, с западной стороны от аккуратного беленого дома. Он оглядывал задние копыта двух беспокойных пони. От палящего солнца его защищали черные очки, бейсболка, футболка с длинными рукавами, перчатки, брюки и ботинки.
Совсем иначе выглядела молодая женщина, наблюдавшая за ним возле загона.
— Как думаешь, сегодня их уже можно выпустить? — крикнула она ему.
На ней было полосатое платье, открывавшее руки и ноги. Несмотря на жару, она казалась свежей и прохладной, на голове у нее была соломенная шляпа с лентой в тон платью. Барбара подумала, что Хадия наверняка бы одобрила ее наряд.
— Глупо бояться пони, — ответил ей Гордон Джосси.
— Я пытаюсь с ними подружиться. Честно.
Женщина повернула голову, увидела Барбару и Уинстона, оглядела их и задержала взгляд на Уинстоне. Барбара подумала, что женщина очень привлекательна. Даже со своими скудными познаниями в области косметики она понимала, что макияж наложен со знанием дела. Хадия это тоже бы одобрила.
— Привет, — сказала им женщина. — Вы заблудились?
Гордон Джосси поднял голову. Он проследил за тем, как они идут по дорожке к забору. Ограждение представляло собой колючую проволоку, натянутую между деревянными столбами. Его подруга стояла возле одного из этих столбов, положив на него руки.
У Джосси было крепкое тело, делавшее его похожим на футболиста. Он снял бейсболку, вытер рукой лоб, и Барбара заметила, что волосы у него редеют, но ему шел их рыжеватый цвет.
Барбара и Уинстон достали свои удостоверения. На этот раз первым заговорил Уинстон.
— Вы Гордон Джосси? — спросил он, представив себя и Хейверс.
Джосси кивнул и пошел к забору. На лице его ничего не отразилось. Глаз его они не видели, стекла солнцезащитных очков были совершенно черными.
Молодая женщина сказала, что ее зовут Джина Диккенс.
— Скотленд-Ярд? — спросила она с улыбкой. — Вы вроде инспектора Лестрейда? — И обернулась к Джосси: — Гордон, ты где-то нахулиганил?
Неподалеку была деревянная калитка, но Джосси направлялся не к ней. Он прошел к шлангу, висевшему на новом столбе забора, и присоединил его к колонке за загоном. Затем снял шланг, размотал его и пошел с ним к каменной поилке. Барбара обратила внимание, что поилка была очень чистой. Или она новая, как этот столб, или этот человек исключительно аккуратен и держит все в чистоте. Последнее соображение вызывало сомнения, потому что трава в загоне переросла и порядка в нем не было. Казалось, он начал обновлять загон, а потом все бросил. Джосси стал лить в поилку воду.
— А что, какие-то неприятности? — бросил он через плечо.
Интересный вопрос, подумала Барбара. Но кто может его винить? Визит полицейских из Скотленд-Ярда вряд ли связан с чем-то приятным.
— Мы могли бы поговорить с вами, мистер Джосси?
— Вроде мы уже говорим.
— Гордон, думаю, они хотят… — Джина помолчала и обратилась к Уинстону: — В саду под деревом есть стол и стулья. — Она указала на фасад дома. — Не пойти ли нам туда?
— Согласен, — сказал Нката. — Жарко сегодня, правда? — Он ослепительно улыбнулся Джине Диккенс.
— Я принесу выпить чего-нибудь холодного, — предложила она и пошла в дом, но прежде удивленно взглянула на Джосси.
Барбара и Нката остались ждать Джосси: они хотели увериться в том, что из загона он выйдет в сад, а не исчезнет. Наполнив поилку водой, он повесил шланг на столб и вышел через деревянную калитку, стягивая на ходу перчатки.
— Сюда, — сказал он, словно без его помощи они бы не нашли сад.
Он привел их на лужайку. Трава высохла от жары, но клумбы с цветами благоухали. Джосси увидел, что Барбара смотрит на них.
— Джина поливает их водой, которой моет посуду. Мы добавляем в воду специальное средство, — сказал он, словно хотел объяснить, почему цветы не засохли в это жаркое лето, когда на использование воды наложены ограничения.
— Отлично, — заметила Барбара. — У меня гибнет почти все, и для этого мне не нужны никакие моющие средства.
Усевшись за стол, она приступила к делу. Здесь была устроена небольшая обеденная зона. Свечи, цветная скатерть, подушки на стульях. У кого-то, похоже, был вкус декоратора. Барбара вынула из сумки открытку с портретом Джемаймы Хастингс.
— Можете сказать нам что-нибудь об этой женщине, мистер Джосси?
— А в чем дело?
— Дело в том, что тут указан номер вашего мобильного телефона. — Барбара перевернула открытку. — А здесь написано: «Вы видели эту женщину?» Получается, что вы ее знаете.
Барбара снова повернула открытку лицом вверх и подвинула ее к Джосси. Он к ней не прикоснулся.
Джина вышла из дома с подносом, на котором стоял низкий стеклянный кувшин, а в нем плескалась розовая жидкость. В напитке плавали веточки мяты и кубики льда. Джина поставила поднос на стол и увидела открытку. Она перевела взгляд с открытки на Джосси.
— Гордон? Что-то…
— Это Джемайма, — сказал Джосси и дотронулся до фотографии.
— На открытке?
Джина медленно села. Лицо у нее было озадаченным.
Джосси не ответил. Барбара не хотела спешить с выводами. Она подумала, что его молчание, помимо других причин, могло быть вызвано и смущением. Эта женщина, Джина Диккенс, явно небезразлична Джосси, а она, должно быть, не понимает, зачем ему показывают портрет девушки, которую он, судя по всему, знает.
Барбара ждала ответа Джосси на вопрос Джины. Они с Нкатой переглянулись. Они придерживались единой тактики: «Пусть сам выкручивается».
— Можно? — спросила Джина и, когда Барбара кивнула, взяла открытку.
О самой фотографии она ничего не сказала, но взглянула на вопрос под снимком, перевернула открытку и увидела номер мобильного телефона. Так ничего и не сказав, она осторожно положила открытку на стол и разлила принесенный ею напиток по бокалам.
В наступившем молчании жара показалась еще сильнее. Джина заговорила первой:
— Я и понятия не имела…
Она тронула себя за горло, и Барбара, заметив, как бьется у нее на шее жилка, вспомнила рану, от которой умерла Джемайма Хастингс.
— Как давно ты ее разыскиваешь, Гордон? — спросила Джина.
Джосси уставился на снимок и после долгой паузы ответил:
— С тех пор прошло несколько месяцев. У меня их была целая кипа… не знаю… это было в апреле. Тогда я тебя еще не знал.
— Может, объясните? — спросила его Барбара.
Нката открыл свою аккуратную записную книжку в кожаном переплете.
— Что-то случилось? — спросила Джина.
Барбара до времени не хотела ничего разъяснять, а потому промолчала. Уинстон тоже не сказал ничего вразумительного, только пробормотал:
— Ну, мистер Джосси?
Гордон Джосси поерзал на стуле. История, которую он рассказал, была краткой, но откровенной. Джемайма Хастингс — его бывшая любовница. Два года они были вместе, а потом она оставила его. Джосси хотел ее разыскать. Случайно увидел в газете «Мейл он санди» рекламу фотовыставки, и там был этот портрет — он кивнул на открытку. Джосси поехал в Лондон. В галерее ему никто не сказал, где находится эта модель, и он не знал, как связаться с фотографом. Поэтом он купил открытки — сорок, пятьдесят, шестьдесят штук, точно не помнит, ему принесли их из кладовки. Он рассовал их по телефонным будкам, по витринам магазинов, по всем местам, в которых их могли заметить. Он ходил возле галереи кругами, пока у него не кончились открытки. А потом стал ждать.
— И как, удачно? — спросила его Барбара.
— Мне никто не позвонил. — Он снова обратился к Джине: — Это было до того, как я встретил тебя. К нам с тобой это отношения не имеет. Насколько я понимаю, кто-то из тех, кто видел открытки, знал Джемайму и обо всем догадался. Напрасная трата времени и денег. Но я хотел попытаться.
— Попытаться разыскать ее, — спокойно уточнила Джина.
— Дело в том, что мы долго были вместе. Более двух лет. Я просто хотел знать. Это все неважно. — Джосси повернулся к Барбаре. — Где вы это взяли? В чем дело?
Она ответила ему вопросом на вопрос.
— Может, расскажете, почему Джемайма вас оставила?
— Понятия не имею. Однажды она решила, что все кончено, и уехала. Объявила мне об этом и на следующий день укатила.
— Вот так?
— Я подумал, что она готовилась к этому несколько недель. Позвонил ей, как только она уехала. Я хотел знать, в чем, черт возьми, дело. Всякий на моем месте удивился бы: два года вместе, и на тебе, все кончено, исчезает, а ты и не догадывался, что все идет к этому. На мои звонки она не отвечала, ни разу не перезвонила, а потом то ли номер поменяла, то ли новый мобильник купила, потому что мои звонки перестали поступать. Я спросил об этом ее брата…
— Ее брата? — Нката оторвал глаза от записной книжки.
Гордон Джосси сказал, что брата зовут Робби Хастингс, и Нката записал имя.
— Он сказал, что не знает, в чем дело. Я ему не поверил — он меня никогда не любил. Думаю, он был рад-радешенек, что Джемайма со мной порвала. Мне ничего не удалось от него узнать. Под конец я сдался. А потом, — он благодарно взглянул на Джину Диккенс, — в прошлом месяце я повстречался с Джиной.
— Когда вы последний раз видели Джемайму Хастингс? — спросила Барбара.
— Утром того дня, когда она от меня уехала.
— А именно?
— На следующий день после Гая Фокса. В прошлом году. — Он отхлебнул из бокала и вытер рот рукой. — Ну а теперь вы скажете мне, в чем дело?
— Ответьте, выезжали ли вы из Хэмпшира на прошлой неделе?
— А что такое?
— Будьте добры, ответьте на вопрос.
Джосси покраснел.
— Да что такое? В чем дело? Где вы взяли эту открытку? Я законов не нарушал. В телефонных будках Лондона сколько угодно открыток, эта хотя бы приличная.
— Эта открытка была среди вещей Джемаймы в ее комнате, — ответила Барбара. — К сожалению, должна сказать, что она умерла. Ее убили в Лондоне шесть дней назад. Так что я снова задам вам этот вопрос: вы выезжали из Хэмпшира?
Барбара слышала выражение «побелеть как полотно», но никогда не видела, чтобы это происходило так быстро. Должно быть, у Гордона Джосси такая кожа: его лицо быстро краснело и бледнело с такой же скоростью.
— О господи, — пробормотала Джина Диккенс и попыталась взять Джосси за руку.
Ее движение заставило его отшатнуться.
— Что значит — «убита»? — спросил он у Барбары.
— Разве у этого слова есть другое значение? Вы выезжали из Хэмпшира, мистер Джосси?
— Где она умерла? — спросил он и, поскольку Барбара не ответила, обратился к Нкате: — Где это случилось? Как? Кто?
— Ее убили в месте, которое называется кладбище Абни-Парк, — сказала Барбара. — Итак, мистер Джосси, я должна вас спросить…
— Здесь, — глухо ответил он. — Я никуда не выезжал. Я был здесь. Был здесь.
— Здесь, дома?
— Нет. Конечно нет. Я работал. Я…
Он как будто впал в транс. Или, подумала Барбара, он пытается срочно придумать себе алиби, о котором заранее не позаботился. Джосси объяснил, что он кровельщик, что получил задание, крыши он кроет каждый день, за исключением выходных и некоторых пятничных вечеров. Его спросили, может ли кто-нибудь подтвердить этот факт, и он ответил, что да, конечно, его помощник. Он назвал его имя — Клифф Ковард — и продиктовал его телефон.
— Как… — Он облизнул губы. — Как она… умерла?
— Ее зарезали, мистер Джосси, — сказала Барбара. — Она истекла кровью, прежде чем ее нашли.
Джина схватила Джосси за руку, но ничего не сказала. Да и что она могла сказать в ее-то положении?
Барбара подумала над этим: ее положение — это уверенность или отсутствие таковой?
— А вы, мисс Диккенс? Вы выезжали из Хэмпшира?
— Нет, конечно нет.
— А шесть дней назад?
— Не помню. Шесть дней назад? Я ездила только в Лимингтон. За покупками… в Лимингтон.
— Кто может это подтвердить?
Она молчала. Настал момент, когда кто-нибудь из этих двоих мог воскликнуть: «Уж не думаете ли вы, что я имею к этому отношение?» — однако никто этого не сказал. Вместо этого они уставились друг на друга. Наконец Джина сказала:
— Не думаю, что кто-либо может подтвердить это, за исключением Гордона. Но зачем это надо подтверждать?
— Может, у вас остались чеки?
— Не знаю. Сомневаюсь. Чеки ведь обычно выбрасывают. Я посмотрю, но не думаю… — Она явно испугалась. — Я постараюсь отыскать их. А если не смогу…
— Что за глупости! — Джосси адресовал эту ремарку не Джине, а Барбаре и Уинстону. — Что она могла сделать? Устранила соперницу? Да ведь и не было никакой соперницы. У нас с Джемаймой все закончилось.
— Верно, — сказала Барбара, кивнула Уинстону, и он захлопнул свою записную книжку. — У вас и Джемаймы все закончилось. Это точное слово.
Он вошел в сарай. Хотел вычесать Тесс — в такие моменты он всегда делал это, — но собака не прибегала, как он ее ни высвистывал. Он стоял как дурак возле столика, на котором обычно совершал эту процедуру, и кричал с пересохшим ртом: «Тесс! Тесс! Иди сюда, собака!» Бесполезно. Животные — чуткие существа, и Тесс понимала, что что-то неладно.
Зато пришла Джина.
— Гордон, почему ты не сказал им правду? — тихо спросила она.
В ее голосе он услышал страх и выбранил себя за этот ее страх.
Разумеется, она должна была спросить. В конце концов, это резонный вопрос. Нужно поблагодарить ее за то, что она ничего не сказала копам. Он знал, как они посмотрят на его ложь.
— Разве ты не ездил в Голландию? Ты ведь был там. Заказывал камыш, который там выращивают. Турецкий камыш быстро изнашивается. Ведь ты туда ездил. Почему же ты им не сказал?
Гордон не хотел на нее смотреть. Он слышал все в ее голосе, поэтому не хотел смотреть ей в лицо. Но ему пришлось посмотреть ей в глаза по простой причине: потому что это была Джина, а не кто-то другой.
И он посмотрел. И увидел не страх, а тревогу. Она тревожилась о нем, он знал это, и это знание делало его слабым и отчаявшимся.
— Да, — подтвердил он.
— Ты ездил в Голландию?
— Да.
— Так почему ты просто не сказал им об этом? Почему ты сказал… Тебя ведь не было на работе, Гордон.
— Клифф скажет, что я был.
— Он солжет ради тебя?
— Если попрошу, солжет. Он не любит копов.
— Но зачем его просить? Почему не сказать им правду? Гордон, разве… разве…
Он хотел, чтобы она к нему подошла как раньше, рано утром, в постели, а потом — в душевой кабинке, это был секс, и только секс, однако это значило для него больше, чем секс, и он сейчас в этом нуждался. Как странно: в этот момент он понял, чего хотела от него и от секса Джемайма. Воодушевление, возбуждение и завершение того, что не могло быть завершено, потому что находилось в заточении и простое соединение тел не могло его освободить.
Он отложил щетку. Собака, очевидно, не придет даже ради вычесывания, и Гордон почувствовал себя глупо из-за того, что ждал ее.
— Джин, — выдохнул он.
— Скажи мне правду, — сказала в ответ Джина.
— Если бы я сказал, что ездил в Голландию, они стали бы копать дальше.
— Что ты имеешь в виду?
— Они потребовали бы, чтобы я доказал это.
— А ты не можешь? Разве ты не можешь доказать? Разве ты не ездил в Голландию, Гордон?
— Конечно ездил. Только я выбросил билет.
— Но ведь есть доказательства. Разные доказательства. Есть отель. И те, с кем ты встречался: фермер, кто-то еще, люди, выращивающие камыш… Они ведь скажут… Ты можешь позвонить в полицию и просто сказать им правду, и тогда все закончится.
— Так проще.
— Неужели проще просить Клиффа солгать? Ведь если он солжет и полиция узнает, что он лжет…
У нее был испуганный вид, но с этим он мог справиться. В страхах он разбирался. Гордон подошел к ней так, как подходил к пони в загоне: выставил вперед руку и другую руку тоже держал на виду, мол, нечему удивляться, Джина, нечего бояться.
— Ты мне можешь поверить? Ты мне веришь?
— Конечно, я тебе верю. С чего бы мне не верить? Но я не понимаю…
Он притронулся к ее обнаженному плечу.
— Ты здесь со мной. Ты была со мной… сколько? Месяц? Дольше? И ты думаешь, что я мог что-то сделать с Джемаймой? Что я поехал в Лондон, разыскал ее там и зарезал? Я что, кажусь тебе таким человеком? Я еду в Лондон, без всякой причины убиваю женщину, ту, что давно ушла из моей жизни, а потом приезжаю домой и занимаюсь любовью с другой женщиной, центром своего пылающего мира? Зачем? Зачем?
— Дай мне посмотреть тебе в глаза.
Джина сняла с него солнцезащитные очки, которые оставались на нем и в сарае. Положила их на столик для вычесывания собаки и притронулась к его щеке. Гордон встретился с ней взглядом. Она смотрела на него, и он не отводил глаз, пока ее лицо не смягчилось. Она поцеловала его в щеку и в закрытые веки. Потом поцеловала его в губы. Открыла рот, обхватила Гордона за поясницу и притянула к себе.
— Возьми меня прямо здесь, — сказала она, задохнувшись.
И он сделал это.
Робби Хастингса они нашли между Винни-Риджем и Андервудом, двумя остановками на Линдхерст-роуд между Берли и А-35. До Хастингса они дозвонились по тому номеру, что сообщил им Гордон Джосси. «Он, конечно же, расскажет вам обо мне самое худшее», — предупредил их Джосси.
Найти брата Джемаймы Хастингс оказалось непросто: в Нью-Форесте слишком много дорог с хорошими названиями, но без указателей. Разыскали они его случайно, остановившись у дома, где дорога, по которой они ехали, делала крюк. Хозяин дома сказал им, что они найдут Роба Хастингса, если поедут по дороге, ведущей к Деймс-Слаф-Инкложер. Он ведь агистер, и его вызвали туда «по обычному печальному делу».
Выяснилось, что Хастингс должен был подстрелить пони, сбитого машиной на дороге А-35. Бедное животное проковыляло несколько акров по пустоши и свалилось на землю. Когда Барбара и Нката нашли агистера, он только что убил лошадку одним милосердным выстрелом из пистолета 32-го калибра и подтащил тело животного к обочине. Хастингс говорил по мобильнику, а рядом с ним сидел великолепный веймаранер. Пес был так хорошо обучен, что игнорировал не только посторонних, но и мертвого пони, лежавшего рядом с «лендровером», на котором Робби Хастингс, очевидно, и приехал в это уединенное место.
Нката остановился на обочине. Завидев их, Хастингс кивнул. По телефону они сказали ему только, что хотят поговорить с ним. Вид у агистера был серьезный, что и немудрено: вряд ли в такой глуши ему часто названивают из лондонской полиции.
— Сиди, Фрэнк, — сказал он собаке и пошел к ним. — Наверное, вам лучше отойти от пони. Не очень приятное зрелище. — Он сказал, что ждет представителя от «Гончих Нью-Фореста», и добавил, указывая на открытый грузовик: — А вот и он.
Грузовик с грохотом подъехал к ним. Он тащил за собой низкий трейлер, в который нужно было погрузить мертвое животное. Пони скормят служебным собакам, пояснил Робби Хастингс, когда грузовик развернулся. По крайней мере, хоть какая-то польза от глупых и бесшабашных водителей, считающих, что заповедник — их личная игровая площадка.
Барбара и Нката заранее решили, что не станут здесь, на обочине дороги, сообщать Робби Хастингсу о смерти его сестры. Они понимали, что само их присутствие нервирует человека. Но как только пони был погружен в трейлер и грузовик, совершив трудный разворот, выехал на главную дорогу, Хастингс повернулся к ним и спросил:
— Что случилось? Что-нибудь плохое? Иначе вы бы не приехали.
— Где мы можем поговорить с вами, мистер Хастингс? — спросила Барбара.
Хастингс притронулся к гладкой макушке своей собаки.
— Можете сказать мне здесь. Поблизости нет места для личных разговоров, разве только вы захотите поехать в Берли, но в такое время года вам вряд ли этого захочется.
— Вы живете неподалеку?
— За Берли.
Хастингс снял бейсболку. Волосы у него начинали седеть и были бы густыми, если бы он не стриг их так коротко. Он вынул платок и обтер им шею и лицо. Хастингс был на редкость некрасив — лошадиные зубы и полное отсутствие подбородка. Глаза, однако, были очень выразительными, и, когда он посмотрел на них, они наполнились слезами.
— Она умерла?
По лицу Барбары он понял, что это так, страшно закричал и отвернулся от них.
Барбара переглянулась с Нкатой. Поначалу никто из них не шевельнулся. Потом Нката положил руку Хастингсу на плечо.
— Мы очень сожалеем, дружище. Это ужасно.
Он сам был расстроен. Барбара чувствовала это по тому, как изменился выговор Нкаты: он произносил слова не как житель Южного Лондона, а как выходец с Карибских островов.
— Я отвезу вас домой, а сержант последует за нами в моем автомобиле. Скажете мне, как ехать. Вам не надо тут оставаться. Расскажете, как добраться?
— Я могу управлять машиной, — возразил Хастингс.
— Нет, дружище, не можете.
Нката взглянул на Барбару, и она торопливо открыла пассажирскую дверь «лендровера». На сиденье лежало ружье и пистолет, из которого Хастингс подстрелил пони. Барбара засунула оружие под сиденье, и они с Нкатой усадили Хастингса в машину. Пес последовал за ним одним грациозным прыжком, привалился к своему хозяину и молча проехал всю дорогу. Собаки умеют утешать.
Их печальная маленькая процессия выкатилась не на шоссе, по которому они сюда приехали, а на лесную дорогу, бегущую среди дубов и каштанов. Деревья обступили ее с обеих сторон и образовали зеленый тоннель из ветвей и листьев. С одной стороны Линдхерст-роуд раскинулся луг, с другой стороны — пустошь. Сотни пони свободно паслись там, а если им хотелось перейти через дорогу, они спокойно делали это.
В Берли стало ясно, почему Хастингс не хотел вести там разговор. Повсюду были туристы, они разгуливали по деревне, где им вздумается, как будто брали пример с пони и коров. Шли, куда глаза глядят, и солнце поджаривало их обнаженные плечи.
Хастингс жил за деревней. У него был участок в конце Хани-лейн — Барбара отметила, что вывеска здесь есть, — и когда они наконец припарковались, оказалось, что у Хастингса нечто вроде фермы с несколькими хозяйственными строениями и загонами, в одном из которых стояли две лошади.
Дверь открывалась прямо в кухню, Барбара сразу прошла к сушилке, на которой стоял вверх дном электрический чайник, налила в него воды, вынула кружки и пакетики с чаем «Пи-джи-типс». Иногда чашка любимого чая бывает единственным способом для выражения простого человеческого сочувствия.
Нката усадил Хастингса за старый стол с пластиковым покрытием. Агистер снял бейсболку, высморкался в платок, скатал его в комок и положил сбоку.
— Извините. — Его глаза снова наполнились слезами. — Мне бы сразу спохватиться, когда она не ответила на мои звонки в день ее рождения. И на следующий день не позвонила. Она всегда мне перезванивала, обычно в течение часа. Я подумал, что она просто занята. Что ей некогда. Ну, вы понимаете.
— Вы женаты, мистер Хастингс?
Барбара поставила на стол чашки и щербатую сахарницу, которую обнаружила на полке рядом со старыми банками с мукой и кофе. Кухня была старомодной, и все здесь было старомодным, начиная от бытовых приборов и кончая предметами на полках и в шкафах. Тем не менее чувствовалось, что эту комнату любовно сохранили, в отличие от модных помещений, отреставрированных под старину.
— Это маловероятно, — ответил Хастингс на вопрос Барбары.
По-видимому, он намекал на свою несчастливую внешность и относился к этому с мрачным смирением. Барбара подумала, что это типичный случай самосбывающегося пророчества.
— Вот как, — сказала она. — Мы хотим поговорить в Хэмпшире со всеми, кто знал Джемайму. Надеемся, что вы сможете нам помочь в этом.
— Зачем? — спросил он.
— Все дело в том, как она умерла, мистер Хастингс.
Он внезапно осознал то, что до него пока еще не дошло, несмотря на визит людей из Скотленд-Ярда.
— Ее смерть… смерть Джемаймы…
— Мне очень неприятно говорить вам об этом, но ее убили шесть дней назад.
Барбара рассказала все остальное, не о подробностях убийства, а о месте, в котором оно произошло. Но, даже упомянув кладбище, Барбара не сказала, где именно оно находится, не сказала и где нашли тело.
— Так что все, кто ее знал, должны быть нами допрошены, — закончила она свой рассказ.
— Джосси, — глухо произнес Хастингс. — Она ушла от него. Ему это не понравилось. Она говорила, что Джосси не мог с этим смириться. Он ей все время звонил, звонил без конца.
Хастингс прижал к глазам кулаки и зарыдал, как ребенок.
Электрический чайник отключился, и Барбара налила в кружки воду, нашла в холодильнике молоко. Бедному человеку лучше бы сейчас выпить виски, но Барбаре неловко было шарить по полкам, поэтому, несмотря на жару, она решила подать чай. В доме хотя бы прохладно, этому способствовала толщина стен, грубых и беленных снаружи и покрашенных бледно-желтой краской в помещении.
Присутствие веймаранера, кажется, немного утешило Робби Хастингса. Собака положила голову ему на бедро и тихонько, протяжно завыла. Робби утер глаза и снова высморкался.
— Да, Фрэнк.
Он погладил гладкую собачью голову, наклонился и прижался к ней губами. Разогнувшись, он не стал смотреть на Барбару и Нкату, а уставился в кружку с чаем.
Возможно, понимая, какими будут их вопросы, Хастингс заговорил, сначала медленно, потом поувереннее. Нката тут же вынул свою записную книжку.
В Лонгслейд-Боттоме, сказал Хастингс, есть большой луг, куда люди приходят выгуливать своих собак. Несколько лет назад он водил туда веймаранера, Джемайма тоже с ним ходила. Там она и встретила Гордона Джосси. Случилось это около трех лет назад.
— В наших местах он появился недавно, — сказал Хастингс. — Расстался в Итчен-Аббасе с мастером-кровельщиком по фамилии Хит и приехал в Нью-Форест. Захотел начать свой бизнес. Молчаливый человек, но Джемайме он сразу понравился. Еще бы, ведь она на тот момент была в межмужье.
Барбара нахмурилась. Что за слово такое? Хэмпширский сленг?
— Межмужье?
— Между мужчинами, — пояснил он. — Джемайме всегда требовался мужчина. С того момента, как ей исполнилось… не знаю, двенадцать или тринадцать, ей нужны были бой-френды. Я всегда думал, что это вызвано гибелью наших родителей. Они погибли в автокатастрофе, оба одновременно. С тех пор она хотела, чтобы при ней был кто-то верный и постоянный.
— А вас ей недоставало? — спросил Нката.
— Думаю, Джемайме требовался кто-то особенный. Я был всего лишь братом. Моей любви ей было мало, брату ведь положено любить сестру.
Хастингс подвинул к себе кружку. На стол выплеснулось немного чая, и он вытер его ладонью.
— Она была неразборчивой? — спросила Барбара и поспешно добавила, когда агистер вскинул на нее глаза: — Извините, мне нужно спросить. И это не имеет для меня значения, мистер Хастингс. Я просто хочу докопаться до причин ее гибели.
Хастингс покачал головой.
— Для нее это значило влюбиться в кого-то. Она вступала в отношения с одним или с двумя — вы понимаете, о чем я, — только если думала, что они в нее влюблены. «Безумно влюблены», как она всегда это называла. «Мы безумно влюблены друг в друга, Роб». Типичная молодая девушка. Ну… почти.
— Почти? — в один голос спросили Барбара и Нката.
Хастингс задумался, словно рассматривал свою сестру в новом свете.
— Она была очень привязчивой, — медленно сказал он. — Наверное, поэтому ей было трудно удерживать мужчин. Она требовала от них слишком многого, и поэтому… все заканчивалось. Я в этом не слишком хорошо разбираюсь, но я пытался ей объяснить, что парням не нравится, когда в них так вцепляются. Думаю, Джемайма чувствовала себя одинокой из-за потери родителей, хотя, по сути, одной она никогда не была. Тем не менее она пыталась побороть чувство одиночества. Она хотела… — Хастингс нахмурился, подыскивая слова, — она словно хотела влезть им под кожу, слиться с ними.
— Что-то вроде мертвой хватки? — спросила Барбара.
— Такого намерения у нее не было. Но на деле получалось именно так. А когда мужчина хотел отвоевать личное пространство, Джемайма не уступала, привязывалась еще сильнее. Наверное, парню казалось, будто ему перекрывают кислород, и он от нее избавлялся. Она плакала, обвиняла его в том, что он оказался не тем, кого она ждала… и влюблялась в другого парня.
— Но с Гордоном Джосси вышло по-другому?
— Вы о мертвой хватке? — Он покачал головой. — С ним она была очень близка. Похоже, ему это нравилось.
— Что вы о нем думаете? — спросила Барбара. — О том, что она с ним сошлась?
— Мне хотелось полюбить его, потому что он делал ее счастливой. Но в нем есть что-то такое, что мне не нравится. Он не похож на здешних парней. Я хотел, чтобы сестра нашла себе кого-то, успокоилась, создала семью, она ведь стремилась к этому, но я не верил, что с ним у нее получится. Я ей этого не говорил, да если бы и сказал, ничего бы не изменилось.
— Почему? — спросил Нката.
Барбара заметила, что он не притронулся к чаю. Но Уинстон никогда не был любителем чая. Пиво — другое дело, да и то в умеренном количестве. Уинстон был воздержанным почти как монах: мало пил, не курил, собственное тело для него было храмом.
— Стоило ей «безумно влюбиться», и все для нее было решено. Так что и вмешиваться было бессмысленно. В этот раз я подумал, что беспокоиться не о чем: Джемайма разочаруется в нем, как и в других. Пройдет несколько месяцев, и она снова начнет искать другого мужчину. Однако этого не произошло. Скоро она стала проводить в его доме все ночи. Потом они нашли участок на Полс-Лейн, купили его, построили дом. Я и не стал говорить с ней, просто понадеялся на лучшее. Казалось, что все наконец-то устроилось. Джемайма выглядела счастливой, начала свой бизнес — выпекала кексы в Рингвуде, а он занимался крышами. Они вроде бы любили друг друга.
— Кексы? — удивился Нката. — Что это за бизнес такой?
— «Королевские кексы». Звучит глупо? Но в кухонном деле Джемайма была мастерица, отлично пекла. У нее были постоянные клиенты, они покупали у нее кексы, искусно украшенные к особым датам — к дням рождения, юбилеям, банкетам и прочему. Джемайма открыла бизнес в Рингвуде, назвала свое заведение «Королевские кексы», и все у нее шло хорошо, но потом она вдруг оставила Джосси, бросила бизнес и уехала в Лондон.
Нката аккуратно записывал все.
— Гордон Джосси говорит, что не знает, почему Джемайма его оставила, — сказала Барбара.
— Он сказал мне, что у нее, должно быть, появился кто-то на стороне, потому она и уехала, — фыркнул Хастингс.
— А вам она что сказала?
— Что хочет подумать.
— И все?
— Все. Только это и сказала. Ей нужно время, чтобы подумать. — Хастингс потер лицо. — Я решил, что это неплохо — то, что она захотела уехать. Я подумал, что Джемайма не торопится, хочет разобраться в себе, прежде чем окончательно с кем-то соединится. Решил, что она правильно поступает.
— Но больше она ничего не сообщила?
— Ничего, сказала только, что уехала подумать. Она постоянно поддерживала со мной связь. Купила себе новый мобильник, потому что Гордон надоел ей своими звонками. Я не стал думать, что это значит, просто сделал вывод, что он хочет ее вернуть. Что ж, я тоже этого хотел.
— Вы тоже?
— Да. Она… она все, что у меня есть в жизни. Я хотел, чтобы она вернулась домой.
— Сюда, вы хотите сказать?
— Просто домой. В Хэмпшир.
Барбара кивнула и попросила его перечислить друзей и знакомых Джемаймы в здешних краях. Сказала также, что им понадобится — как ни прискорбно — знать, где он сам находился в тот день, когда погибла его сестра. Наконец они спросили, что ему известно о занятиях Джемаймы в Лондоне. Хастингс ответил, что знает немного, кроме того, что у нее кто-то появился, какой-то новый мужчина, в которого она безумно влюбилась. Ну, как обычно.
— Она назвала вам его имя?
— Ни звука не произнесла. Сказала только, что это совсем новые отношения, Джемайма боялась их испортить, она, мол, на седьмом небе от счастья, и это «тот самый». Впрочем, все это она говорила и раньше. Она всегда это говорила, так что я и внимания не обратил.
— Это все, что вы знаете? Ничего больше о нем не выяснили?
Хастингс задумался. Фрэнк, сидевший рядом с ним, нетерпеливо вздохнул и опустился на пол, но, когда Хастингс беспокойно пошевелился на стуле, собака тотчас поднялась и уставилась на хозяина. Хастингс улыбнулся псу и ласково потянул его за ухо.
— Она стала учиться катанию на коньках. Бог знает зачем, но такой уж она была. Там есть каток, названный как-то… не то в честь королевы, не то в честь принца Уэльского, и… — Он покачал головой. — Наверное, это ее тренер. На Джемайму это похоже. Кто-то катает ее по катку, обнимая за талию. Возможно, это ей понравилось. Может, она подумала, что человек, который не даст ей упасть, и есть тот, кто ей нужен.
— Значит, вот какой она была? — спросил Нката. — Делала неправильные выводы?
— Всегда принимала за любовь то, что не имело к ней никакого отношения, — сказал Хастингс.
Когда полицейские ушли, Робби Хастингс поднялся по лестнице. Он хотел смыть под душем запах мертвого пони. И еще ему нужно было поплакать.
Он вдруг сообразил, что детективы сказали ему очень мало: только то, что ее нашли на каком-то лондонском кладбище. А он ничего у них толком не спросил. Ни о том, как она умерла, ни в каком месте кладбищенской территории это случилось, ни даже когда это произошло. Он не спросил, кто ее нашел. Не спросил, что им удалось узнать. И, поняв все это, Роб испытал страшный стыд. Он плакал об этом так же сильно, как и о невосполнимой потере младшей сестры. Он чувствовал, что, пока у него была Джемайма, неважно, где она в этот момент находилась, он не был одинок. Но сейчас жизнь его кончилась. Он не представлял, как ему с этим справиться.
Но это было последним, что он мог себе позволить. Нужно действовать. Роб вышел из-под душа, надел чистую одежду и сел в «лендровер». Фрэнк вскочил на сиденье рядом с ним. Вместе с собакой Роб поехал на запад, к Рингвуду. По местным дорогам не разгонишься, и у Хастингса было время подумать. Думал он о Джемайме и о том, что она говорила ему по телефону из Лондона. Он пытался припомнить все, что могло указать на ее дорогу к смерти.
Возможно, убийство было случайным, хотя Роб в это не верил. Он не представлял себе, чтобы сестра стала жертвой человека, который посмотрел на нее и решил, что она — отличная цель для убийства ради убийства, столь распространенного в наши дни. Хастингса насторожило место совершения убийства — кладбище. Джемайма на кладбища не ходила. Последнее, о чем она стала бы думать, — это о смерти. Она никогда не читала некрологи, не ходила в кино, если знала, что главный герой фильма должен умереть, избегала книг с несчастливым концом и переворачивала газеты, если на первой странице, как это нередко бывает, публиковали сообщение о смерти. Так что если она по собственной воле поехала на кладбище, у нее была на это причина. И размышления о жизни Джемаймы навели Роба на мысль о причине, которую ему не хотелось рассматривать.
Свидание. Последний парень, в которого она влюбилась, возможно, был женат. Для Джемаймы это не имело значения. Женат или холост, с подругой или без подруги — такие тонкости она не рассматривала. Если между ней и каким-то мужчиной вспыхивала любовь, какой она ее себе представляла, ничто не мешало им соединиться. Она называла любовью то, что возникало между ними. И когда она называла это любовью, то рассчитывала, что чувство будет развиваться так, как она это представляла: два человека, предназначенные друг для друга, две половинки одной души (еще одно дурацкое ее определение) — эти люди чудесным образом находят друг друга и идут до конца, взявшись за руки. Когда этого не происходило, она привязывалась и требовала. «А что потом? — спросил он сам себя. — Что потом, Джемайма?»
Ему хотелось обвинить Джосси Гордона в том, что случилось с его сестрой. Он знал, что Джосси ее разыскивал. Джемайма сама сказала ему об этом, хотя и не призналась, как она об этом узнала, и он тогда подумал, что это еще одна из ее фантазий. Но если Гордон Джосси и в самом деле ее разыскивал, если он ее нашел, если он ездил в Лондон…
Зачем? Вот в чем вопрос. У Джосси появилась другая любовница. У Джемаймы тоже кто-то появился, насколько ей можно верить. Тогда в чем дело? Как это назвать — синдромом собаки на сене? Такое бывает. Отвергнутый мужчина находит себе другую женщину, но не может забыть о первой любовнице. Он решает, что единственный способ выкинуть изменницу из головы — уничтожить ее и полностью переключиться на следующую партнершу. Джемайма, по собственному признанию Джосси, была его первой любовницей, несмотря на его солидный возраст. Должно быть, первая отставка — самая горькая.
Эти глаза за темными стеклами очков. Эта молчаливость. Джосси настоящий работяга, но что это значит? Сильная сосредоточенность на одной вещи — на создании своего бизнеса — может так же легко обратиться на что-то другое.
Робби думал обо всем этом, пока ехал к Рингвуду. Он встретится с Джосси, но не сейчас. Он поговорит с ним в отсутствие женщины, занявшей место Джемаймы.
Добраться до Рингвуда было нелегко. Робби пришлось проехать мимо заброшенных «Королевских кексов», ему нестерпимо больно было увидеть опустевшую пекарню. Он припарковал «лендровер» неподалеку от приходской церкви Святого Петра и Павла. Церковь в окружении старинных могил смотрела с холма на рыночную площадь. До автостоянки доносился постоянный гул и даже запах выхлопных газов от грузовиков, пыхтевших на Рингвуд-пасс. С рыночной площади Робби видел яркие цветы на церковном кладбище и чистые окна георгианских домов на главной улице. На этой улице находилось ателье графического дизайна «Гербер энд Хадсон». Ателье занимало несколько офисов над магазином, названным «Пища для размышлений». Робби велел Фрэнку ждать его у дверей и поднялся по лестнице.
Робби нашел Мередит Пауэлл за компьютером. Она трудилась над постером для детской хореографической студии. Роб знал, что это не та работа, о которой она мечтала. Но в отличие от Джемаймы Мередит была реалисткой. Будучи матерью-одиночкой, она вынуждена была в целях экономии жить с родителями. Мередит знала, что на данный момент ее мечта создавать дизайн тканей неосуществима.
Увидев Робби, Мередит встала. Он заметил, что на ней хламида из ткани ярких летних оттенков: смелый цвет лайма на фиолетовом фоне. Даже он понимал, что расцветка ей не подходит. Женщина была костлявой и неуклюжей, как и он. Эта мысль внезапно вызвала в нем прилив нежности к Мередит.
— На одно словечко, Мерри, — сказал он.
Видимо, Мередит что-то прочитала на его лице. Она просунула голову в дверь соседнего кабинета, что-то сказала и подошла к Робби. Он повел ее на Рингвуд-Хай-стрит, рассудив, что церковь или кладбище — лучшее место для разговора.
— Привет, собака Фрэнк, — поприветствовала Мередит веймаранера.
Фрэнк помахал хвостом и пошел за ними по улице. Мередит вгляделась в лицо Робби.
— Ты выглядишь… Что-нибудь случилось, Роб? Ты что-нибудь от нее услышал?
Он подтвердил. Ведь он и в самом деле услышал. Если не от нее, так о ней. По сути, то же самое.
Они поднялись по ступеням на кладбище, но там оказалось слишком жарко: солнце палило немилосердно, ни ветерка. Хастингс нашел для Фрэнка тенистое место под скамьей у крыльца и повел Мередит в церковь.
— В чем дело? — снова спросила она. — Что-то плохое. Я вижу это. Что случилось?
Услышав печальную новость, Мередит не заплакала. Она подошла к одной из потертых скамей, но не стала брать красную кожаную подушку и вставать на колени. Уселась, сложила руки на коленях, а когда Роб сел рядом с ней на скамью, взглянула на него.
— Мне очень жаль, Роб, — пробормотала она. — Представляю, что ты сейчас чувствуешь. Я знаю, что она для тебя значит. Знаю, что она была… Она была для тебя всем.
Он покачал головой, не в силах ответить. В церкви царила прохлада, но ему по-прежнему было жарко, и он удивился, заметив, что Мередит задрожала.
— Почему она уехала? — В ее голосе звучало страдание.
Он мог бы сказать, что она задала один из универсальных вопросов: почему вообще происходят ужасные вещи? Почему люди принимают странные решения? Почему на свете есть зло?
— Господи, Роб, ну почему она уехала? Она ведь любила Нью-Форест. Она не была городской девушкой. Она и колледж Уинчестера едва переносила.
— Она сказала…
— Да знаю я, что она сказала. Ты мне говорил, что она сказала. И он — тоже. — Она с минуту помолчала, размышляя. — Это из-за него, да? Из-за Гордона. Ну, может, не само убийство, но частично из-за него. Что-то, чего мы не видим или не понимаем. Как-то с ним связано.
Она заплакала, взяла подушку и опустилась на колени. Роб думал, что она будет молиться, но она заговорила с ним, отвернувшись от него и глядя на алтарь, на резные фигуры ангелов, вздымающих щиты в форме четырехлистника. Щиты олицетворяли собой человеческие страсти. Интересно, беспомощно думал Роб, почему нет средств защиты от страстей?
Мередит рассказала, что она собирала информацию о новой подружке Гордона, Джине Диккенс, проверяла ее рассказ о том, что она делает здесь, в Хэмпшире. Оказалось, что о программе для девочек из группы риска никто не знает, в колледже Брокенхерста такой программы нет, и в районном совете никто о ней не слышал.
— Она лжет, — заключила Мередит. — Гордона она знает давно, можешь мне поверить. Она хотела его, а он — ее. Им недостаточно было заниматься этим в отеле. — Последнюю фразу она произнесла с горечью женщины, когда-то поступавшей именно так. — Джине захотелось большего. Она хотела все, но не могла добиться этого, пока рядом была Джемайма, поэтому она и убрала Джемайму. Она не та, за кого себя выдает, Роб.
Робби не знал, как к этому отнестись, ее рассуждения казались ему притянутыми за уши. Он не понимал, зачем Мередит понадобилось интересоваться прошлым Джины Диккенс и узнавать, что она делает в Хэмпшире. Мередит всегда осуждала людей, которых не понимала, и не один раз за годы дружбы с Джемаймой ссорилась с ней из-за этого. Мередит не понимала, почему Джемайма не могла жить без мужчин, ведь Мередит спокойно без них обходилась. Она не охотилась за мужчинами и считала, что и Джемайма не должна этого делать.
Но в данном случае к этому было примешано кое-что еще, и Робби догадывался что. Если Джина хотела Гордона, хотела, чтобы он убрал из своей жизни Джемайму, то Гордон сделал для Джины то, чего не сделал стародавний лондонский любовник Мередит, несмотря на то что Мерри была беременна. Гордон избавился от Джемаймы и впустил в свою жизнь Джину. Теперь она стала для него не тайной любовницей, а настоящей подругой. На Мередит это должно было произвести сильное впечатление: она ведь не каменная.
— Полиция говорила с Гордоном, — сказал ей Робби. — Думаю, что и с ней тоже. С Джиной. Они и меня спросили, где я был, когда Джемайма… когда это случилось, и…
Мередит резко обернулась к нему.
— Не может быть!
— Да. Это их долг. Они задали ему этот же вопрос. И ей, наверное. А если не задали, то еще спросят. Они и к тебе придут.
— Ко мне? Зачем?
— Потому что ты была ее подругой. Мне пришлось сообщить им имена всех, кто может хоть что-то рассказать. Для этого они сюда и приехали.
— Что? Чтобы обвинить нас? Тебя? Меня?
— Нет. Нет. Просто чтобы быть уверенными в том, что они знают о ней все. А это значит… — Он замолчал.
Мередит наклонила голову. Волосы упали ей на плечо. Он заметил, что в тех местах, где кожа ее обнажена, она покрыта веснушками, как и лицо. Вспомнил ее и свою сестру подростками, как они впервые пробовали косметику, как взрослели. Воспоминания были такими острыми, что ему стало больно.
— Ах, Мерри, — сказал он и замолк.
Робби не хотел плакать перед ней: бесполезно и недостойно. Он вдруг остро почувствовал, как он безобразен, а слезы сделают его еще безобразнее в глазах подруги Джемаймы. Раньше это не имело значения, а теперь стало иметь, потому что он нуждался в утешении. И Роб подумал, что для таких уродливых людей, как он, утешения не было и никогда не будет.
— Я не должна была с ней ссориться, Роб. Если бы мы не поругались, возможно, она бы не уехала.
— Не думай так. Твоей вины в этом нет. Ты была ее подругой, и у вас был трудный период. Так иногда бывает.
— Это был не просто трудный период. Я хотела, чтобы она меня послушала, Роб, хотя бы однажды. Но о некоторых вещах она не хотела менять своего мнения, например о Гордоне. Потому что у них начались интимные отношения, а всякий раз, когда она вступала в интимные отношения с парнем…
Робби схватил ее за руку, чтобы она замолчала. Он боялся, что вот-вот заплачет, а этого он не мог себе позволить. Не в силах смотреть на нее, он уставился на витражи вокруг алтаря и подумал, что они, скорее всего, викторианские, потому что церковь была перестроена. Иисус говорил: «Это Я, не бойтесь»,[43] там был святой Петр, и Добрый Пастырь, и Иисус с детьми. «Иисус сказал: пустите детей и не препятствуйте им приходить ко Мне»,[44] ибо они страдают. Разве не страшно, когда дети страдают? Разве не страшно, когда все уничтожается?
Мередит молчала. Роб по-прежнему держал ее за руку, но вдруг спохватился, поняв, что слишком сильно в нее вцепился. Должно быть, он делает ей больно. Он почувствовал, как ее пальцы двинулись к его руке, клешней сжимавшей ее предплечье, но понял вдруг, что она не пытается ослабить его хватку, а, напротив, гладит его пальцы, а потом и руку. Легкими медленными движениями дает знать, что она понимает его горе. Правда, однако, заключалась в том, что она не понимала, да и никто другой бы не понял, что значит, когда тебя вконец ограбили и нет никакой надежды заполнить образовавшуюся пустоту.
Клифф Ковард подтвердил алиби Гордона Джосси.
— Конечно, он был здесь. Где ему еще быть?
Этот нагловатый невысокий парень в жестких голубых джинсах и влажной от пота головной повязке сидел, опершись на барную стойку кабачка в деревне Уинстед. Перед Ковардом стояла пинта пива и валялся скомканный пустой пакет из-под чипсов. Во время разговора он лениво играл этим пакетом. Клифф сообщил несколько подробностей. Они перекрывали крышу на пабе возле Фрита, и уж, конечно, он бы запомнил, если бы Гордона Джосси не было там шесть дней назад. Ведь работают они вдвоем: один подает на леса связки камыша, а другой трудится наверху.
— Наверху был Гордон. — Клифф широко улыбнулся. — А в чем дело? Где он должен был находиться? Он что, поколотил старушку на рынке в Рингвуде?
— Речь идет об убийстве, — сказала Барбара.
Выражение лица Клиффа изменилось, но показаний своих он не изменил. Гордон Джосси был с ним, и Гордон Джосси не убийца.
— Мне ли его не знать? — заметил он. — Я с ним больше года работаю. Кого он мог порешить?
— Джемайму Хастингс.
— Джемайму? Да вы спятили!
От Уинстеда они направились в Итчен-Аббас, объехав Уинчестер. На маленьком участке между Итчен-Аббасом и деревушкой Эбботстоун они нашли кровельщика, у которого несколько лет назад учился мастерству Гордон Джосси.
Кровельщика звали Ринго Хит. «Не спрашивайте, — кисло сказал Хит. — С таким же успехом меня могли назвать Джон, Пол или Джордж». Когда они приехали, кровельщик сидел на щербатой скамье с теневой стороны дома. Похоже, стругал что-то, потому что в одной руке он держал опасный на вид нож с острым загнутым лезвием, этим ножом расщеплял тонкий прут и обстругивал оба его конца. Возле его ног лежала груда необработанных прутьев. Те, что он уже обстругал, Хит складывал в деревянный ящик, стоявший рядом с ним на скамье. Барбаре эти прутья, каждый примерно в ярд длиной, напомнили зубочистки для великана. Все они годились в качестве орудия для убийства. И нож — тоже. «Зубочистки» были перекладинами, из которых потом делали скобы.
Хит взял одну из перекладин, протянул между ладонями, согнул почти пополам и отпустил. Перекладина вернулась в исходное, прямое состояние.
— Гибкая, — пояснил он, хотя они и не спрашивали. — Лещина. Можно использовать иву, но лещина лучше.
Он пояснил, что из лещины можно сделать стропила, которые будут удерживать камыш на месте.
— Лещина затеряется в камыше и сгниет, но это неважно. Когда это произойдет, камыш уже спрессуется, вот что главное. Деньги, потраченные на камышовую крышу, всегда себя оправдают. Это тебе не домики-пряники и палисадники с цветочками.
— Наверное, — поддакнула Барбара. — А ты что думаешь, Уинни?
— Мне такая крыша нравится, — согласился Нката. — Только бы не было пожара.
— Глупости, — возразил Хит. — Кумушкины сплетни.
Барбара в этом усомнилась. Но к Хиту они приехали не для того, чтобы обсуждать с ним пожароопасность камышовых крыш. Барбара объяснила цель визита: Гордон Джосси, ученик Ринго Хита. Они заранее позвонили Хиту и предупредили, что приедут. Он удивился: «Скотленд-Ярд? И что вам у нас понадобилось?» — однако согласился их принять.
Барбара попросила его рассказать о Гордоне Джосси. Помнит ли он его?
— Да. Еще бы не помнить Гордона!
Не прекращая своего занятия, Хит стал рассказывать о Джосси. Когда тот пришел наниматься в подмастерья, он был чуть старше, чем нужно. Ему уже исполнился двадцать один год. Обычно подмастерью бывает шестнадцать, «их лучше учить, когда они ничего не знают и даже не представляют, что могут что-нибудь знать. Но парень, которому за двадцать, может заявлять свои претензии. Мне не слишком хотелось его нанимать».
Но Хит все-таки взял его — и не пожалел. Джосси был усердным работником. Мало говорил, много слушал и «не ходил с дурацкими наушниками, как нынешние ребята, которые постоянно слушают какую-то музыку. Половину рабочего дня до них не докричишься. Стоишь на лесах, орешь, а они внизу слушают кого-то и кивают башкой в такт музыке». Последние слова Хит произнес с горечью, как человек, не разделяющий страсть подростков к музыке, с которой он повязан именем.
На этих ребят Джосси не был похож. Он охотно делал то, что ему поручали, и не заявлял, что это «противно или ниже достоинства». Когда ему доверили настоящую работу — а случилось это через девять месяцев, — то он не стыдился задавать вопросы. Вопросы эти были правильными, он не спрашивал: «Сколько денег я могу заработать, Ринго?» — словно, работая кровельщиком, рассчитывал накопить на «мазерати». «Я сразу сказал ему, что заработки здесь неплохие, но не настолько хорошие, чтобы производить впечатление на девушек золотыми запонками, и если ты на это надеялся, то выбрал не ту дорогу. Я сказал ему, что в кровельщиках всегда есть нужда, и хотя мы говорим не о каждом здании, домов этих много на юге, в Глостершире и далее, и всем им требуется новая кровля. Черепица или что-то иное им не подходит. Если ты в своем деле добьешься высот — а надо сказать, он делал большие успехи, — то будешь работать весь год и заказов у тебя будет с избытком».
Гордон Джосси оказался идеальным подмастерьем. Без всяких жалоб он приносил, уносил, поднимал, чистил, сжигал мусор, причем, по словам Хита, «делал все, как следует. Не ловчил. Я знал, что он будет хорош и на лесах. Работа у нас непростая. Со стороны кажется: ну что особенного — положить камыш на стропила и все, но работа эта медленная. Чтобы поставить приличную крышу, да и просто большую, на это уйдет несколько месяцев, потому что это тебе не черепица и не гонт. Мы работаем с природным материалом, трудно найти два камыша одинакового диаметра, да и длина их не совпадает. Нужно терпение, мастерство. Для того чтобы научиться ставить крышу, понадобится несколько лет».
Гордон Джосси работал у него подмастерьем почти четыре года и к концу этого срока был уже не помощником, а равноправным мастером. Ринго Хит собирался сделать его партнером, но Гордону захотелось открыть собственный бизнес. Поэтому, с благословения Хита, он ушел и начал с того же, с чего начинали все они: заключил субдоговор с состоятельным человеком, с тем чтобы впоследствии стать самостоятельным.
— С тех пор мне то и дело приходится избавляться от ленивых ребят, которые нанимаются ко мне помощниками, и можете мне поверить: если ко мне придет парень постарше, такой как Гордон Джосси, я тотчас его возьму.
Пока они говорили, Хит наполнил обструганными прутьями деревянный ящик, поднял его, понес к грузовику с открытым бортом и поставил рядом с разнообразными корзинами, в которых лежали странные предметы. Хит с удовольствием начал объяснять их назначение, хотя полицейские его об этом и не просили. Он увлекся этой темой и стал рассказывать о специальных ножницах для обрезания камыша.
— Они срезают около миллиметра, острые как бритва, и обращаться с ними нужно осторожно, не то руку отрежешь.
Ножницы эти показались Барбаре похожими на алюминиевый гриль с ручкой. Повар мог бы жарить на нем бекон.
Если крыша была изогнутой, вместо ножниц использовали другой инструмент…
Барбара кивала с умным видом, а Нката записывал все в записную книжку, словно рассчитывал, что позже его проэкзаменуют. Барбара забеспокоилась, не зная, как бы перевести разговор с процесса укладки крыши на Гордона Джосси, но, когда Хит сказал «и все они разные», она прислушалась к тому, что он говорит.
— …причиндалы, которые делает кузнец, например крюки и булавки.
Крюки, похожие на пастушеский посох в миниатюре, с одного конца были загнуты — ими цепляют камыш и сажают на стропила, чтобы он держался на месте. Булавки напоминали длинные копья с отверстием с одной стороны и острым концом с другой — ими удерживают камыш в процессе работы. Эти инструменты делает кузнец, причем каждый кузнец изготавливает их по-своему.
— Инструмент можно заточить с четырех сторон или с двух, обточить на шлифовальной машине конец с прорезью… Все по желанию кузнеца. Я больше всего люблю голландские инструменты. Мне нравится настоящая работа, — произнес он так, словно в Англии перевелись настоящие кузнецы.
Барбару заинтересовала сама идея кузнечного дела и то, что оно может иметь отношение к орудию убийства. Если уж на то пошло, инструменты кровельщика вполне могли стать таким орудием, и неважно, что Хит снисходительно назвал их «причиндалами». Барбара взяла один такой инструмент — это была булавка — и обратила внимание на ее острый конец, которым вполне можно убить. Она подала ее Нкате и по выражению лица напарника поняла, что у него возникли те же мысли.
— Почему он пришел к вам работать в двадцать один год, мистер Хит? Вы это знаете?
Хит помолчал, очевидно не сумев сразу переключиться с разговора о том, почему голландцы относятся к своей работе ответственнее, чем англичане, и как это связано с Европейским союзом и с массовой эмиграцией в Британию албанцев и других восточных европейцев.
— А? Кто? — мигнул он.
— Вы сказали, что для подмастерья возраст двадцать один год считается необычным. Чем занимался Гордон Джосси до того, как пришел к вам?
Хит сказал, что Джосси учился. Он был студентом какого-то колледжа в Уинчестере, изучал торговлю или что-то другое, Хит не запомнил. Джосси привез с собой два рекомендательных письма от тех, кто его учил. Желающие наняться к нему в подмастерья так еще не приходили, и на Хита это произвело впечатление. Может, они хотят посмотреть на письма? Кажется, они у него сохранились.
Барбара сказала, что они и в самом деле хотят на них посмотреть. Хит повернулся к дому и заорал:
— Кисонька! Выйди, пожалуйста.
Вышла женщина, ничуть не похожая на кисоньку. Под мышкой у нее была скалка, и, судя по мускулистому телу женщины и ее грозному виду, она вполне могла воспользоваться этим предметом не по прямому назначению.
— Ну что ты, детка, — сказала кисонька, — зачем так кричать? Я же здесь, в кухне.
Голос у нее оказался на удивление нежным, не соответствующим суровой внешности. Она разговаривала как благородная дама из костюмированной драмы, а выглядела как посудомойка из замызганной столовой.
— Милая девочка, — глупо улыбаясь, сказал ей Хит. — Я и забыл о силе своего голоса. Извини. Скажи, у нас сохранились письма, которые принес Гордон Джосси, когда нанимался ко мне на работу? Ну, ты знаешь, какие я имею в виду. Помнишь? — Хит оглянулся на Барбару и Уинстона. — Моя кисонька хранит книги и разные документы. Девочка помнит такие события и цифры, что просто диву даешься. Я все говорю ей, чтобы она пошла на телевидение. На программу «Как стать миллионером», вы, наверное, знаете такую. Если бы она приняла участие в таком шоу, мы могли бы стать миллионерами.
— Да брось, Ринго, — сказала кисонька. — Я приготовила курицу и твой любимый пирог с луком-пореем.
— Душка.
— Глупый мальчик.
— Я дурею, когда вижу тебя.
— Ну опять ты за свое, Ринг.
— Гм… Как насчет писем? — вмешалась Барбара.
Она посмотрела на Уинстона. Тот наблюдал за разговором мужа и жены, словно зритель за игрой в пинг-понг.
Кисонька сказала, что сейчас их принесет. Кажется, они находятся в деловых бумагах Ринго. Она их быстро найдет, потому что держит все в порядке, а если понадеяться на Ринго, то он зароется в бумагах.
— Так и есть, — подтвердил Ринго. — Милая девочка.
— Красавчик…
— Благодарю вас, миссис Хит, — прервала ее диалог Барбара.
Кисонька мяукнула, глядя на мужа, а тот притворился, что хочет шлепнуть ее по заду. Жена хихикнула и исчезла в доме. Через две минуты она снова появилась с папкой в руке, откуда и вынула упомянутые письма.
Это действительно были рекомендательные письма, характеризующие Гордона как человека, в них отмечалось его отношение к работе, приятные манеры, желание получать знания и прочее. Характеристики были написаны на бланках Технического колледжа Уинчестера, причем под одной из них подписался Джонас Блай, а под другой — Китинг Крофорд. В обоих документах Гордон Джосси характеризовался как студент и как человек. Хороший молодой человек, надежный, добросердечный, заслуживающий того, чтобы его обучили профессии кровельщика. Тот, кто возьмет его к себе на работу, не пожалеет. Он непременно добьется успеха.
Барбара попросила разрешения взять письма с собой. Она непременно вернет их Хитам, но сейчас, если они не возражают…
Они не возражали, хотя Ринго Хит поинтересовался, что нужно Скотленд-Ярду от Гордона Джосси.
— Он что-нибудь натворил?
— Мы расследуем убийство в Лондоне, — сказала Барбара. — Убита девушка по имени Джемайма Хастингс. Вы ее знаете?
Девушку они не знали, но были уверены, что Гордон Джосси никакой не убийца. Однако, когда копы собрались уходить, кисонька добавила интересную подробность к характеристике Джосси.
Гордон не умел читать, и ее всегда удивляло, как же он сумел окончить колледж. Хотя там наверняка были занятия, не требовавшие умения читать, миссис Хит казалось странным, что он добился таких успехов в колледже Уинчестера.
— Знаешь, дорогой мальчик, с Гордоном что-то не так. Если он смог отучиться и скрыть то, что он не умеет читать… Значит, он способен скрывать и другие вещи.
— Как это он не умел читать? — изумился Ринго. — Глупости какие.
— Нет, дорогой. Это правда. Я сама видела. Он совершенно не умел читать.
— Вы хотите сказать, что у него возникали трудности с чтением? — спросил Нката. — Или он вообще не умел читать?
Она сказала, что читать он не умел, хотя алфавит знал и выписывал буквы, чтобы не ошибиться. С такой странной вещью она сталкивалась впервые. Она часто спрашивала себя, как он мог окончить школу.
— Должно быть, он угождал учителям какими-то другими способами, если вы понимаете, о чем я, — сделала она вывод.
До конца дня Мередит Пауэлл чувствовала, что внутри у нее что-то горит. К жжению прибавился и шум в голове, вызванный не болью, а бесконечным повторением слов «она умерла». Смерть Джемаймы вызвала у Мередит недоверие и горе, и горе было глубже, чем обычно бывает в отношении человека, не родного по крови. За фактом смерти подруги скрывался еще один факт: Джемайма ушла из жизни, прежде чем Мередит наладила отношения между ними, и это вызывало у нее чувство вины. Она не могла вспомнить, из-за чего разрушилась их многолетняя дружба. Происходило ли их охлаждение постепенно, или все закончилось одним махом? Вспомнить этого она не могла, следовательно, то, что их разъединило, было пустяком.
«Я не такая, как ты, Мередит, — много раз говорила ей Джемайма. — Почему ты не можешь это принять?»
«Потому что отношения с мужчиной не избавляют тебя от страха», — отвечала она. Но этот ответ Джемайма отметала, считая, что подруга просто ревнует. Однако Мередит не ревновала. Она просто тревожилась. Она видела, как Джемайма перескакивает от мальчика к мальчику, от мужчины к мужчине в поисках того единственного, кто сможет дать то, что ей было нужно. Именно это она хотела объяснить подруге, пыталась достучаться до нее, пока не развела руками. А может, руками развела Джемайма? Сейчас это уже забылось.
Был и еще один вопрос, который Мередит никак не могла разрешить: почему ей было невероятно важно, чтобы Джемайма Хастингс смотрела на мир так, как смотрит она? На этот вопрос пока ответа не было, но Мередит хотела непременно его отыскать.
Прежде чем уйти с работы, она позвонила в дом Гордона Джосси. Трубку взяла Джина Диккенс, и это было хорошо, поскольку ее-то и хотела увидеть Мередит.
— Мне нужно поговорить с вами. Вы со мной встретитесь? Я сейчас в Рингвуде, но могу подъехать туда, где вам удобно. Только… не у Гордона, пожалуйста.
Мередит не хотела снова видеть этот дом. Ей казалось, что она не сможет войти в него, когда там другая женщина, довольная тем, что живет с Гордоном Джосси, в то время как Джемайма в Лондоне лежит убитая.
— Здесь была полиция, — сказала Джина. — Они сказали, что Джемайма…
Мередит зажмурилась, холодная телефонная трубка стала скользкой в руке.
— Мне нужно поговорить с вами, — повторила она.
— Зачем?
— Я вас встречу. Вы только назначьте место.
— Зачем? Вы заставляете меня нервничать, Мередит.
— Я этого не хотела. Пожалуйста. Я встречу вас там, где вы скажете. Но только не в доме Гордона.
Повисла пауза. Затем Джина назвала лес Хинчелси. Мередит не хотелось встречаться в лесу: там нет народу, а уединение означает опасность, и неважно, что Джина Диккенс сказала, будто нервничает, словно она ни в чем не виновата. Мередит решила предложить пустошь. Как насчет Лонгслейд-Хит? Там есть автостоянка, и они могли бы…
— Только не пустошь, — тотчас возразила Джина.
— Почему?
— Змеи.
— Что за змеи?
— Гадюки. На пустоши гадюки. Вы должны знать это. Я где-то читала об этом, и я не хочу…
— Тогда пруд Хэтчет, — перебила ее Мередит. — Это за Болье.
На том и порешили.
Когда Мередит приехала, она обнаружила, что на пруду Хэтчет есть и другие люди. Там же паслись пони с жеребятами. Люди прохаживались вдоль пруда, выгуливали собак либо сидели в машинах и читали. Кто-то удил рыбу, кто-то разговаривал, сидя на скамейках. Пони пили воду и щипали траву.
Сам пруд растянулся на приличное расстояние, его дальнюю оконечность окружили буки и каштаны и стояла одна грациозная ива. Это было отличное место для ночных свиданий, не вплотную к трассе, так что припаркованных автомобилей отсюда не видно, и неподалеку от пересечения нескольких дорог: к Болье на востоке, к Восточному Болдеру на юге и к Брокенхерсту на западе. Здесь между горячими подростками происходили всякие стычки. Мередит знала это от Джемаймы.
Она ждала Джину двадцать минут, потому что примчалась из Рингвуда очень быстро, подгоняемая нетерпением и решимостью. Одно дело — подозревать Гордона Джосси и Джину Диккенс из-за того, что вещи Джемаймы упакованы и убраны на чердак дома Гордона. Другое дело — услышать, что Джемайма убита. Всю дорогу из Рингвуда Мередит мысленно говорила с Джиной об этих и других вещах. Когда Джина наконец-то прикатила в своем маленьком красном автомобиле с открытым верхом — темные киношные очки заслоняли ей пол-лица, а шарф удерживал на месте волосы (кем она себя представляет, Одри Хепберн, что ли?). — Мередит вполне приготовилась к встрече.
Джина вышла из машины и взглянула на пони, пасшихся совсем рядом. Мередит пошла к ней через стоянку.
— Пойдем, — сказала она.
— Я немного боюсь лошадей, — заволновалась Джина.
— Да ради бога! — разозлилась Мередит. — Ничего они вам не сделают, это всего лишь пони. Не глупите.
Она взяла Джину за руку. Та вырвалась и сухо сказала:
— Я и сама пойду. Но не рядом с лошадьми.
— Хорошо.
Мередит пошла по дорожке, огибавшей пруд. Она послушно выбрала направление подальше от пони, в сторону одинокого рыбака, забросившего удочку неподалеку от цапли. Птица стояла неподвижно, должно быть, ждала ни о чем не подозревающего угря.
— В чем вообще дело? — спросила Джина.
— А вы-то сами как думаете? У Гордона стоит ее машина. На чердаке лежит ее одежда. А она уже мертвая, в Лондоне.
Джина остановилась, и Мередит повернулась к ней.
— Если вы предполагаете или даже пытаетесь заставить меня поверить, что Гордон…
— Разве она не послала бы за своей одеждой? В конце-то концов?
— В Лондоне ей вряд ли понадобилась бы ее деревенская одежда, — возразила Джина. — Что ей там с ней делать? То же самое и с автомобилем. Машина ей была не нужна. Где бы она ее держала? Куда бы она стала на ней ездить?
Мередит впилась ногтями в ладони. Она должна добраться до правды.
— Я все о вас знаю, Джина. Нет никакой программы о девочках из группы риска. Ни в колледже Брокенхерста, ни в местной школе. Социальные службы даже не слышали о программе, и о вас они не слышали. Я знаю это, потому что все проверила. Так что скажите лучше, что вы здесь делаете? Почему вы не говорите мне правду о себе и о Гордоне? О том, где вы на самом деле встретились, как это произошло и что это значит для него и для Джемаймы?
Джина открыла было рот, но тотчас сжала губы. Потом сказала:
— Вы в самом деле проверяли меня? Да что с вами такое, Мередит? Почему вы так…
— Незачем переводить на меня стрелки. Это, конечно, неглупо, но вы меня не собьете.
— Не будьте смешной. Никто не собирается вас сбивать. — Джина пошла по узкой дорожке вдоль берега. — Если мы решили идти, так давайте же пойдем.
Они двинулись вперед. Спустя мгновение Джина резко заговорила через плечо:
— Просто подумайте, если вы вообще способны на это. Я говорила вам, что разрабатываю программу. Я не сказала, что она уже существует, а первый шаг при создании программы — оценка потребности. Вот чем я занимаюсь. Вот что я делала, когда повстречала Гордона. Должна признать, я не слишком усердствовала. До своего приезда в Нью-Форест я была настроена гораздо решительнее. Причина в том, что я сошлась с Гордоном. Да, мне нравится быть подругой Гордона, нравится, что он меня содержит. Но насколько я знаю, Мередит, это не преступление. Поэтому я хочу знать, если не возражаете: почему вы так не любите Гордона? Почему вам так ненавистно то, что я — или кто-то другой — живет с ним? Вероятно, дело не во мне, а в Гордоне?
— Как вы с ним встретились? Как это произошло на самом деле?
— Я же вам рассказывала! С самого начала я говорила правду. Я встретила его в прошлом месяце в саду Болдера. В тот же день я случайно снова его увидела, и мы пошли в бар. Он меня пригласил. Выглядел он безобидным, и место было публичное… Ох, да зачем я тут стараюсь? Почему бы вам не сказать прямо? Почему вы не скажете, что подозреваете меня? По-вашему, я убила Джемайму? Или подговорила человека, которого люблю, убить ее? Или вас беспокоит то, что я его люблю и почему это случилось?
— Дело не в любви.
— В самом деле? Тогда, возможно, вы обвиняете меня в том, что по какой-то причине я послала Гордона убить Джемайму? Должно быть, представляете, как я стою на крыльце и машу платочком вслед Гордону, отъезжающему в Лондон? Но зачем бы мне это? Она ушла из его жизни.
— Может, она была с ним на связи. Может, хотела вернуться. Может, они где-то встретились и она сказала, что он ей нужен, а вы этого не потерпели, и вам пришлось…
— Значит, это я ее убила? На этот раз уже не Гордон, а я? Сами-то не чувствуете, какую чушь несете? И вы захотели встретиться с убийцей у пруда Хэтчет? — Она уперлась руками в бока, словно обдумывая ответ на поставленный ею же вопрос. Улыбнулась и сказала с горечью: — А! Теперь я понимаю, почему вы не захотели встретиться в лесу Хинчелси. Какая же я глупая! Там я могла бы вас убить. Понятия не имею, как бы я это сделала, но вы так подумали. Итак, я убийца. Или Гордон. Или мы оба сговорились уничтожить Джемайму по очень непонятной причине…
Она отвернулась. Неподалеку стояла ободранная скамья, Джина подошла к ней и села. Сняла шарф и тряхнула волосами. Сняла и солнцезащитные очки, сложила их и зажала в руке.
Мередит стояла перед ней, сложив на груди руки. Она вдруг почувствовала, какие же они разные: Джина, загорелая, соблазнительная для любого мужчины, и она, жалкая веснушчатая жердь, одинокая и, скорее всего, такой и останется. Только дело было не в этом.
Словно прочитав ее мысли, Джина произнесла уже не обиженным, а смиренным голосом:
— Думаю, вы всегда поступаете так с любой женщиной, которая имеет успех у мужчин. Я знаю, что вы не одобряли союз Гордона и Джемаймы. Он говорил, что вы не хотели видеть его рядом с ней. Но я никак не могла понять почему. Что вам с того, что Гордон и Джемайма — любовники? Может, все дело в том, что у вас никого нет? Может, вы пытаетесь найти кого-то, а у вас не получается, в то время как женщины и мужчины вокруг вас без труда находят друг друга? Я знаю, что с вами случилось. Гордон мне рассказал. Он узнал это от Джемаймы. Возможно, он хотел узнать, почему вы его так невзлюбили, и Джемайма рассказала, что это связано с вашей лондонской историей. Вы сошлись с женатым мужчиной. Вы не знали, что он женат, а когда забеременели…
У Мередит перехватило горло. Она хотела остановить этот поток слов, но не сумела и молча слушала перечень своих личных неудач. У нее закружилась голова и ослабели колени, а Джина все говорила и говорила о предательстве и о том, как ее бросили. «Чертова идиотка, не говори, будто не знала, что я женат, ты ведь не так глупа, и я никогда не врал, чего ради ты не предохранялась, наверное, хотела меня поймать, вот чего ты хотела, но не выйдет, меня не поймаешь ни ты, ни такие, как ты, да, да, черт возьми, ты отлично знаешь, что это значит, моя дорогая».
— Ох, извините. Прошу прощения. Сядьте, пожалуйста.
Джина поднялась и усадила Мередит рядом с собой на скамью. Несколько минут она молчала, смотрела на неподвижную воду, на стрекоз, чьи нежные крылышки вспыхивали под солнцем пурпурным и зеленым цветом.
— Послушайте, — спокойно сказала Джина, — может, мы с вами станем друзьями? Ну если не друзьями, то знакомыми, раскланивающимися при встрече? Или прежде будем раскланиваться, а потом и подружимся?
— Не знаю, — тупо пробормотала Мередит и задумалась, много ли народу знает о ее стыде.
Наверное, все знают. Ну что ж, она того заслуживает. Глуп тот, кто глупо поступает, а она была непростительно глупа.
Тело Джона Дрессера было обнаружено через два дня после его исчезновения, и это преступление стало национальной новостью. На тот момент общественность уже знала, что, судя по записям с камер видеонаблюдения, установленных в «Барьерах», малыш охотно пошел за ручку с тремя мальчиками. Фотографии, распечатанные полицией, можно было интерпретировать двояко: дети нашли беспризорного малыша и решили отвести его к взрослому, который его и убил, либо дети захотели похитить ребенка и учинить террор. Фотографии были помещены на первой странице каждого национального таблоида и каждой местной газеты и показаны по телевидению.
Личность Майкла Спарго установили быстро: его собственная мать узнала большой, не по росту, анорак горчичного цвета. Сью Спарго тотчас отвела сына в полицейское отделение. По большим синякам на лице мальчика было видно, что его перед этим избили, хотя никто не задавал об этом вопросы Сью Спарго.
В соответствии с законом Майкла Спарго допросили в присутствии матери и социального работника. Следователем, ответственным за допрос, был инспектор Райан Фарриер, ветеран полиции с двадцатидевятилетним стажем, у которого имелось трое детей и два внука. Фарриер работал следователем девятнадцать лет, но ни разу еще не сталкивался с преступлением, которое произвело бы на него такое впечатление, как убийство Джона Дрессера. Фарриера так поразило то, что он увидел и услышал во время расследования, что он ушел в отставку и обратился к психиатру. Следует отметить также, что полиция предоставила психологическую и психиатрическую помощь всем, кто принимал участие в следствии по делу Джона Дрессера.
Майкл Спарго, как и можно было ожидать, поначалу все отрицал. Он уверял, что в тот день был в школе, и продолжал твердить это, пока ему представили видеозапись и свидетельство учителя, заявившего о его прогуле. «Ну ладно, я был с Регом и Йеном» — вот и все, что зафиксировано в записи допроса на этой стадии следствия. Когда его попросили назвать их фамилии, он сказал полиции: «Это была их идея. Я не хотел похищать малыша».
Его слова так возмутили Сью Спарго, что она не только прибегла к словесным оскорблениям, но и сделала попытку применить физическое насилие, немедленно пресеченную другими лицами, находившимися в помещении. Ее крики «Ты скажешь им правду, или я тебя сейчас укокошу, засранец» были последними словами, которые она произнесла в адрес Майкла во время следствия: сейчас она сама находится под арестом. Отказ от сына в критический момент его жизни характерен для поведения Сью как матери и, возможно, ярче, чем что-либо, свидетельствует о психологических проблемах Майкла.
После допроса Майкла Спарго, назвавшего фамилии соучастников, последовали аресты Регги Арнольда и Йена Баркера. На момент их задержания было известно лишь, что Джона Дрессера видели в их компании и что мальчик исчез. Когда их привели в полицию (каждый мальчик был взят в разное отделение, и они не видели друг друга до начала суда), Регги сопровождала его мать Лора, а позднее к ней присоединился его отец Руди, а Йен пришел один, хотя его бабушка явилась до того, как его начали допрашивать. Местопребывание матери Йена, Трисии, на момент его ареста в документах точно не указано, и на суд она не явилась.
Поначалу никто не подозревал, что Джон Дрессер убит. Письменные и магнитофонные записи на ранней стадии допросов указывают: поначалу все думали, что мальчики взяли с собой Джона из шалости, потом устали от его компании и где-то бросили малыша, посчитав, что он и сам найдется. Хотя полиция знала каждого мальчика, до того дня они были известны лишь как хулиганы, мелкие вандалы и воришки. (Удивительно, что Йен Баркер, известный тем, что мучил животных, до сих пор не обратил на себя особого внимания.) Только когда в первые двадцать шесть часов после исчезновения Джона Дрессера стали приходить свидетели, видевшие плакавшего малыша, полиция стала подозревать, что произошло нечто более серьезное, чем простая шалость.
Поиски ребенка уже начались, полиция и встревоженные граждане обшарили территорию вокруг «Барьеров» и пошли дальше. Вскоре обратили внимание на строительную площадку Доукинс.
Тело Джона Дрессера обнаружил двадцатичетырехлетний констебль Мартин Нейлд, сам только что ставший отцом. Он заметил голубой костюм Джона, к тому моменту измятый и запачканный кровью. Нейлд увидел тело ребенка, засунутое в биотуалет. По его словам, он «хотел думать, что это кукла», но знал, что это не так.
— Так что ты решила насчет воскресного ланча, Изабелла? Я должен что-то сказать мальчикам. Они очень хотят, чтобы ты приехала.
Изабелла Ардери прижала ко лбу пальцы. Она приняла две таблетки парацетамола, но головная боль не стихла. Да и желудку лекарство не пошло на пользу. Изабелла знала, что, прежде чем глотать таблетки, надо было что-то съесть, но при мысли о еде ей стало еще хуже.
— Дай мне поговорить с ними, Боб. Они рядом?
— У тебя какой-то странный голос, — сказал он. — Ты нехорошо себя чувствуешь, Изабелла?
Он, конечно, не это имел в виду. «Нехорошо» было эвфемизмом. За этим словом скрывалось то, что он не хотел произносить, но что подразумевалось.
— Вчера я поздно легла. У меня расследование. Возможно, ты читал об этом. На кладбище в Северном Лондоне убита женщина.
Его явно не интересовала эта сторона ее жизни.
— Трудно тебе приходится? — спросил он.
— Когда идет расследование убийства, приходится поздно ложиться, — ответила она, делая вид, что не понимает его. — Ты это знаешь, Боб. Так я могу поговорить с мальчиками? Где они? Уж наверняка дома в такой ранний час.
— Они еще спят. Я не хочу их будить.
— Они могут снова лечь, я просто с ними поздороваюсь.
— Ты же знаешь, какие они. Им нужен отдых.
— Им нужна мать.
— У них есть мать. Сандра вполне…
— У Сандры есть собственные дети.
— Надеюсь, ты не думаешь, что она относится к ним по-другому. Потому что, честно тебе скажу, я не хочу этого слышать. Потому что — тоже честно — она относится к ним намного лучше, чем их собственная мать. Она ведет себя с ними безупречно. Тебе в самом деле хочется продолжать такой разговор, Изабелла? Так ты придешь к нам в воскресенье на ланч или нет?
— Я пришлю мальчикам записку. — Изабелла усилием воли подавила вспышку гнева. — Могу я надеяться, что ты и Сандра не запретите мне посылать записки?
— Мы ничего не запрещаем, — ответил он.
— Да ладно. Не надо притворяться.
Она повесила трубку, не попрощавшись.
Изабелла знала, что ей еще придется расплатиться за это — «Ты что же, повесила трубку, Изабелла? Наверное, нас просто разъединили, да?» — но в этот момент она не могла поступить иначе. Оставаться с ним на линии означало выслушивать пространный рассказ о его родительской заботливости, а она не была к этому расположена. Утром она была не расположена ко многому и собиралась сделать кое-что, чтобы изменить это, прежде чем погрузиться в работу.
Четыре чашки черного кофе (ладно-ладно, это был ирландский кофе, но ее можно за это простить, ведь она добавила лишь капельку спиртного), один ломтик хлеба, а потом душ — и все, она в порядке. Посреди утренней летучки Изабелла почувствовала, что хочет еще. Но желание это было легко перебороть, потому что она вряд ли могла сделать это в дамской комнате. Она сосредоточилась на работе и поклялась провести вечер по-другому. Это она сделает с легкостью.
Первыми позвонили из Нью-Фореста сержанты Хейверс и Нката. Они остановились в Суэе, в отеле «Форест хит». Сотрудники встретили это сообщение смешками и замечаниями вроде: «Надеюсь, Уинни поселился в отдельном номере». Изабелла резко пресекла это, и все стали обсуждать информацию, собранную сержантами. Хейверс строила свою теорию на том, что Гордон Джосси кровельщик и его инструменты очень опасны, к тому же сделаны они вручную.
Нката, со своей стороны, больше интересовался тем, что в жизни Гордона Джосси появилась другая женщина. Хейверс упомянула также рекомендательные письма Гордона Джосси из колледжа Уинчестера и рассказала о разговоре с наставником Гордона, Ринго Хитом. Закончила она свое сообщение тем, что перечислила фамилии людей, с которыми еще следовало переговорить.
Хейверс спросила, можно ли проверить в Ярде прошлое тех, с кем они встречались. Это Хастингс, Джосси, Хит, Диккенс. С местными полицейскими они разговаривали, но ничего интересного не услышали. Местная полиция могла сотрудничать со Скотленд-Ярдом, но, как сказали им в полицейском отделении Линдхерста, поскольку убийство произошло в Лондоне, это не их проблема.
Ардери заверила сержанта, что они займутся проверкой, тем не менее ей нужно знать все, что следует, о каждом человеке, хотя бы отдаленно связанном с Джемаймой Хастингс. «Я хочу знать все подробности, вплоть до того, регулярно ли бывает у них стул», — было сказано команде. Она поручила Филиппу Хейлу выяснить все о людях из Хэмпшира и напомнила дополнительные лондонские имена, на случай если он их забыл: медиум Иоланда, то есть Шерон Прайс; Джейсон Друтер; Эббот Лангер; Паоло ди Фацио; Фрейзер Чаплин; Белла Макхаггис.
— У каждого из них должно быть алиби, подтвержденное двумя источниками. Джон, я хочу, чтобы этим вопросом занялись вы. Свяжитесь с криминалистами. Все прошерстите. Нам нужна достоверная информация.
Стюарт не отозвался.
— Вы поняли, Джон? — спросила Изабелла.
Стюарт иронически улыбнулся и поднес к виску указательный палец.
— Все там… шеф, — сказал он и добавил: — Что-нибудь еще? — словно подозревал, что это она нуждается в подстегивании.
Ардери прищурилась и хотела ответить, но тут вмешался Томас Линли. Он стоял в углу комнаты, вежливо стараясь оставаться в стороне, и Ардери не знала, то ли это из уважения к ней, то ли просто чтобы показать всем огромную разницу в стиле их работы.
— Не забудьте Мэтта Джонса, — сказал Линли. — Партнера Сидни Сент-Джеймс. Может, это пустяк, однако он был в табачной лавке, о которой говорила Барбара…
— И Мэтта Джонса тоже, — согласилась Изабелла. — Филипп, может ли кто-то из вашей команды…
— Может, — сказал Хейл.
Изабелла велела всем продолжить свою работу и обратилась к Линли:
— Томас, если вы поедете со мной…
Им нужно было найти студию Паоло ди Фацио. Беседа с Паоло, доклад Барбары о ее разговоре с Беллой Макхаггис, тест на беременность — в этом океане им и предстояло барахтаться.
Как и раньше, Линли терпеливо дожидался ее у автомобиля, на этот раз на пассажирском сиденье. Изабелла вскинула бровь.
— Я подумал, что вам нужна практика, шеф. Лондонское движение и все такое…
Ардери попыталась прочесть подтекст его высказывания, но у Линли было непроницаемое лицо игрока в покер.
— Очень хорошо. Называйте меня Изабеллой, Томас.
— Со всем уважением, шеф…
— О господи, Томас, — нетерпеливо вздохнула она. — Как вы обращались к вашему последнему суперинтенданту?
— По большей части «сэр». Иногда — «шеф».
— Хорошо. Чудесно. Приказываю вам без посторонних называть меня Изабеллой. Вам что, это неприятно?
Линли как будто задумался над ее вопросом, разглядывая дверную ручку, на которую положил ладонь. Наконец он прямо посмотрел на Изабеллу своими карими глазами, и открытое выражение его лица сбило ее с толку.
— Думаю, что обращение «шеф» дает дистанцию, которую вы предпочитаете сохранять. Принимая во внимание все обстоятельства.
— Какие обстоятельства? — спросила она.
— Все обстоятельства.
Искренний взгляд заставил ее призадуматься.
— Вы не раскрываете своих карт, Томас.
— У меня вообще нет карт, — парировал Линли. Изабелла фыркнула и села в машину.
Студия Паоло ди Фацио находилась возле Клапамджанкшн.
— Это с юга от реки, — сказал Линли, — не слишком далеко от Патни. Лучше всего ехать вдоль набережной. Может, еще что-то подсказать?
— Дорогу к реке я знаю, — ответила Изабелла.
Паоло ди Фацио сам рассказал, где его найти. Когда она говорила с ним по телефону, Паоло заявил, что в отношении Джемаймы Хастингс сообщил им всю информацию, но если им хочется снова об этом поговорить, он не возражает. Утро он обычно проводит в своей студии.
Студия оказалась впихнута в одну из многочисленных арок, образованных виадуками железнодорожной станции Клапам. Большая часть этих помещений была пущена в дело — превращена в винные подвалы, в магазины, торгующие одеждой прошлого сезона, в автомастерские и даже в магазин деликатесов, где продавались оливки, ветчина и сыры. Студия Паоло ди Фацио находилась между багетной лавкой и велосипедным магазином. Двери студии были открыты, внутри горел яркий свет. Помещение было побелено и разделено на две секции. Одна секция была отведена начальному этапу работы, когда мастер брал скульптуру из глины и отливал ее в бронзу, поэтому здесь было много воска, латекса, стекловолокна, пакетов с гипсом; повсюду лежала грязь, свидетельствовавшая о работе с этими материалами. В другой секции находились мастерские четырех художников, их работы были прикрыты пленкой и, судя по всему, находились на разной стадии готовности. В центре студии выстроились в ряд законченные бронзовые скульптуры, выполненные в разной манере — от реалистической до фантастической.
Стиль Паоло ди Фацио оказался метафорическим, у его фигур были выпирающие локти, длинные конечности и непропорционально маленькие головы.
— Тени Джакометти,[45] — пробормотал Линли и остановился перед скульптурой.
Изабелла внимательно посмотрела на него, пытаясь вникнуть в то, что он сказал. Она понятия не имела, о чем он, и терпеть не могла позеров. Но, судя по тому, как он достал очки, чтобы лучше рассмотреть скульптуру, было ясно, что он произнес эти слова, даже не осознавая этого. Изабелла с недоумением наблюдала, как он медленно, с задумчивым видом обошел вокруг скульптуры. Она в очередной раз осознала, что не способна читать по его лицу, и спросила себя, сможет ли она работать с человеком, столь мастерски скрывающим свои мысли.
Паоло ди Фацио в студии не было. В студии вообще никого не было. Ди Фацио вошел, когда они разглядывали его отсек, узнать который было легко по обилию масок, похожих на те, что он делал на рынке, — они стояли на полках на пыльных деревянных подставках. Полицейские особенно приглядывались к его инструментам и оценивали их с точки зрения орудия убийства.
— Прошу вас, ничего не трогайте, — сказал ди Фацио.
В одной руке у него был стакан с кофе, а в другой — пакет, из которого он вынул два банана и яблоко. Фрукты он осторожно положил на полку, словно готовя их к натюрморту. Одет ди Фацио был так же, как и в прошлый раз: голубые джинсы, футболка и ультрамодные туфли. Каким-то образом он умудрился сохранить одежду совершенно чистой — хоть сейчас на парад.
— Я здесь работаю, как видите. — Он указал стаканом с кофе на занавешенную скульптуру.
— Можно взглянуть на вашу работу? — спросила Изабелла.
Ди Фацио на мгновение задумался, потом пожал плечами и снял пленку. Под ней обнаружилась еще одна удлиненная фигура с костлявыми локтями, явно мужская и, судя по всему, страдающая. Рот был открыт, руки вытянуты, голова откинута назад, плечи подняты. У ног страдальца лежала какая-то решетка, и Изабелла подумала, что этот человек переживает из-за неудавшегося барбекю. Но скульптура наверняка должна была означать что-то более глубокое, и она приготовилась выслушать пояснительное замечание Линли. Однако он молчал, да и ди Фацио не пролил свет на загадку, сказал лишь, что это святой Лаврентий. Потом он пояснил, что ваяет серию христианских мучеников для сицилийского монастыря, из чего Изабелла сделала вывод, что смерть святого Лаврентия как-то связана с грилем для барбекю. Интересно, подумала она, за какую веру сама она могла бы умереть и как смерти мучеников связаны с гибелью Джемаймы Хастингс?
— Я сделал для них Себастьяна, Лючию и Цецилию, — сказал ди Фацио. — Это четвертая фигура из серии десяти скульптур. Их поставят в ниши монастырской часовни.
— В Италии вас, должно быть, все знают? — предположил Линли.
— Нет. В монастыре знают моего дядю.
— Ваш дядя монах?
— Мой дядя преступник, — сардонически рассмеялся ди Фацио. — Он думает, что купит себе местечко в раю, если сделает подношение монастырю. Деньги, еду, вино, мое искусство. Для него это все едино. Он платит мне за работу, а я не спрашиваю… — ди Фацио задумался, словно подыскивая нужное слово, — приносят ли ему эти хлопоты результат.
В двойных дверях появилась женская фигура, подсвеченная светом с улицы.
— Чао, беби! — крикнула она и прошла в другой отсек.
Женщина была невысокой, довольно пухлой, с огромной грудью и кудрями цвета черного кофе. Она стянула со своей скульптуры накидку и принялась за работу. В их сторону она не глядела, тем не менее ее присутствие, похоже, заставило ди Фацио нервничать, поэтому он предложил продолжить разговор в другом месте.
— Доминика не знала Джемайму, — сказал он, кивнув на женщину. — Ей нечего вам сообщить.
Зато она знает ди Фацио, подумала Изабелла, значит, может оказаться полезной.
— Мы будем говорить тихо, если это вас беспокоит, мистер ди Фацио.
— Ей нужно сосредоточиться на своей работе.
— Мы ей не помешаем.
Глаза скульптора за очками в золоченой оправе прищурились. Это длилось всего лишь миг, но Изабелла обратила внимание.
— Мы вас не задержим. Нам нужно узнать о причине вашей ссоры с Джемаймой. И о тесте на беременность.
Ди Фацио никак не отреагировал на эти слова. Он перевел взгляд на Линли, словно прикидывая, в каких он отношениях с Изабеллой.
— Что-то я не припомню о ссоре с Джемаймой.
— Вас слышали. Ссора произошла в квартире, которую вы снимаете в Патни. Вполне возможно, что она имела отношение к тесту на беременность, кстати обнаруженному среди ваших вещей.
— У вас нет ордера…
— Дело в том, что не мы его нашли.
— Тогда это никакое не доказательство. Я знаю, как все должно проходить. Существует процедура, и ей нужно следовать. В этом случае все было сделано не по правилам, поэтому тест на беременность или что-либо другое не может стать против меня уликой.
— Я восхищаюсь вашим знанием закона.
— Я достаточно читал о несправедливости в этой стране, мадам. Наслышался, как работает британская полиция. Людей несправедливо обвиняют и несправедливо осуждают. Вспомните бирмингемских джентльменов и группу из Гилфорда.[46]
— В таком случае, — заговорил Линли (Изабелла отметила, что он даже не попытался понизить голос, чтобы его не услышала Доминика), — вы должны знать, что при возбуждении дела против человека, подозреваемого в убийстве, некоторые факты идут как дополнительная информация, а некоторые становятся вещественными доказательствами. Тот факт, что вы поссорились с женщиной, которую впоследствии убили, может быть отнесен как к первой, так и ко второй категории, но если он не имеет отношения ни к одной из них, то разумнее было бы сразу прояснить этот вопрос.
— Проще говоря, — вмешалась Изабелла, — вы должны нам все объяснить. Вы сказали, что прекратили отношения с Джемаймой, когда она поселилась у миссис Макхаггис.
— Это чистая правда.
Ди Фацио бросил взгляд на Доминику, и Изабелла подумала: неужели художница заняла место Джемаймы?
— Она забеременела в то время, когда вы были любовниками?
— Нет. — Еще один взгляд в сторону Доминики. — Может, поговорим в другом месте? — попросил он. — Доминика и я… Мы надеемся этой зимой пожениться. Ей не надо слышать…
— В самом деле? Это будет ваша шестая помолвка?
Лицо ди Фацио приняло свирепое выражение, однако он быстро овладел собой.
— Доминике не нужно знать о Джемайме. С Джемаймой покончено.
— Интересный выбор слов, — заметил Линли.
— Я ничего Джемайме не сделал. Я ее и пальцем не тронул. Меня там не было.
— Тогда, может, расскажете нам все, чего еще не сказали? — предложила Изабелла. — Будьте добры, представьте нам алиби на момент гибели Джемаймы.
— Не здесь. Прошу вас.
— Хорошо. Тогда в местном полицейском отделении.
У ди Фацио окаменело лицо.
— Если хотите меня арестовать, то из этой студии я и шагу не сделаю в вашей компании. Это я знаю. Можете мне поверить, я знаю. Я читал о своих правах.
— В таком случае вы должны знать, — сказала Изабелла, — что чем быстрее вы проясните ссору с Джемаймой, тест на беременность и предоставите алиби, тем лучше для вас.
Ди Фацио снова взглянул на Доминику. Если судить по виду, она была полностью погружена в работу, но кто знает, подумала Изабелла. Казалось, они зашли в тупик, но Линли решил разрядить ситуацию. Он направился в секцию Доминики и заговорил с ней:
— Можно взглянуть? Я всегда думал, что искусство скульптора…
Он продолжал в том же духе, пока Доминика не обратила на него внимание.
— Итак? — сказала Изабелла.
Ди Фацио повернулся спиной к Линли и Доминике. Наверное, подумала Изабелла, хочет, чтобы невеста не прочитала по губам то, что он говорит.
— Это было до Доминики, — сказал ди Фацио. — Да, это тест Джемаймы, он лежал в мусорном ведре в туалете. Она сказала, что больше у нее никого не было. Уверяла, что вообще не хочет иметь дела с мужчинами. Но когда я увидел тест, то понял, что она лжет. У нее появился кто-то еще. Поэтому я поговорил с ней. И я действительно рассердился. Потому что если она была не со мной, то я понял, с кем она сейчас.
— И с кем?
— С кем же еще? С Фрейзером. Со мной бы она не рискнула. Но с ним… Если бы она потеряла жилье из-за Фрейзера, это ничего бы не значило.
— Она что же, сказала вам, что это Фрейзер Чаплин?
— Ей и говорить не надо было, — нетерпеливо сказал ди Фацио. — Это Фрейзер. Вы его видели? Говорили с ним? Нет женщины, которую бы он не постарался охмурить, так уж он устроен. Так что это точно он.
— Он был не единственным мужчиной в ее жизни.
— Она ходила на каток, якобы училась кататься, но я-то знаю. Иногда она ходила в отель «Дюк». Она хотела знать, что у Фрейзера на уме. А на уме у него только женщины.
— Возможно, — согласилась Изабелла. — Но она общалась и с другими мужчинами. Хотя бы на месте ее работы или на катке…
— Что? Вы думаете, что она… С Эбботом Лангером? С Джейсоном Друтером? Она ходила на работу, на каток, в отель «Дюк» и домой. Можете мне поверить. Больше она никуда не ходила.
— Если так, — сказала Изабелла, — то это дает вам мотив для убийства.
Ди Фацио страшно покраснел, схватил один из своих инструментов и взмахнул им.
— Я? Это Фрейзер хотел ее смерти. Фрейзер Чаплин. Он хотел от нее избавиться, потому что она не дала бы ему делать то, что ему хочется.
— И что же это?
— Он трахает женщин. Всех женщин. И женщинам это нравится. Они этого хотят. А когда хотят, то ищут его. Вот и она это делала.
— Вы много о нем знаете.
— Я его видел. Наблюдал за ними. За Фрейзером и за женщинами.
— Люди скажут, что он просто пользуется успехом у женщин. И что тогда, мистер ди Фацио?
— Я знаю, что вы пытаетесь сказать. Не думайте, что я глуп. Я вам говорю, что он за человек. Поэтому спрашиваю: если ее любовник не Фрейзер Чаплин, то кто тогда?
Это был интересный вопрос. Но куда интереснее был тот факт, что ди Фацио, похоже, было известно каждое движение Джемаймы Хастингс.
Двое из них парили в воздухе. По очертаниям они не были похожи друг на друга. Один поднялся над стоявшей на столе пепельницей — серая тучка превратилась в светлое облако, — но он отвернулся от него, даже когда услышал оглушительный возглас: «Восьмой чин стоит перед Богом».[47]
Он пытался заглушить голоса.
«Они — посланцы между человеком и Богом».
Крики были громкими, громче, чем прежде, и даже когда он заполнил уши музыкой, с другой стороны до него донесся крик: «Это воины тех, кто сами родились от носителя света.[48] Искази план Бога, и будешь навеки проклят».
Он не пытался искать источник второго крика, но все-таки увидел его, потому что стоявший перед ним стул поднялся в воздух, изменил форму и двинулся на него. Он отшатнулся.
Он знал, что они явились в другом обличье. Они были путешественниками, целителями, они были обитателями купальни у Овечьих ворот,[49] на берегах которого он лежал расслабленный, ожидая движения воды. Они были строителями, рабами демонов.
Тот, кто исцелял, тоже был здесь.[50] Он заговорил с ним из серого облака, потом он превратился в пламя, и пламя это светилось изумрудным огнем. Он призывал не к праведному гневу, а к хвалебной музыке.
Но ему противостоял другой. Он был само разрушение, он уничтожил Содом, его прозвали мужем Божьим.[51] Но он был и Милосердием, и он сидел по левую руку от Бога. Инкарнация, зачатие, рождение, сны. Это были его дары. «Приди ко мне». Но за это требовалось заплатить.
«Я — Рафаил, призвали именно тебя».
«Я — Гавриил, и ты избран».
Грянул хор, океан голосов, голоса были повсюду. Он старался, чтобы океан не захлестнул его. Так старался, что весь вспотел, но они наступали. Они наступали, пока над ними не осталась одна могущественная сила, которой невозможно было пренебречь. Он все равно одержит победу. Надо было спасаться, он должен бежать, искать укромное место.
И он закричал, перекрикивая тех, кто, как он знал, относились к восьмому чину. Из света выдвинулась лестница, и он помчался к ней, куда бы она ни вела. Вела ли она к свету, к Богу, к какому-то другому божеству — значения не имело. Он стал быстро подниматься по ней.
«Юкио!» — услышал он крик за спиной.
— У меня сложилось впечатление, что помолвка существует лишь в воображении Паоло ди Фацио, — сказал Линли. — Доминика только глаза закатила, когда я ее поздравил.
— Интересно, — протянула Изабелла Ардери. — То-то я подумала, что шесть помолвок — это чересчур. О шести браках я слышала — это бывало у американских киноартистов в те времена, когда они женились по-настоящему. Странно, что ни одна помолвка Паоло не закончилась походом к алтарю. Его личность наводит на размышления. Какой процент из того, что он говорит, правда, а какой — воображение?
— Возможно, он все-таки подходил.
— Что? — Ардери обернулась к нему.
Они зашли в «Деликатесы». Изабелла купила оливки и ветчину. В другом магазине она взяла бутылку вина.
Линли подумал, что этим она и пообедает. Он изучил эти детали, проработав столько лет напарником Барбары Хейверс, а потому и не удивлялся привычкам одинокой женщины-полицейского по части еды. Может, пригласить суперинтенданта на обед к себе домой в Итон-террас? Эту мысль он отверг, так как пока не представлял себя за обеденным столом с другим человеком.
— Возможно, он подходил к алтарю. Женился. Филипп Хейл нам все расскажет. Или Джон Стюарт. У нас длинный список тех, чье прошлое нужно проверить. Джон сможет нам помочь, если вы ему скажете.
— Да уж, ему это задание наверняка понравится.
Суперинтендант взяла пакет с покупками, поблагодарила продавщицу и направилась к машине. Жара усиливалась. Привокзальная территория была забросана обломками кирпича, кусками бетона и щебнем, заставлена переполненными мусорными контейнерами и напоминала подмышку борца: над ней поднимался пар и зловоние.
Изабелла Ардери заговорила, только когда они сели в машину. Она опустила окно, выругалась по поводу отсутствия кондиционера, извинилась и спросила:
— Что вы о нем думаете?
— Кажется, есть такая песня «Поиск любви не там, где нужно»?[52]
Линли тоже опустил окно. Машина тронулась. У Линли зазвонил мобильник. Он взглянул на номер и испытал мгновенный страх. Звонил помощник комиссара Хильер или кто-то из его офиса.
Это оказалась секретарь Хильера. Она спросила, где в данный момент находится инспектор и не может ли он прибыть в офис, затем поздравила его с возвращением в Скотленд-Ярд. Встреча неофициальная, сказала она, не надо о ней никому говорить. Подразумевалось, что об этой встрече не надо говорить Изабелле Ардери. Кстати, упрекнула секретарь, почему Линли не сообщил помощнику комиссара о том, что вернулся к работе? Линли не понравился вывод, который можно было сделать из всего этого. Он ответил, что в данный момент он на задании и приедет к помощнику комиссара, как только сможет. Он намеренно четко произнес слова «помощник комиссара» и почувствовал, что Ардери взглянула на него.
— Хильер. Хочет поговорить, — сказал он Изабелле, окончив разговор.
Она смотрела на дорогу.
— Спасибо, Томас. Вы всегда такой порядочный?
— Практически никогда.
— Я имела в виду Джона Стюарта, — улыбнулась Изабелла.
— Прошу прощения?
— Я спросила, что вы о нем думаете.
— А! Да. Если вам это поможет, то он и Барбара много лет сражаются друг с другом.
— А как у него с женщинами? Или с женщинами-полицейскими?
— Этого я так и не понял. Он был однажды женат. Кончилось все плохо.
— Ха! Думаю, мы знаем, кто захотел все закончить. — Изабелла молчала, пока они снова не переехали через реку. — Я собираюсь выдать ордер на обыск, Томас.
— Гм. Да. Полагаю, это единственный путь. Он отлично знает свои права. Хильер назвал бы это несчастливой приметой нашего времени.
Пока Линли говорил это, до него дошло, что он с легкостью подхватил мысль Ардери. Они плавно перешли от Джона Стюарта к Паоло ди Фацио, и Ардери не понадобилось объяснять, для какой цели им нужен ордер. Необходимо было изъять инструменты, причем не только у ди Фацио, но и у всех остальных скульпторов, работающих в этой студии, и направить все это в криминалистическую лабораторию.
— Паоло не слишком нравится своим коллегам, — сказал Линли.
— Не говоря уже о его «помолвке» с Доминикой. Кстати, она дала ему алиби?
— Сказала, что, вероятно, он был в Ковент-Гардене. Если вы спрашиваете о послеполуденном времени, то обычно он там и бывает, а стало быть, кто-то должен был видеть его. Она понимала, зачем я спрашиваю. И вопреки тому, что сказал ди Фацио, Джемайму она знала, по крайней мере в лицо. Она назвала ее «бывшей» Паоло.
— И никакой ревности? Никакой тревоги?
— Во всяком случае, я этого не заметил. Кажется, она знает — или верит — в то, что между ними все кончено. Я имею в виду, между Джемаймой и Паоло.
Остальную часть пути они проехали молча, а когда припарковались в подземной стоянке Скотленд-Ярда, Изабелла Ардери вынула из машины свои покупки и снова заговорила:
— Что вы думаете о заявлении Паоло насчет интимных отношений Фрейзера с Джемаймой?
— Все возможно.
— Да. Но это совпадает и с тем, что сказала о парне сержант Хейверс. — Ардери захлопнула дверь, заперла ее и прибавила: — Кстати, я почувствовала облегчение. У меня были сомнения насчет Барбары Хейверс и ее реакции на мужчин.
— В самом деле?
Линли шел рядом с Ардери. Он не привык к таким высоким женщинам. Барбара Хейверс не доставала ему и до ключиц, да и Хелен, хоть и была выше среднего роста, все же не могла тягаться с Ардери. Линли и исполняющая обязанности суперинтенданта шли плечом к плечу.
— У Барбары отличная интуиция, она прекрасно разбирается в людях. Вы можете положиться на нее и на ее вклад в общее дело.
— А как насчет вас?
— Мой вклад, я надеюсь…
— Я имею в виду вашу интуицию, Томас. — Она посмотрела на него ровным взглядом.
Он не знал, как понимать ее вопрос. Не знал и что при этом чувствует.
— При южном ветре я еще отличу сокола от цапли,[53] — отшутился он.
Из информации, поступившей в оперативный штаб, стало известно, что Друтер и в самом деле был в табачной лавке, когда в Стоук-Ньюингтоне убили Джемайму Хастингс: Друтер представил имена трех посетителей, которые это подтвердили. Он и отцу дал алиби, если копам это интересно. Его отец был в букмекерской конторе на Эдгуар-роуд, сообщил Джон Стюарт. Эббот Лангер закончил послеполуденные уроки на катке, выгулял собак в Гайд-парке и вернулся на каток к вечерним клиентам. Правда, под предлогом прогулки с собаками он получал возможность смотаться в Стоук-Ньюингтон, тем более что ни один владелец собак не смог бы подтвердить, что его питомца днем выводили, ведь сам хозяин в это время был на службе.
Стало многое известно о прошлом интересующих полицию людей. Медиума Иоланду действительно предупреждали, чтобы она не преследовала Джемайму Хастингс, но заявление о преследовании подала не сама Джемайма, а Белла Макхаггис.
— Муж Макхаггис умер дома, в его смерти нет ничего подозрительного, — сообщил Филипп Хейл. — В туалете у него сдало сердце. Дочь Иоланды умерла. Заморила себя диетой. Она ровесница Джемаймы.
— Интересно, — сказала Ардери. — Что-нибудь еще?
— Фрейзер Чаплин родился в Дублине, он один из семи детей, ни в чем криминальном не замешан, жалоб на него не поступало. На работу является вовремя.
— У него две работы, — заметила Ардери.
— Он приходит вовремя на обе работы. Похоже, он слишком заинтересован в деньгах, хотя кто из нас не заинтересован? В отеле «Дюк» шутят, что он ищет спонсора — богатого человека американо-бразильско-канадско-российско-японского происхождения. Мужчину или женщину, ему неважно. Менеджер отеля сказал, что у Чаплина большие планы, но жалоб на него нет и все к нему хорошо относятся. Как говорится, свой парень, — подытожил Хейл.
— Что слышно о Паоло ди Фацио? — спросила Изабелла.
Оказалось, что у Паоло интересное прошлое: родился он в Палермо, откуда его семья сбежала от мафии. Сестра вышла замуж за мелкого мафиози и была им забита до смерти. Самого бандита нашли повешенным на чердаке, когда тот дожидался суда, но никто не поверил, что это самоубийство.
— А остальные? — спросила Ардери.
Информации здесь было мало. Джейсона Друтера в свое время обвинили в антисоциальном поведении, вызванном неприязненными отношениями. Но ссора была с мужчиной, а не с женщиной, хотя это уже и не важно. Эббот Лангер оказался настоящей загадкой. Частично информация, которую он сообщил о себе, подтвердилась. Однако выяснилось, что он никогда не был женат и детей у него нет. Он был хорошо знаком с медиумом Иоландой, но ничего криминального в этом знакомстве не обнаружилось. Похоже, они с Иоландой были два сапога пара: он придумал себе детей, а медиум читала по ладони судьбу и общалась с потусторонним миром.
— Нам нужно побольше узнать о его брачных историях, — сказала Ардери. — Этот человек представляет для нас интерес.
Линли покинул оперативный штаб, когда суперинтендант начала давать подчиненным указания относительно подтверждения алиби подозреваемых на момент смерти, то есть в период времени между двумя и пятью часами. Это существенно облегчает задачу, сказала Ардери. В такое время большинство этих людей находились на работе. Значит, кто-то где-то мог их видеть. Нужно только найти, кто и что видел.
Линли перешел в корпус «Тауэр» и поднялся в кабинет помощника комиссара. Секретарша Хильера, обычно ведущая себя крайне сдержанно, встала из-за стола и вышла навстречу Линли с протянутой рукой. Обычно сама осторожность в отношении всего, что касалось Хильера, Джуди Макинтош прошептала:
— Счастлива видеть вас, инспектор, — и добавила: — Не давайте себя одурачить. Он очень этим доволен.
Слово «этим» означало возвращение Линли, а «он», естественно, был сэр Дэвид Хильер. Помощник комиссара, однако, на эту тему говорить не захотел, только заметил, когда Линли вошел в кабинет: «Выглядите отлично. И это хорошо». Затем он перешел к делу. Дело, как подозревал Линли, могло быть связано с утверждением кого-то на должность суперинтенданта. Это место почти девять месяцев было вакантно.
К теме разговора Хильер подошел в своей обычной манере — обиняком.
— Как вы находите работу? — спросил он.
Линли мог сказать что угодно: Хильер в любом случае оттолкнулся бы от его ответа, направив разговор в нужную сторону.
— Что-то изменилось, а что-то осталось прежним, — ответил Линли. — Все как-то слегка выцвело, сэр.
— Думаю, у нее хорошая голова. Иначе она бы так быстро не поднялась.
— Вообще-то… — Линли хотел уточнить, что он говорил о своем возвращении на работу, в мир, который изменился для него в одно мгновение, когда в руках подростка оказалось оружие. Но вместо этого сказал: — Она умна и быстра.
Вроде бы хороший ответ: как-никак он что-то сказал и при этом мало что прояснил.
— Как реагирует на нее команда?
— Они профессионалы.
— Джон Стюарт?
— Кто бы ни занял этот пост, должно пройти время притирки. У Джона свои причуды, но человек он хороший.
— Меня подгоняют, просят назвать человека, который сменит Малькольма Уэбберли на постоянной основе, — признался Хильер. — Думаю, Ардери — очень хороший выбор.
Линли кивнул, но ничего не сказал. У него было нехорошее предчувствие.
— Назвав ее имя, я вызову шумиху в прессе.
— Это необязательно плохо, — возразил Линли. — Напротив, даже хорошо. Назначение на этот пост женщины, тем более женщины из провинции, не может быть интерпретировано иначе, как положительный шаг. Столичная полиция получит отличную прессу.
Он не добавил, что такая пресса им очень нужна. В последние годы в чем их только не обвиняли, начиная с узаконенного расизма до ужасающей некомпетентности. История, в которой не будет скелетов в шкафу, пойдет им на пользу.
— Если это и в самом деле положительный шаг, — подчеркнул Хильер. — Вот что заставляет меня задуматься.
— А!
Хильер вскинул на него глаза. Очевидно, он решил выложить все начистоту.
— Характеристики у нее отличные, и высказываются о ней хорошо. Но мы-то с вами знаем, что слова не доказывают способность человека справиться с этой работой.
— Да, но слабость всегда выходит наружу, — возразил Линли. — Рано или поздно.
— Это так. Однако меня просят поторопиться, если вы понимаете, о чем я. А я при этом не должен ошибиться.
— Понимаю, — согласился Линли.
— Кажется, это она попросила вас поработать с ней.
Линли не стал спрашивать, откуда Хильеру это стало известно. Хильер обычно знал все, что происходит. На свой пост он пришел в том числе и благодаря созданной им внушительной шпионской сети.
— Я не назвал бы это «поработать с ней», — сказал он осторожно. — Она попросила меня прийти и показать ей рычаги, подходы, чтобы она могла быстрее включиться в работу. Для нее здесь все новое — и Лондон, и Скотленд-Ярд, к тому же на нее сразу повесили расследование убийства. Если я ей помогу и она быстро продвинется, то я буду только рад.
— Значит, вы ее узнаете лучше, чем кто-либо другой. И это подводит меня к главному. Я не могу облечь это в деликатную форму, не стану даже и пытаться. Скажу прямо: если вы заметите в ней что-то, что заставит вас насторожиться, то я хочу знать, что именно. Мне важна любая мелочь.
— Простите, сэр, я не думаю, что я тот человек, который…
— Вы именно тот человек. Вы здесь работали, должность вам не нужна, вы работаете с ней в паре, у вас зоркий глаз. Мы с вами много лет не соглашались…
«Это слишком мягко сказано», — подумал Линли.
— …но вы редко ошибались в оценке людей. У вас законный интерес — у всех нас законный интерес, — чтобы этот пост достался хорошему, лучшему сотруднику, и вы скоро узнаете, достойна ли она этого поста. Я лишь прошу вас сообщить мне об этом. И, честно говоря, мне нужны подробности, потому что нам совсем не нужны обвинения в сексизме в том случае, если ей этот пост не достанется.
— Чего именно вы хотите от меня, сэр? — Если его просят шпионить за Изабеллой Ардери, то в чем это должно выражаться? — Письменных донесений? Регулярных устных отчетов? Таких встреч, как эта?
— Думаю, вы знаете.
— По правде говоря, я…
Зазвонил его мобильник. Линли взглянул на него.
— Пусть звонит, — сказал Хильер.
— Это Ардери, — ответил Линли, и помощник комиссара кивнул ему, позволяя ответить.
— Опознана личность, изображенная на втором фотороботе, — сказала ему Ардери. — Это скрипач, Томас. Его опознал брат.
Барбара Хейверс сидела на телефоне, а Уинстон Нката планировал маршрут. Барбаре без труда удалось отыскать Джонаса Блая и Китинга Крофорда, двух преподавателей Технического колледжа № 2 города Уинчестера (никто не смог пролить свет на то, есть ли в Уинчестере Технический колледж № 1), и оба педагога согласились поговорить с детективами из Скотленд-Ярда. Оба спросили, о чем будет разговор. Когда Барбара сказала, что речь пойдет о человеке по имени Гордон Джосси, которому они дали рекомендательное письмо, оба переспросили: «О ком?»
Барбара повторила имя Джосси. Это было одиннадцать лет назад, пояснила она.
Они снова недоуменно повторили ее слова. Одиннадцать лет? Да разве можно вспомнить студента, учившегося бог знает когда! Однако и тот и другой согласились встретиться с детективами.
Тем временем Нката изучал на карте лучший путь следования до Уинчестера, дорогу в самом Уинчестере и удобный подъезд к колледжу. Хэмпшир наводил на него тоску, и Барбара не могла винить его в этом. Он был единственным чернокожим человеком, которого она здесь видела. По реакции на него всех тех, кто общался с ним в отеле Суэя, было похоже, что чернокожих они до сих пор видели только по телевизору.
Накануне вечером она вполголоса сказала ему в ресторане:
— Во-первых, Уинни, люди думают, что мы пара.
Так она хотела извиниться перед ним за очевидное любопытство официанта.
— Да? — ощетинился Нката. — И что, если так? Смешанные пары — это плохо? В этом есть что-то дурное?
— Конечно нет, — торопливо ответила Барбара. — Черт возьми, Уинни, я была бы счастлива. Наверное, поэтому они и пялятся. «Он и
— Это же CD, Барб.
— Ты уж меня потерпи, ладно? Люди делают заключения, исходя из того, что видят. Можешь мне поверить, я все это испытала, когда работала с Линли.
Нката задумался над ее словами. Обеденный зал отеля был неплох, хотя звучала здесь не живая музыка, а записанные на CD старые хиты Нила Даймонда, да и цветы на столе были искусственными. В Суэе это было единственное заведение, позволяющее насладиться «романтическим» вечером.
— А во-вторых? — спросил он.
— Что? — не поняла Барбара.
— Ты сказала «во-первых», а что «во-вторых»?
— А во-вторых, ты высокий и у тебя на лице шрам. Это делает тебя заметным. И еще твоя одежда… она контрастирует с тем, как одеваюсь я. Наверное, все думают, что ты какая-то шишка, а я — твоя секретарша или помощница. Возможно, футболист… Ты, конечно, а не я. Или кинозвезда. Думаю, они пытаются вспомнить, где в последний раз тебя видели: в «Большом брате», или в каком-то другом шоу, или в сериале «Инспектор Морс», когда ты был еще в пеленках.
Он смотрел на нее, слегка улыбаясь.
— Ты и с инспектором Линли так себя ведешь, Барб?
— Как?
— Беспокоишься о нем. Как сейчас со мной.
Барбара почувствовала, что краснеет.
— Беспокоюсь? Я? Извини. Я просто…
— Очень мило с твоей стороны, — сказал он. — Но в других местах на меня пялились еще больше, можешь мне поверить.
— Да ладно, — пробормотала Барбара.
— И, — добавил он, — не так уж плохо ты одеваешься, Барб.
Барбара расхохоталась.
— Верно. И Иисус не умер на кресте. Неважно. Об этом позаботится суперинтендант Ардери. Скоро, будь уверен, я стану ответом столичной полиции на… — Барбара потянула себя за губу. — Вот это проблема. Я даже не знаю последнюю икону стиля. Вот как я далека от веяний моды. Что ж, этому не поможешь. Но жизнь становится проще, если подражаешь вкусу королевы.
Сама она никогда не подражала вкусу королевы в отношении одежды. Интересно, подумала Барбара, а если бы она носила практичную и красивую обувь, перчатки и сумочку в руке, это понравилось бы суперинтенданту Ардери?
Уинчестер был городом, а не деревней, и здесь на Уинстона Нкату не слишком засматривались. Не обратили на него особого внимания и в кампусе Технического колледжа № 2. Нашли они его легко: не зря Нката подготовился. С Джонасом Блаем и Китингом Крофордом все вышло не так просто. Барбара предполагала найти их на факультете, имеющем отношение к кровлям, но оказалось, что Блай занимается таинственными компьютерными программами, а Крофорд — телекоммуникациями.
У Блая сейчас как раз шли «часы приема». Кабинет преподавателя был засунут под лестницу, и над его головой топали вверх и вниз студенческие толпы. Барбара не понимала, как человек может что-то делать в такой обстановке, но, когда они представились Блаю, он вынул из ушей беруши, и это все разъяснило. Блай предложил выйти на улицу, выпить кофе или прогуляться. Барбара сделала встречное предложение — пойти к Крофорду, надеясь тем самым сэкономить время.
Им удалось договориться по мобильнику, и они встретились с преподавателем по телекоммуникации на автостоянке, возле фургона с мороженым и соками, собравшего возле себя толпу жаждущих. Крофорд тоже там пристроился. Сказать о нем «грузный» значило бы ничего не сказать. Сахарная трубочка, на которую он набросился, явно была лишней. Умяв ее, он немедленно купил еще одну, спросив через плечо детективов и своего коллегу:
— Хотите?
Барбара увидела свое будущее, в котором адское пламя пожирает ей ноги, и отказалась. Блай и Уинстон сделали то же самое.
— Не доживет до пятидесяти, — пробормотал Блай и тут же любезно сказал Крофорду по поводу второй трубочки: — Не могу вас винить. Сегодня страшная жара.
Сначала они обменялись обычными вступительными фразами о погоде, характерными для англичан. Потом прошли к лужайке, затененной развесистым кленом. Скамеек там не было, но так они хотя бы спрятались от солнца.
Барбара подала обоим преподавателям по рекомендательному письму, написанному для Гордона Джосси. Блай нацепил очки; Крофорд уронил на документ каплю ванильного мороженого и вытер бумагу о брючину.
— Извините, профессиональный риск, — сказал он и начал читать. Через мгновение он нахмурился: — Что за черт…
В ту же секунду Блай покачал головой, и оба заговорили почти хором.
— Это подделка! — воскликнул Блай.
— Я этого не писал, — объявил Крофорд.
Барбара и Уинстон переглянулись.
— Вы уверены? — спросила Хейверс у преподавателей. — Может, забыли? Ведь по окончании курса вы наверняка написали студентам много таких писем.
— Естественно, — согласился Блай. Голос его звучал сухо. — Но обычно, сержант, меня просят написать письмо в отношении той области, в которой я работаю. Письмо написано на бланке колледжа, но здесь указано, что Гордон Джосси окончил курс бухгалтерского дела, а я к этому отношения не имею. К тому же это не моя подпись.
— А что у вас? — спросила Барбара у Крофорда. — Я полагаю…
— «Ремонт измерительных приборов», — он указал на строчки в письме, — не моя компетенция. И близко нет.
— А подпись?
— То же самое. Кто-то стащил из кабинета бланки колледжа — или даже воссоздал их на компьютере, если у него имеется образец, — а потом написал рекомендации. Иногда так бывает, хотя этому человеку прежде следовало проверить, кто у нас чему учит. Мне кажется, что он быстро просмотрел список преподавателей и выбрал наши фамилии наугад.
— Точно, — согласился Блай.
— Теперь понятно, как человек, не умеющий читать и писать, сумел «окончить» курс колледжа, — сказала Барбара Уинстону.
Уинстон кивнул.
— Но непонятно, как человек, не умеющий читать и писать, написал эти письма.
— Да, любопытно.
Это, конечно же, означало, что написал их для Гордона Джосси кто-то другой. Кто-то, кто знал его прежде. Кто-то, с кем они пока не говорили.
Робби Хастингс знал, что если он хочет докопаться до того, что случилось с его сестрой, и узнать, почему это случилось, при условии, что он вообще сможет после этого жить — или влачить существование, — то ему нужно выяснить несколько основных истин. В церкви в Рингвуде Мередит пыталась открыть ему по крайней мере одну такую истину. Он остановил ее, потому что струсил. Но Робби знал, что так продолжаться не может. Поэтому взял трубку и набрал ее номер.
— Как ты? — спросила она, услышав его голос. — Я имею в виду, что ты делаешь, Роб? Как справляешься? Я не могу ни спать, ни есть. А ты можешь? Я просто хочу…
— Мерри… — Он откашлялся. Одна половина его души кричала: «Лучше не знать, лучше вообще ничего не знать», а другая половина эти крики игнорировала. — В церкви, когда мы о ней говорили… что ты имела в виду?
— Когда?
— Ты сказала «всякий раз». Ты употребила эти слова.
— Да? Роб, я не знаю…
— С парнем, ты сказала. Всякий раз, когда она была с парнем…
«Господи, — подумал он, — не заставляй меня продолжать».
— А! — тихо произнесла Мередит. — Джемайма и секс, ты это имеешь в виду?
— Да, — прошептал Роберт.
— Ох, Роб, не надо было мне это говорить.
— Но ты же сказала. Ты должна мне рассказать. Если знаешь то, что как-то связано с ее смертью…
— Нет, — быстро проговорила Мередит. — Я в этом уверена. Это не то.
Он ничего не ответил, рассудив, что, если он будет молчать, Мередит вынуждена будет продолжить. Расчет оправдался.
— Она была тогда моложе. Это было много лет назад. И она бы изменилась, Роб. Люди ведь меняются.
Он так хотел ей поверить. Проще всего было бы сказать: «Хорошо. Спасибо» — и повесить трубку. На заднем плане он слышал голоса. Он позвонил Мередит на работу, и уже этого повода было довольно для окончания разговора. Она тоже могла бы этим оправдаться. Но он так не поступил. Он уже не мог пойти на это и жить с сознанием того, что мог бы узнать правду, если бы настоял.
— Мне кажется, пора мне что-то узнать, Мерри. С твоей стороны это не будет предательством. Ведь твои слова ничего уже не изменят.
Когда она наконец заговорила, ему показалось, что ее голос раздается словно в трубе: звук был глухим, хотя, возможно, это потому, что его сердце опустело.
— В общем, одиннадцать, Роб, — сказала она.
— Что «одиннадцать»? — спросил он.
Любовников, наверное. Неужели у Джемаймы было их так много? И с какого возраста? Она что, вела счет?
— Лет, — пояснила Мередит. — Вот с какого возраста.
Он ничего не ответил, и Мередит заторопилась:
— Ох, Роб! Зачем тебе это знать? Она ведь не была плохой. Понимаешь, она смотрела на это просто. Я тогда не знала, зачем она это делает. Я боялась, что она может забеременеть, но Джемайма сказала, что принимает меры предосторожности. Она даже знала такое выражение. Не знаю, чем она пользовалась или где она доставала это, да она бы мне и не сказала. Я не могла ей объяснить, что хорошо, что плохо, а ведь если я была ее подругой, то должна была это сделать. У меня бойфрендов не было, понимаешь? «Ты ревнуешь, Мерри». Но это не так, Роб. Она была моей подругой. Я просто хотела, чтобы с ней не случилось ничего плохого. А люди о ней говорили. Особенно в школе.
Робби подумал, что не сможет выговорить ни слова. Словно слепой, он нащупал у себя за спиной стул и медленно на него опустился.
— Мальчики в школе? — спросил он. — Мальчики в школе спали с Джемаймой, когда ей было одиннадцать лет? Кто? Сколько?
Он подумал, что найдет их. Найдет их и разберется с ними, несмотря на то что прошло столько лет.
— Я не знаю сколько, — ответила Мередит. — У нее всегда были бойфренды, но я не думаю… Конечно, же не все они, Роб.
Но он знал, что она лжет, чтобы пощадить его чувства, или думает, что предает Джемайму, а ведь на деле это он ее предал, раз не видел того, что творилось перед самым его носом.
— Скажи мне остальное, — попросил он. — Ты ведь не все рассказала.
Ее голос дрогнул, и он понял, что она плачет.
— Нет-нет. Больше ничего.
— Черт возьми, Мерри…
— В самом деле.
— Скажи мне.
— Роб, пожалуйста, не спрашивай.
— Что еще? — Его голос тоже дрогнул, когда он сказал: — Ну, пожалуйста.
Возможно, это и заставило ее продолжить.
— Если был мальчик, с которым она это делала, и другой мальчик начинал ее хотеть… Она не понимала. Она не знала, что значит хранить верность. Она не видела в этом что-то плохое и не была распутной. Она просто не понимала, как это выглядит в глазах других людей. То есть не знала, что они думают, что могут спросить или сделать. Я пыталась сказать ей, но появлялся еще один мальчик и еще один мужчина, а она не понимала, что то, чего они хотят, не имеет отношения к любви, а когда я пыталась ей сказать, она думала, что я…
— Да, — прервал ее Роб. — Понятно. Да.
Она снова замолчала, хотя он слышал шорох в трубке. Должно быть, Мередит утирает глаза платком, подумал он. Она плакала, пока говорила.
— Мы ссорились. Помнишь? Мы часами говорили в ее спальне. Помнишь?
— Да. Да. Помню.
— Так что понимаешь… я пыталась… я должна была рассказать кому-то, но не знала кому.
— Ты не додумалась сказать мне?
— Я думала. Да. Но иногда мне казалось… что все мужчины и, возможно, даже ты…
— О господи, Мерри…
— Прости. Прости, пожалуйста.
— Почему ты… Она что-нибудь говорила?..
— Никогда. Ничего такого.
— Но все же ты думала…
Он чувствовал, как внутри его клокочет смех, смех отчаяния от такой невероятной мысли, такой далекой от того, кем он был и как прожил свою жизнь.
По крайней мере, подумал он, Гордон Джосси стал для его сестры альтернативой. Она нашла то, что искала, потому что она была ему верна. Как же иначе?
— С Джосси она успокоилась. Она была ему верна. Я тебе говорил, что он хотел на ней жениться, а он не сделал бы ей предложения, если бы у него было хоть малейшее подозрение, что…
— В самом деле?
Он не договорил, услышав, с какой интонацией был задан этот вопрос.
— Что «в самом деле»?
— Он в самом деле хотел на ней жениться?
— Конечно. Она уехала, потому что хотела подумать над этим. Он беспокоился, решив, что между ними все кончено, и беспрестанно звонил ей, вот почему она купила себе новый мобильник. Так что, видишь, она в конце концов достигла своей цели… Я говорил тебе все это, Мерри, — закончил он невнятно и стал ждать, что еще откроет ему Мередит.
Оказалось, что было еще кое-что.
— Но, Роб, перед нашей… как мне это назвать? ссорой? разрывом? окончанием нашей дружбы?.. перед этим она говорила, что Гордон вообще не хочет жениться. Это не она, а он не хотел жениться, вот и все. Она сказала, что он боится брака. Боится слишком сближаться с кем-то.
— Мужчины всегда так говорят, Мерри. Поначалу.
— Нет. Послушай. Она еле-еле уговорила его жить вместе, а до этого ей приходилось уговаривать его провести с ней ночь, а до этого ей долго пришлось склонять его к сексу. Сам подумай, разве он так уж хотел на ней жениться? Что его так изменило?
— Он с ней жил. Привык к этому. Он понял, что это уже не страшно. Узнал, что…
— Что? Что узнал? Роб, если он что-то и узнал, то, скорее всего, обнаружил, что Джемайма…
— Нет.
Он сказал так не потому, что верил в это, но потому, что хотел в это верить: в то, что его сестра была для Гордона Джосси тем же, чем для родного брата. Открытой книгой. Разве не этим должны быть любовники друг для друга? Но ответа у него не было. Да и откуда он у него мог взяться? Обрести подругу для него было немыслимой фантазией.
— Лучше бы ты не спрашивал, — сказала Мередит. — Лучше бы я тебе ничего не говорила. Да и какое сейчас это имеет значение? Думаю, по вечерам она просто хотела, чтобы кто-то ее любил. Пока мы были детьми, я этого не понимала. А когда поняла, мы стали старше, стали совсем разными, и когда я пыталась поговорить с ней об этом, казалось, что это у меня проблема, а не у Джемаймы.
— И эта проблема ее убила, — вздохнул он. — Вот что случилось, ты согласна?
— Конечно нет. Потому что, если она, как ты сам сказал, изменилась, если она была верна Гордону… Она ведь была с ним дольше, чем с кем-то другим. Более двух лет? Или даже три года?
— Она уехала второпях. Он ей все время названивал.
— Вот видишь. Значит, он хотел, чтобы она вернулась. Он не стал бы звонить, если бы она была ему неверна. Думаю, она выросла из всего этого, Роб. Я так думаю.
Слушая страстный голос Мередит, Робби понимал: все, что она говорит, сказано ради того, чтобы ему стало легче. Он чувствовал изнеможение, у него кружилась голова. Среди той новой информации, которую он узнал, крылась правда о его сестре. Надо было объяснить и ее жизнь, и смерть. Он должен был докопаться до правды, потому что только тогда он сумел бы простить себя за то, что не помог Джемайме, когда она больше всего в нем нуждалась.
Барбара Хейверс и Уинстон Нката вернулись в оперативный командный пункт в Линдхерсте и отдали старшему суперинтенданту поддельные рекомендательные письма из Технического колледжа № 2. Уайтинг прочитал их. Он был из тех людей, которые, читая, шевелят губами. Читал он медленно.
— Мы поговорили с этими преподавателями, сэр, — сказала Барбара. — Они этих писем не писали. И Гордона Джосси они не знают.
Уайтинг посмотрел на нее.
— Да, это странно.
Барбаре показалось, что он не слишком заинтересовался этим делом.
— В прошлый раз вы сказали, что насчет него звонили две женщины, — напомнила Барбара.
— В самом деле? — Уайтинг задумался. — Кажется, было два звонка. Две женщины советовали мне присмотреться к Джосси.
— И? — спросила Барбара.
— И? — повторил Уайтинг.
Барбара переглянулась с Уинстоном, и он пришел к ней на помощь.
— У нас есть эти письма. В Лондоне погибла девушка, которая была связана с Джосси. Какое-то время назад он ездил в Лондон на розыски. Джосси этого не отрицает, он повсюду рассовывал открытки с ее фотографией и своим телефоном. Просил позвонить ему, если кто-то ее видел. Вот и вам две женщины звонили, просили обратить на него внимание.
— Эти женщины ничего не говорили о лондонской открытке, — сказал Уайтинг. — И вашу погибшую девушку не упоминали.
— Нам нужно узнать, как все это стыкуется.
— Да, — согласился Уайтинг. — Это может показаться подозрительным. Я понимаю.
Барбара решила, что обходными путями к суперинтенданту не подъедешь.
— Сэр, что вы знаете о Гордоне Джосси, но предпочитаете скрывать от нас? — спросила она.
Уайтинг вернул ей письма.
— Ничегошеньки.
— Вы проверяли его в связи с телефонными звонками?
— Сержант… кажется, Хейверс? И Нката? — Уайтинг дождался их кивков, хотя Барбара готова была поклясться, что он отлично запомнил их фамилии, несмотря на то что произнес их неправильно. — Я не расположен занимать своих людей проверкой телефонного звонка какой-то женщины, недовольной тем, что этот человек не пришел на свидание.
— Вы говорили о двух женщинах, — напомнил ему Нката.
— Одна женщина, две женщины… Дело в том, что жалобы у них не было, только подозрения, причем весьма сомнительные, если вы меня понимаете.
— Например? — спросила Барбара.
— Например, они не сообщили ничего подозрительного. Он не подглядывал в окна. Не таскался возле начальных школ. Не вырывал сумки у старушек. Не носил в свой дом ничего подозрительного и ничего такого из него не выносил. Не приглашал на улице женщин в свой автомобиль, чтобы развлечься. Женщины своих имен не назвали, а просто сказали, что он подозрительный тип. И эти ваши письма, — он указал на поддельные бумаги, — ничего не добавляют. Для меня важно не то, что он их подделал…
— Это не он, — перебила его Барбара. — Он не умеет читать и писать.
— Ну и ладно. Кто-то другой их подделал. Приятель. Подружка. Кто знает. Да разве в таком возрасте кто-нибудь взял бы его в подмастерья, если бы он не представил каких-нибудь документов? Для этого письма и понадобились.
— Верно, — согласилась Барбара. — Но факт остается…
— Главное здесь — хорошо ли он делал свою работу. А делал он ее хорошо. Он был отличным подмастерьем в Итчен-Аббасе. Потом он начал свой бизнес. Построил его, и, насколько мне известно, все у него хорошо.
— Сэр…
— Я думаю, что на этом можно поставить точку, а вы как считаете?
Барбара так не думала, но промолчала. Нката тоже ничего не сказал. Они старалась не смотреть друг на друга, потому что оба заметили, что суперинтендант проговорился: они ведь не говорили ему, что Гордон Джосси был подмастерьем у Ринго Хита, а то, что Уайтинг знал об этом, означало, что в жизни Гордона Джосси не все так просто. Барбара не сомневалась: суперинтендант Закари Уайтинг знает больше, чем говорит.
После телефонного разговора с Робом Хастингсом Мередит решила приступить к дальнейшему расследованию. Она чувствовала, что бедный Роб совершенно раздавлен, что его мучают угрызения совести, и отчасти она сама в этом виновата, рассказав ему о том, о чем следовало бы помолчать, а значит, необходимо исправить положение. Она достаточно насмотрелась телевизионных фильмов о копах и рассудила, что теперь ей надо поехать в Линдхерст. Она была совершенно уверена в том, что Джины Диккенс там не будет, поскольку та прочно обосновалась у Гордона Джосси. Мередит помнила, что комната Джины находится над чайной «Безумный шляпник». Если окажется, что она там, Мередит скажет, что пришла извиниться за свое поведение. Она, мол, очень расстроена. Это утверждение, по крайней мере, было честным, хотя и составляло лишь половину правды.
Мередит отпросилась с работы на полдня, сославшись на сильную головную боль: жара, мол, да еще и месячные. Она поработает дома, если они не возражают. Там она положит на голову холодный компресс. Она уже сделала большую часть своей работы. Какой-нибудь час, и все будет закончено.
Босс согласился, и она ушла. Приехав в Линдхерст, припарковалась возле музея Нью-Фореста и прошла по главной улице к чайной. Посреди лета Линдхерст осаждали туристы. Город находился в центре заповедника, и посетители делали там первую остановку, желая ознакомиться с этой частью Хэмпшира.
Комната Джины находилась над чайной, оттуда пахло свежей выпечкой. К верхним помещениям вел отдельный вход. Поскольку комнат там было только две, а из одной из них доносилась музыка в стиле хип-хоп, Мередит выбрала другую дверь. Здесь она применила знания, полученные в результате просмотра телевизионных полицейских сериалов: воспользовалась кредитной картой, чтобы открыть замок. Ей потребовалось пять попыток, Мередит взмокла от пота — частично это было вызвано нервами, частично духотой, — но все-таки у нее получилось. Когда она попала в комнату, то поняла, что приняла правильное решение: на тумбочке звонил мобильник, и это давало ей ключ.
Она рванулась к телефону. Взяла трубку, произнесла «да?» как можно более уверенно и задыхаясь, чтобы изменить голос. Сделав это, она оглядела комнату, обставленную очень просто: кровать, комод, тумбочка возле кровати, письменный стол и гардероб. Имелась здесь и раковина и зеркало над ней, но ванной не было. Поскольку окно было закрыто, в комнате стояла удушающая жара.
На другом конце провода молчали. Мередит подумала, что опоздала, и мысленно выругалась, как вдруг заговорил мужской голос:
— Детка, здесь был Скотленд-Ярд. Черт возьми, сколько еще ждать?
Мередит похолодела с головы до ног, словно по комнате пронеслась струя воздуха из морозильника.
— Кто это? Скажите, кто это? — спросила она.
В ответ молчание, потом тихое «черт!» — и больше ничего.
— Алло! Алло! Кто это? — повторила она, хотя и знала, что, кто бы это ни был, он уже отсоединился.
Мередит нажала на кнопку, чтобы сделать обратный звонок, хотя и знала, что звонивший человек вряд ли ответит. Но этого ей и не нужно было. Она хотела лишь увидеть номер, с которого пришел вызов. Однако на дисплее высветилось: «Частный номер». Черт, подумала она. Кто бы это ни был, он установил запрет на определение своего номера. Звонок на том конце продолжал надрываться. Ни тебе голосовой почты, ни автоответчика. Это наверняка звонил сообщник Джины Диккенс.
Мередит почувствовала ликование. Ее открытие доказывало, что с самого начала она была права. Она знала, что Джина Диккенс еще та особа. Оставалось лишь определить настоящую цель ее приезда в Нью-Форест. Что бы там Джина ни талдычила о программе помощи девочкам, попавшим в трудную ситуацию, Мередит в это не верила. Насколько она понимала, единственной девушкой, угодившей в такую ситуацию, была Джемайма.
Музыка «хип-хоп» проникала сквозь стены. Шум из чайной усиливался. От движения транспорта на улице дрожали стекла: мимо дома проезжали грузовики, автомобили, направлявшиеся в Саутгемптон или Болье, машины переключали скорость. Туристские автобусы размером с небольшой дом направлялись в Брокенхерст или еще дальше, в портовый город Лимингтон, на экскурсию на остров Уайт. Мередит вспомнила, как Джина рассказывала о какофонии под ее окном. Хотя бы в этом случае она не лгала. Но во всем остальном… Что ж, Мередит это сейчас и выяснит.
Нужно было спешить. Мередит снова бросало то в жар, то в холод, но она знала, что не может открыть окно: нельзя привлекать внимание к комнате. Температура и духота помещения вызывали у нее клаустрофобию.
Сначала она набросилась на прикроватную тумбочку. Радиочасы, стоявшие на ней, были настроены на программу «Радио-5», что, пожалуй, ни о чем не говорило. В единственном ящике тумбочки не было ничего, кроме коробки с бумажными платками и старой открытой упаковки «Блю-так»,[54] почти не использованной. На полке внутри лежала стопка журналов, Мередит подумала, что они слишком старые, поэтому вряд ли принадлежат Джине Диккенс.
В гардеробе хранилась одежда, но не так много, как если бы человек рассчитывал на долгое проживание в этом месте. Одежда была в хорошем состоянии, и Мередит это не удивило, — она давно обратила внимание на то, в чем ходит Джина. У нее был дорогой вкус, модного барахла она не признавала. Одежда не дала Мередит дополнительного ключа к персоне ее владелицы. Непонятно только было, как Джина намеревалась сохранить свои привычки при доходах Гордона Джосси.
Такая же история ожидала Мередит при осмотре ящиков комода. Она лишь убедилась, что свое белье Джина покупала не на распродажах. Трусики у нее были шелковые либо атласные, по меньшей мере шести разных цветов и рисунков, причем к каждым прилагался соответствующий лифчик. Еще там лежали аккуратно сложенные футболки, свитера, несколько шарфов. Вот и все.
Письменный стол давал еще меньше информации. В деревянной подставке стояло несколько туристических брошюр, а в центральном ящике — на удивление дешевая писчая бумага и две открытки с изображением чайной «Безумный шляпник». В отделении ящика лежала одинокая ручка. Мередит закрыла ящик, уселась на стул и задумалась о том, что увидела.
По сути, ничего полезного. У Джины была хорошая одежда. Она любила красивое белье, и у нее был телефон. Интересно только, почему она не взяла мобильник с собой? Забыла? Не хотела, чтобы Гордон Джосси знал о нем? Может, мобильник открыл бы ему то, о чем она не собиралась ему рассказывать? Может, она в бегах? Единственным способом получить ответ на один из этих вопросов было спросить Джину об этом напрямую, но сделать это Мередит не могла, не открыв того, что она проникла в ее комнату, но так ничего и не узнала.
Мередит огляделась по сторонам. От нечего делать она заглянула под кровать и не удивилась, когда увидела там чемодан, в котором, однако, ничего не обнаружилось. Чувствуя себя смешной, она даже проверила, нет ли у чемодана двойного дна, но потерпела фиаско. Разогнулась, еще раз отметив духоту в комнате, и решила сполоснуть лицо водой: не повредит воспользоваться раковиной. Но вода оказалась теплой, пришлось бы несколько минут дожидаться, пока она не станет попрохладнее.
Мередит промокнула лицо полотенцем, аккуратно сложила его и снова повесила на вешалку, потом пригляделась к раковине. Она висела на стене и была довольно современного вида, очень миленькая, с нарисованными на фаянсе цветами и виноградными лозами. Мередит провела по ней рукой и подумала, что так, должно быть, делала и Джина, потом запустила руку под раковину. Пальцы ее на что-то наткнулись. Мередит присела, чтобы лучше разглядеть.
Под раковиной что-то было приклеено «Блю-таком». Маленький бумажный пакет. Мередит оторвала его от днища раковины и принесла к столу. Осторожно сняла клейкое вещество, чтобы снова потом им воспользоваться.
В развернутом виде бумага оказалась листом дешевой бумаги. Она была свернута конвертиком, и в нем лежало что-то вроде маленького медальона. Мередит предпочла бы увидеть там записку, шифр или что-нибудь подобное. Вот если бы там было написано: «Я попросила Гордона Джосси убить Джемайму Хастингс, чтобы он достался мне»! Впрочем, Мередит не возразила бы и против такой записки: «Думаю, что Гордон Джосси убийца, хотя я не имею к этому отношения». Вместо этого она увидела круглый предмет, сделанный довольно топорно, как будто на уроке труда в школе. Задуман он был совершенно круглым, но таковым не получился. Сам металл был похож на грязноватое золото, но, скорее всего, был чем-то другим. Мередит подумала, что вряд ли школьникам дают тренироваться на столь дорогих металлах.
Мысль о школе неминуемо заставила ее вспомнить об Уинчестере, откуда приехала Джина Диккенс. Надо будет это расследовать. Мередит не знала, принадлежит ли этот предмет Джине и зачем Джина или кто-то другой прикрепил его к раковине, хотя открытая упаковка «Блю-така» говорила о том, что это ее вещь. Поскольку этот предмет мог принадлежать Джине, расследование нельзя было считать завершенным.
Оставался вопрос: взять ли медальон с собой или постараться запомнить, как он выглядит, чтобы позже дать его описание. Мередит решила нарисовать его, присела к письменному столу, вынула из ящика лист бумаги и попыталась нарисовать. Оказалось, что это не так-то легко. На металле было что-то было оттиснуто, и Мередит не могла как следует это разглядеть. Выхода у нее не оставалось, и она совершила мелкое воровство. В конце концов, цель у нее была благая.
Вернувшись домой, Гордон Джосси обнаружил Джину там, где никак не ожидал ее увидеть, — в западном загоне. Она находилась в дальней части загона, он мог бы ее и не заметить, если бы один из пони не заржал, обратив на себя его внимание. На фоне темно-зеленого леса он увидел светлые волосы Джины. Вначале Гордон подумал, что Джина просто идет вдоль ограждения с наружной стороны загона, возможно, возвращается с прогулки в лесу. Но когда он вылез из пикапа вместе с Тесс и подошел к ограде, то понял, что Джина находится в самом загоне.
Гордон так и вскинулся. С самого начала Джина говорила, что боится пони, и, когда он увидел ее в загоне, в нем сразу зашевелилось недоверие.
Джина не заметила его появления. Она шла вдоль проволочной ограды, не обращая внимания на пони. Смотрела себе под ноги, словно боялась наступить на помет животных.
Гордон окликнул ее. Она вздрогнула и схватилась рукой за воротник рубашки. В другой руке у нее была карта.
Он обратил внимание, что на ногах у нее веллингтоны. Значит, гадюк она и в самом деле побаивается. Надо будет объяснить ей, что гадюкам в загоне делать нечего, другое дело — пустошь. Впрочем, сейчас был не тот момент. Первое, что он должен спросить, — это что она делает в загоне и зачем ей карта. Джина улыбнулась, помахала картой и сложила ее.
— Ты меня напугал, — засмеялась она.
— Что ты здесь делаешь? — Это прозвучало резко, он постарался смягчить тон, но у него не получилось. — Я думал, ты боишься пони.
Джина взглянула на животных. Те шли по загону в сторону поилки с водой. Гордон посмотрел на них и направился к забору. Тесс бежала следом. Воды в поилке было мало, Гордон снял шланг, размотал его, вошел в загон и приказал собаке оставаться на месте. Тесс это не понравилось, и она забегала взад и вперед, демонстрируя неудовольствие, а Гордон стал заполнять поилку водой.
Джина пошла в его сторону, двигаясь не по прямой, как это сделал бы на ее месте другой человек, а вдоль забора, чуть ли не вплотную к ограде. Она ответила ему не раньше, чем добралась до восточной части загона.
— Ты меня поймал. Уф. А я так хотела сделать тебе сюрприз.
Она осторожно взглянула на пони. Подходя к Гордону, Джина одновременно становилась ближе к пони.
— Какой сюрприз? — спросил он. — И эта карта? Зачем тебе здесь карта? Разве карта тоже сюрприз?
— Ну перестань, — рассмеялась Джина. — Я не могу ответить сразу на столько вопросов.
— Зачем ты оказалась в загоне, Джина?
Она внимательно посмотрела на него и осторожно спросила:
— Что-то случилось? Я не должна была сюда входить?
— Ты говорила, что дикие пони… Ты говорила, что лошади вообще…
— Я знаю, что я говорила о лошадях. Но это не значит, что я не могу с этим справиться.
— О чем ты толкуешь?
Джина встала рядом с ним и провела рукой по своим блестящим волосам. Несмотря на охватившее его смятение, ему понравилось то, как она это сделала. Ему нравилось, когда ее волосы безупречно ложились на место, как бы она или он их ни трепали.
— Я пытаюсь справиться с иррациональным страхом, — пояснила она. — Это называется десенсибилизация. Разве ты не слышал о людях, которые преодолевают свои страхи, открываясь им?
— Чепуха! Люди не могут преодолеть страх.
Джина улыбалась, но, когда он сказал это, улыбка померкла.
— Что за ерунда, Гордон. Конечно могут, если хотят. Они постепенно открывают себя тому, что внушает им страх, и в конце концов перестают бояться. Как, например, люди отучают себя бояться высоты? Они поднимаются все выше и выше. А люди, боящиеся летать на самолете, постепенно к этому привыкают: сначала они подходят к двери самолета, затем заходят внутрь, затем садятся на сиденья. Ты об этом ни разу не слышал?
— Какое отношение это имеет к загону? И зачем тебе карта? Какого черта ты взяла с собой карту?
Джина нахмурилась и перенесла вес с одной ноги на другую в чисто женской манере, выставив вперед бедро.
— Гордон, ты меня в чем-то обвиняешь?
— Ответь на вопрос.
У нее был такой же испуганный вид, как в тот момент, когда он ее окликнул. Только на этот раз он знал, что виной тому его резкий тон.
— Я только что тебе объяснила, — тихо сказала она. — Я пыталась к ним привыкнуть, находясь с ними в одном загоне. Не рядом, но в то же время не по другую сторону забора. Я хотела оставаться там до тех пор, пока не почувствую, что больше не нервничаю. Потом я собиралась приблизиться к ним на один или два шага. Вот и все.
— Карта, — напомнил Гордон. — Я хочу узнать насчет карты.
— Ну что такого? Я взяла ее из своей машины, Гордон. Мне нужно было чем-то на них махать, напугать их, если бы они подошли ко мне слишком близко.
Он ничего не ответил на это. Джина смотрела на него так внимательно, что он отвернул голову, чтобы она не прочитала его мысли. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, и знал, что лицо его покраснело и на нем все написано.
— Ты понимаешь, что ведешь себя так, будто в чем-то меня подозреваешь? — спросила Джина очень осторожно.
Гордон снова не ответил и вышел из загона, чтобы и она оттуда вышла. Он направился к воротам, а она последовала за ним.
— В чем дело, Гордон? Что случилось? Что-то еще?
— Что ты имеешь в виду? — Он круто повернулся к ней. — Что еще должно было случиться?
— О господи, не знаю. Сначала к тебе пришел какой-то странный мужчина. Потом детективы из Скотленд-Ярда сказали тебе, что Джемайма…
— Дело не в Джемайме! — закричал он.
Джина даже рот открыла.
— Хорошо. Дело не в Джемайме. Но ты явно расстроен. Неужели из-за того, что я вошла в загон, пытаясь привыкнуть к лошадям? Это бессмысленно.
— Они говорили с Ринго, — с трудом выдавил Гордон, потому что ему нужно было что-то сказать. — Он сказал мне по телефону.
— Ринго? — непонимающе переспросила Джина.
— Он отдал им рекомендательные письма, а эти письма — фальшивка. Ринго этого не знал, а они разнюхают и живо сюда явятся. Клифф солгал, как я его и просил, но, если на него нажмут, он расколется. Они сумеют его заставить, и он не выдержит.
— А это важно?
— Конечно важно!
Гордон рывком отворил ворота.
Он забыл о собаке. Тесс примчалась и с восторгом набросилась на Джину. Гордон сказал себе, что это что-то да значит — то, что Тесс любит Джину. Тесс хорошо разбиралась в людях, и если решила, что Джина порядочный человек, то нечего и расстраиваться.
Джина наклонилась и почесала собаке голову. Тесс завиляла хвостом и еще больше стала к ней ластиться. Джина взглянула на Гордона.
— Но ты ведь ездил в Голландию. И точка. Если они захотят проверить, ты скажешь полиции, что солгал, потому что не хотел лишних расспросов. И разве важно, что ты не сохранил билет? Ты ездил в Голландию, и ты можешь это как-то доказать. В гостинице осталась регистрация. Переписка по Интернету. Человек, с которым ты договаривался насчет камыша. Неужели все это так трудно?
Он не ответил.
— Гордон, может, это не так? Ты действительно ездил в Голландию?
— Зачем тебе это знать? — вспылил Гордон.
Он не хотел злиться, однако терпеть не мог, когда на него давили.
Джина даже отступила от него на шаг и бросила взгляд ему за спину. Гордон повернулся посмотреть, кто пришел, но там стояла лишь ее машина, и он понял, что Джина хочет уехать. Похоже, она переборола это желание, потому что снова заговорила спокойно, хотя Гордон видел, что она настороже и готова сбежать от него. Интересно, как они дошли до такой точки? В душе он знал, что с женщинами у него всегда будет этим кончаться. Эта уверенность казалась ему высеченной в камне.
— Дорогой, что происходит? — спросила Джина. — Кто такой Ринго? О каких письмах ты говоришь? Может, полиция сегодня опять к тебе приходила? Или все это из-за меня? Если это так, то я понятия не имела… я не хотела ничего плохого. Мне только казалось, что если мы будем вместе — я имею в виду, навсегда, — то мне нужно привыкать к диким животным Нью-Фореста. Ведь лошади — часть твоей жизни. Они — часть твоих владений. Не могу же я всю жизнь их избегать.
Это была если не оливковая ветвь, то по меньшей мере развилка на дороге, и Гордону предоставлялась возможность выбрать правильный путь.
— Если бы ты хотела к ним привыкнуть, я бы тебе помог.
— Знаю. Но я задумала устроить тебе сюрприз. — В ее голосе стало поменьше напряжения. — Извини, если я позволила себе вольность. Я не думала, что от этого кому-нибудь будет плохо. Вот посмотри. — Она взяла карту и развернула ее. — Показать тебе, Гордон?
Она ждала от него согласия. Когда он кивнул, Джина медленно подошла к поилке с картой в руке. Пони пили, но при ее приближении осторожно подняли головы. Они, в конце концов, были дикими. Такими и останутся.
Тесс тявкнула, привлекая к себе внимание, и Гордон взял ее за ошейник. Возле поилки Джина подняла карту, помахала ею на пони и закричала: «Кш, лошади!» Тесс громко залаяла, а пони сбились в кучу и побежали к дальней стороне загона.
Джина вернулась к нему. Она ничего не сказала. Молчал и Гордон. Ему явился еще один выбор, но теперь их было так много, так много выборов и так много дорог, причем с каждым днем их становилось все больше. Одно неверное движение — и все. Гордон это отлично понимал.
Джина вернулась. Когда она снова оказалась за забором, он отпустил ошейник, и Тесс бросилась к Джине. Та потрепала собаку, и ретривер кинулся к сараю, в тень и к миске с водой.
Джина остановилась перед ним. Гордон по-прежнему был в темных очках. Она протянула руку и сняла их.
— Дай мне посмотреть в твои глаза.
— Свет резкий, — сказал он, хотя это не вполне отвечало действительности. — Мне не нравится, когда их на мне нет, — а вот это была чистая правда.
— Гордон, ты можешь успокоиться? Позволь, я помогу тебе все отпустить.
Он был напряжен с головы до ног.
— Не могу.
— Можешь, — возразила она. — Позволь мне, мой дорогой.
Чудом Джины было то, что она уже забыла, как он вел себя с ней несколько минут назад. Она была воплощением настоящего. Прошлое осталось в прошлом.
Она обхватила его одной рукой за шею и притянула к себе, а другая рука заскользила по его груди, опускаясь все ниже и ниже. Он тотчас отреагировал.
— Позволь, я помогу тебе все отпустить, — повторила она, прижавшись к нему. — Позволь мне, дорогой.
Он беспомощно простонал и сделал выбор. Убрал оставшийся между ними узкий просвет.
— Его зовут Юкио Мацумото, — сказала Изабелла Ардери, когда Линли вошел к ней в кабинет. — Его брат увидел фоторобот и позвонил.
Она переложила какие-то бумаги на столе.
— Хиро Мацумото? — спросил Линли. Ардери посмотрела на него.
— Да, это его брат. Вы его знаете?
— Знаю. Он виолончелист.
— Из Лондонского оркестра?
— Нет. Он солист.
— Известный?
— Если вы слушаете классическую музыку.
— А вы, как я понимаю, слушаете.
В ее голосе послышалось раздражение. Должно быть, Изабелла обиделась, решив, что он демонстрирует перед ней свою эрудицию. Она вообще была не в духе. Неужели это вызвано его встречей с Хильером? Линли хотел сказать ей, чтобы она не беспокоилась на этот счет. Хотя после смерти Хелен он и восстановил дружеские отношения с Хильером, но чувствовал, что долго это не продлится и они снова будут на ножах.
— Я слышал его игру. Если это и в самом деле тот Хиро Мацумото, который вам звонил.
— Сомневаюсь, что есть два человека с таким именем. Кстати, в Ярд он не приедет. Сказал, что будет говорить с нами в офисе его адвоката. Потом мы пошли на компромисс и договорились встретиться в баре отеля «Майлстоун». Это недалеко от Альберт-холла. Вы знаете, где это?
— Нетрудно будет найти, — ответил он. — Но почему не в офисе адвоката?
— Мне не нравится роль просителя. — Ардери взглянула на часы. — Десять минут. Я встречу вас в машине. — Она кинула ему ключи.
Пришла она через пятнадцать минут. В салоне машины запахло мятой.
— Ладно, — сказала она, когда они выехали на пандус. — Рассказывайте, Томас.
Он покосился на нее.
— О чем?
— Не юлите. Хильер приказал вам следить за мной и отчитываться?
— Ну, не в таких выражениях, — усмехнулся Линли.
— Но разговор шел обо мне?
На улице он затормозил и посмотрел на нее.
— Знаете, в некоторых ситуациях такие выводы попахивают нарциссизмом. Я бы ответил так: «Мир не крутится вокруг вас, шеф».
— Изабелла, — поправила она.
— Шеф, — повторил он.
— О господи, Томас. Я не позволю вам продолжать в том же духе. Называйте меня Изабеллой. А теперь повторю свой вопрос: вы собираетесь рассказать или я должна делать предположения? Я хочу, чтобы со мной работали верные люди. Вы должны сделать выбор.
— А если я не хочу?
— За ушко да на солнышко. В одно мгновение вы снова станете инспектором дорожного движения.
— Я никогда не был инспектором дорожного движения, шеф.
— Изабелла. И вы, черт возьми, отлично знаете, что я имею в виду, как бы ни скрывали это за своими безупречными манерами.
Линли выехал на Бродвей и обдумал маршрут. Он решил ехать к Бердкейдж-уок, а оттуда повернуть к Кенсингтону.
Отель «Майлстоун» был одним из многих шикарных заведений, появившихся в городе в последние несколько лет. Его построили в том же архитектурном стиле, что и особняки из красного кирпича, обращенные на Кенсингтонские сады и дворец. Здесь было спокойно, тихо, настоящий оазис по сравнению с толчеей Кенсингтон-Хай-стрит, находившейся совсем недалеко отсюда. Были и кондиционеры — настоящее блаженство.
Сотрудники отеля, одетые в дорогую униформу, говорили тихими голосами церковных служителей. Как только Линли и Изабелла Ардери вошли в отель, к ним тотчас приблизился любезный консьерж и спросил, чем он может помочь.
Ардери сказала, что им нужен бар. Она говорила быстро, по-деловому.
Секундное замешательство консьержа Линли воспринял как неодобрение, которое не было озвучено. Вероятно, Изабеллу приняли за инспектора, пришедшего с проверкой, или за человека, который будет писать о «Майлстоуне» еще в одном из миллиардов путеводителей по Лондону. Видимо, консьерж решил, что в интересах каждого, если он обслужит посетителей с безупречной вежливостью, но в то же время едва заметно дав понять свое отношение к манерам Ардери. Он сказал: «Конечно, мадам», — и провел их в бар, который оказался отличным местом для доверительного разговора.
Прежде чем консьерж их оставил, Изабелла попросила его подозвать бармена. Когда тот подошел, она заказала водку и тоник.
— Так вы собираетесь рассказать мне о сэре Дэвиде или нет? — спросила она, глядя в невозмутимое лицо Линли.
Тот удивился, потому что думал, что Изабелла как-то прокомментирует выбор своего напитка.
— Мне, собственно, нечего сообщить. Он хочет поскорее заполнить вакансию. Прошло слишком много времени с тех пор, как ушел Уэбберли. У вас хорошие перспективы…
— До тех пор, пока я никак не оскандалюсь, буду приходить в офис в колготках, не стану никого задевать и буду добродетельно себя вести, а в это понятие входит и то, что я не стану, невзирая на жару, пить в рабочее время водку с тоником.
— Я собирался сказать «насколько я могу судить», — сказал Линли.
Он заказал себе минеральную воду. Ардери прищурилась и посмотрела на бутылку «Пеллегрино», которую перед ним поставили.
— Вы меня осуждаете? — спросила она. — Расскажете сэру Дэвиду?
— То, что осуждаю? Нет, не расскажу.
— Пусть даже я выпиваю в рабочее время? Я не пьяница, Томас.
— Шеф, вам нет нужды объяснять мне свое поведение. А что до остального, то я не собираюсь становиться шпионом Хильера. И он это знает.
— Но с вашим мнением он считается.
— Я так не думаю. Во всяком случае, раньше этого не было.
Послышались тихие голоса, и в комнату вошли два человека. Линли тотчас узнал виолончелиста. Его спутницей была привлекательная азиатка в изящном костюме и туфлях на шпильках. Каблуки цокали по полу.
Женщина взглянула на Линли, но обратилась к Ардери:
— Суперинтендант?
Изабелла кивнула, и женщина представилась:
— Зейнаб Борн, а это мистер Мацумото.
Хиро Мацумото чуть поклонился и одновременно протянул руку. Пробормотав традиционное приветствие, обменялся с Линли крепким рукопожатием. Линли подумал, что у него приятное лицо и добрые глаза за стеклами очков в металлической оправе. Для человека с мировой известностью в мире классической музыки он держался слишком скромно, Мацумото вежливо попросил официанта подать ему чаю. Зеленого, если он у них есть, а если нет, то и черный сойдет. Говорил он почти без акцента. Линли вспомнил, что Мацумото родился в Киото, но много лет учился и играл за границей.
Музыкант сказал, что сейчас он выступает в Альберт-холле. В Лондон приехал всего на две недели, кроме концертов даст мастер-класс в музыкальном колледже. Фоторобот Мацумото увидел по чистой случайности — он попался ему на глаза в газете и в телевизионных новостях.
— Прошу вас, поверьте, — спокойно сказал Мацумото. — Юкио не убивал эту женщину. Он не мог этого сделать.
— Почему? — спросила Ардери. — Он был там — у нас есть свидетель — и, похоже, сбежал оттуда.
На лице Мацумото отразилась боль.
— Этому должно быть объяснение. Кем бы ни был мой брат, что бы ни делал, он не убийца.
— Младший брат мистера Мацумото, — пояснила Зейнаб Борн, — страдает от параноидальной шизофрении. Лекарства, к сожалению, он принимать отказывается. Но с тех пор, как он приехал в Лондон, с полицией дел не имел. Можете проверить, и вы увидите, что это правда, он ведет спокойный образ жизни. Мой клиент, — она быстро прикоснулась к руке Хиро Мацумото, — ручается за него, так что вам следует обратить внимание на поиски истинного убийцы.
— Возможно, все дело в шизофрении, — заметила Ардери, — но поскольку его видели бежавшим с места убийства, поскольку он снял часть одежды и скатал ее…
— Было жарко, — напомнила адвокат.
— …то его следует допросить. Так что, мистер Мацумото, если вы знаете, где он, вы обязаны нам сказать.
Виолончелист колебался. Он вынул из кармана платок и начал протирать очки. Без очков лицо его казалось совсем молодым. Линли знал, что ему под пятьдесят, но выглядел он лет на пятнадцать моложе.
— Сначала я должен вам кое-что объяснить, — сказал он.
Судя по виду, Ардери совсем не хотелось выслушивать какие-то объяснения, но Линли стало любопытно. Ему, как младшему по должности, не следовало вмешиваться, но все же он произнес:
— Да?
Хиро Мацумото рассказал, что его брат — талантливый музыкант. Они вообще музыкальная семья, все трое, — есть еще сестра, флейтистка из Филадельфии. Музыкальные инструменты им вручили в раннем детстве. Они должны были долго и упорно учиться и достичь совершенства. Обучение досталось родителям дорогой ценой и потребовало от детей самопожертвования.
— Вряд ли можно говорить о нормальном детстве, когда перед ребенком стоит такая… цель. — Последнее слово он произнес осторожно. — Я поехал в Нью-Йорк и поступил в Джульярдскую школу музыки, Миёси училась в Париже, а Юкио — в Лондоне. Поначалу у него все шло хорошо. Не было никаких признаков того, что что-то не в порядке. Болезнь проявилась позднее. И из-за этого — оттого, что случилось это посреди учебы, — наш отец подумал, что брат симулирует. Он не мог признать этого или смириться с этим. Разумеется, он ошибался. Юкио был серьезно болен. Но в нашей культуре и в нашей семье…
Все это время Мацумото продолжал протирать очки, но после этих слов он замолчал, аккуратно надел очки и тщательно поправил их.
— Наш отец неплохой человек. Но у него твердые убеждения, и его нельзя было убедить в том, что Юкио требуется не только строгий разговор. Он приехал сюда из Киото. Сказал Юкио, чего он от него ждет. Дал ему наставления и думал, что Юкио будет им следовать. Поскольку приказы отца всегда исполнялись, он считал, что сделал достаточно. Поначалу так все и выглядело. Юкио много работал, но болезнь… Это не то, что можно убрать или уничтожить по желанию. Он потерпел неудачу, оставил колледж и попросту исчез. Десять лет мы о нем ничего не слышали. Когда мы нашли его и захотели помочь, то не смогли его заставить. Его мучают страхи. В лекарства он не верит и испытывает ужас перед больницами. Он умудряется выживать на своей музыке. Моя сестра и я делаем, что можем, чтобы проследить за ним, когда приезжаем в Лондон.
— А вы знаете, где он? Где он живет?
Мацумото взглянул на своего адвоката. Зейнаб Борн перехватила нить разговора:
— Надеюсь, мистер Мацумото ясно дал понять, что его брат болен. Он хочет быть уверен, что Юкио ничто не напугает. Мистер Мацумото понимает, что брата нужно допросить, однако он настаивает на том, чтобы вы сделали это осторожно и чтобы беседу вели в моем присутствии и в присутствии психиатра. Он также требует, чтобы вы, зная, что его брат — человек с неизлечимой параноидальной шизофренией, в разговоре с ним помнили, что все сказанное им не может быть использовано против него.
Линли взглянул на Ардери. Она обеими руками обхватила холодный бокал и постукивала по нему пальцами. За время беседы она выпила почти всю порцию, а теперь осушила бокал до дна.
— Я понимаю, что мы должны соблюдать осторожность. Вы будете присутствовать при допросе. Специалист — тоже. Если угодно, Папа Римский, министр внутренних дел, премьер-министр. Будет столько свидетелей, сколько пожелаете, но если Юкио признается в убийстве, он будет осужден.
— Он серьезно болен, — напомнила адвокат.
— Вывод сделает наше правосудие.
Наступила пауза, пока виолончелист и его адвокат обдумывали ситуацию. Изабелла откинулась на спинку стула. Линли ждал, что она напомнит им: в этот момент они защищают человека, бывшего свидетелем преступления или — что еще хуже — самого преступника. Но Изабелла не стала разыгрывать эту карту, и, судя по выражению ее лица, она знала, что ей этого не требуется.
— Вы должны посмотреть фактам в лицо, мистер Мацумото, — сказала она. — Если вы не передадите нам вашего брата, это сделает кто-то другой.
Еще одна пауза. Лицо Мацумото выражало такую боль, что Линли почувствовал сострадание и пожалел о том, что снова занялся полицейской работой, где то и дело приходится загонять людей в угол. Он видел, что Ардери делает это охотно, а у него на это не было сил.
— Он в Ковент-Гардене, — тихо сказал Мацумото. — Играет там на скрипке как уличный музыкант. За деньги.
Виолончелист опустил голову, словно это признание было для него унизительным. Возможно, так оно и было.
— Спасибо. — Ардери поднялась со стула. — Я не собираюсь его пугать. — Она обратилась к адвокату: — Когда мы его арестуем, я позвоню вам и скажу, где он находится. Мы не станем говорить с ним без вас. Вы встретитесь с психиатром и привезете его.
— Я хочу увидеть его, — сказал Хиро Мацумото.
— Конечно. Мы это устроим.
Ардери кивнула ему и сделала знак Линли, что им пора уходить.
— Вы поступили правильно, мистер Мацумото, — сказал Линли виолончелисту. — Я знаю, что вам было нелегко.
Ему хотелось сказать что-то еще, выказать дружеское расположение к этому человеку, потому что у его собственного брата в прошлом были проблемы. Но трудности Питера Линли, связанные с алкоголем и наркотиками, ничего не значили по сравнению с проблемами Юкио, поэтому Линли больше ничего не прибавил.
Изабелла позвонила сразу, как только они вышли из отеля, еще по дороге к автомобилю. Она сообщила инспектору Хейлу, что они нашли того, кто им нужен. Хейл должен выехать в Ковент-Гарден и взять с собой команду. Пятерых будет достаточно. Когда они прибудут на рынок, пусть рассредоточатся и найдут японца среднего возраста, играющего на скрипке. Его следует окружить, но не приближаться к нему. Он сумасшедший и опасный. Следует позвонить ей и сказать точно, где он находится. Она уже едет. На этом Ардери закончила разговор.
— Будем брать несчастного засранца, — обратилась она к Линли.
У него сделался такой вид, словно он удивлен, сбит с толку, ошарашен — в общем, что-то в этом духе.
— Этот парень, скорее всего, убийца, Томас, — сказала она.
— Хорошо, шеф, — вежливо ответил Линли.
— Что?! Я предоставлю им чертова психиатра, эксперта или как там его и ни слова не произнесу. Пусть мисс Высокие Шпильки, если понадобится, сидит у него на коленях. Но я не хочу его упустить, когда мы его наконец-то достали.
— Не стану вам возражать.
Но Ардери видела, что он с чем-то не согласен, и надавила на него:
— У вас, я вижу, есть лучший подход.
— Да нет, что вы.
— Черт возьми, Томас, мы работаем вместе, и вы должны быть откровенны со мной, даже если я стану выкручивать вам руки.
Они подошли к машине, и Линли помедлил, прежде чем потянуть за ручку двери. Изабелла подумала, что она, по крайней мере, отучила его открывать перед ней дверь.
— Вы уверены в том, что хотите сделать? — спросил он.
— Конечно уверена. Что еще я могу сказать? Я хочу знать, что вы думаете на любом этапе расследования.
— У вас проблемы с алкоголем?
Это было не то, чего она ожидала, но Ардери знала, что ей следовало подготовиться. Поскольку она этого не сделала, последовал взрыв эмоций:
— Ну выпила я чертову водку с тоником! Я что, кажусь вам пьяной?
— А до водки с тоником? — спросил Линли. — Шеф, я не дурак. Думаю, у вас есть кое-что в сумке. Скорее всего, это водка, потому что большинство людей думают, что у нее нет запаха. К тому же вы употребляете мятные лепешки или жевательную резинку, чтобы скрыть запах.
Ардери ответила машинально, чувствуя, как у нее заледенели кончики пальцев:
— Вы забываетесь, инспектор Линли. Вы настолько забылись, что я готова отправить вас простым патрульным в Южный Лондон.
— Я могу это понять.
Изабелле захотелось его ударить, однако она подумала, что для него это не имеет значения, да и угрозы, которые могут быть применены к нему как к полицейскому, ровным счетом ничего для него не значат. Он был не таким, как прочие, потому что работа ему была не нужна, и если ее у него отберут, или пригрозят лишить его работы, или поведут себя так, как ему, аристократу, не понравится, он спокойно уйдет и будет делать то, чем занимаются графы из его проклятого окружения, не состоящие ни на какой службе. И это ее совершенно взбесило. Линли был непредсказуемым человеком и никому не был обязан.
— Садитесь в машину, — распорядилась она. — Мы едем в Ковент-Гарден. Немедленно.
В полном молчании они проехали по южной стороне Кенсингтонских садов, затем мимо Гайд-парка. Изабелле захотелось выпить. Водка с тоником в баре отеля была типичной для подобных мест водкой с тоником: водку наливали на несчастные полтора пальца, а тоник подавали в бутылке, чтобы человек сам мог выбрать, насколько крепким будет его напиток. Из-за Линли ей пришлось налить в бокал весь тоник, и сейчас она об этом страшно жалела. Она лихорадочно прокрутила в мозгу все свои действия. Вела она себя очень осторожно. Он просто высказал предположение и стал ждать, что она будет делать.
— Я хочу забыть о нашей перепалке, Томас.
— Шеф, — произнес он, и в его интонации она услышала ответ: «как пожелаете».
Ардери хотела пойти дальше. Она хотела знать, что он скажет Хильеру. Но, продолжая разговор, она придавала этой теме слишком большое значение, чего не могла себе позволить.
Когда они подъехали к Пикадилли-серкус, зазвонил ее мобильник.
— Ардери, — бросила она в трубку.
Филипп Хейл сообщил ей, что они нашли японца со скрипкой.
— Он у лестницы во дворе, сразу за…
— За табачной лавкой, — прервала его Изабелла.
Она вспомнила, что они с Линли сами видели этого треклятого уличного музыканта. Он играл под аккомпанемент бумбокса. Скрипач в смокинге, с длинными, черными с проседью волосами. Он стоял в нижнем дворе напротив винного бара. Почему, черт побери, она не вспомнила этого человека?
— Да, он самый, — подтвердил Филипп Хейл, когда она его описала.
— Вы приехали в форме?
— Нет. Все в гражданской одежде. Два человека сидят за столами во дворе, а остальные…
Хейл замолк, а потом возбужденно заговорил:
— Черт, шеф, он собирается уходить. Выключил свой бумбокс и укладывает скрипку… Вы хотите, чтобы мы его взяли?
— Нет. Нет! Не приближайтесь к нему. Следуйте за ним, но держитесь подальше. Он не должен понять, что за ним следят. Ясно?
— Да.
— Ну и хорошо, Филипп. Мы скоро будем. Он уходит, — сказала она Линли. — Поезжайте туда, ради бога.
Она так разволновалась, что даже пальцы ног у нее нервически напряглись. Линли же был совершенно спокоен. Но когда они поехали по Пикадилли, такси перед ними вытянулись в нескончаемую вереницу.
— Черт побери, Томас, — выругалась Ардери. — Выбирайтесь отсюда поскорее.
Линли не ответил. Но, используя свое преимущество истинного лондонца, свернул с Пикадилли и поехал по второстепенным улицам, хладнокровно, со знанием дела выбирая маршрут. Когда он припарковался, снова зазвонил мобильник Изабеллы.
— На юго-западной стороне площади есть церковь, — сказал голос Филиппа Хейла.
— Он вошел туда?
Хейл ответил, что нет. Напротив церкви есть сад, и музыкант начал играть посреди центральной дорожки. Там стоят скамейки, люди слушают его.
— Шеф, уже собралась приличная толпа.
— Мы там будем. — Изабелла обратилась к Линли. — Церковь?
— Это церковь Святого Павла.
Они подошли к старому цветочному рынку, Линли коснулся руки Ардери и указал на церковь. Изабелла увидела классическое кирпичное здание с угловой кладкой из светлого камня. Она направилась в ту сторону, но пройти было не так-то легко. Повсюду стояли уличные музыканты, и сотни людей слушали их. Были здесь и колдуны, и продавцы шаров, и чечеточники, и даже группа седовласых женщин, играющих на маримбах.[55]
Изабелла подумала, что это место просто создано для чего-то ужасного — от террористического акта до угона автомобиля. Внезапно возле церкви началось какое-то волнение. Одновременно зазвонил ее мобильный телефон. Послышался крик.
— Что происходит? — спросила она в телефон.
Ей стало ясно: случилось что-то непредвиденное и совсем ей не нужное, и в этот миг она заметила Юкио Мацумото. Музыкант с паническим видом пробирался через толпу, держа скрипку в руке.
— Он нас вычислил, шеф, — сказал по мобильнику Филипп. — Не знаю как. Нам надо…
— Я его вижу. Догоните его. Если мы его потеряем, то навсегда. — Она повернулась к Линли. — Черт. Черт!
В толпе, сквозь которую пробивался Мацумото, послышались протестующие возгласы и следом за ними выкрики: «Полиция! Стой! Остановите этого человека!» — а потом настало полное безумие. Всем было известно, что в прошлом лондонской полиции имелись темные страницы, и среди них — история о том, как полицейские, преследуя в метро преступника, застрелили из пистолета безоружного невинного человека. Никто не хотел оказаться на линии огня. Неважно, что копы были в гражданской одежде. Люди разбегались в разные стороны, матери хватали детей, мужья — жен, а люди, у которых были свои счеты с полицией, делали в этой ситуации что могли, чтобы помешать.
— Куда он побежал? — спросила Изабелла у Линли.
— Туда! — сказал он и показал на север.
Изабелла проследила за его рукой, увидела голову скрипача, черный смокинг и устремилась за ним.
— Филипп, он бежит на север по… — прокричала она в телефон. — Что это? — спросила она у Линли.
— Джеймс-стрит, — сказал Линли. — В направлении Лонг-Акра.
— Джеймс-стрит, — повторила она. — В направлении… каком? — снова обратилась она к Линли. — Черт возьми! Поговорите с ним. — Она сунула мобильник Линли и побежала через толпу с криками: — Полиция! Полиция! Прочь с дороги!
Мацумото помчался к началу улицы, не обращая ни на что внимания. Падали дети, опрокинулся киоск, повалились продуктовые сумки, но крики Изабеллы «Остановите его!» никого не вдохновили.
В погоне за японцем у них с Линли имелось преимущество перед Филиппом Хейлом и его людьми. Но Мацумото бежал быстро. Его подгонял страх и демоны в голове. Изабелла увидела, что он рванул на Лонг-Акр, и рев сирен подсказал ей, что он едва не угодил под автомобиль. Она удвоила скорость, но скрипач уже повернул на другую улицу. Он мчался так, словно от этого зависела его жизнь, и прижимал к груди скрипку; смычок был уже потерян.
— Куда ведет эта улица? — крикнула Изабелла Линли. — Куда он бежит?
— На Шафтсбери-авеню, — ответил Линли и сказал в телефон: — Филипп, вы можете отрезать ему путь с другой стороны? Он собирается перебежать через Шелтон-стрит. Он не соображает, куда бежит и что вокруг него. — Он обратился к Изабелле: — Здесь неподалеку полицейские в форме. Его сейчас схватят.
— Господи, нам не нужна тут полиция, Томас.
— У нас нет выбора.
Они неслись во весь опор. Мацумото сшибал с ног пешеходов, потом он налетел на стойку с рекламой «Ивнинг стандард». Изабелла подумала, что он у них в руках, потому что наперерез скрипачу выскочил торговец, схватил его за руку и заорал: «Эй, придурок, стой!» Но Мацумото с невероятной силой толкнул возмущенного человека на витрину магазина. Стекло треснуло и разлетелось по тротуару на мелкие осколки.
Скрипач добежал до Шафтсбери-авеню. Повернул направо. Напрасно Изабелла надеялась, что какой-нибудь констебль его остановит. Они с Линли завернули за угол, Изабелла увидела опасность и мгновенно поняла, что произойдет, если они немедленно его не остановят.
Сделать это они не сумели. Не смогли.
— Как называется это место? — крикнула она Линли.
Он поравнялся с ней и вырвался вперед, но Изабелла от него не отставала.
— Хай-Холборн, Эндел, Нью-Оксфорд… — Линли тяжело дышал. — Мы не можем позволить ему перебежать на другую сторону.
Изабелла и сама это понимала. Автомобили, такси, грузовики, автобусы — все скопилось в этом месте и двигалось со всех сторон.
Но Мацумото намерен был перебежать через улицу, при этом он не смотрел ни направо, ни налево, словно совершал пробежку в парке, а не мчался по запруженной транспортом магистрали.
Такси, которое его сбило, не имело возможности остановиться. Машина выскочила с северо-восточной стороны. Как и любое транспортное средство в месте слияния улиц, где двигались десятки автомобилей, оно ехало быстро. Мацумото ступил на проезжую часть, чтобы перебежать на другую сторону, такси ударило его, и тело описало в воздухе страшную дугу.
— Господи Иисусе! — услышала Изабелла стон Линли. Он закричал в ее мобильник: — Филипп! Филипп! Его сбила машина. Немедленно пришлите «скорую помощь». Это в начале Шафтсбери-авеню, возле Сент-Джайлс-Хай-стрит.
Вокруг послышался визг тормозов, рев сирен, водитель такси выскочил из своего автомобиля, схватился за голову и побежал к поверженному телу Юкио Мацумото. К нему присоединился водитель автобуса, а потом и трое других, и набежавшая толпа скрыла скрипача из виду.
— Полиция! Отойдите! Не трогайте его! — закричал Линли.
И тогда Изабелла поняла, что приняла неправильное решение, самое плохое решение, когда приказала команде бежать за подозреваемым.
Согласившись на просьбу Изабеллы Ардери принять участие в расследовании убийства, Линли никак не предполагал, что может оказаться в больнице Святого Фомы, в тех самых комнатах и коридорах, где простился с Хелен и их ребенком. Однако «скорая помощь» привезла Юкио Мацумото именно туда, а когда Линли вошел в реанимацию, ему показалось, что то, что случилось с его женой, произошло минуту назад. Все те же запахи — антисептики и моющие средства, та же обстановка — скрепленные друг с другом и поставленные вдоль стены больничные голубые стулья, доски с плакатами, предупреждающими о ВИЧ, о болезнях, передающихся половым путем, и о необходимости часто мыть руки. Все те же звуки — прибытие карет «скорой помощи», шарканье ног, строгие приказания санитарам, катящим в приемную тележки с ранеными. Линли видел, слышал все это и вернулся к тому моменту, когда узнал, что его жену застрелили на ступенях их дома, что «скорая помощь» не приезжала двадцать минут и за это время мозг Хелен умер из-за недостатка кислорода, потому что ее сердце бесполезно качало кровь, заполняя легкие. Все было так реально, что Линли задохнулся, остановился и не повернулся, пока не услышал, что его зовет Изабелла Ардери.
Интонация ее голоса привела его в чувство.
— …полицейских для круглосуточного дежурства возле палаты, в которую его отвезут. Господи, ну что за паскудство! Я ведь сказала ему, чтобы он не приближался.
Она заломила руки, и Линли подумал некстати, что никогда еще такого не видел, хотя часто встречал в книгах это выражение, служащее признаком крайнего беспокойства. Изабелла, без сомнения, была как на иголках. Скотленд-Ярд в погоне за человеком, который в результате оказывается в больнице? Неважно, что они назвали себя, когда преследовали предполагаемого преступника. Газеты посмотрят на это по-другому, и Изабелла это знала. Знала также, что отвечать за это — если придется — будет она.
Двери отворились. Вошел Филипп Хейл, судя по лицу сильно расстроенный. Пот ручьями катился у него по вискам и каплями собирался на лбу. Он снял пиджак. Рубашка прилипла к телу.
Ардери подскочила, схватила его за руку и прижала к стене, прежде чем он вообще заметил ее присутствие в комнате. Она прошипела прямо ему в лицо:
— Вы когда-нибудь слушаете, черт бы вас побрал? Я же велела не приближаться к этому человеку!
— Шеф, я не…
— Если мы его потеряем, Филипп, отвечать будете вы. Уж я постараюсь.
— Но, шеф…
— В суд, на скамью подсудимых, за решетку! Почему вы не обращаете внимания на то, что вам приказывают? Я же сказала вам: не приближаться к подозреваемому. Я имела в виду именно это, скажите мне, черт вас возьми, Филипп, чем вы думаете? Человека сбила машина, возможно, он умрет, и если вы думаете, что вам это сойдет с рук, что ничего не случилось, то хоть теперь пораскиньте мозгами.
Хейл взглянул на Линли. Тот знал, что на свете нет лучше копа и нет более приличного человека, чем Филипп Хейл. Когда ему дают приказ, он исполняет его до конца, что он и сделал сейчас, причем все это знали.
— Что-то его спугнуло, шеф. Он играл на скрипке и вдруг бросился бежать. Я не знаю почему. Клянусь Богом…
— Вы клянетесь Богом? — Ардери потрясла его за руку. Должно быть, она крепко его ухватила, потому что кончики ее пальцев порозовели, а кожа под ногтями стала красной. — Как это мило, Филипп! Не надо басен! Возьмите на себя ответственность. Я не потерплю людей, которые извиваются, как…
— Шеф! — тихо прервал ее Линли. — Довольно.
Глаза Ардери расширились. Линли видел, что она съела помаду с губ, а на щеках у нее появились два красных яростных пятна. Прежде чем она ответила, Линли быстро сказал:
— Нам нужно встретиться с его братом и сказать ему о том, что случилось.
Ардери начала говорить, и он перебил ее:
— Мы не хотим, чтобы брат узнал об этом по радио. Не хотим, чтобы некто высокопоставленный узнал об этом из средств массовой информации.
Линли имел в виду Хильера, и Изабелла должна была понять это, даже если сейчас ею управляли демоны, которых Линли умел распознать, но никогда не понимал.
Ардери отпустила руку Хейла.
— Возвращайтесь в Ярд, — приказала она и снова повернулась к Линли: — Это второй случай. Вы предупреждены.
— Понял, — сказал он.
— И вам это безразлично? — Она снова набросилась на Филиппа Хейла: — Вы идиот, Филипп? Вы меня слышали? Возвращайтесь в Ярд.
Филипп Хейл посмотрел на Линли и снова перевел взгляд на Ардери.
— Шеф, — кивнул он и пошел прочь, качая головой.
— Свяжитесь с братом, — распорядилась Ардери и начала ходить взад и вперед.
Делая необходимые звонки, Линли наблюдал за ней и прикидывал, когда она снова побежит в дамскую комнату; он не сомневался, что ей сейчас ужасно хочется выпить.
Тем не менее все сорок минут, пока адвокат Хиро Мацумото искала виолончелиста и везла его в больницу Святого Фомы, временно исполняющая обязанности суперинтенданта оставалась в приемной, и Линли невольно проникся к ней уважением, наблюдая, как она справляется с собой. Она позвонила в Ярд, поставила в известность представителей прессы и передала информацию в офис Хильера. Тот наверняка устроит Изабелле Ардери выволочку, подумал Линли. Для помощника комиссара не было ничего ненавистнее прессы. Половина Лондона могла перестрелять на улицах вторую половину, и Хильера это обеспокоило бы гораздо меньше, чем если бы на глаза ему попал таблоид с крупным заголовком на первой странице: «Очередная жестокость лондонской полиции».
Когда они наконец прибыли, Хиро Мацумото выглядел намного спокойнее своего адвоката. Та изрыгала огонь и пугала судебным преследованием, что и неудивительно. Примолкла она, только когда к ним подошел врач, осмотревший скрипача. Это был похожий на гнома человечек с большими полупрозрачными ушами. К груди его был прикреплен бедж с именем «Хогг». Он обратился прямо к Хиро Мацумото, очевидно узнав в нем родственника раненого человека.
Перелом плеча, перелом бедра — это прозвучало обнадеживающе по сравнению с тем, чего можно было ожидать. Однако мистер Хогг сообщил также о повреждении черепа и об острой субдуральной гематоме. Размер повреждения мог вызвать опасное повышение внутричерепного давления, которое, в свою очередь, способно было повредить нежные ткани мозга. Результатом этого могла быть декомпрессия, и эту опасность можно было устранить только немедленным хирургическим вмешательством. Юкио Мацумото уже готовили к операции.
— Этот человек подозревается в убийстве, — сказала врачу Изабелла Ардери. — Мы хотим поговорить с ним, прежде чем что-либо сделает его некоммуникабельным.
— Он не в состоянии… — начал врач, но его прервали брат пострадавшего и адвокат.
— Мой брат не мог убить эту женщину, — сказал Мацумото, а адвокат воскликнула:
— Вы не должны говорить ни с кем, кроме меня, мадам, довожу это до вашего сведения! И вы не подойдете к Юкио Мацумото без моего согласия…
— Не угрожайте мне! — отрезала Изабелла Ардери.
— Я намерена начать расследование этого беспрецедентного события, а когда все выясню, то устрою против вас такую тяжбу, какой вы еще не видели. Надеюсь, я ясно выразилась?
— Меня интересует только раненый, а не ваши разбирательства, — вмешался врач. — Его сейчас перевезут в операционную, и на этом я ставлю точку.
— Прошу вас, — тихо вступил Хиро Мацумото. Глаза у него были влажными. — Мой брат будет жить?
Лицо врача смягчилось.
— Это травматическая рана, мистер Мацумото. Мы сделаем все, что в наших силах.
Когда он ушел, Ардери сказала Линли:
— Нам нужно забрать его одежду для криминалистической лаборатории.
— Я протестую, — вспыхнула Зейнаб Борн.
— Он — главный подозреваемый в деле об убийстве, — так же сердито ответила Ардери. — Нам нужно составить отчет, и мы возьмем его одежду. Если вы не согласны, обращайтесь в соответствующие органы. — Она снова повернулась к Линли: — Я хочу поставить здесь кого-нибудь из наших сотрудников, чтобы он наблюдал за развитием событий. Как только подозреваемый сможет говорить, об этом тотчас узнает наш человек.
Она спросила Хиро Мацумото, где проживает его брат.
Адвокат снова хотела выразить протест, но Мацумото вмешался:
— Прошу вас, миссис Борн, не надо. Думаю, в интересах Юкио прояснить этот вопрос.
— Хиро, вы не можете…
Миссис Борн отвела его в сторонку и что-то страстно зашептала ему на ухо. Мацумото внимательно слушал. Они еще что-то сказали друг другу, после чего Зейнаб Борн направилась к выходу и по пути открыла мобильник. Линли не сомневался, что у адвоката есть связи и она разожжет костер под ногами столичной полиции.
Хиро Мацумото вернулся к ним.
— Пойдемте. Я вас туда отвезу.
Хильер позвонил Ардери, когда, объезжая запруженную Парламент-сквер, они двигались по мосту в направлении набережной Виктории. Изабелла уже поговорила с секретарем помощника комиссара и была рада представившейся ей возможности прорепетировать подачу сообщения, от которого Хильер наверняка выпадет в осадок. «Рассказывайте», — сказал он вместо приветствия. Сознавая присутствие Хиро Мацумото на заднем сиденье, Изабелла выдала помощнику комиссара как можно меньше информации.
— Сейчас он в операционной, а с нами его брат, — закончила она свой рассказ. — Мы едем к нему домой.
— Мы получили преступника?
— Вполне вероятно.
— Учитывая ситуацию, слово «вероятно» меня не устраивает. Меня больше устроит «наверняка». Мне нужно, чтобы вы сказали «да».
— Мы очень скоро узнаем.
— Мне доводилось слышать отчеты поприятнее. Как только закончите, немедленно приезжайте ко мне. У нас состоится встреча с Диконом.
Ардери понятия не имела, кто этот чертов Дикон, но не стала спрашивать об этом Хильера. Она сказала, что будет у него, как только освободится, закончила разговор и задала этот вопрос Линли.
— Он возглавляет пресс-бюро. Хильер выстраивает кавалерию.
— Как мне подготовиться?
— Никогда не знал, как это делать, — покачал головой Линли.
— Это Филипп все запорол, Томас.
— Это вы так думаете.
Он произнес эти слова как утверждение, выразив тем самым свое мнение, а возможно, и свое отношение к ней.
В напряженном молчании они доехали до Чаринг-Кросс-роуд. На пересечении этой улицы с Денмарк-стрит Хиро Мацумото велел им остановиться. Там стоял кирпичный восьмиэтажный многоквартирный дом под названием Шелдон-мэншнс. Жилые помещения занимали все здание, кроме первого этажа, отданного под разнообразные магазины. Из их дверей звучала музыка, разносившаяся по всей Денмарк-стрит, которая и сама являла пеструю смесь гитарных перезвонов, барабанных ритмов и звучания разнообразных духовых инструментов, и все это смешивалось с перекличкой газетных киосков, магазинов для туристов, кафе и книжных лавок. Дверь, ведущая в квартиры, находилась между «Кейра ньюс» и магазином дорожных сумок «Муччи багз». Изабелла заметила, что Линли замедлил шаги, обернулась и увидела, что он внимательно оглядывает здание.
— Что? — спросила она.
— Паоло ди Фацио, — ответил он.
— И что с ним?
— Это сюда привела его Джемайма Хастингс. — Линли кивнул на вход в квартиры. — Здесь они встретились впервые. Он сказал, что она привела его в квартиру над «Кейра ньюс».
— Отлично, Томас, — улыбнулась Изабелла. — Теперь мы знаем, где ее встретил Юкио.
— То, что они могли здесь встретиться, не означает, что… — возразил Хиро Мацумото.
— Конечно не означает, — мрачно произнесла Изабелла.
Она готова была сказать что угодно, лишь бы он поскорее привел их в квартиру, поскольку консьержа здесь не имелось.
К сожалению, виолончелист не знал, в какой квартире живет его брат. Они нажали на несколько звонков, постучали в несколько дверей, задали несколько вопросов, и им подсказали обратиться в «Кейра ньюс». Служебное удостоверение Изабеллы помогло получить мастер-ключ от всех квартир в Шелдон-мэншнс. Ключ этот был у владельца магазина, который кроме своих основных обязанностей получал посылки, а в случае аварии или какой-нибудь критической ситуации в доме вызывал соответствующие службы.
Изабелла сказала, что у них сейчас как раз такая ситуация. Он передал ей ключ, и они готовы были двинуться вперед, но Линли задержался и спросил владельца магазина о Джемайме Хастингс. Знал ли он ее? Запомнил ли девушку с необычными глазами — один зеленый, а другой карий?
Да, эти глаза он вспомнил. Девушка действительно жила в Шелдон-мэншнс, в квартирке, похожей на ту, которая им нужна.
Этот факт подтвердил еще одну связь между Юкио Мацумото и Джемаймой Хастингс, и Изабелле это очень понравилось. Одно дело — соединить их на рынке Ковент-Гарден, а другое — в доме, где проживали оба. Пока что все совпадало.
Квартира Юкио находилась на шестом этаже здания, там, где начиналась мансардная крыша. В это пространство постарались втиснуть как можно больше квартир, расположенных по обе стороны узкого коридора, который не проветривался, наверное, со времен войны в Персидском заливе.
В однокомнатной квартире Юкио было невероятно жарко, и все стены от пола до потолка оказались покрыты нарисованными маркером фигурами. Они были повсюду, их тут были десятки. При внимательном рассмотрении стало понятно, что это изображения ангелов.
— Господи, что это? — пробормотала Изабелла.
Линли вынул очки и стал разглядывать изображения.
Изабелла услышала, как позади нее прерывисто вздохнул Хиро Мацумото. Она оглянулась. У японца было очень печальное лицо.
— Что такое? — спросила она.
Виолончелист переводил взгляд с одного рисунка на другой.
— Он думает, что они с ним говорят. Небесное воинство.
— Как?
— Ангелы всех видов, — пояснил Линли.
— Их что, больше одного вида?
— Они подразделяются на девять чинов.
Изабелла сердито подумала, что Линли, без сомнения, может перечислить их все. Что до нее, то она не желала знать эти, как их там, небесные чины — зачем они ей? Единственное, что ей надо выяснить, так это какое отношение они имеют к смерти Джемаймы Хастингс. Она предпочла промолчать.
— Они за него борются, — пояснил Хиро. — Так ему кажется. Он слышит их и иногда думает, что видит. Он видит ангелов в человеческом обличье. В искусстве и в книгах они, конечно, изображаются в виде людей, поэтому он считает, что они рядом с ним. Он думает, что они ждут его и хотят, чтобы он изложил свои намерения. В этом суть его болезни. Тем не менее это доказывает, что вреда он никому не причинил.
Изабелла смотрела на рисунки, а Линли медленно шел вдоль стены, вглядываясь в изображения. Ангелы спускались в водоемы, в которых лежали скорчившиеся люди с протянутыми в мольбе руками. Ангелы гнали демонов на строительство стоящего вдалеке храма. Ангелы трубили в трубы, держали книги, были и ангелы с оружием. Одно существо с огромными распущенными крыльями вело за собой армию, а другой ангел разрушал библейского вида город. Одна часть стены была отдана борьбе двух ангелов: один ангел был вооружен, а второй прикрывал распущенными крыльями съежившихся от страха людей.
— Юкио думает, что он должен сделать выбор, — сказал Хиро Мацумото.
— Какой выбор? — спросила Изабелла.
Линли тем временем подошел к узкой односпальной кровати. На прикроватной тумбе стояла лампа, тонкий стакан с водой и лежала книга. Линли взял книгу, открыл ее. Оттуда выпала открытка. Линли нагнулся и поднял ее с пола.
— Между ангелом-хранителем и ангелом-воином, — ответил Изабелле Мацумото. — Защитить или…
Он замолчал, и Изабелла продолжила его мысль:
— Наказать. Что ж, похоже, он сделал выбор.
— Послушайте, он не…
— Шеф… — позвал ее Линли, глядя на открытку.
Изабелла подошла к нему. Оказалось, что это еще одна открытка из Национальной портретной галереи с фотографией Джемаймы Хастингс. На ней тоже была надпись «Вы видели эту женщину?», однако изображение спящего льва было стерто, а вместо него был нарисован ангел, похожий на тех, что на стене. Ангел распростер крылья и создал из них подобие щита, но оружия в его руках не было.
— Думаю, он ее защищает, а не наказывает, — заметил Линли.
Изабелла хотела возразить, но в этот миг брат Юкио неожиданно вскрикнул. Он стоял у раковины и смотрел на какой-то предмет, лежащий на ее краю.
— Отойдите! — резко сказала она и пошла посмотреть, что его так напугало.
То, что там лежало, было испачкано кровью. Крови было так много, что, кроме формы предмета, разглядеть что-либо представлялось невозможным.
— А! — воскликнула Изабелла. — Да, конечно. Не трогайте это, мистер Мацумото.
Поскольку в этот час дня Линли не удалось припарковаться в Челси, ему пришлось долго идти пешком с Карлайл-сквер. Он миновал Кингс-роуд и направился к реке по Оулд-Черч-стрит. По пути Линли обдумывал разные способы, как в ближайшие несколько дней избежать встречи с Хильером. На случай, если такая встреча все-таки состоится, он прикидывал варианты, каким образом можно приукрасить «подвиги» Изабеллы Ардери в беседе с помощником комиссара.
Линли хотел предоставить ей свободу действий. Работа суперинтенданта была для нее новой, и Ардери должна была доказать, что готова к ней. Но еще он хотел, чтобы арестовали настоящего преступника, а он не был уверен, что Юкио Мацумото виновен в совершении убийства. В чем-то он виноват, можно не сомневаться. Но убийство… Линли в это не верил.
— Вы так решили из-за брата, — сказала ему Изабелла по возвращении в Ярд. — Вы его почитаете и потому верите всему, что он говорит, а вот я не верю.
В оперативном штабе было на редкость тихо. Офицеры узнали о происшествии с Юкио Мацумото, и в этом была одна из причин такой сдержанности. Другой причиной была выволочка, которую Изабелла устроила Филиппу Хейлу в больнице Святого Фомы. Слухи распространились быстро. Даже если бы Филипп ничего не сказал остальным, они все равно бы узнали — просто по его настроению.
Дополнительной информации из больницы относительно состояния Юкио Мацумото к концу рабочего дня не поступило, и все решили, что отсутствие новостей — уже хорошая новость. Окровавленный предмет из раковины скрипача был отправлен в криминалистическую лабораторию для обследования. Проверку прошли и другие предметы. Инструменты Марлона Кея, которыми он наносил резьбу на деревья, оказались чистыми; инструменты скульпторов из студии возле Клапам-джанкшн также не вызвали подозрений. Коллеги на катке подтвердили, что в день убийства Фрейзер Чаплин был на работе, то же самое сказали сотрудники отеля «Дюк» и Белла Макхаггис. Местонахождение Беллы засвидетельствовали соседи и студия йоги. Неясно было, действительно ли в тот день и час Эббот Лангер выгуливал свою собаку. В присутствии Паоло ди Фацио на Юбилейном рынке тоже можно было усомниться, поскольку вряд ли кто-то обращал на него особое внимание. Но скорее всего, он там был, и суперинтендант Ардери хотела в это верить. Она очень надеялась, что после того, как лаборатория проведет анализ окровавленного предмета, обвинение будет выдвинуто против Юкио Мацумото.
Линли сомневался в этом, однако ничего не говорил. По окончании собрания он подошел к стендам с фотографиями и несколько минут пристально их рассматривал. Особое внимание он обратил на одну из фотографий, а уходя с Виктория-стрит, прихватил с собой копию этого снимка. Потому-то он и отправился в Челси, вместо того чтобы ехать к себе домой.
Сент-Джеймса он не застал. Зато дома была Дебора, и она повела Линли в столовую. Стол был накрыт для чая, но не для того, чтобы его пить. Дебора созналась Линли, что пока не знает, стоит ли ей заняться фотографированием еды. Когда ей сделали такое предложение, она сначала подумала, что это оскорбление по отношению к высокому искусству, о котором она мечтала.
— Но поскольку высокое искусство больших денег не приносит, то мне не хочется, чтобы бедный Саймон поддерживал капризы своей амбициозной жены. Вот я и подумала, что, пока во мне не обнаружат новую Анни Лейбовиц,[56] фотографирование еды — это то, что нужно.
Успех в этой области, сказала ему Дебора, кроется в постановке света, в реквизите, красках и формах. Кроме того, следует поместить в кадр побольше предметов, чтобы зритель почувствовал себя участником сцены и чтобы, глядя на еду, он ощущал атмосферу снимка.
— Сейчас у меня полный разброд и шатания, — призналась Дебора. — Мы с тобой могли бы все это съесть, когда я закончу, хотя не рекомендую, потому что булочки я испекла сама.
Она создала настоящую сцену, как в эксклюзивном ресторане: тут тебе и серебряный поднос с сэндвичами, и ваза со взбитыми сливками. Стояло даже ведерко со льдом, а в нем бутылка шампанского. Дебора сказала, что фотограф должен позаботиться обо всем, вплоть до капель воды на землянике. Линли чувствовал, что своей оживленной болтовней Дебора старается вернуть их отношения к прежнему состоянию.
— У меня все нормально, Деб. Мне пока трудно, как и следовало ожидать, но я ищу свой путь.
Дебора отвела глаза. Розовый бутон в вазе потребовал ее вмешательства, и она поправила его, а уж потом ответила:
— Нам ее очень недостает. Особенно Саймону. Он не хочет говорить об этом, наверное, думает, что сделает этим еще хуже. Хуже для меня и для него. Он, конечно, ошибается. Но все так запутано.
— Мы всегда были тесно связаны, все четверо, да?
Дебора подняла на него глаза, но не ответила.
— Все разрешится само собой, — сказал Линли.
Он хотел сказать ей, что любовь — странная вещь: она соединяет противоположности, умирает и возрождается. Но он знал, что Дебора это уже понимает, она живет этим, как и он. Вместо этого он спросил:
— Саймона нет дома? Я хочу показать ему кое-что.
— Он уже едет домой. Был на собрании в Грейз-инн.[57] А что у тебя для него?
— Фотография, — сказал он и, произнеся это слово, понял, что должны быть и другие фотографии, которые могут прийти ему на помощь. — Деб, у тебя есть фотографии с открытия выставки в Портретной галерее?
— Ты имеешь в виду мои собственные снимки? Я туда камеру не брала.
Линли объяснил, что имеет в виду публичные фотографии. Возможно, в тот вечер в Национальной портретной галерее кто-то делал снимки для использования в брошюре, в журнале или в газете.
— А! — воскликнула Дебора. — Ты говоришь о снимках знаменитостей и будущих знаменитостей? Красивых людей с бокалами шампанского, демонстрирующих автозагар и работу дантистов? Я бы не сказала, Томми, что в тот день их много фотографировали. Хотя несколько снимков было сделано. Пойдем со мной.
Дебора отвела его в кабинет Саймона, находившийся в фасадной части дома. Из груды журналов, лежащих на старом диване «кентербери» рядом с письменным столом Саймона, она вытащила журнал «Hello!» и, скорчив гримасу, сказала:
— В тот день в городе было мало гламурных событий.
Журнал «Hello!» в свойственной ему манере представил тех, кого можно было назвать красивыми людьми. Эти люди любезно попозировали, и их фотографии были помещены на развороте.
На открытии фотовыставки собралось довольно много народу. Линли узнал несколько сильных мира сего из лондонского общества, а также тех, кто жаждал попасть в эти ряды. Среди фотографий были и непостановочные снимки. Линли увидел Дебору и Саймона, беседующих с Джемаймой Хастингс и мрачным мужчиной опасного вида. Он подумал, что парень как-то связан с погибшей девушкой, и удивился, когда узнал, что это Мэтт Джонс, новый партнер Сидни Сент-Джеймс, младшей сестры Саймона.
— Сидни от него без ума, — сказала Дебора. — Саймон считает, что она и в самом деле с ума сошла. Он какой-то загадочный. Я имею в виду Мэтта, конечно же, а не Саймона. Пропадает на несколько недель и говорит, что работает на правительство. Сидни думает, что он шпион, а Саймон считает, что он — киллер.
— А ты что думаешь?
— Я от него и десяти слов не слышала. Честно говоря, он заставляет меня нервничать.
Линли нашел и фотографию Сидни: высокая, гибкая, с бокалом в руке и гордо вскинутой головой, она разговаривала со смуглым мужчиной, опрокидывающим в рот шампанское. Сидни явно позировала, ничего удивительного, она ведь профессиональная модель. Несмотря на толпу, она знала, что камера направлена на нее.
Были и другие снимки, постановочные и живые. Их надо было изучить повнимательнее. У редакции наверняка остался десяток-другой фотографий, которые не уместились на страницах журнала, и Линли подумал, что они могут представлять интерес и их нужно отследить. Он спросил Дебору, можно ли взять журнал. Ну разумеется, сказала она. Неужели он думает, что среди этих людей затесался убийца Джемаймы?
Линли ответил, что все возможно, поэтому необходимо провести расследование.
Приехал Сент-Джеймс. Отворилась входная дверь, и они услышали его неровные шаги. Дебора крикнула с порога кабинета:
— У нас Томми, Саймон. Он хочет тебя видеть.
Сент-Джеймс вошел в кабинет, и настал неловкий момент: старый друг Линли оценивал его состояние. А Линли думал, наступит ли такое время, когда подобные неловкие моменты останутся в прошлом.
— Томми, я хочу выпить виски. Ты как?
Линли не хотел, но не стал отказываться.
— Тогда «Лагавулин»?
— Это ты для меня так разошелся?
Сент-Джеймс улыбнулся. Он подошел к стоящей под окном тележке с напитками и налил в два бокала виски, а в третий бокал — херес для Деборы. Разнес всем напитки и обратился к Линли:
— Ты что-то принес мне?
— Ты меня слишком хорошо знаешь.
Линли протянул ему копию фотографии, висевшей в оперативном штабе Скотленд-Ярда, и поведал о Юкио Мацумото, о погоне по улицам, о несчастном случае на Шафтсбери-авеню. Затем он рассказал об орудии, найденном в комнате скрипача, и закончил заявлением Ардери о том, что они нашли убийцу.
— Вполне вероятно, — согласился Сент-Джеймс. — Но ты, кажется, не согласен?
— Мне неясен мотив.
— Маниакальная любовь? Такое случается нередко.
— Если речь идет о мании, то у него это больше связано с ангелами. Он расписал ими все стены своей комнаты.
— В самом деле? Любопытно. — Сент-Джеймс всмотрелся в фотографию.
К нему подошла Дебора.
— Что это, Томми?
— Это было найдено в кармане Джемаймы. Криминалисты говорят, что это сердолик, но больше мы ничего не знаем. Я надеялся, что у тебя появится на этот счет какая-то мысль. Или…
— Или что я знаю человека, который сможет это распознать? Дай-ка посмотрю поближе. — Сент-Джеймс отнес фотографию на стол и стал разглядывать ее через увеличительное стекло. — Он довольно изношен. Судя по размеру, это камень из мужского перстня или женская подвеска. А может, брошь.
— Во всяком случае, камень имеет отношение к ювелирному делу, — согласился Линли. — А что ты думаешь о резьбе?
Сент-Джеймс наклонился над фотографией.
— Это язычество, — сказал он, подумав. — Ясно как день.
— Вот и я так подумал. На кельтскую работу не похоже.
— Нет-нет, точно не кельтская.
— Откуда ты знаешь? — спросила Дебора.
Сент-Джеймс подал ей лупу.
— Купидон, — сказал он. — Одна из изображенных здесь резных фигур. Купидон преклонил колено перед другой фигурой. И это… Минерва, Томми?
— Или Венера.
— А как же доспехи?
— Что-то принадлежащее Марсу?
Дебора посмотрела на мужа.
— Значит, этой вещице… сколько лет, Саймон? Тысяча?
— Немного больше. Это третий или четвертый век.
— Но как она оказалась у Джемаймы? — спросила Дебора у Линли.
— В том-то и вопрос.
— Может, поэтому ее и убили? — спросила Дебора. — За камешек с резьбой? Должно быть, он представляет большую ценность.
— Он ценный, — подтвердил Линли. — Но если убийца хотел его заполучить, то вряд ли оставил бы его на теле.
— Может, не знал, что он у нее есть, — предположила Дебора.
— Или ему помешали, прежде чем он успел ее обыскать, — добавил Сент-Джеймс.
— Что до этого…
Линли рассказал им об орудии убийства или, по крайней мере, о предмете, который они приняли за такое орудие.
— И что это? — поинтересовался Сент-Джеймс.
— Мы не вполне уверены, — сказал Линли. — Пока для нас это просто предмет определенной формы.
— Какой он?
— Очень острый с одного конца, длиной девять дюймов, с изогнутой ручкой.
— А для чего он предназначен?
— Понятия не имею.
Как только на строительную площадку Доукинс прибыли полицейские автомобили, машины криминалистов, «скорая помощь» и десятки полицейских, а через несколько минут и журналисты, жителям района стало известно, что там обнаружено тело. Хотя местная полиция прилагала усилия к нераспространению информации, природу преступления скрыть было невозможно. Подробности, связанные с первым осмотром тела Джона Дрессера и местом, где оно было обнаружено, стали известны всем в течение четырех часов. Узнали также и об аресте трех мальчиков (их имена по понятным причинам не назывались), которые якобы «помогали полиции в расследовании»; эти слова, разумеется, служили эвфемизмом для «подозреваемых в преступлении».
На горчичный анорак Майкла Спарго обратили внимание не только люди, побывавшие в тот день в «Барьерах» и узнавшие и анорак, и самого его обладателя, запечатленного на пленке камер видеонаблюдения, не только свидетели, пришедшие в полицию и рассказавшие о нем, но и соседи. Очень скоро к дверям дома Майкла сбежалась разгневанная толпа. Через тридцать шесть часов все семейство снялось с места и переехало из Гэллоуза в другой район города (а после суда, под новой фамилией, и в другую часть страны). Когда полиция пришла за Регги Арнольдом и Йеном Баркером, все повторилось: их семьи поменяли место проживания. В последующие годы с журналистами беседовала только Трисия Баркер, наотрез отказавшаяся менять свое имя. Кто-то высказал предположение, что ее сотрудничество связано с желанием принять участие в телевизионном реалити-шоу.
Следует сказать, что длительные допросы мальчиков в течение последующих дней многое открывают в психопатологии детей и неблагополучии их семей. На первый взгляд кажется, что Регги Арнольд воспитывался в более или менее нормальной семье, потому что при каждом допросе присутствовали Руди и Лора Арнольд вместе со следователем и социальным работником. Но из трех мальчиков, по словам учителей, Регги демонстрировал наиболее очевидные симптомы психического расстройства — истерики и нанесение себе увечий. Эти явления продолжались и во время допросов, пока Регги не обнаружил, что то, что помогало ему избежать наказания в школе, больше не срабатывает.
На первом этапе допросов он пытается подольститься к следователю, что явствует из записей на магнитофон. Потом он начинает хныкать. Отец говорит ему, чтобы он сел прямо и был «человеком, а не мышью», а мать рыдает: «Что ты со всеми нами делаешь, Регги?» Родители беспокоятся прежде всего о самих себе, потому что преступление Регги сказывается на них. Они как будто забывают не только о природе преступления, по поводу которого допрашивают их сына, не только о состоянии ума ребенка, но и о том, что ему грозит уголовная ответственность. В какой-то момент Лора говорит сыну, что она не может «сидеть здесь весь день, пока ты, Рег, хнычешь», потому что она должна подумать о его брате и сестре, «это ты понимаешь? Кто приглядит за ними, пока я здесь с тобой? Пока здесь с тобой твой отец?». Еще большую тревогу вызывает то, что ни один из родителей не замечает, что, когда Регги задают вопросы о стройплощадке Доукинс и обнаруженном там теле Джона Дрессера, мальчик начинает вести себя неадекватно. Допросы прерываются по просьбе социального работника. Становится ясно, что на стройплощадке произошло нечто ужасное, но родители не обращают на это внимания и продолжают делать сыну замечания о его поведении. В этом мы видим квинтэссенцию нарциссизма родителей, а в Регги — результат того, к чему приводит такое поведение взрослых.
Йен Баркер оценивает ситуацию примерно так же, как и Регги, хотя и не срывается. Только после разговоров с детским психиатром, во время которых Йен по просьбе специалиста делает ряд рисунков, становится очевидным его участие в преступлении. Во время допросов он придерживается одной линии — «ничего о ребенке», даже когда ему показывают записи с камер видеонаблюдения и зачитывают свидетельские показания людей, видевших его в компании с двумя другими мальчиками и Джоном Дрессером. На протяжении всех допросов его бабушка плачет. Это слышно на магнитофонной пленке. Социальный работник тихо ее уговаривает: «Прошу вас, миссис Баркер», однако она не успокаивается. Единственное, что мы от нее слышим: «Я чувствую себя обязанной», тем не менее ничто не свидетельствует о том, что в ее обязанности входит общение с внуком. Насколько можно понять, бабушка винит себя в том, что сдала Йена неадекватной и подчас жестокой матери, но, похоже, она не связывает ни свое отстранение, ни эмоциональное и физическое насилие над внуком с тем, что впоследствии случилось с Джоном Дрессером. Йен, со своей стороны, ни разу не попросил, чтобы на допросы пришла мать.
Видимо, он заранее знает, что поддержку получит только от социального работника, которого до совершения преступления ни разу не видел.
Касательно Майкла Спарго мы уже знаем, что Сью Спарго отказалась от него почти сразу, во время первой его встречи с полицией. Это согласуется со всей его жизнью: уход из семьи отца, должно быть, оказал сильное влияние на всех мальчиков Спарго, а пьянство матери и другие ее неадекватные поступки лишь усиливали у Майкла чувство заброшенности. Сью Спарго оказалась неспособна прекратить постоянные стычки между своими девятью сыновьями. Судя по всему, Майкл и не ожидал, что мать сможет ему теперь чем-то помочь.
После ареста всех трех мальчиков постоянно допрашивали, иногда количество допросов доходило до семи в день. Как и следовало ожидать, принимая во внимание чудовищность преступления, каждый из них сваливал вину на других. Некоторые обстоятельства мальчики вообще не хотели обсуждать, особенно то, что имело отношение к щетке для волос, украденной ими из магазина «Все за фунт», однако стоит заметить, что Майкл Спарго и Регги Арнольд понимали весь ужас того, что совершили. Первоначальные заявления о своей невиновности, многочисленные заверения, что они ничего с этим ребенком не делали, возрастающее волнение в те моменты, когда следователи затрагивали определенные темы (в случае с Регги Арнольдом мальчик истерически просил родителей, чтобы те его не ненавидели), — все это говорит нам о том, что эти двое полностью осознали, что по отношению к Джону Дрессеру они переступили законы человечности. В то же время Йен Баркер до самого конца остался спокоен и непреклонен, как будто жизнь выкачала из него не только совесть, но и какое-либо сочувствие к другому человеческому существу.
«Ты понимаешь, что такое данные судебной экспертизы, парень?» — эти слова приоткрыли дверь к признанию, ибо полицейские хотели от мальчиков именно признания. Полиция добивается этого от всех преступников. После ареста школьная форма мальчиков, их обувь и другая верхняя одежда были взяты для обследования, и то, что позднее было обнаружено на этих вещах, не только подтверждает, что мальчики были на стройплощадке Доукинс, но и доказывает, что Джон Дрессер находился с ними в последние ужасные минуты своей жизни. Ботинки всех трех мальчиков были забрызганы кровью малыша; нитки от их одежды прицепились не только к комбинезону Джона, но и к его волосам и телу. Отпечатки их пальцев остались на ручке щетки для волос, на медной трубе, лежавшей на стройплощадке, на двери туалета, на сиденье унитаза и на белых ботиночках Джона Дрессера. Дело против мальчиков было закрыто прежде, чем его открыли, но на ранней стадии полиция, конечно же, не знала этого, пока не сказали своего слова криминалисты.
Полиция заявила, а социальные работники согласились с тем, что признание мальчиков решит несколько задач: оно приведет в действие недавно принятый закон «О неуважении к суду»,[58] положит конец растущей истерической реакции прессы к этому делу и не допустит доведения до народа подробностей, которые предвзято настроят население к суду. Признание также позволит полиции сосредоточить внимание на выстраивании обвинений против мальчиков и представить дело в Королевскую прокуратуру; признание даст психологам необходимый материал для изучения мальчиков. Полиция не рассматривала признание как шаг к исправлению малолетних преступников. То, что во всех семьях присутствует «нечто очень нездоровое» (это слова суперинтенданта Марка Бернстайна из интервью, данного им через два года после суда), было очевидно каждому, но полиция не считала своим долгом исправлять психологический и эмоциональный вред, который домашние нанесли Майклу Спарго, Йену Баркеру и Регги Арнольду. За это полицию, конечно, не следует винить, хотя страшное преступление свидетельствует о глубокой психопатологии, присущей каждому из этих ребят. Задачей полиции было довести до суда преступников, убивших Джона Дрессера, и принести тем самым некоторое удовлетворение несчастным родителям малыша.
Как и следовало предполагать, мальчики начали обвинять друг друга, как только им сообщили, что в туалете стройплощадки обнаружено тело Джона Дрессера. Все, начиная от следов обуви и до экскрементов, было обследовано криминологами, и все неопровержимо указывало на похитителей Джона. «Это Йен придумал умыкнуть ребенка! — выкрикивает Регги Арнольд, обращаясь не к следователю, а к своей матери. — Мама, я никогда, никогда не забрал бы этого малыша». Майкл Спарго обвиняет в похищении Регги, а Йен Баркер вообще молчит, пока ему не говорят о том, что на него показал Регги. Услышав об этом, он произносит: «Я хотел того котенка, и только». Все мальчики начинают с утверждений, что они не хотели обидеть ребенка, и Майкл первым признается, что они «вывели его из „Барьеров“ погулять, просто потому, что не знали, чей он».
Всех трех мальчиков призывают сказать правду. «Правда лучше, чем ложь, сынок», — повторяет Майклу Спарго следователь. «У тебя есть что сказать. Прошу тебя, милый, у тебя есть что рассказать», — уговаривает бабушка Йена Баркера. Родители советуют Регги: «Выложи все сейчас. Представь себе, что ты съел что-то не то и тебе надо избавиться от отравы». Но вся правда настолько ужасна, что мальчики боятся ее открыть, и их реакция на упомянутые увещевания иллюстрирует разную степень их самозащиты.
Когда этот человек снова подъехал к участку, Гордон поил пони. Еще десять минут, и он уехал бы на целый день — крыть крышу на пабе «Королевский дуб». А так он оказался в ловушке. Гордон стоял в загоне со шлангом в руке, а Джина смотрела на него из-за забора. В этот раз она не захотела войти внутрь: сказала, что пони капризничают и она их боится.
Из-за шума воды, льющейся в поилку, Гордон не услышал, как автомобиль выехал на подъездную дорожку. Увидев машину, Джина неуверенно окликнула Гордона, и в тот же миг его внимание привлек звук хлопнувшей двери.
Очки незнакомца поймали на себе солнечный свет, словно крылья невесть как оказавшихся здесь летучих мышей.
Человек подошел к забору, и по движению его губ Гордон понял: что бы ни произошло в следующий момент, ему это не понравится.
Человек заговорил с Джиной. Вопреки смыслу произнесенных слов, в его голосе не прозвучало ни малейшего расположения:
— Чудный день, дорогуша. Снова жарче, чем следует, но разве кто-нибудь станет жаловаться? Хорошая погода нас редко балует. Что скажете?
Джина быстро взглянула на Гордона и неохотно ответила:
— А вот мне бы сейчас, если честно, прохладного ветерка.
— В самом деле? А разве Гордон не машет над вами веером, когда вы оба вспотеете?
Он обнажил зубы в фальшивой улыбке, да и все в нем было таким же фальшивым.
— Чего вы хотите?
Гордон перекинул шланг на другую сторону. Вода продолжала течь. Испуганные неожиданным движением пони бросились врассыпную. Гордон подумал, что Джина войдет в загон, поскольку пони удалились на безопасное расстояние, но она этого не сделала и осталась возле забора, взявшись руками за один из новых столбов. Не в первый раз Гордон выругал и этот столб, и всех его сородичей. Лучше бы все сгнило, подумал он.
— Ты что-то не слишком дружелюбен, — ответил мужчина. — Я хочу поговорить. Сделаем это здесь или отъедем?
— Мне надо на работу.
— Много времени я у тебя не отниму.
Он чуть поправил брюки, подтянул, чтобы яйца заняли более удобное положение. Это движение, в зависимости от обстоятельств, имело сотню разных значений. Гордон отвел глаза.
— Что такое, милый?
— Мне надо на работу.
— Это я знаю. Так что, проедемся? — Он обернулся к Джине: — Я его недалеко увезу. Не успеете соскучиться.
Джина переводила взгляд с Гордона на мужчину. Гордон видел, что она испугана, его охватил бессильный гнев. Надо убрать этого ублюдка с участка.
Гордон подошел к колонке и отключил воду.
— Поехали, — сказал он и, проходя мимо, шепнул Джине: — Все в порядке. Я скоро.
— Но почему ты должен…
— Я вернусь.
Гордон сел в машину. Позади себя он услышал смешок и замечание:
— Какой милый мальчик.
Машина задним ходом выехала с дорожки в переулок и двинулась в сторону Суэя.
— Ну ты, очаровательный кусок дерьма, она не станет смотреть на тебя как на божий дар своей щелке, если узнает правду.
Гордон молчал, хотя внутренности у него завязались узлом. В конце переулка они свернули налево и поехали дальше. Сначала Гордон думал, что они едут в деревню, но они миновали отель, перебрались через железнодорожные пути и двинулись на северо-запад, мимо дачных домиков. Показалось кладбище с аккуратными рядами могил. С четырех сторон его окружали заросли ольхи, бука и берез. Гордон подумал, что, вероятно, здесь Джемайму и похоронят. Старинные кладбища поблизости отсюда были уже заполнены, и Гордон сомневался, что у Хастингсов есть семейный склеп, потому что Джемайма ни разу не говорила ему об этом, к тому же он знал, что ее родителей кремировали. Она никогда не говорила о смерти, сказала лишь о родителях, и он был ей за это благодарен, хотя до настоящего момента и не сознавал этого.
Однако они проехали и мимо кладбища. Гордон хотел было спросить, куда, черт возьми, его везут, когда автомобиль повернул налево, на автостоянку. И тогда он понял. Это был лесной участок Сет-Торнс-Инкложер, такой же, как и многие другие в заповеднике, отгороженный от диких животных Нью-Фореста. Этим деревьям и кустам давали подрасти, защищая их от повреждений.
Повсюду вились тропинки, но поблизости стоял только один автомобиль, и в нем никого не было. Получалось, что это лесное пространство в их распоряжении, как это и требовалось его спутнику.
— Пойдем, дорогой, — сказал мужчина. — Прогуляемся немножко.
Гордон знал, что нет смысла тянуть время. Все будет так, как будет. Бывали ситуации, которые он контролировал хотя бы отчасти. Но эта к ним явно не относилась.
Он вышел из машины, вдохнул свежий и чистый утренний воздух. Впереди были ворота, Гордон открыл их и, пройдя на лесной участок, стал ждать распоряжений, которые должны были вскоре последовать. Дорожки отсюда шли в трех направлениях: либо углублялись в лес, либо следовали параллельно границам участка. Гордону неважно было, по какой дорожке идти, потому что результат от этого не менялся.
Земля показывала, в какую сторону им идти. Следы животных и людей, довольно свежие на вид, уводили в лесные заросли, и поэтому им надо было выбрать другую тропу, ту, что шла в юго-восточном направлении, вдоль границы выгороженного участка, затем спускалась в низину и снова поднималась, бежала под каштанами и пробивалась сквозь густые заросли падуба. На открытых местах лесники заповедника складывали ветви, срезанные либо сорванные с деревьев ветром. Папоротник здесь был густым, он роскошно разросся под проникающими сквозь заросли солнечными лучами, но уже сейчас начал буреть по краям. К концу лета — началу осени он станет похож на коричневое кружево, особенно там, куда солнце обрушит всю свою мощь.
Они продирались сквозь заросли. Гордон ждал того, что должно произойти. В лесу не было никого, хотя на расстоянии слышался лай собаки. Птицы тоже не молчали: резко вскрикивали хищники, иногда из зарослей раздавалась короткая песня зяблика. В этом месте кипела дикая жизнь, белки питались сброшенными на землю каштанами, в кустарнике мелькало что-то рыжее — верное доказательство того, что здесь жили лисы.
Повсюду были тени, воздух источал ароматы. Гордон почти забыл о том, что за ним идет человек, желающий ему зла.
— Ну что ж, далеко ушли, — сказал его спутник. Он остановился позади Гордона и положил руку ему на плечо. — Позволь, я расскажу тебе что-то, мой милый.
Они стояли близко друг к другу. Гордон чувствовал горячее нетерпеливое дыхание у себя на шее. Тропа, на которой они стояли, в этом месте расширилась и стала похожа на полянку. Дальше виднелся какой-то перекресток, а за ним ворота. Там лес заканчивался, и Гордон видел обширную поляну. На большом расстоянии от дороги спокойно паслись пони.
— Ну а теперь, мой сладкий, повернись ко мне лицом. Вот так. Прекрасно, милый.
Обернувшись, Гордон увидел больше, чем ему того хотелось: крупные поры, угри, клочки щетины, не замеченные во время утреннего бритья, — и ощутил запах пота, вызванного ожиданием. Интересно, что испытываешь, когда чувствуешь такую власть над другим человеком? Впрочем, Гордон знал, что об этом лучше не спрашивать. Ему же хуже будет, это он давно усвоил, лучше потерпеть и поскорее закончить.
— Итак, нас обнаружили.
— О чем вы?
— О, думаю, ты знаешь. Копы нанесли тебе визит. Они у тебя на хвосте. Что ты об этом думаешь?
— Копы узнают только то, что скажете им вы, — ответил Гордон.
— Ты так думаешь? Гм. Да. Они побывали в колледже Уинчестера, мой милый. Куда, как ты думаешь, они пойдут, когда узнают, что это фальшивка? Кто-то где-то узнает и об этом.
— До сих пор никто не узнал. И я не думаю, что это имеет значение. Мне вообще не нужны были эти чертовы письма.
— Ты так думаешь?
Человек придвинулся к нему еще на шаг. Они стояли теперь грудь к груди. Гордону хотелось отодвинуться, он ощущал себя в ловушке. Однако он знал, как будет истолковано его движение. Этот человек хотел его устрашить.
— Я выучился ремеслу. Работал. У меня теперь свой бизнес. Чего еще вам надо?
— Мне? — прозвучало с невинным удивлением. — Чего мне надо? Милый мальчик, речь идет не обо мне.
Гордон не ответил и проглотил горькую слюну. Где-то взволнованно залаяла собака. Послышался голос ее хозяина.
Человек положил руку на затылок Гордона, большим и указательным пальцами нажал за ушами, и Гордон ощутил резкую боль, но не стал реагировать — не моргнул, не простонал. Снова сглотнул, почувствовал вкус желчи.
— Но мы оба знаем, кто чего хочет. И мы оба знаем, что это такое. Ты ведь знаешь, что я должен сделать?
Гордон не ответил. Человек нажал ему за ушами еще сильнее.
— Ну так что, мой милый? Ответь мне. Знаешь, что я должен сделать?
— Догадываюсь, — ответил Гордон.
— Несколько слов от меня. Пять-шесть слов. Ты ведь этого не хочешь?
Он слегка качнул голову Гордона, словно бы лаская, а на деле еще больнее нажимая ему за ушами. У Гордона заболело горло, закружилась голова.
— Вы обязались, — сказал он.
— Что-что? — прошептал человек после паузы.
— Обязались. Сами знаете. Эта ваша игра…
— Я тебе покажу сейчас игру…
Улыбка, обнажившая зубы, была похожа на оскал хищника. Правда, назвать этого человека хищником значило бы оскорбить животных.
— На колени, — приказал человек сквозь зубы. — На колени.
Он сопроводил это приказание резким нажатием руки. Оставалось только подчиниться.
Гордон был всего в нескольких дюймах от паха мужчины. Волосатые пальцы ловко взялись за молнию брюк. Молния легко разошлась, словно в ожидании этого момента ее заранее смазали маслом. Рука скользнула внутрь.
Это истязание закончила собака. На дорожку выскочил ирландский сеттер и залаял. Кто-то его окликнул:
— Джексон! Сюда, мой мальчик. Сюда.
Гордон быстро вскочил. Сеттер подбежал к нему и стал его обнюхивать.
— Джексон! Джексон! Где ты? Ко мне!
— Он здесь, — крикнул Гордон. — Он здесь.
Его спутник улыбнулся, на этот раз не обнажив зубы. Выражение его лица говорило о том, что все только отложено на время.
— Одно слово от меня, и ты знаешь, кто появится, — прошептал он. — Одно слово от меня, и — пуф! — все закончено. Заруби это у себя на носу, понял?
— Гореть вам в аду, — сказал Гордон.
— Но не без тебя, мой милый. В этом-то вся прелесть.
Мередит Пауэлл без труда нашла нужный офис. Он находился на Крайстчерч-роуд возле пожарной каланчи, и во время обеденного перерыва она дошла туда со своей работы пешком.
Она не знала, чего ожидать от частного детектива. Таких специалистов она видела только по телевизору, и чаще всего их изображали чудаковатыми. Чудаковатость ей была не нужна; главное — результат. Денег у Мередит было немного, но она знала, что их стоит потратить.
Телефонный звонок на мобильник Джины в квартире над чайной убедил Мередит в том, что сейчас у Джины мобильника нет. Наверное, она попросту позабыла взять его с собой, когда пустилась в тот день в дорогу, но если Джина решила остаться у Гордона более или менее надолго, то почему она не вернулась за мобильником, почему не спохватилась, когда обнаружила, что его у нее нет? На это был только один ответ: Джина не вернулась за мобильником, потому что не хотела, чтобы он звонил, вибрировал, посылал эсэмэски, когда Гордон рядом. Все это снова делало Джину подозрительной. Потому-то Мередит и направилась в розыскное агентство Догерти.
К ее удивлению, Догерти оказалась пожилой женщиной, совсем не похожей на телевизионных героев. Вместо мятого плаща на ней был зеленый летний костюм и дорогие туфли на устойчивом каблуке, а вместо пыльного офисного растения и покрытого оспинами стального стола Мередит увидела в кабинете мебель, начищенную до блеска. Растений вовсе не было — ни пыльных, ни каких-то других. На стенах висели гравюры с изображениями дикой природы Нью-Фореста. На рабочем столе стояли фотографии, запечатлевшие детей и внуков, а рядом с ноутбуком лежала аккуратная стопка бумаг, но женщина закрыла ноутбук и отдала Мередит все свое внимание в те несколько минут, пока они говорили.
Мередит обратилась к ней как к миссис Догерти. Женщина сказала, что она мисс Догерти, но лучше называть ее Мишель. Она произнесла это имя с ударением на первый слог.
— Необычное имя для человека моего возраста, но мои родители мыслили стратегически.
Мередит не поняла, что это значит. Первый раз она произнесла имя женщины с неправильным ударением, но потом уже не ошибалась, и это, кажется, понравилось Мишель Догерти, потому что она заулыбалась и подмигнула.
Мередит сразу сказала детективу, что ей нужна любая информация, касающаяся особы по имени Джина Диккенс. Все, что есть. Она не знала, что сумеет раскопать Мишель, но ей хотелось узнать все, что только возможно.
— Соперница? — Судя по тону Догерти, к ней не впервые обращалась клиентка, желавшая узнать все о другой женщине.
— Можно и так сказать, — подтвердила Мередит. — Только в отношении подруги.
— Все так говорят.
Они быстро обсудили плату за услугу, и Мередит достала чековую книжку, потому что по телевизору люди всегда давали задаток, но Мишель Догерти отмахнулась и сказала, что возьмет деньги только за сделанную работу.
На этом разговор и закончился. Он не занял много времени. Мередит вернулась на работу с ощущением, что поступила правильно.
Тем не менее она почти сразу засомневалась в этом, обнаружив, что ее поджидает Джина Диккенс. Она сидела в приемной на краешке стула, держа на коленях сумку. Увидев Мередит, она тут же поднялась и подошла к ней.
— Я не знала, куда еще обратиться, — тревожно прошептала Джина. — Вы — единственный человек, кого я знаю в Нью-Форесте. Мне сказали, что вы куда-то ненадолго вышли и я могу вас подождать.
Мередит испугалась: неужели Джина узнала, что Мередит побывала в ее квартире над чайной «Безумный шляпник» и ответила там на звонок мобильника? Неужели узнала, что она взяла то, что было спрятано под раковиной, а к тому же еще и наняла агента, который будет копаться в прошлом Джины? Мередит почувствовала угрызения совести, однако немедленно их подавила. Несмотря на то что лицо Джины выражало смесь мольбы и страха, сейчас не время было обращаться к собственной совести. Кроме того, что сделано, то сделано. Джемайма мертва, и надо получить ответ на множество вопросов.
Мередит посмотрела на маленький отсек, в котором она работала. Это означало, что времени на разговоры у нее нет, но Джина не желала правильно истолковывать ее намеки.
— Я обнаружила… Мередит, я обнаружила такое… не знаю, что об этом и подумать, но мне кажется, я знаю, а я не хочу знать, и мне нужно поговорить с кем-то…
Упоминание о находке тотчас насторожило Мередит.
— Что это?
Джина поморщилась, словно Мередит заговорила слишком громко, и оглянулась по сторонам.
— Может, выйдем и поговорим?
— Я только что пришла с обеденного перерыва. У меня работа…
— Прошу вас. На пять минут. Даже меньше. Я… позвонила Робби Хастингсу, чтобы узнать, где вы находитесь. Он не хотел мне говорить. Не знаю, что он подумал, но я сказала ему, что мы с вами уже беседовали и мне нужно поговорить с другой женщиной, потому что у меня пока нет друзей… Глупо связываться с мужчиной. Я всегда это знала, но снова ошиблась. Гордон показался мне не таким, как мужчины, которых я знала…
Ее глаза наполнились слезами и стали блестящими, но при этом слезы не вытекли. Мередит некстати подумала: как ей это удается? Как плачущие женщины умеют оставаться привлекательными? Сама она при этом всегда краснела как рак.
Мередит указала на дверь. Они вышли в коридор. Джина, кажется, вознамерилась спуститься по лестнице и выйти на Рингвуд-Хай-стрит, но Мередит возразила:
— Я должна быть здесь. Извините.
Джина вернулась. Она была немного ошарашена резкостью Мередит.
— Да. Конечно. — Она смущенно улыбнулась. — Спасибо. Я вам благодарна. Видите ли, я просто…
Она пошарила в соломенной сумке и вынула из нее простой конверт.
— У нас была полиция из Лондона, — сказала она, понизив голос. — Из Скотленд-Ярда. Интересовались Джемаймой. Спрашивали Гордона и меня тоже о том, где мы были в тот день, когда ее убили.
Мередит почувствовала прилив радости. Скотленд-Ярд! В голове прозвучало торжествующее «да!».
— И? — спросила она.
Джина оглянулась по сторонам, словно опасаясь, что их подслушивают.
— Гордон там был, — сказала она.
— Что? В Лондоне? — Мередит схватила Джину за руку. — В день убийства?
— Полиция приехала, потому что они нашли открытку. На открытке была фотография Джемаймы. Мередит, он распихал эти открытки по всему Лондону. По крайней мере, в том районе, в котором предположительно жила Джемайма. Он признал это, когда полиция показала ему открытку.
— Открытка? С ее фотографией? С какой стати…
Джина стала объяснять, Мередит с трудом ее понимала: Национальная портретная галерея, фотография, какой-то конкурс, реклама. Гордон увидел открытку, когда несколько месяцев назад ездил в Лондон, купил бог знает сколько открыток и распространил их, словно объявления о розыске пропавшего человека.
— На обратной стороне открытки он написал номер своего мобильного телефона, — сказала Джина.
По рукам Мередит побежали ледяные мурашки.
— И кто-то ему позвонил? — прошептала она. — Он ее нашел?
— Не знаю, — ответила Джина. — Он сказал мне, что не был там. Мне он говорил, что ездил в Голландию.
— Когда?
— В тот день. Вы понимаете, в какой день. Когда Джемайму… Ну, вы знаете. Но этого он полиции не сказал. Он соврал им, сказал, что в тот день работал. Я спросила его, зачем он это сделал, а он ответил, что Клифф даст ему алиби.
— Почему он не сказал им, что ездил в Голландию?
— Вот и я его об этом же спросила. Он ответил, что не смог бы это доказать. Сказал, что выбросил все документы. А я сказала, что полиция может позвонить в отель, в котором он останавливался, или позвонить фермеру, у которого он совершал покупки, но… Мередит, не в этом дело.
— А в чем?
— Дело в том… — Джина облизнула губы, помада у нее была того же цвета, что и платье. — Я уже знала, понимаете?
— Что? — У Мередит закружилась голова. — Он был в Лондоне? В день ее гибели? Тогда почему вы не сказали…
— Потому что он не знал — и не знает, — что я его разоблачила. Он все время обходит какие-то темы, как бы я ни подбиралась, он не хочет о них говорить, просто уходит в сторону. Дважды он разозлился, в последний раз… он мне угрожал. А теперь я думаю: что, если это он? Что, если он… Я боюсь об этом подумать, но… Я боюсь и не знаю, что делать. — Она сунула в руки Мередит конверт. — Смотрите.
Мередит подсунула палец под клапан конверта — он не был заклеен, а просто сложен. В конверте находилось три предмета: два железнодорожных билета — в Лондон и обратно — и квитанция отеля на одну ночь, оплаченная кредитной картой, и Мередит поняла, что день, когда Гордон останавливался в отеле, был днем смерти Джемаймы.
— Я это нашла. Выносила мусор через день после его возвращения, и это лежало на дне корзины. Я бы и не заметила, если бы не уронила сережку в корзину для бумаг. Порылась там и увидела билет. Сразу поняла, что это такое, и решила, что он ездил в Лондон из-за Джемаймы. Подумала, что между ними не все кончено, как он меня в том уверял, а если и кончено, то они что-то между собой не решили. И я захотела сразу поговорить с ним об этом, но не стала. Я… вы знаете, как это бывает, когда боишься услышать правду?
— Какую правду? Господи, вы знали, что он с ней что-то сделал?
— Нет, нет! Я не знала, что она умерла! Я думала, что между ними не все кончено. Я думала, что он до сих пор ее любит и, если я задам ему вопрос, он мне об этом скажет. Тогда все будет кончено между нами, и она вернется, а я не хотела, чтобы она возвращалась.
Мередит прищурилась. Она могла распознать обман, если это и в самом деле был обман. Допустим, Джемайма и Гордон наладили отношения. Допустим, Джемайма намеревалась вернуться. Но если это было так, то что помешало бы Джине самой поехать в Лондон, разделаться с Джемаймой, сохранить билеты и квитанцию отеля и повесить преступление на Гордона? Прекрасная месть оскорбленной женщины.
И все же во всем этом что-то было не так. У Мередит загудело в голове от разных предположений.
— Я испугалась, — сказала Джина. — Здесь что-то не то, Мередит.
Мередит вернула ей конверт.
— Что ж, вы должны отнести это в полицию.
— Но они снова к нему придут. Гордон поймет, что это я его сдала, и если он ранил Джемайму…
— Джемайма мертва. Она не ранена. Она убита. И тот, кто ее убил, должен быть найден.
— Да. Конечно. Но если это Гордон… Да нет, не может быть, чтобы это был Гордон. Я отказываюсь верить… Наверняка есть какое-то объяснение.
— Так спросите его.
— Нет! Если это он, мне угрожает опасность… Мередит, разве вы сами не понимаете? Прошу вас, помогите мне… сама я не могу это сделать.
— Вы должны.
— Но разве вы…
— Нет. Вы знаете, как все было. Вам известно, что он солгал. Если я заявлю в полицию, вам все равно придется рассказать.
Джина молчала. Губы ее дрожали, плечи поникли. Мередит видела, что Джина обдумывает ее слова. Если билеты и квитанцию возьмет Мередит и отнесет их в местную полицию или отдаст копам из Скотленд-Ярда, она лишь повторит то, что ей кто-то рассказал. Полиция немедленно обратится к этому человеку, и Гордон Джосси все поймет, когда приедут детективы и станут задавать вопросы Джине.
У Джины полились слезы, но она их смахнула.
— Вы пойдете со мной? Я пойду в полицию, но я не могу сделать это одна. Это такое предательство. Возможно, тут ничего и нет, а если это так, то вы понимаете, что я делаю?
— Это ничего не значит, — сказала Мередит. — Мы обе это знаем.
— Да. Хорошо. — Джина опустила глаза. — Но если я пойду в полицию, то побоюсь войти туда и сказать… Что я буду делать, если они придут за Гордоном? Потому что они придут. Они увидят, что он солгал, они придут, и Гордон узнает. О господи! Господи! Зачем я это с собой сделала?
Дверь в «Гербер энд Хадсон» отворилась, оттуда высунулась голова Рэндолла Хадсона. Вид у него был недовольный, и он ясно дал это понять, сказав:
— Вы сегодня собираетесь работать, Мередит?
У нее загорелись щеки. Ей никогда еще не делали замечаний на работе.
— Хорошо, я пойду с вами, — тихо сказала она Джине Диккенс. — Будьте здесь в половине шестого. Прошу прощения, мистер Хадсон, — пробормотала она. — Непредвиденные осложнения. Я уже разобралась.
Последняя фраза не была правдивой. Хотя через несколько часов все и в самом деле разрешится.
Барбара Хейверс позвонила Линли с утра пораньше, в отсутствие Уинстона Нкаты. Не то чтобы ей хотелось утаить от Уинни, что она общается со своим давним напарником. Скорее это был вопрос времени. Барбара хотела поговорить с инспектором прежде, чем он приедет в тот день в Ярд. Для этого ей понадобилось позвонить с самого утра, и Барбара сделала это из своего гостиничного номера в Суэе.
Она застала Линли за завтраком. Он рассказал ей о том, как идут дела в Лондоне, осторожно высказался о роли Изабеллы Ардери на посту суперинтенданта, и это заставило Барбару задуматься над тем, что именно он от нее скрывает. Она узнала в этой сдержанности ту особую форму преданности Линли, объектом которой она и сама была долгое время, и по непонятной причине ощутила острую боль.
— Если она думает, что поймала убийцу, то почему не вызвала нас в Лондон? — спросила Барбара.
— Все произошло так быстро, что, думаю, сегодня она вам еще позвонит, — ответил Линли.
— Что вы сами обо всем этом думаете?
Барбаре было слышно, как звякают о фарфор приборы. Она представила себе Линли за столом: аккуратно сложенные газеты «Таймс» и «Гардиан», серебряный кофейник — все под рукой. Линли относился к тем мужчинам, которые наливают себе кофе, не пролив ни капли, а когда он помешивал его ложкой, то умудрялся делать это беззвучно. Барбара никогда не понимала, как это у него получается.
— Она не хочет делать поспешных выводов, — сказал Линли. — У Мацумото в комнате был предмет, похожий на орудие убийства. Его сдали криминалистам. В книге вместо закладки лежала одна из открыток с портретом жертвы. Брат Мацумото не верит, что это он совершил убийство, однако я не думаю, что у него был сообщник.
Барбара обратила внимание на то, что Линли не ответил на ее вопрос.
— А вы, сэр? — настойчиво спросила она.
Он вздохнул.
— Барбара, я просто не знаю. У Саймона есть фотография камня, найденного в кармане у жертвы. Любопытная вещица. Я хочу знать, что она означает.
— Кто-то убил женщину, чтобы завладеть этой вещицей?
— Этого я тоже не знаю. Вопросов больше, чем ответов, и от этого мне делается не по себе.
Барбара еще подождала, и Линли снова заговорил:
— Я могу понять желание быстро закончить дело. Но если мы пойдем по неправильному пути и поспешно придем к ложному заключению, это будет выглядеть скверно.
— Для нее, вы хотите сказать? Для Ардери? — Барбара спросила, потому что это имело значение и для нее, и для ее будущего в Ярде. — Вас это беспокоит, сэр?
— По-моему, она порядочный человек.
Барбара подумала, что это должно значить, но не спросила. Это не ее дело, сказала она себе, хотя и чувствовала, что это во всех отношениях ее дело.
Она назвала причину своего звонка: старший суперинтендант Закари Уайтинг, подделанные письма из уинчестерского Технического колледжа № 2 и осведомленность Уайтинга о том, что Гордон Джосси учился кровельному делу в Итчен-Аббасе у Ринго Хита.
— Мы ему не говорили ни что Гордон был подмастерьем, ни где он учился, так откуда он это знает? Он что, держит пальцы на пульсе у каждого человека во всем гребаном Нью-Форесте? Мне кажется, что у этого Уайтинга и Джосси какие-то особые отношения, потому что Уайтинг явно знает больше, чем хочет нам рассказать.
— И что бы это могло быть, по-вашему?
— Что-то нелегальное. Уайтинг получает откат за то, чем занимается Джосси, когда не перекрывает крыши на старых зданиях. Он работает на домах, этот Джосси. Видит, что находится внутри, и примечает ценности. Люди в этом районе живут небедные.
— Джосси грабит, а Уайтинг это обнаружил? Вместо того чтобы арестовать его, он забирает часть добычи?
— Может, они чем-то другим вместе промышляют?
— И Джемайма Хастингс об этом узнала?
— Весьма вероятно. Вот я и думаю… Не могли бы вы его проверить? Пошпионить. Узнать его прошлое. Кто такой этот Закари Уайтинг? Где он учился полицейскому делу? Как пришел на эту службу?
— Сделаю, что смогу, — пообещал Линли.
Хотя и не все дороги вели к Гордону Джосси, Барбара подумала, что они явно крутятся вокруг этого человека. Пора выяснить, что узнала о нем лондонская команда, не говоря уже обо всех остальных людях, фамилии которых она им представила. После завтрака они с Уинстоном стали готовиться к предстоящему дню. Барбара вынула мобильник — хотела позвонить, но ее опередили.
Звонила Изабелла Ардери. Распоряжения ее были короткими: собираться и немедленно возвращаться в Лондон. Преступник пойман, у них есть орудие убийства. Криминалисты проверяют обувь и одежду подозреваемого на предмет следов крови Джемаймы.
— К тому же он чокнутый, — закончила Ардери. — Шизофреник, но лекарства пить отказывается.
— Значит, судить его нельзя, — заметила Барбара.
— Это другой вопрос, сержант. Главное — убрать его с улиц.
— Понятно. Но в этом деле есть и другие любопытные персонажи, шеф, — сказала Барбара. — Например, Джосси. Может, вы оставите нас здесь, чтобы мы разобрались…
— Я хочу, чтобы вы вернулись в Лондон.
— Могу я спросить, что с проверкой окружения, шеф?
— Ничего подозрительного не обнаружено. Во всяком случае, в Хэмпшире ничего нет. Ваши каникулы закончены. Возвращайтесь в Лондон. Сегодня же.
— Хорошо.
Барбара закончила разговор и скорчила мобильнику гримасу. Она знала, что такое приказ, однако не была убеждена в том, что этот приказ разумен.
— Итак? — спросил у нее Уинстон.
— Вот уж точно актуальный вопрос.
Миссис Макхаггис хотелось верить, что ее жильцы скрупулезно сортируют мусор, однако со временем она узнала, что это далеко не так: оказалось, они бросают все в одну кучу, поэтому Белла еженедельно проводила в доме проверку. Она находила разбросанные там и сям газеты, вытаскивала из-под кроватей старые журналы, обнаруживала в корзинах из-под бумаг смятые банки из-под колы и разные другие ценные предметы, годные для переработки.
По этой причине Белла и вышла из дома с бельевой корзиной, содержимое которой намеревалась разложить по разным контейнерам, стоявшим у нее в саду. На крыльце Белла резко остановилась. С момента предыдущего скандала последним человеком, кого она ожидала увидеть у себя в саду, была медиум Иоланда. Женщина размахивала чем-то похожим на большую зеленую сигару. Над этим предметом клубами вился дым, а Иоланда распевала что-то своим хриплым мужским голосом.
Это переходит все границы, подумала Белла. Она бросила корзину на землю и завопила:
— Эй, ты! Какого черта ты здесь творишь? Убирайся с моей земли, немедленно!
Зажмуренные глаза медиума открылись. Кажется, она вышла из транса. Наверное, это что-то наподобие ее спиритических сеансов, подумала Белла. Вот шарлатанка!
Белла отодвинула ногой корзину и направилась к медиуму. Та и не подумала удаляться.
— Ты меня слышала? — закричала Белла. — Немедленно уйди с моей земли, или тебя арестуют. И перестань махать этой… штукой перед моим лицом.
Подойдя поближе, Белла увидела, что «эта штука» представляет собой тугую связку светлых листьев. Запах, если честно, был приятный, скорее ладан, чем табак. Но дело было не в этом.
— Темный, как ночь, — пропела Иоланда. Глаза у нее были странными, и Белла подумала, уж не находится ли медиум под влиянием наркотиков. — Темный, как ночь, и солнце, солнце. — Иоланда помахала своей курильницей чуть ли не в лицо Белле. — Прочь из окон. Прочь из дверей. Нужна чистота, а иначе зло внутри…
— Ради бога, — рявкнула Белла. — Не притворяйся! Ты явилась сюда, чтобы устроить скандал!
Иоланда продолжала махать курильницей, словно жрица во время таинственного обряда. Белла схватила ее за руку, не давая махать, и подивилась силе этой женщины. С минуту они стояли, словно немолодые женщины-борцы, пытающиеся опрокинуть друг друга на мат. Белла в конце концов победила и поблагодарила за это йогу: занятия не только продлили ей жизнь на этой жалкой планете, но и сделали физически крепкой. Она опустила руку Иоланды, выбила из нее на землю зеленую «сигару» и затоптала ее, а Иоланда тем временем стонала и бормотала что-то о Боге, о чистоте, о зле, темном, как ночь, и о солнце.
— Да прекрати ты нести свою чепуху! — приказала Белла и потащила медиума к калитке.
У Иоланды, однако, были другие намерения. Образно говоря, она включила тормоза. Ноги у медиума стали неподвижными, словно у закатившего истерику двухлетнего ребенка, она застыла, не позволяя сдвинуть себя с места.
— Это место зла, — прошипела она, словно чокнутая. — Если его не очистить, то лучше уехать. То, что случилось с ней, произойдет снова. Вы все в опасности.
Белла закатила глаза.
— Послушай меня! — воскликнула Иоланда. — Он умер там, а когда это случается в жилище…
— Чушь какая! Перестань притворяться, что явилась сюда не для того, чтобы шпионить и устраивать скандал. Ты с самого начала это сделала, и не отрицай. Что тебе сейчас понадобилось? Кого тебе нужно? Хочешь, чтобы еще кто-то отсюда уехал? Не выйдет. Довольна? Убирайся к черту. Вон отсюда, или я позвоню в полицию.
Упоминание о полиции подействовало. Иоланда немедленно перестала сопротивляться и позволила довести себя до калитки. Тем не менее она продолжала бормотать о смерти и о необходимости провести обряд очищения. Из болтовни Иоланды Белла поняла, что все это связано с безвременной кончиной мистера Макхаггиса, и, по правде сказать, то, что Иоланде оказалось известно об обстоятельствах его смерти, заставило Беллу приостановиться. Но она отбросила эту мысль: наверняка медиум узнала это от Джемаймы, тем более что Белла сама неоднократно говорила об этом, — а потому, не желая больше слушать Иоланду, она решительно вывела ее за ограду.
— Не забудь о моем предупреждении, — сказала ей Иоланда.
— А ты не забудь о моем, — парировала Белла. — Еще раз увижу здесь твою физиономию — будешь объясняться в полиции. Поняла? А теперь чеши отсюда!
Иоланда начала что-то говорить, но Белла с грозным видом шагнула к ней. Должно быть, Иоланда испугалась, потому что побежала в сторону реки. Белла дождалась, когда Иоланда исчезнет за поворотом на Патни-Бридж-роуд, и вернулась к своему занятию. Она подняла корзину и пошла к сомкнутому ряду контейнеров, на каждом из которых имелась соответствующая наклейка.
Обнаружила она это в контейнере с наклейкой «Оксфам». Позже Белла подумает, какое чудо, что она вообще открыла этот контейнер, так как его она открывала реже других: сама Белла, ее жильцы и жители соседних домов редко им пользовались. Во всяком случае, в тот день класть ей в этот контейнер было нечего. Белла просто сняла крышку, чтобы посмотреть, когда его следует опустошить. Контейнер с газетами был почти полон, как и контейнер с пластмассой; контейнеры со стеклом тоже были в порядке: отдельный ящик для зеленого стекла, отдельный для прозрачного — они очень быстро наполнялись. Заглянув в них, Белла перешла к контейнеру «Оксфам».
Под грудой одежды лежала сумка. Белла разозлилась: люди настолько обленились, что не желают относить то, что им больше не нужно, в благотворительную организацию. Белла готова была сделать это сама, но вдруг узнала сумку.
Это же сумка Джемаймы! Никаких сомнений! Но на всякий случай Белла вытащила ее и заглянула внутрь. В сумке оказался кошелек Джемаймы, водительские права, адресная книжка и мобильный телефон. Были там и другие предметы, но это уже не имело большого значения, главным было то, что Джемайма погибла в Стоук-Ньюингтоне, и тогда сумка, разумеется, была при ней, а сейчас она вдруг оказалась в Патни, и Белла смотрела на нее собственными глазами.
У Беллы не возникло никаких вопросов насчет того, как ей поступить со столь неожиданной находкой. С сумкой в руке она направилась к входной двери, как вдруг калитка за ее спиной отворилась, и Белла обернулась, предполагая снова увидеть упрямицу Иоланду. Но в сад вошел Паоло ди Фацио, его глаза обратились на сумку в руках у Беллы, и по выражению лица своего жильца Белла поняла, что он, как и она, тотчас понял, чья эта сумка.
Вернувшись в больницу Святого Фомы и оставаясь там большую часть прошедшей ночи в ожидании сообщения о состоянии здоровья Юкио Мацумото, Изабелла сумела отложить встречу с Хильером. Поскольку он приказал ей явиться в его офис немедленно по прибытии в Ярд, Изабелла решила не ходить туда, пока помощник комиссара не покинет корпус «Тауэр» и не уедет домой. Это даст ей время подумать о том, что произошло, и как следует подготовиться к отчету.
Ее план сработал. Он также позволил ей первой услышать о состоянии скрипача. Все было довольно просто: Юкио всю ночь провел в коме. Опасность не миновала, но врачи вызвали кому искусственно, давая мозгу возможность оправиться. Если бы Изабеллу послушали и сразу после операции привели Мацумото в чувства, Изабелла немедленно допросила бы его. Поскольку этого не произошло, она, по крайней мере, выставила охрану рядом с палатой реанимации, чтобы быть уверенной, что японец еще не пришел в сознание, не понял, что он в опасности, и не попытался бежать. Изабелла, конечно, понимала, что это нелепо. Юкио был не в состоянии куда-либо бежать. Тем не менее она сочла необходимым отдать такое распоряжение.
Она верила, что делает все правильно. Юкио Мацумото был под подозрением; родной брат узнал его по опубликованному в газете фотороботу. Она не виновата в том, что Юкио ударился в панику и попытался удрать от полиции. Кроме этого, оказалось, что у него хранится орудие убийства, на его одежде и туфлях криминалисты обнаружили следы крови; как он ни старался ее смыть, микроскопические частицы все же остались, и по ним обнаружили, что кровь принадлежит Джемайме Хастингс.
Единственной проблемой было то, что эту информацию нельзя сообщать прессе. До суда оглашать ее запрещается. Это и впрямь проблема: как только станет известно, что за проживающим в Лондоне иностранцем гналась полиция, в результате чего его сбила машина, пресса, словно голодная волчья стая, почует запах сенсации и закричит о некомпетентности полиции. Они станут искать ответственного за происшествие, и журналистская братия окружит Скотленд-Ярд в яростном желании уничтожить виновника.
Естественно, что это стало одной из двух причин, по которым Хильер хотел встретиться с Ардери: надо было решить, какую позицию займет лондонская полиция. Другая причина, по-видимому, выволочка, которую Хильер собирается ей устроить. Если помощник комиссара решит, что виновата во всем она, Изабелле придет конец и прощай повышение по службе.
Большие газеты заняли в то утро выжидательную позицию, изложив голые факты, в то время как таблоиды занимались своим обычным делом. Готовясь к рабочему дню, Изабелла посмотрела первую программу Би-би-си. Утренние «говорящие головы» пересказывали то, о чем говорилось в прессе, ради удовольствия зрителей демонстрировали газеты и комментировали напечатанные в них статьи. Таким образом, направляясь в Ярд, она уже знала, что большая часть печатных материалов посвящена «провальной гонке копов». У нее было время подготовиться. Ее доклад Хильеру должен выглядеть красиво, и она чертовски хорошо это знала. Как только газеты соединят жертву с его знаменитым братом — с чем они вряд ли запоздают, если принять во внимание вчерашние угрозы Зейнаб Борн, — история получит дополнительное подкрепление. О ней, без сомнения, будут говорить не один день. Все может стать еще хуже, но насколько, Изабелла пока не могла представить.
Перед уходом на работу она выпила ирландский кофе, сказав себе, что кофеин нейтрализует действие виски, к тому же после почти бессонной ночи она его заслужила. Изабелла быстро допила чашку и положила в сумку четыре авиационные бутылочки с водкой. Она уверила себя, что, возможно, они ей не понадобятся. Во всяком случае, ничего дурного они не сделают, напротив, в случае чего помогут ясно мыслить.
Изабелла заглянула в оперативный штаб и приказала Филиппу Хейлу освободить полицейского в больнице Святого Фомы и заступить на пост вместо него. Судя по ошеломленному лицу Хейла, он полагал, что это напрасная трата людских ресурсов и детектив-инспектор не должен заниматься тем, что можно поручить констеблю. Изабелла подождала, когда он выскажет это вслух, но Хейл набрал в грудь воздуха и лишь вежливо произнес: «Шеф». Это ничего не значило, потому что за Хейла высказался Джон Стюарт. Тот произнес лаконично: «Со всем уважением, шеф…» Изабелла знала, что никакого уважения он не испытывает, и рявкнула: «В чем дело?» — на что Джон ответил, что использование детектива в качестве одноголового Цербера у больничной палаты нецелесообразно, поскольку у Хейла есть другая работа: он должен заниматься проверкой окружения лиц, которые, возможно, имеют отношение к проводимому ими расследованию. Изабелла заявила, что не нуждается в его советах.
— Займитесь своим делом. Почему анализ волосков, найденных на теле, до сих пор не закончен? И где, черт побери, Линли?
Все тот же Стюарт ответил, что Линли вызвали к Хильеру. Лицо у него при этом было очень довольное: наверное, рад был сообщить ей эту новость.
Изабелла могла бы уклониться от встречи с Хильером, но поскольку там был Линли — можно не сомневаться, что он уже описал боссу события предыдущего дня, — то у нее не оставалось другого выбора, кроме как отправиться в офис помощника комиссара. Перед походом в высокий кабинет она не стала себя подкреплять, напуганная дерзким вопросом Линли о ее пристрастии к крепким напиткам.
Они встретились в коридоре возле кабинета Хильера.
— У вас такой вид, словно вы сегодня не спали, — заметил Линли.
Изабелла ответила, что всю ночь дежурила в больнице.
— Как обстановка? — спросила она, кивнув на дверь кабинета.
— Как и ожидалось. Было бы лучше, если б не Мацумото. Хильер хочет знать, как все случилось.
— Он смотрит на это дело с вашей точки зрения, Томас?
— Что?
— Делает те же выводы? Наверное, вы уже доложили о моей роли в этом деле? Официальный стукач? Или как там это называется?
Взгляд Линли ее смутил. Он не был сексуальным. С этим она бы еще смирилась. Напротив, глаза у него были невыносимо добрыми.
— Я на вашей стороне, Изабелла, — тихо сказал он.
— В самом деле?
— Да. Он бросил вас на это расследование, потому что на него нажали сверху, заставили поскорее взять человека на место Малькольма Уэбберли, и к тому же он хочет увидеть, способны ли вы справиться с этой работой. Но то, что он думает, лишь частично связано с вами. Остальное — политика. Политика затрагивает комиссара, Министерство внутренних дел, прессу. Сейчас ему приходится не легче, чем вам.
— Я действовала правильно, в моих вчерашних указаниях не было ошибки.
— Я и не говорил ему об ошибках. Человек ударился в панику. Никто не знает почему.
— Так вы это ему сказали?
— Да, именно это.
— Если бы Филипп Хейл не…
— Не надо бросать Филиппа на съедение акулам. Вас потом совесть замучает. Самая лучшая позиция — никого не винить. Такое отношение должно вам помочь в будущем.
Изабелла задумалась.
— Он сейчас один? — спросила она.
— Когда я вошел, был один. Впрочем, он позвонил Стивенсону Дикону, попросил зайти. Должен состояться брифинг, и Управление по связям с общественностью хочет провести его как можно быстрее. А это значит — сегодня.
Изабелла пожалела, что не проглотила содержимое хотя бы одной авиационной бутылочки. Неизвестно, сколько времени продлится предстоящее собрание. Но потом она убедила себя, что готова принять вызов. Ведь Линли сказал, что дело не в ней. Она просто ответит на вопросы.
— Спасибо, Томас, — сказала она.
И только подойдя к столу секретаря Хильера, сообразила, что Линли назвал ее по имени. Обернулась, чтобы сказать ему об этом, но он уже ушел.
Джуди Макинтош позвонила в святая святых помощника комиссара, сказала: «Суперинтендант Ардери…», подождала мгновение, пробормотала: «Конечно, сэр» — и попросила Изабеллу несколько минут подождать. Не хочет ли суперинтендант чашечку кофе?
Изабелла отказалась. Она знала, что ей лучше сесть, и так и поступила, но усидеть было нелегко. В этот момент зазвонил ее мобильник. Изабелла увидела, что это ее бывший супруг. Только его ей сейчас не хватало!
В приемную вошел мужчина среднего возраста, держа под мышкой бутылочку с содовой.
— Входите, мистер Дикон, — сказала ему Джуди Макинтош.
Изабелла поняла, что видит перед собой главу пресс-бюро, которого Управление по связям с общественностью направило для выяснения сложившейся ситуации. Живот у Стивенсона Дикона, как ни странно, был круглый, точно футбольный мяч, в то время как остальные части тела были тонкими, как полотенце в третьеразрядной гостинице. Это невольно навевало мысли о беременной женщине, которая во что бы то ни стало хочет удержать прежний вес.
Дикон исчез в кабинете Хильера, и Изабелла провела мучительные пятнадцать минут в ожидании того, что будет дальше. Наконец Джуди Макинтош получила указание впустить Изабеллу в кабинет. Как эта информация дошла до секретаря, для Изабеллы так и осталось тайной: со стороны казалось, что Джуди усердно работает на компьютере, но в какой-то момент она вдруг подняла голову и объявила:
— Войдите, суперинтендант Ардери.
Изабелла вошла. Ее представили Стивенсону Дикону и предложили сесть за переговорный стол, где Хильер уже сидел вместе с Диконом. Оба подвергли ее строгому допросу относительно того, что произошло: когда, где, почему, кто, что и кому сделал, что за погоню они устроили, сколько было свидетелей, была ли альтернатива этой погоне, говорит ли подозреваемый по-английски, показала ли полиция свои удостоверения, были ли они в форме, и т. д. и т. п.
Изабелла объяснила, что подозреваемый по непонятной причине пустился в бегство. Они наблюдали за ним, когда что-то его спугнуло.
Хильер хотел знать ее мнение о причине такого поведения. Может, ей сейчас что-то пришло в голову?
Никакой причины. Изабелла направила людей со строгим предупреждением — не приближаться, быть в штатской одежде, не обращать на себя внимание…
— Можно подумать, что это дало результат, — заметил Стивенсон Дикон.
— Тем не менее человек чего-то испугался. Возможно, принял полицию за воинственных ангелов.
— Ангелов? Что за…
— Выяснилось, что он со странностями, сэр. Если бы мы знали об этом, если бы знали, что он может принять людей за кого-то другого, если бы подумали, что человека, стоящего возле него, он примет за того, кто представляет для него угрозу…
— Воинственные ангелы? Воинственные ангелы?! Что за бред?! Какое отношение ангелы имеют к тому, что случилось?
Изабелла рассказала им о состоянии жилища Юкио Мацумото. Она описала рисунки на стенах, поведала, как интерпретирует Хиро Мацумото изображения ангелов, нарисованных его братом, и закончила сообщением о том, что связывает скрипача с Джемаймой Хастингс и что они нашли в комнате Юкио.
Наступила тишина, и Изабелла была ей благодарна. Она крепко сцепила на коленях руки, почувствовав, что они начали дрожать. Когда с ней случалось такое, это был сигнал к тому, что голова перестает соображать. Наверное, потому, что сегодня она не завтракала, подумала Изабелла: в крови недостаточно сахара.
Первым заговорил Стивенсон Дикон. Он сказал Изабелле, что адвокат Хиро Мацумото через три часа созывает пресс-конференцию. На ней будет присутствовать виолончелист, однако говорить он не станет. Зейнаб Борн намерена возложить на Скотленд-Ярд вину за то, что произошло на Шафтсбери-авеню.
Изабелла хотела что-то сказать, но Дикон поднял руку, призывая ее молчать.
Они тоже проведут альтернативную пресс-конференцию — Дикон назвал ее упреждающим ударом, — и состоится она ровно через полтора часа.
У Изабеллы пересохло во рту.
— Вероятно, вы хотите, чтобы и я там присутствовала?
— Этого не требуется, — сказал Дикон.
Он сообщит там все, что только что узнал от суперинтенданта. Если она понадобится, он даст ей знать.
С этим ее и отпустили. Выходя из комнаты, Ардери увидела, что мужчины склонились друг к другу, словно заговорщики. Изабелла занервничала еще сильнее.
— Что вы здесь делаете? — строго спросила Белла Макхаггис.
Она вообще не любила сюрпризов, а этот ей особенно не понравился. Паоло ди Фацио должен был находиться на работе. В это время дня он не мог появиться у нее в саду. То, что Паоло оказался рядом с ней в тот момент, когда она обнаружила сумку Джемаймы, вызвало в Белле ощущение сродни электрическому разряду.
Паоло ей не ответил. Его глаза не отрывались от сумки.
— Это сумка Джемаймы, — сказал он.
— Интересно, что вы это знаете, — ответила Белла. — Мне пришлось туда заглянуть. — Она повторила: — Что вы здесь делаете?
Его ответ: «Я здесь живу» — не показался ей забавным.
— Вы посмотрели внутрь? — спросил он, словно она ему этого еще не сказала.
— Вы что, не слышали? Я туда заглянула.
— И?
— Что «и»?
— Там… что-нибудь было?
— Что это за вопрос? И почему вы не на работе?
— Где вы ее нашли? Что вы собираетесь с ней делать?
Ну, это уже предел!
— Я не намерена… — возмущенно начала Белла, но ди Фацио ее прервал:
— Кто еще об этом знает? Вы позвонили в полицию? Почему вы ее так держите?
— Как — так? Как, по-вашему, я должна ее держать?
Он сунул руку в карман и вытащил носовой платок.
— Вот. Дайте ее мне.
В голове у Беллы загудели тревожные колокола. Она вдруг вспомнила разные подробности, и главным из них был тест на беременность. Этот зловещий факт выстраивался в одну линию с другими: все предыдущие помолвки ди Фацио, ссора Паоло с Джемаймой и то, что именно он привел Джемайму к ней в дом… Наверняка было и еще что-то, только сейчас Белла не могла собрать мысли в порядок, потому что смотрела на его лицо. Никогда еще она не видела Паоло таким взволнованным.
— Это вы ее туда положили? — спросила она. — Засунули в контейнер «Оксфам», а сейчас строите из себя невинного. Но вы меня не проведете, Паоло.
— Я? — спросил он. — Да вы с ума сошли! Зачем бы мне понадобилось класть сумку Джемаймы в контейнер «Оксфам»?
— Мы оба знаем ответ на этот вопрос. Это отличное место, чтобы спрятать сумку. Прямо здесь, у дома.
Она понимала, как мог бы сработать этот план. Никто не догадается искать сумку так далеко от места, где была убита Джемайма, а если кто-нибудь и найдет ее случайно — вот как она сейчас, — то легко объяснит это так: Джемайма сама ее выбросила, и неважно, что в ней лежали все ее нужные вещи! Но если никто не обнаружит сумку до того, как контейнер отправится по своему маршруту, то это еще и лучше.
Содержимое контейнера вынут через несколько месяцев после смерти Джемаймы. Сумка поступит в благотворительный магазин. К тому времени никто не будет знать, откуда она появилась, никто не вспомнит о смерти в Стоук-Ньюингтоне. Никто не подумает, что сумка имеет отношение к убийству. Умно он все рассчитал, подумала Белла.
— Вы думаете, что это я прикончил Джемайму? — спросил Паоло. — Думаете, я ее убил? — Он взмахнул рукой над головой. Белла уже знала, что этот жест у него означает гнев. — Pazza donna![59] Зачем бы мне понадобилось убивать Джемайму?
Белла прищурилась. Ди Фацио выглядел очень убедительно. Да разве трудно ему, при его-то пяти, пятнадцати или пятидесяти помолвках с женщинами, которые его бросали, и почему? Видно, с мистером ди Фацио что-то не так. Что он с ними делал? Чего он от них хотел? Или того лучше: что они о нем узнали?
Он сделал к ней шаг.
— Миссис Макхаггис, по крайней мере, давайте…
— Не надо! — Она попятилась. — Стойте там, где стоите. Если пошевельнетесь, я стану кричать. Я вас таких знаю!
— Таких? Что это за «такие»?
— Нечего разыгрывать передо мной невинность.
— Тогда у нас с вами проблема, — вздохнул ди Фацио.
— Какая? Почему? Не старайтесь меня перехитрить.
— Мне нужно войти в дом, — сказал он. — Я не смогу этого сделать, пока вы не освободите мне дорогу.
Он положил платок в карман. До этого момента он держал его в руке, и Белла знала, что он хотел стереть с сумки отпечатки пальцев, потому что он же не дурак, да и она не дура. Он, видно, понял, что она догадывается о его намерениях, и сдался.
— Я оставил в комнате бланк почтового перевода, мне надо отослать его в Сицилию. Я хочу его взять, миссис Макхаггис.
— Я вам не верю. Вы могли бы отослать его сразу, как только купили.
— Да. Мог бы. Но я хотел написать еще и сообщение. Можете сами взглянуть. Миссис Макхаггис, вы глупо себя ведете.
— Не надо со мной играть, молодой человек.
— Сами подумайте: ваши предположения бессмысленны. Если убийца Джемаймы живет в этом доме, как вы, кажется, думаете, то здесь найдутся места и получше, чтобы спрятать эту сумку. Вы не согласны?
Белла молчала. Он пытался ее запутать. Так всегда поступают убийцы, когда их припирают к стенке.
— Если уж честно, то я думал, это Фрейзер ответствен за то, что случилось, но сумка…
— Не смейте обвинять Фрейзера!
Убийцы всегда так поступают. Они стараются обвинить других, отвести от себя подозрение. Да, он, черт возьми, не дурак.
— …сумка ставит все с ног на голову. Потому что если Фрейзер убил ее, то зачем ему брать с собой сумку и класть в контейнер с мусором у дома, в котором он живет?
— Это не мусор, — глупо возразила Белла. — Это предназначено для дальнейшего использования. Я не позволю вам называть это мусором. Все потому, что люди не думают о вторичной переработке отходов. А если мы начнем об этом заботиться, то спасем планету. Разве вы этого не понимаете?
Он поднял глаза к небу. Белле показалось, что в этот момент он стал похож на святого мученика с картины. Все потому, что он темноволосый и смуглый итальянец, а большинство замученных святых были итальянцами. А если уж на то пошло, может, он вовсе и не итальянец? Может, он им только притворяется? Господи, ну что творится у нее в голове? Неужели от ужаса у нее началось помрачение рассудка? Да, так, наверное, и бывает. Хотя, подумала Белла, особенного ужаса она не испытывает, не то что раньше.
— Миссис Макхаггис, — спокойно сказал Паоло, — давайте подумаем: может, кто-то другой положил сумку Джемаймы в этот контейнер?
— Смешно. Зачем бы кому-то другому понадобилось…
— А если кто-то другой положил ее туда, то кто это может быть? Может, этот человек хочет свалить вину на кого-то из нас?
— Есть только один человек, на которого можно подумать, мой мальчик, и этот человек — вы.
— Это не так. Разве не понимаете? Наличие этой сумки бросает подозрение и на вас. А также на меня — по крайней мере, в ваших глазах, — и на Фрейзера.
— Вы хотите снять с себя вину! Я вам сказала, чтобы вы этого не делали. Я сказала…
И вдруг на нее снизошло озарение: тихие бормотания о темноте, ночи, солнце и зле; молитвы и дымящаяся зеленая сигара….
— О господи, — пробормотала Белла.
Она отвернулась от Паоло и, пошарив руками, нашла дверь. Если он и вошел за ней в дом, Белле это было неважно.
— Думаю, лучше всего вызвать специалиста из «Кристи». Пусть посмотрит, — предложил Сент-Джеймс. — Или пригласить кого-нибудь из Британского музея. Ты ведь можешь взять это из лаборатории?
— Я не имею права принимать такое решение, — сказал Линли.
— А! Новый суперинтендант. Как у нее идут дела?
— Боюсь, что не слишком ровно.
Линли оглянулся по сторонам. Он говорил с Сент-Джеймсом по телефону и не хотел лишний раз упоминать имя Изабеллы Ардери. К тому же он сочувствовал временно исполняющей обязанности суперинтенданта. Ей не позавидуешь: с самого начала работы в Ярде Изабелле пришлось иметь дело со Стивенсоном Диконом и Управлением по связям с общественностью. Стоит в расследование вмешаться прессе, и она тотчас начинает требовать немедленного результата. А тут еще и человек, подозреваемый в убийстве, попадает в больницу. На Ардери будут давить со всех сторон.
— Понимаю, — сказал Сент-Джеймс. — Что ж, если не сам камень, то хотя бы снимок, который ты мне показывал? Фотография довольно четкая, масштаб легко определить. Все это может оказаться очевидным.
— Для Британского музея — возможно. Но не для «Кристи».
— Я бы хотел чем-то помочь тебе, Томми, — помолчав, сказал Сент-Джеймс. — Но боюсь направить тебя не туда, куда следует.
— Не за что извиняться, — заверил Линли своего друга. — Возможно, это ничего не значит.
— Но ты так не думаешь.
— Да. Хотя, наверное, я просто хватаюсь за соломинку.
Так и это казалось, потому что справа, слева и в центре все было либо вконец запутанным, либо совершенно не относящимся к делу. Середины между крайностями не было.
Проверка окружения заинтересовавших полицию людей показала следующее: из лондонского списка людей, замешанных в деле по касательной или как-то иначе, все оказались теми, кем и были. Правда, надо было еще разобраться с браками Эббота Лангера и присмотреться к Мэтту Джонсу, возлюбленному сестры Сент-Джеймса, но, поскольку в Соединенном Королевстве насчитывалось более четырехсот Мэтью Джонсов, отслеживание всех было нелегкой задачей. Кроме того, ни за кем из этих лиц не числилось правонарушений страшнее неправильной парковки. Все это осложняло дело для Юкио Мацумото, как бы брат ни уверял всех в невиновности скрипача. Поскольку все остальные оказались чисты и ни у кого в Лондоне не было мотива убить Джемайму Хастингс, преступление мог совершить только сумасшедший наподобие Юкио Мацумото и его ангелов, либо убийца имел какое-то отношение к Хэмпширу.
В Хэмпшире надо было выяснить два любопытных момента, и только один из них мог куда-то привести. Первый момент — это то, что Джину Диккенс в Хэмпшире не отыскали, хотя пробовали разные вариации ее имени: Реджина, Джин, Вирджиния и так далее. Второй момент — более интересный с точки зрения следствия — имел отношение к Роберту Хастингсу. Прежде чем заступить на отцовскую должность агистера, Хастингс учился на кузнеца. Это обстоятельство можно было бы отбросить как не имеющее отношения к расследуемому делу, если бы не заключение криминалистов об орудии убийства: орудие изготовлено вручную, и кровь на нем принадлежит Джемайме Хастингс. Орудие убийства обнаружили у Юкио Мацумото, свидетель показал, что видел восточного человека возле кладбища Абни-Парк, на него же указал и фоторобот. Кровь на одежде и ботинках скрипача свидетельствовала о нем как о преступнике. Учитывая всю совокупность фактов, нельзя было не согласиться с выводами Изабеллы Ардери, что полиция нашла преступника.
Но Линли не хотел упустить ни одной детали. Поэтому он и вернулся к камню, найденному в кармане Джемаймы Хастингс. Дело было не в том, что он посчитал его ценным и ставшим вероятной причиной для убийства. Линли смотрел на камень как на деталь, в которой необходимо разобраться.
Он в очередной раз изучал снимок с запечатленным на нем камнем, когда раздался звонок от Барбары Хейверс. Она дала слово вернуться в Лондон, но прежде хотела узнать, выяснил ли Линли что-нибудь о старшем суперинтенданте Закари Уайтинге. Или о Ринго Хите, потому что между этими двумя могла существовать связь, которая требовала рассмотрения.
Линли сказал, что узнал не много. Карьера Уайтинга складывалась по обычному образцу: он несколько недель учился в Центре полиции «Сентрекс», получил дополнительный инструктаж в нескольких учебных центрах, прослушал множество курсов в полицейском колледже в Брамсхилле. За его плечами двадцать три года службы, и все они в Хэмпшире. Если он и замешан в чем-то незаконном, то Линли этого не узнал. «Временами он бывает грубоват» — вот самое нелицеприятное высказывание об Уайтинге, которое позволил себе кто-то из опрашиваемых, хотя слова «иногда он проявляет излишний энтузиазм в работе» тоже можно интерпретировать по-разному.
Что до Ринго Хита, то ничего примечательного о нем не узнали. Тем более об отношениях между ним и старшим суперинтендантом Уайтингом. А что до взаимоотношений Уайтинга и Гордона Джосси, то это обстоятельство могло быть связано только с прошлым Джосси и уж точно не с окружением Уайтинга.
— Это и все, что нарыли? — разочарованно протянула Хейверс. — Выходит, ее приказ вернуться домой имеет смысл.
— Так значит, вы возвращаетесь? — спросил Линли.
— С Уинстоном за рулем? А как вы думаете?
Это означало, что Нката, который в отличие от Хейверс к приказам относился серьезно, был готов вернуться в Лондон. Если бы Барбаре дали волю, она не успокоилась бы, пока не выяснила подноготную всех людей в Хэмпшире, кто хотя бы отдаленно мог быть связан с гибелью Джемаймы Хастингс.
Линли закончил свой разговор, когда Изабелла Ардери вернулась со встречи с Хильером и Стивенсоном Диконом. Изабелла выглядела не более взволнованной, чем обычно, поэтому Линли заключил, что совещание прошло без особых осложнений. Потом Джону Стюарту позвонили из криминалистической лаборатории. Была поставлена точка в том вопросе, который интересовал Ардери. Криминалисты сделали анализ двух волосков, найденных на теле Джемаймы Хастингс.
— Ну слава богу! — воскликнула Ардери. — Что мы имеем?
— Волосы восточного человека.
— Аллилуйя!
Пришло время собираться домой. Линли видел, что Ардери готова уйти, но в этот момент в комнату вошла Доротея Харриман, и ее слова взорвали мирную обстановку.
Харриман сообщила, что в приемную пришла некая Белла Макхаггис и она хочет говорить с Барбарой Хейверс.
— Ей объяснили, что сержант сейчас в Хэмпшире, а она спросила, кто вместо нее отвечает за расследование убийства. Макхаггис сказала, что у нее есть вещественное доказательство и она не намерена отдавать его кому попало.
Белла больше не подозревала Паоло ди Фацио. Перестала подозревать в тот момент, когда заметила ошибку в своих рассуждениях. Она не пожалела о том, что натравила на него копов, не зря же она смотрела по телевизору полицейские драмы. Белла понимала: чтобы найти преступника, надо по ходу дела отбрасывать фигуры, не имеющие отношения к рассматриваемому делу, а в этом случае нравится это кому-либо или нет, но Паоло был под подозрением. И она тоже, подумала Белла. Во всяком случае, рассудила она, Паоло совладает с обидой, которую, скорее всего, чувствует из-за ее подозрений, а если не сможет с ней справиться, то пусть подыщет себе другое жилье, но в любом случае Белла не станет об этом волноваться, потому что сумку Джемаймы необходимо отдать офицерам, расследующим преступление.
Белла не хотела пассивно дожидаться их дома, не стала она и связываться с телефоном. Вместо этого она положила сумку Джемаймы в матерчатый мешок, с которым ходила в гастроном, и понесла его в Нью-Скотленд-Ярд, ведь именно оттуда приходила к ней сержант Хейверс.
Когда Белла узнала, что сержанта Хейверс на месте нет, она потребовала вызвать к ней кого-то другого. Начальника или ответственного за расследование, сказала она человеку в форме, дежурившему в приемной. Она не уйдет, пока не поговорит с этим человеком. Лично. Не по телефону. Белла встала возле метафорического вечного огня и решила стоять насмерть.
Ей пришлось ждать сорок три минуты, и наконец к ней спустился ответственный человек. Однако Белла не поверила, что человек этот и в самом деле ответственный. Высокий красивый мужчина с прекрасно уложенными светлыми волосами абсолютно не был похож на копов из полицейского сериала «Чисто английское убийство», в его речи отсутствовали лающие интонации этих телевизионных персонажей. Мужчина представился инспектором Линли. У него было аристократическое произношение, так в далеком прошлом говорили люди, окончившие привилегированные школы. Мужчина спросил, есть ли у миссис Макхаггис что-то связанное с расследуемым преступлением.
— Это вы отвечаете за расследование? — осведомилась Белла.
Мужчина признался, что не он, и тогда Белла потребовала, чтобы он привел к ней того, кто за это отвечает. Она нуждается в защите от человека, убившего Джемайму Хастингс, и у нее нет уверенности в том, что Линли может обеспечить ей такую защиту.
— Я знаю, кто это сделал, — заявила она и прижала к груди свой мешок. — Здесь у меня доказательство.
— Вот как, — вежливо сказал Линли. — А что у вас там?
— Я не сумасшедшая! — воскликнула Белла, догадавшись, что он о ней подумал. — Приведите того, кто отвечает за расследование, любезный.
Линли отошел позвонить по телефону. Он смотрел на нее с другого конца вестибюля, пока говорил с кем-то. Что бы он там ни сказал, это принесло результат. Через три минуты спустился лифт, и через турникет, отделяющий обычную публику от загадочных полицейских Скотленд-Ярда, прошла женщина. Инспектор Линли представил Белле детектива-суперинтенданта Ардери.
— Это вы отвечаете за расследование? — спросила Белла.
— Я, — ответила суперинтендант.
Выражение ее лица подтвердило то, что она сказала: дескать, не тратьте попусту мое время, мадам.
Да уж можешь не беспокоиться, подумала Белла.
В качестве вещественного доказательства сумка была безнадежно погублена, и Изабелле хотелось как следует встряхнуть глупую женщину. То, что она этого не сделала, было, по ее мнению, свидетельством самообладания.
— Это сумка Джемаймы. — Белла Макхаггис торжествующе помахала указанным предметом, добавив еще несколько отпечатков пальцев к тем, которые она уже оставила в большом количестве, затерев все остальные, включая и отпечатки убийцы. — Я нашла ее в контейнере «Оксфам».
— Это была выброшенная за ненадобностью сумка или та, которую она носила? — задал резонный вопрос Линли.
— Эту сумку она носила. И она не была выброшена, потому что в ней лежали все ее причиндалы.
— Вы их осматривали?
Изабелла скрипнула зубами в ожидании неизбежного ответа. Ясно, что женщина залапала все предметы, убрав тем самым компрометирующие следы.
— Конечно осмотрела, — подтвердила Белла. — Откуда бы я узнала, что это сумка Джемаймы?
— И в самом деле, — поддакнула Ардери.
Белла Макхаггис посмотрела на нее прищурившись, и Изабелла поняла, что ее слова оценивают. Похоже, женщина пришла к выводу, что Изабелла не хотела ее обидеть. Прежде чем ее остановили, она открыла сумку, сказала: «Сами посмотрите» — и вывалила содержимое на диванчик, сидя на котором она ждала ответственного за расследование.
— Пожалуйста, не надо… — охнула Изабелла, а Линли одновременно с ней воскликнул:
— Это все нужно отправить к…
Но Белла, ничего не слушая, схватила мобильный телефон и помахала им перед ними.
— Это ее. И сумка, и кошелек, и… — продолжала перечислять она, трогая все то, на что указывала.
Полицейским ничего не оставалось, как только схватить ее за руки в маловероятной надежде на то, что хоть что-то осталось нетронутым.
— Да-да, спасибо, — поспешно сказала Изабелла.
Она кивком показала Линли, чтобы он положил содержимое сумки на место и убрал саму сумку в мешок. Когда он все это сделал, Изабелла попросила миссис Макхаггис рассказать, как та нашла сумку. Белла с удовольствием удовлетворила ее просьбу. Она с большими подробностями рассказала, что, занимаясь сортировкой отходов, она спасает планету. Из этого Изабелла заключила, что сумка была обнаружена в мусорном контейнере, который не только находился возле дома Беллы Макхаггис, но и был доступен любому, кто пройдет мимо и заметит его. Похоже, что и Белле хотелось думать так же, потому что под конец своей речи она сказала, что в ее распоряжении имеется «самый важный факт».
— И что это? — спросила Изабелла.
— Иоланда.
Выяснилось, что медиум Иоланда снова явилась в сад Беллы. Она стояла там за несколько минут до того, как Белла обнаружила сумку Джемаймы. Иоланда проводила какой-то «проклятый экстрасенсорный обряд», насмешливо сказала Белла. Она бормотала, стонала, молилась, размахивала горящим магическим пучком листьев — «чушь какая-то». Белла сказала ей «пару ласковых», и медиум отчалила. Через несколько минут, проверив контейнер, Белла обнаружила сумку.
— Зачем вам понадобилось проверять контейнер? — спросил Линли.
— Чтобы посмотреть, когда его следует опорожнить, — тотчас ответила Белла.
Другие контейнеры наполнялись гораздо быстрее, чем «Оксфам». Те контейнеры опорожнялись дважды в месяц, а «Оксфам» гораздо реже.
— Она этого не знала, — заметила Белла.
— Мы хотим проверить этот контейнер, — заявила Изабелла. — Вы ничего не делали с его содержимым?
Оказалось, что нет, и за это Изабелла поблагодарила бога. Она сказала миссис Макхаггис, что пришлет к ней кого-нибудь за контейнером, но за это время миссис Макхаггис не должна ни открывать его, ни даже к нему прикасаться.
— Это важно, да? — У Беллы был самодовольный вид. — Я так и знала, что это важно.
В этом не было сомнения, хотя к факту обнаружения сумки Изабелла и Линли отнеслись по-разному.
— Оказывается, он знал, где она живет, Томас, — сказала она ему в лифте.
— Кто? — спросил Линли, и то, как он это произнес, подсказало ей, что его мысли идут в другом направлении.
— Мацумото. Ему ничего не стоило положить сумку в этот контейнер.
— И сохранить орудие убийства? — спросил Линли. — Почему он об этом не подумал?
— Он же сумасшедший. Он не думает. Не подумал. Или если и думал, то о том, что сказали ему ангелы. Избавься от этого, сохрани то, беги, прячься, преследуй ее, мало ли что.
Изабелла внимательно посмотрела на него. Линли уставился в пол лифта, нахмурив лоб и прижав к губам указательный палец, словно обдумывал ее слова и остальные подробности дела.
— Ну? — спросила она.
— В этом доме живет Паоло ди Фацио. Там же живет Фрейзер Чаплин. И Иоланду тоже нельзя сбрасывать со счетов.
— Вы же не думаете, что Джемайму Хастингс убила женщина? Что она вогнала колющее оружие в ее сонную артерию? Господи, Томас, такое убийство женщина совершить не может, и я думаю, вы это понимаете.
— Я согласен с тем, что это маловероятно. Но нельзя не учитывать тот факт, что Иоланда, возможно, защищает человека, который передал ей сумку и попросил избавиться от нее. С ней надо поговорить.
— Господи, да зачем это надо…
Но тут Изабелла обратила внимание на выражение его лица и поняла, что он ее проверяет. Поняла и что именно он проверяет. Внутри у нее все заклокотало: как смеет какой-то мужчина судить о ней в ситуации, в которой он не стал бы устраивать проверку другому мужчине?!
— Я хочу посмотреть, что там в этой сумке, прежде чем мы передадим ее криминалистам. И не говорите мне, черт вас возьми, Томас, что это незаконно. У нас нет времени дожидаться, пока эти ребята скажут нам, что определить чьи-либо отпечатки пальцев невозможно. Нам нужен результат.
— Вы…
— Мы наденем перчатки. И в сумке не останется ни моих, ни ваших следов. Это вас устраивает или вы хотите еще каких-то гарантий?
— Я хотел сказать, что за расследование отвечаете вы. И приказы отдаете тоже вы, — ответил Линли. — Я хотел сказать, что это ваше дело.
Изабелла в этом усомнилась. Линли был гладок, точно глазурь на торте.
— Да. Надеюсь, вы этого не забудете, — сказала Изабелла, и они вместе вышли из лифта.
Самый главный интерес в сумке Джемаймы Хастингс представлял мобильный телефон, Изабелла отдала его Джону Стюарту и попросила разобраться с ним — прослушать голосовые сообщения, отследить звонки, прочитать и записать все тексты.
— Нужно обратиться и к базовым телефонным станциям, — прибавила она. — Тестовый опрос или как там его называют.
Остальное содержимое сумки они с Линли осмотрели вместе. Большая его часть оказалась ничем не примечательной: маленькая складная карта Лондона, роман в бумажной обложке об исторических тайнах, кошелек с тридцатью пятью фунтами и двумя кредитными картами; три шариковые ручки, сломанный карандаш, солнцезащитные очки, щетка для волос, гребешок, четыре губные помады и зеркальце. Был также список товаров табачной лавки и реклама катка «Куинс айс энд боул» («Замечательная еда! Празднование дня рождения! Корпоративные вечеринки!»), приглашение в спортзал и спа Патни, визитки медиума Иоланды, Эббота Лангера, тренера лондонского центра фигурного катания, и магазина «Шелдон Покуорт нумизматикс».
Взглянув на последнюю визитку, Изабелла замешкалась, стараясь вспомнить, что такое нумизматика. Подумала, что это марки. Линли сказал, что это монеты.
Изабелла попросила его проверить это.
— И Иоланду тоже? Потому что я все же думаю…
— Хорошо. И Иоланду тоже. Но я уверена, Томас, что к этому она не имеет никакого отношения. Женщина не могла совершить это преступление.
Линли без труда нашел салон медиума Иоланды в Куинсвей, хотя ему и пришлось подождать возле «Духовной конюшни», где она вершила свое таинство, потому что на двери висело объявление: «СЕАНС! НЕ ВХОДИТЬ!» Из этого Линли заключил, что Иоланда делает что-то для своих клиентов: гадает на чайных листьях, на картах таро, на ладони или совершает еще какие-то загадочные действия. В русском кафе, примостившемся на площадке между двумя рыночными коридорами, он взял кофе и с чашкой в руке вернулся в «Духовную конюшню». К этому времени объявление с двери было снято, поэтому Линли быстро проглотил кофе и вошел.
— Это ты, дорогой? — крикнула Иоланда из внутренней комнаты, отделенной от приемной занавеской из бус. — Рановато сегодня.
— Нет, — ответил Линли на ее вопрос. — Это инспектор Линли из Нью-Скотленд-Ярда.
Женщина прошла сквозь занавеску. Он обратил внимание на оранжевые волосы и на строгий костюм, который, как он догадался благодаря жене, был то ли винтажной моделью Коко Шанель, то ли подделкой под ту же Коко Шанель. Линли не так представлял себе Иоланду.
Увидев его, она остановилась.
— Она вибрирует, — сказала Иоланда.
— Прошу прощения? — моргнул Линли.
— Ваша аура. У нее ужасный блеск. Она стремится вернуть свою силу, но ей что-то мешает. — Иоланда подняла руку, прежде чем Линли ответил. Медиум склонила голову набок, словно прислушиваясь к чему-то. — Гм. Да. Это неспроста, понимаете? Эта женщина хочет вернуться. Со временем вы будете к ней готовы. Это двойное послание.
— Из иного мира? — Он задал этот вопрос легко, но, конечно, сразу же подумал о Хелен, хотя сознавал всю иррациональность идеи общения с кем-то, кто ушел навсегда.
— Лучше бы вам не шутить на такие темы, — заметила Иоланда. — Те, кто делают это, обычно жалеют. Как, вы сказали, ваше имя?
— Инспектор Линли. Это произошло и с Джемаймой Хастингс? Она тоже шутила?
Иоланда на мгновение нырнула за занавеску. Линли услышал чирканье спички. Он подумал, что женщина зажигает ладан или свечку — и то и другое казалось возможным, впрочем, у скрещенных ног сидящего Будды уже горел какой-то фимиам, — но Иоланда вернулась с сигаретой.
— Хорошо, что вы это бросили. Вижу, что от рака легких вы не умрете.
Линли решительно отказался быть пойманным на эту удочку.
— А что Джемайма? — спросил он.
— Она не курила.
— Это ей, как видно, не помогло, — заметил Линли.
Иоланда глубоко затянулась.
— Я уже говорила с копами. С чернокожим мужчиной. Такую сильную ауру я много лет не встречала. Если честно, то никогда. А вот женщина, что была с ним… Та, с зубами… Я бы сказала, что у ее ауры есть проблемы, хотя и не связанные с зубами. Что скажете?
— Можно называть вас миссис Прайс? — спросил Линли. — Насколько я понимаю, это ваше настоящее имя.
— Нет, нельзя. Во всяком случае, не здесь. Здесь я — Иоланда.
— Очень хорошо. Иоланда. Вы сегодня приходили на Оксфорд-роуд. Давайте поговорим об этом и о Джемайме Хастингс. Сделаем это здесь или в другом месте?
— Другое место — это…
— Можно побеседовать в полицейском отделении на Лэдброук-Гроув, если хотите.
— Ох уж эти копы! — хмыкнула Иоланда. — Вам нужно вести себя осторожно, иначе пропадете. Есть такая штука, как карма, мистер Линли. Я правильно назвала вашу фамилию?
— Да.
Она всмотрелась в Линли.
— На копа вы не похожи. И разговариваете не как коп. Вы сами по себе.
Как верно, подумал он. Хотя вряд ли она сделала такое уж открытие.
— Где вы хотите поговорить, Иоланда?
Иоланда прошла сквозь занавеску. Линли последовал за ней.
В центре комнаты стоял стол, но Иоланда за него не села. Вместо этого она прошла к викторианской софе, улеглась на нее и закрыла глаза, хотя курить не перестала. Линли сел на стул.
— Расскажите мне сначала об Оксфорд-роуд. А потом поговорим о Джемайме.
Иоланда ответила, что рассказывать-то и нечего. На Оксфорд-роуд она пришла, потому что в доме поселилось зло. Медиуму не удалось спасти от него Джемайму, хотя она просила ее покинуть этот дом. Девушка пала жертвой безнравственности, а потому Иоланда сочла своим долгом попытаться спасти остальных. Они явно не хотели оттуда съезжать, поэтому Иоланда решила провести обряд очищения. Она жгла шалфей.
— А эта проклятая женщина не стала слушать того, что я пыталась ей объяснить. Она не подумала, что я для нее же стараюсь.
— Что там за зло? — поинтересовался Линли.
Иоланда открыла глаза.
— Зло, оно и есть зло, — объявила она. — Разновидностей не существует. Зло. Оно уже забрало двух людей из этого дома и готовится к новым жертвам. Там умер ее муж. Вам это известно?
— Муж миссис Макхаггис?
— И вы думаете, она очистила дом? Она слишком тупа для этого, не понимает, как это важно. Джемайма погибла, но этим дело не кончится. Вот увидите.
— И вы пришли туда, чтобы исполнить… — Линли подыскивал слово, которым можно было бы обозначить сжигание шалфея перед чужим домом. — Чтобы исполнить своего рода ритуал?
— Не «своего рода». О, я знаю, что вы думаете про таких, как я. Вы не верите, пока жизнь не поставит вас на колени. Вот тогда вы прибежите.
— Это и с Джемаймой случилось? Почему она к вам пришла? Я имею в виду, в первый раз.
— Я своих клиентов не обсуждаю.
— Я знаю. Это же вы сказали и другим нашим офицерам, но у нас проблема, понимаете, а вы не психиатр, не психолог, не поверенный… У вас нет такой привилегии, насколько я могу судить.
— И что это значит?
— Это значит, что нежелание ответить на вопрос можно рассматривать как сознательное препятствование правосудию.
Иоланда замолчала, обдумывая сказанное. Она затянулась сигаретой и задумчиво выпустила дым в потолок.
— Поэтому я прошу вас рассказать мне все, что может иметь отношение к делу, — продолжил Линли. — Так почему она к вам пришла?
Иоланда задумалась. Казалось, она прикидывает варианты — говорить или молчать.
— Я уже сказала вашим сотрудникам: это любовь. Именно поэтому они ко мне обычно и приходят.
— Любовь к кому?
Она снова поколебалась, прежде чем ответить.
— К ирландцу. К тому, кто работает на катке.
— К Фрейзеру Чаплину?
— Она хотела узнать то, что они обычно хотят узнать. — Иоланда беспокойно задвигалась на диване. Потушила сигарету в стоявшей позади нее пепельнице. — Я сказала об этом вашим сотрудникам. Черному мужчине и женщине с зубами. Не знаю, что я могу еще добавить.
Линли подумал мельком, как отнеслась бы Барбара Хейверс к тому, что ее называют «женщиной с зубами», и отбросил эту мысль.
— Назовите это новым ракурсом — моим. Вспомните, что вы ей сказали?
— Любовь — дело рискованное, — вздохнула Иоланда.
Как верно, подумал Линли.
— Я имею в виду общую картину, — сказала Иоланда. — В отношении любви нельзя ничего предсказывать, тут слишком много вариантов, неожиданностей, особенно когда не видишь другого человека… чтобы его изучить, ну вы понимаете. Так что все довольно туманно. Это я ей и сказала.
— Таким образом вы понуждали клиента прийти к вам еще раз.
Иоланда взглянула на Линли, чтобы понять, что он имеет в виду. Его лицо осталось бесстрастным.
— Это бизнес, не стану отрицать, — ответила Иоланда. — Но также и услуга, которую я оказываю, и можете мне поверить: люди в ней нуждаются. Кроме того, во время сеанса разное случается. Клиенты приходят ко мне по одной причине, но обнаруживают и другие. Это не я их к себе притягиваю, а то, что я знаю, то, что я им говорю.
— А Джемайма?
— А что Джемайма?
— У нее появились другие причины, помимо любви?
— Да.
— Что за причины?
Иоланда села и свесила с дивана ноги. Они были короткие и толстые, без щиколоток, ровные от колена и до ступней. Она уперлась руками в бедра, словно для равновесия, опустила голову и покачала ею.
Линли подумал, что она откажется и не станет отвечать, но она заговорила:
— Что-то стоит между мной и другими. Все затихло. Но я не хотела никакого зла. Я не знала.
Линли не хотел ей подыгрывать.
— Миссис Прайс, если вы знаете что-то, то я вынужден настаивать…
— Иоланда! — воскликнула она и рывком подняла голову. — Здесь Иоланда. У меня и так много неприятностей с миром духов, и мне не нужно, чтобы в этой комнате кто-то напоминал им, что у меня есть и другая жизнь, понимаете? С тех пор как она умерла, с тех пор как мне сказали, что она умерла, все стало спокойно и темно. Я хожу сквозь тени, я делаю это постоянно, и я не знаю, чего мне не удается увидеть.
Она поднялась с дивана.
В комнате было темно и мрачно, как и подобает для ее занятия. Иоланда подошла к выключателю и зажгла верхний свет. Электричество осветило маленькое пространство, стала видна пыль, паутина в углах, облупленная и потрескавшаяся старая мебель. Иоланда принялась расхаживать по комнатке. Линли ждал, хотя и чувствовал, что терпению его приходит конец.
— Они приходят за советом, — сказала наконец Иоланда. — Я пытаюсь давать его намеком. Но в ее случае я чувствовала нечто большее, и мне нужно было знать, что это, чтобы продолжать с ней работать. У нее была информация, которая могла бы мне помочь, но она не хотела ею делиться со мной.
— Информация о ком? Или о чем?
— Кто знает? Она не говорила. Но она спросила, где можно встретиться с человеком, которому она должна сказать суровую правду, если она боится об этом говорить.
— С мужчиной?
— Этого она мне не сказала. Я посоветовала ей очевидное, то, что любой бы сказал на моем месте: она должна выбрать для этой встречи публичное место.
— И вы назвали…
— О кладбище я ей не говорила. — Иоланда перестала ходить, она остановилась с другой стороны стола и оттуда взглянула на Линли. Казалось, на расстоянии она чувствует себя в большей безопасности. — Зачем бы я стала говорить ей о кладбище?
— Но вы, как я понимаю, не стали рекомендовать и местный «Старбакс»?
— Я предложила ей выбрать место, в котором царит спокойствие. Не знаю, почему она выбрала это кладбище. Понятия не имею, как она вообще узнала о его существовании.
Иоланда прошлась по комнате, обошла вокруг стола раз, другой и снова заговорила:
— Я бы предложила ей что-нибудь другое. Мне надо было это увидеть. Или почувствовать. Но я не посоветовала ей держаться подальше от того места, потому что не видела опасности. — Она обернулась к Линли. — Вы знаете, что это значит, когда я не вижу опасности, мистер Линли? Понимаете, в какое положение это меня ставит? Я никогда не сомневалась в своем даре, а теперь стала сомневаться. Я не отличаю правду от лжи. Я не могу ее увидеть. И я не смогла защитить ее от опасности. Я никого не могу защитить.
В ее голосе слышалось такое отчаяние, что Линли вдруг посочувствовал ей, хотя он никогда не верил в экстрасенсорные способности. Мысль о защите кого-то, однако, заставила его подумать о камне, найденном в кармане Джемаймы. Талисман, оберег?
— Вы пытались ее защитить? — спросил он.
— Конечно пыталась.
— Вы дали ей что-нибудь перед тем, как она отправилась на эту встречу?
Нет, она ей ничего не давала. Иоланда пыталась защитить Джемайму Хастингс только словесно — «бормотала что-то», подумал Линли, — и это оказалось бесполезным.
По крайней мере, теперь им известно, что делала Джемайма в Абни-Парке. С другой стороны, они опирались только на слова Иоланды о том, что сама она делала на Оксфорд-роуд. Линли спросил ее об этом, спросил также, что она делала в день смерти Джемаймы. На это она ответила, что делала то же, что и всегда: встречалась с клиентами. В доказательство этого Иоланда показала регистрационную книгу.
Если Линли захочет, может обзвонить этих людей. На первый вопрос инспектора она уже ответила — сказала, что пыталась очистить проклятый дом, пока там еще кто-нибудь неожиданно не умер.
— Макхаггис, Фрейзер, итальянец, — пояснила Иоланда.
Линли спросил, знает ли она их всех.
Только в лицо. С Макхаггис и Фрейзером она разговаривала, с итальянцем не доводилось.
Не открывала ли она контейнеры в саду, спросил Линли.
Она посмотрела на него как на сумасшедшего. Чего ради она станет открывать чертовы контейнеры? Они не нуждаются в очищении, а вот дом — другое дело.
Линли не захотел снова начинать этот разговор. Он решил, что выяснил у Иоланды все, что мог. Для него эта книга была уже закрыта, если только мир духов не покажет ей что-то еще.
Когда Робби Хастингс остановился возле участка Гордона Джосси, он еще не представлял, что собирается делать, потому что Джосси солгал ему не только насчет желания оставаться с Джемаймой, но, как оказалось, и насчет того, когда он в последний раз с нею виделся. Об этом Роб узнал от Мередит Пауэлл, она позвонила ему, и ее сообщение заставило Роба отправиться к Джосси. Мередит побывала в полицейском отделении Линдхерста и представила им доказательство того, что Гордон ездил в Лондон в день гибели Джемаймы. Он даже ночевал в отеле, сказала Мередит, и об этом она также известила полицию.
— Но, Роб, — в ее голосе слышалось беспокойство, — думаю, мы совершили ошибку.
— Мы?
Мередит имела в виду себя и Джину Диккенс, в компании с которой отправилась к старшему суперинтенданту Уайтингу.
— Мы сказали, что будем говорить только с главным человеком в полиции.
Они попросили сообщить им местонахождение двух детективов, приехавших в Нью-Форест из Скотленд-Ярда, для того чтобы передать этим детективам важную информацию, и, конечно же, Уайтинг спросил, в чем она заключается. А как только узнал, тут же предложил им показать это. Они показали, Уайтинг положил документы в папку и спросил, откуда они это взяли.
— Джина не хотела ему говорить, Роб. Она, кажется, его боится. После она мне сказала, что он приезжал к ним на участок и говорил с Гордоном, и Джина тогда не знала, что он полицейский. Он не представился, и Гордон тоже ей ничего не сказал. Джина призналась, что похолодела, когда мы вошли к нему в кабинет и она его увидела. Она поняла, что Гордон, скорее всего, прекрасно знал, кто он такой, этот человек. И она чуть с ума не сошла от страха, потому что, если этот человек приедет к ним на участок и привезет с собой вещественное доказательство, Гордон поймет, откуда оно у него. И в самом деле, кто мог ему это отдать, кроме Джины?
Мередит еще много чего сказала, и Робби не смог переварить всю эту информацию. Билеты на поезд, квитанция из отеля. Все это обнаружила Джина Диккенс. Гордон Джосси, старший суперинтендант Уайтинг, Нью-Скотленд-Ярд… А потом еще и ложь Гордона насчет отъезда Джемаймы, насчет того, что в Лондоне у нее кто-то есть, что он, мол, хотел с ней остаться и это она его покинула, а на самом деле из дома ее, скорее всего, выставил Гордон.
Мередит сказала, что старший суперинтендант Уайтинг забрал и билеты, и квитанцию из отеля, но как только они с Джиной ушли из отделения, Джина рассказала о связи Уайтинга — «непонятно какой, Роб» — с Гордоном Джосси. Мередит поняла, что старший суперинтендант не станет передавать билеты и квитанцию в Скотленд-Ярд, хотя и не могла объяснить, почему она в этом так уверена.
— А мы не знаем, где их найти, этих детективов, — пожаловалась Мередит. — Я с ними даже еще и не говорила. Я их и не узнаю, если увижу на улице. Почему они ко мне не пришли? Ведь я была ее подругой, ее лучшей подругой, Роб.
Из всего этого разговора Роба больше всего поразила одна подробность. Ему не важно было, что старший суперинтендант Уайтинг получил потенциальное вещественное доказательство преступления; его не интересовало местонахождение детективов из Скотленд-Ярда и причина, по которой они не поговорили с Мередит Пауэлл. Главным для него было то, что Гордон Джосси ездил в Лондон.
Звонок Мередит застал Роба сразу по окончании собрания с лесниками Нью-Фореста, которое, как обычно, проходило в «Куинс-хаус». И хотя место это находилось неподалеку от полицейского отделения, в котором работал старший суперинтендант, Роб даже не подумал пойти туда и спросить Уайтинга о том, что тот намерен делать с документами, полученными от Мередит и Джины Диккенс. Он думал только об одном месте, туда он и отправился на своем расхлябанном «лендровере». Фрэнк вскочил на сиденье рядом с ним.
По отсутствию машин Роб понял, что хозяев нет, и решил обойти дом, словно хотел найти доказательство вины Гордона Джосси, выглядывающее из цветочных клумб. Он заглянул в окна, проверил двери, и то, что они заперты, хотя в этой деревне никто никогда дверей не запирал, показалось ему свидетельством самого худшего.
Затем он подошел к сараю и отворил дверь. Подойдя к автомобилю сестры, он увидел, что в замке зажигания старого «фигаро» торчит ключ, попытался сделать из этого какой-то вывод, но единственное, к чему он пришел, не имело смысла: Джемайма вообще не уезжала в Лондон, ее убили здесь и похоронили на участке, но это, разумеется, была полная ерунда. Потом он заметил, что на кольце, к которому подвешен ключ от зажигания, висит еще один ключ. Решив, что это ключ от дома, Робби взял его и поспешил обратно к дверям.
Он не знал, что надеется найти. Только понимал, что должен что-то сделать. Он открыл ящики в кухне. Заглянул в холодильник, в плиту. Затем прошел в гостиную, снял подушки с дивана и со стульев. Ничего не нашел и помчался вверх по ступеням. Одежда в шкафу была аккуратно развешана, в карманах ничего не было. Под кроватями тоже ничего. Полотенца в ванной были влажными. Ржавое кольцо в туалетном бачке говорило, что его надо бы отчистить. Роб заглянул в бачок, но и там ничего не нашел.
Снаружи залаял Фрэнк. К нему присоединилась другая собака. Робби подошел к окну и увидел сразу две вещи. Во-первых, домой приехал Гордон Джосси в компании золотистого ретривера. Во-вторых, пони по-прежнему находились в загоне. Роб готов был поклясться, что они из леса, так что они здесь делают?
Собаки не унимались, и Роб слетел с лестницы. Плевать, что он вторгся на чужую территорию. Ему надо было получить ответ на мучившие его вопросы.
Фрэнк лаял как бешеный, другая собака не уступала. Выскочив из дома, Роб увидел, что Джосси по глупости открыл дверцу «лендровера» и выпустил Фрэнка, а сам, согнувшись, что-то ищет в машине, словно не знает, кому она принадлежит.
Веймаранер был в ярости. Роб вдруг понял, что животное лает не на другую собаку, а на самого Джосси. Это подогрело его гнев, потому что если Фрэнк лает, значит, ему причинили вред, а никто не имеет права прикасаться к его собаке, и уж точно не Джосси, руки которого и так обагрены кровью.
Ретривер тоже заливался. Две собаки устроили концерт, и эта какофония напугала пони: они начали бегать вдоль забора взад и вперед, вскидывая головы и издавая ржание.
— Что, черт возьми, ты делаешь? — закричал Робби.
Джосси отвернулся от «лендровера» и задал ему тот же вопрос. У него на это было больше причин, потому что дверь дома стояла нараспашку и было ясно, что Роб туда входил. Роб прикрикнул на Фрэнка, чтобы тот успокоился, но собака залилась лаем еще громче. Он приказал веймаранеру вернуться в машину, но Фрэнк подскочил к Джосси, словно хотел вцепиться в горло кровельщику.
— Тесс, хватит, — сказал Джосси, и его собака тотчас перестала лаять.
Роб подумал о силе и власти и о том, что потребность в силе и власти, вероятно, и стала причиной того, что случилось с Джемаймой. Потом он вспомнил о железнодорожных билетах, о гостиничной квитанции, о поездке Джосси в Лондон, о его лжи, подбежал к кровельщику и притиснул его к «лендроверу».
— Я знаю о Лондоне, ты, мерзавец, — сказал он сквозь зубы.
— Какого черта!.. — закричал Гордон Джосси.
— Она уехала от тебя не потому, что у нее появился кто-то другой, — сказал Робби. — Она хотела выйти за тебя, бог знает почему.
Он прижал Джосси к машине и схватил кровельщика за горло, прежде чем тот успел защитить себя. Другой рукой он сорвал с Джосси черные очки и швырнул их на землю, потому что давно хотел увидеть его глаза. Одновременно с Джосси слетела бейсболка, оставившая на его лбу след, словно каинова печать.
— Но ты ведь не этого хотел? — воскликнул Роб. — Тебе она была не нужна. Сначала ты ею воспользовался, прогнал, а потом поехал за ней.
Джосси оттолкнул Роба. Он тяжело дышал, но Роб обнаружил, что Джосси намного сильнее, чем кажется.
— О чем ты толкуешь? Воспользовался ею? Для чего?
— Теперь я уже понимаю, как все случилось, слышишь ты, негодяй? — Это казалось таким очевидным, что Роб удивился, как он не видел этого раньше. — Тебе нужен был этот участок. И ты решил, что я помогу тебе, потому что это часть моей территории, да и общинные права легче получить. А я бы помог. Из-за Джемаймы. Все сходится.
— Да ты чокнутый! — закричал Джосси. — Убирайся отсюда.
Роб не пошевелился, и Джосси пригрозил:
— Если не уйдешь с этого места, я…
— Что? Позовешь копов? Вряд ли. Ты был в Лондоне, Джосси, и они это уже знают.
Это остановило Джосси. Он замер, замолчал, но Робби чувствовал, как яростно работает его мозг.
Получив преимущество, Робби решил сыграть на этом.
— Ты был в Лондоне в тот самый день, когда ее убили. У них есть твои билеты на поезд. Как тебе это нравится? У них есть квитанция из гостиницы, в которой ты останавливался. Так что ты у них теперь главный подозреваемый. Как думаешь, когда они придут к тебе поговорить? Через час? Через два? Вечером? На следующий день?
Если Джосси и хотел солгать, то лицо его выдало. Выдало и тело: оно обмякло, боевой дух испарился. Он понял, что для него все кончено. Джосси нагнулся, поднял очки, обтер их о футболку, грязную от работы, в пятнах пота. Он снова надел очки, спрятал встревоженные глаза, но теперь Робу это было неважно: он увидел то, что хотел увидеть.
— Да, — сказал Робби. — Конец игры, Гордон. И не думай, что убежишь, потому что, если понадобится, я последую за тобой до ада и верну назад.
Джосси поднял бейсболку, похлопал ею о джинсы, но не надел. Снял ветровку и бросил ее комом на сиденье «лендровера», потом снова взял, таким же комом.
— Хорошо, Роб. — Голос его был спокоен, но губы стали серыми. — Хорошо, — повторил он.
— О чем это ты?
— Ты знаешь.
— Ты был там.
— Если был, то что бы я ни сказал, это уже не важно.
— Ты с самого начала солгал о Джемайме.
— Я не…
— Она не сбежала к кому-то в Лондон. Джемайма покинула тебя не из-за этого. У нее никого не было — ни в Лондоне, ни в другом месте. У нее был только ты, и только ты был ей нужен. Но она тебе была не нужна: обязательства, брак… Поэтому ты ее прогнал.
Джосси посмотрел на пони, бегающих в загоне.
— Все было не так.
— Ты отрицаешь, что был там? Копы проверят камеры слежения на станции — в Суэе, в Лондоне, — и что, ты думаешь, они не увидят тебя там в тот день, когда она умерла? Они покажут твою фотографию в гостинице. Думаешь, никто не вспомнит, что ты там ночевал?
— У меня не было причины убивать Джемайму. — Гордон облизал губы. Оглянулся через плечо в переулок, словно ждал, что кто-то придет к нему на помощь. — Зачем мне, черт возьми, желать ее смерти?
— Она приехала в Лондон и встретила там кого-то. Она сама мне это сказала. А ты повел себя как собака на сене. Ты ее не хотел, но не хотел и чтобы у нее появился кто-то другой.
— Я понятия не имел, что у нее кто-то есть. И до сих пор этого не знаю. Откуда бы я это узнал?
— Потому что ты следил за ней. Ты нашел ее, говорил с ней. Она наверняка сама тебе сказала.
— А если и так, то какое мне дело? У меня тоже есть женщина. Клянусь Богом…
— Не отрицай, что ты был там. В Лондоне.
— Я хотел поговорить с ней, Роб. Несколько месяцев я старался ее найти. Потом мне позвонили… Какой-то человек увидел открытки, которые я распространял. Он оставил сообщение о местонахождении Джемаймы. Сказал, что она работает в Ковент-Гардене. Я позвонил туда, в табачную лавку, но Джемайма не захотела со мной говорить. Несколько дней спустя она сама позвонила и согласилась со мной встретиться. Не там, где она работала, а в другом месте.
На кладбище, подумал Роб. Но то, что говорил Джосси, не имело смысла. У Джемаймы появился кто-то новый. У Джосси тоже появилась новая девушка. О чем они хотели поговорить?
Роб пошел к загону, где успокоившиеся пони снова стали щипать траву. Он стоял у забора и смотрел на них. Животные были слишком гладкие, слишком откормленные. Гордон напрасно это делал: не следует их там держать. Они должны весь год быть на подножном корму, они — часть стада. Роб открыл калитку и вошел в загон.
— Что ты делаешь? — резко спросил Джосси.
— Это моя работа.
У себя за спиной Роб услышал шаги кровельщика.
— Почему эти пони здесь? — спросил он. — Они должны быть в лесу, вместе с остальными.
— Они хромали.
Роб подошел ближе к пони, успокоил их тихим голосом, слыша, как Джосси закрывает ворота загона. Роб сразу понял, что пони абсолютно здоровы и им не терпится выбраться из загона и присоединиться к стаду.
— Они уже не хромают. Зачем же ты…
И тут он заметил нечто более любопытное, чем то, что здоровых пони в июле держат взаперти в загоне. Он обратил внимание на то, как подстрижены их хвосты. Несмотря на то что с прошлой осени шерсть отросла, Робби прекрасно видел, что хвосты пони подстрижены не так, как принято здесь, и животные явно не местные. У пони были клейма, и, судя по ним, животные поступили сюда с севера заповедника, из окрестностей Минстеда, из владения, расположенного рядом с садом Болдер.
— Пони не твои, — сказал он, хотя это и так было ясно. — Что ты задумал?
Джосси промолчал.
Робби ждал. Ситуация была патовая. Потом Робби понял, что дальнейший разговор или спор с кровельщиком будет бессмысленным, понял также, что это и неважно. Все равно копы сели ему на хвост.
— Ну ладно. Хочешь ты или нет, но завтра я приеду с трейлером и увезу их. Их нужно вернуть туда, откуда они взяты. А ты не трогай животных, которые тебе не принадлежат.
Сначала Гордону хотелось поверить в то, что Робби Хастингс блефует, потому что если это было не так, то оставалось одно из двух: либо он снова слепо поверил не тому человеку, либо кто-то вломился к нему в дом, нашел уличающее его вещественное доказательство, избавиться от которого Гордону и в голову не пришло, и забрал его с собой, чтобы дождаться своего часа и отдать копам с целью погубить его.
Из двух вариантов Гордон предпочитал второй: хотя это и означало, что конец близок, но, по крайней мере, не из-за того, что его предал человек, которому он доверял. Если же это все-таки первый вариант, то от этого удара ему уже не оправиться.
И все же он понимал, что, скорее всего, билеты и квитанцию нашла Джина, а не Мередит Пауэлл или кто-то другой, так же сильно его ненавидящий. Слишком невероятно, чтобы посторонний человек вошел к нему в дом, порылся в мусоре и нашел уличающие его документы. Поэтому, когда Джина вернулась домой, он ее ждал.
Сначала он услышал шум ее автомобиля. Это было абсолютно случайно, потому что, въехав на подъездную дорожку, она заглушила двигатель и беззвучно подкатила к его пикапу, остановившись сразу за ним. Выйдя из машины, Джина закрыла дверцу так тихо, что Гордон даже не услышал щелчка. Не услышал он и ее шагов по гравию, и звука открывающейся задней двери дома.
Джина не позвала его, как обычно. Вместо этого она поднялась по лестнице в спальню и вздрогнула, когда увидела его возле окна. Солнце было позади него, и Гордон знал, что она видит лишь его силуэт. Впрочем, Джина быстро оправилась.
— Вот ты где, — улыбнулась она, словно ничего не случилось, и в этот единственный момент ему очень захотелось поверить в то, что не она выдала его полиции.
Он ничего ей не сказал: старался привести в порядок мысли. Джина убрала со щеки выбившуюся прядь волос, позвала его по имени, а когда он не ответил, шагнула к нему и спросила:
— Что-то случилось, Гордон?
Что-то? Все. Был ли у него хоть один момент в жизни, когда он думал, что все будет в порядке? И почему он так думал? Возможно, женская улыбка, прикосновение к его коже женской руки, мягкой и гладкой, ощущение его руки на женских бедрах и ягодицах, его рот на нежной женской груди… Неужели он был настолько глуп, что верил, будто простое обладание женщиной может стереть все, что было в прошлом?
Интересно, что знает об этом Джина? Тот факт, что она находилась здесь, подразумевал, что вряд ли ей что-то известно, но тот факт, что она нашла железнодорожные билеты и квитанцию из гостиницы и держала их при себе, дожидаясь момента, когда она сможет воспользоваться ими и навредить ему… Ну почему по возвращении он не выбросил их на платформе в Суэе? Вот это действительно вопрос. Если бы он сделал так, то эта женщина не стояла бы сейчас в его спальне в невыносимую летнюю жару и они не смотрели бы друг на друга с ощущением греха от предательства в обоих сердцах, потому что грешницей была не только она.
Он не выбросил билеты на железнодорожной платформе и не избавился от квитанции, потому что никак не мог предположить, что с Джемаймой что-то случится, что эти бумажки смогут погубить его, что Джина найдет их, сохранит и ничего не скажет о его лжи насчет того, что он якобы ездил в Голландию, что она позволит ему увязать все глубже и глубже и не скажет ни слова о том, что ей известно, где он был на самом деле — не в Голландии, и не на камышовой ферме, и вообще не в другой стране, а на лондонском кладбище, где пытался забрать у Джемаймы вещи, с помощью которых она могла бы при желании его уничтожить.
— Гордон, почему ты мне не отвечаешь? — спросила Джина. — Почему ты так на меня смотришь?
— Как?
— Словно ты… — Она снова провела рукой по волосам, хотя на этот раз все пряди были на месте. Ее губы изогнулись, но улыбки не получилось. — Почему ты не отвечаешь? Почему ты так смотришь? Что-то случилось?
— Я ездил поговорить с ней, Джина, — сказал он. — Вот и все, что я сделал.
Джина наморщила лоб.
— С кем?
— Мне нужно было с ней поговорить. Она согласилась со мной встретиться. Я не рассказывал тебе только потому, что для этого не было причины. Между нами все было кончено, но у нее осталось кое-что мое, и я хотел это вернуть.
— Ты виделся с Джемаймой? — спросила она, словно на нее только что снизошло озарение. — Когда?
— Не притворяйся, будто ты этого не знала. Здесь был Роб Хастингс.
— Гордон, я не понимаю, как… Роб Хастингс? — Она коротко рассмеялась, но смех прозвучал фальшиво. — Знаешь, ты меня пугаешь. Ты говоришь так… свирепо. Тебе что, Роб Хастингс сказал что-то обо мне? Он что-то сделал? Ты с ним поругался?
— Он сказал мне о железнодорожных билетах и о квитанции из гостиницы.
— О каких железнодорожных билетах? О какой квитанции?
— О тех, что ты нашла. И отдала.
Джина прижала кончики пальцев к ложбинке между грудями.
— Гордон, честно говоря, ты… О чем ты толкуешь? Роб Хастингс утверждает, что я ему что-то отдала? Что-то, что принадлежит тебе?
— Копам, — сказал он.
— Что?
— Ты отдала билеты и квитанцию из отеля копам. Но если бы ты сначала спросила меня о них, я сказал бы тебе правду. Я не стал этого делать, потому что не хотел тебя волновать. Не хотел, чтобы ты подумала, что между нами с Джемаймой до сих пор что-то есть, ведь на самом деле все было кончено.
На него смотрели глаза Джины, большие, голубые, прекраснее, чем северное небо. Она медленно склонила голову набок.
— О чем ты говоришь? Какие билеты? Какая квитанция? Что такое сказал обо мне Роб Хастингс?
Хастингс, конечно, ничего не сказал. Гордон просто сделал вывод. А вывод был таков: если кто-то потихоньку рылся у него в мусоре, то, кроме Джины, больше некому.
— Роб сказал мне, что у копов в Линдхерсте есть доказательство того, что в тот день я был в Лондоне. В день ее смерти.
— Но ты ведь там не был. — Голос Джины звучал очень убедительно. — Ты был в Голландии. Ездил договариваться насчет камыша, поскольку турецкий камыш не годится. Ты не сохранил билет в Голландию, поэтому вынужден был сказать, что в тот день работал. А Клифф сказал полицейским, мужчине и женщине из Скотленд-Ярда, что ты работал здесь, потому что иначе они решили бы, что ты лжешь, раз не можешь предъявить билеты. Вот как все случилось.
— Нет. Случилось то, что я ездил в Лондон. Случилось то, что я встретился с Джемаймой в том месте, где она умерла. В тот день, когда она умерла.
— Не говори так!
— Это правда. Но когда я ушел от нее, она была жива. Она сидела на каменной скамье возле старой часовни, и она была жива. Я не взял у нее то, что хотел взять, но я не сделал ей ничего плохого. Я вернулся домой только на следующий день, чтобы ты поверила, что я ездил в Голландию, а билеты эти выбросил в мусорное ведро. Там ты их и нашла.
— Нет, — возразила Джина. — Ничего подобного. Если бы я нашла их и удивилась, то поговорила бы с тобой. Я бы спросила, почему ты мне солгал. Ты знаешь это, Гордон.
— Откуда же тогда копы…
— Роб Хастингс сказал тебе, что у них есть билеты? — Ответа она не стала дожидаться. — Значит, Роб Хастингс лжет. Он хочет тебя обвинить. Хочет, чтобы ты… не знаю… сделал что-то ужасное, чтобы полиция подумала… Господи, Гордон, да он сам мог порыться в мусоре, найти билеты и передать их полиции. Или придержал их при себе, дожидаясь момента, когда удобнее будет воспользоваться ими против тебя. А если это не он, то кто-то другой, кто не любит тебя так же сильно. Но мне-то зачем мудрить с билетами, когда я могла бы просто поговорить с тобой об этом? Разве у меня есть хоть малейшая причина устроить тебе неприятности? Посмотри на меня. Разве это возможно?
— Если ты подумала, что я убил Джемайму…
— С какой стати я бы это подумала? Ты был до меня с кем-то другим. С Джемаймой. Ты рассказал мне об этом, и я тебе поверила.
— Я говорил правду.
— Тогда…
Он ничего не сказал.
Джина приблизилась к нему. Он чувствовал, что она колеблется, словно встревоженное животное, которое нуждается в том, чтобы его успокоили. И она действительно нервничала. Но Гордон не мог понять, в чем причина ее беспокойства. В его паранойе? В его обвинениях? В ее вине? В отчаянии, которое ощущал каждый из них из-за обоюдного недоверия? И откуда вообще это отчаяние? Он точно знал, что потеряет. А она-то что?
Как будто услышав этот вопрос, Джина сказала:
— На свете так мало людей, полностью доверяющих друг другу. Правда?
Он не ответил, но вынужден был посмотреть на нее, прямо ей в глаза, и сам факт принуждения заставил его оторвать от нее взгляд и посмотреть куда-то еще. Например, в окно. Он повернулся к окну, увидел загон и пони в нем.
— Ты говорила, что боишься их, — медленно сказал Гордон. — А сама вошла туда. Ты была там рядом с ними. Значит, ты не боялась. Потому что, если бы тебе было страшно, ты не вошла бы туда ни под каким видом.
— Ты о лошадях? Гордон, я же пыталась тебе объяснить…
— Ты просто подождала бы меня, чтобы я выпустил их в лес. Ты знала, что я делаю это. Я бы их выпустил. И ты смогла бы спокойно войти в загон, но тогда у тебя не было бы повода входить туда.
— Гордон, Гордон. — Она подошла совсем близко. — Ты только послушай себя! Несешь какую-то бессмыслицу.
Словно животное, он чувствовал ее запах, так близко она к нему стояла. Запах был слабым, в нем соединился аромат духов, легкий запах пота и чего-то еще. Он подумал, что это — страх. Возможно, страх разоблачения. Его ли разоблачения или ее, он не знал, но запах был, он был настоящим. Диким.
На его руках поднялись волоски, как будто он почуял опасность. Впрочем, так оно и было. Гордон всегда был в опасности, и это показалось ему таким странным, что он чуть не расхохотался, как дикарь, когда понял простую истину, что все в его жизни было наоборот: он мог спрятаться, но не мог убежать.
— В чем ты меня обвиняешь? — спросила Джина. — Почему ты вообще в чем-то меня обвиняешь? Ты ведешь себя как…
Она замолчала, и не потому, что подыскивала нужное слово. Ее молчание таило в себе намек, что она отлично знает, как Гордон себя ведет, но не желает говорить ему это в глаза.
— Ты хочешь, чтобы меня арестовали? — Гордон по-прежнему смотрел на пони. Ему казалось, что они знают ответ. — Ты хочешь неприятностей на мою голову.
— Зачем бы мне этого хотеть? Посмотри на меня. Пожалуйста. Повернись. Посмотри на меня, Гордон.
Он почувствовал у себя на плече ее руку и вздрогнул. Она убрала руку. Позвала его по имени.
— Она была жива, когда я ушел от нее, — сказал Гордон. — Она сидела на каменной скамье на кладбище. И она была жива. Клянусь!
— Конечно, она была жива, — прошептала Джина. — У тебя не было причины убивать Джемайму.
Пони побежали вдоль ограды, словно знали, что их пора отпустить.
— Никто в это не поверит, — сказал он больше себе, чем ей. — Он-то уж точно не поверит, раз у него появились эти билеты и квитанция.
Значит, он вернется, подумал Гордон. И будет возвращаться снова и снова. Снова и снова, бесконечно.
— Тогда ты должен сказать правду. — Джина опять к нему притронулась, на этот раз к затылку, ее пальцы легко легли ему на волосы. — Почему ты с самого начала не сказал правду?
В том-то и вопрос, горько подумал Гордон. Сказать правду — и к черту все последствия, даже если они обернутся смертью. Или чем-то похуже, чем смерть, — по крайней мере, смерть положит конец тому, как он живет.
Джина прошептала ему в ухо:
— Почему ты мне не сказал? Ты всегда можешь говорить со мной, Гордон. Что бы ты мне ни сказал, я к тебе своего отношения не изменю.
Она прижалась щекой к его спине, обхватила его за талию. Потом ее мягкие руки, ее опытные руки оказались у него на груди.
— Гордон, Гордон, — пробормотала она, и ее руки опустились сначала ему на живот, а потом между бедер и стали ласкать его. — Я никогда, никогда, дорогой…
Он почувствовал жар, напряжение, прилив крови. Это было так хорошо, что все остальное выскочило у него из головы. Ну и пусть, пусть, пусть это случится, подумал он. Если он не заслужил…
Он со стоном вывернулся из ее рук и посмотрел ей в лицо.
Джина заморгала.
— Гордон…
— Нет!
— Почему? Гордон, так мало людей…
— Уйди от меня. Теперь я все понимаю. Это из-за тебя…
— Гордон! Гордон!
— Я не хочу, чтобы ты здесь жила. Хочу, чтобы ты ушла. Убирайся к черту!
Мередит направлялась к своей машине, когда зазвонил ее мобильник. Это была Джина. Она всхлипывала, задыхалась, и было непонятно, что она говорит. Мередит удалось разобрать лишь, что после их визита в полицию Линдхерста между Джиной и Гордоном Джосси что-то произошло. Сначала Мередит подумала, что старший суперинтендант Уайтинг явился к Гордону с вещественным доказательством, которое они ему вручили, но оказалось, что это не так, а если и так, то Джина об этом не говорила. Сказала же она следующее: Гордон каким-то образом обнаружил, что его железнодорожные билеты и квитанция из гостиницы попали в руки копов, и страшно разгневался. Джина сбежала от него и теперь находится в своей конуре над чайной «Безумный шляпник».
— Я так напугана, — плакала Джина. — Он знает, что это я. Не представляю, что он сделает. Я пыталась притворяться… Он меня обвинил… Что я могла сказать? Я не знала, как заставить его поверить… Я так боюсь. Я не могу здесь оставаться. Если останусь, он придет. Он знает, где… — Джина снова всхлипнула. — Я бы никогда… Он бы ничего с ней не сделал. Но я подумала, что он должен объяснить полиции… потому что если они обнаружат…
— Я сейчас же к тебе приеду, — сказала Мередит. — Если он станет ломиться в дверь, набери девять-девять-девять.
— Где ты?
— В Рингвуде.
— Но это займет… Он приедет за мной, Мередит. Он был так зол.
— Тогда иди в чайную. Туда он за тобой не придет. При народе не станет. Кричи изо всей мочи, если придется.
— Мне не надо было…
— Что? Идти к копам? А что же тебе оставалось?
— Но как он узнал, что билеты у них? Как он мог узнать? Ты кому-то сказала?
Мередит колебалась. Ей не хотелось сознаваться, что она сказала Робби Хастингсу. Она ускорила шаги и сказала:
— Этот человек, Уайтинг… Наверное, он сразу поехал к Гордону и стал задавать вопросы. Но это хорошо, Джина. Ведь этого мы и хотели. Разве ты не видишь?
— Я понимала, что он узнает. Поэтому я и хотела, чтобы ты…
— Все будет хорошо. — Мередит закончила разговор.
В данный момент она находилась на некотором расстоянии от Линдхерста, но дорога из Рингвуда с двухсторонним движением позволяла ехать быстро. Мередит нервничала и, чтобы успокоиться, поставила запись с подбадривающими фразами. Она лихорадочно повторяла произносимые слова: «Я тебя люблю; ты мне нужна; ты — мой главный человек; я вижу тебя и слышу тебя; дело не в том, что ты делаешь, а в том, что ты та, кого я люблю; я люблю тебя, ты нужна мне; ты — мой главный человек; я вижу тебя, и я слышу тебя; дело не в том, что ты делаешь, а в том, что ты та, кого я люблю». И потом: «Я спокойна, я спокойна, я спокойна». А когда этого оказалось недостаточно: «Я — дитя Бога, любимая Им, я — дитя Бога, любимая Им».
В Линдхерст Мередит примчалась через двадцать минут. К тому времени она почти успокоилась. Оставив свой автомобиль возле музея Нью-Фореста, она поспешила через узкий выход стоянки к главной улице, с легкостью пробираясь между машинами благодаря отсветам автомобильных фар на Ромси-роуд.
Джины в чайной не было. Ее закрыли для посетителей, но владелица еще находилась там — делала вечернюю уборку, так что, если бы Джина захотела, она могла бы остаться в чайной, чтобы себя обезопасить. Ну а раз ее нет, заключила Мередит, это значит, что Джина успокоилась.
Мередит поднялась по лестнице. Наверху было тихо, лишь с улицы через открытую дверь доносился шум. Как и раньше, здесь было жарче, чем в аду, и по спине Мередит струйкой потек пот, хотя она и понимала, что это лишь частично вызвано жарой. Не меньшую роль играл страх. Что, если он уже здесь? В комнате? С Джиной? Что, если он последовал за ней в Линдхерст и готов сделать самое худшее?
Едва Мередит постучала в дверь, как ей отворили. Такой она Джину еще не видела. Ее лицо распухло и покраснело от слез. К верхней части руки она прижимала мягкую тряпочку, а рукав блузки был разорван по шву.
— О господи! — вскрикнула Мередит.
— Он был расстроен. Он не хотел…
— Что он сделал?
Джина подошла к раковине, где лежало несколько кубиков льда. Она завернула их в тряпочку. Мередит увидела на ее руке красное пятно размером в кулак.
— Мы позвоним в полицию, — сказала она. — Это нападение. Полиция должна знать.
— Мне не надо было туда приезжать. Он ее не убивал. Он не такой. Я бы это узнала.
— Ты с ума сошла? Посмотри, что он с тобой сделал! Мы должны…
— Мы и так довольно уже сделали. Он напуган. Он признает, что был там. Она умерла потом.
— Так он признал? Ты должна сказать полиции. Тем детективам из Скотленд-Ярда. Да куда, черт возьми, они подевались?
— Он ее не убивал. Только не это. Он признал, что виделся с ней. Они договорились встретиться. Он сказал, что хотел узнать, точно ли между ними все кончено, прежде чем мы с ним могли бы… — Джина заплакала, прижала к руке тряпочку и сморщилась от боли.
— Мы должны поехать с тобой в травму. Возможно, это серьезное повреждение.
— Нет-нет. Синяк, и только. — Джина посмотрела на свою руку, и ее губы конвульсивно дернулись. — Я это заслужила.
— Что за чушь! Избитые женщины всегда так говорят.
— Я ему не поверила. Не поверила и предала, вместо того чтобы спросить у него, а он всего лишь ездил поговорить с ней, узнать, все ли между ними закончено, чтобы мы с ним могли… Он меня теперь ненавидит. Я его предала.
— Не говори так. Если кто и предал, то мы с тобой знаем, кто это. Почему ты вообще должна была ему верить? Он говорит, что ездил туда убедиться, все ли между ними закончено, но что еще он мог сказать? Что он может сказать теперь, когда знает, что у копов есть вещественное доказательство? Он боится, а потому так себя и ведет. Он любого может порешить.
— Я в это не верю. Это тот полицейский, Мередит. Старший суперинтендант, к которому мы ходили.
— Ты думаешь, он убил Джемайму?
— Я тебе рассказывала. Он приезжал к Гордону. Между ними что-то есть. Что-то незаконное.
— Ты думаешь, что это Джемайма? — спросила Мередит. — Между ними Джемайма? Они убили ее вместе?
— Нет-нет. Не знаю. Я ничего такого не подумала, когда он приехал домой к Гордону, но, когда мы сегодня вошли к нему в кабинет и я увидела, кто он на самом деле… Оказалось, что он коп, самый главный… Когда он приезжал в дом, он не говорил, что он коп. И Гордон мне об этом тоже не сказал. Но он должен знать, правда?
Мередит наконец поняла, как все совпадает. Более того, она поняла, что им с Джиной угрожает настоящая опасность. Если Гордон Джосси и старший суперинтендант замешаны в чем-то, то Уайтинг наверняка уничтожит переданные ему вещественные доказательства. Но мало будет уничтожить билеты и квитанцию, ему понадобится уничтожить и людей, которые об этом знают.
Джину он наверняка узнал. Но ему неизвестно, кто такая Мередит, кажется, она не назвала ему свое имя. Значит, на данный момент она в безопасности. Они с Джиной могут… Или все же сказала? — засомневалась Мередит. Может, назвала свое имя? Может, представилась, показала удостоверение или что-то еще? Вроде бы так положено поступать? Нет-нет, ничего она не показывала. Они просто пришли к нему в кабинет. Отдали вещественное доказательство, поговорили с ним, и… Господи! Господи! Ну почему она не может вспомнить? Потому что она в растерянности. Так много всего произошло. Она совсем запуталась. А тут еще и Джина с ее паникой, и свидетельство ярости Гордона: вон какой след он оставил у нее на руке. Может, есть еще что-то, чего она не может вспомнить?
— Мы должны убраться отсюда, — сказала она Джине. — Я отвезу тебя домой.
— Но…
— Собирайся. Ты не можешь здесь оставаться, и я тоже.
Она помогла Джине собрать скудные пожитки. Они положили их в хозяйственную сумку и отправились в путь. Решили, что Джина проследует за Мередит в своей машине, и они поедут в Кэднам. Мередит посчитала, что это самое безопасное место. Они не только будут жить в одной комнате, но и спать станут на одной кровати. Для родителей Мередит сочинит какую-нибудь историю, у нее будет время подумать над этим по пути домой. Когда она въехала на подъездную дорожку возле родительского дома, то велела Джине говорить, что у нее в комнате над чайной «Безумный шляпник» произошла утечка газа, поэтому ей там нельзя находиться. Это было лучшее, что пришло ей в голову.
— Ты только что устроилась секретарем на ресепшен «Гербер энд Хадсон», поняла?
Джина кивнула, но вид у нее был по-прежнему испуганный, словно бы родители Мередит могли ее заподозрить, а потом позвонить Гордону Джосси и рассказать, где она находится.
Ей стало немного спокойнее, когда из дома вылетела Кэмми с криком «Мамочка! Мамочка!». Девочка подскочила к Мередит и крепко обхватила руками ее ноги.
— Бабушка хочет знать, где ты была, мама. — Она посмотрела на Джину. — Меня зовут Кэмми. А вас?
Джина улыбнулась, и Мередит заметила, что плечи ее расслабились, как будто напряжение оставило ее.
— Я — Джина.
— Мне пять лет, — поведала ей Кэмми и показала это на пальцах. Мередит взяла дочку на руки. — Будет шесть, уже недолго осталось, потому что пять мне исполнилось в мае. У нас была вечеринка. А вы устраиваете вечеринки на день рождения?
— Давно не устраивала.
— Это очень плохо. Вечеринки на день рождения замечательные, особенно если есть торт. — И тут же, в типичной для нее манере, Кэмми сменила тему. — Мама, бабушка сердится, потому что ты ей не позвонила и не сказала, что задержишься. Ты должна была ей позвонить.
— Я попрошу прощения. — Мередит поцеловала дочку, звучно чмокнув губами, потому что Кэмми так нравилось, и поставила девочку на землю. — Сбегай в дом и скажи, что я приехала не одна.
Как бы Джанет Пауэлл ни сердилась, недовольство ее рассеялось, когда Мередит привела в дом Джину. Ее родители были очень гостеприимными, и как только Мередит рассказала им выдуманную историю об утечке газа в чайной «Безумный шляпник», больше уже ничего не надо было говорить.
— Ужасно, ужасно, детка, — пробормотала Джанет и похлопала Джину по спине. — Мы не позволим вам там оставаться. Сядьте-ка сюда, я приготовлю для вас салат с ветчиной. Кэмми, отнеси сумку Джины в мамину комнату и повесь в ванной свежие полотенца. Попроси дедушку, чтобы он как следует вымыл ванну.
Кэмми побежала исполнять поручение, сказав при этом, что даст Джине свои собственные полотенца. Слышно было, как она кричит:
— Дедушка! Мы с тобой будем мыть ванну!
Джина села за стол.
Мередит помогла матери приготовить салат. Ни она, ни Джина не были голодны — еще бы, в таких-то обстоятельствах! — но обе сделали усилие, чтобы родители ни о чем не догадались.
Джина с такой легкостью продолжала развивать тему утечки газа, что Мередит пришла в восхищение и перестала беспокоиться о Гордоне Джосси: будь она на месте Джины, не сумела бы так себя вести. Гостье удалось даже разговорить Джанет, и та начала рассказывать ей о себе, о своем долгом браке с отцом Мередит, о материнстве и о внучке. Мередит видела, что мать очарована гостьей.
Ничто не нарушило спокойствия вечера, и, когда стемнело, настороженность Мередит улетучилась. В данный момент они были в безопасности. Ну а завтра будет время поразмыслить о дальнейших шагах.
Мередит начинала думать, что была несправедлива к Джине Диккенс. Джина оказалась такой же жертвой, как и Джемайма. Обе совершили ту же ошибку. По какой-то причине, которой никак не могла уразуметь Мередит, обе женщины влюбились в Гордона Джосси, а Гордон обманул их обеих.
Она не могла понять, как две умные девушки не разглядели, что представляет собой Гордон, однако вынуждена была признать, что другие женщины вряд ли разделят ее недоверие к мужчинам. Впрочем, только на своем опыте человек узнает, как следует относиться к противоположному полу. Рассказы о неудавшихся отношениях других людей ничему не учат.
Так было в случае с Джемаймой, то же самое произошло и с Джиной. До нее начинало что-то доходить, хотя она все еще не желала этому верить.
— Я никак не могу поверить, что он ее убил, — тихо сказала Джина, когда они вдвоем остались в спальне Мередит. И продолжила, прежде чем Мередит успела сделать ядовитое замечание в отношении Гордона Джосси: — В любом случае спасибо тебе. Ты настоящий друг, Мередит. У тебя чудесная мама. И Кэмми. И отец. Тебе повезло.
Мередит задумалась.
— Долгое время мне так не казалось. — Она рассказала Джине об отце Кэмми. Поведала всю свою невеселую историю и закончила ее словами: — Я не согласилась сделать аборт, и он сказал, что я должна буду доказывать его отцовство в суде. В этот момент он перестал для меня существовать.
— Он совсем тебе не помогает? Не поддерживает ее?
— Если бы он прислал мне чек, я бы его сожгла. Считаю, что это он проиграл. У меня есть Кэмми, а он ее никогда не узнает.
— Что она думает о своем отце?
— Она знает, что у одних детей есть отцы, а у других — нет. Мы с родителями решили, что, если не станем устраивать из этого трагедии, она тоже не будет расстраиваться.
— Наверное, она задает вопросы.
— Иногда. Но к вечеру она больше интересуется выдрами в заповеднике, так что разговоров об отце у нас бывает не много. Со временем я расскажу ей какую-нибудь версию этой истории, но только когда она будет постарше.
Мередит пожала плечами, и Джина стиснула ей руку. Они сидели на кровати в тусклом свете лампы, стоящей на тумбе. В доме было тихо, только они одни шептались.
— Думаю, ты поступила правильно, — сказала Джина, — но тебе, наверное, пришлось нелегко?
Мередит покачала головой. Она была благодарна за понимание, потому что знала: людям кажется, что она смотрит на свою ситуацию легко, а по-другому она об этом никогда не говорила. В конце концов, она жила вместе с родителями, и они любили Кэмми. Мать Мередит присматривала за ребенком, пока Мередит была на работе. Что могло быть проще? Как выяснилось, многое, и в первую очередь быть одной, быть свободной и сделать карьеру, ради которой она тогда и уехала в Лондон. Сейчас все осталось в прошлом, но не забыто.
Мередит быстро поморгала, поняв, как давно у нее не было близкой подруги ее возраста. Она сказала Джине спасибо и подумала, что настоящая дружба подразумевает обоюдную откровенность: секретов между друзьями не бывает. Однако у нее остался еще один секрет, которым надо было поделиться.
— Джина, — она набрала в грудь воздуха, — у меня есть кое-что твое.
— Мое? — изумилась Джина. — Что?
Мередит сняла с комода сумку. Вытряхнула ее содержимое рядом с Джиной, покопалась в нем и нашла то, что искала: крошечный пакетик, обнаруженный под раковиной в комнате Джины. Она положила пакетик на ладонь и показала Джине.
— Я проникла в твою комнату. — Ее лицо запылало. — Там я искала что-то, что подскажет мне… — Мередит задумалась. Что она искала? Она не знала ни тогда, ни сейчас. — Не знаю, что я искала, но я нашла это и взяла. Прости меня. Я очень дурно поступила.
Джина посмотрела на маленький пакетик сложенной бумаги, но не взяла его. Она нахмурилась, сведя красивые брови.
— Что это?
Мередит и не подозревала, что ее находка может не иметь отношения к Джине. Она нашла это в комнате Джины, а потому не сомневалась, что этот предмет принадлежит ей. Она сняла бумагу с неровного кружка, напоминающего золото, и снова протянула руку к Джине. На этот раз гостья взяла кружок с ладони Мередит.
— Как ты думаешь, Мередит, это настоящее?
— Что настоящее?
— Настоящее золото? — Джина присмотрелась к кружку. — Эта штука довольно старая. Посмотри, как изношена. Я могу разглядеть голову. И какие-то буквы. — Джина подняла глаза на Мередит. — Думаю, это монета. Или какая-то награда. У тебя есть увеличительное стекло?
Мередит задумалась. Ее мать пользовалась лупой, когда вдевала нитку в иглу швейной машины. Она сходила за лупой и подала Джине. Джина попыталась разглядеть изображение на золотом кружке.
— Мужская голова. На ней какая-то корона, — сказала она.
— Может, это король и он надевает ее перед сражением?
Джина кивнула.
— Тут и слова какие-то написаны, но я не могу их рассмотреть. Только на английские они не похожи.
Мередит задумалась. Монета или медаль, возможно из золота, слова на иностранном языке. Она подумала также о том, где они живут, о Нью-Форесте, месте, в котором некогда охотился Вильгельм Завоеватель. Он не говорил по-английски. Никто из двора по-английски не говорил. Все они разговаривали по-французски.
— Это по-французски?
— Не знаю, — ответила Джина. — Сама посмотри. Трудно прочитать.
И в самом деле. Буквы были стерты временем — так бывает с любыми монетами, когда ими активно пользуются, передавая из рук в руки.
— Думаю, она ценная, — сказала Джина, — если только это настоящее золото. Конечно, я лишь предполагаю, что она золотая. Возможно, она из какого-то другого материала.
— Из чего? — спросила Мередит.
— Не знаю. Из меди? Из бронзы?
— Зачем бы понадобилось прятать медную монету? Или бронзовую? Я думаю, что это золото. — Мередит подняла голову. — Только остается один вопрос: если она не твоя…
— Честно? Я вижу ее впервые.
— …то как она оказалась в твоей комнате?
— Сказать по правде, Мередит, если ты так легко вошла ко мне в комнату… — деликатно произнесла Джина.
— То кто-то другой мог сделать то же самое, — закончила за нее эту мысль Мередит. — И оставил монету под раковиной.
— Ах вот ты где ее нашла? — Джина помолчала, обдумывая сказанное. — Что ж, возможно, тот, кто жил там до меня, спрятал монету, а уезжая, в спешке забыл о ней, либо кто-то засунул ее туда уже при мне.
— Нам нужно узнать, кто этот человек, — сказала Мередит.
— Да. Думаю, нам нужно это сделать.
Не успел Линли выйти из «Духовной конюшни», как ему позвонила Изабелла Ардери. По счастью, он поставил телефон на вибрацию, иначе пропустил бы звонок из-за шума: в магазине играли турецкую музыку и услышать что-либо другое было невозможно.
— Не бросайте трубку, мне надо выйти отсюда, — сказал он и вышел на улицу.
— …он сделал все очень быстро, — говорила Изабелла Ардери, когда Линли вышел на тротуар и снова поднес трубку к уху.
Линли переспросил, и она повторила то, что сказала ему до этого. Инспектор Джон Стюарт проявил замечательные способности, свойственные ему в те моменты, когда он не злился, и отследил все телефонные звонки, поступившие на мобильник Джемаймы Хастингс за несколько дней до ее гибели и через несколько дней после ее смерти.
— В день смерти Джемаймы ей звонили из табачной лавки, — сказала Ардери.
— Джейсон Друтер?
— И он это подтвердил. Сказал, что спрашивал ее, где лежат кубинские сигары. Он не мог их найти. Звонили также ее брат, Фрейзер Чаплин и — самое интригующее напоследок — Гордон Джосси.
— В самом деле?
— Мы установили его номер. Тот же, что и на почтовых открытках, которые он распространял вокруг портретной галереи и Ковент-Гардена. Любопытно, правда?
— А что мы получили с базовых станций сотовой связи? — спросил Линли. — Есть что-нибудь?
Они хотели установить местоположение звонивших людей в момент набора номера. Точное место, с которого звонил человек, определить было невозможно, но приблизительно уже можно было сказать.
— Этим занимается Джон. Ему потребуется некоторое время.
— Кто звонил после ее смерти?
— Были сообщения от Иоланды, от Роба Хастингса, от Джейсона Друтера и от Паоло ди Фацио.
— А от Эббота Лангера и Фрейзера Чаплина, значит, не было? И от Джосси — тоже?
— От них ничего. И после тоже. Должно быть, один из этих людей знал, что звонить нет смысла.
— А кому Джемайма звонила в день своей смерти?
— Три раза Фрейзеру Чаплину — до того, как он сам ей позвонил, — и один раз Эбботу Лангеру. С этими двумя нужно еще раз поговорить.
Линли сказал, что мог бы сам этим заняться, тем более что он находится поблизости от катка.
Он пересказал Изабелле то, что поведала Иоланда о последней встрече с Джемаймой. Джемайма искала совета у медиума относительно суровой правды, которую ей надо было сказать кому-то, и, по мнению Линли, эту суровую правду должен был выслушать мужчина. Если верить Иоланде, Джемайма была влюблена в ирландца, и вполне вероятно, что именно ему предназначалась эта суровая правда. Линли не исключал возможности того, что и другие люди могли стать слушателями Джемаймы: Эббот Лангер, Паоло ди Фацио, Джейсон Друтер, Юкио Мацумото, да и любой другой мужчина, как-то связанный с ней по жизни, например, Гордон Джосси и брат Джемаймы, Роб.
— Сначала займитесь Чаплином и Лангером, — распорядилась Ардери. — Начнем копать оттуда. — Она помолчала и прибавила: — Суровая правда? Так она вам сказала? Сама-то Иоланда говорила вам правду, Томас?
Линли вспомнил, что сказала о нем Иоланда: о его ауре, о возвращении в его жизнь женщины, ушедшей, но незабытой. Он должен был признать, что не знает, сколько из сказанного Иоландой основывается на интуиции, сколько — на наблюдениях за еле уловимой реакцией слушателя на ее прозрения и сколько — на том, что она действительно получает «с другой стороны». Подумав, что сомнению можно подвергнуть все, что она говорила, поскольку это не подтверждено фактами, Линли сказал:
— Но что касается Джемаймы, шеф, то медиум никаких пророчеств не делала. Она рассказала только то, что говорила ей сама Джемайма.
— Изабелла, — поправила его Ардери. — Не шеф. Называйте меня Изабеллой, Томас.
Он помолчал, обдумывая это, и наконец согласился:
— Хорошо, пусть будет Изабелла. Иоланда передала мне слова Джемаймы.
— Но если сумку в контейнер положила Иоланда, то она хочет сбить нас с толку.
— Верно. Хотя положить ее туда мог кто-то другой. А она всего лишь защищает этого человека. Позвольте мне поговорить с Эбботом Лангером.
Сообщения, полученные на мобильный телефон, были для Изабеллы одновременно хорошими и плохими новостями. Все, что вело в направлении убийцы, было хорошо. В то же время все, что уводило их от Юкио Мацумото в качестве предполагаемого убийцы, ставило Изабеллу в опасное положение. Одно дело, если от полиции бежал убийца, впоследствии сбитый такси и серьезно раненный. Для Изабеллы это было плохо, но не смертельно. Другое дело, если невиновный психически больной, отказывавшийся принимать лекарства, был сбит машиной в тот момент, когда бежал бог знает от кого, подгоняемый лихорадочными видениями больного мозга. Принимать невинных людей за террористов и гнаться за ними было чудовищной ошибкой. Короче говоря, если забыть о звонках на мобильный телефон, она нуждалась в чем-то определенном — в непреложном, железном факте, который она, точно гвоздь, забила бы в крышку гроба Мацумото.
Ардери смотрела пресс-конференцию Скотленд-Ярда, которую Стивенсон Дикон и Управление по связям с общественностью провели совместно. Она вынуждена была признать, что все выглядело гладко и невозмутимо, точно полированный мрамор, что, впрочем, и неудивительно после стольких-то лет упражнений в тонком искусстве подачи обтекаемой информации. Меньше всего им хотелось выдать инкриминирующие сведения о каком-либо офицере или об ошибочных действиях столичной полиции. Дикон и Хильер предстали перед камерами, и Хильер сделал заготовленное сообщение. То, что произошло на Шафтсбери-авеню, было названо несчастным случаем, нежелательным, неотвратимым и всеми прочими «не», какие только можно извлечь из словаря. Но полицейские, утверждал Хильер, не были вооружены, они все время ясно и четко давали понять, что они из полиции, а если подозреваемый бежит от полиции, когда та хочет задать ему несколько вопросов, то полиции по вполне очевидным причинам приходится начать преследование. При расследовании убийства безопасность людей побивает все другие соображения, особенно когда человек делает попытку устраниться от переговоров с полицией. Фамилий полицейских Хильер открывать не стал. Изабелла знала, что это произойдет позже, когда кого-то бросят на съедение волкам. И она догадывалась, кого именно.
Дальше последовали вопросы от журналистов, но слушать их она не стала. Она вернулась на работу и была там, когда ей позвонила Сандра Ардери. Позвонила не на мобильник. Изабелла подумала, что Сандра поступила умно, потому что в этом случае она узнала бы номер и отказалась отвечать. Сандра позвонила по городскому телефону, и трубку сняла Доротея Харриман. Доротея лично сообщила ей такую прекрасную новость: Сандра Ардери будет рада «сказать вам несколько слов, шеф. Она говорит, что это насчет мальчиков». Ударение на последнем слове предполагало, что Харриман уверена: Изабелла бросит все дела и побежит разговаривать с человеком, который хочет сказать что-то о «мальчиках».
Изабелла еле удержалась, чтобы не схватить телефон и не гаркнуть Сандре грубо: «Ну что еще?» Она ничего не имела против жены Боба. Та, по крайней мере, делала героическое усилие — занимала нейтральную позицию в спорах Изабеллы с бывшим мужем. Поэтому Ардери кивнула Доротее и взяла трубку.
Голос Сандры был, как всегда, хриплым. По какой-то причине она говорила как женщина, плохо изображающая Мэрилин Монро, выдыхающую облака сигаретного дыма, хотя, насколько Изабелле было известно, Сандра не курила.
— Боб сказал, что пытался до тебя дозвониться, — сказала ей Сандра. — Он оставил сообщение на твой мобильник. Я советовала ему позвонить тебе на работу, но… Ты ведь знаешь Боба.
Да уж, подумала Изабелла.
— Я тут совсем закрутилась, Сандра. У нас на улице произошел несчастный случай с подозреваемым.
— И ты в этом как-то замешана? Какой ужас! Я видела пресс-конференцию. Из-за нее прервали мою программу.
Изабелла знала, что любимая телевизионная программа Сандры — медицинская. Это была не ежедневная больничная драма, а глубокое научное исследование вредных привычек, подрывающих здоровье, и многочисленных болезней, смертельных и прочих. Сандра смотрела передачу с религиозным чувством и делала записи, она считала эту программу средством для поддержания здоровья ее детей. В результате она то и дело впадала в панику и таскала ребят к педиатру. Чаще всего это бывало из-за сыпи, выскочившей на руке младшей девочки, но Сандра была твердо уверена, что это проявление болезни Моргеллонов. Увлечение ее этой программой было единственной темой, над которой Изабелла и Боб Ардери могли вместе посмеяться.
— Да, я занята расследованием, имеющим отношение к этому инциденту, — подтвердила Изабелла, — поэтому не могла…
— А почему ты не присутствовала на пресс-конференции? Разве это не так делается?
— Это не делается как-то определенно. А в чем дело? Что, Боб за мной следит?
— Нет! О нет!
Из этого вытекало, что Боб следит. Из этого вытекало, что, возможно, именно он позвонил жене и посоветовал ей включить телевизор: видимо, на этот раз его «бывшая» заблокировала свой телефон неспроста, сейчас ее выставят на публичное съедение, можешь сама посмотреть.
— Во всяком случае, звоню я не поэтому.
— А почему ты звонишь? Что-нибудь с мальчиками?
— Нет, все в порядке. Об этом можешь не беспокоиться. Они здоровы. Немного шумны, конечно, и непослушны…
— Им же восемь лет.
— Конечно. Конечно. Я не имею ничего против… не волнуйся, Изабелла. Я люблю мальчиков. Ты сама знаешь. Они просто очень отличаются от девочек.
— Они не любят кукол и посиделки за чаем — вот что ты имеешь в виду. Но ты ведь и не ждала этого от них?
— Нет. Нет, конечно. Они очаровательны. Вчера мы, кстати, выезжали — девочки, мальчики и я. Я думала, что им понравится собор в Кентербери.
— Вот как? — «Собор? Восьмилеткам?» — Я бы и не подумала…
— Да, конечно, конечно, ты права. Прошло все не так хорошо, как я надеялась. Мне казалось, их заинтересует история Томаса Бекета.[60] Ты знаешь, что я имею в виду. Убийство на алтаре. Этот священник-ренегат. И они заинтересовались. Поначалу. Но надолго удержать их внимание невозможно. Думаю, они предпочли бы поездку на море, но я боюсь выставлять их на солнце… этот озоновый слой и глобальное потепление, в последнее время так возросло количество заболеваний раком кожи… Они не любят солнцезащитный крем, этого я никак не могу понять, Изабелла. Девочки не возражают, но мальчики так протестуют, что можно подумать, будто я их мучаю. Ты никогда его не применяла?
Изабелла вздохнула, стараясь успокоиться.
— Вероятно, не так регулярно, как могла бы. Ну а сейчас…
— Но им непременно нужно пользоваться. Ты должна бы знать…
— Сандра, у тебя ко мне какой-то определенный вопрос? Я сейчас очень занята, понимаешь? Так что, если ты просто хочешь поболтать…
— Ты занята, занята. Конечно, ты занята. Я хочу сказать только это: приезжай на ланч. Мальчики хотят тебя видеть.
— Я не думаю…
— Ну пожалуйста. Я отвезу девочек к своей маме, так что будешь только ты и мальчики.
— И Боб?
— И Боб, конечно. — Она замолчала, а потом импульсивно воскликнула: — Я пыталась заставить его понять, Изабелла. Сказала ему, что это справедливо. Я сказала, что тебе нужно побыть с ними. Сказала, что приготовлю ланч, а потом с девочками поеду к маме. Мы оставим тебя с ними, и все будет выглядеть как ресторан или как отель, только в нашем доме. Но… боюсь, он этого не может понять. Не понимает. Мне так жаль, Изабелла. У него хорошие намерения, ты же знаешь.
«Да уж, держи карман шире», — подумала Изабелла.
— Ну пожалуйста, приезжай. Мальчики… думаю, им нелегко. Они не понимают. Да и как им понять?
— Я уверена, Боб им все объяснил. — Изабелла даже не попыталась спрятать горечь.
— Ничего он не объяснил. Ни слова не сказал, ни слова. Просто: мама в Лондоне, приспосабливается к новой работе. Все, как вы договорились.
— Я не договаривалась. Откуда ты взяла, что мы договорились?
— Это он так сказал…
— Ты бы согласилась отдать своих детей? Согласилась бы? Думаешь, что я вот такая мать?
— Я знаю, что ты старалась быть очень хорошей матерью. Знаю, что старалась. Мальчики тебя обожают.
— Старалась? Старалась?
Изабелла внезапно услышала себя. Ей захотелось стукнуть себя кулаком по башке, когда она поняла, что говорит в точности как Сандра, с ее доводящей до бешенства привычкой повторять слова и фразы — этакий словесный нервный тик, как будто она считает, что мир глуховат и нуждается в ее постоянных повторениях.
— Да нет, я не это имела в виду. Я не говорила…
— Я должна вернуться к работе.
— Но ты приедешь? Как ты на это смотришь? Дело не в тебе и не в Бобе. Дело в мальчиках. Я приглашаю тебя ради мальчиков.
— Не смей говорить мне, в чем здесь дело!
Изабелла с грохотом положила на рычаг трубку, выругалась и уронила голову на руки. «Не буду, не буду», — несколько раз повторила она себе. А потом рассмеялась, хотя сама слышала, что смех звучит истерически. Все дело было в этих повторах. Ей показалось, что она сходит с ума.
— Э… шеф?
Она подняла голову, хотя и без того знала, что заминка при обращении к ней свойственна Джону Стюарту. Он стоял с таким лицом, словно слышал последнюю часть ее разговора с Сандрой.
— В чем дело? — резко спросила Изабелла.
— Насчет контейнера «Оксфам».
Она не сразу сообразила, о чем речь. Ах да, Белла Макхаггис и ее сад с контейнерами для сортировки мусора.
— И что насчет него, Джон?
— Там оказалась не только сумка. Вам следует кое на что посмотреть.
Все дело в нескончаемой жаре, подумал Линли, это из-за нее в «Куинс айс энд боул» собралось столько народу, особенно на льду. Похоже, это было самое холодное место в Лондоне, и все, от только что научившихся ходить малышей и до пенсионеров, использовали это с выгодой для себя. Некоторые из надевших коньки просто висли на ограде возле катка, другие, что посмелее, ковыляли по льду, а более умелые фигуристы старались их объехать. В самой середине льда будущие олимпийцы с различной степенью успеха практиковались в исполнении прыжков и вращений, а тренеры, упрашивая других людей посторониться, старались исполнить свой долг и делали смелые попытки научить неопытных фигуристов мастерству Торвилл и Дина.[61]
Линли пришлось подождать: Эббот Лангер давал урок посреди льда. На него указал парень, выдававший напрокат коньки: «Вон тот, с волосами». Линли не слишком понял, что он имеет в виду, пока не увидел тренера. Тогда стало ясно, что другого описания и не требуется. Таких косматых швейцарцев он видел разве что на фотографиях.
Как бы то ни было, кататься Лангер действительно умел. Он взлетал надо льдом без малейших усилий, демонстрируя технику прыжка юному ученику лет десяти на вид. Ребенок попытался прыгнуть и шлепнулся на попу. Лангер подъехал и поставил мальчика на ноги. Наклонился к ребенку, что-то сказал и еще раз продемонстрировал ему прыжок. Лангер был очень хорош. Он был техничен. Он был силен. Возможно, он был еще и убийцей, подумал Линли.
По окончании урока тренер попрощался с учеником и зачехлил коньки. Линли вежливо попросил Лангера на несколько слов и показал свое удостоверение.
— Я уже говорил с двумя полицейскими, — сказал Лангер. — С чернокожим парнем и коренастой женщиной. Не знаю, что я еще могу сказать.
— Так, уточнить кое-что, — ответил Линли. — Много времени я у вас не отниму. — Он указал на кафе, втиснувшееся между катком и кегельбаном. — Давайте выпьем кофе, мистер Лангер. — И стал терпеливо ждать, пока тренер не согласился снизойти до разговора.
Линли купил два кофе и принес чашки на стол, за которым уже сидел громоздкий Лангер. Фигурист крутил солонку. Пальцы у него были толстыми и сильными, а руки — большими, как и все его тело.
— Почему вы солгали другим офицерам, мистер Лангер? — с ходу спросил его Линли. — Вы, конечно, знали, что все сказанное вами будет проверено.
Лангер ничего не ответил. Разумный человек, подумал Линли. Ждет, что ему еще скажут.
— Нет у вас никаких бывших жен. И детей тоже нет. Зачем лгать о том, что так легко опровергнуть?
Лангер открыл два пакетика с сахаром и бросил кусочки в чашку. Он не стал размешивать сахар.
— К Джемайме это не имеет никакого отношения. Я с этим никак не связан.
— Да, но это ваши слова, — подчеркнул Линли. — Любой ответил бы так на вашем месте.
— Все дело в постоянстве. И все.
— Объясните.
— Я всем говорю одно и то же. Три бывшие жены, дети. Так проще.
— Вам это важно?
Лангер посмотрел в сторону. С места, на котором они сидели, каток был как на ладони. По льду порхали красивые юные создания в ярких колготках и коротких юбочках.
— Я не хочу быть связанным, — сказал Лангер. — В этом мне помогает миф о бывших женах и детях.
— Связанным с кем?
— Я тренер. Только этим и занимаюсь. Учу людей любого возраста. Иногда девушка, или женщина среднего возраста, или еще кто-то проявляет интерес, потому что на льду мы так близко друг к другу. Это глупо, это ничего не значит, и я не пользуюсь этим. На помощь приходят бывшие жены.
— И с Джемаймой Хастингс было так же?
— Джемайма брала у меня уроки, — строго сказал Лангер. — Вот и все. Скорее, это она меня использовала.
— Для чего?
— Другим офицерам я это уже говорил. Я сказал правду. Она хотела присматривать за Фрейзером.
— Она позвонила вам в день своей смерти. Вы сообщили другим детективам о бывших женах и детях, а об этом не сказали.
— Я позабыл об этом звонке. — Лангер поднес чашку к губам.
— А сейчас вспомнили?
— Да, — задумчиво сказал Лангер. — Она разыскивала Фрейзера.
— Она что же, предполагала встретить его на кладбище?
— Думаю, она проверяла его местонахождение. Она часто это делала. Все женщины, имевшие отношения с Фрейзером, поступали точно так же. Джемайма не первая и не последняя. Все время, пока он у нас работает, так и бывает.
— Что, женщины устраивают ему проверки?
— Те, кто не слишком ему доверяет, хотят убедиться, что он ведет себя с ними честно. Он редко бывает честен.
— А по отношению к Джемайме?
— Скорее всего, и к ней тоже, впрочем, откуда мне знать? В любом случае в тот день, когда она мне позвонила, я не мог ей помочь.
— Почему?
— Все дело во времени. В этот час его здесь не бывает. Если бы она вспомнила об этом, то поняла бы, что его здесь нет. Она сказала, что он не берет трубку мобильника. Звонила ему несколько раз, и он не отвечал, возможно, не слышал звонка из-за шума. — Лангер обвел рукой шумный зал. — Она хотела узнать, здесь ли он. Но вообще-то говоря, она должна была знать, что он уже уехал домой. Это я ей и сказал.
Домой, подумал Линли.
— Разве он не поехал отсюда прямо в отель «Дюк»?
— Он всегда сначала заезжает домой. Говорит, что не хочет держать здесь форменную одежду «Дюка»: мол, здесь она запачкается. Хотя, зная Фрейзера, я бы подумал, что причина в другом. — Он сделал грубый жест руками, намекая на сексуальный контакт. — Полагаю, что между нашей работой и «Дюком» он успевает кое-кого обработать. Возможно, даже дома. Во всяком случае, я бы не удивился. Это в его стиле. Джемайма сказала, что оставила ему сообщения и она в панике.
— Она употребила это слово? В панике?
— Нет. Но я слышал это в ее голосе.
— Может, это был страх? Не паника, а страх? Она, в конце концов, звонила с кладбища. На кладбищах люди иногда испытывают страх.
Лангер отверг эту идею.
— Не думаю, что так было. По-моему, она боялась посмотреть правде в глаза.
Интересно, подумал Линли.
— Продолжайте, — подстегнул он собеседника.
— Кажется, ей очень хотелось верить в то, что Фрейзер Чаплин — «тот самый», если вы понимаете, о чем я. Но думаю, в душе она знала, что это не так.
— Почему вы так решили?
Лангер тонко улыбнулся.
— Потому что они всегда приходят к такому заключению, инспектор. Любая женщина, связавшаяся с ним, рано или поздно понимает, что это за человек.
Линли с большим интересом ожидал встречи с мужчиной мечты, о котором он был так наслышан. Он отправился в район Сент-Джеймс, в укромный тупик, в котором высился величавый отель «Дюк». Здание из красного кирпича было построено в форме буквы L, его украшали чугунные кованые решетки, эркеры и роскошная поросль виноградника, спускавшаяся с балконов. Линли прошел под внимательным взглядом швейцара в сдержанную тишину, характерную для молитвенных зданий. Попавшийся ему навстречу коридорный осведомился, чем он может помочь.
Линли спросил, где у них бар. Коридорный тотчас заулыбался. Уверенность и голос делали Линли желанным гостем в любом заведении из тех, где люди разговаривают шепотом, называют служащих «персоналом» и знают, что сначала нужно пить херес, а уж потом портер. Не может ли джентльмен пройти сюда?..
Стены бара были увешаны портретами моряков и гравюрами, на которых высились полуразрушенные замки; главенствующую позицию занимало изображение адмирала Нельсона в его послевоенные дни, а потому и все помещение было посвящено морской теме. В баре было три комнаты, две из них находились по обе стороны от камина (огонь в нем, к счастью, не горел). Повсюду стояли мягкие кресла; в это время дня за столами со стеклянными столешницами собирались в основном деловые люди. Они пили джин с тоником, а у нескольких человек, склонившихся над мартини, глаза светились стеклянным блеском. Один из барменов, итальянец, спросил у Линли с заметным акцентом, не желает ли он отведать их фирменный напиток. Бармен заверил, что он его не трясет и не размешивает, а потихоньку превращает в нечто сказочное.
Линли отказался и спросил «Пеллегрино», если он у них есть, подать с лаймом, но безо льда. Нельзя ли пригласить для разговора Фрейзера Чаплина? Линли показал свое удостоверение. Бармен — звали его совсем не по-итальянски Генрихом — и виду не подал, что удивлен, встретив полицейского с такой безупречной речью. Он равнодушно ответил, что Фрейзер Чаплин пока не появился. Его ожидают — бармен бросил взгляд на свои внушительные часы — в ближайшие пятнадцать минут.
Линли спросил, работает ли Фрейзер в одно и то же время. Может, он приходит сюда, лишь когда отель перегружен работой?
Нет, ответил бармен. Фрейзер работает по расписанию.
— Иначе он не стал бы сюда устраиваться, — прибавил Генрих.
— Почему?
— Потому что вечерняя смена самая оживленная. Чаевые больше. Да и публика получше.
Линли вскинул бровь в ожидании разъяснения, и Генрих с радостью его просветил. По его словам, Фрейзеру нравилось внимание дам разного возраста, которые по вечерам посещали бар отеля «Дюк». По той или иной причине сюда приходили иностранные бизнес-леди, а Фрейзер хотел дать им дополнительную причину для такого посещения.
— У него наметанный глаз на даму, которая будет обращаться с ним так, как он того хочет. — Генрих покачал головой, однако выражение лица у него было доброжелательным. — Он ведет себя как жиголо.
— И у него это получается?
— Пока нет, — хихикнул Генрих. — Но парень старается. Он мечтает стать владельцем маленького стильного отеля, такого, как наш. Но при этом хочет, чтобы кто-то купил его для него.
— Стало быть, он ищет большие деньги.
— Да, так уж он устроен, этот Фрейзер.
Линли подумал об этом и о том, как соотносится это с суровой правдой, которую хотела поведать Джемайма. Для человека, надеющегося получить деньги от женщины, известие о том, что она не сможет ему их дать, будет и в самом деле суровой правдой. Возможно, она хотела сказать ему, что не хочет больше иметь с ним дело, потому что узнала, что ему нужны только ее деньги… если, конечно, у нее были деньги. И снова, когда речь заходила о Джемайме, открывались другие истины. Для Паоло ди Фацио открылась суровая правда, когда он узнал, что, несмотря на его чувства к ней, Джемайма хочет связать свою жизнь с Фрейзером Чаплином. Так и со всеми, начиная от Эббота Лангера до Юкио Мацумото: стоит немного покопаться, и правда вылезает наружу.
Линли прикинул, в какое время Фрейзер Чаплин каждый день приходит в бар отеля «Дюк». У ирландца было полтора часа между временем, когда он покидал каток, и началом работы в баре. Достаточно ли для того, чтобы примчаться в Стоук-Ньюингтон, убить Джемайму Хастингс и успеть на вторую работу? Линли не знал, как это возможно. По словам Эббота Лангера, Фрейзер сначала ехал в Патни, откуда и отправлялся в «Дюк», но даже если в тот день он домой не заезжал, лондонское движение сделало бы его преступление невозможным. Линли не представлял себе убийцу, едущего на кладбище в общественном транспорте.
Когда Фрейзер Чаплин пришел в «Дюк», у Линли появилось смутное подозрение, что он где-то уже видел этого человека. Что-то крутилось у него в подсознании, однако он так и не смог вставить это лицо в соответствующее место. Линли стал вспоминать, где он был в последнее время, но ничто не отозвалось. Он решил на время оставить эти попытки.
Линли не разбирался во внешности мужчин, однако видел, что Чаплин должен импонировать женщинам, предпочитающим темноволосых и нервных мужчин, от которых исходит ощущение опасности, — нечто среднее между современным Хитклифом и Суини Тоддом.[62] На Фрейзере были темные брюки, кремовый пиджак и белая рубашка с красным галстуком-бабочкой. Линли стало ясно, почему он переодевался дома, а не оставлял такой костюм на катке и не таскал с собой. Как и у Эббота Лангера, волосы у него были черными, но в отличие от тренера причесывался он по-современному. Видно было, что волосы у него недавно вымыты, а сам он чисто выбрит. На руках у него был свежий маникюр, на левом безымянном пальце — кольцо с опалом.
Фрейзер подошел к Линли, как только его предупредил бармен. Линли выбрал столик поблизости от сверкающей стойки из красного дерева. Фрейзер опустился на стул, протянул руку.
— Генрих сказал мне, что вы хотите что-то узнать. У вас ко мне какой-то новый вопрос? Я уже разговаривал с другими копами.
Речь его была мелодичной, и Линли подумал, что она, должно быть нравится дамам, как и подчеркнутая мужественность Фрейзера.
Линли представился.
— Судя по всему, мистер Чаплин, вы последний человек, говоривший с Джемаймой Хастингс.
— Вот как. — Он произнес эти слова в форме утверждения, а не вопроса. — А почему вы сделали такое заключение, инспектор?
— Я посмотрел записи на ее мобильнике, — сказал ему Линли.
— А! — протянул Фрейзер. — Мне кажется, что последним человеком, говорившим с Джемаймой, должен быть убийца, разве только он обошелся без преамбулы.
— Оказывается, она несколько раз звонила вам за час до своей смерти. Джемайма позвонила и Эбботу Лангеру, спрашивала о вас. Эббот предполагает, что у вас с ней были романтические отношения, и он не единственный человек, который пришел к подобному выводу.
— Не сделаю ли я ошибку, если предположу, что другой такой человек — это Паоло ди Фацио? — спросил Чаплин.
— Дыма без огня, как подсказывает опыт, не бывает, — заметил Линли. — А зачем вы звонили Джемайме, мистер Чаплин?
Фрейзер постучал пальцами по стеклянной столешнице. На столе стояла серебряная ваза с разными орехами, он взял несколько штук и спрятал в ладони.
— Она была чудесной девушкой, это точно. Я даю всем то, чего они хотят. Иногда я встречался с нею на стороне…
— На стороне?
— Подальше от дома миссис Макхаггис. Я встречался с ней в пабе, на улице, иногда мы с ней обедали вместе, ходили в кино — вот и все. Скажу вам даже то, что заметили другие: у нас с ней были дружеские отношения. Джемайма ходила на каток, разговаривала с цыганкой, которая предсказывает будущее, — все это заставляло людей думать, будто между нами было нечто большее. Но это были всего лишь дружеские отношения, инспектор. Дружеские отношения, в какие я вступаю с любым человеком, с которым живу под одной крышей. Не простое общение, а дружба. Все остальное лишь плод фантазии, инспектор.
— Чьей?
— Что?
— Чьей фантазии?
Фрейзер бросил в рот горсть орехов и вздохнул.
— Инспектор, Джемайма делала поспешные заключения. Разве вы не знали таких женщин? Вы покупаете девушке пиво, а она уже представляет, что вы на ней женитесь. В своем воображении она видит детей и увитый розами домик в деревне. У вас такого не было?
— Не припомню.
— Вам повезло, а вот со мной это постоянно случается.
— Расскажите мне о вашем телефонном звонке в день ее смерти.
— Клянусь всеми святыми, я даже не помню, что звонил ей. Но если и звонил и если, как вы говорите, она мне тоже звонила, то, наверное, я просто откликнулся на ее звонок и как-то ее отфутболил. Или, по крайней мере, попытался это сделать. Она на меня запала, не стану отрицать. Но девушку я никак не поощрял.
— А в день ее смерти?
— А что в день ее смерти?
— Скажите, где вы были. Что делали. Кто вас видел.
— Я уже рассказывал тем двоим…
— Но не мне. А иногда бывают подробности, которые офицеры могут пропустить либо не записать в отчете. Прошу вас, порадуйте меня.
— Нечем мне вас порадовать. Работал на катке. Заехал домой, принял душ и переоделся. Приехал сюда. Господи, да я делаю это каждый день. Вам любой может подтвердить, ну как я мог перелететь в Стоук-Ньюингтон и убить Джемайму Хастингс? Тем более что и причины-то у меня никакой не было.
— Как вы добираетесь с катка на эту работу, мистер Чаплин?
— У меня мотороллер.
— В самом деле?
— Да. Если у вас мелькнула мысль, что у меня было время проскочить сквозь пробки на улицах, добраться до Стоук-Ньюингтона и вернуться сюда, то… Лучше пойдемте со мной.
Фрейзер поднялся, зачерпнул еще одну горсть орехов и бросил их в рот, быстро сказал что-то Генриху и повел Линли из бара и из отеля.
В дальнем конце тупика, у парка Сент-Джеймс, стоял мотороллер Фрейзера Чаплина. Это была «веспа», такие мотороллеры носятся по улицам всех крупных итальянских городов. Но в отличие от тех машин эта была не только окрашена в яркий и очень заметный цвет лайма, но и покрыта алой рекламой тоника «Дрэгонфлай». Мотороллер, по сути, превратился в движущийся рекламный щит, вроде черных такси, на которых тоже часто можно увидеть рекламу.
— Я что, сумасшедший — ехать в Стоук-Ньюингтон на этом? Припарковать его там, а потом пойти убивать Джемайму? За кого вы меня принимаете? За дурака? Разве кто-нибудь забудет, что видел где-то припаркованной такую машину? Я бы не забыл и сомневаюсь, что на моем месте кто-нибудь бы запамятовал. Можете его сфотографировать, если хотите. Покажите его всем. Зайдите в каждый дом, в каждый магазин на каждой улице, и вы узнаете правду.
— И что это за правда?
— То, что я, черт возьми, не убивал Джемайму.
В записи на пленке полиция спрашивает Йена Баркера: «Зачем ты раздел ребенка?» Сначала он не отвечает. Слышно, как причитает его бабушка, скрипит по полу стул, кто-то стучит пальцами по столешнице. «Ты ведь знаешь, что ребенок был голым? Когда мы нашли его, он был голым. Ты ведь знаешь это, Йен?» За этими вопросами следуют другие: «Ты его сам раздел, прежде чем взял щетку для волос? Мы знаем это, потому что на щетке остались следы твоих пальцев. Ты что, злился, Йен? Может, Джонни чем-то тебя разозлил? Ты захотел поквитаться с ним с помощью щетки для волос?»
Наконец Йен отвечает: «Ничего я с этим ребенком не делал. Спросите Регги. Спросите Микки. Микки поменял ему подгузник. Он знает, как это делается. У него есть братья. Я не умею. А бананы стянул Рег».
На первое упоминание о щетке Майкл отвечает: «Я никогда, никогда… Йен сказал мне, что он обкакался. Йен сказал, что я должен его переодеть. Но я никогда…» Его спрашивают о бананах, и он начинает плакать. «На них было дерьмо, да? Ребенок был весь в дерьме… там, на земле… Он просто лежал там…», после чего всхлипывания сменяются завыванием.
Регги Арнольд, как и прежде, обращается к матери: «Мама, мама, не было никакой щетки. Я не раздевал этого ребенка. Я к нему не прикасался. Мама, я не прикасался к этому ребенку. Микки пнул его ногой, мама. Понимаешь, он лежал на земле лицом вниз, потому что… Мама, должно быть, он упал. А Микки пнул его ногой».
Когда Майклу Спарго сообщают о показаниях Регги и Йена, он начинает рассказывать о том, что было, в попытке защитить себя от показаний мальчиков, сваливающих вину на него. Он признает, что пнул Джона Дрессера, но только с целью перевернуть ребенка лицом вверх, чтобы «помочь ему нормально дышать».
С этого момента постепенно становятся известными ужасные подробности: избиение маленького Джона Дрессера ногами, обломками бетона и медными трубками — для них это было подобие шпаг или кнутов. О том, что они делали бананами и щеткой для волос, Майкл говорить отказывается и продолжает хранить молчание об этих двух вещественных доказательствах. Об этом же расспрашивают и двух других мальчиков. Вскрытие тела Джона Дрессера и истерика мальчиков, когда речь заходит о щетке, указывают на сексуальную составляющую преступления и на ужасную злобу в душе каждого из трех малолетних убийц, проявившуюся в последние минуты жизни малыша.
Получив признание, прокуратура приняла в высшей степени необычное и спорное решение — не сообщать в суде все подробности увечий Джона Дрессера. На то имелось две причины. Первая: в распоряжении следователей были не только признания мальчиков, но и записи с камер видеонаблюдения, свидетельства очевидцев, результаты посмертного вскрытия — все это безоговорочно доказывало вину Йена Баркера, Майкла Спарго и Регги Арнольда. Вторая: следователи знали, что на заседании суда будут присутствовать Донна и Алан Дрессер, это было их право, и прокуратура не хотела усугублять горе родителей, открыв им всю бездну жестокости, с какой малолетние преступники обошлись с их ребенком как до, так и после его смерти. Разве не довольно того, рассудили они, что твоего ребенка, едва вышедшего из младенческого возраста, похитили, протащили по городу, раздели догола, избили медными трубами, закидали обломками бетона и засунули в заброшенный туалет? В дополнение у прокуратуры имелось полное признание по крайней мере двух мальчиков (Йен Баркер под конец признал лишь то, что был в тот день в «Барьерах» и видел Джона Дрессера. На все вопросы он отвечал так: «Может, я и сделал что-то, а может, и нет»). Все это не препятствовало вынесению приговора. Можно было оспорить третью причину молчания прокуратуры в отношении дела Джона Дрессера. У малыша имелись внутренние повреждения. Если бы об этих повреждениях стало известно, был бы поднят вопрос о психическом состоянии убийц. В этом случае был бы вынесен приговор «убийство по неосторожности», а не «умышленное убийство», потому что, согласно закону парламента от 1957 года, человек «не должен быть обвинен в убийстве, если он страдает такой ненормальностью психики… которая существенно ограничивает его психическую способность отвечать за свои действия» на момент преступления. «Ненормальность психики» — ключевые слова, и внутренние повреждения Джона указывают на ненормальность троих убийц. Но вердикт об убийстве по неосторожности был бы немыслим в той обстановке, в какой проходил суд над мальчиками. Хотя место рассмотрения дела было перенесено, о преступлении стало известно не только в стране, но и за рубежом. Как говорил Шекспир, «кровь смывают кровью»,[63] и эта ситуация стала примером такого утверждения.
Некоторые были убеждены, что, когда мальчики украли щетку для волос из магазина «Все за фунт», они уже знали, что собираются с нею сделать. Но по моему мнению, такие рассуждения и планирование мальчикам были недоступны. Возможно, мое нежелание поверить в подобные приготовления связано с личной несклонностью верить в то, что в головах и в сердцах мальчиков десяти-одиннадцати лет может таиться такое зло. Тем не менее я не верю и в то, что мысль о щетке пришла к ним внезапно. Я согласна с тем, что использование щетки в этом преступлении многое говорит о мальчиках: те, кто совершает насилие над человеком, сами неоднократно подвергались насилию.
Когда во время допросов всплыло упоминание о щетке, то об этом предмете не пожелал говорить ни один из мальчиков. Их реакция различна. Йен утверждает, что «не было никакой щетки, я ее не видел», Регги пытается сделать невинный вид: «Возможно, Микки стянул ее из магазина, но я об этом ничего не знаю» и «Я не брал никакой щетки, мама. Ты должна поверить, что я не брал никакой щетки». Майкл повторяет: «У нас не было щетки, никакой щетки у нас не было, не было», с каждым отрицанием паника в его голосе возрастает. Когда Майклу осторожно говорят: «Ты знаешь, что один из мальчиков взял эту щетку, сынок», он соглашается: «Возможно, это был Регги, но я не видел» и «Я не знаю, что с ней случилось».
Только после того, как обнаруженная на стройплощадке щетка для волос была им предъявлена (вместе с отпечатками пальцев, вместе с кровью и фекальным веществом на рукоятке), реакции мальчиков становятся крайне острыми. Майкл кричит: «Я никогда… я говорил вам, я вам сказал, что не делал этого… я не брал щетку… щетки вообще не было», а потом он сбивается и заявляет: «Это Регги сделал с ребенком… Регги хотел… Йен взял ее у него… я говорил, чтобы они прекратили, а Регги сделал». Регги все свои высказывания обращает к матери: «Мама, я никогда… я никогда не стал бы причинять боль ребенку… Может, я и ударил его разок, но я никогда… Я снял с него комбинезон, потому что он весь испачкался, только поэтому… Он плакал, мама. Я ничего плохого ему не сделал, ведь он плакал». Руди Арнольд во время допроса молчит, но слышно, как стонет Лора: «Регги, Регги, что ты с нами сделал?» Слышно, что социальный работник тихо предлагает ей выпить воды, возможно пытаясь заставить ее замолчать. Что до Йена, то он наконец начинает плакать, когда ему зачитывают список увечий, нанесенных Джону Дрессеру. Слышны рыдания его бабушки и ее слова: «Господи Иисусе, спаси его. Спаси его, Господь». Судя по всему, она поверила в вину внука.
Когда после трех дней допросов заговорили о щетке, мальчики полностью сознались в убийстве. В дополнение к ужасам самого преступления следует отметить, что во время допроса присутствовал только один из родителей — Руди Арнольд. Все это время он сидел возле сына. У Йена Баркера была только бабушка, а Майкла Спарго сопровождали только социальные работники.
Выяснилось, что кто бы ни убил Джемайму Хастингс, одет он был в желтую рубашку. Подробности об этом предмете одежды Линли узнал по возвращении в Скотленд-Ярд. В оперативном штабе, где собралась команда, на стенде рядом с другими документами висела фотография этой рубашки, ныне находившейся на исследовании у криминалистов.
Барбара Хейверс и Уинстон Нката вернулись из Нью-Фореста. По выражению лица Барбары было видно, как она недовольна тем, что ее вызвали в Лондон, пускай здесь и нашли запачканную кровью рубашку. Она с трудом сдерживалась, чтобы не вступить в спор, потому что в данном случае это был бы спор с человеком, исполняющим обязанности суперинтенданта. Нката, со своей стороны, молчаливо соглашался со всем, демонстрируя добродушие и уступчивость, ставшие за последнее время неотъемлемой частью его натуры. Он сидел в углу комнаты, попивая кофе из пластиковой чашки. Заметив Линли, он кивнул ему и чуть наклонил голову в сторону Хейверс. Судя по всему, Нката знал, что Хейверс не терпится воспротивиться приказу Изабеллы Ардери.
— …до сих пор не пришел в сознание, — говорила Ардери. — Но хирург утверждает, что завтра он очнется. Когда это произойдет, он будет наш.
Ардери рассказала Линли о том, что им стало известно на настоящий момент.
— Рубашку обнаружили в контейнере «Оксфам». Спереди, с правого бока, на ней большое пятно крови, кровь есть на правом рукаве и на манжете. Рубашку осматривают криминалисты, но мы думаем, что это кровь нашей жертвы. Вы согласны? — Изабелла не стала дожидаться ответа Линли. — Ну и ладно. Давайте подытожим. В нашем распоряжении два волоска восточного человека в руке жертвы, у нее нет ран, показывающих, что она защищалась, сонная артерия порвана, у японца мы обнаружили орудие убийства, и на его одежде кровь Джемаймы. Что вы можете прибавить к этому, Томас?
Линли сообщил то, что узнал от Иоланды. Он поведал также новые подробности, которые услышал от Эббота Лангера, от бармена Генриха и Фрейзера Чаплина. Линли знал, что тем самым он возражает против позиции Изабеллы, однако не мог этого избежать. Кивнув на большую фотографию рубашки, он заключил:
— Думаю, шеф, что на кладбище Абни-Парк Джемайма общалась с двумя людьми. В гардеробе Мацумото не нашлось ничего даже отдаленно напоминающего эту рубашку. Он носит одежду только черного и белого цвета, и даже если бы это было не так, то вы сами только что сказали, что смокинг — одежда, в которой он был в тот день, — запачкан ее кровью, а Мацумото не мог быть одновременно в смокинге и в желтой рубашке. И если у нас появился еще один предмет одежды, запачканный ее кровью, а Джемайма, как мы выяснили, поехала на кладбище для встречи с мужчиной, то в Абни-Парке с ней был не один мужчина, а два.
— Вот и я так подумала, — встряла Барбара Хейверс. — Так что, шеф, мне кажется, что, вызвав Уинни и меня в Лондон…
— Что же получается? — удивился Джон Стюарт. — Один человек ее убил, а другой… что?
— А другой, как я подозреваю, за ней приглядывал, — сказал Линли. — Мацумото, по-видимому, считал себя ее ангелом-хранителем, но позорно провалился.
— Погодите, Томас! — воскликнула Ардери.
— Выслушайте меня, — настойчиво сказал Линли. Он увидел, что глаза Изабеллы слегка расширились, и понял, что она недовольна. Он шел совершенно в другом направлении, а у нее была очень веская причина для разработки версии, по которой Мацумото выступал в роли убийцы. — Человеку, с которым Джемайма договорилась о встрече, предстояло выслушать от нее суровую правду. Мы узнали об этом от медиума. Оставляя в стороне ее профессию, думаю, что в этом ей можно верить. Давайте забудем стенания Иоланды о Джемайме и о доме на Оксфорд-роуд, а просто вспомним о ее встречах и разговорах с жертвой. Из ее рассказа нам известно, что в жизни Джемаймы был человек, который должен был ее выслушать. Джемайма предложила для этой встречи «место, где царит спокойствие». Джемайма знала о кладбище: ее там фотографировали. Поэтому она его и выбрала.
— И Мацумото случайно там оказался? — язвительно спросила Ардери.
— Вероятно, он последовал за ней.
— Ладно. Но давайте предположим, что он не впервые за нею следовал. Почему это случилось? Почему именно в тот день? В этом нет никакого смысла. Если он ее преследовал, то ему она и хотела высказать суровую правду: дескать, оставьте меня в покое, а иначе привлеку вас к ответственности. Он предполагал, что разговор пойдет в таком ключе, и, как все маньяки, явился с оружием. Желтая рубашка или нет, пятна на смокинге или нет, но как вы объясните, Томас, присутствие орудия убийства в его квартире?
— А как вы объясните следы крови на двух предметах одежды? — вмешался Джон Стюарт.
Остальные переглянулись. Судя по тону, Стюарт встал на позицию Линли. Но Линли этого не хотел. Он не желал превращать расследование в политическую интригу.
— Мацумото увидел, что она встретилась с кем-то на кладбище. Они ушли в пристройку для приватной беседы.
— Зачем? — спросила Изабелла. — Они и так находились в укромном месте. Зачем им понадобилось более уединенное помещение?
— Затем, что тот, с кем она встречалась, пришел ее убить, — снова вмешалась Хейверс. — Он ее попросил: «Давай пойдем туда. В пристройку». Шеф, нам нужно…
Линли поднял руку.
— Возможно, они заспорили. Один из них встает и начинает расхаживать, второй следует за ним. Они скрываются в пристройке, но оттуда выходит только убийца. Мацумото видит это. Он ждет, когда появится Джемайма. Ее все нет и нет, и он идет проверить.
— О господи, неужели он не заметил, что у того человека кровь на рубашке?
— Может, и заметил. Может, потому и вошел в пристройку — проверить. Но мне кажется более вероятным, что убийца снял рубашку и убрал ее. Он должен был так поступить. Не мог он выйти с кладбища весь в крови.
— Мацумото же вышел.
— Это и подсказывает мне, что не он ее убил.
— Чушь! — воскликнула Ардери.
— Нет, шеф, это не чушь, — вмешалась Хейверс. Судя по ее тону, на этот раз она была настроена решительно. Она хотела, чтобы ее услышали, и к черту последствия. — В Хэмпшире что-то не так. Нам нужно туда вернуться. Уинни и я…
— Влюбленная парочка, — съязвил Джон Стюарт.
— Хватит, Джон, — автоматически произнес Линли, забыв, что он не суперинтендант.
— Пошел к черту! — посоветовала Джону Барбара, ничуть не обидевшись. — Шеф, в Нью-Форесте надо разобраться. Этот человек, Уайтинг… Что-то с ним не так. В этом месте многое не стыкуется.
— Например? — спросила Изабелла.
Хейверс принялась листать свой непотребный блокнот. Взглянула на Уинстона: дескать, выручай, приятель. Уинстон пришел к ней на помощь.
— Джосси не тот, кем кажется, шеф, — сказал он. — Они с Уайтингом как-то связаны. Мы еще не разобрались, но тот факт, что Уайтинг знал, где и у кого Джосси работал подмастерьем, подсказывает нам — мне и Барб, — что он помог Джосси туда устроиться. Должно быть, это он подделал рекомендательные письма из технического колледжа. Кроме него, мы не знаем, кто бы это мог сделать.
— Чего ради он стал бы это делать?
— Возможно, у Джосси есть на него компромат, — предположил Нката. — Мы этого не знаем. Пока.
— Но мы могли бы узнать, — встряла Хейверс, — если бы вы позволили нам…
— Вы останетесь в Лондоне, как вам приказано.
— Но, шеф…
— Нет. — Изабелла повернулась к Линли. — На все это можно посмотреть по-другому, Томас. Она встречается с Мацумото на кладбище. Идет вместе с ним в пристройку. Они разговаривают, он использует против нее свое оружие и сбегает. Другой, одетый в желтую рубашку, видит это. Входит в пристройку, хочет ей помочь, но рана у нее смертельная, и ничего нельзя сделать. Его охватывает паника. Он знает, как все будет выглядеть, когда об истории с Джемаймой станет известно. Он знает, как копы смотрят на человека, который первым натыкается на жертву и сообщает о ней. Он не может этого позволить и сбегает.
— А что потом? — спросил Джон Стюарт. — Он запихивает эту рубашку в контейнер миссис Макхаггис? Вместе с сумкой жертвы? Кстати, что насчет сумки? Зачем понадобилось ее забирать?
— Сумку мог взять Мацумото. Он мог положить ее в контейнер. Японец хотел снять с себя вину, напустить туман.
— Позвольте мне обобщить, — ядовито сказал Стюарт. — Этот Мацумото и другой человек, совершенно ему незнакомый, кладут вещественные доказательства в один и тот же контейнер? В совершенно другом районе Лондона, далеко от места, где было совершено убийство? Господи Иисусе, женщина! Какова, по-вашему, вероятность такого совпадения?
Он насмешливо выдохнул и посмотрел на остальных, словно говоря: «Глупая корова!»
Лицо Изабеллы окаменело.
— В мой кабинет! — приказала она. — Немедленно!
Стюарт немного помедлил, выражая тем самым свое презрение. Они с Изабеллой уставились друг другу в глаза. Наконец она стремительно вышла из комнаты. Стюарт лениво поднялся и пошел следом.
Наступило напряженное молчание. Кто-то тихо присвистнул. Линли подошел к стенду с фотографиями, внимательно вгляделся в снимок с желтой рубашкой. Возле него кто-то шевельнулся, Линли обернулся и увидел Хейверс.
— Вы знаете, что она принимает неправильные решения, — тихо сказала Хейверс.
— Барбара…
— Вы это понимаете. Мне больше всех хотелось бы надрать ему задницу, но на этот раз он прав.
Она имела в виду Джона Стюарта. Линли не мог не согласиться. Отчаянное желание Изабеллы подогнать факты так, чтобы все поверили в виновность Мацумото, наносило вред расследованию. Изабелла находилась в самом худшем из возможных положений: ее временный статус в Скотленд-Ярде, ее первое расследование и его осложнение в непредвиденных обстоятельствах, подозреваемый в больнице в результате бегства от полиции, его брат, знаменитый виолончелист, со своим неистовым адвокатом, шумиха в прессе, вмешательство Хильера, омерзительный Стивенсон Дикон и его попытки манипулировать средствами массовой информации, вещественные доказательства, противоречащие друг другу. Трудно было представить, что может быть хуже. Изабелла проходит боевое крещение уже не огнем, а пожаром.
— Барбара, я не знаю, чего вы от меня ждете.
— Поговорите с ней. Она вас послушает. Уэбберли бы послушал. Вы говорили с Уэбберли, если он делал что-то не так. Вы можете. Если бы вы оказались в том же положении, в каком находится сейчас она, вы бы нас послушали. Мы ведь настоящая команда. — Она запустила руки в свои безобразно остриженные волосы и сильно их дернула. — Почему она приказала нам уехать из Хэмпшира?
— Из-за ограниченности человеческих ресурсов. Так бывает в любом расследовании.
— Черт побери! — Хейверс отошла от него.
Линли позвал ее, но Барбара не откликнулась. Он остался стоять у стенда, разглядывая желтую рубашку. Линли тотчас понял, о чем ему говорит это вещественное доказательство и о чем оно скажет Изабелле. Он тоже оказался в незавидном положении. Ему нужно было придумать, как лучше использовать эту вновь полученную информацию.
Барбара не могла уразуметь, почему Линли не выскажет свою точку зрения. Она понимала, почему он не хочет этого делать перед всей командой, поскольку чертов Джон Стюарт вряд ли нуждался в подначке, чтобы натравить мистера Кристиана на исполняющего обязанности суперинтенданта капитана Блая.[64] Но почему бы не поговорить с ней наедине? Вот что непонятно. Линли был не из тех людей, на кого можно надавить, — свидетельством тому его тысяча и одна стычка с Хильером, — поэтому Барбара знала, что тет-а-тет с Изабеллой Ардери его не пугает. Тогда что его останавливает? Этого Барбара не знала. Знала только, что по какой-то причине он не похож сам на себя, а Барбара хотела, чтобы он оставался таким человеком, каким был всегда, как по отношению к ней, так и ко всем остальным.
То, что он больше не был тем Томасом Линли, которого она знала и с которым столько лет проработала, тревожило Барбару больше, чем она хотела признать. Казалось, он изменился в той же степени, в какой перестали существовать вещи, имевшие прежде для него значение. Он словно плыл в некой безымянной пустоте, потерянный для них во многих отношениях, важных, но неопределенных.
Сейчас Барбаре не хотелось их определять. Сейчас ей хотелось домой. Поскольку в Нью-Форест она ездила на машине Уинстона, пришлось спуститься в метро и поехать по чертовой Северной линии в самое плохое время дня и в самую плохую погоду, к тому же она проделала весь путь в страшной давке возле дверей — почему, черт возьми, люди не пройдут в середину вагона? — стиснутая между широкой спиной женщины, оравшей в мобильник: «Только приди домой, в этот раз я не шучу, Клайв, клянусь, возьму нож и отрежу их тебе!» — и пахучей подмышкой подростка в футболке, слушавшего через наушники что-то громкое и отвратительное.
Хуже того, когда Барбара наконец-то доехала до станции «Чок-Фарм», ей пришлось выдирать из толпы свою дорожную сумку, и в результате одна ручка оборвалась. Барбара выругалась и пнула сумку ногой, при этом оцарапала лодыжку о металлическую пряжку и еще раз выругалась.
Она побрела домой, спрашивая себя, когда же изменится погода, когда польет дождь, смоет с деревьев пыль и очистит пропитанный смогом воздух. Настроение становилось еще поганее из-за того, что приходилось волочить сумку, и складывалось впечатление, будто все, что ее бесит, имеет один источник — Изабеллу Ардери. Но размышления об Ардери невольно возвращали ее к мыслям о Томасе Линли. Не много ли для нее за один день?
«Приму душ, — решила Барбара. — Покурю. Выпью. Черт возьми, я жить хочу».
К тому времени как Барбара добралась до дома, она взмокла от пота, и плечи у нее болели. Она пыталась убедить себя в том, что виновата тяжелая сумка, хотя и знала, что все дело в напряжении. Подойдя к двери своего коттеджа, она почувствовала облегчение, какого давно не испытывала. Ей даже было наплевать, что в доме жарко как в печке. Она закурила, глубоко затянулась, благословила никотин и, рухнув на кухонный стул, оглядела свое жалкое маленькое жилище.
Сумку она бросила возле двери и поэтому не сразу обратила внимание на то, что лежит у нее на кровати. Теперь же, сидя за кухонным столом, она увидела, что ее юбка в форме трапеции — по словам Хадии, предмет одежды, лучше всего подходящий женщине с такой фигурой, как у нее, — побывала в руках мастера. Подол оказался подшит, юбка отглажена, рядом лежала новая элегантная блузка, колготки, шарф и даже толстый браслет. На полу стояли туфли, начищенные до блеска. Судя по всему, здесь не обошлось без доброй феи.
Барбара поднялась и подошла к кровати. Она вынуждена была признать, что наряд выглядит хорошо, особенно браслет — такой она никогда бы не решилась купить, а уж тем более надеть. Барбара взяла его в руки, чтобы рассмотреть как следует, и обнаружила, что на розовой ленте к нему привязана подарочная открытка.
На открытке было написано «Сюрприз!» и «Добро пожаловать домой!», а также имя дарителя, словно Барбара не знала, кто приготовил для нее эти дары: Хадия Халида.
Настроение Барбары тотчас изменилось. Удивительно, подумала она, как такая мелочь, всего лишь проявление заботы… Она погасила сигарету и вошла в крошечную ванную. Через пятнадцать минут она была вымыта и одета. В благодарность Хадии Барбара наложила на лицо немного румян и вышла из коттеджа. Остановилась возле Большого дома, стоящего на высохшей от солнца поляне.
Французские окна были отворены, из дома доносились запахи еды в процессе приготовления. Хадия болтала с отцом. Слышно было, что девочка взволнована.
Барбара постучала.
— Есть кто дома? — крикнула она.
— Барбара! — взвизгнула Хадия. — Ты вернулась! Как хорошо!
Хадия вышла на порог, и Барбара заметила, что она изменилась. Выросла, что ли? Да нет, что за чушь: Барбары не было несколько дней, за это время девочка не могла подрасти.
— Как замечательно! — закричала Хадия. — Папа! Барбара приехала. Можно, она с нами поужинает?
— Нет-нет, — забормотала Барбара. — Пожалуйста, не надо, детка. Я просто пришла поблагодарить тебя. Я только что приехала. Увидела юбку и остальное. Какой же чудесный сюрприз ты мне устроила!
— Я сама ее подшила, — гордо сказала Хадия. — Правда, миссис Силвер немного помогла, когда у меня стежки кривыми получались. Но ты и правда удивилась? Я ее еще и выгладила. А браслет ты нашла? — Она перепрыгнула с ноги на ногу. — Он тебе понравился? Я попросила папу купить его, потому что у тебя, Барбара, должны быть аксессуары.
— Только благодаря тебе, — благоговейно произнесла Барбара. — Я бы ни за что не нашла такую красоту.
— Главное здесь цвет, правда? — спросила Хадия. — И еще дело в размере. Знаешь, я прочитала, что размер аксессуара зависит от размера человека, который его носит. Но это имеет отношение к чертам лица и к телосложению, а не к весу или росту, если ты понимаешь, что я имею в виду. Если ты посмотришь на свои запястья и сравнишь их с моими, то увидишь…
— Khushi… — Ажар остановился на пороге кухни, вытирая руки о посудное полотенце.
Хадия обернулась к нему.
— Барбара нашла сюрприз, — доложила она. — Он ей понравился. А что ты скажешь о блузке, Барбара? Тебе понравилась новая блузка? Мне хотелось выбрать самой, но это сделал папа. Правда, папа? Я хотела другую.
— Можешь мне не говорить. Ты хотела с бантиком.
— Ну… — Хадия переступила с ноги на ногу и слегка потопала по полу. — Не совсем. Но у той, что мне понравилась, были рюши. Немного, просто симпатичная маленькая оборка спереди. Она закрывала пуговицы, и мне это очень понравилось. Я подумала, что это замечательно. Но папа сказал, что ты не будешь носить рюши. Я ему объяснила, что мода расширяет горизонты человека, а он ответил, что не надо слишком их расширять. Он считает, что блузки в строгом стиле лучше. А я сказала, что воротник блузы должен повторять форму подбородка, ведь у тебя лицо круглое, а не худое. Папа ответил: давай попробуем, Барбара всегда сможет вернуть блузку, если ей не понравится. И знаешь, где мы ее купили?
— Khushi, khushi, — ласково вмешался Ажар. — Почему ты не пригласишь Барбару в дом?
Хадия рассмеялась и прикрыла руками рот.
— Я так разволновалась! — Она сделала шаг назад. — У нас есть лимонад. Хочешь? Мы сегодня празднуем, правда, папа?
— Khushi, — многозначительно произнес Ажар.
Они переглянулись, и Барбара поняла, что застала Ажара и его дочь в момент важного разговора. Ее присутствие здесь было лишним.
— В любом случае, мне нужно идти, — поспешно сказала Барбара. — Я просто хотела поблагодарить за сюрприз. Вы были очень добры. Давайте я заплачу вам за блузку.
— Ни в коем случае! — возмутился Ажар.
— Это же подарок! — воскликнула Хадия. — Мы ведь купили ее на Камден-Хай-стрит, Барбара. Не в «Стейблс» или…
— О боже, нет, — сказала Барбара.
Из личного опыта она знала, как относится Ажар к тому, чтобы Хадия носилась по лабиринту «Стейблс» и Камден-маркета.
— …но мы зашли в рынок на Инвернесс-стрит, и там было чудесно. Я там раньше никогда не была.
Ажар улыбнулся и ласково потрепал дочь по затылку.
— Как ты сегодня разболталась! — И повернулся к Барбаре: — Вы придете к нам на ужин, Барбара?
— Ну пожалуйста, Барбара, — закричала Хадия. — Папа готовит курицу со шпинатом, и еще у нас дал,[65] чапати и грибы допиази.[66] Обычно я не слишком люблю грибы, но мне нравится, как их готовит папа. Да, еще он делает рисовый пилау со шпинатом и морковью.
— Похоже, вы устраиваете настоящий пир, — заметила Барбара.
— Да! Ведь… — Хадия прикрыла ладошками рот. Глаза у нее так и сверкали. Она сказала, не отнимая ладоней ото рта: — Как бы я хотела сказать больше! Но не могу. Потому что обещала.
— Тогда и не говори.
— Но ты такой друг. Правда, папа? Могу я…
— Не можешь. — Ажар улыбнулся Барбаре. — Ну, мы тут слишком долго стоим. Барбара, мы требуем, чтобы вы присоединились к нам за ужином.
— Будет много еды, — объявила Хадия.
— Ну раз так, — ответила Барбара, — то мне не устоять.
Она пошла за ними в дом, чувствуя тепло, не имевшее ничего общего с жарой на улице, с которой могла бы соперничать жара в кухне, где вовсю шла готовка. По правде говоря, Барбаре не было дела ни до какой жары. У нее поднялось настроение, и она перестала думать о том, что случилось с Томасом Линли, да и мысли об убийстве тоже растаяли без следа.
Столкновение с Джоном Стюартом потрясло Изабеллу, такой реакции она не ожидала. Она привыкла иметь дело с мужчинами-полицейскими, но обычно в их отношениях сквозил скрытый сексизм, выраженный легкими намеками, которые можно было интерпретировать как угодно, начиная от чувствительности до полного непонимания со стороны собеседника. С Джоном Стюартом все оказалось по-другому. Легкие намеки были не в его стиле. Изабелла поняла, что сложилась тупиковая ситуация: Стюарт отлично знал, что любое действие, которое она предпримет против него, будет воспринято на уровне «ее слово против его слова».
И это в ситуации, в которой ей меньше всего хотелось идти к руководству с жалобой на сексизм. Джон Стюарт был умен как черт. Он знал, что она ходит по тонкому льду. И с радостью столкнул бы ее в воду посреди пруда.
Изабелла слегка удивилась такой близорукости: как может человек начинать войну с тем, кого скоро назначат его начальником? Но она тут же отбросила эту мысль, когда посмотрела на все с точки зрения Стюарта. Он явно не верил в то, что ее утвердят. И в конце дня она уже не могла винить его в этом, потому что и сама поверила, что ей скоро укажут на дверь.
Вот незадача, подумала она. Бывает ли еще хуже?
Господи, как ей хотелось выпить!
Однако она сдержалась и даже не разрешила себе заглянуть в сумку, где ее авиационные бутылочки лежали точно спящие младенцы. Ей это не требуется. Она просто хочет выпить, а желание не есть потребность.
В дверь постучали. Изабелла отвернулась от окна, возле которого стояла, невидящим взором уставившись на улицу, и сказала: «Войдите!» В комнату вошел Линли. В руке у него был конверт из плотной коричневой бумаги.
— Я поступил не по уставу. Прошу прощения, — сказал он.
— И вы, и все остальные, — усмехнулась Изабелла.
— И все же…
— Неважно, Томас.
Он помолчал, глядя на нее. Постучал по ладони конвертом, словно раздумывая, что делать дальше, и наконец решился:
— Джон, э-э… — но снова замолк, видимо подыскивая нужное слово.
— Трудно выразиться, да? — сказала Изабелла. — Невозможно подобрать правильное слово для характеристики Джона Стюарта.
— Да. Но не мне его осуждать, Изабелла. Это была невольная реакция с его стороны.
— Как я и сказала, это неважно, — отмахнулась Ардери.
— Дело не в вас, — продолжил Линли. — Вам следует знать это. Он и с Барбарой воюет многие годы. Джон с трудом общается с женщинами. Его развод… боюсь, это развод изменил Джона. Он так и не оправился с тех пор, потому что не считает себя виновным в том, что произошло.
— А что произошло?
Линли закрыл за собой дверь.
— У его жены был роман на стороне.
— Я что, должна удивиться?
— У нее был роман с другой женщиной.
— Я вряд ли могу ее в этом обвинить. Такой человек заставил бы Еву предпочесть змея Адаму.
— Его бывшая жена и ее партнерша живут теперь вместе, и они забрали двух дочерей Джона.
Линли внимательно смотрел на нее, и Изабелла отвела глаза.
— Я не могу ему сочувствовать.
— Никто вас за это не упрекает. Но иногда такие вещи следует знать, а в его деле вряд ли об этом сказано.
— Вы правы. Там этой информации не было. Вы, стало быть, думаете, что у нас с Джоном Стюартом есть нечто общее?
— У людей, не ладящих друг с другом, это часто бывает. — Он тут же сменил тему. — Вы поедете со мной, Изабелла? Правда, вам придется ехать отдельно, на своей машине, потому что на обратном пути мне в другую сторону. Я хочу, чтобы вы кое с кем встретились.
— В чем дело? — нахмурилась Изабелла.
— Да так, ничего особенного. Но поскольку уже вечер… Мы могли бы вместе поужинать, если не возражаете. Иногда при обсуждении расследования выявляется что-то такое, о чем раньше никто не задумывался. В спорах происходит то же самое.
— То есть вы хотите поспорить со мной?
— У нас ведь с вами есть моменты несогласия. Так вы поедете со мной?
Изабелла окинула глазами кабинет, подумала: «Почему бы и нет» — и кивнула.
— Дайте мне время собраться. Встретимся внизу.
Когда он ее оставил, Изабелла быстро сбегала в дамскую комнату, посмотрела на себя в зеркало и заметила на лице следы усталости, скопившиеся за день, особенно между бровями, где вертикальная морщинка стала глубже, и похоже, что навсегда. Она решила подправить макияж, что дало ей повод открыть сумку. Там она увидела своих «спящих младенцев». Изабелла знала, что ей достаточно минуты, чтобы опрокинуть одну из бутылочек. Или все сразу. Однако она твердой рукой закрыла сумку и присоединилась к коллеге.
Линли не сообщил ей, куда они едут. Просто кивнул, когда она подошла к нему, и сказал, что будет держать ее в поле зрения. Вот и все, что он сказал, после чего уселся в свой «хили эллиот», завел мотор, выехал из подземного гаража на улицу и повернул к реке. Свое обещание Линли выполнил: держал ее в поле зрения. Как ни странно, Изабеллу это успокоило. Она сама не знала почему.
Поскольку Лондон так и остался для нее незнакомцем, она не имела представления, куда они едут. Линли двигался в юго-западном направлении, вдоль реки. Только когда Изабелла увидела на отдаленном обелиске справа от нее золотистый шар, она сообразила, что они приехали к королевской больнице. Стало быть, они в Челси. Широкие луга сада Рейнлаг пожухли от солнца, тем не менее там собрались несколько смельчаков, и вечерняя игра в футбол шла полным ходом.
Сразу за садом Линли свернул направо, проехал по Оукли-стрит, повернул налево и еще раз налево. Они оказались в знаменитом квартале Челси, здесь за чугунными коваными решетками, в окружении развесистых деревьев, стояли высокие дома из красного кирпича. Линли указал Изабелле место для парковки и дождался, пока она припаркуется. Сам он при этом проехал немного вперед. Изабелла увидела впереди реку и паб, возле которого Линли поставил машину. Он сказал, что сейчас придет, и вошел внутрь. Вернувшись, сообщил, что у него договоренность с владельцем паба: когда на Чейни-роу нет места для парковки, — похоже, вечная проблема этой улицы. — Линли оставляет автомобиль возле паба и отдает бармену свои ключи в качестве залога.
— Сюда, — указал он на дом, стоящий на углу Чейни-роу и Лордшип-плейс.
Изабелла предположила, что это здание, как и другие, разделено на несколько квартир, поскольку не могла себе представить человека, который владел бы всем этим дорогим лондонским домом. Но, взглянув на звонок на двери, она поняла, что ошиблась. Линли позвонил, и тотчас залаяла собака. Ее успокоил суровый мужской голос: «Довольно! Ты что, думаешь, на нас напали?» Дверь отворилась. Собака — длинношерстная такса — вырвалась наружу. Она не набросилась на визитеров, а стала прыгать возле их ног, словно желала, чтобы на нее обратили внимание.
— Вы только посмотрите на Пич, — сказал мужчина Изабелле. — Еду просит. Ей всегда нужна еда. — Он кивнул Линли и невнятно пробормотал: — Лорд Ашертон, — словно знал, что Линли предпочитает другое обращение, но все же не хотел быть с ним запанибрата. — Я сейчас готовлю поднос с «Джи-энд-ти».[67] Как вы?
С этими словами он распахнул перед ними дверь.
— Хотят наклюкаться? — спросил Линли и жестом предложил Изабелле войти первой.
— Похоже, чудеса случаются, — рассмеялся мужчина. — Очень приятно, суперинтендант, — сказал он, когда Линли представил ему Изабеллу.
Его звали Джозеф Коттер, на слугу он не был похож, несмотря на то что готовил кому-то напитки, но и главным человеком в доме не был. Джозеф Коттер сказал, что они найдут кого-нибудь наверху. Сам он прошел в комнату с левой стороны.
— Так вам что, милорд, «Джи-энд-ти»? — спросил он через плечо. — А вам, суперинтендант?
Линли сказал, что с удовольствием выпьет. Изабелла отказалась.
— Мне бы стакан воды, — попросила она.
— Будет сделано, — ответил Коттер.
Такса обнюхивала им ноги, словно надеялась, что гости принесли что-то съедобное на подошвах. Ничего не найдя, собачка стала карабкаться по лестнице, и Изабелла слышала, как ее лапы щелкали по деревянным ступеням, пока она взбиралась все выше и выше.
Они тоже пошли наверх. Изабелла никак не могла понять, куда они идут и что имел в виду человек по имени Джозеф Коттер, когда сказал, что они найдут кого-нибудь «наверху». Они поднимались этаж за этажом; снизу стены были обшиты темными деревянными панелями, сверху окрашены кремовой краской. На стенах висели десятки черно-белых фотографий, по большей части портретов, хотя попадались и интересные пейзажи. На последнем этаже — Изабелла потеряла счет лестничным пролетам, которые они преодолели, — были только две комнаты и ни одного коридора, хотя здесь висело еще больше фотографий, до самого потолка. Изабелле показалось, что они попали в музей фотографии.
— Дебора? Саймон? — крикнул Линли.
Ему ответил женский голос:
— Томми? Привет!
— Сюда, Томми, — откликнулся и мужской голос. — Осторожно, здесь лужа, милая.
Женский голос ответил:
— Дай я с ней разберусь, Саймон. Ты только больше размажешь.
Изабелла вошла первая. Комната была ярко освещена через огромный застекленный люк в потолке. Рыжеволосая женщина, ползая на коленях, вытирала лужу на полу. Рядом стоял мужчина с худым лицом, в руках он держал несколько полотенец и передавал их по одному женщине.
— Еще два, и, думаю, мы справились, — сказала рыжеволосая. — Господи, что за бедлам!
Она могла бы сказать это и обо всей комнате, похожей на жилище сумасшедшего ученого: рабочие столы завалены папками, документы летают по комнате, подгоняемые вентиляторами, крутящимися на подоконниках в тщетном стремлении побороть жару. На книжных полках стояли вперемежку журналы и книги, колбы, мензурки и пипетки, три компьютера, видеомагнитофоны, мониторы… Изабелла спросила себя, как можно работать в таком месте.
Линли, похоже, тоже не мог себе этого вообразить, потому что он осмотрелся по сторонам, сказал «А!» и переглянулся с мужчиной, которого представил Изабелле как Саймона Сент-Джеймса. Женщина оказалась женой Сент-Джеймса, Деборой, и Изабелла вспомнила это имя: оно принадлежало фотографу, автору портрета Джемаймы Хастингс. Узнала она и имя Сент-Джеймса. Он был судебным экспертом, исследователем вещественных доказательств, которые могли либо защитить, либо осудить человека, подозреваемого в убийстве. Судя по непринужденности обращения, Линли отлично знал Саймона и Дебору Сент-Джеймс. Изабелла не понимала, зачем Линли понадобилось знакомить ее с ними.
— Да, как видишь, — сказал Сент-Джеймс в ответ на его «А!».
Он произнес это ровным тоном, выражая тем самым свое отношение к состоянию комнаты.
Вторая дверь открывалась в соседнее помещение. Судя по всему, там была лаборатория, из нее-то и вытекла жидкость. Фиксаж, объяснила Дебора Сент-Джеймс, закончив протирку пола. Она пролила целый галлон этого вещества.
— Когда контейнер почти пустой, он никогда не прольется, вы заметили? — спросила она.
Закончив работу, Дебора встала и тряхнула волосами, сунула руку в карман комбинезона — он был оливкового цвета, измятый, но шел ей, хотя показался бы нелепым на другой женщине — и вытащила огромную заколку. Она была из тех женщин, кто мог собрать волосы одним ловким движением и сделать так, чтобы они выглядели по-модному небрежно. Изабелла решила, что Дебору нельзя назвать красивой, зато она была естественна, и в этом был ее шарм.
То, что она нравилась Линли, он и не думал скрывать.
— Деб, — сказал он, обнял ее и чмокнул в щеку.
Дебора прикоснулась пальцами к его затылку и сказала в ответ:
— Томми.
Сент-Джеймс наблюдал за ними с непроницаемым лицом. Затем он перевел взгляд с жены и Линли на Изабеллу.
— Как у вас дела в Скотленд-Ярде? — непринужденно спросил он. — Вас, как я слышал, сразу бросили ногами вперед.
— Это лучше, чем вперед головой, — ответила Изабелла.
— Папа готовит напитки, — сказала Дебора. — Он вам предлагал?.. Конечно предлагал. Давайте не будем пить их здесь. В саду хотя бы есть чем дышать. Если только… — Она перевела взгляд с Линли на Изабеллу. — Вы пришли по делу, Томас?
— Этим делом можно заниматься и в саду.
— Со мной? С Саймоном?
— На этот раз с Саймоном. — Линли повернулся к Сент-Джеймсу. — Если у тебя найдется минута. Это ненадолго.
— Здесь я уже закончил. — Сент-Джеймс оглядел комнату и прибавил: — У нее самая безумная система организации вещей, Томми. Клянусь, до сих пор не могу ее понять.
— Она хотела быть необходимой тебе.
— Ей это удалось.
Изабелла снова посмотрела на них. Должно быть, они выработали условный язык, решила она.
— Все со временем наладится, как думаете? — сказала Дебора, но, похоже, говорила она не о бумагах. — Пойдемте отсюда, — улыбнулась она Изабелле.
Маленькая собачка уже устроилась на потертом одеяле в углу комнаты, однако, поняв намерение хозяев, героически потрусила вниз по ступеням, которые только что одолела.
На первом этаже Дебора крикнула:
— Папа, мы идем в сад.
— Буду через минуту, — ответил Джозеф Коттер из кабинета.
Оттуда слышалось звяканье стекла о металл. Должно быть, он ставил на поднос бокалы.
В саду имелась лужайка, кирпичное патио, клумбы и декоративная вишня. Дебора Сент-Джеймс, болтая о погоде, повела Изабеллу к столу под вишней. Когда уселись, она сменила тему и обратила на Изабеллу внимательный взгляд.
— Как он? — спросила она откровенно. — Мы о нем очень тревожимся.
— Я не лучший судья, — ответила Изабелла. — Я ведь с ним раньше не работала. Со стороны он выглядит совершенно нормально. Он очень добр, правда?
Дебора ответила не сразу. Она посмотрела на дом, словно сквозь стены видела находившихся в нем мужчин.
— Хелен работала с Саймоном, — сказала она после паузы. — Это жена Томми.
— В самом деле? Я и не знала. Она была криминалистом?
— Нет-нет. Она была… Хелен была уникальной женщиной. Она помогала Саймону, когда ему это требовалось. Обычно это бывало три или четыре раза в неделю. — Дебора перевела взгляд на Изабеллу. — Несколько лет назад они хотели пожениться, Саймон и Хелен, но этого так и не произошло. Понятное дело, — добавила Дебора с улыбкой, — и в конце концов Хелен вышла за Томми. Довольно трудная ситуация — переход от любовников к друзьям.
Изабелла не успела спросить, почему жена Линли и муж Деборы не поженились. Ей хотелось это узнать, но помешали мужчины, сразу за ними явился Джозеф Коттер с подносом, а собака, носившаяся по лужайке с желтым мячом в пасти, шлепнулась у ног Деборы.
Еще немного поговорили о погоде, но вскоре Линли объявил причину их визита в Челси. Он подал Саймону конверт, с которым приходил в кабинет Изабеллы. Саймон открыл его и вытащил содержимое. Это была фотография желтой рубашки из контейнера «Оксфам».
— Что ты об этом скажешь? — спросил Линли у друга.
Сент-Джеймс с минуту молча изучал фотографию.
— Думаю, это артериальная кровь. Судя по разбрызгиванию на груди рубашки.
— Твои предположения?
— Мои предположения таковы: убийца, одетый в эту рубашку, стоял очень близко к жертве, когда нанес ей смертельный удар. Взгляни на брызги на воротнике.
— И что это значит, по-твоему?
Сент-Джеймс глубоко задумался.
— Довольно странно… Я бы сказал, что удар был совершен во время объятий. Если бы это было по-другому, то самые большие брызги остались бы на рукаве, а не на воротнике и не спереди на рубашке. Позволь, я покажу тебе. Дебора!
Он встал со стула — нелегкое для него дело из-за инвалидности. Изабелла только сейчас это заметила. На ноге у него был протез, делавший его движения неуклюжими.
Дебора тоже встала, как попросил ее муж. Саймон обхватил ее левой рукой за талию и привлек к себе. Наклонился, словно собираясь поцеловать ее, и в тот же момент поднял правую руку и опустил ей на шею. Закончив демонстрацию, он легко прикоснулся к волосам жены и сказал Линли, указывая на фото:
— Видишь, самые большие брызги на груди рубашки с правой стороны. Он выше ее, но не намного.
— У нее нет защитных ран, Саймон.
— Следовательно, она хорошо его знала.
— Она была с ним по собственному желанию?
— Думаю, что да.
Изабелла ничего не сказала. Она поняла цель их визита к Сент-Джеймсам, но не знала, следует ли ей благодарить Линли за то, что он не стал указывать на эти обстоятельства (вероятно, сразу замеченные им) во время собрания в Скотленд-Ярде, или нужно рассердиться на него за то, что он обставил все таким образом, в присутствии друзей. Она вряд ли стала бы спорить с ним здесь, и он, должно быть, знал это. Линли вбил еще один гвоздь в крышку гроба версии о Мацумото в роли убийцы. Изабелле нужно было перестроиться, и сделать это быстро.
Она поерзала на стуле, кивнула и сказала, что благодарна за то, что они уделили ей внимание, но сейчас ей пора откланяться, у нее еще много дел, утром рано вставать, нужно допросить свидетеля, и ей предстоит встреча с Хильером. Они, конечно, ее поймут.
Дебора проводила ее до дверей. Изабелла спросила ее, не видела ли она в момент съемки что-нибудь или кого-нибудь, не обратила ли внимание на что-то необычное.
Дебора ответила так, как и ожидалось. Прошло более полугода. Она совершенно ничего не помнила, сказала только, что на съемке присутствовала Сидни, сестра Саймона.
— Да, и Мэтт тоже был, — добавила Дебора.
— Мэтт?
— Мэтт Джонс, приятель Сидни. Он привез ее на кладбище и несколько минут наблюдал за съемкой. Но он не остался. Извините. Я должна была сказать об этом раньше. Как-то совсем позабыла.
Изабелла думала об этом, направляясь к своей машине. Но она не успела далеко продвинуться в своих размышлениях. Ее позвали по имени, она обернулась и увидела Линли.
— Мэтт Джонс, — сказала она, когда Линли приблизился.
— Кто? — спросил он.
В руке у него был все тот же конверт с фотографией. Изабелла протянула руку, и Линли отдал ей фотографию.
— Бойфренд Сидни Сент-Джеймс. Ее партнер. Или как там его. Он был в тот день на кладбище. Дебора только сейчас вспомнила.
— Когда? — Он тотчас сообразил. — В день съемки?
— Да. Что мы о нем знаем?
— Мы знаем, что есть сотни Мэтью Джонсов. Филипп расследовал это, но…
— Хорошо, хорошо. Я вас поняла, Томас, — вздохнула Изабелла.
Она отстранила Филиппа от этой работы и заставила дежурить в больнице Святого Фомы. Если о Мэтте Джонсе есть важная информация, то она ждет, когда ее поднимут.
Линли посмотрел в сторону реки.
— Как вы смотрите на то, чтобы поужинать, Изабелла? Вы проголодались? Мы могли бы зайти в паб. Или, если вам угодно, я живу недалеко отсюда. Но вы же знаете, вы были у меня в доме.
Приглашение прозвучало неловко, и Изабелла, несмотря на растущую тревогу в отношении расследования, сочла его смущение очаровательным. Тем не менее она подумала, что более близкое знакомство с Томасом Линли таит в себе опасность. Она не желала открываться ни перед кем из них.
— Я бы хотел поговорить с вами о деле, — сказал Линли.
— И это все? — спросила Изабелла и очень удивилась тому, что он покраснел.
Она не думала, что он из породы краснеющих людей.
— Конечно, — сказал Линли. — А что же еще? — И прибавил: — Да, и о Хильере тоже. О прессе. О Джоне Стюарте. Об общей ситуации. И о Хэмпшире.
— А что о Хэмпшире? — вскинулась Изабелла.
Он указал на паб и предложил:
— Пойдемте в «Голову короля». Нам нужно сделать перерыв.
Они просидели три часа. Линли сказал себе, что это ради расследования. И все же в их долгом пребывании в пабе «Голова короля и восемь колоколов» было нечто большее, чем выяснение различных аспектов расследования. Линли хотелось как следует узнать женщину, временно исполняющую обязанности суперинтенданта, и посмотреть на нее другими глазами.
Изабелла была осторожна, мало что о себе поведала, а то, что рассказала, было выдержано в позитивных тонах: старший брат — фермер, выращивает овец в Новой Зеландии, родители живы и здоровы, живут возле Дувра, отец — кассир на железной дороге, а мама — домохозяйка, поет в церковном хоре. Изабелла училась в церковно-приходской школе, хотя и не религиозна; с бывшим мужем знакома с детства, вышла замуж слишком рано, оба не были готовы к браку.
— Терпеть не могу компромиссы, — призналась она. — Я хочу то, чего хочу, и добиваюсь этого.
— А чего вы хотите, Изабелла? — спросил он.
Она открыто посмотрела на него, прежде чем ответить. Взгляд был долгим, его можно было истолковать как угодно. Наконец она пожала плечами и ответила:
— Думаю, я хочу того же, чего и большинство женщин.
Линли ждал, что еще она скажет. Далее ничего не последовало. Шум в полуночном пабе, исходивший от выпивох, вдруг стих, и Линли не сразу понял, что его заглушил стук собственного сердца, бившегося у него в ушах.
— Чего же? — спросил он.
Изабелла крутила фужер за ножку. Они выпили две бутылки вина, и утром он за это расплатится. Впрочем, выпивка растянулась на несколько часов, и Линли утешал себя тем, что не чувствует опьянения.
Он позвал ее по имени, дожидаясь ответа, и повторил вопрос.
— Вы опытный человек, — ответила Изабелла, — так что, думаю, сами знаете.
У него снова заколотилось сердце, на этот раз оно перекрыло горло, что вообще не имело смысла и не дало возможности ответить.
— Спасибо за ужин, — сказала Изабелла. — И за Сент-Джеймсов — тоже.
— Не за что…
Она поднялась из-за стола, перекинула через плечо сумку и положила ладонь на руку Линли.
— Нет, есть за что. Вы уже на совещании могли высказать свои предположения насчет рубашки. Я не слепая, Томас. Вы могли сделать из меня полную дуру и заставить признать мою ошибку в отношении Мацумото, но вы этого не сделали. Вы очень добрый и порядочный человек.
Название заведения — «Шелдон Покуорт нумизматикс» — вызвало в воображении Линли втиснутую в переулок Уайтчепел лавчонку с владельцем вроде мистера Венуса,[68] собирающего кости, а не торгующего медалями и монетами. В действительности все оказалось иначе. Магазин был чистым, элегантным, ярко освещенным. Находился он неподалеку от выставочного зала «Олд-Таун-холл», в безупречном кирпичном здании на углу Кингс-роуд и Сидни-стрит. В этом же богатом квартале находились и магазины, торгующие антикварным фарфором, серебром, драгоценностями и картинами.
Шелдона Покуорта здесь не оказалось, да его здесь никогда и не было. Был Джеймс Дюге, больше напоминающий технократа, нежели скупщика монет и медалей наполеоновских войн. Когда в то утро Линли вошел в магазин, его владелец листал тяжелый фолиант, положенный на безупречно чистый стеклянный прилавок. Под стеклом на вращающейся подставке мерцали золотые и серебряные монеты. Дюге поднял голову, сверкнули модные очки в стальной оправе. На нем была накрахмаленная розовая рубашка и синий галстук в диагональную зеленую полоску. Брюки тоже были синими, Линли заметил это, когда нумизмат вышел из-за прилавка и встал возле второй витрины. На Дюге были также ослепительно белые туфли, но без носков. «Живчик» — вот каким словом можно было его охарактеризовать. Как выяснилось далее, это соответствовало истине.
Линли пришел в магазин пешком, прямо из дома, еще до работы. Жил он так близко, что ехать в машине не имело смысла. Из любезности он позвонил Изабелле на мобильник — предупредить ее об этом. Они разговаривали быстро, сбивчиво, вежливо. Оба чувствовали, что ступили на шаткую почву.
Накануне, после совместного ужина, он проводил Изабеллу к ее машине, хотя она и сказала, что хорошие манеры вряд ли уместны, потому что она прекрасно сумеет защитить себя даже в том невероятном случае, если на нее будет совершено нападение в фешенебельном районе Челси. Внезапно осознав, что сказала, Изабелла повернулась к Линли, импульсивно положила ладонь на его руку и пробормотала:
— О господи, простите меня, Томас.
Он понял, что она связала свою реплику с тем, что случилось с Хелен, убитой менее чем в миле отсюда, в районе, мало чем отличающемся от этого.
— Спасибо. Но не стоит, право же… — Он запнулся. — Просто… — и опять запнулся, подыскивая нужные слова.
Они стояли в густой тени развесистого бука, на тротуаре, покрытом листьями, опавшими раньше времени из-за немилосердно жаркого сухого лета. Он снова очутился лицом к лицу с Изабеллой Ардери, высокой женщиной, тонкой, но не худой, с хорошо очерченными скулами — этого он прежде не замечал — и большими глазами, чего он тоже раньше не замечал. Ее губы раздвинулись, словно она хотела сказать что-то.
Он выдержал ее взгляд. Прошло мгновение. Поблизости хлопнула дверца машины. Линли отвернулся.
— Я хочу, чтобы люди меньше обо мне переживали, — сказал он.
Изабелла не ответила.
— Они боятся сказать что-то, напомнить мне… Я понимаю. Возможно, на их месте я чувствовал бы то же самое. Но не знаю, почему люди думают, что мне нужно напоминать или что я боюсь, чтобы мне напомнили.
Она опять ничего не сказала.
— Она всегда где-то рядом. Я ощущаю ее постоянное присутствие. Как же может быть иначе? Она делала такую простую вещь — несла покупки, и тут появились они. Их было двое. Ему было двенадцать, тому, кто ее застрелил. Он сделал это без причины. Просто она оказалась рядом. Его поймали, а другого — нет. Этот мальчик — не стану называть его по имени — не сказал ни слова о том, что произошло. Не сделал этого с тех пор, как его нашли. Но я хочу только узнать, не сказала ли она им что-либо, прежде чем они… Потому что мне кажется, я мог бы почувствовать… Если бы я знал…
У него неожиданно перехватило горло, и, к своему ужасу, он почувствовал, что если не замолчит, то расплачется. Он покачал головой и откашлялся, по-прежнему глядя в сторону.
Изабелла с необычайной мягкостью прикоснулась к его руке.
— Томас, не надо. Пойдемте со мной.
Словно подумав, что он не послушается, она взяла его под локоть, другой рукой обхватила его руку и притянула его к себе, и это было удивительно уютно. Линли понял, что уже несколько месяцев никто, кроме его ближайших родственников и Деборы Сент-Джеймс, не прикасался к нему, если не считать формальных рукопожатий. Казалось, люди боялись его, боялись прикоснуться, словно думали, что трагедия, вторгшаяся в его жизнь, каким-то образом заденет и их. Он вдруг почувствовал такое облегчение от ее прикосновения, что пошел рядом с ней, и их шаги слились в унисон.
— Ну вот, — сказала Изабелла, когда они подошли к ее машине. — У меня был приятный вечер. Вы очень хороший собеседник, Томас.
— Сомневаюсь, — сказал он спокойно.
— В самом деле?
— Да. Называйте меня Томми. Так меня зовет большинство людей.
— Томми. Да. Я заметила. — Она улыбнулась. — Я вас сейчас обниму, но знайте, что это по дружбе.
Она так и сделала. Прижала его к себе всего на мгновение и легонько прикоснулась губами к его щеке.
— Думаю, что все-таки буду называть вас Томасом, если не возражаете, — сказала она и уехала.
И теперь в магазине нумизматики Линли ждал, когда владелец отложит тяжелый фолиант. Линли подал ему визитку, найденную в сумке Джемаймы Хастингс, и показал открытку с фотографией Джемаймы, а также предъявил свое полицейское удостоверение.
Дюге взглянул на удостоверение и вдруг спросил Линли:
— Вы тот самый полицейский, который в феврале потерял жену?
— Да.
— Я помню такие вещи, — сказал Дюге. — Ужасная история. Чем могу вам помочь?
Линли кивнул на открытку из Портретной галереи с фотографией Джемаймы, и Дюге сказал:
— Да, я ее помню. Она была в моем магазине.
— Когда?
Дюге задумался, выглянул на улицу — магазин преимущественно состоял из окон — и внимательно изучил коридор за открытой дверью.
— Примерно в Рождество, — ответил он. — Точнее не скажу, но помню праздничное убранство. Припоминаю ее в свете китайских фонариков, которые мы повесили в коридоре. Так что было это примерно в Рождество, а может, за две недели до или после праздника. В отличие от других заведений мы не держим украшения слишком долго. Если честно, мы их терпеть не можем. И рождественские песни тоже. Бинг Кросби может мечтать о снеге.[69] А у меня в конце недели одна мечта — придушить Бинга Кросби, а не слушать его.
— Она что-то у вас купила?
— Насколько я помню, она хотела, чтобы я посмотрел монету. Это был ауреус, и она думала, что он может что-то стоить.
— Ауреус. — Линли вспомнил свою школьную латынь. — Золото, значит. И что, монета представляла большую ценность?
— Не такую большую, как можно подумать.
— Несмотря на то, что золотая? — Линли подумал, что цена одного золота может сделать монету ценной. — Она хотела ее продать?
— Она просто хотела узнать, сколько это может стоить. А что собой представляет эта монета, она понятия не имела. Просто посчитала, что она старая, и в этом она была права. Монета была старой. Примерно сто пятидесятого года нашей эры.
— Римская, значит. Она сказала, как у нее оказалась эта монета?
Дюге попросил еще раз показать ему портрет Джемаймы, словно снимок стимулировал его память. Посмотрев на него с минуту, он медленно сказал:
— Кажется, она сказала, что нашла монету среди отцовских вещей. Она не слишком распространялась, но я понял, что ее отец недавно умер и она перебирала его вещи, как это обычно бывает, пытаясь прикинуть, что сделать с тем и с другим.
— Вы предложили ее купить?
— Как я и сказал, помимо самого золота, монета большой ценности не представляла. На открытом рынке я не смог бы много за нее выручить. Понимаете? Давайте объясню.
Он пошел к столу за прилавком, выдвинул ящик, в котором стояли книги. Провел пальцами по корешкам, вытащил одну.
— У нее был ауреус, отчеканенный во время правления Антонина Пия, он стал императором сразу после Адриана. Слышали о нем?
— Один из пяти хороших императоров.[70]
Дюге изумился.
— Не ожидал от копа таких познаний.
— Я изучал историю, — признался Линли. — В другой жизни.
— Тогда вы знаете, что его правление было необычным.
— Только в том, что оно было мирным.
— Верно. Как один из хороших парней, он не был… скажем так, он не был интересен. Или, по крайней мере, не считается таковым среди коллекционеров. Он был умен, образован, защищал христиан, был милосерден к заговорщикам, сидел в Риме и делегировал ответственность провинциальным лидерам. Любил свою жену, детей, помогал бедным, исповедовал экономию.
— Одним словом, скучный человек.
— Да уж, в сравнении с Калигулой и Нероном, — улыбнулся Дюге. — О нем не много написано, поэтому коллекционеры его не жалуют.
— Стало быть, его монеты имеют меньшую ценность на рынке.
— Да, и еще потому, что во время его правления было отчеканено две тысячи разных монет.
Дюге обнаружил в своем фолианте то, что искал, и подал его Линли.
На странице были представлены аверс и реверс того самого ауреуса. На лицевой стороне монеты — профильное изображение императора, задрапированного как на бюсте, с рельефными надписями «CAES» и «ANTONINVS» вокруг головы. На реверсе монеты — изображение женщины, сидящей на троне. «Это Конкордия, римская богиня согласия», — объяснил Дюге. В правой ее руке была патера,[71] а под ней — рог изобилия. Эти изображения были стандартными, сказал ему нумизмат. Эти же сведения он сообщил и Джемайме. Он объяснил ей, что, хотя сама монета достаточно редкая («Обычно натыкаешься на монеты из цветных металлов, потому что их чаще чеканили, чем ауреус»), настоящую их ценность определяет рынок. Он и диктует спрос среди коллекционеров.
— Итак, что мы можем сказать в результате? — спросил Линли.
— Вы о цене? — Дюге побарабанил пальцами по стеклянной витрине. — Я бы сказал, от пятисот до тысячи фунтов стерлингов. Это если кто-нибудь захотел бы ее приобрести и если бы этот человек повысил ставку на аукционе против конкурента. Вы должны запомнить, — заключил Дюге, — что монета должна быть…
— Интересной, — подсказал Линли. — Я понял. Плохие парни всегда интересны.
— Печально, но верно, — подтвердил Дюге.
Может ли он сделать вывод, спросил Линли, что «Шелдон Покуорт нумизматикс» не имеет в своем распоряжении ауреус времен Антонина Пия?
Может, ответил Дюге. Если инспектор хочет посмотреть на настоящий ауреус этого периода, то он найдет его в Британском музее.
Барбара Хейверс вынуждена была начать свой день с бритья ног, и это мало способствовало повышению ее настроения. Она быстро обнаружила, что при изменении внешности наблюдается эффект домино. Например, юбка в форме трапеции заставила ее сделать выбор: либо надеть колготки, либо пойти с голыми ногами. В любом из этих случаев нужно было как-то обработать ноги. Это, в свою очередь, потребовало применения бритвы. Для этого понадобился крем для бритья или какое-нибудь другое средство, которого у Барбары не было, поэтому она взяла каплю «Фейри». Эта операция привела к походу в аптечку за пластырем, потому что она порезала себе лодыжку и брызнула кровь. Барбара взвизгнула и выругалась. Что за черт, подумала она, какое отношение имеет вся эта ерунда к ее службе?
Ответа на этот вопрос не было, однако пришлось все-таки надеть юбку. Дело было не столько в Ардери, сколько в том, что Хадия приложила столько стараний. Перед отъездом Барбара решила зайти в Большой дом и показать Хадии, как она выглядит. Барбара надела и новый браслет, и новую блузку, но от шарфа отказалась. Слишком жарко, подумала Барбара. Она прибережет шарф для осени.
Дверь отворил Ажар. Заслышав голос Барбары, позади него появилась Хадия. Оба громкими восклицаниями отметили сомнительные изменения во внешности соседки.
— Вы замечательно выглядите! — заявила Хадия и сцепила под подбородком руки, словно удерживаясь от аплодисментов. — Папа, правда Барбара прекрасно выглядит?
— Вряд ли здесь уместно такое слово, детка, — смутилась Барбара, — но все равно спасибо.
— Хадия права, — подтвердил Ажар. — Вам все это очень идет, Барбара.
— И она нанесла макияж, — заметила Хадия. — Видишь, папа, у нее макияж? Мама всегда делает макияж, просто для того, чтобы подчеркнуть свои достоинства, и Барбара воспользовалась им точно так же, как мама. Как думаешь, папа?
— Да. — Ажар обнял Хадию за плечи. — Вы обе сделали все очень хорошо, khushi.
Барбара с удовольствием выслушала их комплименты. Она знала, что они вызваны добротой и хорошим к ней расположением — ведь ей никогда не стать хоть сколько-нибудь привлекательной женщиной, — но все же она вообразила, что они смотрят ей вслед, пока она идет к машине.
На работе ее встретило гиканье и добрые подтрунивания коллег. Барбара молча вытерпела их замечания и поискала глазами Линли, однако его не было. Как и исполняющей обязанности суперинтенданта, отметила Барбара. В тот день Хильер первым делом вызвал Изабеллу Ардери к себе в кабинет.
— Может, Линли пошел вместе с ней?
Этот вопрос Барбара задала Уинстону Нкате. Она хотела, чтобы голос звучал небрежно, но обмануть Нкату не удалось.
— Подождем — увидим, Барб, — сказал он. — Не надо нервничать.
Барбара нахмурилась. Ей было очень неприятно, что Уинстон Нката так хорошо ее знает. Как ему это удается? Неужели, черт возьми, она так себя выдает? Что еще Нкате удалось разнюхать?
Барбара поспешно спросила, не разузнал ли кто-нибудь полезную информацию о Закари Уайтинге. Есть ли что-то помимо того, что иногда Уайтинг «проявляет излишний энтузиазм в работе», что бы это выражение ни означало? Ничего такого она не услышала. Все сотрудники работали над чем-то другим. Барбара вздохнула. Получалось, что если нужно раскопать что-либо о ком-либо из Хэмпшира, то ей придется заняться этим самой.
А все из-за того, что сообщили криминалисты о волосках, зажатых в руке Джемаймы Хастингс. Волоски восточного человека, орудие убийства, обнаруженное у японского скрипача, кровь жертвы на его одежде, свидетельница, видевшая японца поблизости от кладбища в день гибели Джемаймы, — все это, вместе взятое, не располагало к тому, чтобы копаться в прошлом подозрительного копа, пусть даже в мусорном контейнере в Патни была обнаружена запачканная кровью желтая рубашка. Тем не менее что-то это должно было значить, как и наличие сумки жертвы в том же контейнере.
Сначала Барбара занялась Уайтингом. Поскольку кто-то сообщил, что коп проявлял излишний энтузиазм в работе, наверняка где-то имелись сведения о том, в чем именно выразился этот энтузиазм. Требовалось проследить за карьерой Уайтинга и найти человека, который откровенно рассказал бы о Закари. Где, например, он работал до Линдхерста? Вряд ли он сделал карьеру в одном полицейском отделении. Так не бывает.
Самым подходящим источником было Министерство внутренних дел, но наведение там справок вряд ли могло стать быстрым и легким делом. Иерархия этого места представляла собой лабиринт: тут тебе и помощник секретаря, и заместитель помощника, и помощник помощника и так далее. Большинство этих людей распоряжались собственным штатом, а штаты представляли собой разные отделы, отвечавшие за полицию в государстве. Из всех отделов Барбару интересовал тот, что имел отношение к полномочиям и процедуре. Перед ней стоял вопрос: кому позвонить, кому нанести визит, кого пригласить на кофе, кому выкрутить руки, дать взятку или попросить? Это была реальная проблема, потому что в отличие от других копов, культивировавших подобные связи так, как фермеры выращивают урожай, Барбара была лишена способностей заводить полезные знакомства. Но ведь должен быть человек, обладающий такими способностями и пользующийся ими, человек, который назовет ей имя…
Барбара перебрала в уме своих коллег. Лучше всего для этого подходил Линли, но его здесь не было. Филипп Хейл тоже мог пригодиться, но он по дурному приказу Ардери дежурил в больнице Святого Фомы. Джон Стюарт сразу отпадал — он был последним человеком, к которому Барбара могла бы обратиться с просьбой. Связи Уинстона Нкаты были в основном уличными как результат его прошлого, связанного с «Брикстонскими воинами». Констеблей и гражданский штат Барбара отмела. И вдруг она вспомнила, что в этом вопросе ей может помочь Доротея Харриман.
Секретаря отдела она нашла в копировальной комнате. Пока работал ксерокс, Доротея по непонятной причине накладывала на колготки лак для ногтей. На секретарше была стильная юбка-карандаш — Барбара чувствовала, что становится экспертом в области фасонов юбок, — и это шло к ее тонкой фигуре. Приподняв подол юбки, Доротея мазала лаком колготки на бедре.
— Ди, — окликнула ее Барбара.
Харриман вздрогнула.
— О господи! Как вы меня напугали, детектив-сержант Хейверс!
На мгновение Барбара подумала, что Харриман имеет в виду изменения в ее внешности. Потом сообразила, что она тут ни при чем.
— Извините. Не хотела вас пугать. Что вы такое делаете?
— Это? — Харриман подняла флакон с лаком. — Замазываю стрелку.
Барбара непонимающе посмотрела на нее.
— На колготках. Лак не дает ей спуститься дальше. Разве вы так не делаете?
— О да, — поспешно сказала Барбара. — Простите. Сама не знаю, о чем думаю. У вас есть минутка?
— Да, конечно.
— Не могли бы мы…
Барбара понимала, что лучше сохранить ситуацию entre nous,[72] а потому мотнула головой в сторону коридора, и Харриман последовала за ней. Они пошли к лестничной площадке.
Барбара объяснила, что хочет пошпионить в Министерстве внутренних дел: надо немного разведать о некоем старшем суперинтенданте Закари Уайтинге из полицейского отделения Хэмпшира. Барбара считала, что потенциальный шпион должен поработать в отделе полномочий и процедур, потому что именно там хранилась информация о криминальном прошлом, о региональных бандах, о работе детективов, а также жалобы. У Барбары было чувство, что среди перечисленных ею направлений есть крошечная деталь — незначительная для человека, который ее не ищет, — и она поможет выяснить, чем на самом деле занимается Уайтинг в Хэмпшире. Наверняка, сказала Барбара, Доротея Харриман знает человека, который сможет направить их к нужному лицу, который, в свою очередь, найдет третьего, и тот…
Харриман поджала красиво очерченные губы, потрогала безупречно высветленные и модно подстриженные волосы, постучала пальцами по искусно нарумяненной щеке. Если бы не нынешние обстоятельства, Барбара, возможно, попросила бы эту молодую женщину дать ей уроки в накладывании макияжа, поскольку та на практике исповедовала философию матери Хадии в искусстве обольщения. Сейчас же Барбара могла лишь смотреть и восхищаться, пока Харриман обдумывала ее вопрос.
Она посмотрела на стоящий на площадке автомат с безалкогольными напитками. Двумя пролетами ниже отворилась дверь, кто-то громко сказал, что ему подали «пюре со вкусом цемента», послышались шаги: кто-то поднимался по лестнице. Барбара схватила Харриман за руку и потащила ее в коридор, а оттуда — снова в копировальную комнату.
Очевидно, Харриман успела за это время обдумать все варианты, имевшиеся у нее в картотеке либо в личной адресной книжке.
— Есть человек, сестра которого живет вместе с… — театральным шепотом произнесла Доротея, когда они снова оказались в копировальной комнате.
— Да? — подстегнула ее Барбара.
— Недавно у меня с ним было свидание. Встретились на коктейле. Ну, вы знаете, как это бывает.
Барбара понятия не имела, как это бывает, но тем не менее кивнула:
— Вы можете ему позвонить? Увидеться с ним?
Харриман постучала ногтем по зубам.
— Это не слишком удобно. Он был настроен весьма решительно, а я — нет, если вы понимаете, что я имею в виду. Но… — Доротея просветлела. — Я подумаю, что можно сделать, детектив-сержант Хейверс.
— Вы можете сделать это срочно?
— Это так важно для вас?
— Ди, — страстно сказала Барбара, — я даже выразить не могу, насколько это важно.
Игра в прятки с помощником комиссара закончилась. Джуди Макинтош позвонила Изабелле с самого утра — к тому же прямо на мобильник — и ясно высказала пожелание сэра Дэвида Хильера. Временно исполняющая обязанности суперинтенданта должна явиться в кабинет сэра Дэвида, как только она окажется на Виктория-стрит.
Чтобы быть уверенной в том, что Изабелла поняла, просьбу повторили. Когда Ардери вошла в свой кабинет, просьба эта была выражена лично Доротеей Харриман, процокавшей во владения Изабеллы на пятидюймовых каблуках, каковые неминуемо обрекут ее в старости на ортопедическую операцию.
— Он сказал, что вам нужно явиться к нему немедленно, — извиняющимся тоном объяснила Доротея. — Может, сначала принести вам кофе, исполняющая обязанности суперинтенданта Ардери? Обычно я этого не делаю, — добавила она, словно желая очертить круг своих обязанностей, — но сейчас еще рано, и вам, возможно, хочется взбодриться? Поскольку помощник комиссара может слишком давить…
Взбодриться ей помог бы не кофе, но по этому пути Изабелла идти не собиралась. Она отказалась от предложения, положила свои вещи в стол и пошла в офис Хильера, в корпус «Тауэр». Там ее встретила Джуди Макинтош и сразу направила в кабинет помощника комиссара. Она предупредила Изабеллу, что к ним присоединится и глава пресс-бюро.
Эта новость Изабеллу не порадовала. Она означала дополнительные осложнения в работе. А дополнительные осложнения означали, что положение Изабеллы стало еще более шатким, чем в предыдущий день.
Хильер в эту минуту заканчивал телефонный разговор.
— Я попрошу вас подождать несколько часов, пока я тут не разберусь… Это не займет… Просто нужно кое-что прояснить, и я хочу… Конечно, вы узнаете первым… Если вы думаете, что подобные звонки мне нравятся… Да-да. Хорошо.
С этими словами он повесил трубку и указал на один из двух стульев, что стояли перед его столом. Изабелла села, и Хильер тоже уселся. Начало не сулило ничего хорошего.
— Для вас самое время рассказать мне все, что вам уже известно. Подумайте, прежде чем отвечать.
Изабелла сдвинула брови. На столе помощника комиссара она увидела газету, лежащую первой полосой вниз, и предположила, что пресса раскопала что-то такое, о чем Изабелла пока не доложила Хильеру и Дикону, либо что-то такое, чего Изабелла не знала прежде и не знает теперь. Надо было с утра просмотреть газеты, хотя бы для того, чтобы подготовиться. Но она этого не сделала, даже телевизор не включала и обзор новостей не слушала.
— Я не вполне понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — ответила Изабелла, тут же сообразив, что это он и хочет от нее услышать, потому что это ставит его в более выгодное положение.
Она стала ждать, что последует дальше. Наверняка Хильер выдержит драматическую паузу и перевернет газету. Так все и произошло. Изабелла тотчас увидела, что упреждающая пресс-конференция Скотленд-Ярда, призванная укоротить язык Зейнаб Борн, со своей задачей не справилась. Зейнаб Борн сообщила прессе то, о чем Изабелла не сказала ни Хильеру, ни Дикону, а именно о том, что Юкио Мацумото давно страдает параноидальной шизофренией. По словам адвоката, Скотленд-Ярд сознательно придержал эту информацию, что является «очевидной и постыдной попыткой сокрытия фактов, за которую должна нести ответственность столичная полиция».
Не было необходимости читать всю статью, чтобы понять: миссис Борн обвинила следователей в том, что они, зная о психическом состоянии Юкио Мацумото, о котором при встрече им рассказал брат скрипача, тем не менее стали его преследовать. Полиция не просто гналась за человеком по оживленной Шафтсбери-авеню, что можно было бы извинить несчастливыми, но необратимыми обстоятельствами, вызванными попыткой человека избежать разговора с безоружными полицейскими; нет, они устроили погоню за напуганным психически больным человеком, застигнутым в момент приступа болезни, хотя брат больного, всемирно известный виолончелист Хиро Мацумото, предупредил полицию о возможных последствиях.
Изабелла обдумала свои доводы. Хотя у нее вспотели ладони, она не собиралась вытирать руки о юбку. Если она это сделает, Хильер заметит, что руки ее к тому же трясутся. Изабелла заставила себя расслабиться. Ей необходимо продемонстрировать силу, доказать, что ее не запугают разные газетенки, как не запугают и адвокаты, и пресс-конференции, и сам Хильер. Она отважно посмотрела на помощника комиссара.
— Тот факт, что Юкио Мацумото — психически больной человек, вряд ли имеет значение, сэр.
Лицо Хильера порозовело. Изабелла продолжила, прежде чем он успел что-то сказать:
— Психическое состояние Мацумото не имело значения, когда он пытался избежать наших вопросов, а сейчас значит еще меньше.
Кожа Хильера порозовела еще больше.
Изабелла ринулась в бой. Она постаралась, чтобы голос ее звучал уверенно и холодно. Холодность будет означать, что она не боится несогласия помощника комиссара с ее оценкой ситуации, что она верит в свой подход к расследованию и будет стоять на этом.
— Как только Мацумото будет готов к свидетельскому опознанию, мы устроим ему проверку. Свидетельница видела его поблизости от места преступления. С помощью этой свидетельницы был создан фоторобот, опознанный братом Мацумото. У Мацумото, как вам известно, было найдено орудие убийства и запачканная кровью одежда. Возможно, вам еще неизвестно, что в руке жертвы были зажаты два волоска, принадлежащие, по заключению криминалистов, восточному человеку. Когда проведут анализ ДНК, будет доказана принадлежность этих волос Мацумото. Он был знаком с жертвой, она жила в том же доме, что и он. Известно, что он за ней следил. А потому, сэр, страдает он душевным заболеванием или нет, неважно. Я не стала упоминать об этом, когда встречалась с вами и мистером Диконом, потому что в свете того, что нам известно об этом человеке, его психическое заболевание — о котором мы знаем только со слов брата и адвоката брата — большого значения не имеет. Это просто еще одна подробность, которая свидетельствует против него. Он не первый невылеченный психический больной, совершивший убийство во время приступа, и, к несчастью, не последний.
Изабелла уселась поудобнее, подалась вперед и положила руки на стол Хильера, показывая тем самым, что она ему ровня и что они совместно расследуют дело.
— Итак, это то, что я рекомендую, — сказала она. — Скептицизм.
Хильер ответил не сразу. Сердце у Изабеллы сильно стучало, оно прямо-таки грохотало. Хильер сразу заметил бы, как бьется пульс на ее висках, если бы у нее была другая прическа. Впрочем, возможно, он видит пульсирующую жилку у нее на шее. Но шеи, кажется, тоже не видно, и пока Изабелла молчит, ожидая его реакции, тем самым она доказывает ему уверенность в своих действиях. Просто нужно смотреть ему в глаза. Глаза у него были ледяными и бездушными, и до сих пор она этого не замечала.
— Скептицизм, — повторил Хильер.
Зазвонил его телефон. Он схватил трубку, послушал с минуту.
— Попросите его не класть трубку. Я здесь почти закончил. — Хильер повернулся к Изабелле. — Продолжайте.
— Что именно? — Она произнесла эти слова так, словно предполагала, что он следил за ходом ее мыслей, и теперь не понимает, чего еще от нее требуют.
Хильер слегка раздул ноздри, как будто принюхиваясь. Без сомнения, в поисках жертвы. Однако Изабелла держалась твердо.
— Я хочу знать ваше мнение, суперинтендант Ардери. Как вы намерены разыграть вашу карту?
— Надо выразить удивление тем, что психическое состояние человека — каким бы оно ни было печальным — может ставиться превыше безопасности общества. Наши офицеры пришли в условленное место невооруженными. Человек, о котором идет речь, ударился в панику по причинам, которых мы пока не знаем. В нашем распоряжении имелись вещественные доказательства…
— Большая их часть была собрана после несчастного случая, — заметил Хильер.
— Это, разумеется, не по существу.
— А что по существу?
— По существу следующее: мы обнаружили человека, который, как говорится, «может помочь нам в расследовании». А ищем мы — позвольте вам напомнить — человека, совершившего убийство невинной женщины в городском парке, и если этот джентльмен способен нам помочь, то мы требуем, чтобы он это сделал. Пресса заполнит пробелы. Последнее, что их заинтересует, — это последовательность событий. Вещдоки — это вещдоки. Все захотят узнать, что они собой представляют, людям не важно, когда мы их нашли. И даже если они разнюхают, что мы обнаружили их после несчастного случая на Шафтсбери-авеню, главное — это убийство в парке и наша уверенность в том, что мы защищаем общество от вооруженного сумасшедшего, а не ходим вокруг него на цыпочках, пока Вельзевул что-то нашептывает ему на ухо.
Хильер задумался. Изабелла внимательно посмотрела на помощника комиссара. Интересно, подумала она рассеянно, за что он получил рыцарское звание. Странно, что кому-то в его положении воздают такую честь, какую обычно оказывают людям высшего круга. То, что Хильера сделали рыцарем, говорило не столько о его героическом служении обществу, сколько о близком знакомстве с людьми из высшего общества, а главное, об умении пользоваться их содействием. Этого человека нельзя сердить. Ну и хорошо. Она не станет этого делать.
— Вы хитры, Изабелла. Я обратил внимание на то, как вам удалось повернуть разговор в вашу пользу.
— Я не сомневалась, что вы это заметите, — ответила Изабелла. — Такой человек, как вы, не поднимется на столь высокий пост, если не будет видеть того, что творится возле него. Я это понимаю и восхищаюсь этим. Вы — политическое животное, сэр. Но и я такая же.
— Вы тоже?
— Да.
Несколько мгновений они смотрели друг на друга оценивающим взглядом. В этом взгляде было нечто сексуальное, и Изабелла позволила себе вообразить секс с Дэвидом Хильером. Она представила совершенно другую их схватку на ее кровати. Ей показалось, что и он представил похожую картину. Совершенно уверившись в этом, Изабелла опустила глаза.
— Думаю, сэр, в приемной вас дожидается мистер Дикон. Может, вы хотите, чтобы я присутствовала при вашей встрече?
Хильер не отвечал, пока она не подняла глаза.
— Это необязательно, — медленно произнес он.
Изабелла поднялась.
— Тогда я вернусь к работе. Если захотите меня, — она выбрала этот глагол намеренно, — то у миссис Макинтош есть номер моего мобильника. Как, наверное, и у вас?
— Да, — сказал Хильер. — Мы еще поговорим.
Изабелла прошла прямиком в дамскую комнату. Единственной проблемой было то, что, отправляясь к Хильеру, она не догадалась прихватить с собой сумку и сейчас осталась без подкрепления. Пришлось довольствоваться тем, что оказалось доступным, то есть водой из-под крана. Это вряд ли было действенным средством для излечения, тем не менее Изабелла им воспользовалась: умыла лицо и руки, смочила запястья.
Немного придя в себя, она покинула «Башню» и вернулась в свой кабинет. По дороге она услышала, как ее зовет Доротея Харриман — по неизвестной причине секретарша неспособна была обращаться к ней покороче и упорно величала ее исполняющей обязанности суперинтенданта Ардери, — но проигнорировала это. Она закрыла дверь своего кабинета и подошла к столу, на котором оставила свою сумку. Открыв ее, Изабелла заметила на дисплее своего мобильника три сообщения. Это она тоже проигнорировала. Вытаскивая одну из авиационных бутылочек, Изабелла так торопилась, что уронила ее на пол. Она встала на колени, нашарила под столом бутылочку и, не поднимаясь с колен, осушила ее содержимое. Этого, конечно же, было недостаточно. Изабелла вытряхнула из сумки на пол все, что там было, нашла еще одну бутылочку, выпила и стала искать третью. Она это заслужила! Ей удалось пережить встречу, которую по всем законам пережить ей было нельзя. К тому же она избежала встречи со Стивенсоном Диконом, главой пресс-бюро из Управления по связям с общественностью. Изабелла выдвинула аргументы в свою защиту и выиграла, пусть даже временно. И поскольку это временно, ей — черт возьми! — нужно выпить, она это заслужила, и если кто-нибудь встанет между ней и преисподней, кто не понимает…
— Исполняющая обязанности суперинтенданта Ардери?
Изабелла повернулась к двери. Она, конечно же, знала, кто там стоит. Чего она не знала, так это сколько времени стоит там секретарша и что успела увидеть.
— Вы всегда входите в кабинет без стука? — рявкнула Изабелла.
Доротея Харриман изумленно посмотрела на нее.
— Я стучала. Дважды.
— А разве я вам ответила?
— Нет. Но я…
— Значит, вам не следовало входить. Вы это понимаете? Если вы когда-нибудь еще раз так сделаете…
Изабелла услышала свой голос. К ее ужасу, звучал он сварливо. Сообразив, что до сих пор держит в руке третью бутылочку, она спрятала ее в кулаке и выдохнула.
— Из больницы Святого Фомы звонил детектив инспектор Хейл, — сказала Харриман вежливым, официальным тоном. Она, как и всегда, показала себя истинным профессионалом, и Изабелла почувствовала себя мерзавкой. — Прошу прощения за то, что беспокою, — продолжила Харриман, — но он дважды звонил. Я сказала ему, что вы у помощника комиссара, но он настаивал, говорил, что это срочно, что вам нужно знать, и просил передать вам, как только вы вернетесь в кабинет. Он сказал, что звонил вам на мобильник, но безуспешно…
— Я оставила его здесь, в сумке. Что случилось? — спросила Изабелла.
— Юкио Мацумото пришел в сознание. Детектив-инспектор сказал, что вас нужно известить об этом, как только вы вернетесь.
Первым человеком, которого Изабелла увидела, подъехав к больнице, был Филипп Хейл, и она по ошибке предположила, что он вышел встретить ее. Но как оказалось, он направлялся в Ярд, сделав вывод — совершенно взбесивший Изабеллу, — что полностью выполнил ее приказ: оставался в больнице, пока их главный подозреваемый не пришел в сознание, после чего немедленно позвонил и предупредил ее. Хейл сказал Изабелле, что поставил возле дверей палаты Мацумото двух констеблей, а сейчас он спешит в оперативный штаб, чтобы продолжить исследование, над которым работал вместе со своими констеблями…
— Инспектор Хейл, — прервала его Изабелла. — Это я говорю вам, что надо делать, а не вы мне. Вам это ясно?
— Что? — нахмурился Хейл.
— Что вы имеете в виду под вашим «что»? Вы ведь неглупый человек. Во всяком случае, не кажетесь таким. Или вы все-таки глупы?
— Послушайте, шеф, я…
— Вы были в больнице, и вы останетесь здесь до следующего распоряжения. Вы будете находиться возле дверей палаты Мацумото. Будете стоять там или сидеть, это меня не интересует. Если понадобится, будете держать пациента за руку. Но чего вы не будете делать, так это уходить по собственному желанию и ставить вместо себя констеблей. Пока вам не дадут другой приказ, вы будете оставаться здесь. Вам понятно?
— Со всем уважением, шеф, это не лучшее использование моего времени.
— Позвольте кое-что вам сказать, Филипп. В настоящий момент мы находимся здесь из-за вашего решения захватить Мацумото, хотя вам было приказано держаться от него подальше.
— Все было не так.
— А теперь, — продолжила Изабелла, — несмотря на приказ оставаться в больнице, вы самовольно решили заняться другим делом. Так, Филипп?
Он переступил с ноги на ногу.
— Отчасти это так.
— А что в другой части?
— Я не собирался его захватывать в Ковент-Гардене, шеф. Я ни слова не сказал этому человеку. Возможно, я слишком близко подошел к нему. Возможно, я… Но я не…
— Вам было приказано приблизиться к нему? Подойти к этому человеку очень близко? Дышать с ним одним воздухом? Думаю, нет. Вам было приказано найти его, сообщить об этом и не выпускать его из виду. Другими словами, вам было приказано держать дистанцию, а вы этого не сделали. А сейчас мы там, где мы есть, потому что вы приняли решение, которого не имели права принимать. Вот и теперь вы поступаете точно так же. Отправляйтесь назад, к дверям палаты Мацумото, и оставайтесь там, пока не услышите от меня другого распоряжения. Вы меня поняли?
У Хейла задергалась челюсть. Он молчал.
— Инспектор! — рявкнула Изабелла. — Я задала вам вопрос!
— Как вам будет угодно, шеф, — ответил он наконец.
Изабелла направилась к входу, и Хейл последовал за ней на расстоянии нескольких шагов. Изабелле было непонятно, почему подчиненные ей сотрудники хотят действовать по собственному разумению. Должно быть, ее предшественник, Малькольм Уэбберли, разбаловал всех, включая и Томаса Линли. Им нужна дисциплина, но сейчас, когда на нее свалилось все сразу, делать это невероятно трудно. Перемены назрели, думала она, в этом нет никакого сомнения.
Едва Изабелла вместе со своей тенью Хейлом подошла к дверям, как к больнице подъехало такси. Из машины вышел Хиро Мацумото и какая-то женщина. Слава богу, это была не его адвокат, а японка приблизительно одного с ним возраста. Еще одна Мацумото, подумала Изабелла, должно быть Миёси, флейтистка из Филадельфии.
Изабелла оказалась права. Она остановилась и указала Хейлу большим пальцем на входную дверь, а сама подождала, пока Мацумото расплатится за такси. Японец представил Изабеллу своей сестре. Он сказал, что Миёси накануне прилетела из Америки. Она еще не видела Юкио, но сегодня утром им звонили врачи брата…
— Да, — подтвердила Изабелла. — Он пришел в сознание. И я должна поговорить с ним, мистер Мацумото.
— Только при его адвокате, — вмешалась Миёси Мацумото, и тон ее голоса был не таким, как у брата. Очевидно, она долго прожила в Америке и знала, что адвокат — непременное условие при общении с полицией. — Хиро, немедленно вызови миссис Борн, — распорядилась она и обратилась к Изабелле: — А вы в палату не войдете. Я не хочу видеть вас возле Юкио.
Изабелла почувствовала иронию ситуации: с ней говорили точно так, как она только что общалась с Хейлом, обвиняя его в бегстве Юкио Мацумото.
— Миссис Мацумото, я знаю, вы расстроены…
— Вы не ошиблись.
— …и я не стану спорить, что ситуация неприятная.
— Вы ее так называете?
— Но я хочу, чтобы вы поняли…
— Отойдите от меня. — Миёси Мацумото оттолкнула Изабеллу и направилась к входу. — Хиро, вызови адвоката. Вызови кого-нибудь. Не дай ей сюда войти.
Миёси вошла в здание, а Изабелла осталась на улице вместе с Хиро Мацумото. Он стоял, скрестив на груди руки, и смотрел в землю.
— Вмешайтесь, пожалуйста, — сказала ему Изабелла. Похоже, он призадумался над ее просьбой, и у Изабеллы мелькнула было надежда, но японец ее разочаровал:
— Этого я не могу сделать. Я чувствую то же, что и Миёси.
— А именно?
Хиро Мацумото поднял голову. Его глаза мрачно смотрели на Изабеллу из-за блестящих стекол очков.
— Ответственность.
— Вы же в этом не виноваты.
— Я виноват не в том, что случилось, — возразил он, — а в том, чего не случилось.
Он кивнул Изабелле и пошел к двери. Сначала Изабелла шагала позади него, а потом поравнялась с виолончелистом. Они вошли в больницу и направились к палате Юкио Мацумото.
— Никто не ожидал этого, — сказала Изабелла. — Мой подчиненный заверил меня, что он не приближался к вашему брату. По его словам, Юкио увидел или услышал что-то, а возможно, почувствовал — мы не можем знать, что это было, — но только он вдруг бросился бежать. Как вы сами сказали…
— Суперинтендант, я не это имел в виду.
Мацумото замолчал. Мимо них шли люди, посетители, они несли цветы и шары своим близким. Служащие больницы следовали по своим делам из одного коридора в другой. Над их головами из репродуктора звучал голос: в операционную просили зайти доктора Мэри Линкольн; позади них два санитара попросили посторониться: они везли на каталке пациента. Мацумото прислушивался и присматривался к обстановке, прежде чем продолжить свою мысль.
— За долгие годы мы с Миёси делали для Юкио все, что могли, но этого оказалось недостаточно. Мы занимались собственными карьерами, и нам легче было дать ему волю, чтобы самим полностью отдаться музыке. Юкио нам в этом помешал бы… — Хиро покачал головой. — Как мы могли так отстраниться, Миёси и я? А теперь это. Как мы могли так низко пасть? Мне очень стыдно.
— Вам нечего стыдиться, — возразила Изабелла. — Если он болен, как вы говорите, если он не принимает лекарств и состояние его психики вынуждает его сделать что-то, то вы не несете за него никакой ответственности.
Хиро дошел до лифта и вызвал кабину. Двери открылись, он молча вошел, и Изабелла последовала за ним.
— Вы опять не поняли меня, суперинтендант, — сказал он тихо. — Мой брат не убивал эту бедную женщину. Можно объяснить все: кровь на нем и на… этой штуке, которую вы нашли в его комнате…
— Тогда, ради бога, позвольте мне услышать от него объяснение. Пусть скажет, что он сделал, что ему известно и что случилось на самом деле. Вы можете при этом присутствовать, возле его кровати. Ваша сестра тоже может быть рядом. На мне нет формы. Он не узнает, кто я такая, и вы ему не скажете, если думаете, что он испугается. Можете говорить с ним по-японски, если ему от этого будет легче.
— Юкио прекрасно говорит по-английски, суперинтендант.
— Тогда говорите с ним по-английски. Или по-японски. Или на том и другом языке. Мне все равно. Пусть он ни в чем не виновен, как вы утверждаете, но поскольку он был на кладбище, то, возможно, что-то видел и это поможет нам найти убийцу Джемаймы Хастингс.
Они доехали до нужного этажа, и двери лифта открылись. В коридоре Изабелла в последний раз остановила Мацумото. Она произнесла его имя с таким отчаянием в голосе, что сама услышала это. И когда он серьезно посмотрел на нее, она продолжила:
— Сейчас для нас очень важно время. Мы не можем ждать, когда приедет Зейнаб Борн. Если дождемся, то мы с вами отлично знаем, что она не позволит мне говорить с Юкио. А это значит, что если он ни в чем не виноват и лишь находился на кладбище, когда на Джемайму Хастингс было совершено нападение, то он может и сам оказаться в опасности. Убийца узнает его, ведь в каждой газете написано, что Юкио находился на кладбище в момент преступления.
В этот момент Изабелла чувствовала не просто отчаяние. Она готова была говорить что угодно, и ей было неважно, что она говорит и верят ли ее словам, потому что единственное, что имело для нее значение, — это склонить виолончелиста на свою сторону.
Она ждала и молилась. Зазвонил ее мобильник, но она его проигнорировала.
— Я поговорю с Миёси, — сказал наконец Хиро Мацумото и пошел к сестре.
Барбара обнаружила у Доротеи Харриман скрытые таланты. Она всегда думала, что у секретаря отдела — с ее-то внешностью и манерами — нет трудностей в воздействии на мужчин, и это, конечно же, было правдой. Однако Барбара и не подозревала, сколько времени Харриман тратит на изучение своих жертв, дабы пробудить в них желание сделать то, чего она от них хочет.
Через полтора часа Доротея пришла к Барбаре с трепещущим в руке бумажным листочком. Это был «их человек» из Министерства внутренних дел, девушка, снимавшая квартиру вместе с сестрой мужчины, по-прежнему пребывавшего под воздействием чар Доротеи. Она была маленьким винтиком в хорошо смазанной министерской машине. Звали ее Стефани Томпсон-Смайт, и («Это редкая удача», — выдохнула Доротея) она встречалась с человеком, у которого был доступ к кодам или ключам, то есть волшебным словам, открывавшим досье любого полицейского.
— Я вынуждена была рассказать ей о деле, — призналась Доротея.
Барбара видела, что секретарша окрылена своим успехом и жаждет рассказать об этом, а потому сочла, что она в долгу у Доротеи, и стала внимательно слушать ее, дожидаясь, пока листок не окажется у нее в руках.
— Она, конечно же, знала об этом. Она ведь читает газеты. И я сказала ей — вынуждена была немного солгать, — что след ведет в министерство. Она, конечно же, подумала, что преступник где-то у них и его защищает высокопоставленное лицо. Что это кто-то вроде Джека Потрошителя. Я сказала, что мы будем счастливы любой помощи с ее стороны, и поклялась, что ее имя останется неизвестно, а она совершит героический поступок, если поможет нам хотя бы в какой-то мелочи. Мне показалось, что ей это понравилось.
— Коварная. — Барбара указала на бумажный листок, который Доротея по-прежнему не выпускала из пальцев.
— Она пообещала позвонить бойфренду и сделала это. Вы встретитесь возле «Суфражист скролл» через… — Доротея взглянула на свои часики, которые, как и все у нее, были тонкими и золотыми, — через двадцать минут.
В голосе секретарши звучало торжество: первое ее путешествие в мир шпионов и преступников увенчалось успехом. Доротея наконец-то отдала Барбаре бумажный листок с номером мобильного телефона бойфренда девушки. Это, сказала она, на всякий случай, если встреча почему-либо не состоится.
— Вы просто чудо! — воскликнула Барбара.
— Я всегда стараюсь хорошо исполнять порученное мне дело, — покраснела Доротея.
— Вы делаете все не просто хорошо, а превосходно. Я сейчас же туда отправлюсь. Если кто-то станет спрашивать, я выполняю важное задание для суперинтенданта.
— А вдруг она сама спросит? Она поехала в больницу Святого Фомы и скоро вернется.
— Придумайте что-нибудь, — попросила Барбара.
Она схватила свою неприличную сумку и отправилась на встречу с потенциальным шпионом из Министерства внутренних дел.
«Суфражист скролл» находился неподалеку, на равном расстоянии как от министерства, так и от Скотленд-Ярда. Памятник, получивший свое название от феминистского движения начала двадцатого века, стоял на северо-западном углу зеленой лужайки на пересечении Бродвея и Виктория-стрит. Дорога туда пешком заняла у Барбары пять минут, включая ожидание лифта в корпусе «Виктория», так что она успела вдоволь подкрепить себя никотином и продумать план действий, когда к ней, держась за руки, подошли два человека. Они старались выглядеть влюбленной парочкой и делали вид, что гуляют по лужайке в обеденный перерыв.
Это были Стефани Томпсон-Смайт — Стеф Ти-Эс, так она представила себя — и Норман Райт, чья тонкая переносица говорила об узкородственных браках его предков. Таким носом, подумала Барбара, можно спокойно хлеб нарезать.
Норман и Стефани Ти-Эс оглянулись по сторонам, словно агенты из МИ-5.
— Говори ты, — сказала Стефани своему молодому человеку, — а я буду следить.
Она удалилась на скамью, находившуюся на некотором расстоянии от Барбары и Райта. Барбара решила, что это хорошая идея. Чем меньше людей привлечено к этому, тем лучше.
— Что вы думаете о памятнике? — спросил ее Норман.
Он внимательно смотрел на «Суфражист скролл» и говорил, едва шевеля губами. Из этого Барбара сделала вывод, что им придется разыгрывать поклонников миссис Панкхерст[73] и ее последовательниц. Что ж, она согласна. Барбара обошла памятник, посмотрела на него, пробормотала Норману надлежащие слова, надеясь извлечь из нового знакомства — каким бы коротким оно ни было — то, что ей было нужно.
— Его зовут Уайтинг, — сказала она. — Закари Уайтинг. Мне нужны подробности. В его досье должно быть что-то, что кажется обычным, однако таковым не является.
Норман кивнул. Он потянул себя за нос, и Барбара похолодела, испугавшись, что Райт нанесет ущерб столь деликатной черте своего лица.
— Стало быть, вам нужно все? — задумчиво проговорил он. — Это будет непросто. Если я пошлю это онлайн, то оставлю след.
— Мы будем действовать по старинке, — сказала Барбара. — Осторожно, дедовскими способами.
Норман тупо уставился на нее. Неудивительно: дитя электронного века. Он прищурился, обдумывая сказанное Барбарой.
— По старинке? — переспросил он.
— Фотокопия.
— А! — протянул он. — А если нечего будет копировать? Большая часть документов хранится в компьютере.
— Тогда на принтере. На чужом принтере. И на чужом компьютере. Есть ведь способы, Норман. Выберите какой-нибудь. Мы с вами говорим о жизни и смерти. О женском трупе в Стоук-Ньюингтоне и о чем-то прогнившем…
— …в датском королевстве, — подхватил Норман. — Да, понимаю.
Барбара не поняла, о чем, черт возьми, он толкует, но, к счастью, до нее дошло раньше, чем она выставила себя дурой, спросив, какое отношение Дания имеет к компьютерным махинациям.
— А! Очень хорошо. Прекрасно. Запомните: то, что кажется обыкновенным, может оказаться не совсем обыкновенным. Этот человек сумел пробиться на должность старшего суперинтенданта в Хэмпшире, поэтому нам нельзя наткнуться на дымящийся пистолет.
— Надо действовать осторожно. Да. Конечно.
— Итак? — спросила его Барбара.
Норман сказал, что посмотрит, что можно сделать. Понадобится ли им пароль? Возможно, сигнал? Способ передачи Барбаре без звонка в Скотленд-Ярд, что у него есть информация? А если он сделает копию, то куда ее положить?
Очевидно, он начитался Джона Ле Карре, подумала Барбара и решила ему подыграть. Заговорщицким голосом она сказала, что встреча состоится возле банкомата у банка «Барклай» на Виктория-стрит. Он позвонит ей на мобильник и скажет: «Выпьем сегодня, детка?», и она поймет, что он имеет в виду встречу в указанном месте. Она встанет за ним, пока он будет получать из банкомата деньги или, по крайней мере, притворится, что делает это, а он оставит свою информацию на банкомате. Она заберет ее вместе с деньгами, которые получит в автомате. Не слишком изощренная система, учитывая, что повсюду понатыканы камеры наблюдения, отслеживающие каждое движение, но тут уж ничего не поделаешь.
— Хорошо, — сказал Норман и взял у нее номер мобильника.
На этом они расстались.
Барбара сказала в его удаляющуюся спину:
— Поскорее, Норман.
— Жизнь или смерть, — ответил Норман.
Господи, подумала она, чего не сделаешь для того, чтобы поймать убийцу.
Вернувшись в оперативный штаб, она заметила, что все взволнованы, и вызвано это сообщением из криминалистической лаборатории. Кровь на желтой рубашке, обнаруженной в мусорном контейнере, действительно принадлежит Джемайме Хастингс. Что ж, подумала Барбара, они ведь так и предполагали.
Хейверс подошла к стендам с информацией, с фотографиями, именами и графиками. Вернувшись из Хэмпшира, она еще как следует их не разглядела. Среди других фотографий был хороший снимок желтой рубашки. Барбара подумала, что рубашка может ей что-то подсказать. Интересно, как выглядит Уайтинг в желтом?
Но в конечном счете вовсе не рубашка привлекла ее внимание, а совсем другая фотография. Барбара уставилась на снимок, запечатлевший орудие убийства. Рядом с ним лежала линейка, чтобы можно было представить его размер.
Увидев орудие, Барбара быстро обернулась, отыскивая глазами Нкату. В этот момент он взглянул на нее из другого конца комнаты, где стоял, прижимая к уху телефон. Должно быть, он заметил выражение лица Барбары, потому что сказал несколько слов в трубку, закончил разговор и подошел к стенду.
— Уинни…
Она указала на снимок. Ей не потребовалось добавлять что-то еще. Нката присвистнул, и Барбара поняла, что он подумал то же, что и она. Единственный вопрос: пришел ли он к тому же заключению, что и она.
— Мы должны вернуться в Хэмпшир, — заявила она.
— Барб… — начал было он.
— Не спорь.
— Барб, нас же вызвали сюда. Мы с тобой не можем распоряжаться.
— Позвони ей тогда. На мобильник.
— Мы можем позвонить туда. Скажем копам…
— Позвонить куда? В Хэмпшир? Уайтингу? Уинни, да ты что? Ты думаешь, что говоришь?
Он посмотрел на снимок с орудием убийства и на фотографию желтой рубашки. Барбара знала, что он беспокоится о последствиях того, что она ему предлагает. В его колебаниях Барбара получила ответ на вопрос о том, какой линии поведения он будет придерживаться. Уинни всегда был послушен. Барбара не могла его в этом винить. Ее же карьера была так запятнана, что еще несколько черных отметин вряд ли будут иметь значение. У Нкаты все было иначе.
— Хорошо. Я позвоню шефу. А потом поеду. Это единственный путь.
К своему облегчению, Изабелла Ардери обнаружила, что Хиро Мацумото имеет на сестру некоторое влияние. Поговорив в палате с братом, Миёси Мацумото вышла в коридор и дала Изабелле разрешение на разговор с Юкио. Но если младшего брата расстроят вопросы Изабеллы или само ее присутствие, то беседа немедленно прекратится. И решать, насколько серьезно это «расстройство», будет она, а не Изабелла.
Выбора у Изабеллы не было, ей пришлось согласиться на условия Миёси. Она вынула из сумки мобильник и отключила его. Изабелла не допускала внешних помех, которые могли бы взволновать скрипача.
Голова Юкио была перевязана, к телу подключены провода от разных приборов и капельница. Но он был в сознании и, кажется, рад тому, что рядом с ним его родственники. Хиро уселся возле кровати и положил руку на плечо брату. Миёси сидела с другой стороны кровати. Она по-матерински оправляла воротник больничного халата Юкио и тонкое одеяло, которым его укрыли.
— Можете поговорить, пока здесь нет миссис Борн, — сказала она, с подозрением взглянув на Изабеллу.
Ардери поняла, что брат и сестра пришли к компромиссу. Хиро согласился позвонить адвокату, а сестра, в свою очередь, отвела Изабелле несколько минут на разговор с Юкио.
— Очень хорошо, — ответила Ардери и посмотрела на скрипача.
Он был мельче, чем показался ей во время погони, и выглядел намного более уязвимым, чем она ожидала.
— Мистер Мацумото… Юкио, я — детектив-суперинтендант Ардери. Я хочу поговорить с вами, но вам не нужно волноваться. То, о чем мы будем говорить здесь, в этой комнате, не будет записываться ни на пленку, ни на бумагу. Ваши брат и сестра находятся рядом с вами, чтобы я вас не расстроила. Будьте уверены, расстраивать вас я ни в коем случае не хочу. Вы меня понимаете?
Юкио кивнул, хотя взгляд его сначала перелетел на брата. Между ними, заметила Изабелла, было лишь слабое сходство. Хотя Хиро Мацумото и был старше, но выглядел гораздо моложе брата.
— Когда я зашла в вашу квартиру на Чаринг-Кросс-роуд, я увидела в раковине железное орудие, заостренное с одного конца. На нем была кровь. Выяснилось, что кровь принадлежит женщине по имени Джемайма Хастингс. Вы знаете, как к вам попало это орудие, Юкио?
Юкио поначалу молчал. Интересно, заговорит ли он вообще, подумала Изабелла. Ей еще не доводилось общаться с параноидальным шизофреником, поэтому она не знала, чего от него ожидать.
Когда Юкио наконец заговорил, он указал на свою шею примерно в том месте, в каком была рана у Джемаймы Хастингс.
— Я его у нее вытащил.
— Орудие? — уточнила Изабелла. — Вы вытащили орудие из шеи Джемаймы?
— Порвал, — сказал он.
— Орудие порвало ей кожу? Рана стала больше? Вы это хотите сказать? — Это и в самом деле соответствовало виду тела.
— Не вкладывайте в его уста то, что хотите от него услышать, — резко сказала Миёси Мацумото. — Если вы собираетесь задавать моему брату вопросы, то он должен отвечать на них по-своему.
— Фонтан жизни поднялся вверх так же, как тогда, когда Господь приказал Моисею ударить по камню. Из этого камня пойдет вода и утолит их жажду. Вода — это река, и река превращается в кровь.
— Кровь Джемаймы? — спросила Изабелла. — Кровь забрызгала вам одежду, когда вы вытащили орудие?
— Она была повсюду. — Он закрыл глаза.
— Довольно, — сказала его сестра.
«Вы с ума сошли?» — чуть было не вырвалось у Изабеллы, но это был не тот вопрос, который можно задавать сестре параноидального шизофреника. Изабелла практически ничего не услышала от этого человека, во всяком случае, ни одного слова, пригодного для произнесения в суде. Или для того, чтобы подтвердить предъявленные ему обвинения. Ее бы осмеяли, если бы она попробовала.
— Почему вы оказались в тот день на кладбище? — спросила она.
Глаза Юкио по-прежнему были закрыты. Бог знает что он видел за закрытыми веками.
— Это был выбор, который они мне дали. Охранять или воевать. Я решил охранять, но они ждали от меня чего-то другого.
— И вы решили воевать? Вы сражались с Джемаймой?
— Он не это сказал, — вмешалась Миёси. — Он не сражался с этой женщиной. Он пытался спасти ее. Хиро, она пытается исказить его слова.
— Я пытаюсь узнать, что произошло в тот день, — возразила Изабелла. — Если вы не понимаете этого…
— Тогда поверните разговор в другом направлении, — отрезала Миёси. Она повернулась к брату и погладила его по лбу. — Юкио, ты хотел защитить ту женщину на кладбище? Поэтому ты был там, когда на нее напали? Ты пытался ее спасти? Ты это хочешь сказать?
Юкио открыл глаза. Он смотрел на сестру, но, казалось, не видел ее. Впервые его голос прозвучал ясно:
— Я за ней наблюдал.
— Можешь рассказать мне, что ты видел? — спросила Миёси.
Он стал рассказывать, запинаясь. Смысл его речи был затемнен библейскими ссылками или образами, созданными больным разумом. Он видел Джемайму на поляне возле кладбищенской часовни. Она сидела на скамье, читала книгу, говорила по мобильному телефону. Потом к ней подошел мужчина. Темные очки и бейсболка — вот и все, что удалось узнать об этом человеке от Юкио Мацумото. Такое описание можно было приложить к четверти мужского населения страны, а то и мира. В нем так четко звучало «маскировка», что Изабелла подумала: либо Юкио Мацумото придумал его, либо у них наконец появился образ убийцы, абсолютно бесполезный. Изабелла не знала, чему верить. Но потом все стало еще запутанней.
Человек в бейсболке разговаривал с Джемаймой на каменной скамье. Юкио не мог сказать, сколько времени длилась беседа, но потом она закончилась, и человек ушел.
И когда он ее оставил, Джемайма Хастингс была жива.
Она снова заговорила по мобильнику. Один, два, три раза? Пятьсот раз? Юкио не знал. Но потом ей ответили. После этого она зашла за угол часовни и исчезла из его поля зрения.
— А потом? — спросила Изабелла.
— Ничего. По крайней мере, поначалу. Затем с той же стороны часовни вышел человек. Человек в черном…
«Господи, ну почему они всегда в черном?» — подумала Изабелла.
…был с рюкзаком, и он пошел к деревьям. Человек ушел от часовни, и больше Юкио его не видел.
Юкио подождал. Но Джемайма Хастингс так и не вышла на поляну. Юкио пошел поискать ее и увидел то, чего прежде не видел, — крошечную пристройку у часовни. В этой пристройке лежала раненая Джемайма, она хваталась за горло, тогда он и заметил орудие. Он подумал, что она пытается его вытащить, и помог ей.
Вот так и вылилась река крови из ее артерии, подумала Изабелла, она уже забрызгала желтую рубашку убийцы и начала вытекать с каждым биением ее сердца. Юкио не мог спасти ее. Не с такой же раной, как у нее, которая стала еще глубже, когда он вытащил орудие.
Если, подумала Изабелла, ему можно верить. Но у нее было ужасное чувство, что ему нужно верить.
Один человек в темных очках и бейсболке, другой — в черной одежде. Надо бы сделать фотороботы того и другого. Причем успеть их сделать, прежде чем явится Зейнаб Борн и помешает этому.
Робби Хастингс отправился в полицейское отделение Линдхерста и не встретил там никаких затруднений. Робби хотел настаивать на немедленных действиях, но оказалось, что в этом нет необходимости. Не успел он представиться, как его проводили в кабинет старшего суперинтенданта, где Закари Уайтинг предложил ему кофе и выслушал, ни разу не перебив. Уайтинг хмурился, но такое настроение было вызвано скорее горем Роба, чем вопросами, которые Роб ему задал, и не требованиями, которые он выдвинул.
— Все в руках Господа, мистер Хастингс, — сказал ему Уайтинг. — Вы должны были сообщить нам об этом и правильно сделали, что пришли.
Роб не понял, что было в руках Господа, и спросил об этом, прибавив, что они нашли билеты на поезд и квитанцию из гостиницы. Он знал, что это уже передано Уайтингу, и хотел знать, что сделал с этим старший суперинтендант. Что он решил в отношении Джосси?
Уайтинг снова его успокоил. Когда он говорил, что все в руках Божьих, то имел в виду, что он — Уайтинг — знает все, о чем ему рассказали, и все, что ему передали, находится в руках детективов из Скотленд-Ярда, приехавших в Хэмпшир для расследования лондонского убийства. Это означает, что билеты и квитанция, скорее всего, сейчас в Лондоне, он передал их через специального курьера. Мистеру Хастингсу не нужно об этом волноваться. Если преступление против сестры мистера Хастингса совершил Гордон Джосси…
— Если? — возмутился Роб.
…то мистер Хастингс скоро будет вызван в Скотленд-Ярд.
— Не понимаю, почему этим занимается лондонская полиция, а не вы…
Уайтинг предупреждающе поднял руку и сказал, что дело это запутанное и к нему подключилось не одно полицейское отделение. Почему этим занялся Скотленд-Ярд, а не полиция того округа, где была убита сестра мистера Хастингса, он не знает. Возможно, это связано с политической ситуацией в Лондоне. Уайтинг может только назвать ему причину, по которой этим делом не занимается его полицейское отделение. Причина в том, что убийство произошло не в Хэмпшире. Хэмпширское отделение, разумеется, будет содействовать, и оно уже сотрудничает с Лондоном. Они передали все, что у них есть, и передадут все, о чем узнают. Он еще раз заверил мистера Хастингса, что все делается для раскрытия преступления и будет делаться впредь.
— Джосси признает, что ездил в Лондон, — сказал Роб Уайтингу. — Я сам с ним говорил. Подонок сознался, что был там.
— Об этом тоже будет доложено лондонской полиции, — сказал ему старший суперинтендант. — Справедливость будет восстановлена, мистер Хастингс. И произойдет это очень скоро.
Уайтинг лично проводил Роба до приемной. По пути он представил его офицеру, занимающемуся связями с общественностью, сержанту из охраны и двум констеблям округа.
В приемной Уайтинг сказал дежурному, что, пока в Лондоне не арестуют убийцу Джемаймы Хастингс, ее брату должен быть в любое время открыт доступ к старшему суперинтенданту. Робу все это понравилось, и ему сильно полегчало.
Он вернулся домой и прицепил к машине трейлер. Взяв с собой в кабину Фрэнка — собака высунула из окна голову и свесила язык. — Роб выехал из Суэя и направился к участку Гордона Джосси. Узкая дорога и неуклюжий трейлер мешали быстрому продвижению, но Хастингсу это было неважно. Он думал, что в это время дня Гордон Джосси вряд ли находится дома.
Так оно и оказалось. Когда Роб задним ходом подъехал к загону, в котором паслись два пони из Минстеда, из дома никто не вышел и не остановил его. Отсутствие золотистого ретривера Джосси подтвердило, что дома никого нет. Хастингс выпустил Фрэнка побегать, но приказал веймаранеру держаться подальше, когда он будет выгонять пони из загона. Словно поняв хозяина, Фрэнк побежал к сараю, принюхиваясь к земле.
Пони были не такими пугливыми, как в заповеднике, поэтому нетрудно было загнать их в трейлер. Это до некоторой степени объяснило Робу, как Джосси удалось с ними справиться и привезти сюда, поскольку в отличие от Роба он не был опытным лошадником. Однако это не объясняло, зачем Джосси понадобились животные, зачем ему понадобилось тащить их с пастбища, где они нормально кормились, тем более что они принадлежали кому-то другому. Роб обратил внимание на то, как подрезаны их хвосты, так что если поначалу он и принял бы их за своих животных, то, приглядевшись, понял бы, что они из других мест. Держать на своем участке чужих пони, тем более держать их дольше, чем это необходимо, означало нести такие расходы, на которые не согласился бы никакой владелец. В общем, совершенно непонятно, зачем Гордон Джосси их взял.
Подготовив животных к транспортировке, Роб вернулся к загону — закрыть ворота. Там он заметил то, что мог бы увидеть и в свои предыдущие посещения, если бы голова его не была занята тревожными мыслями о сестре, а потом и другими соображениями, начиная от Джины Диккенс и заканчивая присутствием пони. Джосси, оказывается, делал в загоне какую-то работу. Ворота и несколько столбов были относительно новыми, между столбами в заборе была натянута проволока, тоже новая. Отремонтирована была только часть загона, остальное представляло собой руины: столбы покосились, и земля заросла сорняками.
Робби остановился в нерешительности. В том, что хозяин как-то обихаживал свои владения, ничего необычного не было. Это было необходимо. Странно только, что такой человек, как Джосси, с его почти маниакальной требовательностью к себе, оставил вдруг работу незавершенной. Роб вернулся в загон и пригляделся.
Он вспомнил о желании Джины Диккенс устроить сад и на мгновение задумался: неужели они с Джосси захотели разбить его здесь? Если Гордон намеревается отправить пони в другой загон, то понятно, почему он отказался от своей затеи отремонтировать этот. С другой стороны, если Джосси перестанет пользоваться старым загоном, ему придется передвинуть тяжеленную гранитную поилку в другое место, а такого оборудования у Гордона нет.
Роб нахмурился. Наличие поилки внезапно показалось ему таким же бессмысленными, как и присутствие здесь пони. Разве раньше здесь уже не было поилки? Конечно была.
Он оглянулся по сторонам. Долго искать не пришлось. Старая поилка обнаружилась в неотремонтированной части загона, густо поросшей ежевикой, лианой и сорняками. От источника воды она стояла довольно далеко, поэтому в новой поилке был какой-то смысл: до нее легко можно было дотянуть шланг. И все же странно, что Гордон пошел на такие расходы — купил новую поилку, вместо того чтобы воспользоваться старой. В этом было что-то подозрительное.
Да, любопытно. Придется перемолвиться с Гордоном Джосси парой слов.
Роб вернулся к машине и тихонько поговорил с пони, которые беспокойно шевелились в трейлере. Затем кликнул Фрэнка, собака примчалась, и они отправились все вместе в северную часть заповедника.
Добирались они туда почти час, хотя и ехали по главной дороге. Роба задержал поезд: он остановился на железнодорожных путях в Брокенхерсте и блокировал переезд, а дальше, к югу от Линдхерста, образовалась пробка, из-за того что у туристского автобуса лопнула шина. Когда Роб въехал наконец в Линдхерст, беспокойство животных в трейлере подсказало ему, что решение отвезти пони в Минстед было плохой идеей. В результате он свернул на дорогу, ведущую к Борнмуту. Далее по второстепенной дороге он доехал до маленького поселения Гритнам, кучки сдвоенных домов, обращенных фасадами на луга, деревья и речки Гритнамского леса. Дорога доходила до Гритнама и дальше не шла, и Хастингс решил, что не найдет в Нью-Форесте более надежного места, где он мог бы выпустить пони Гордона Джосси.
Роб остановился посреди дороги, окружающей домики, поскольку поселение было таким крошечным, что машину больше негде было поставить. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь пением зябликов и трелями крапивников, Роб снова выпустил пони на волю. Из одного дома выскочили двое детей посмотреть, что он делает, но, вымуштрованные в Нью-Форесте, не осмелились подойти поближе. Только когда пони направились к реке, блестевшей среди деревьев, дети заговорили:
— У нас есть котята. Хотите посмотреть? Их шестеро. Мама говорит, что мы должны их отпустить.
Роб подошел к детям, босоногим и веснушчатым по летней поре. Мальчик и девочка, у каждого на руках по котенку.
— Зачем вы привезли пони? — спросил мальчик.
Похоже, он был старше девочки на несколько лет. Сестра смотрела на него с обожанием. Вот так и Джемайма когда-то на него смотрела, вспомнил Роб и почувствовал себя виноватым, что не уберег ее.
Он хотел объяснить детям, зачем привез пони, и тут зазвонил его мобильник. Телефон лежал на сиденье «лендровера», но Роб тотчас его услышал.
Он пошел к машине и узнал новость, которой страшились все агистеры. Роб выругался. Во второй раз на неделе автомобилист сбил пони. От Роба требовалась услуга, которую ему меньше всего хотелось исполнить: животное нужно было убить.
Тревога, которую испытывала Мередит Пауэлл, к утру достигла апогея. Все это имело отношение к Джине. Они спали вдвоем на широкой кровати в спальне Мередит, и Джина спросила в темноте, не будет ли Мередит возражать, если она возьмет ее за руку. Она сказала: «Понимаю, это смешно, но мне кажется, что это меня немного успокоит…» Мередит ответила, что да, конечно, и объяснять не надо, и сама взяла руку Джины, Джина крепко ухватилась за нее, и так они лежали несколько часов, взявшись за руки. Джина быстро уснула — еще бы, бедная девушка так натерпелась в доме Гордона Джосси, — но сон ее был легким, и каждый раз, когда Мередит пыталась убрать свою руку, Джина сжимала ей пальцы, тихонько всхлипывала, и сердце Мередит каждый раз переполнялось сочувствием. Она все думала в темноте, чем можно помочь Джине. Ее надо было защитить от Гордона, и Мередит знала, что она — единственный человек, который хочет ее защитить.
О том, чтобы просить полицию, и речи не было. Старший суперинтендант Уайтинг и его отношения с Гордоном — какими бы они ни были — исключали эту возможность, да даже если бы это было не так, полиция не станет направлять своих офицеров на защиту девушки только потому, что ей нанесли побои. Синяков копам было недостаточно. Им нужен был приговор суда, письменное распоряжение, обвинение, а Мередит чувствовала, что Джина Диккенс слишком напугана, чтобы подать на Джосси в суд.
Она могла остаться в доме Мередит, но ненадолго. Верно то, что, кроме родителей Мередит, Джину никто не мог приютить, но верно также и то, что они уже приютили у себя Мередит и ее дочку. Мередит объяснила им присутствие Джины в их доме утечкой газа, но родители справедливо полагали, что любую утечку устраняют за двадцать четыре часа.
Исходя из всего этого, Джине придется вернуться в свою комнатку над чайной «Безумный шляпник». Это, конечно же, было самым худшим местом, потому что Гордон Джосси знал, где ее найти. Нужно было подыскать альтернативу, и к утру Мередит придумала выход.
— Тебя защитит Роб Хастингс, — сказала она Джине за завтраком. — Как только мы скажем ему, что сделал с тобой Гордон, он непременно поможет. Роб его терпеть не может. У него в доме есть комнаты, которыми никто не пользуется, и он без всяких расспросов даст тебе одну.
Джина почти не ела, только поклевала несколько кусочков грейпфрута и куснула разок тост.
— Наверное, ты была очень хорошей подругой для Джемаймы, Мередит, — сказала она, немного помолчав.
Это вряд ли соответствовало истине, ведь она не смогла отговорить Джемайму от связи с Гордоном, и смотрите, что получилось. Мередит хотела возразить, но Джина вдруг заявила:
— Мне нужно вернуться.
— В твою каморку? Плохая идея. Тебе нельзя поселиться там, где он тебя сразу найдет. Зато ему и в голову не придет, что ты можешь быть у Роба. Это самое безопасное место.
— Не в каморку, — удивила ее Джина. — Я должна вернуться к Гордону. За ночь я обдумала все, что случилось. Теперь я понимаю, что сама спровоцировала…
— Нет, нет, нет! — вскричала Мередит.
Так всегда поступают женщины, с которыми жестоко обращаются. После того как они «подумают», все заканчивается тем, что они обвиняют самих себя. Они считают, что сами спровоцировали своих мужчин. Они говорят себе, что если бы держали рот на замке, соглашались бы или сказали что-нибудь другое, то на них никогда бы не подняли руку.
Мередит постаралась объяснить это Джине, но та заупрямилась.
— Я знаю все это, Мередит. Я же социолог. Но у меня все по-другому.
— Они всегда так говорят! — воскликнула Мередит.
— Знаю. Поверь мне, я знаю. Не думай, что я позволю ему снова меня избить. И правда в том… — Она отвела глаза в сторону, словно набираясь храбрости признать самое худшее. — Я его и в самом деле люблю.
Мередит пришла в ужас. Должно быть, это отразилось у нее на лице, потому что Джина снова заговорила:
— Я просто не могу поверить, что он убил Джемайму. Не такой он человек.
— Он ездил в Лондон! Он лгал, когда говорил, что не ездил! Он лгал тебе, и Скотленд-Ярду тоже. Зачем бы ему лгать без причины? И он солгал тебе с самого начала. Сказал, что был в Голландии, что ездил за камышом. Ты сама мне об этом говорила, и теперь ты должна понять, что это значит.
Джина позволила Мередит высказаться, а потом подвела черту в их разговоре:
— Он знал, что я расстроюсь из-за того, что он поедет повидаться с Джемаймой. Он думал, что я поведу себя неразумно. Я и в самом деле так себя вчера повела. Послушай, ты была ко мне очень добра. Ты лучший и единственный друг, который у меня есть в Нью-Форесте. Но я люблю Гордона, и я должна понять, есть ли для нас возможность наладить отношения. Он сейчас испытывает страшное потрясение из-за Джемаймы. Он плохо отреагировал, но ведь и я повела себя не лучшим образом. Я не могу все бросить только потому, что он меня немного побил.
— Тебя он побил, — закричала Мередит, — а Джемайму и вовсе убил!
— Я в это не верю, — твердо сказала Джина.
Мередит поняла, что разговаривать с ней бесполезно.
Приняв решение вернуться к Гордону Джосси — «сделать еще одну попытку», — Джина повела себя как все женщины, с которыми жестоко обходятся мужья. Это было плохо, но еще хуже то, что выбора у Мередит не было. Она вынуждена была ее отпустить.
Тем не менее тревога о Джине не отпускала Мередит все утро. У нее не осталось энергии на работу в «Герберт энд Хадсон», и когда в офисе раздался телефонный звонок и ее позвали, Мередит была только рада помчаться в агентство Мишель Догерти, которая ей и позвонила.
— У меня для вас кое-что есть. Можете подъехать?
Мередит купила апельсиновый сок в картонном стаканчике и пила его по дороге в агентство частного сыска. Она почти забыла, что наняла Мишель Догерти для расследования прошлого Джины Диккенс, — слишком много всего произошло за это время.
Когда она пришла, Мишель говорила по телефону. Закончив разговор, Мишель позвала ее, и Мередит с удовлетворением увидела на ее столе стопку бумаг. Выходит, детектив усердно поработала над ее заданием.
Мишель не стала тратить время на преамбулу.
— Не существует в природе никакой Джины Диккенс, — сказала она. — Вы уверены, что правильно назвали имя? Может, написали его не так?
Сначала Мередит не поняла, что имеет в виду детектив.
— Это человек, которого я знаю, мисс Догерти. Это не просто имя, услышанное в пабе или в другом месте. Я уже могу назвать ее подругой.
Мишель Догерти не стала спрашивать, почему Мередит решила проследить за подругой.
— Однако что есть, то есть. Джины Диккенс я не нашла. Диккенсов вообще сколько угодно, но в ее возрастной категории нет человека по имени Джина. Да и в любой другой категории, если уж на то пошло, тоже нет.
Мишель стала объяснять, что перепробовала все возможные написания и варианты данного имени. Предположив, что имя Джина — прозвище или сокращенная форма более длинного имени, она просмотрела имевшиеся у нее базы данных с именами Джина, Джин, Джанин, Реджина, Вирджиния, Джорджина, Марджорина, Анджелина, Жаклин, Джанна, Юджиния и Эванджелина.
— Я могла продолжать так до бесконечности, но подумала, что вы платите не за это. Когда мои поиски начинают идти в таком направлении, я говорю своим клиентам, что человека с таким именем нет, разве что ему удалось проскочить сквозь систему, не оставив нигде следа, а это невозможно. Она же ведь британка? В этом нет сомнения? Может, она все же иностранка? Австралийка? Новозеландка? Канадка?
— Конечно, она британка. Я провела с ней вчера весь вечер и утро. — Словно это что-то значит, подумала Мередит, как только произнесла эти слова. — Она жила с мужчиной по имени Гордон Джосси, но у нее есть комната в Линдхерсте над чайной «Безумный шляпник». Скажите мне, как вы искали? Куда смотрели?
— Туда же, куда и всегда смотрю. Куда станет смотреть любой расследователь, включая полицию. Моя дорогая, люди оставляют записи. Они оставляют следы, сами того не сознавая. Регистрация рождения, образование, медицинские карты, кредитная история, финансовые операции, парковочные билеты, право на какую угодно собственность, которую могут потребовать в качестве гарантии финансовые органы, ведь все это нужно зарегистрировать. Подписка на журналы, на газеты, телефонные счета, счета на воду, на электричество. Мы все это отслеживаем.
— Что конкретно вы хотите сказать? — с трудом выговорила Мередит.
— Я говорю, что нет в природе никакой Джины Диккенс, и точка. Невозможно не оставить следов, кем бы вы ни были и где бы ни жили. Если человек не оставляет следов, можно с уверенностью сказать, что он не тот, за кого себя выдает. Вот и все.
— Тогда кто она? — подумала вслух Мередит. — Что она такое?
— Понятия не имею. Но, судя по всему, она не тот человек, каким представляется.
Мередит уставилась на детектива. Она не хотела понимать, однако слишком хорошо теперь все понимала.
— Тогда Гордон Джосси, — беспомощно произнесла она.
— А что Гордон Джосси?
— Проверьте его.
Гордону пришлось вернуться домой за партией турецкого камыша. Как назло, груз слишком долго держали в порту для проверки, и это обстоятельство очень замедлило работу на крыше паба «Королевский дуб». Гордону казалось, что виной тому атаки террористов, участившиеся в последние годы: портовым властям казалось, что мусульманские экстремисты скрываются на каждом корабле, прибывающем в Англию. Особенно подозрительно относились к предметам, происходившим из стран, с которыми они не были знакомы. Информацией о том, что камыш на самом деле вырос в Турции, портовые работники не располагали. Поэтому груз тщательно досматривали, и такой досмотр растягивался на неделю или даже на две, и Гордон ничего не мог с этим поделать. Это была дополнительная причина для закупки камыша в Нидерландах. По крайней мере, Голландия была знакомой страной в глазах портовых инспекторов.
Когда они с Клиффом Ковардом вернулись на его участок за камышом, Гордон тотчас увидел, что Роб Хастингс сдержал свое слово. Пони исчезли из загона. Гордон не знал, что ему с этим делать, но, возможно, устало подумал он, делать ничего и не надо: пусть будет так, как есть.
Клиффу хотелось кое-что обсудить. Увидев, что машины Джины тоже нет, Клифф осведомился о ней. Он хотел узнать не где она, а как она. «Как наша Джина?» — этот вопрос он задавал почти каждый день. Джина с самого начала произвела на Клиффа большое впечатление.
Гордон сказал ему правду.
— Ушла, — лаконично ответил он.
Клифф тупо повторил это слово, словно желая его осмыслить.
— Что? Она тебя оставила? — воскликнул он, когда до него дошло.
— Вот так-то, Клифф, — сказал Гордон.
Последовали длинные рассуждения Клиффа на тему о том, каким скоропортящимся продуктом — его слова — бывают такие девушки, как Джина.
— У тебя шесть дней, а может, и того меньше, чтобы вернуть ее, — сказал Клифф. — Ты думаешь, парни позволят такой девушке ходить по улицам в одиночестве? Позвони ей, извинись, верни назад. Попроси прощения, даже если ты ни в чем не виноват. Скажи что-нибудь. Просто сделай что-нибудь.
— Не стану я ничего делать, — огрызнулся Гордон.
— Ты спятил, — решил Клифф.
Пока они грузили камыш в пикап Гордона, подъехала Джина, и Клифф примолк. Он сверху увидел на дороге ее красный «мини купер».
— Даю тебе двадцать минут на то, чтобы все уладить, Гордон, — сказал Клифф и направился к сараю.
Гордон подошел к концу подъездной дорожки и оказался возле сада, когда подъехала Джина. В душе он знал, что Клифф прав: любой парень мечтал бы завоевать такую женщину, и он был дураком, что даже не попробовал ее вернуть.
Увидев Гордона, Джина затормозила. Крыша автомобиля была опущена, и ее волосы разметал ветер. Гордону захотелось притронуться к ним, таким мягким на ощупь.
— Мы можем поговорить? — спросил он, подойдя к машине.
На ней были очки, защищавшие ее от яркого солнца, но она подняла их на макушку. Гордон заметил, что глаза у Джины красные. В этом был виноват он, это он заставил ее плакать. Это был еще один грех, еще одна неудачная попытка стать человеком, каким он хотел быть.
— Прошу тебя, давай поговорим, — повторил он.
Джина осторожно посмотрела на него, сжала губы, даже прикусила их. Не то чтобы она хотела удержаться от разговора, скорее, боялась того, что произойдет, если она заговорит. Гордон взялся за ручку двери, и Джина слегка вздрогнула.
— Ох, Джина…
Он сделал шаг назад, давая ей возможность решать самой. Когда она открыла дверь, Гордон почувствовал, что снова способен дышать.
— Давай посидим там.
«Там» означало сад, который она с такой любовью для них устроила: установила стол, стулья, поставила подсвечники. «Там» означало место, где они в хорошую погоду ужинали рядом с цветами, которые она сама посадила и ежедневно поливала. Гордон пошел к столу и стал ждать Джину, смотрел на нее и молчал. Она сама должна была принять решение. Он молился, чтобы результатом этого решения стало их совместное будущее.
Джина вышла из машины, посмотрела на пикап, на камыш, погруженный туда, на загон. Гордон заметил, что она сдвинула брови.
— Что случилось с лошадьми?
— Их больше нет, — ответил он.
Джина взглянула на него и, должно быть, подумала, что Гордон сделал это ради нее, потому что она боится животных. Какая-то часть его хотела сказать ей правду — о том, что пони забрал Роб Хастингс, ведь не было необходимости да и права держать здоровых животных в загоне. Но другая его часть понимала, что он может воспользоваться ее ошибкой и покорить ее этим. Поэтому Гордон решил не разубеждать Джину: пусть думает, что пони он убрал из-за нее.
Джина пришла к нему в сад. От дороги их отделяла живая изгородь. Любопытные глаза Клиффа Коварда тоже не могли их увидеть: ему мешал дом, стоящий между садом и сараем. Они могли поговорить здесь, и их никто бы не услышал и не увидел. Гордону стало полегче, но на Джину такая изоляция, похоже, произвела обратное действие: она огляделась по сторонам, задрожала, словно от холода, и прижала руки к телу.
— Что ты с собой сделала? — спросил Гордон, увидев большие безобразные синяки на ее руках, и подошел ближе. — Джина, что случилось?
Она посмотрела на свои руки, словно позабыла о них.
— Я сама себя побила, — тупо произнесла она.
— Что ты сказала?
— Разве ты никогда не хотел нанести себе вред, потому что все получалось не так, как надо?
— Что? Как ты это…
— Я била себя по рукам. Когда этого оказалось недостаточно, я использовала…
Она не смотрела на него, но когда наконец подняла глаза, он увидел в них слезы.
— Ты использовала какой-то предмет, чтобы навредить себе? Джина… — Он шагнул к ней, и она отпрянула. Гордон был потрясен. — Зачем ты сделала это?
Из глаз Джины выкатилась слеза. Она стерла ее тыльной стороной ладони.
— Мне так стыдно, — сказала она. — Это я сделала.
На какое-то ужасное мгновение Гордон подумал, что она признается в убийстве Джемаймы, но Джина пояснила:
— Я взяла эти билеты и гостиничную квитанцию. Я нашла их и отдала… Мне очень жаль.
Она заплакала по-настоящему, и он подошел к ней. Заключил ее в объятия, и она ему это позволила, а оттого, что она это позволила, сердце его открылось для нее, как никогда еще не открывалось, даже для Джемаймы.
— Я не должен был лгать тебе. Я не должен был говорить, что ездил в Голландию. Я должен был с самого начала сказать тебе, что ездил к Джемайме, но подумал, что не стоит это делать.
— Почему? — Она прижала кулак к его груди. — Что ты подумал? Почему ты мне не доверился?
— Все, что я сказал тебе о своем свидании с Джемаймой, — правда. Клянусь перед Богом. Я видел ее, и она была жива, когда я от нее ушел. Мы не слишком хорошо расстались, но гнева друг к другу не испытывали.
— Тогда что?
Джина дожидалась его ответа, и Гордон хотел дать ей его — всем своим телом, всей душой. Вся его жизнь зависела сейчас от слов, которые он выберет. Он проглотил подступивший к горлу ком, и Джина спросила:
— Чего ты так боишься, Гордон?
Он обхватил ладонями ее прекрасное лицо.
— Ты только вторая в моей жизни.
Гордон наклонился поцеловать ее, и она ему это позволила. Она открыла губы, приняла его язык, обняла его за шею и прижала к себе, и их поцелуй длился и длился. Гордон почувствовал возбуждение, но именно он, а не она первым прервал поцелуй. Он тяжело дышал, словно после долгой пробежки.
— Только Джемайма и ты. Больше никого, — сказал он.
— Ох, Гордон, — вздохнула Джина.
— Вернись ко мне. То, что ты увидела во мне… этот гнев… страх…
— Тсс, — прошептала она, притрагиваясь пальцами к его лицу, и там, где она прикасалась, кожа Гордона вспыхивала огнем.
— С тобой все исчезает, — сказал он. — Вернись ко мне. Джина, я клянусь…
— Хорошо.
Линли вышел из «Шелдон Покуорт нумизматикс» и отправился за машиной, чтобы ехать в Британский музей, и в этот момент зазвонил его мобильник. Это был Филипп Хейл. Сначала его сообщение носило позитивный характер: Юкио Мацумото пришел в сознание, и Изабелла Ардери допрашивает его в присутствии брата и сестры. Однако было кое-что еще, и, поскольку Хейл последним из детективов стал бы выражать протест в разгар расследования, Линли понял, что ситуация серьезная. Ардери приказала Хейлу остаться в больнице, хотя лучше было бы использовать детектива в другом месте. Он пытался объяснить Изабелле, что охранять подозреваемого способны и констебли, а он принесет больше пользы на другой работе, но она не захотела его слушать. Он был членом команды, но «настал момент, Томми, когда человек должен протестовать. Ардери пытается управлять всем и всеми, она не дает своей команде никакой инициативы. Она…»
— Филипп, остановитесь, — перебил его Линли. — Я ничего не могу с этим поделать. У меня просто не получится.
— Вы можете поговорить с ней, — возразил Хейл. — Если вы помогаете ей войти в курс дела, как она объявила в самом начале, так используйте это. Возьмите пример с Уэбберли… или с себя… или даже с Джона Стюарта, он ведь бывает очень упорным. Прошу вас, Томми.
— У нее сейчас и так забот по горло.
— Не говорите мне, что она вас не послушает. Я видел, как она… О черт!
— Видели что?
— Это она вернула вас на работу. Мы все это знаем. Для этого есть какая-то причина, возможно личная. Так воспользуйтесь этой причиной.
— Нет здесь ничего личного…
— Томми! Ради бога! Не притворяйтесь, что в отличие от всех остальных вы ничего не видите.
Линли немного помолчал, обдумывая то, что произошло между ним и Ардери: как все выглядело со стороны и как все было на самом деле. Наконец он пообещал посмотреть, что тут можно сделать, хотя сомневался в успехе.
Он набрал номер исполняющей обязанности суперинтенданта, но мобильник Ардери был поставлен на голосовую почту. Линли попросил ее ответить и пошел к машине, размышляя о том, что он за нее не отвечает. Если она попросит у него совета, он, конечно же, даст его. Но вопрос стоял так: дать ей утонуть или позволить выплыть без его вмешательства, и неважно, чего хотят от него все остальные. Как иначе она докажет, что способна к этой работе?
Линли поехал в Блумсбери. Второй звонок на его мобильник прозвучал, когда поблизости от станции метро «Грин-парк» он попал в пробку. На этот раз звонил Уинстон Нката. Он сказал, что Барб Хейверс, «в лучших своих традициях», уехала, несмотря на приказ суперинтенданта оставаться в Лондоне. Барбара направилась в Хэмпшир, и переубедить ее он не смог.
— Вы же знаете Барб, — пожаловался Уинстон. — Меня она слушать не желает, а вас послушает.
— Господи! — пробормотал Линли. — Она сумасшедшая. Что у нее на уме?
— Орудие убийства, — сказал Нката. — Она его узнала.
— Что вы имеете в виду? Она знает, кому оно принадлежит?
— Она знает, что это такое. И я тоже. До сегодняшнего дня мы не видели фотографии. Только утром заметили на стенде снимок. Это орудие из Хэмпшира.
— Вы что, хотите меня заинтриговать? На вас это не похоже, Уинстон.
— Это крюк, — объяснил Нката. — Мы видели подобные штуки в Хэмпшире, когда говорили с Ринго Хитом.
— Мастером-кровельщиком?
— Да. Такие крюки нужны для удержания камыша на месте, когда кроют крышу. В Лондоне их не увидишь. Ими пользуются при установке камышовых крыш.
— Джосси, — догадался Линли.
— Или Хастингс. Потому что это ручная работа. Крюки делают вручную.
— Хастингс? А он здесь при чем? — Но тут Линли вспомнил: — Он учился на кузнеца.
— А кузнецы делают крюки. Каждый кузнец делает их по-своему. Они словно…
— Словно отпечатки пальцев, — подхватил Линли.
— Вот-вот. Потому Барб туда и помчалась. Она сказала, что сначала позвонит Ардери, но вы же знаете Барб. Поэтому я и подумал, что вы можете… ну да что говорить, сами понимаете. Барб вас послушает. А со мной она считаться не станет.
Линли тихо выругался и закончил разговор. Пробка рассосалась, и он продолжил свой путь в Британский музей, решив, что дозвонится до Хейверс при первой возможности. Не успел он этого сделать, как снова зазвонил мобильник. На этот раз его вызывала Ардери.
— Что вам сказал нумизмат? — спросила она.
Линли быстро посвятил ее в подробности и сказал, что едет в Британский музей.
— Отлично. Выходит, это мотив. Но среди ее вещей монету мы не нашли, значит, кто-то забрал ее. Наконец-то у нас что-то появилось. Хорошо.
Она рассказала ему о том, что сообщил ей Юкио Мацумото. Оказывается, рядом с часовней в Абни-Парке было двое мужчин, а не один. Вернее, их было трое, считая самого Мацумото.
— Мы вместе с ним составляем фоторобот. Пока я с ним беседовала, явилась адвокат виолончелиста, и у нас произошло столкновение. Боже, эта женщина — настоящий питбуль. Она не отстанет, пока Скотленд-Ярд не признает свою вину в несчастном случае с Юкио.
Линли коротко выдохнул.
— Изабелла, Хильер никогда на это не пойдет.
— Это важнее, чем Хильер, — ответила Изабелла.
«Скорее в аду пойдет снег, чем Дэвид Хильер на это согласится», — подумал Линли. Не успел он сказать ей об этом, как Ардери повесила трубку. Линли вздохнул. Хейл, Хейверс, Нката и Ардери. С чего начать? Он выбрал Британский музей.
В музее Линли встретился с женщиной по имени Онор Робайо. У нее было мощное телосложение олимпийского пловца и рукопожатие успешного политика.
— Никогда не думала, что буду беседовать с копом, — откровенно призналась она и радостно улыбнулась. — Я прочитала множество детективов. Как думаете, на кого вы больше похожи — на Ребуса или Морса?[74]
— У меня фатальное увлечение винтажными средствами передвижения, — признался Линли.
— Стало быть, на Морса. — Робайо скрестила на груди руки. У нее это не совсем получилось, потому что бицепсы не позволяли плотно прижать руки к телу. — Итак, чем я могу помочь вам, инспектор Линли?
Он рассказал ей о цели своего прихода: поговорить с куратором о монете времен Антонина Пия. Вероятно, эта монета — ауреус.
— Вы можете мне ее показать? — спросила Робайо.
— Я надеялся, что это вы мне ее покажете, — ответил Линли и спросил, не скажет ли мисс Робайо, сколько может стоить такая монета. — Я слышал, что от пятисот до тысячи фунтов. Вы согласны?
— Давайте посмотрим.
Робайо провела его в кабинет, где среди книг, журналов и документов на столе у нее стоял и компьютер. Она быстро нашла сайт, в котором были указаны продажные цены монет. Недолго искали они и другой сайт — с ауреусом времен Антонина Пия. Монета была выставлена на открытый рынок, цена в долларах — три тысячи шестьсот. Больше, чем думал Дюге. Сумма не огромная, но можно ли за нее убить? Вполне.
— При предъявлении таких монет, как эта, требуют указать ее происхождение? — спросил Линли.
— Это ведь не предмет искусства. Никто не станет интересоваться, кто владел ею в прошлом, если только это не нацист, похитивший монету у еврейской семьи. Главный вопрос — это ее аутентичность и материал.
— Что вы имеете в виду?
Робайо указала на экран монитора, на котором красовался выставленный на продажу ауреус.
— Это либо ауреус, либо не ауреус. Либо чистое золото, либо нет. Этот аспект нетрудно проверить. Что касается возраста монеты, то есть действительно ли она принадлежит к эпохе Антонина Пия, — здесь, конечно, возможны подделки, но любой нумизмат это распознает. Кроме того, зачем идти на такие труды и подделывать подобную монету? Мы ведь говорим не о «только что обнаруженной» картине Рембрандта или Ван Гога. Представьте, во что в таком случае обойдется удачная подделка. В десятки миллионов! А монета? За нее разве только три тысячи шестьсот долларов можно выручить.
— А со временем?
— Вы хотите сказать, что кто-то понаделает грузовик фальшивых монет и будет торговать ими в розницу? Что ж, может быть.
— Можно мне посмотреть на монету? — спросил Линли. — Не на экране. У вас в музее есть такие монеты?
Монеты у них были. Если он пройдет за ней… Коллекция недалеко. Инспектору наверняка это будет интересно.
Робайо повела его назад через время и страны — Древний Иран, Персию, Месопотамию… Наконец они добрались до римской коллекции. Линли не был здесь много лет. Он и забыл, сколько тут хранится сокровищ.
Милденхолл, Хоксни, Тетфорд. Кладам всегда давались названия по месту их обнаружения. Так произошло и с кладами, спрятанными во времена римского завоевания Британии. Не всегда у римлян все шло гладко, когда они пытались подчинить себе народ, которым собирались править. Поскольку люди не готовы были покориться, вспыхивали мятежи. В такие моменты римские монеты прятали. Иногда владельцы этих сокровищ не могли их вернуть, и деньги на протяжении многих столетий лежали погребенными — в запечатанных кувшинах, в засыпанных стружкой деревянных ящиках… в том, в чем можно было их в то время спрятать.
В Милденхолле, Хоксни и Тетфорде были обнаружены главные сокровища из найденных на территории Британии. Клады пролежали погребенными более тысячи лет, но в двадцатом веке их вырыли, и там находилось все: монеты и сосуды, украшения и религиозные символы.
В коллекции музея имелись и более мелкие клады, каждый из них представлял какую-то область Британии, в которой селились римляне. Самый недавний клад, в Хоксни, был обнаружен в графстве Суффолк в 1992 году. Поразительно, но Эрик Лоз — человек, который его нашел, — оставил все как было и тотчас позвонил властям. Археологи обнаружили там более пятнадцати тысяч золотых и серебряных монет, браслеты и кольца. Это была сенсационная находка. Бесценная, по мнению Линли.
— К его чести, — пробормотал Линли.
— Мм? — спросила Онор Робайо.
— То, что мистер Лоз сообщил о нем. Я говорю о сокровище, которое обнаружил этот джентльмен.
— Да, конечно, — согласилась Онор. — Впрочем, не слишком-то восхищайтесь им.
Они с Линли стояли перед витриной с сокровищами Хоксни. На картине, написанной акриловой краской, был изображен ящик, в котором и обнаружили клад. Робайо прошла через комнату к огромным серебряным блюдам и подносам, найденным в Милденхолле, и прислонилась к витрине.
— Вспомните, что этот человек, Эрик Лоз, искал в том месте металлические объекты. Если он делал это, то ясно, что законы он должен был знать. И хотя с тех пор как этот клад был найден, законы немного изменились, в те годы такой клад, как в Хоксни, должен был стать собственностью короны.
— Не означает ли это, что у него был мотив присвоить клад? — спросил Линли.
— А что бы он с ним сделал? — пожала плечами Робайо. — Тем более что по закону музей мог купить его у короны — по рыночной цене, заметьте, — а человек, нашедший клад, получил бы вознаграждение. А это большие бабки.
— А! — воскликнул Линли. — Выходит, у человека был мотив отдать клад, а не присваивать.
— Верно.
— А сейчас? — Линли улыбнулся, потому что ему самому этот вопрос показался наивным. — Прошу прощения, возможно, я должен знать этот закон, ведь я полицейский.
— Ха! Сомневаюсь, что у вас было много дел, в которых люди находили сокровища. В любом случае, закон не слишком изменился. Тот, кто находит клад, должен в течение четырнадцати дней сообщить об этом местным властям, если он понимает, что это сокровище. Если человек не позвонит коронеру, его могут подвергнуть судебному преследованию. А коронер…
— Постойте, — вмешался Линли. — Что вы имеете в виду, когда говорите: «если он знает, что это сокровище»?
— Ну, тут надо вспомнить закон тысяча девятьсот девяносто шестого года. В нем разъясняется, что такое сокровище. Одна монета, например, сокровищем не является, если вы меня понимаете. Две монеты — и вы уже на шаткой почве, если не позвоните и не дадите об этом знать властям.
— И что они могут сделать в том случае, если вы нашли две монеты, а не двадцать тысяч? — спросил Линли.
— Пришлют археологов и раскопают к черту весь ваш участок, — сказала Онор Робайо. — По правде говоря, большинство людей не будут на них в обиде, потому что им достойно заплатят.
— Это если музей захочет купить клад.
— Верно.
— А если не захочет? Если его заберет корона?
— В законе есть еще один интересный параграф. Корона может наложить руки только на сокровища Корнуолла и Ланкастера. А что до остальной страны… Человек, нашедший клад, получит вознаграждение, после того как сокровище в конце концов купят, и если клад окажется таким, как этот. — Робайо кивнула на витрины с серебром, золотом и драгоценностями в зале № 49, — то он может быть уверен: вознаграждение будет весомым.
— Значит, вы утверждаете, — сказал Линли, — что человеку, обнаружившему такой клад, нет никакого смысла молчать о сокровище и незачем хранить его при себе.
— Совершенно верно. Конечно, он может спрятать его под кроватью, вытаскивать по ночам и жадно оглаживать его руками. Человек вроде Сайлеса Марнера,[75] ну, вы понимаете, о чем я. Но большинство людей предпочитают наличные.
— А если человек найдет одну-единственную монету?
— Ну, тогда он может ее оставить у себя. Кстати… У нас есть ауреус, о котором вы говорите.
Монета находилась внутри маленькой витрины, в которой были выставлены разные монеты. Ауреус ничем не отличался от того, что Линли недавно видел на экране компьютера Джеймса Дюге в «Шелдон Покуорт нумизматикс». Линли пристально посмотрел на него, словно надеясь, что монета расскажет ему что-нибудь о Джемайме Хастингс. Если верить Онор Робайо, одна монета не представляет собой сокровище, и вполне возможно, что Джемайма держала ее у себя просто как сувенир или как предмет, который хотела продать, чтобы улучшить свое финансовое положение в Лондоне. Сначала ей надо было узнать, сколько она может стоить. В этом не было ничего неразумного. Но часть из того, о чем она сказала нумизмату, была ложью: ее отец умер не только что. Из рассказа Хейверс Линли помнил, что отец Джемаймы умер много лет назад. Важно ли это, Линли не знал, но ему надо было поговорить с Хейверс.
Он отошел от витрины с ауреусом и поблагодарил Онор Робайо. Должно быть, Онор подумала, что чем-то его разочаровала, потому что она сказала:
— Что ж… В любом случае… Надеюсь, хоть чем-то помогла?
Линли и сам не знал. У него, конечно же, с утра прибавилось информации. Но прояснило ли это мотив убийства Джемаймы Хастингс…
Линли нахмурился. Его внимание привлекла коллекция Тетфорда. Они не задержались возле нее, потому что монет там не было, а только столовая посуда и ювелирные украшения. Посуда была в большинстве своем из серебра, а украшения — из золота. Линли подошел посмотреть.
Его заинтересовали ювелирные изделия: кольца, пряжки, подвески, браслеты, ожерелья. Римляне знали, как себя украсить. Они делали это с помощью драгоценных и полудрагоценных камней, ибо большая часть изделий, в том числе кольца, включала в себя гранаты, аметисты и изумруды. Среди них имелся и камень красноватого цвета. Линли сразу определил, что это сердолик. Но зацепило его не столько присутствие этого камня, сколько его обработка: согласно описанию, на нем были вырезаны Венера, Купидон и доспехи Марса. Короче, все это было почти идентично камню, найденному на теле Джемаймы.
Линли обернулся, взглянул на Онор Робайо. Она вопросительно подняла брови.
— А если не две монеты, а монета и драгоценный камень? Это можно назвать сокровищем? Следует сообщать местному коронеру о такой находке?
— Следует ли оповещать власти? — Онор задумчиво почесала голову. — Вопрос спорный. С тем же успехом человек, нашедший два на первый взгляд не связанных друг с другом предмета, может просто отчистить их, спрятать в шкатулку и даже не подумать о том, что это имеет отношение к закону. Да и сколько вообще людей знает об этом законе? Вот если вы найдете такое сокровище, как клад в Хоксни, то невольно задумаетесь, что вам с ним делать, верно? Если же найдете монету и камешек, над которыми, скорее всего, придется еще как следует поработать, чтобы отчистить, то вряд ли помчитесь к телефону и станете сообщать о своей находке. Это не слишком похоже на то, о чем раз в неделю напоминают телезрителям: «Если, сажая тюльпаны, вы наткнетесь на клад, позвоните коронеру». О коронерах люди вспоминают в связи со смертью, а не в связи с кладами.
— Однако, согласно закону, два предмета составляют сокровище. Или я не прав?
— Что ж… пожалуй, да.
Этого мало, подумал Линли. Онор Робайо могла бы более уверенно выразить свое согласие. Но по крайней мере, это уже было кое-что. Если не факел, то спичка, а Линли знал, что, когда идешь в темноте, спичка лучше, чем ничего.
Барбара Хейверс остановилась, чтобы заправить машину и перекусить, и тут зазвонил ее мобильник. В других обстоятельствах она бы проигнорировала звонок. Барбара только что въехала на просторную стоянку возле кафе «Литтл шеф». Сначала главное, сказала она себе, а главное означало для нее хороший английский завтрак, который зарядит ее энергией на весь день. Но как назло, из сумки зазвучала мелодия «Пегги Сью». Барбара вынула мобильник и увидела, что ей звонит инспектор Линли. Она приложила трубку к уху и, не сбавляя шага, двинулась к кафе, обещавшему ей еду и кондиционер.
Линли обошелся без вступления:
— Вы где, сержант?
Его тон сказал ей, что кто-то на нее наябедничал. Это мог быть только Уинстон Нката, ибо никто другой не знал, что вознамерилась сделать Барбара, а Уинни всегда подчинялся приказам, какими бы дурацкими они ни были. Уинни подчинялся, даже когда и приказа-то не было. Он предвидел приказы. Черт бы побрал этого человека!
— Я собираюсь наброситься на еду, хорошенько поджаренную в масле, и не надо мне указывать, что я должна есть в это время дня. Я чертовски проголодалась, и это еще мягко сказано. А вы где?
— Хейверс, вы не отвечаете на мой вопрос. Будьте добры, ответьте.
— Я в «Литтл шеф», сэр, — вздохнула Хейверс.
— Ага! В центре всего общепита. И где находится это питательное заведение?
— Гм, дайте посмотреть… — Барбара задумалась, как бы половчее ответить, однако поняла, что ей не выкрутиться. Пришлось сказать правду: — Это на М-три.
— Где именно на М-три, сержант?
Барбара неохотно сообщила ему точное место.
— А суперинтендант Ардери знает, куда вы направляетесь?
Барбара не ответила. Она знала, что вопрос риторический, и решила подождать, что еще он скажет.
— Барбара, вы что, хотите совершить профессиональный суицид? — вежливо осведомился Линли.
— Я звонила ей, сэр.
— В самом деле?
— Я оставила ей сообщение на голосовой почте. Сказала, что кое на что напала. Что мне еще оставалось?
— Возможно, то, что вам приказано было делать, в Лондоне.
— Это вряд ли. Послушайте, сэр, Уинни сказал вам о крюке? Это инструмент кровельщика, и…
— Да, сказал. И вы решили отправиться в Хэмпшир?
— Ну, это же очевидно. У Джосси есть такие инструменты. У Ринго Хита тоже. Да и Роб Хастингс когда-то изготавливал подобные крюки. Возможно, они лежат в его сарае. Есть еще один человек, который работает с Джосси. — Клифф Ковард, он тоже мог взять такой крюк, и еще коп Уайтинг, потому что с ним не все так просто. Неужели вы хотите сказать, что мне надо было позвонить в полицейское отделение Линдхерста и сообщить Уайтингу об орудии убийства? У меня, кстати, есть агент в Министерстве внутренних дел, он занимается досье Уайтинга.
«И это больше, чем сумели сделать вы», — хотелось ей добавить, однако она промолчала.
Если Барбара думала, что Линли будет сражен стремительностью, с какой она действует, пока сам он ездит по Лондону и выполняет поручения Изабеллы Ардери, то она ошиблась.
— Барбара, я хочу, чтобы вы остались там, где вы сейчас.
— Что? Сэр, послушайте меня…
— Вы не имеете права…
— …своевольничать? Вы это хотите сказать? Что ж, я бы не стала, если бы суперинтендант — исполняющая обязанности суперинтенданта — не смотрела в одну точку. Она совершенно не права в отношении этого японца, и вы знаете это.
— Сейчас она и сама это знает.
Линли рассказал ей о том, что удалось узнать Ардери из ее беседы с Юкио Мацумото.
— Двое мужчин на кладбище рядом с жертвой? Не считая Мацумото? Черт возьми, сэр! Разве вы не понимаете, что один из них, а возможно, и оба приехали из Хэмпшира?
— Я с вами не спорю, — сказал Линли. — Но в вашем распоряжении лишь одна часть загадки, и вы знаете не хуже меня, что если поспешите разыграть эту карту, то потерпите поражение.
Барбара невольно улыбнулась.
— Не слишком ли много метафор вы используете?
В его голосе тоже послышалась улыбка:
— Назовите это вспышкой энтузиазма. Это чувство мешает мне ясно мыслить.
— Почему? Что происходит?
Она выслушала его рассказ о римских кладах, о Британском музее, о законе, о кладоискателях и о том, что они получили. Когда он закончил, Барбара присвистнула.
— Блестяще! Уайтинг должен это знать. Обязан.
— Уайтинг? — недоверчиво переспросил Линли. — Барбара…
— Нет. Слушайте. Кто-то находит клад. Допустим, Джосси. Да нет, это наверняка Джосси. Он не знает, что делать, а потому звонит копам. Кому же еще звонить, если вы не знаете закон? Уайтинг узнает это, и пожалуйста! Он выезжает, смотрит на клад и понимает, что сулит ему будущее, если он заявит, что клад нашел он — сами знаете, какие пенсии у копов, — и потом…
— Что? — спросил Линли. — Он едет в Лондон и убивает Джемайму Хастингс? Могу я узнать зачем?
— Затем, что ему нужно убить всех, кто знает о кладе, а если она ходила к Шелдону Мокуорту…
— Покуорту, — поправил ее Линли. — Кстати, человека с таким именем не существует. Так называется магазин.
— Неважно. Она идет к нему. Джемайма хочет узнать, что представляет собой монета. Она знает, что таких монет много, очень много, и теперь ей известна реальная стоимость клада. Можно срубить большие бабки. А Уайтинг тоже прекрасно это знает.
Барбара увлеклась. Они были в шаге от разгадки. Барбара чувствовала, что вся дрожит от возбуждения.
— Барбара, — терпеливо воззвал к ней Линли. — Вы понимаете, как много упускаете, придя к такому заключению?
— Что, например?
— Начнем с того, почему Джемайма Хастингс так внезапно оставила Хэмпшир, если рядом с ней оказался огромный клад римских монет и она могла бы получить часть вознаграждения? Почему после того, как Джемайма идентифицировала монету — кстати, это было много месяцев назад, — она больше ничего не делала? Почему она никому, даже медиуму, не сказала ни единого слова о том, что человек, с которым она жила в Хэмпшире, выкопал римский клад? Вместо этого она ходила к Иоланде и спрашивала о своей великой любви.
— Думаю, этому найдется объяснение.
— Хорошо. Что вы об этом думаете?
— Я бы подумала, если бы вы…
— Что?
«Если бы вы работали вместе со мной». Вот что она хотела ответить. Но Барбара не сумела заставить себя произнести эти слова, понимая, что значило бы подобное заявление.
Линли хорошо ее знал. Слишком хорошо. Он произнес своим самым благоразумным тоном:
— Послушайте, Барбара. Может, дождетесь меня? Оставайтесь там, где вы сейчас. Я приеду туда меньше чем через час. А вы пока поешьте. Потом ждите. Ну хоть на это-то вы согласитесь?
Барбара задумалась, хотя и знала, что ответит. В конце концов, он был ее многолетним напарником. Он все еще был тем самым Линли.
— Хорошо, подожду, — вздохнула Барбара. — Вы ходили на ланч? Я закажу вам чего-нибудь жареного.
— Ради бога, не надо, — испугался Линли.
Линли знал: такая женщина, как Барбара Хейверс, не станет прохлаждаться только потому, что на некоторое время отложила намеченное дело. Поэтому, войдя через полтора часа в «Литтл шеф» — а задержала его прорвавшаяся в Южном Лондоне труба, — он не удивился, увидев, что Барбара разговаривает с кем-то по мобильнику. В тарелке перед ней лежали остатки еды. Это был подлинный памятник закупорке артерий. Надо было отдать Хейверс должное: несколько кусков жареного картофеля она не тронула, но, судя по стоявшей на столе бутылке солодового уксуса, блюдо, которое она съела, скорее всего, представляло собой треску, жаренную в кляре. А за рыбой, похоже, последовал сладкий пудинг. С этого безобразия Линли перевел взгляд на Хейверс. Она была неисправима.
Барбара приветственно кивнула ему, пока Линли проверял пластиковый стул, стоявший напротив нее, на предмет остатков еды. Убедившись в том, что сиденье чистое, уселся.
— Это интересно, — сказала Барбара человеку на другом конце провода. Закончив разговор, она записала что-то в потрепанный блокнот. — Что-нибудь съедите? — спросила она у Линли.
— Подумываю совсем с этим завязать.
— На это вас вдохновляют мои гастрономические пристрастия, сэр? — улыбнулась Барбара.
— Хейверс, — торжественно произнес Линли, — поверьте, у меня нет слов.
Барбара хихикнула и вынула из сумки сигареты. Ей, разумеется, было известно, что курить в кафе запрещается. Если бы она зажгла сигарету, ее бы тотчас выставили из зала. Поэтому она положила пачку на край стола, снова порылась в сумке и вынула тюбик с мятными пастилками «Поло», взяла себе одну и предложила Линли. Он отказался.
— Еще кое-что об Уайтинге, — сказала она Линли, кивнув на свой мобильник.
— Да?
— Если уж речь зашла об этом типе, то мы движемся в правильном направлении. Вот увидите. Но скажите прежде: Ардери звонила? Мацумото составил фотороботы людей, которых он видел на кладбище?
— Думаю, все делается, но мне пока не звонили.
— Я вам так скажу: если один из них Джосси, то второй — близнец Уайтинга, если не сам Уайтинг.
— На чем вы основываете такой вывод?
— Все дело в Ринго Хите, с которым я говорила. Вы знаете. Это тот человек…
— …у которого учился мастерству Гордон Джосси. Да, я знаю, кто он такой.
— Верно. Похоже, старший суперинтендант Уайтинг за эти годы не однажды наведывался к Ринго, и первый его визит случился до того, как Гордон Джосси нанялся к Ринго в подмастерья.
Линли задумался. Ему показалось, что торжество в ее голосе не соответствует информации, которую она ему сообщила.
— Ну а важно-то это почему? — спросил он.
— Потому что, когда Уайтинг пришел к нему в первый раз, он хотел узнать, берет ли Ринго Хит помощников. И кстати, интересовался семейным положением мистера Хита.
— Это вы о чем?
— Есть ли у него жена, дети, собаки, кошки, говорящие скворцы и все такое прочее. Спустя две недели — а может, три или четыре, кто знает, ведь все это было так давно — приходит этот парень, Гордон Джосси, с рекомендательными письмами из Технического колледжа номер два города Уинчестера. Письма эти, как мы выяснили, фальшивые. Ринго уже сказал Уайтингу, что берет помощников, а потому он и нанимает нашего Гордона, как нас в этом уверяют.
— А вам кажется, что все было не так?
— Вот именно. Уайтинг появляется в неурочное время. Приезжает даже в отделение полиции того района, где живет Ринго. Задает безобидные вопросы: как, мол, идут дела у моего друга, как работа? Но Ринго не дурак, и он понимает, что это не просто дружеская беседа с коллегами-полицейскими за пинтой пива. Где вы видели дружелюбных копов? Это меня дико взволновало.
Барбара перевела дух, и Линли показалось, что до этого она вообще не дышала. Судя по всему, она подошла к главной части своего монолога.
— Ну вот. Как я вам и говорила, у меня в Министерстве внутренних дел есть человек. Он изучает досье нашего Закари Уайтинга. А мне надо разобраться с кровельным крюком. В Лондоне никто из подозреваемых в преступлении его бы не заполучил.
— Погодите, — прервал ее Линли. — Почему?
Она остановилась.
— Что вы хотите сказать вашим «почему»? Вы же не думаете, что подобные вещи растут на цветочной клумбе?
— Хейверс, этот инструмент был старым и ржавым, — напомнил ей Линли. — На какие мысли это вас наводит?
— Он был старым и ржавым. Валялся где-то. Его взяли со старой крыши. Он лежал в сарае. Что, по-вашему, это может еще означать?
— Его купили на лондонском рынке у человека, торгующего инструментами.
— А вот и нет!
— Почему? Вы не хуже меня знаете, что во всех городских районах есть рынки, торгующие старыми вещами. Рынков у нас сколько угодно, как постоянных, так и временных, по воскресеньям. Если уж на то пошло, то такой рынок есть внутри Ковент-Гардена, где трудится один из наших подозреваемых — Паоло ди Фацио, помните? У него там есть прилавок. Преступление совершено в Лондоне, а не в Хэмпшире, так что логичнее предположить…
— И опять, черт возьми, не так!
Это прозвучало слишком громко, и несколько обедающих посмотрели в их сторону. Барбара заметила это, тихо извинилась перед Линли и перешла на шепот:
— Сэр! Сэр! Не говорите мне, что использование кровельного инструмента при убийстве Джемаймы Хастингс всего лишь невероятное совпадение. Вы не можете, просто не можете утверждать, что наш убийца схватил то, что попало ему под руку, и это «что-то» оказалось одним из инструментов, какими пользуется в своей работе Гордон Джосси. Такого просто не бывает, и вы отлично это знаете.
— Я этого и не говорю.
— Тогда что? Что?!
Линли немного подумал.
— Возможно, орудие использовано с целью свалить вину на Гордона Джосси. Трудно поверить, что Джемайма никому в Лондоне не рассказывала о человеке, которого оставила в Хэмпшире, и о том, что ее бывший любовник — мастер-кровельщик. Джосси приехал в Лондон на поиски, разбросал по улицам открытки с ее фотографией и своим телефонным номером, так что она просто должна была рассказать кому-нибудь — Паоло ди Фацио, Джейсону Друтеру, Фрейзеру Чаплину, Эбботу Лангеру, Иоланде, Белле Макхаггис, а может, и еще кому-нибудь — о том, кто этот человек.
— И что бы она им рассказала? — спросила Хейверс. — Ну ладно, возможно, «мой бывший бойфренд». И все. Разве стала она бы говорить «мой бывший бойфренд-кровельщик»? Зачем бы она стала говорить, что он кровельщик?
— А почему бы ей и не сказать?
Хейверс откинулась на спинку стула. До сих пор она говорила, подавшись вперед, чтобы сделать каждый свой аргумент более убедительным. Сейчас она просто смотрела на Линли. Шум вокруг них то нарастал, то стихал. Когда Хейверс снова заговорила, Линли не был готов к смене темы.
— Это Ардери, правда, сэр?
— Что Ардери? О чем вы говорите?
— Вы прекрасно знаете. Вы говорите это из-за нее, потому что она считает, что это лондонское преступление.
— Это лондонское преступление, Хейверс. Вряд ли мне нужно напоминать вам, что преступление совершено в Лондоне.
— Верно. Отлично. Просто блестяще. Вам не нужно мне напоминать. Да и мне не нужно напоминать вам, что мы живем не в том веке, когда единственным средством передвижения были лошади. Вы, кажется, думаете, что никто из Хэмпшира — а в это число вы можете включить Джосси, Уайтинга, Хастингса или чертова Санта-Клауса — не смог бы добраться до Лондона, совершить преступление и вернуться домой?
— Санта-Клаус вряд ли приедет из Хэмпшира, — сухо заметил Линли.
— Черт возьми, вы отлично знаете, о чем я говорю.
— Хейверс, послушайте. Не будьте…
— Кем? Дурой? Вам ведь это слово хотелось использовать? Но на самом деле вы защищаете ее, и мы оба знаем это, хотя только один из нас понимает, зачем вы это делаете.
— Это возмутительно и несправедливо, — сказал Линли. — И должен отметить, хотя вас это никогда не останавливало, что вы нарушаете субординацию.
— Незачем говорить со мной начальственным тоном, — отрезала Барбара. — С самого начала она хотела считать это лондонским преступлением. Она поступила по-своему, когда решила, что убийца — Мацумото, и она будет действовать по-своему, когда получит у него фоторобот, а Хэмпшир тем временем кишит преступниками, на которых никто не хочет обратить внимание…
— Ради бога, Барбара, ведь это она послала вас в Хэмпшир.
— И приказала возвращаться, прежде чем я там закончила. Уэбберли никогда бы этого не сделал. И вы бы этого не сделали. Даже мерзкий Стюарт этого бы не сделал. Она не права, не права, и… — Хейверс замолчала, как будто у нее кончились все слова. — Я хочу курить.
Она подхватила свои вещи и пошла к двери. Линли последовал за ней, обходя столики и встречая любопытные взгляды обедающих.
Он подумал, что все дело в логическом скачке, который сделала Хейверс. Просто она пришла к неверному выводу.
Выйдя на улицу, Барбара направилась к своей машине, которую оставила на дальнем краю стоянки, возле бензонасосов. Линли, припарковавшийся ближе к кафе, сел в «хили эллиот» и поехал за ней. Поравнялся с Барбарой. Та жадно курила и что-то бормотала себе под нос. Она взглянула на него и ускорила шаг.
— Хейверс, садитесь, — сказал Линли.
— Я лучше пойду.
— Не глупите. Садитесь. Это приказ.
— Я не подчиняюсь приказам.
— На этот раз подчинитесь, сержант. — Он увидел ее лицо, прочел в нем боль, заставлявшую ее вести себя так, и мягко сказал: — Барбара, пожалуйста, сядьте в машину.
Она посмотрела на него, а он — на нее. Наконец Барбара отшвырнула сигарету и села в машину. Линли ничего не стал говорить, пока не доехал до единственного тенистого места. Тень отбрасывал огромный грузовик, водитель которого, должно быть, обедал сейчас в кафе, только что покинутом ими.
— Эта машина, должно быть, обошлась вам в копеечку. Но почему, скажите на милость, здесь нет кондиционера?
— Ее сделали в тысяча девятьсот сорок восьмом году, Барбара.
— Глупое оправдание.
Барбара не смотрела ни на него, ни вперед, где в просветах между кустами виднелась трасса М-3, по которой в южном направлении неслись машины. Она смотрела в боковое окно, и Линли видел только ее затылок.
— Вы не должны сами стричь себе волосы, — сказал он Барбаре.
— Заткнитесь, — прошептала Барбара. — Вы говорите как она.
Повисла пауза. Линли поднял голову, посмотрел на безупречный потолок машины. Молиться ли ему о наставлении? Нет, сейчас он в нем не нуждался. Он знал, что должно быть сказано между ними. Это было Великое Непроизносимое, несколько месяцев управлявшее его жизнью. Линли не хотел говорить об этом. Он просто хотел идти дальше.
— Она была светом, Барбара, — тихо сказал он. — Вот что в ней было самым необыкновенным. У нее была… эта способность, составлявшая ее суть. Она несла с собой свет, вдохновляла тех, кто был рядом. Я не раз видел это. Так было с Саймоном, с ее сестрами, с ее родителями и, конечно, со мной.
Хейверс откашлялась. Она по-прежнему на него не смотрела.
— Барбара, вы верите, вы в самом деле поверили, что я так легко с этим расстался? Что мне так хочется выйти из пустоты — я признаю, мне отчаянно хочется оттуда выйти, — и поэтому я готов пойти по любой дороге, которая меня оттуда выведет? Неужели вы в это поверили?
Она не ответила. Но голова ее опустилась. Линли услышал какой-то тихий звук и понял, что он означает. Боже, как он это понимал!
— Не надо, Барбара. Перестаньте так волноваться. Научитесь доверять мне, потому что если вы не станете, то как я научусь доверять самому себе?
Она заплакала по-настоящему, и Линли знал, чего ей стоят эти слезы. Он молчал, да и говорить-то было нечего.
Прошло несколько минут, Барбара повернулась к нему.
— У меня, черт возьми, и платка-то нет.
Она зашарила вокруг себя по сиденью. Линли протянул ей свой платок. Барбара высморкалась.
— Спасибо. У вас всегда есть платок.
— Проклятие моего воспитания. Он даже отглажен.
— Я заметила, — сказала Барбара. — Хотя вряд ли вы сами его гладили.
— О нет, что вы!
— Само собой. Вы даже не знаете, как это делается.
— Что ж, признаю: глажение не входит в число моих талантов. Но если б я знал, где в моем доме утюг — слава богу, не знаю, — то, наверное, смог бы им воспользоваться. Выгладил бы что-нибудь простое, такое, как платок. Ну а что-то посложнее вряд ли бы осилил.
Барбара устало хихикнула, откинулась на спинку сиденья и покачала головой. Затем понемногу начала озираться, изучая салон автомобиля. «Хили эллиот» был рассчитан на четверых, и Барбара оглянулась назад.
— Я в первый раз в вашей новой машине.
— В первый из многих, надеюсь, если не попытаетесь закурить в ней.
— Я бы не осмелилась. Но обещать, что не буду есть, не могу. Рыба с жареной картошкой — у меня от этой еды так приятно в животе… ну вы понимаете. А это что такое? Легкое чтение?
Она перегнулась и взяла что-то с заднего сиденья. Линли увидел, что это журнал «Hello!», который ему дала Дебора Сент-Джеймс. Барбара перевела взгляд с журнала на Линли и склонила голову набок.
— Следите за светской жизнью? Не ожидала от вас этого. Может, почитываете, пока вам делают маникюр? Ну, понимаете, надо же чем-то заняться, пока вам ноготки обрабатывают!
— Это журнал Деборы, — сказал Линли. — Я хотел посмотреть на фотографии, сделанные во время открытия Портретной галереи.
— И?
— Там снято множество людей с бокалами шампанского. Все очень хорошо одеты.
— А! Стало быть, не моего круга.
Барбара стала листать журнал. Нашла страницы, где были помещены фотографии с открытия выставки.
— Верно, — сказала она, — с пивом здесь никого нет, а жаль. Потому что кружка доброго эля лучше, чем бокал… — Она крепче ухватилась за журнал и повернулась к Линли со словами: — Черт возьми!
— Что? — спросил он.
— Там был Фрейзер Чаплин, — сказала Барбара, — и на этой фотографии…
— В самом деле?
Линли вспомнил, почему лицо Фрейзера показалось ему знакомым. Вот оно что! Очевидно, он видел ирландца на одной из фотографий, запечатлевших открытие выставки. Потом он об этом совсем позабыл. Линли взглянул на журнал — Хейверс указывала на фотографию с Фрейзером. Смуглый брюнет стоял рядом с Сидни Сент-Джеймс.
— Еще одно доказательство того, что он был связан с Джемаймой, — сказал Линли, — и неважно, что он позирует рядом с Сидни.
— Нет-нет, — сказала Хейверс. — Я вам не Фрейзера показываю, а ее.
— Сидни?
— Да нет, не Сидни. Ее.
Хейверс ткнула пальцем в стоящую в толпе женщину, молодую, очень красивую блондинку. Какая-нибудь светская дама, подумал Линли. Жена или дочь спонсора галереи. Но Хейверс вывела его из этого заблуждения.
— Это Джина Диккенс, инспектор, — сказала Барбара и зачем-то добавила, хотя Линли на этот момент уже прекрасно знал, кто такая Джина Диккенс: — Она живет в Хэмпшире с Гордоном Джосси.
Многое было сказано не только о системе британского уголовного правосудия, но также и о суде, последовавшем за признаниями мальчиков. Были использованы такие определения этого преступления, как «варварское», «византийское», «архаичное» и «бесчеловечное», комментаторы в разных странах заняли противоположные позиции, некоторые из них страстно говорили о бесчеловечности и, не задумываясь о ее источнике, хотели, чтобы на нее ответили такой же бесчеловечностью (ссылаясь на Хаммурапи[76]), а другие с неменьшим пылом утверждали, что публичное пригвождение детей к столбу ничем не поможет, напротив, принесет им еще больший вред. Остается непреложным один факт: закон предусматривает ответственность детей за убийство начиная с десятилетнего возраста, а потому Майкла Спарго, Регги Арнольда и Йена Баркера должны были судить как взрослых. Потому они и предстали перед судом.
Важно также отметить, что в тех случаях, когда серьезное преступление совершается детьми, закон запрещает их лечение у психиатров и психологов до судебного разбирательства. Поскольку такие специалисты косвенно связаны с проведением расследования преступлений, осуществленных против детей, наблюдение ими обвиняемых строго ограничено. Специалисты должны выяснить только два момента: способен ли был ребенок на момент преступления отличить добро от зла и может ли такой ребенок отвечать за свои поступки.
Шестеро детских психиатров и три психолога осмотрели мальчиков. Интересно, что они пришли к одинаковым выводам: Майкл Спарго, Йен Баркер и Регги Арнольд были среднего и выше среднего уровня умственного развития, они отчетливо понимали разницу между тем, что правильно и неправильно, сознавали личную ответственность, хотя и пытались обвинить друг друга в пытках и смерти Джона Дрессера.
В той обстановке, что окружала расследование, похищение и убийство Джона Дрессера, какое еще заключение они могли сделать? Как уже было сказано, «кровь смывают кровью». Однако чудовищность того, что было совершено с Джоном Дрессером, требовала бесстрастного отношения от всех сторон, участвующих в расследовании, аресте и суде. Без такого подхода мы обречены впасть в невежество и поверить в то, что пытки и убийство детей детьми — нечто нормальное, хотя ни один разумный человек не может это принять.
Мы не должны прощать преступление или находить ему какое-то оправдание. Но чтобы предотвратить в дальнейшем нечто подобное, мы должны понять его причину. Однако, какая бы причина ни лежала в основании гнусного поведения трех мальчиков в тот страшный день, в суде о ней не говорили, потому что в том не было необходимости. Не дело полиции вникать в психологическое состояние мальчиков после ареста. Дело полиции — задержать их, отыскать доказательства, привлечь свидетелей и получить признание. Дело прокурора — добиться осуждения. А так как закон запретил до суда психиатрическую или психологическую помощь мальчикам, то о какой защите могла идти речь? Их адвокаты могли лишь попытаться перенести вину с одного мальчика на другого или оспорить в чем-то показания свидетелей и улики, представленные суду.
В конце концов, конечно же, ничто из этого не имело значения: тяжесть свидетельств, выдвинутых против трех мальчиков, сделала вердикт суда неотвратимым.
Дети, подвергавшиеся насилию, помнят об этом долгие годы. Тщательное изучение этого явления подтверждает такую истину, но на суде над Регги Арнольдом, Майклом Спарго и Йеном Баркером об этом не говорили. Да и не могли говорить, и причиной тому был не только закон, но и желание судебной расправы (назовем его «жаждой крови»). Кто-то должен был заплатить за то, что случилось с маленьким Джоном Дрессером. Суд безоговорочно признал вину мальчиков. И от судьи зависело выбрать наказание.
В отличие от многих социально продвинутых стран, в которых обвиненные в преступлениях дети передаются на попечение родителей, родных или приемных, либо в какие-то попечительские заведения, в Великобритании малолетних преступников помещают в специальные камеры, где их и держат до суда. Во время заседаний мальчиков привозили из разных камер в бронированных машинах, чтобы защитить их от толпы, собиравшейся возле здания Королевского суда. В суде мальчики сидели в огороженных отсеках, каждый со своим социальным работником. Вели они себя хорошо, хотя иногда и проявляли беспокойство. Регги Арнольду дали книжку с картинками, и он разглядывал их, когда ему становилось скучно. Другим мальчикам выдали блокноты и карандаши. Йен Баркер первую неделю держался стойко, но к концу второй недели то и дело принимался оглядывать зал суда, словно искал мать или бабушку. Майкл Спарго часто разговаривал со своим социальным работником, а та обнимала его и позволяла класть голову себе на плечо. Регги Арнольд плакал. Во время дачи показаний присяжные смотрели на обвиняемых. Хотя они и дали клятву, но не могли не спрашивать себя, в чем, собственно, состоит их долг в ситуации, которую они наблюдают.
Зачитывание обвинения заняло четыре часа. На вердикт ушло две недели.
Пони лежал на Милл-лейн, сразу за Берли. Он корчился на земле, у него были сломаны обе задние ноги, и он отчаянно пытался встать и убежать от толпы, собравшейся у машины, которая его сбила. Животное то и дело жутко вскрикивало, выгибало спину и молотило ногами.
Робби Хастингс остановился на узкой обочине, приказал Фрэнку оставаться на месте и вышел из машины. Его оглушил шум: стоны пони, разговоры, крики. Когда Роб приблизился, из толпы ему навстречу вышел мужчина в джинсах, футболке и веллингтонах. Джинсы были поношенные и порыжевшие на коленях.
Роб узнал его. Иногда они встречались в пабе «Голова королевы». Звали мужчину Билли Родин, он работал садовником в одном из больших домов на дороге. Роб не знал, в каком именно.
Когда пони снова застонал, Билли поморщился и показал большим пальцем на людей. Их было четверо — две пожилые пары. Одна женщина плакала, а другая повернулась к пони спиной и кусала руку.
— Американцы. Водитель растерялся, вот все и случилось.
— Поехал не по той стороне дороги?
— Примерно так. Навстречу им ехал другой автомобиль, и на повороте он не сбавил скорость. — Билли показал туда, откуда только что приехал Роб. — Напугал их. Они свернули направо, вместо того чтобы повернуть налево, потом попытались исправить положение, и там оказался пони. Я уж хотел их отругать, но… посмотри на них.
— Где другой автомобиль?
— Уехал.
— Номера запомнил?
— Не разглядел. Я был там. — Билли показал на один из кирпичных домов в пятидесяти ярдах от них.
Роб кивнул и пошел посмотреть на жеребца. Пони кричал от боли. К Робу подошел один из американцев. На нем были темные очки, футболка с логотипом, бермуды и сандалии.
— Ах, черт возьми, мне так жаль. Помочь вам поместить его в трейлер?
— Э? — спросил Роб.
— В трейлер. Может, если мы возьмем его за круп…
Роб сообразил: должно быть, мужчина думает, что он хочет погрузить бедное животное в трейлер и отвезти его к ветеринару. Он покачал головой:
— Придется его убить.
— А мы не можем?.. Поблизости нет ветеринарной службы? О черт! Черт! Этот человек говорил вам, что произошло? Тут был другой автомобиль, и я…
— Он мне рассказал.
Роб присел, чтобы поближе рассмотреть пони. Животное закатывало глаза, изо рта шла пена. Особенно было досадно, что это жеребец. Роб узнал его: этот пони, как и три других, только что был перевезен на его территорию — обслужить кобыл. Молодой жеребец со звездочкой на лбу. Он должен был прожить более двадцати лет.
— Послушайте, нам что, нужно оставаться здесь, пока вы… — заговорил американец. — Я просто хочу знать, потому что Кэт сильно расстроена, и если она увидит, как вы убиваете пони… Она у меня очень любит животных. Это уже испортило нам отпуск — не говоря о бампере машины, — а в Англию мы приехали всего три дня назад.
— Езжайте в деревню. — Роб рассказал мужчине, как туда добраться. — Дождитесь меня в «Голове королевы». Увидите паб, он справа. Думаю, вам надо позвонить по телефону — договориться насчет машины.
— Скажите, у нас будут большие неприятности? Могу я что-то с этим сделать?
— Вам ничего не будет. Это просто формальность…
Пони дико заржал. Это было похоже на стон.
— Сделайте что-нибудь, ну хоть что-нибудь! — закричала одна из женщин.
Американец кивнул:
— «Голова королевы». Хорошо. — Он обратился к своим товарищам: — Садимся. Поехали.
Они быстро очистили место, оставив Роба с пони и с Билли.
— Самая плохая часть работы, да? — спросил Билли. — Бедный тупица.
Роб не знал, к кому отнести его высказывание: к американцу, к пони или к нему самому.
— Слишком часто это случается, особенно летом, — сказал он.
— Моя помощь нужна?
Роб отказался. Он прикончит бедное животное и позвонит в администрацию, чтобы забрали тело.
— Тебе не нужно оставаться.
— Ну и ладно, — сказал Билли Родин и пошел к саду, из которого он сюда прибежал.
Оставшись с животным, Роб пошел к «лендроверу» за пистолетом. Два пони меньше чем за неделю, думал он. Для него наступила черная полоса. Обязанностью агистера была защита животных в лесу, особенно пони, но он не знал, как это делать, если люди не научились ценить их. Он не винил бедных глупых американцев. Возможно, не так быстро они и ехали. Места здесь красивые, и совсем нетрудно отвлечься на что-нибудь интересное, однако Роб подозревал, что, если бы не автомобиль, выскочивший на них, этого бы не случилось. Он снова приказал Фрэнку оставаться на месте, открыл дверь «лендровера» и потянулся за пистолетом.
Пистолет исчез. Роб тотчас это увидел и сначала подумал сдуру, что его украл один из американцев, поскольку те проезжали мимо его «лендровера» по пути в Берли. Потом Хастингс вспомнил о детях в Гритнаме, где он в лесу выгружал двух пони. От этого предположения у него внутри все перевернулось. Роб принялся лихорадочно обыскивать машину. Он всегда держал пистолет за водительским сиденьем, в специально замаскированной кобуре, однако теперь его там не оказалось. На пол пистолет не упал, не было его ни под водительским, ни под пассажирским сиденьем. Роб вспомнил, когда последний раз пользовался оружием. Это было в тот день, когда он встретился с двумя детективами из Скотленд-Ярда на обочине дороги, где лежал другой раненый пони. Роб быстро припомнил, что один из полицейских был чернокожий… уж не он ли, поскольку он черный… И тут Роб понял, какая чудовищная это мысль и что она говорит о нем самом, если он мог подумать такое. В этот момент он услышал новый крик пони и стук брыкающихся ног.
Роб схватил ружье. Господи, ну не хотел он делать это таким образом, однако выбора у него не было. Он зарядил ружье и пошел к бедному пони, и все это время он лихорадочно перебирал в мозгу события прошедших дней, вспоминал людей, приближавшихся к его «лендроверу».
Он должен был каждый вечер убирать из машины пистолет и ружье. Но его постоянно что-то отвлекало: Мередит, детективы из Скотленд-Ярда, его собственное посещение местной полиции, Гордон Джосси, Джина Диккенс… Когда он в последний раз убирал пистолет и ружье, как ему и было предписано? Сказать этого он не мог.
Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что он должен найти пистолет.
Мередит Пауэлл стояла перед начальником, но не могла на него смотреть. Он был прав, а она не права, и альтернативы не было. Мередит не справлялась со своей работой. Она постоянно отвлекалась, по малейшему поводу выскакивала из офиса. Отрицать это она не могла, а потому только кивала. Такого унижения она еще никогда не чувствовала, даже в самые ужасные моменты в Лондоне, когда человек, которому она подарила свою любовь, оказался недостойным объектом ее женской фантазии, взращенной романами, кино и рекламой.
— Итак, я хочу видеть изменения к лучшему, — сказал в заключение мистер Хадсон. — Вы можете мне это обещать, Мередит?
Конечно, она могла. Он ждал от нее этого, и она пообещала. Мередит объяснила, что ее самая дорогая и старинная подруга убита в Лондоне и это выбило Мередит из колеи, но она постарается взять себя в руки.
— Да-да, мне очень жаль, — быстро сказал мистер Хадсон, словно уже знал о подробностях убийства, да он и в самом деле знал. — Да, это трагедия. Но жизнь продолжается, и мы не должны вести себя так, словно на нас обрушились стены.
Конечно, конечно. Он прав. Мередит просит прощения за то, что нанесла ущерб фирме «Гербер энд Хадсон», но она непременно исправится. Если мистер Хадсон хочет, чтобы она осталась после работы и наверстала упущенное время, то она сделает это, хотя дома у нее пятилетняя дочь и…
— В этом нет необходимости. — Мистер Хадсон чистил ногти ножом для открывания писем и делал это так усердно, что Мередит сделалось дурно. — Я хочу увидеть завтра за рабочим столом прежнюю Мередит.
Мередит поклялась, что так и будет, и поблагодарила мистера Хадсона за доверие.
Начальник отпустил ее, и Мередит вернулась на свое место. Рабочий день подошел к концу, и она могла бы идти домой. Но покидать офис сразу после выговора мистера Хадсона показалось ей неприличным. Мередит знала, что должна задержаться по меньшей мере на час. Ей следовало так поступить.
Именно этого ждал от нее Рэндал Хадсон.
Перед ней на столе лежала стопка телефонных сообщений, Мередит стала перебирать их в надежде найти подсказку. В сообщениях, конечно же, были имена и вопросы, и Мередит знала, что в этом надо бы разобраться, поскольку они имели отношение к дизайну, но у нее не лежала душа к этому занятию, она не могла сосредоточиться на работе. Перед ней стояли более важные вопросы, нежели цветовая гамма, которую она должна порекомендовать для рекламы местного книжного магазина, пожелавшего привлечь новых читателей.
Мередит отложила телефонные сообщения в сторону и принялась наводить порядок на столе. Приняв деловой вид, она отвечала на прощания коллег, уходивших с работы, однако мысли ее напоминали птичью стаю, кружащую над добычей: они взлетали и снова снижались. Только птицы эти кружили не над потенциальной едой, а над Джиной Диккенс, но при этом обнаруживали, что не могут приземлиться так, чтобы встать надежно и безопасно.
Ну а разве могло быть иначе? Каждый раз, когда дело касалось Джины, Мередит оказывалась обманутой.
Она припомнила все свои встречи с Джиной и поняла, что каждый раз вела себя как дура. Джина читала ее мысли так же легко, как Мередит — мысли дочери. У Мередит было не больше здравого смысла и хитрости, чем у пятилетнего ребенка, и Джине хватило десяти минут, чтобы разобраться в этом.
Джина поняла это в первый же день, когда Мередит испекла свой дурацкий торт и привезла его в дом Джемаймы. Джина сказала, что ничего не знает о Джемайме, и Мередит ей поверила. Она выслушала россказни Джины о программе для молодых девушек, попавших в трудную ситуацию, и опять поверила, поверила, что в тот самый день, когда умерла Джемайма, в Лондон ездил Гордон, а не сама Джина, что было бы куда вероятнее. Мередит поверила в то, что Гордон, а не сама Джина оставил синяки на ее теле. Все, что говорила Джина об отношениях между старшим суперинтендантом Уайтингом и Гордоном… Да если бы Джина сказала ей, что эти двое — сиамские близнецы с Марса, то Мередит и в это бы поверила!
Похоже, у нее оставался один выход. Мередит позвонила матери и сказала, что немного задержится, потому что ей нужно кое-куда заехать. Остановка эта по пути домой, так что пусть мама не беспокоится и поцелует за нее Кэмми.
Мередит села в машину и отправилась в Линдхерст, включив успокаивающую запись, чтобы та сопровождала ее на трассе А-31. Она повторяла певучие мантры, вселяющие в нее уверенность в ее человеческой ценности и в возможности перемен.
Час пик замедлил ее продвижение по Борнмутской дороге, ведущей к Линдхерсту. Светофоры на главной улице тоже не помогли, но Мередит обнаружила, что повторение мантр позволяет ей сосредоточиться, так что, когда она наконец подъехала к полицейскому отделению, нервы ее успокоились и она позволила себе надеяться, что ее требование незамедлительных действий будет услышано.
Мередит боялась, что ее выгонят. Она предполагала, что констебль в приемной узнает ее, закатит глаза и скажет, что со старшим суперинтендантом она в данный момент встретиться не может. Здесь, в конце концов, не забегаловка. У Закари Уайтинга есть дела поважнее, не станет же он встречаться с каждой истеричкой, которая к нему притащится.
Однако этого не случилось. Констебль попросил ее присесть и удалился минуты на три, не больше, а вернувшись, предложил Мередит последовать на ним, потому что, хотя старший суперинтендант Уайтинг и собрался уходить, но, услышав имя Мередит, вспомнил о ее прежнем визите — выходит, тогда она все-таки назвала свое имя — и просит ее в свой кабинет.
Мередит рассказала Уайтингу все. И даже поведала кое-что о Джине Диккенс. Самое главное она приберегла напоследок: то, что она узнала о Джине от нанятого в Рингвуде частного агента.
Уайтинг все время что-то записывал. Под конец он спросил, не та ли это Джина Диккенс, которая приходила вместе с Мередит в полицейское отделение Линдхерста с уликой, доказывающей, что Гордон Джосси был в Лондоне в тот самый день, когда убили его бывшую любовницу.
Мередит подтвердила. И поняла, как на все это посмотрел старший суперинтендант Уайтинг. Должно быть, он принял ее за чокнутую. Но у Мередит были причины копаться в прошлом Джины, потому что все, что рассказала ей Джина, с самого начала вызывало подозрения, и разве не важно, что теперь они знают, насколько лжива эта женщина? Джина даже солгала о нем и о Гордоне Джосси. Она сказала, что он — сам Уайтинг! — несколько раз приезжал к Гордону.
Вот как? Уайтинг нахмурился. Он заверил Мередит, что разберется, он лично займется этим делом. Уайтинг сказал, что не все так просто, надо будет копнуть поглубже, а поскольку доступ к расследованию у него намного шире, чем у частного агента, то Мередит может на него положиться.
— Но с ней вы что-нибудь сделаете? — спросила Мередит и даже заломила руки.
Уайтинг поспешил ее успокоить. Теперь ей не о чем волноваться. Уайтинг понимает, что ситуация назрела, поскольку к этому примешано убийство.
Мередит ушла. Она испытывала если не спокойствие, то некоторое облегчение. Мередит правильно поступила, указав на подозрительную Джину Диккенс. Теперь она чувствовала себя уже не такой глупой, соблазненной — другого слова и не подберешь — лживыми россказнями Джины.
Возле дома ее родителей в Кэднаме стоял незнакомый автомобиль. Мередит насторожилась. На миг она подумала о возможности, которую постоянно держала в уме и ненавидела себя за это: что это насчет Кэмми, что приехал отец ее дочери. Такого никогда не бывало, но Мередит еще не научилась управлять своим мозгом, и он реагировал на малейшую провокацию.
В доме она с удивлением увидела своего частного агента из Рингвуда. Женщина сидела за кухонным столом с чашкой чая и тарелкой печенья «Инжир Ньютона».[77] На коленях у нее пристроилась Кэмми, и Мишель Догерти ей читала. Это была не детская книжка, потому что Кэмми ничуть не интересовалась историями о слонах, мальчиках, девочках, щенках и кроликах. Агент читала дочери Мередит биографию Пласидо Доминго, книгу, на покупке которой настояла Кэмми, когда увидела ее в магазине в Рингвуде и узнала на обложке одного из своих любимых теноров.
Мать Мередит стояла возле плиты, она готовила для Кэмми рыбные палочки с жареным картофелем.
— У нас гостья, детка, — сказала мать, будто Мередит сама не видела, и обратилась к Кэмми: — Ну а сейчас довольно. Поставь Пласидо на полку, будь умницей. После ванны мы с тобой еще почитаем.
— Но, бабушка…
— Камилла! — строго произнесла Мередит.
Кэмми скорчила гримасу, однако соскользнула с колен Мишель Догерти и, театрально волоча ноги, потащилась в гостиную.
Мишель Догерти взглянула в сторону плиты. Мередит поддерживала светский разговор, пока мать готовила еду. И в самом деле, она ведь не знала, сказала ли Мишель ее матери о том, чем она занимается, поэтому Мередит решила подождать и посмотреть, чем закончится этот неожиданный визит.
К сожалению, Джанет Пауэлл не торопилась. Вероятно, ей тоже хотелось узнать, зачем незнакомка явилась к ее дочери. Пока Джанет готовила, они исчерпали все темы. Ничего не оставалось, кроме как предложить Мишель Догерти посмотреть на задний сад, который разбила Мередит. Мишель с готовностью согласилась. Джанет Пауэлл посмотрела на дочь, и в ее взгляде Мередит прочла: «Все равно я у тебя все выпытаю».
Слава богу, в саду было на что полюбоваться. Родители Мередит ухаживали за розами, и сейчас они были в полном цвету. Поскольку Пауэллы настояли на сорте, который отличался ароматом, а не просто окраской, то запах кружил голову, и невозможно было не заметить его и не оценить. Мишель Догерти заметила и оценила, а потом взяла Мередит под руку и отвела ее подальше от дома.
— Я не могла вам позвонить, — сказала она.
— Как вы узнали мой адрес? Я не говорила вам, где…
— Моя дорогая, вы наняли меня, потому что я частный детектив. Неужели вы думаете, что мне трудно найти человека, который не боится, что его найдут?
Ну конечно, сообразила Мередит, она ведь не скрывается. И немедленно вспомнила о человеке, который скрывается. Или задумал что-то еще.
— Вы узнали?..
Она не договорила, ожидая, что Мишель закончит за нее эту мысль.
— Это опасно, — сказала Догерти. — Вот почему я не могла вам позвонить. Я не доверяю телефону в своем офисе, а мобильники так же опасны. Послушайте, моя милая. Когда вы ушли, я продолжила свое расследование. Начала с другого имени. Гордон Джосси.
Мередит почувствовала, как по рукам побежали мурашки, словно к ней кто-то прикоснулся из преисподней.
— Вы что-то обнаружили, — пробормотала она. — Я так и знала.
— Дело не в этом. — Мишель оглянулась, словно ожидая, что кто-то перескочит через кирпичную стену и, топча розы, набросится на нее. — Дело не в этом.
— Может, вы что-то узнали о Джине Диккенс?
— И это не то. Ко мне приходил коп, моя дорогая. Джентльмен по имени Уайтинг. Он очень ясно дал мне понять, что лишит меня лицензии, если я стану вникать в прошлое человека по имени Гордон Джосси. «Это все под контролем» — так он сказал.
— Слава богу! — выдохнула Мередит.
— Что вы хотите сказать? — нахмурилась Мишель Догерти.
— Я заезжала к нему по пути домой. К старшему суперинтенданту Уайтингу. Рассказала ему то, что вы обнаружили о Джине Диккенс. А о Гордоне я еще раньше сказала, до того как обратилась к вам. Я пыталась заинтересовать его тем, что происходит, но…
— Вы меня не понимаете, моя милая, — сказала Мишель Догерти. — Старший суперинтендант Уайтинг приходил ко мне утром, вскоре после того как вы от меня ушли. Я начала свои поиски, но далеко не ушла. Я даже не звонила в местное отделение полиции. И вообще в полицию не звонила. Может, это вы позвонили ему и сказали, что я занимаюсь расследованием? До того, как вы к нему пришли?
Мередит покачала головой. Ей стало нехорошо.
Мишель понизила голос.
— Теперь понимаете, что это значит?
Мередит понятия не имела, что это значит, но ей не хотелось в этом признаться.
— Вы только начали расследование, и он к вам пришел? А что это значит?
— Это значит, что я заглянула в государственную базу данных. Это значит, что имя Гордона Джосси в базе данных включает сигнал тревоги. Поэтому старший суперинтендант и примчался в мое агентство. Это значит, что здесь есть нечто более важное, чем кажется на первый взгляд. Это значит, что больше я ничем не смогу вам помочь.
Барбара Хейверс поехала прямо во владения Гордона Джосси, прибыла туда уже к вечеру, и звонок от Изабеллы Ардери ей не помешал, за что она горячо поблагодарила свои счастливые звезды. Она лишь надеялась, что инспектор Линли замолвит за нее словечко суперинтенданту, когда станет известно, что Барбара Хейверс умчалась в Хэмпшир. Если он этого не сделает, она пропала.
Машин возле дома не было. Барбара припарковалась и постучала в дверь черного хода, хотя и понимала, что дома никого нет. Неважно, подумала она. Зато у нее есть время как следует оглядеться. Она пошла к сараю и потрогала раздвижную дверь — та была не заперта. Барбара оставила ее открытой, чтобы в помещение поступал свет.
Внутри было прохладно, пахло плесенью, камнем и пылью. Первым, что бросилось ей в глаза, был старый автомобиль, окрашенный в два цвета по моде пятидесятых годов. Машина находилась в отличном состоянии, казалось, что в сарай каждый день кто-то приходит и стирает с нее пыль. Барбара подошла поближе. «Фигаро», прочитала она. Итальянская? Инспектор Линли сразу бы узнал, он ведь в этом отлично разбирается. Сама она никогда такой машины не видела. Автомобиль не был заперт, поэтому Барбара тщательно осмотрела его — и под сиденья заглянула, и в бардачок нос сунула, — но ничего интересного не увидела.
«Фигаро» был поставлен к торцевой стене сарая, так что можно было спокойно осмотреть остальное помещение. Здесь стояли открытые ящики, и в них лежали рабочие инструменты Гордона Джосси. Барбара принялась их осматривать.
Крюков здесь было много. Неудивительно: кровельщику без них не обойтись. Не составило труда понять и как их использовали. Главное — согнутая часть, она обхватывала пучок камышей и удерживала их на месте. Заостренный конец вонзался в балки снизу. Так же просто она поняла, как воспользовались крюком при убийстве. Согнутая часть послужила в качестве ручки, а заостренный конец убил жертву.
Барбаре показалось интересным то, что крюки, которыми работал Джосси, были разными. В трех из всех деревянных ящиков, стоящих в сарае, лежали крюки, и они немного отличались. Разными были заостренные части инструмента: каждый конец был срезан по-своему. В одном ящике срез был диагональный. В другом ящике лежали крюки, которые кузнец во время работы четырежды переворачивал и вынимал из огня. В третьем ящике конец крюка был сделан более гладким, этого результата добивались путем прокатывания раскаленного железа. Способ получения заостренного конца, похоже, был чем-то вроде автографа кузнеца. Тот факт, что в двадцать первом веке инструменты изготавливаются вручную, был удивительным для горожанки вроде Барбары. Она смотрела на эти железяки, и ей казалось, что машина времени перенесла ее в другое столетие. Но потом она сообразила, что и камышовые крыши выглядят не менее диковинно.
Нужно позвонить Уинстону. В этот час он наверняка сидит в оперативном штабе, хорошо бы он взглянул на снимок с орудием убийства и сказал ей, как выглядит заостренный конец. Приговор убийце Джемаймы он не выпишет, но, по крайней мере, даст знать, похожи ли крюки Джосси на тот, что убил его бывшую любовницу.
Барбара направилась к выходу — взять из машины мобильник. Снаружи послышался звук подъезжающего автомобиля, быстро хлопнула дверь, залаяла собака. Похоже, домой с работы вернулся Гордон Джосси. Он не обрадуется, увидев ее выходящей из сарая.
В этом она была права. Джосси быстро приблизился, и, несмотря на бейсболку, затенявшую часть его лица, Барбара поняла по раскрасневшимся щекам Джосси, что он рассержен.
— Что, черт возьми, вы здесь делаете?
— У вас тут отличный набор крюков, — ответила Барбара. — Где вы их берете?
— Какая вам разница?
— Удивительно, что их до сих пор делают вручную. И это видно. Странно, что сюда еще не пришла промышленная революция. Разве вы не можете покупать их в Китае или где-нибудь еще? Например, в Индии? Кто-то должен пустить это дело на поток.
Золотистый ретривер, абсолютно бесполезный в качестве сторожевого пса, видимо, узнал ее с прежнего визита. Собака подпрыгнула и лизнула ее в щеку. Барбара потрепала ее по голове.
— Тесс! — прикрикнул Джосси. — Не смей! Уйди!
— Ничего страшного, — сказала Барбара. — Обычно я предпочитаю кобелей, но и суки тоже бывают очень милыми.
— Вы мне не ответили, — напомнил ей Джосси.
— Что ж, мы квиты. Вы мне тоже не ответили. Почему у вас крюки сделаны вручную?
— Потому что остальные — дрянь, а я не работаю с дрянью. Я привык гордиться своей работой.
— В этом мы с вами похожи.
— Чего вы хотите? — сердито спросил он.
— У кого вы их покупаете? У кого-то местного?
— Одни у местного. Остальные — в Корнуолле и Норфолке. Одного поставщика недостаточно.
— Почему?
— Это же ясно. Крюков нужно много, нельзя, чтобы посреди работы они у вас кончились. Вы объясните мне, почему мы разговариваем о крюках?
— Я подумываю о смене карьеры.
Барбара пошла к своей машине, взяла сумку, вынула сигареты и спросила:
— Не возражаете?
Предложила Джосси, но он отказался.
Барбара зажгла сигарету и посмотрела на Гордона. Все эти действия давали ей время подумать, почему он задает ей эти вопросы. Либо он очень умен, либо здесь что-то другое. Возможно, он невиновен в этом преступлении. Но она достаточно насмотрелась на преступников, чтобы знать: преступники потому и преступники, что успешны в своем криминальном деле. Общаться с такими людьми все равно что танцевать на балу девятнадцатого века в драме, которые так любят показывать по телевидению: не знаешь, как делать правильные па и в каком порядке.
— Где ваша подруга? — спросила Барбара.
— Понятия не имею.
— Покинула вас?
— Я этого не говорил. Сами видите, что ее машины здесь нет, стало быть…
— А машина Джемаймы здесь. В сарае.
— Она ее тут оставила.
— Почему?
— Откуда я знаю? Думаю, она собиралась вернуться за ней, после того как устроится на новом месте или когда найдет для машины гараж. Она мне не говорила, а я не спрашивал.
— Почему?
— Какая, в конце концов, разница? Чего вы хотите? Почему вы здесь?
Он оглянулся по сторонам, словно предполагал, что, оглядев пространство между сараем и загонами, поймет, что у нее на уме.
Собака почувствовала его напряжение и начала бегать, поглядывая на хозяина и Барбару, потом тявкнула и направилась к задней двери дома.
— Думаю, ваша собака хочет есть, — сказала Барбара.
— Я знаю, как ухаживать за собакой, — огрызнулся Джосси.
Он пошел в дом. Барбара воспользовалась этой возможностью, чтобы взять из машины журнал, который дал ей Линли. Она свернула журнал в трубку и тоже вошла в дом.
Джосси был в кухне. Собака жадно ела из миски сухой корм. Джосси стоял у раковины, глядя в окно. Отсюда был виден его пикап, машина Барбары и западный загон. Барбара вдруг заметила, что животных в загоне нет.
— Куда подевались ваши лошади? — спросила она.
— Пони, — поправил ее Джосси.
— А что, есть разница?
— Думаю, они вернулись в лес. Меня здесь не было, когда он их увез.
— Кто?
— Роб Хастингс. Он сказал, что приедет за ними. Теперь их нет. Думаю, он отвез их в лес, потому что сами бы они из загона не выбрались.
— Почему вы их здесь держали?
Джосси повернулся к ней.
— Пресс-конференция премьер-министра закончена.
Впервые она услышала в его голосе угрозу. За внешним фасадом Барбара увидела намек на подлинного человека, которого Гордон до сих пор скрывал. Она подумала, что вряд ли он прикончит ее здесь, в кухне, поэтому подошла к раковине, сбросила в нее сигаретный пепел и сказала:
— Сядьте, мистер Джосси. Мне нужно вам кое-что показать.
Его лицо стало суровым. Барбаре показалось, что он откажется, однако он прошел к столу и опустился на стул. До сих пор он не снимал бейсболку и очки, но сейчас сделал это.
— Что, — сказал он.
В этом слове не было вопроса. Голос был страшно усталым.
Барбара раскрыла журнал, нашла страницы со светскими фотографиями и положила перед ним. При этом она ничего не сказала.
Гордон взглянул на фотографии, а потом на Барбару.
— Что? — спросил он еще раз. — Шикарные люди пьют шампанское. Какое мне до них дело?
— Посмотрите повнимательнее, мистер Джосси. Это открытие фотовыставки в Портретной галерее. Думаю, вы знаете, о какой выставке я говорю.
Джосси снова посмотрел. Барбара видела, что он обратил внимание на Джемайму, позировавшую с Деборой Сент-Джеймс, но Барбаре не это было нужно. Она показала ему на снимок с Джиной Диккенс.
— Мы оба знаем, кто это такая, не правда ли, мистер Джосси? — спросила Барбара.
Джосси молчал. Она видела, что он сглотнул, но это была единственная его реакция. Он не поднял глаз и не пошевелился. Она посмотрела на его висок, но не заметила биения пульса. Не то, чего она ожидала. Надо будет немного его подтолкнуть.
— Лично я верю в совпадения, — сказала Барбара. — Или в синхронность. Или как это еще назвать. Такие вещи случаются, в этом нет сомнений. Но вряд ли было совпадением то, что Джина Диккенс оказалась на открытии выставки в Портретной галерее. Получается, что сюда она приехала не без причины. Как думаете, что это за причина?
Он не ответил, но Барбара знала, что мозг у него лихорадочно работает.
— Возможно, она увлекается фотографией, — продолжила Барбара. — Это вполне вероятно. Я и сама к ней неравнодушна. Возможно, она шла мимо и подумала, что стоит зайти, выпить бокал шипучки и перехватить бутерброд. Это я тоже допускаю. Но есть и другая причина, и мне кажется, вы ее знаете, мистер Джосси.
— Нет.
Голос его слегка охрип. «Что ж, это хорошо», — подумала Барбара.
— Да, — возразила она. — Возможно, у нее была причина приехать сюда. Возможно, она знала Джемайму Хастингс.
— Нет.
— Она не знала? Или вы верите в то, что она не знала?
Гордон молчал.
Барбара вынула визитку, написала на оборотной стороне номер своего мобильного телефона и подвинула ее к нему.
— Я хочу поговорить с Джиной, — сказала она. — Позвоните мне, когда она вернется домой.
Изабелла пробыла в больнице Святого Фомы чуть ли не весь день, добывая информацию из поврежденных каналов мозга Юкио Мацумото. В этот процесс вмешивалась адвокат, и тогда Изабелла отделывалась обещаниями, которых не имела права давать. В результате к концу дня у нее были два фоторобота и несвязный сценарий того, что произошло на кладбище Абни-Парк. На мобильник Изабеллы пришло двенадцать голосовых сообщений.
Трижды звонили из офиса Хильера, и это было плохо. Из конторы Стивенсона Дикона поступило два звонка, и в этом тоже не было ничего хорошего. Изабелла пропустила эти пять сообщений плюс два от Доротеи Харриман и одно от бывшего супруга. Остались сообщения от Джона Стюарта, Томаса Линли и Барбары Хейверс. Сначала она выслушала Линли. Он звонил дважды. Один раз доложил о Британском музее, второе сообщение касалось Барбары Хейверс. Хотя Изабелла и обратила внимание, что звук интеллигентного баритона вызвал у нее приятные ощущения, к самим сообщениям она отнеслась не слишком внимательно. Изабелла чувствовала — и это не имело отношения к тому, что она услышала, — что ее внутренностям хочется выйти наружу, и хотя она отлично знала, как легко можно успокоить желудок и нервы, все же решила не применять испытанное средство.
Она вернулась на Виктория-стрит. По пути позвонила Доротее Харриман и приказала ей собрать команду в оперативном штабе. Харриман попыталась напомнить ей о Хильере — Изабелла знала, что так и будет, — однако получила следующий ответ: «Да-да, знаю. Он мне уже звонил. Но есть кое-что поважнее». Она отключила телефон, прежде чем Харриман сказала ей очевидное: важнее всего для помощника комиссара желания сэра Дэвида. Что ж, сейчас это не имело значения. Ее ждала встреча с командой, и это было для нее на первом месте.
Когда Изабелла приехала, все уже собрались.
— Так, — сказала она, войдя в комнату, — у нас есть фотороботы двух людей, бывших на кладбище. Их видел Юкио Мацумото. Доротея размножит их на ксероксе, так что у каждого будет по экземпляру.
Она пересказала им показания Мацумото о том, что делала Джемайма в тот день на кладбище, о двух мужчинах, которых он видел, и о том, где он их видел, о попытке Юкио помочь Джемайме, когда он нашел ее раненной в церковной пристройке.
— Очевидно, рана стала еще глубже, когда он вытащил орудие, — сказала Изабелла. — Она все равно бы умерла, но после того, как он выдернул крюк, все случилось быстрее. Мацумото при этом весь испачкался кровью.
— А как же его волосы в руке жертвы? — спросил Филипп Хейл.
— Он не помнит, чтобы она за него хваталась, но, возможно, это произошло.
— А что, если он лжет? — спросил Джон Стюарт.
— Я с ним говорила…
— К черту разговоры. — Стюарт швырнул на свой стол скомканный бумажный комок. — Почему он не позвонил в полицию? Не обратился за помощью?
— Он — параноидальный шизофреник, — сказала Изабелла. — Вряд ли мы можем ждать от него рационального поведения.
— Но можем ли мы ждать от него нормальных фотороботов?
Изабелла отметила беспокойство людей, собравшихся в комнате. Тон Стюарта, как и всегда, граничил с издевкой. Надо будет с ним разобраться.
В комнату вошла Харриман со стопкой размноженных фотороботов в руке. Доротея шепнула Изабелле, что от Хильера снова звонили. Должно быть, им стало известно, что исполняющая обязанности суперинтенданта Ардери уже приехала. Не могла бы она?..
Изабелла сказала, что она проводит собрание. Пусть Харриман передаст помощнику комиссара, что она придет, когда освободится.
Доротея готова была сказать, что это сумасшествие, однако удержалась и вышла из комнаты на своих невероятно высоких каблуках.
Изабелла раздала фотороботы. Она заранее предполагала, какова будет реакция детективов на то, что ей удалось узнать от Юкио Мацумото, поэтому пустилась в объяснения:
— У нас есть двое мужчин. Одного из них наша жертва встретила рядом с часовней, на лужайке. Похоже, она дожидалась его на каменной скамье. Они какое-то время разговаривали. Потом он ушел, и она осталась живой и невредимой. Мацумото говорит, что после беседы с этим человеком Джемайме кто-то позвонил. После этого она встала и пошла к часовне, и Юкио ее больше не видел. Когда с той стороны, из которой скрылась Джемайма, вышел другой человек, Юкио решил посмотреть, где она. Только тогда он заметил пристройку и обнаружил в ней тело. Что у нас с базовыми станциями мобильной связи, Джон? Если мы сможем определить, откуда был сделан последний звонок…
— Господи! Эти фотороботы…
— Погодите! — перебила его Изабелла.
Это опять был Джон Стюарт — вместо того чтобы ответить на ее вопрос, он продолжал гнуть свою линию, — но по выражению лица Уинстона Нкаты было понятно, что и он хочет высказаться. Филипп Хейл беспокойно шевелился, а Линли стоял возле стендов со снимками и смотрел на что-то. Возможно, не хотел показывать выражение своего лица. Изабелла не сомневалась, что он встревожен. Фотороботы были почти бесполезны, но она не собиралась это обсуждать.
— Второй человек — брюнет. Все трое подозреваемых — брюнеты: Фрейзер Чаплин, Эббот Лангер и Паоло ди Фацио.
— У всех у них алиби, — вмешался Стюарт. — Чаплин был дома, это подтверждено миссис Макхаггис. Ди Фацио трудился на рынке за своим прилавком, подтверждено другими торговцами, его там видели триста человек. Лангер прогуливал собак в парке, подтверждено его учениками.
— Никто его там не видел, Джон, — возразила Изабелла. — Поэтому мы не можем доверять этим алиби. Один из этих парней всадил крюк в шею девушки, и мы должны поймать его. Ясно?
— Что до крюка… — заговорил Уинстон Нката.
— Погодите, Уинстон. — Изабелла продолжила высказывать свои соображения: — Не будем забывать то, что нам известно о звонках на мобильник жертвы. В день смерти она трижды позвонила Чаплину и один раз Лангеру. Приняла один звонок от Гордона Джосси, один от Чаплина и один от Джейсона Друтера — это ее коллега из табачной лавки, — все это в тот день и в то время, которое нас интересует. После ее смерти на мобильник поступали сообщения от ее брата, от Джейсона Друтера, от Паоло ди Фацио и от медиума Иоланды. Но ни Эббот Лангер, ни Фрейзер Чаплин не звонили, а они оба подходят под описание человека, которого видели уходящим с места преступления. Я хочу еще раз опросить соседей. Нужно показать фотороботы в каждом доме. Нужно еще раз посмотреть записи видеокамер и обратить внимание, не попадется ли в поле зрения мотороллер «веспа» цвета лайма с рекламой тоника «Дрэгонфлай». Надо обойти все дома — Филипп, это за вами. Уинстон, вы будете просматривать записи видеокамер. Джон, вы…
— Черт возьми, это же глупо! — воскликнул Джон Стюарт. — Эти дурацкие фотороботы абсолютно бесполезны. Вы только посмотрите на них! По-вашему, в них есть хоть одна отличительная черта? Черный парень похож на злодея из телевизионной драмы, а тот, что в бейсболке и очках, вполне может оказаться бабой. Неужели вы верите, что этот узкоглазый…
— Довольно, инспектор.
— Нет, не довольно. Мы бы его арестовали, если бы по вашей милости он не попал под машину, а он еще к тому же и убийцей не оказался. Вы с самого начала завели дело не туда. Вы…
— Утихомирься, Джон. — Это сказал не кто-нибудь, а Филипп Хейл, а Уинстон Нката его поддержал:
— Помолчи, приятель.
— Ну а вы-то хоть подумайте, что происходит, — ответил Стюарт. — Ходите на цыпочках и выслушиваете сумасшедшие идеи этой женщины, словно мы поклялись в верности этому ничтожеству!
— О господи, Джон… — выдохнул Хейл.
— Ты, свинья! — закричала женщина-констебль.
— Да ты не узнаешь убийцу, если он в тебя вставит! — ответил ей Стюарт.
Поднялся шум. Кроме Изабеллы, в комнате было пять молодых женщин — три констебля и две машинистки. Женщина-констебль взлетела со стула, словно ракета, а одна машинистка швырнула в Стюарта кофейную чашку. Джон набросился на нее. Филипп Хейл стал его удерживать. Стюарт замахнулся на Хейла. Нката перехватил его руку, и Стюарт развернулся к Уинстону.
— Ты, поганый ниг…
Нката ударил его в лицо. Удар был крепкий, быстрый и звонкий. Голова Стюарта запрокинулась назад.
— Когда я говорю «помолчи», то не шучу, — сказал ему Нката. — Сядь, заткни пасть, веди себя как положено и радуйся, что я не сломал тебе нос.
— Отличный удар, Уинни! — похвалил кто-то.
— Хватит, я всем говорю! — прикрикнула Изабелла.
Она заметила, что Линли, стоя возле стендов, наблюдает за ней. Он не шевельнулся, и она была ему за это благодарна. Только его вмешательства ей и не хватало. Довольно было уже того, что Хейлу и Нкате пришлось приструнить Стюарта, хотя это было ее задачей.
— Ступайте в мой кабинет, — приказала Изабелла Стюарту. — И ждите меня там. — Она молчала, пока Стюарт не вышел из комнаты, и только тогда спросила: — Что у нас есть еще?
Оказалось, что у Джемаймы Хастингс были золотая монета (в ее вещах не обнаруженная) и камень римского происхождения. Барбара Хейверс узнала орудие убийства и…
— Где сержант Хейверс? — спросила Изабелла, впервые сообразив, что неряшливой женщины нет в комнате. — Почему она не здесь?
Наступило молчание.
— Она уехала в Хэмпшир, шеф, — вымолвил наконец Нката.
Изабелла почувствовала, что лицо ее окаменело.
— В Хэмпшир, — повторила она, не зная, что ответить в сложившейся ситуации.
— Орудие убийства — крюк. Мы с Барб видели такие в Хэмпшире. Это инструмент кровельщика. Там мы говорили с двумя кровельщиками, и Барб подумала…
— Спасибо, — сказала Изабелла.
— Интересно то, что эти крюки изготавливают кузнецы, — продолжал Нката. — Роб Хастингс учился кузнечному делу, и поскольку…
— Я уже сказала, Уинстон, спасибо.
В комнате наступило молчание. В оперативный штаб доносились звонки из других помещений. Тишина сделалась для всех нежелательным напоминанием того, что собрание вышло из-под контроля. Когда заговорил Томас Линли, все поняли, что он выступил в защиту Барбары Хейверс.
— Она выявила еще одну связь, шеф: Ринго Хит, Закари Уайтинг и Гордон Джосси.
— А как вы об этом узнали?
— Я говорил с ней, когда она ехала в Хэмпшир.
— Она вам звонила?
— Это я ей звонил. Мне удалось перехватить ее, когда она остановилась у бензоколонки. Но главное — это…
— За расследование отвечаете не вы, инспектор Линли.
— Я понимаю.
— Но вы, должно быть, понимаете и то, что нарушили правила и поощрили сержанта Хейверс, вместо того чтобы заставить ее вернуться в Лондон. Так?
Линли молчал. Изабелла смотрела ему в глаза. В комнате снова стало очень тихо. «Господи, — подумала она. — Сначала Стюарт, а теперь и Линли. Хейверс укатила в Хэмпшир. Нката ввязался в рукоприкладство с другим офицером».
— Я это понимаю, — осторожно сказал Линли. — Но в деле выявилась еще одна связь, и, думаю, вы согласитесь, что ее нужно рассмотреть.
— Что за связь?
Линли рассказал ей о журнале, о фотографиях, сделанных в Портретной галерее. Он пояснил, что на этих фотографиях есть Фрейзер Чаплин, а на заднем плане — Джина Диккенс.
— Я счел за лучшее позволить ей поехать в Хэмпшир. По крайней мере, она может показать снимки Джосси, Ринго Хиту и Уайтингу. Надо будет показать их и Мацумото. Но, зная Барбару, я уверен, что ей удастся сделать больше этого.
— В самом деле? — сказала Изабелла. — Благодарю, инспектор. Я побеседую с ней позже. — Она посмотрела на остальных сотрудников и прочитала на их лицах неловкость, выраженную в той или иной степени. — У вас у всех есть задания на завтра. Поговорим во второй половине дня.
Изабелла вышла из комнаты. По пути в кабинет она услышала, что Линли зовет ее, но отмахнулась.
— Мне нужно поговорить со Стюартом, — сказала она, — а потом с Хильером. И это, можете мне поверить, все, с чем я сегодня могу разобраться.
Изабелла круто развернулась, прежде чем он успел ответить. Не успела она подойти к двери своего кабинета, как Доротея Харриман сказала ей, что помощник комиссара позвонил лично — она сделала ударение на слове «лично», подчеркивая срочность сообщения, — и предоставил суперинтенданту выбор: либо она к нему придет, либо он сам к ней пожалует.
— Я позволила себе смелость… — красноречиво заметила Доротея. — Потому что, со всем уважением, детектив-суперинтендант Ардери, вы же не захотите, чтобы помощник комиссара пришел…
— Скажите ему, что я иду.
Джон Стюарт может подождать, решила Изабелла. Чем-то закончится ее день? Скоро она узнает.
Главное — продержаться час или два. Изабелла сказала себе, что она на это способна. Ей не нужно подкреплять себя ради шестидесяти минут в Ярде. Да, ей хочется, но она в этом не нуждается. Хотение и нужда — разные вещи.
В приемной Джуди Макинтош сказала, что Изабелла может сразу войти. Помощник комиссара ожидает ее, но, может, она хочет чаю или кофе? Изабелла попросила чаю с молоком и сахаром. Подумала, что способность выпить его, взяв чашку твердыми руками, докажет Хильеру, что она удерживает ситуацию под контролем.
Помощник комиссара сидел за рабочим столом. Он кивнул Изабелле на стол для переговоров и сказал, что придется подождать Стивенсона Дикона. Сам тоже перешел к этому столу. В руке у него было несколько листочков бумаги с телефонными сообщениями, которые он положил перед собой на стол и сделал вид, что изучает. Прошло две минуты напряженного молчания. Дверь кабинета открылась, и вошла Джуди Макинтош с чаем для Изабеллы. Она принесла чашку, блюдце, молочник, сахарницу и ложку из нержавеющей стали. С этим ей труднее будет справиться, чем с пластиковой посудой. Такая чашка загремит на блюдце, когда она ее поднимет, и выдаст ее волнение. Очень умно, подумала Изабелла.
— Пейте, пожалуйста, — сказал ей Хильер.
Изабелла подумала, что, наверное, именно таким тоном Сократу предложили чашу с цикутой.
Изабелла подлила молока, а сахар класть не стала. Это потребует от нее ловкого обращения с ложкой, а Изабелла не была уверена, что с этим справится. Тем не менее она размешала молоко в чашке, и звук стали, стучащей о фарфор, показался ей оглушающим. Она не осмелилась поднести чашку к губам, положила ложку на блюдце и стала ждать.
Не прошло и пяти минут, как к ним присоединился Стивенсон Дикон, хотя Изабелле показалось, что времени прошло гораздо больше. Дикон кивнул ей, уселся на стул, положив перед собой бумажную папку, и пригладил свои жидкие, мышиного цвета волосы.
— Итак, — сказал он, устремив на нее взгляд, — мы стоим перед проблемой, суперинтендант Ардери.
Эта проблема состояла из двух частей, и глава пресс-бюро без дальнейших проволочек пролил на них свет. Первая часть относилась к неправомочным действиям, вторая — к результатам этих неправомочных действий. И то и другое наносило урон Скотленд-Ярду.
«Нанесение урона Скотленд-Ярду» не имело ничего общего с реальным уроном — это Изабелла быстро поняла. Полиция не потеряла власть над криминальным элементом. Урон Скотленд-Ярду означал урон имиджу Скотленд-Ярда, а всякий раз, когда имидж Скотленд-Ярда подвергался осквернению, в этом была повинна пресса.
В данном случае пресса сообщила то, что ей удалось узнать от Зейнаб Борн. Миссис Борн рассказала о сделке, предложенной суперинтендантом Изабеллой Ардери в больнице Святого Фомы. Ардери потребовала доступ в палату к Юкио Мацумото в обмен на признание лондонской полицией своей вины в погоне за японцем, в результате чего и произошел несчастный случай. Последний номер «Ивнинг стандард» вышел с этим рассказом, но, к несчастью, газета опубликовала лишь половину истории, а именно признание вины. «Скотленд-Ярд признает правонарушение» — вот как выразилась газета, и под этой фразой были напечатаны фотографии с места несчастного случая и с пресс-конференции, где адвокат сделала это заявление; там же была помещена фотография Хиро Мацумото с виолончелью, словно жертвой несчастного случая стал он, а не его брат.
Скотленд-Ярд признал свою вину в страшных увечьях, от которых Юкио Мацумото героически пытается оправиться, сказала миссис Борн. Она считает, что Ярд должен выплатить Мацумото денежную компенсацию. Все они должны благодарить Бога за то, что за бедным человеком не погнались вооруженные офицеры. Если бы полиция применила оружие, то, несомненно, сейчас Мацумото уже готовили бы к похоронам.
Изабелла подумала, что настоящая причина, почему она сидит сейчас вместе со Стивенсоном Диконом в кабинете помощника комиссара, — это денежная компенсация, о которой упомянула Зейнаб Борн. Она лихорадочно припомнила свой разговор с Зейнаб — он состоялся в коридоре у палаты Юкио Мацумото, и Борн тогда ни словом не обмолвилась о компенсации, о которой сказала прессе.
— Миссис Борн преувеличивает, сэр, — сказала Изабелла Хильеру. — Мы говорили с ней о том, что привело к несчастному случаю с мистером Мацумото, но этим наша беседа и ограничилась. Я скорее вскрыла бы себе перед телекамерами вены на руках, чем согласилась бы с такой оценкой ситуации.
Произнеся эти слова, Изабелла внутренне содрогнулась. Плохой визуальный образ, подумала она. Судя по выражению лица помощника комиссара, он был бы только рад, если бы она вскрыла себе вены на руках или на другой части тела.
— Мы с ней говорили наедине, — добавила Изабелла.
Она надеялась, что они домыслят все остальное и ей не придется самой это делать. Свидетелей разговора не было. Что бы там ни говорила Зейнаб Борн, Скотленд-Ярд запросто мог опровергнуть ее слова.
Хильер взглянул на Дикона. Дикон вскинул бровь и посмотрел на Изабеллу. Изабелла продолжила:
— Кроме того, нами руководили соображения общественной безопасности.
— Объясните, — сказал Хильер.
Он посмотрел на записи телефонных сообщений, веером разложенные на столе. Изабелла предположила, что эти сообщения пришли от Зейнаб Борн, от прессы и от вышестоящего должностного лица.
— Когда мистер Мацумото бросился бежать, в Ковент-Гардене находились сотни людей, — сказала Изабелла. — Это правда, что мы пустились в погоню, и миссис Борн права в том, что мы сделали это, зная, что японец — параноидальный шизофреник. Но с неменьшим основанием можно заявить, что побежали мы за ним именно по этой причине. Нам было известно, что психика его нестабильна и он причастен к убийству. Родной брат узнал его по фотороботу, опубликованному в газетах. У нас имелись и другие улики: волосы на теле жертвы — нам сказали, что они принадлежат восточному человеку, — к тому же, по показаниям свидетеля, человек с такой внешностью бежал с места преступления, и одежда его была в беспорядке…
Изабелла сделала паузу. Ей казалось, что все остальное и говорить излишне: какой выбор был у полиции? Оставалось только пуститься в погоню.
— При нем могло быть и оружие, откуда нам знать, — заключила Изабелла. — Он вполне мог совершить другое преступление.
Хильер снова переглянулся с Диконом. Они без слов общались друг с другом. Только тогда Изабелла поняла, что они, должно быть, уже решили что-то между собой и она пришла в эту комнату не для того, чтобы защищаться, а чтобы услышать их приговор.
— Пресса не глупа, Изабелла, — сказал наконец Хильер. — Журналисты способны предвидеть вашу линию защиты и использовать ее против вас, а потом и против Скотленд-Ярда.
— Сэр? — нахмурилась Изабелла.
Дикон подался вперед.
— Мы, моя дорогая, стараемся действовать не так, как это делают наши американские кузены: сначала стрелять, а потом задавать вопросы. Это не наш стиль.
От его покровительственного тона у Изабеллы поднялись волосы на затылке.
— Я не понимаю, как…
— Тогда позвольте мне объяснить, — прервал ее Дикон. — Пустившись в погоню, вы не знали, что волосы с тела жертвы принадлежат восточному человеку, а уж тем более мистеру Мацумото. Вы понятия не имели, что именно этот человек бежал с места преступления.
— Однако выяснилось, что это…
— Да, выяснилось. Ко всеобщему облегчению. Но проблема в самой погоне и в вашем признании вины.
— Как я и сказала, свидетелей моего разговора не было…
— И вы хотите, чтобы я сказал это прессе? И что будет? Наше слово против слова миссис Борн? Вы полагаете, что это лучшая реакция?
— Сэр, — обратилась Изабелла к Хильеру. — В больнице у меня не было выбора. Юкио Мацумото пришел в сознание. Я получила согласие его брата и сестры на беседу с пострадавшим. И он заговорил. В нашем распоряжении два фоторобота, и если бы я не договорилась с адвокатом Хиро Мацумото, у нас и сейчас бы ничего не было.
— А, да, фотороботы, — заговорил Дикон и открыл свою папку.
Изабелла обратила внимание, что в кабинет Хильера он пришел подготовившись. Он уже получил ксерокопии фотороботов и теперь передал их Хильеру. Хильер взглянул на них. Он не торопился. Соединил кончики пальцев, словно бы обдумывая все то, чего добилась Изабелла, договариваясь с Зейнаб Борн. Он был не глупее Изабеллы и Дикона да и любого другого следователя. Свое заключение он сделал, но не высказывал. Ему и не нужно было. Вместо этого он посмотрел на Изабеллу голубыми бездушными глазами. Было ли в них сожаление? А если и было, то о чем он жалел?
— Даю вам два дня на то, чтобы завершить все дела, — сказал он. — После будем считать, что время вашей работы у нас подошло к концу.
Линли нашел дом без труда, несмотря на то что здание находилось к югу от реки, где единственный неверный поворот легко мог вывести его на дорогу в Брайтон вместо дороги на Кент или в Кембриджшир. Но в данном случае ему помогло то, что улица, которую он нашел в справочнике A-Z, находилась между тюрьмой «Уондзуорт» и одноименным кладбищем. «Вредно для здоровья, — сказала бы его жена. — Милый, это место годится только для самоубийц или для людей, страдающих депрессией».
Хелен бы не ошиблась, особенно в отношении строения, в котором Изабелла Ардери снимала меблированную квартиру. Сам дом был неплох, несмотря на полузасохшее дерево напротив него и на цементную площадку — она-то, должно быть, и погубила дерево, — но квартира Изабеллы находилась в цокольном этаже, окна были обращены на север, и помещение напоминало склеп. Не успев войти в дом, Линли невольно вспомнил шахтеров Уэльса.
На улице он увидел автомобиль Изабеллы, значит, она была дома. Но когда он постучал в дверь, Изабелла не ответила. Линли постучал еще раз, поколотил в дверь ногой. Громко позвал хозяйку квартиры по имени. Это тоже не помогло, поэтому он взялся за ручку и обнаружил, что дверь не заперта. Линли вошел.
Было темно, как в любом полуподвальном помещении. В грязное кухонное окно пробивался слабый свет, он проникал не только в кухню, но и в смежную с ней комнату. Это была гостиная. Дешевая мебель, похоже, появилась здесь после единственного торопливого посещения «ИКЕА». Небольшой диван, стул, кофейный столик, напольная лампа, ковер, призванный скрывать грехи обитателей жилища.
Ничего личного здесь не было, кроме фотографии в рамке, которую Линли снял с полки над электрическим камином. На фотографии Изабелла, стоя на коленях, обнимала за пояс двух мальчиков. Она была одета для работы, а мальчики были в школьной форме, на детских головах лихо сидели шапочки. Дети обнимали мать за плечи, и все трое улыбались. Первый день в школе? Судя по возрасту близнецов, весьма возможно.
Он вернул фотографию на полку и оглянулся по сторонам, не понимая, почему Изабелла выбрала себе такое жилище. Линли не мог себе представить, чтобы дети жили в такой квартире. Жилье в Лондоне дорого, однако наверняка можно было подобрать какое-нибудь место получше, где дети могли бы видеть в окно небо. И где им здесь спать? Линли пошел искать спальню.
Дверь в спальню была открыта. Комната располагалась по другую сторону коридора, окно выходило на крошечное, огороженное стенами пространство, — там, вероятно, мог быть сад. Окно было закрыто. Кажется, его не мыли со времени постройки дома. Но света, который просачивался сквозь стекло, хватало на то, чтобы разглядеть стул, комод и кровать. На этой кровати и развалилась Изабелла Ардери. Она глубоко дышала, как человек, который много дней не спал. Линли очень не хотелось ее будить, и он подумал было написать записку и оставить Изабеллу в покое. Но когда он подошел к окну, чтобы открыть его и дать бедной женщине глоток свежего воздуха, он заметил на полу блеснувшую бутылку и понял, что это не сон. Изабелла была пьяна.
— Господи! — пробормотал он. — Глупая женщина. — Он уселся на кровать и рывком поднял Изабеллу.
Она застонала. Веки задрожали, открылись и снова закрылись.
— Изабелла, — сказал он. — Изабелла.
— Как вы вошли? — Она прищурилась, глядя на него, и снова закрыла глаза. — Эй, вы, я офицер полиции. — Голова Изабеллы упала на плечо Линли. — Я позвоню… кому-нибудь… если вы не уйдете.
— Встаньте, — сказал ей Линли. — Изабелла, встаньте. Я должен с вами поговорить.
— Хватит болтать. — Она попыталась ударить его по щеке, но поскольку на него не смотрела, то промахнулась и шлепнула его по уху. — Все кончено. Он так сказал… — И снова впала в ступор.
Линли выдохнул. Он пытался вспомнить, когда в последний раз видел настолько пьяного человека, но не припомнил. Ей требовалось слабительное, или кофе, или еще что-то. Но сначала она должна была хоть немного прийти в себя, чтобы суметь глотать, и, похоже, для этого был только один способ.
Линли рывком поднял ее на ноги. Он знал, что не сумеет донести ее до ванной в манере киношного героя. Она была с него ростом, к тому же оказалась страшно тяжелой, да и места было недостаточно, чтобы развернуться с ней, даже если бы он смог перекинуть ее через плечо. Поэтому Линли вынужден был бесцеремонно стащить ее с кровати и так же бесцеремонно приволочь в ванную. Ванны там, правда, не было, одна только узкая душевая кабинка, но ему и этого было довольно. Он приволок ее туда полностью одетой и включил воду. Несмотря на ветхость дома, напор воды был отличный, и душ ударил Изабелле в лицо.
Она завопила. Замахала руками. Закричала:
— Какого черта… — а потом, кажется, увидела его и впервые узнала. — Господи! — Она обхватила себя руками, словно ожидала увидеть себя обнаженной. Обнаружив, что она полностью одета и даже обута, простонала: — О не-е-е-ет!
— Наконец-то вы обратили на меня внимание, — сухо сказал ей Линли. — Оставайтесь там, пока не протрезвеете и не сможете говорить. Я пойду приготовлю кофе.
Он вернулся в кухню и начал искать. Нашел френч-пресс для заварки кофе, электрический чайник и все остальное, зачерпнул ложкой порядочное количество молотого кофе, положил его в пресс и налил в чайник воды, включил. К тому моменту, когда кофе был готов, а Линли поставил на стол чашки, молочник и сахарницу, аккуратными треугольниками нарезал хлеб и намазал их маслом, Изабелла появилась из ванной. Промокшую одежду она сменила на махровый халат и пришла босая, с мокрыми волосами, прилипшими к голове. Изабелла остановилась на пороге кухни и посмотрела на Линли.
— Мои туфли погибли, — пожаловалась она.
— Гм, — пробормотал Линли. — Думаю, что так оно и есть.
— И часы у меня не были защищены от воды.
— Это вы напрасно не предусмотрели, когда их покупали.
— Как вы вошли?
— Дверь была не заперта. Тоже промашка с вашей стороны. Вы протрезвели, Изабелла?
— Более или менее.
— Тогда кофе и тост.
Он подошел к ней и взял ее под локоть. Она оттолкнула его.
— Я и сама дойду, черт возьми!
— Стало быть, мы добились успеха.
Изабелла осторожно прошла к столу и села. Линли разлил кофе и подвинул Изабелле ее чашку вместе с тостом. Она с гримасой отвращения взглянула на еду и покачала головой.
— Отказ не принимается, — сказал Линли. — Смотрите на это как на лекарство.
— Меня вытошнит.
Изабелла произнесла это с той же осторожностью, с какой шла от двери до стола. Она отлично имитировала трезвость — что ж, за ее плечами была многолетняя практика.
— Выпейте кофе, — велел Линли.
Изабелла послушалась и сделала несколько глотков.
— Там была не полная бутылка, — заявила она по поводу того, что он нашел на полу ее спальни. — Я выпила остатки. Это не преступление. Я не собиралась выезжать на машине. Я вообще не хотела выходить из квартиры. Никому до этого нет дела, кроме меня. А мне это требовалось, Томас. Так что нечего устраивать из этого историю.
— Да, — сказал Томас. — Я понимаю вашу мысль. Возможно, вы правы.
Она пригляделась к нему. Лицо Линли было абсолютно бесстрастным.
— А что вы здесь делаете? — спросила она. — Кто, черт возьми, вас послал?
— Никто.
— Может, Хильеру захотелось узнать, как я перенесла свое поражение?
— Мы с сэром Дэвидом не настолько близки, — ответил Линли. — А что случилось?
Изабелла рассказала ему о встрече с помощником комиссара и главой пресс-бюро. По-видимому решив, что нет смысла напускать туману, она поведала ему и о своей сделке с Зейнаб Борн ради допуска ее к Юкио Мацумото, и о том, что фотороботы, полученные ею от Юкио, абсолютно бесполезны, хотя команде она в этом не призналась. Рассказала о плохо скрываемом пренебрежительном отношении к ней Стивенсона Дикона — «он называл меня „моя дорогая“, можете себе это представить?!» — и о том, что Хильер ее практически уволил.
— Два дня, — сказала она, — и потом мне крышка. — Ее глаза заблестели, но Изабелла справилась со своими эмоциями. — Что ж, Джон Стюарт будет в восторге. — Изабелла хохотнула. — Я оставила его в своем кабинете, Томас. Возможно, он до сих пор ждет там меня. Как думаете, может, он и ночевать останется? Господи, мне нужно еще выпить.
Изабелла огляделась, словно хотела подняться и взять еще одну бутылку водки.
«Интересно, где она держит свои запасы? — подумал Линли. — Надо будет все вылить в раковину. По крайней мере, я избавлю ее от желания забыться».
— Я все испортила, — призналась Изабелла. — Вы бы такого не сделали. Малькольм Уэбберли этого бы не сделал. — Она положила на стол руки и опустила на них голову. — Я совершенно никчемная и безнадежная, измотанная и…
— …и любящая себя пожалеть, — закончил за нее Линли.
Изабелла подняла голову, и он любезно добавил:
— Со всем уважением, шеф.
— Как это понимать — как реплику сиятельного лорда в горностаевой мантии или как высказывание судейской крысы?
Линли сделал вид, будто задумался.
— Горностай вызывает у меня кожную сыпь, так что, скорее, последнее.
— Я так и думала. Вы забываетесь. Если я хочу сказать, что я никчемная, безнадежная и измотанная, то я так и говорю.
Он долил ей в чашку кофе.
— Изабелла, пора взбодриться. Я не стану спорить ни с тем, что работа с Хильером — ночной кошмар, ни с тем, что Дикон продаст сутенеру собственную сестру, лишь бы в глазах общественности Скотленд-Ярд выглядел достойно. Но сейчас не о том речь. Нам нужно арестовать убийцу, чтобы прокуратура выдвинула против него обвинение. Пока вы не возьмете себя в руки, ни того ни другого не произойдет.
Изабелла схватила чашку с кофе, и Линли показалось, что она сейчас швырнет в него этой чашкой. Однако она стала пить, глядя на него. Похоже, Изабелла вспомнила, что он так и не ответил ей на вопрос — почему он находится у нее в квартире.
— Какого черта вы здесь делаете, Томас? Зачем вы пришли? Вы живете совсем в другом районе, так что вряд ли вы заглянули ко мне по пути. И вообще, как вы узнали, где я живу? Кто-нибудь вам сказал? Может, Джуди Макинтош подслушала? Это она вас послала? Я не удивлюсь, если она подслушивала возле дверей. В ней есть что-то такое…
— Умерьте хотя бы на пять минут свою паранойю, — прервал ее Линли. — Я с самого начала сказал, что хочу поговорить с вами, и прождал вас в оперативном штабе более часа. Ди Харриман сказала мне, что вы уехали домой. Понятно?
— О чем вы хотели со мной поговорить? — спросила Изабелла.
— О Фрейзере Чаплине.
— И что с ним?
— Я почти весь день раздумываю над этим. Я считаю, что преступник — Фрейзер.
Изабелла ждала объяснений от Линли. Она выпила еще кофе и решилась на тост. Желудок уже не испытывал отвращения при мысли о еде, поэтому Изабелла взяла один из треугольников, приготовленных для нее Линли, и откусила. Подумала, что этим, вероятно, и ограничиваются кулинарные таланты инспектора. Похоже, что так: Линли намазал слишком много масла.
Как и раньше в оперативном штабе, Линли заговорил о журнале, взятом у Деборы Сент-Джеймс. На одном из снимков был запечатлен Фрейзер Чаплин. Это могло означать несколько вещей, сказал Линли. Паоло ди Фацио с самого начала утверждал, что у Джемаймы связь с Фрейзером, несмотря на правила, установленные миссис Макхаггис. Эббот Лангер тоже подтвердил это предположение, а Иоланда — прибавил Линли — говорила о присутствии в жизни Джемаймы некоего темного мужчины.
— Что, мы теперь и медиума станем слушать? — взвилась Изабелла.
Линли попросил ее потерпеть. Им известно, что Джемайма не поддерживала интимной связи с ди Фацио, потому что она постоянно спрашивала Иоланду о новом возлюбленном. Ей хотелось знать, разделяет ли он ее чувства. О ди Фацио она вряд ли стала бы спрашивать, ведь с ним она свои отношения закончила. Так что не следует ли предположить, что Фрейзер Чаплин — хотя он это отрицает — и есть человек, которого они ищут?
— Как, черт побери, вы это вывели? — возмутилась Изабелла. — Даже если он и был любовником Джемаймы, то это не значит, что он ее убил.
Линли опять попросил ее подождать. Если она его выслушает…
О проклятье! Изабелла устала от этого. Она махнула рукой, чтобы он продолжал.
— Сделаем несколько предположений, — сказал Линли. — Прежде всего предположим, что незадолго до смерти Джемайма начала испытывать романтические чувства к Фрейзеру Чаплину.
— Отлично, — сказала Изабелла. — Предположим.
— Хорошо. Предположим, что золотая монета и камень с резьбой не были амулетами и Джемайма носила их не в качестве воспоминания об отце. Предположим, что эти предметы были взяты из найденного римского клада. Предположим, что они с Гордоном Джосси нашли этот клад на своем участке в Хэмпшире. И наконец, предположим, что они не сообщили властям о кладе, как того требует закон, потому что между Джемаймой и Джосси что-то произошло. Джемайма уехала в Лондон, но она знала о наличии клада и понимала, что он имеет большую ценность.
— Отношения отношениями, но зачем ей понадобилось от него прятаться? — спросила Изабелла.
— Этого мы еще не знаем, — признал Линли.
— Удивительно, — пробормотала Изабелла. — Мне не терпится сообщить об этом Хильеру. Но это всего лишь предположения, Томас. Разве можно арестовать кого-то, основываясь только на предположениях?
— Я говорю не об аресте, — сказал Линли. — Во всяком случае, пока. Недостает еще нескольких звеньев. Но если вы подумаете, Изабелла, то мотив налицо.
Изабелла подумала: Джемайма Хастингс, Гордон Джосси и зарытое сокровище.
— У Джосси есть мотив. Но вряд ли он есть у Фрейзера Чаплина, — сказала она.
— Конечно же у него есть мотив. Если клад существует и если Джемайма Хастингс рассказала ему о нем.
— Зачем бы ей это понадобилось?
— А почему бы и нет? Если Джемайма в него влюблена и если она надеялась, что Чаплин «тот самый», то наверняка сказала ему о кладе, чтобы привязать его к себе.
— Ну ладно, хорошо. Допустим, она рассказала ему о кладе. Разве не разумно предположить, что Фрейзер захочет избавиться от Джосси, а не от Джемаймы Хастингс?
— Сокровище ему должно было достаться только при условии неизменной любви Джемаймы. То, что она так часто навещала медиума, показывает, что Джемайма сомневалась во Фрейзере. Иначе зачем бы ей задавать вопрос, ее ли это человек? Возможно, Фрейзер знал, что она сомневается. Возможно, у него были нехорошие предчувствия. Если бы он потерял Джемайму, то потерял бы и клад. Единственный способ предотвратить это — избавиться от обоих, от Джемаймы и от Джосси, тогда ему не пришлось бы ни о чем беспокоиться.
Изабелла задумалась. Линли встал из-за стола, подошел к раковине и прислонился к ней спиной. Он молча смотрел на Изабеллу и ждал.
— Это такой резкий поворот, Томас, — сказала она наконец. — Нужно так много обдумать. У него алиби…
— Макхаггис могла солгать. Могла и ошибиться. Она говорит, что он был дома, принимал душ, но он каждый день это делал. Ее допрашивали спустя несколько дней, к тому же она могла его защищать.
— Зачем?
— Она — женщина.
— О господи, что это должно…
— Все говорят, что Чаплин знает подход к женщинам. Почему бы ему не найти подход и к Белле Макхаггис?
— Что тогда? Он спит с ней? С ней, с Джемаймой, с… с кем еще, Томас?
— С Джиной Диккенс, осмелюсь предположить.
Изабелла вскинула на него глаза.
— С Джиной Диккенс?
— Подумайте об этом. Вот она здесь, на фотографии в журнале, на открытии выставки в Портретной галерее. Если Фрейзер был здесь — а мы знаем, что он был, — то почему он не мог встретить в тот вечер Джину Диккенс? Нет ничего невозможного в том, что, встретив Джину, он влюбился в нее и захотел прибавить ее к своему победному списку. Чаплин отправил ее в Хэмпшир, чтобы она очаровала Джосси и…
— Вы представляете, сколько нам нужно еще расследовать? — Изабелла взялась за голову. В ее мозгу царила полная сумятица. — Мы можем предположить это, Томас, но у нас нет доказательств, что все то, о чем вы говорите, произошло на самом деле, и что толку?
Линли ничуть не смутился. У них были доказательства, сказал он, только они неправильно их расценили.
— Какие, например?
— Начнем с сумки и запачканной кровью рубашки из контейнера «Оксфам». Мы предположили, что кто-то засунул их туда, чтобы бросить подозрение на одного из обитателей дома Беллы Макхаггис. Мы не подумали о том, что контейнер опустошают нерегулярно, поэтому один из обитателей дома положил эти предметы туда на хранение.
— На хранение?!
— Чтобы впоследствии вынуть их и перевезти в Хэмпшир, к Джине Диккенс, а она подбросила бы это где-нибудь на участке Гордона Джосси.
— Господи! Это сумасшествие. Зачем бы ему…
— Послушайте! — Линли вернулся к столу, сел, перегнулся через столешницу и положил ладонь на руку Изабеллы. — Изабелла, это не такое сумасшествие, как кажется. Преступление зависит от двух вещей. Во-первых, убийца должен был знать прошлое и настоящее Джемаймы, а также ее намерения относительно Гордона Джосси. Во-вторых, убийца не мог действовать в одиночку.
— Почему?
— Потому что ему нужно было собрать улики, которые бы указывали на Гордона Джосси как на убийцу, и эти улики нужно было взять в Хэмпшире: орудие убийства и желтую рубашку из гардероба Джосси. В то же время убийца должен был знать об отношении Джемаймы к Джосси. Если Фрейзер и в самом деле был ее любовником, можно предположить, что она показала ему открытки, которые Джосси развесил вокруг галереи, пытаясь разыскать бывшую подругу. Разве не разумно сделать вывод, что, узнав об этих открытках и уже будучи в близких отношениях с Джиной Диккенс, Фрейзер Чаплин увидел способ получить все: клад, о котором он узнал, средства, чтобы подступиться к этому сокровищу, и Джину Диккенс в придачу?
Изабелла обдумала его слова. Она постаралась понять, как все было осуществлено: телефонный звонок на номер, указанный на открытке, с подсказкой, где Гордон Джосси может отыскать Джемайму; решение Джемаймы встретиться с Джосси в укромном месте; человек в Хэмпшире, не спускающий глаз с Джосси и контролирующий все его движения; другой человек в Лондоне, делающий то же самое с Джемаймой. Оба контролера тесно связаны с Джосси и с Джемаймой; оба поддерживают контакт друг с другом; оба тщательно выполняют па этого сложного танца…
— У меня голова кругом идет, — пробормотала Изабелла. — Это невозможно.
— Очень даже возможно, — возразил Линли. — Особенно если Джина Диккенс и Фрейзер познакомились друг с другом в день открытия выставки. И это должно было сработать, Изабелла. При тщательном планировании все должно было пройти как по маслу. Единственное, чего они не могли предвидеть, — это присутствия в тот день на кладбище Юкио Мацумото. Фрейзер не знал, что Мацумото вообразил себя ангелом-хранителем Джемаймы. Джемайма и сама этого, скорее всего, не знала. Так что ни Фрейзер, ни Джина Диккенс понятия не имели, что кто-то видел, как Джемайма встретилась с Гордоном Джосси, и видел также, что, когда Гордон Джосси покинул ее, она была жива и здорова.
— Если это вообще был Гордон Джосси.
— Не представляю, кто бы это еще мог быть. А вы?
Изабелла рассмотрела это со всех сторон. Ну ладно, такое могло случиться. Однако здесь была проблема, Линли сам это признал, и она не могла ее игнорировать.
— Но, Томас, Джемайма давно уехала из Хэмпшира. Если римское сокровище находится на участке, бывшем у Джемаймы в совместном владении с Гордоном Джосси, то почему никто из них — ни Джосси, ни Джемайма — ничего с этим не сделали?
— Это я и хочу выяснить, — сказал Линли. — Но сначала мне нужно разбить алиби Фрейзера.
В своем махровом халате Изабелла вышла вместе с ним наружу. Выглядела она ненамного лучше, чем когда он сунул ее под душ, но было видно, что настроение у нее поднялось и в этот вечер она вряд ли снова напьется. Эта мысль порадовала Линли. Он не хотел думать почему.
Она прошла с ним до узкой лестницы, ведущей из ее квартиры на улицу. Линли поднялся по первым двум ступеням, и тут она его позвала. Линли повернулся. Она стояла на ступеньку ниже его, взявшись одной рукой за перила, словно хотела последовать за ним. Другой рукой она придерживала халат за воротник, чтобы полы не расходились.
— Все это могло подождать до утра, — сказала Изабелла.
— Думаю, что могло, — согласился Линли, немного поразмыслив.
— Почему тогда?
— Почему я приехал сейчас, а не утром, вы хотите сказать?
— Да. — Она прижалась затылком к косяку. Дверь была открыта, а света внутри не было. — Вы подозревали?
— Что?
— Сами знаете.
— Я предполагал такую возможность.
— Зачем тогда беспокоиться?
— И протрезвлять вас? Я хотел обсудить с вами свои идеи, а пока вы были в ступоре, сделать это было нельзя.
— Зачем?
— Мне нравятся партнерские отношения. Так мне лучше работается, Изабелла.
— Вы рождены для этого. — Она коснулась пальцами своей груди, словно желая показать этим жестом, что имеет в виду работу суперинтенданта. — А я — нет, — добавила она. — Сейчас это совершенно ясно.
— Я бы этого не сказал. Вы на себя наговариваете. Случай запутанный. Вы столкнулись с делом такой крутизны, какой в моей практике еще не было.
— Я вам не верю, Томас. Но все равно спасибо за эти слова. Вы очень хороший человек.
— Я часто думаю совсем по-другому.
— Значит, вы думаете глупости. — Она не сводила с него глаз. — Томас, я…
Похоже, ей не хватало духу сказать что-то еще. Это было нетипично для нее, поэтому Линли ждал, когда она закончит фразу. Он спустился на одну ступеньку. Она стояла прямо перед ним, теперь уже не на уровне «глаза в глаза», а чуть ниже: ее голова была на уровне его губ.
Пауза слишком затянулась. Спокойствие перешло в напряжение. Напряжение перешло в желание. Самая естественная вещь в мире стала простым движением: он наклонился, чтобы поцеловать ее, ее губы раскрылись, и он ее поцеловал. Они обнялись. Его руки скользнули под складки халата и дотронулись до ее прохладной мягкой кожи.
— Я хочу заняться с вами любовью, — пробормотала она.
— Я не думаю, что это разумно, Изабелла, — сказал он.
— Мне плевать, — ответила она.
Прошлым вечером, когда Джина вернулась домой, Гордон не стал звонить детективу из Скотленд-Ярда. Он хотел понаблюдать за Джиной. Надо узнать, что она делает здесь, в Хэмпшире. Гордон должен понять, что ей известно.
Это занятие было ему неприятно, но выбора не оставалось. Джина с самого начала поняла, что что-то не так. Она застала Гордона сидящим в саду, в темноте. Приехала она очень поздно, и Гордон был рад этому. Пусть думает, что причиной его молчания является ее позднее появление.
Джина сказала, что ее задержали дела, но не объяснила, что это за дела такие. Она, мол, потеряла счет времени, встречалась с социальным работником из Уинчестера и еще с одним, из Саутгемптона. Теперь у нее очень хорошие шансы на то, что ее программа для девушек-иммигранток будет утверждена… Она щебетала и щебетала. Гордон подумал, что не замечал ранее у Джины такого красноречия.
Вечер они провели вместе и отправились в кровать. В темноте она прижала его к себе, и ее бедра ритмично задвигались возле его ягодиц. Это означало, что ему нужно повернуться к ней и взять ее, что он и исполнил. Они соединились в яростном молчании, которое должно было означать дикое желание. По окончании оба стали скользкими от пота.
— Восхитительно, милый, — пробормотала Джина, обняла его и провалилась в сон.
Гордон не мог уснуть, охваченный отчаянием. Он не знал, что ему делать дальше.
Утром Джина вела себя игриво, как это с ней часто бывало. Веки ее трепетали, губы шевелила томная улыбка, она потягивалась, и тело ее танцевало под простыней, когда она искала его своим ртом.
Гордон резко отодвинулся и соскочил с постели. В душ не пошел и оделся в ту же одежду, в какой был накануне. Спустился в кухню, приготовил себе кофе. Джина тоже туда сошла.
Она остановилась на пороге. Гордон сидел за столом, под полкой, на которой Джемайма расставила когда-то в ряд игрушечных пластмассовых пони, маленькую часть одной из ее многочисленных коллекций, с которыми она никак не желала расстаться. Гордон не мог вспомнить, куда он их убрал, и это его встревожило. Память обычно его не подводила.
Джина склонила голову набок, ее взгляд стал нежным.
— Ты чем-то встревожен. Что случилось?
Гордон покачал головой. Он еще не был готов. Говорить ему было не трудно. Трудно было слушать.
— Ты не спал? — спросила Джина. — В чем дело? Ты мне расскажешь? Может, это снова тот человек… — Она указала на улицу.
Подъездная дорожка была как раз напротив кухонного окна, поэтому Гордон предположил, что она говорит об Уайтинге и думает, что тот еще раз пожаловал к нему, пока ее не было дома. Уайтинг не приезжал, но Гордон знал, что он приедет: Уайтинг еще не получил того, чего хотел.
Джина пошла к холодильнику и налила себе апельсинового соку. Она накинула льняной халат, под которым ничего не было, и солнечный свет очерчивал соблазнительный силуэт. Гордон подумал, что Джина действительно мечта любого мужчины. Она сознавала силу своей сексуальности. Она понимала, что в общении с мужчинами чувственность всегда берет верх над разумом.
Джина встала у раковины, посмотрела в окно. Сказала что-то об утре. Было еще не жарко, но жара непременно снова придет. Джина спросила, трудно ли работать на крыше в такую погоду.
Гордон не ответил, но ее это не озаботило. Она наклонилась вперед, словно что-то на улице привлекло ее внимание.
— Я могу помочь тебе убрать остальную часть загона, раз лошадей больше нет.
«Лошадей». Его впервые удивило то, что она называла их лошадьми, а не пони. Джина с самого начала называла их лошадьми, но он не поправлял ее, потому что… И правда, почему? Что она значила для него и почему он не удивлялся многим вещам, которые с самого начала говорили ему, что здесь что-то не так?
— Я с удовольствием займусь этим, — продолжила Джина. — Мне нужно какое-то движение, все равно сегодня мне нечего делать. Они считают, что деньги придут примерно через неделю, а если повезет, так и раньше.
— Какие деньги?
— На программу. — Она обернулась к нему. — Ты уже забыл? Я говорила тебе вчера, Гордон. В чем дело?
— Ты имеешь в виду западный загон? — спросил Гордон.
Лицо у нее стало озадаченным, потом она, очевидно, проследила за его петляющими мыслями.
— Помочь тебе расчистить остальную часть западного загона? — уточнила она. — Да. Я могу поработать на этом заросшем участке возле старого забора. Как я и сказала, мне нужно движение…
— Оставь загон в покое, — прервал ее Гордон. — Я хочу, чтобы он остался таким, какой есть.
Джина растерялась, однако быстро взяла себя в руки и улыбнулась:
— Дорогой, ну конечно. Я просто пыталась…
— Здесь был детектив, — сказал он. — Та женщина, что раньше приходила с чернокожим.
— Женщина из Скотленд-Ярда? — спросила Джина. — Не могу вспомнить ее имени.
— Хейверс, — ответил Гордон.
Из стоящей на столе салфеточницы он вынул визитку, которую дала ему Барбара.
— Чего она хотела? — спросила Джина.
— Поговорить об инструментах кровельщика. В частности, о крюках. Ее интересовали крюки.
— С чего бы это?
— Думаю, она обдумывает новое направление расследования.
Джина схватилась за горло.
— Ты, конечно, шутишь, Гордон, дорогой мой. О чем ты говоришь? Ты и выглядишь неважно. Могу я чем-нибудь?..
Он ждал, пока она закончит, но она молчала. Ее слова повисли в воздухе, и она смотрела на него, словно ожидая вдохновения.
— Ты ее знала? — спросил Гордон.
— Я ни разу ее не видела. Откуда мне ее знать?
— Я говорю не о детективе, — сказал Гордон. — Я говорю о Джемайме.
Глаза Джины широко раскрылись.
— О Джемайме? Где бы я могла увидеть Джемайму?
— В Лондоне, — ответил Гордон. — Пони ты называешь лошадьми, потому что ты не местная, ты даже не из Уинчестера. Тут все дело в размере, но ты и этого не знаешь. А Джемайму ты видела в Лондоне.
— Гордон! Что за чушь! Тебе что, сказала это та женщина-детектив?
— Она мне показала.
— Что? Что?!
Он рассказал ей о журнале, о фотографиях и о том, что Джина была среди гостей в Национальной портретной галерее. Она была на заднем плане галереи, той самой, в которой висел портрет Джемаймы.
Джина заметно напряглась.
— Ерунда какая-то. Национальная портретная галерея? Для меня это все равно что страна Оз. Да и когда бы мне там оказаться?
— В вечер открытия выставки.
— О господи.
Не сводя глаз с Гордона, Джина покачала головой. Она поставила стакан с апельсиновым соком на столешницу, и звон стекла о керамическую поверхность был таким сильным, что Гордону показалось, стакан разобьется, но этого не случилось.
— А что еще я, по-твоему, сделала? Может, Джемайму убила? Вот ты как думаешь? — Ответа она ждать не стала, подошла к столу и сказала: — Дай мне эту визитку. Как ее зовут? Где она, Гордон?
— Хейверс, — ответил он. — Сержант Хейверс. Я не знаю, где она сейчас.
Она выхватила у него карточку и взялась за телефон, набрала номер и подождала ответа.
— Это сержант Хейверс?.. Спасибо… Прошу вас, подтвердите это Гордону Джосси, сержант. — Джина протянула ему трубку. — Я хочу, чтобы ты был уверен, Гордон, что я позвонила ей, а не кому-то еще.
Он взял трубку.
— Сержант…
Гордону ответил именно ее голос: судя по выговору, она происходила из рабочей лондонской семьи.
— Черт возьми! Вы хоть знаете, который сейчас час?.. В чем дело? Это что, Джина Диккенс? Вы обещали позвонить мне после того, как она придет домой, мистер Джосси.
Гордон передал телефон Джине.
— Ну что, удовлетворен? — обидчиво спросила Джина, а потом сказала в трубку: — Сержант Хейверс, вы где?.. В Суэе? Спасибо. Пожалуйста, ждите меня там. Я буду через полчаса, хорошо?.. Нет-нет. Пожалуйста, не надо. Я к вам приеду. Я хочу увидеть фотографию в журнале, который вы показывали Гордону… В гостинице есть ресторан?.. Я буду там вас ждать.
Она закончила разговор и повернулась к Гордону. Уставилась на него, как на разбойника с большой дороги.
— Меня это поражает, — сказала она.
— Что? — спросил Гордон пересохшими губами.
— То, что тебе и в голову не пришло, что там мог быть кто-то похожий на меня. Какими же жалкими мы с тобой стали!
Из-за паранойи Мишель Догерти Мередит всю ночь не сомкнула глаз. Чуть свет она покинула родительский дом в Кэднаме, оставив матери записку, в которой написала, что уехала в Рингвуд раньше обычного, потому что у нее накопилось много работы. Мередит знала, что после выволочки, устроенной ей мистером Хадсоном, она не может позволить себе никаких выходок — того и гляди уволят, — однако она понимала, что, не разрешив загадку Джины Диккенс, не сможет полностью отдаться дизайну. Поэтому в пять утра Мередит отбросила мысли о сне и отправилась к дому Гордона Джосси. Там она нашла подходящее место для парковки автомобиля. Это были полусгнившие ворота у фермерского поля, неподалеку от дороги. Мередит развернула машину и стала смотреть в сторону дома Гордона, хотя самого дома не было видно: его скрывала живая изгородь.
Мередит долго пыталась припомнить все, что с момента знакомства поведала ей Джина Диккенс. Оказалось, информации так много, что трудно все привести в порядок. Впрочем, возможно, это и входило в намерения Джины. Чем больше подробностей сообщала ей Джина, тем труднее Мередит было в них разобраться и дойти до правды. Джина просто не рассчитывала на то, что Мередит наймет Мишель Догерти, а та просеет все данные.
Судя по тому, как развивались события, следовало предположить, что все они в сговоре: старший суперинтендант Уайтинг, Джина Диккенс и Гордон Джосси. Она не знала, кто какую роль играет в этом партнерстве, но была уверена, что каждый из них причастен к тому, что случилось с Джемаймой.
В начале восьмого утра Джина подала задним ходом свой блестящий красный «мини купер» и выехала в сторону Маунт-Плезант и дальше, в направлении к Саутгемптону. Мередит подождала немного и последовала за Диккенс. Дорог в этом месте не так много, и Мередит не должна была потерять Джину, но в то же время ей не хотелось, чтобы ее заметили.
Джина ехала спокойно, солнце отражалось от ее волос, потому что верх на ее автомобиле, как и раньше, был опущен. Она вела машину как человек, выехавший на денек за город, правая ее рука лежала сверху на дверце, и ветерок шевелил ей волосы. Она ехала по петляющим узким дорогам Маунт-Плезант, на поворотах подавала предупреждающие сигналы автомобилям, которые могли бы выехать навстречу, и, добравшись до дороги на Саутгемптон, повернула к Лимингтону.
Если бы было на час попозже, то Мередит предположила бы, что Джина Диккенс хочет прошвырнуться по магазинам. Когда она сделала круг и въехала на Марш-лейн, Мередит подумала, что Джина рановато занялась делами. Вероятно, она припаркуется где-нибудь возле Лимингтон-Хай-стрит и зайдет в кафе выпить кофе. Однако, не доехав до этой улицы, Джина еще раз повернула и перемахнула на другой берег реки. На мгновение Мередит подумала — и от этой мысли ей стало холодно, — что Джина Диккенс намеревается на пароме добраться до острова Уайт.
К ее облегчению, она поняла, что ошиблась. На другом берегу реки Джина двинулась в противоположном направлении и взяла курс на север. Теперь она ехала к пруду Хэтчет.
Мередит поотстала, чтобы ее не заметили. Она беспокоилась, что на перекрестке за прудом может потерять Джину из виду. Мередит смотрела в ветровое стекло, благодарная яркому солнцу: оно отражалось от хромированных элементов автомобиля Джины, и Мередит следовала за ним, как за поводырем.
Когда впереди заблестел пруд, Мередит подумала, что, возможно, Джина Диккенс с кем-то встречается там, ведь несколько дней назад Мередит сама назначила ей свидание в этом месте. Однако Джина поехала дальше и свернула на восток, в сторону кирпичных георгианских домов Болье, но вместо того, чтобы въехать в деревню, она устремилась на северо-запад, к перекрестку за прудом Хэтчет, и менее чем через две мили повернула на Норд-лейн.
«Да!» — подумала Мередит. Норд-лейн — идеальное место для встречи. Хотя для того, чтобы доехать сюда, Джина избрала совершенно сумасшедший маршрут, но что может быть лучше, чем этот лес и поляны для такого человека, как Джина, готового к чему угодно, — так теперь думала о ней Мередит.
Норд-лейн следовала за течением реки Болье, терявшейся из виду слева за деревьями. Мередит снова ошиблась. Она была знакома с этими местами, потому что эта дорога приводила к Маршвуд-Байпасе, а оттуда недалеко и до ее дома в Кэднаме. Когда же Джина привела ее к этому месту, не остановившись на Норд-лейн, Мередит впервые подумала, что Джина заметила преследование и решила отправить Мередит домой. Там Джина припаркуется, выйдет и дождется, когда Мередит робко к ней подойдет.
Ошиблась она и на этот раз. Джина действительно привезла ее за собой в Кэднам, но там она тоже не остановилась. Вместо этого она поехала на юг, к Линдхерсту. У Мередит мелькнула мысль о комнате Джины над чайной «Безумный шляпник», но нет, это бессмысленно: зачем Джине делать такие круги, чтобы попасть в Линдхерст?
Мередит уже не удивилась, когда Джина поехала еще южнее, миновала Брокенхерст и выбралась на дорогу, ведущую к Суэю. Вряд ли Суэй является пунктом ее назначения, подумала Мередит. Так и оказалось: Джина не повернула к этой деревне. Вместо этого она поехала назад, к дому Гордона Джосси, откуда и начала свою сумасшедшую поездку, словно мистер Тоад[78] в новом автомобиле. Можно подумать, что Джина совершала утренний моцион, чтобы истратить бензин и убить время.
Мередит выругала себя за глупость — за то, что напрасно рискнула своей карьерой. Должно быть, ее заметили. Наверняка Джина ее заметила, потому и ездила так бессмысленно по округе. Выругала она и коварную Джину, легко ее обдурившую. Впрочем, она кого хочешь обдурит.
И все же Мередит не признала поражения и не поехала в Рингвуд с заранее заготовленной причиной своего опоздания для мистера Хадсона.
Она остановилась на том же месте, что выбрала раньше, и стала наблюдать за домом Гордона Джосси, размышляя над долгой поездкой Джины по Нью-Форесту. Пустая трата бензина и времени. И тут Мередит пришло в голову, что в этом простом заключении что-то есть, и это что-то — потраченное время. Джина убивала время сознательно. Если она не заметила Мередит, то, может, цель ее как раз и заключалась в том, чтобы убить время?
Мередит обдумала такую возможность и причины этого. Должно быть, Джина ждала, когда Гордон Джосси уедет на работу и позволит ей вернуться.
Это было похоже на правду; из своего укрытия Мередит услышала хлопок дверцы «мини купера», затем последовал стук захлопнувшейся двери дома. Мередит вышла из автомобиля и нашла удобное место для наблюдения там, где животные прогрызли проем в изгороди, окружавшей участок Гордона. Отсюда она видела и дом, и западный загон, и в этот момент Джина снова вышла из дома.
Она переоделась — сменила летнее платье на джинсы и футболку, а светлую голову прикрыла бейсболкой. Джина пошла к сараю и через несколько минут выкатила оттуда тачку с разными инструментами. Толкая тачку перед собой, она направилась к западному загону, открыла ворота и вошла внутрь. Поначалу Мередит подумала, что, раз животных в загоне больше нет, Джина решила собрать навоз и свезти его в компостную кучу для дальнейшего использования. Для такой девушки это казалось весьма странным занятием, но теперь Мередит начинала думать, что с Джиной все возможно.
Джина тем временем принялась работать как садовник. Навоз она убирать не стала, а взялась за переросшую траву и как сумасшедшая начала выпалывать ее на дальней стороне загона — там, где Гордон Джосси не стал чинить ограду. В этом месте росли папоротник, ежевика и сорная трава. Джина работала споро, и вскоре возле нее выросла высокая горка травы. Мередит невольно восхитилась энергией молодой женщины. Сама она не выдержала бы и пяти минут такого интенсивного труда. Джина срезала, выпалывала, копала и опять срезала. Копала, бросала. Снова срезала. Ленивая манера езды по окрестностям была оставлена. Сейчас перед Джиной стояла какая-то цель. Интересно, что это за цель?
Однако подумать об этом ей не дали. К участку подъехала машина. Она подошла с той стороны, где стояла Мередит. Молодая женщина стала ждать и совсем не удивилась, когда увидела, что это старший суперинтендант Уайтинг. Полицейский огляделся по сторонам, словно ожидал увидеть соглядатаев вроде Мередит, и направился в загон к Джине Диккенс.
Когда спустя сорок пять минут Джина Диккенс так и не появилась в гостинице «Форест хит» в Суэе, Барбара Хейверс рассудила, что она не придет. Суэй находился менее чем в десяти минутах езды от дома Гордона Джосси, так что вряд ли Джина заблудилась по дороге. Барбара позвонила на мобильник Гордона Джосси в попытке найти Джину, но Джосси сообщил, что Джина уехала через пятнадцать минут после того, как поговорила с ней.
— Она сказала, что на снимке в журнале не она, — добавил Гордон.
«Ага, как же», — мысленно ответила Барбара. Она закончила разговор и сунула мобильник в сумку. Потом подумала: чем черт не шутит, может, Джина Диккенс действительно сбилась с пути по дороге в Суэй — и решила быстро обследовать этот район.
На это Барбаре не понадобилось много времени. От Суэя до дома Джосси требовалось сделать всего два поворота; тот, что потруднее, был возле Берчи-Хилл, хотя по-настоящему трудным назвать его было нельзя. Тем не менее Барбара совсем сбросила скорость и стала оглядываться по сторонам, нет ли здесь автомобиля, перевернувшегося, уткнувшегося в изгородь или катапультировавшего в гостиную соседнего дома.
Ничего подобного на всем пути к дому Гордона Джосси не оказалось. Барбара приехала и увидела, что там никого нет. Джосси уехал на работу, и когда она звонила ему на мобильник, он торчал на крыше. А что до Джины Диккенс, то черт его знает, куда она укатила. Интересно, однако, что значит ее исчезновение?
Барбара оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что автомобиль Джины не спрятан где-нибудь поблизости, а сама она не скрывается сейчас в доме за занавесками. Не обнаружив другого автомобиля, кроме «фигаро» Джемаймы Хастингс, стоящего на обычном месте, Барбара вернулась к своему «мини». Она подумала, что теперь ей надо ехать в Берли.
Ее мобильник зазвенел на полпути к деревне. Барбара съехала на обочину — посмотреть на карту, разобраться в миллионе дорог и определить, где она находится. Она открыла мобильник, думая, что сейчас наконец услышит голос Джины Диккенс, — можно не сомневаться, что у нее готово извинение за то, что она умудрилась заблудиться по пути к гостинице Барбары, — однако это звонил инспектор Линли.
Он сообщил, что суперинтендант Ардери более или менее согласна со своевольной поездкой Хейверс в Хэмпшир, однако Барбаре нужно поторопиться и привезти результат.
— Что это значит? — спросила Барбара, заинтересовавшись выражением «более или менее».
— Думаю, это значит, что на нее и так много всего навалилось и она разберется с вами попозже.
— А! Как утешительно, — пробормотала Барбара.
— На нее давит Хильер и Управление по связям с общественностью, — сказал Линли. — Это связано с Мацумото. Она сделала с его помощью два фоторобота, но, боюсь, они бесполезны, да и способ, с помощью которого она их получила, сомнителен, поэтому Хильер вызвал ее на ковер. Он дал ей два дня на закрытие дела. Если она не справится, ей конец. И это весьма вероятно.
— Господи! И она сказала об этом команде? Такое признание вряд ли вдохновит ее рядовых.
Наступила пауза.
— Нет, команда этого не знает. Я выяснил это вчера вечером.
— Вам сказал об этом Хильер? Господи! Почему? Он хочет, чтобы вы возглавили команду?
Еще одна пауза.
— Нет, мне сказала Изабелла.
Линли стал быстро говорить что-то о Джоне Стюарте и о перепалке, но то, что услышала Барбара, заблокировало ее сознание. «Мне сказала Изабелла».
«Изабелла? — думала она. — Изабелла?»
— Когда это было? — спросила она наконец.
— Вчера, на брифинге, — ответил Линли. — Боюсь, это еще одна типичная выходка Джона…
— Я имею в виду не ее перепалку со Стюартом, — перебила его Барбара. — Я спрашиваю, когда она вам сказала? Почему она вам сказала?
— Я же говорил: вчера вечером.
— Где?
— Барбара, какое это имеет значение? Кстати, я сказал это вам по секрету. Вероятно, вообще не следовало вам говорить. Надеюсь, это останется между нами.
Барбара похолодела, она не хотела думать над тем, что скрывается за его замечанием.
— Так зачем вы мне об этом говорите, сэр? — вежливо спросила она.
— Чтобы ввести вас в курс дела. Чтобы вы поняли необходимость… чтобы в случае чего вы… воспользовались этой информацией так быстро, как только возможно.
Барбара была ошеломлена. У нее не хватило слов для ответа. Впервые Линли так запинался… тот самый Линли… Линли, узнавший о чем-то вечером от Изабеллы… Барбара не хотела более приближаться к этой теме. Она слышала его смущенные слова, его тон, косноязычную речь. Она не желала задумываться о том, почему ей не хочется углубляться в этот вопрос.
— Ладно, хорошо, — быстро сказала она. — Вы можете переслать мне эти фотороботы? Попросите Ди Харриман, чтобы она выслала их мне по факсу. Надеюсь, в гостинице есть факс. Попросите Ди, чтобы она позвонила туда и узнала номер. Гостиница «Форест хит». Или, если у них есть компьютер, пусть пошлет по электронной почте. Как думаете, есть возможность, что один из этих фотороботов может оказаться женщиной, переодетой мужчиной?
Линли, похоже, был рад смене темы разговора и заговорил таким же деловым тоном.
— По правде сказать, думаю, что все вероятно. Мы ведь основываемся на показаниях человека, который рисует на стенах своей комнаты ангелов в семь футов ростом.
— Черт возьми, — пробормотала Барбара.
— Вот именно, — поддакнул Линли.
Она рассказала ему о Гордоне Джосси, о его крюках и о том, что они похожи на крюк, которым воспользовался убийца. Барбара описала его реакцию на фото Джины Диккенс и сообщила о телефонном звонке этой женщины. Она сказала, что в данный момент едет в Берли — еще раз поговорить с Робом Хастингсом. Темой беседы будут крюки и кузнечное дело. Потом Барбара спросила, что еще узнал Линли.
Он рассказал о Фрейзере Чаплине и о том, что необходимо разбить его алиби.
Не плюет ли он против ветра, спросила Барбара.
Линли ответил, что, когда сомневаешься, нужно начать все сначала. Он завернул что-то об окончании путешествия в его начале и о начале путешествия в его конце. Барбара поняла, что он привел какую-то сумасшедшую цитату, а потому сказала: «Да. Хорошо. Ладно» — и, прекратив разговор, занялась своим делом. Дело, решила она, лучший способ излечить беспокойство, вызванное у нее разговором с Линли.
Роб Хастингс был дома. Он приводил в порядок свой «лендровер», а для этого снял с него все, что можно, кроме двигателя, шин, руля и сидений. То, что прежде было внутри, лежало теперь на земле возле автомобиля, и Хастингс разбирался с этим. «Лендровер» у него был не в идеальном состоянии. Судя по деталям машины, Хастингс использовал ее как передвижной дом.
— Готовите к лету? — спросила его Барбара.
— Что-то вроде того.
Заслышав шум двигателя машины Барбары, примчался веймаранер. Хастингс приказал псу сидеть, и он тотчас послушался. Пес тяжело дышал и явно был доволен тем, что у них появился гость.
Барбара попросила Хастингса показать его кузнечные инструменты, и он, разумеется, спросил, зачем ей это. Она хотела было отмахнуться от его вопроса, но решила, что реакция Хастингса на правдивый ответ будет более полезной. Она сказала, что орудие убийства, прикончившее его сестру, было, судя по всему, изготовлено вручную, хотя и не уточнила, что это было за орудие.
Хастингс застыл, уставившись на Барбару.
— Вы думаете, что я убил родную сестру?
— Мы ищем человека, имеющего доступ к кузнечному оборудованию или к инструментам, сделанным кузнецом. Все, кто имеет к этому отношение и кто знал Джемайму, должны быть проверены. По-другому не бывает.
Хастингс опустил глаза. Он признал справедливость такого подхода.
Когда он показал ей свои инструменты, Барбара заметила, что ими долгие годы не пользовались. Она мало понимала в кузнечном деле, но все, что у него было, имело отношение к периоду его обучения. Было заметно, что никто ничего здесь не трогал с тех самых пор, как он сложил все в сарае. Все было убрано и поставлено одно на другое, так что между предметами не оставалось места. На тяжелой скамье были разложены щипцы, ручники, зубила, наконечники и пробойники. С одной стороны лежала груда использованных металлических болванок, к скамье приставлены две наковальни. Было здесь несколько старых труб, трое тисков и нечто похожее на шлифовальный станок. Никакой маскировки и в помине не было. Толстый слой пыли красноречиво свидетельствовал о том, что к этому не притрагивались годами. Барбара тотчас это увидела, однако не торопилась и внимательно все оглядела. Наконец она кивнула и поблагодарила агистера.
— Прошу прощения. Я была обязана это сделать.
— А чем ее убили? — еле выговорил Хастингс.
— Прошу прощения, мистер Хастингс, но я не могу…
— Это был кровельный инструмент? Наверняка это так. Это был инструмент кровельщика.
— Почему?
— Потому что это он. — Хастингс посмотрел на широкую входную дверь своего старого сарая, и его лицо окаменело.
— Мистер Хастингс, Гордон Джосси не единственный кровельщик, с которым мы говорили во время расследования. У него есть такой инструмент, само собой. Но такой инструмент есть и у Ринго Хита.
Хастингс задумался.
— Хит учил Джосси.
— Да. Мы с ним говорили. Я считаю, что нужно проследить каждую связь и, если там ничего нет, вычеркнуть из списка. Джосси не единственный…
— А что насчет Уайтинга? — спросил он. — Что с этой связью?
— Связью его с Джосси? Мы знаем, что там что-то есть, но и только. Мы над этим работаем.
— Да уж поработайте. Уайтинг не раз являлся в дом к Джосси и вел с ним беседу один на один.
Хастингс рассказал Барбаре о Мередит Пауэлл, подруге Джемаймы со школьных времен, и о том, что Мередит поведала ему о поездках Уайтинга к Джосси. Эту информацию она получила от Джины Диккенс.
— Джосси был в Лондоне в день гибели Джемаймы. Разве это не еще одна связь? Джина Диккенс нашла железнодорожные билеты и квитанцию из гостиницы.
Барбара невольно раскрыла глаза и выдохнула.
— Как давно вам стало это известно? У вас была моя визитка. Почему вы не позвонили мне в Лондон, мистер Хастингс? Или сержанту Нкате? У вас и его визитка была. Любому из нас…
— Потому что Уайтинг сказал, что все под контролем. Он сказал Мередит, что информация отправлена в Лондон. К вам, в Скотленд-Ярд.
Грязный коп. Она не удивилась. С самого начала Барбара чувствовала, что с Закари Уайтингом что-то не так. С того момента, как он взглянул на рекомендательные письма Гордона Джосси, в которых была его характеристика как студента Технического колледжа Уинчестера. Он тогда проговорился насчет того, что Джосси был подмастерьем кровельщика. Надо будет поговорить об этом со старшим суперинтендантом.
Ну слава богу, подумала она, взволнованно глядя на карту Нью-Фореста. Ей надо только поехать назад через Берли. Оттуда — прямая дорога в Линдхерст. Возможно, подумала она, это единственная прямая дорога во всем Хэмпшире.
Барбара отправилась в путь. Ее мысли крутились как бешеные. Гордон Джосси в Лондоне в день смерти Джемаймы. Закари Уайтинг неоднократно наносил ему визиты. У Ринго Хита есть кровельные инструменты. Джина Диккенс дала информацию старшему суперинтенданту. И теперь еще Мередит Пауэлл… с ней они непременно бы пообщались, если бы чертова тупица Изабелла Ардери не приказала им немедленно вернуться в Лондон. Изабелла Ардери. «Мне сказала Изабелла». Барбара снова вспомнила о Линли — это было последнее, о чем она хотела думать, — и усилием воли заставила себя вернуться к Уайтингу.
Прикрытие. Вот что это такое. Она уже думала о том, что бейсболка и черные очки являются прикрытием, и теперь это стало очевидно. А что сказать о другом? Темная одежда, темные волосы. Господи, да ведь Уайтинг лыс, как новорожденный, но если он наденет парик? Для него это детская игра.
Мысли Барбары шарахались из стороны в сторону, и она почти не обращала внимания на дорогу. Она увидела развилку, на которую не обратила внимания на карте, и повернула налево. Оказалось, что она приехала к пабу «Голова королевы» на окраине Берли. Как только дорога стала сужаться, она поняла свою ошибку: ей надо было свернуть направо. Барбара въехала на широкую автостоянку позади паба, чтобы развернуться, и начала прокладывать себе дорогу между туристских автобусов. В этот момент зазвонил ее мобильник.
Она достала его, открыла и рявкнула:
— Хейверс.
— Выпьем сегодня, детка? — сказал мужской голос.
— Что за черт?
— Выпьем сегодня, детка? — Голос звучал очень напористо.
— Выпьем? Что за черт?.. Это инспектор Барбара Хейверс. Кто со мной говорит?
— Я понимаю. Так что, выпьем, детка? — Он заговорил сквозь зубы: — Выпьем, выпьем, выпьем?
Наконец Барбара сообразила. Это был Норман Как-его-там из Министерства внутренних дел, ее агент, которого ей любезно предоставила Доротея Харриман и ее подружка Стефани Томпсон-Смайт. Он произнес пароль. Они должны встретиться у банкомата на Виктория-стрит. У него для нее что-то есть и…
— Черт возьми! — воскликнула она. — Норман, я в Хэмпшире. Скажите мне по телефону.
— Не могу, милая. — Его голос звучал легкомысленно. — Я совершенно завален работой. Но вечером абсолютно свободен. Как насчет нашего с тобой привычного водопоя? Может, уговорю тебя на джин с тоником? В нашем с тобой обычном месте?
Барбара лихорадочно раздумывала.
— Норман, послушайте, я могу послать туда кого-то еще… через час. Это мужчина. Он скажет «джин с тоником», хорошо? Благодаря этому вы его и узнаете. Через час, Норман. У банкомата на Виктория-стрит. «Джин с тоником», Норман. Кто-нибудь там непременно будет.
Выражение «задержание к удовольствию царствующего монарха» является в Соединенном Королевстве эвфемизмом пожизненного заключения, которое присуждают человеку, совершившему убийство. Но этот закон применяют к убийцам старше двадцати одного года. В случае с Джоном Дрессером убийцами были дети.
Это, как и сенсационный характер преступления, не могло не оказать впечатления на судью Энтони Кэмерона, когда он обдумывал приговор.
Обстановка, в которой происходило рассмотрение дела, была враждебной, среди толпы, собравшейся возле Королевского суда, слышались истерические выкрики. В самом здании чувствовалось напряжение, но открытого проявления агрессии по отношению к трем мальчикам не было. Первоначальные вспышки гнева к троим преступникам, выражавшиеся в сборищах возле их домов, а потом и в неоднократных попытках нападения на бронированные фургоны, привозившие мальчиков в здание суда, вылились в организованные демонстрации, кульминацией которых стал «Молчаливый марш» — безмолвное шествие двадцати тысяч людей, прошедших от «Барьеров» к зданию Доукинс, где они с молитвой зажгли свечи и выслушали прерывающийся панегирик Алана Дрессера своему малышу. «Смерть Джона не может остаться незамеченной», — сказал в заключение Алан, и эти слова стали лозунгом общества.
Можно только вообразить, как трудно досталось Кэмерону его решение. Не зря его прозвали Максимум Тони: он всегда выступал за максимальный срок для преступников. Но никогда еще ему не приходилось судить преступников десяти и одиннадцати лет, и он понимал, что это ужасное злодеяние совершили всего лишь дети. Он должен был вынести справедливый приговор, в котором сочетались бы и возмездие, и устрашение. Кэмерон рекомендовал посадить преступников на восемь лет, что в глазах общественности выглядело как оправдание. Был совершен ряд неслыханных прежде судебных маневров. Главный судья целую неделю изучал это дело и увеличил срок наказания до десяти лет, но Дрессеры за полгода собрали пятьсот тысяч подписей под петицией, требовавшей от суда посадить убийц пожизненно.
Эта история не затихала. Таблоиды постоянно писали о родителях Джона Дрессера, о самом Джоне и сделали это дело знаменитым. В газетах писали об убийцах, печатали их фотографии и рассказывали о жутких подробностях преступления. Страшный способ убийства стал главной причиной, по которой люди требовали для преступников высшей меры наказания. К делу подключился министр внутренних дел, и он еще раз увеличил срок нахождения под стражей до невероятных двадцати лет. «Необходимо убедить общественность в том, что ее доверие к судебной системе небезосновательно. Пусть все увидят, что преступление будет наказано, и неважно, сколько лет преступникам». Это решение не менялось, пока дело не рассмотрел Европейский суд в Люксембурге. Там адвокаты мальчиков успешно доказали, что права их подопечных нарушены политиком, пошедшим на поводу общественного мнения.
Когда срок заключения мальчиков был снова снижен до десяти лет, в драку ввязались таблоиды. Те из них, кто ненавидел саму идею Европейского союза и считал его источником всех зол в стране, заявили, что решение Люксембурга является вмешательством во внутренние дела британского общества. «Чего еще ожидать? — спрашивали они. — Может, Люксембург заставит нас перейти на евро? Может, заявят, что нам пора и монархию отменить?» Те же, кто поддерживал Союз, считали разумным вообще не комментировать это решение. Ибо любое соглашение с Люксембургом представляло опасность: получалось, что и они согласны с тем, что несчастный десяток лет — достаточный срок наказания за мучения и смерть невинного ребенка.
Никто не мог позавидовать чиновникам, избираемым или нет, ведь им нужно было решить судьбу Майкла Спарго, Регги Арнольда и Йена Баркера. Природа преступления доказывала, что три мальчика и сами были несчастными социальными жертвами. Не вызывало сомнения, что их семейные обстоятельства отвратительны, но вряд ли кто станет спорить с тем, что и другие дети растут в таких же условиях, а может, и хуже, однако малышей из-за этого они не убивают.
Возможно, если бы в тот день дети были каждый сам по себе, они не совершили бы ничего подобного. Возможно, в тот день на них повлияло стечение обстоятельств, в результате которых они похитили и убили Джона Дрессера.
Мы, как просвещенное общество, должны признать, что в какой-то момент с Майклом Спарго, Регги Арнольдом и Йеном Баркером произошло что-то не то, и мы, как просвещенное общество, должны были вмешаться задолго до того, как произошло это преступление, или, по крайней мере, должны были оказать мальчикам терапевтическую помощь после того, как детей забрали из дома и держали в заключении до суда. Разве можно не сказать, что, не вмешавшись и не оказав помощь, общество бросило на произвол Майкла Спарго, Регги Арнольда и Йена Баркера и не защитило маленького Джона Дрессера от их нападения?
Нет ничего проще, чем назвать мальчиков порочными, но даже когда мы говорим это, нам необходимо помнить, что во время совершения преступления они были детьми. И мы должны спросить: с какой целью мы выставили этих детей на всеобщее обозрение в зале суда, а не оказали им помощь, в которой они нуждались?
— Я в вас не влюблена, — призналась она после. — Просто так получилось.
— Конечно. Я все понимаю, — ответил он.
— Никто не должен об этом узнать, — сказала она.
— Думаю, это самый очевидный момент, — ответил он.
— Почему? Разве есть другие?
— Что?
— Другие очевидные моменты, кроме того, что я — женщина, а вы — мужчина и такие вещи иногда случаются.
Конечно, были и другие моменты, подумал он. Кроме чисто животного инстинкта надо было принять во внимание его мотивацию. Как, впрочем, и ее. Есть то, что происходит в данный момент, то, что произойдет в следующий, и то, что мы делаем, когда из-под ног уходит земля.
— Сожаление, быть может, — сказал он.
— А вы сожалеете? Потому что я не сожалею. Как я только что сказала, такие вещи случаются. Вы не можете сказать, что у вас такого не было. Я в это не поверю.
Он был не таким, каким она его, судя по всему, представляла, однако спорить Линли не стал. Он спустил ноги с кровати, уселся и задумался над ее вопросом. Ответ был «и да, и нет», однако он промолчал.
Линли почувствовал ее руку у себя на спине. Она была прохладной, и голос Изабеллы изменился, когда она назвала его по имени. Он уже не звучал профессионально, ее голос был… материнским? О господи, нет! Она не принадлежала к женщинам материнского склада.
— Томас, если мы станем любовниками…
— Я не могу прямо сейчас, — был его ответ.
Не то чтобы он не мог представить себя любовником Изабеллы Ардери, это он слишком хорошо мог вообразить, однако это его пугало.
— Мне нужно уйти, — сказал он.
— Мы поговорим потом, — ответила Изабелла.
Домой он вернулся поздно и почти не спал. Утром его разбудила звонком Барбара Хейверс, и этого разговора он предпочел бы избежать. Как только Линли пришел в себя, он тотчас принялся за разработку Фрейзера Чаплина и его алиби.
Офис «Дрэгонфлай тоник» помещался в конюшнях за Бромптонской молельней и церковью Святой Троицы. Он выходил на церковное кладбище, хотя от кладбища его отделяли стена, живая ограда и дорожка. Через дорогу от заведения стояли два припаркованных мотороллера «веспа», один ярко-оранжевый, а другой цвета фуксии, и на обоих мотороллерах была помещена реклама тоника, похожая на ту, что Линли видел на мотороллере Фрейзера Чаплина возле отеля «Дюк».
Линли припарковал «хили эллиот» напротив офиса. Он постоял немного, посмотрел на разложенные в витрине товары. Это были бутылки с напитками под странными названиями «Проснись, персик», «Лечись, лимон» и «Будь начеку, апельсин». Линли осмотрел все это и мрачно подумал, какой напиток выбрал бы он сам, если бы такой приготовили: «Прояви здравомыслие, земляника», — пришло ему на ум. Или: «Держись, грейпфрут». Наверное, выбрал бы эти два, решил Линли.
Он вошел. В здании было пусто. Кроме нескольких картонных коробок с логотипом «Дрэгонфлай» здесь стоял лишь стол, за которым сидела женщина средних лет. На ней был мужской костюм из индийской полосатой ткани. Выглядел он как мужской, потому что пиджак на ней болтался. Немудрено: такой размер был бы впору Черчиллю.
Женщина рассовывала по конвертам брошюры.
— Вам помочь? — спросила она, не прекращая своего занятия.
В ее голосе чувствовалось удивление. Похоже, посетители ее редко беспокоили.
Линли поинтересовался их методом рекламы, и женщина, заметившая его машину через окно, решила, что он хочет покрыть «хили эллиот» символами «Дрэгонфлай». Линли внутренне содрогнулся при мысли о таком надругательстве и чуть не воскликнул в гневе: «Да вы с ума сошли, мадам!» — но вместо этого изобразил заинтересованность. Женщина взяла со стола картонную папку и вынула из нее форму контракта. Она заговорила о расценках, зависящих от размера и количества рекламных слоганов, а также от километража транспортного средства. Женщина сказала, что самые большие деньги зарабатывают черные такси, за ними следуют мотоциклы, а потом мотороллеры, и поинтересовалась у Линли, много ли он ездит.
Настал момент признаться. Линли предъявил ей свое удостоверение и спросил, есть ли у нее сведения о людях, украсивших — он непринужденно произнес это слово — свои транспортные средства рекламой тоника «Дрэгонфлай». Женщина ответила, что такие сведения, конечно же, есть: как же иначе платить людям, гоняющим по Лондону и по его окрестностям с рекламой, украсившей их машины?
Линли надеялся, что контракта с Фрейзером Чаплином у них не окажется. Тогда можно было бы предположить, что «веспа», продемонстрированная ему возле отеля «Дюк», вовсе не принадлежала Чаплину и тот объявил ее своей собственностью в порыве вдохновения.
К несчастью, контракт с Фрейзером существовал. «Веспа» была его. Она была цвета лайма. К ней была приклеена реклама. Рекламу профессионально наклеили в «Шепердс-буш», потому что фирма «Дрэгонфлай тоник» делает все как надо. Реклама должна прочно держаться, а когда ее снимают, это значит, что контракт закончился, и тогда транспортное средство перекрашивают.
Линли вздохнул. Придется еще раз просмотреть записи с камер слежения и приглядеться, не обнаружится ли рядом с кладбищем «веспа» Фрейзера. Придется еще раз обойти дома — это и так делалось по приказу Изабеллы — в надежде, что кто-то видел его мотороллер. Или… Или следует предположить, что Фрейзер воспользовался чужим мотороллером либо мотоциклом, чтобы добраться до кладбища, потому что иначе никак нельзя за полтора часа успеть туда и обратно и без опоздания приехать в отель «Дюк». Сделать это другим способом не представлялось возможным.
Пока Линли размышлял над этим, его взгляд нечаянно упал на дату контракта: документ был заключен за неделю до смерти Джемаймы. Тогда он решил проверить остальные даты, и это помогло ему понять, что есть деталь, которую он упустил. Оказалось, что другой способ создать условия для убийства Джемаймы Хастингс все-таки существовал.
Он садился в машину, когда ему позвонила Хейверс и с ходу начала лепетать — другого слова и не подберешь — что-то об улице Виктория-стрит, о банкомате, о Министерстве внутренних дел и о джине с тоником.
Сначала Линли подумал, что именно это она и сделала — выпила джин с тоником, две или три банки. Однако потом Линли выхватил из ее страстного монолога слово «агент» и только тогда сумел понять, что Барбара просит его встретить кого-то возле банкомата на Виктория-стрит, хотя так и не уразумел, почему он должен это сделать.
— Хейверс, какое отношение это имеет… — вставил он, когда Барбара перевела дух.
— Он был в Лондоне. В тот день, когда она умерла. Джосси. И Уайтинг знал это.
Линли встрепенулся.
— Кто дал вам эту информацию?
— Хастингс. Брат.
Барбара заговорила о Джине Диккенс и о ком-то еще по имени Мередит Пауэлл, а потом о билетах, квитанции, о привычке Гордона Джосси носить темные очки и бейсболку. Разве не так Юкио Мацумото описал человека, которого он увидел на кладбище? «Ну пожалуйста, пожалуйста, поезжайте на Виктория-стрит к банкомату, потому что то, что узнал Норман или как там его зовут, он не хочет сообщать по телефону, а нам нужно знать, что это». Барбара сама нападет на Уайтинга в его логове, но, прежде чем сделает это, ей нужно знать то, что хочет сообщить Норман, поэтому Линли и должен поехать на Виктория-стрит. Кстати, где он сейчас?
Барбара снова перевела дух, дав Линли возможность сказать, что он на улице Эннисмор-Гарденс-Мьюс, за Бромптонской молельней и церковью Святой Троицы. Он разрабатывает версию Фрейзера Чаплина, и он считает…
— К черту Фрейзера Чаплина! — воскликнула Барбара. — Это Уайтинг, я иду по следу. Ради бога, инспектор, мне нужно, чтобы вы сделали это.
— Может, лучше Уинстон? Где он?
— Это должны быть вы. Послушайте, Уинни сейчас занимается камерами слежения. Теми, что в Стоук-Ньюингтоне. И в любом случае если Норман… как там его… господи, никак не могу запомнить его чертово имя… Он закончил частную школу, носит розовые рубашки. У него такой голос! Каждая фраза, которую он произносит, сидит у него так глубоко в глотке, что хочется сделать ему тонзилэктомию и выковырять слова. Если Уинни подойдет к банкомату и станет говорить с ним… Не кто-нибудь, а Уинни… Сэр, ну сами представьте.
— Хорошо, — сказал Линли. — Ладно, Хейверс.
— Спасибо, спасибо вам, — запела Барбара. — Это дело такое запутанное, но, думаю, мы в нем разберемся.
Линли не был так уверен. Каждый раз, когда он настраивался на успех, что-то происходило и осложняло дело.
Линли быстро добрался до Виктория-стрит, срезав дорогу, и это помогло ему оказаться на Белгрейв-сквер. Машину он поставил в подземный гараж Скотленд-Ярда, а сам пошел пешком на Виктория-стрит. Ближайший к Бродвею банкомат обнаружился рядом с канцелярским магазином Раймена.
Агент Хейверс был из тех людей, которых узнаешь по одежде. Рубашка у него оказалась не просто розовой, а цвета яркой фуксии, а на галстуке были изображены утята. Норман явно не был создан для авантюрной жизни, потому что он расхаживал по тротуару, то и дело останавливаясь перед витриной магазина, словно выбирал лоток для бумаг.
Линли почувствовал себя глупо, однако он приблизился к молодому человеку и спросил:
— Норман?
Тот вздрогнул, и Линли дружелюбно сказал:
— Барбара Хейверс думает, что я могу заинтересовать вас джином и тоником.
Норман кинул взгляд налево и направо.
— Господи, я подумал, что вы один из них.
— Из кого?
— Послушайте, мы не можем говорить здесь. — Он взглянул на часы — с такими часами можно было спокойно нырять, а если понадобится, то и слетать на Луну. — Пожалуйста, ведите себя так, словно спрашиваете у меня, который час. Заведите свои часы или что-нибудь в этом роде… Господи, да у вас карманные часы! Я таких не видел…
— Фамильная ценность.
Линли посмотрел на них, поскольку Норман показывал ему циферблат своих часов. Линли не был уверен, на какой из циферблатов ему надо смотреть, однако согласно кивнул.
— Мы не можем здесь говорить, — сказал Норман, когда они закончили эту часть шарады.
— Почему?
— Камеры слежения, — пробормотал Норман. — Нужно пойти куда-нибудь в другое место. Нас заснимут на пленку, и тогда я погиб.
Все это выглядело очень драматично, пока Линли не понял, что Норман говорит о потере работы, а не собственной жизни.
— Да, это проблема. Камеры стоят повсюду.
— Послушайте, идите к банкомату. Возьмите там деньги, а я пойду в «Раймен», куплю что-нибудь. И вы сделайте то же самое.
— Норман, но ведь в магазине, скорее всего, тоже есть камера.
— Делайте, что я говорю, — сквозь зубы произнес Норман.
До Линли дошло, что молодой человек всерьез напуган и ему не до игры в шпионов. Поэтому он вынул банковскую карточку и пошел к банкомату. Линли снял часть денег, вошел в «Раймен» и увидел Нормана. Агент рассматривал липучки. Линли не стал к нему подходить, думая, что еще больше напугает молодого человека. Вместо этого он подошел к поздравительным открыткам, взял одну, другую, третью, четвертую, как человек, который ищет что-то подходящее. Увидев, что Норман нарисовался у кассы, Линли взял первую попавшуюся открытку и тоже пошел платить. Там у них и произошел быстрый разговор, причем Норман изо всех сил старался держаться непринужденно. Говорил он, еле разжимая губы.
— Там такая буча.
— В Министерстве внутренних дел? Что происходит?
— Это имеет отношение к Хэмпширу, — сказал Норман. — Нечто большое, серьезное, и они стараются как можно быстрее замять это, пока не просочились слухи.
Изабелла Ардери долгие годы раскладывала свою жизнь по разным отделениям, поэтому она без труда сделала это на следующий день после прихода к ней Томаса Линли. Инспектор Линли был у нее в команде, а Томас Линли был у нее в постели. Ардери не собиралась путать одно с другим. Кроме того, она была не настолько глупа, чтобы считать это событие чем-то большим, чем обычный секс, взаимно их удовлетворивший и, возможно, требующий продолжения. Кроме того, ее главная проблема в Скотленд-Ярде не позволяла ей ни на минуту подумать о чем-то другом, и уж тем более о предыдущей ночи с Линли. Согласно сценарию, написанному для Изабеллы помощником комиссара Хильером, наступил первый день из двух, и если ей собираются указать на дверь Скотленд-Ярда, то, по крайней мере, она выйдет из него с законченным делом.
Вот так она думала, когда Линли появился в ее кабинете. Сердце у Изабеллы при виде его неприятно подпрыгнуло, и она резко спросила:
— В чем дело, Томас?
Она поднялась из-за стола, прошла мимо него и крикнула в коридор:
— Доротея! Что слышно об обходе домов в Стоук-Ньюингтоне? И как дела у Уинстона с камерами слежения?
Ответа не было.
— Доротея! Что за черт? Проклятье.
Изабелла вернулась к столу и снова спросила:
— В чем дело, Томас? — но на этот раз так и осталась стоять.
Линли хотел закрыть дверь.
— Оставьте ее открытой, пожалуйста, — сказала Изабелла.
— Здесь нет ничего личного, — заметил он, но тем не менее оставил дверь открытой.
— Хорошо. — Изабелла почувствовала, что краснеет. — Продолжайте. Что случилось?
Из потока информации она главным образом выхватила то, что сержант Хейверс, решительно настроенная поступать так, как считает нужным, когда дело касается расследования, нашла в Министерстве внутренних дел человека, который должен был изучить досье полицейского из Хэмпшира. Шпион недалеко ушел: его вызвали в кабинет важного чиновника, чья близость к министру была более чем тревожной. Его спросили, почему мелкий клерк Министерства внутренних дел заинтересовался полицейским Закари Уайтингом.
— Норман сочинил фантастическую отговорку ради спасения собственной шкуры, — сказал Линли. — Но ему удалось нарыть то, что мы можем счесть полезным.
— И что это?
— Уайтингу, очевидно, поручили защитить кого-то, кто очень важен для министерства.
— Кого-то в Хэмпшире?
— Кого-то в Хэмпшире. Это протекция высокого уровня, самого высокого. На таком уровне звенят колокола и свистят дудки, если кто-то хоть сколько-нибудь приблизится к делу. Эти колокола, как дал мне понять Норман, звучат в кабинете самого министра.
Изабелла опустилась в кресло и кивнула Линли на стул. Тот сел.
— С чем мы имеем дело, как вы полагаете, Томас? — Она просеяла варианты и высказала самый подходящий: — Это человек, который внедрился в группу террористов?
— И его теперь защищают? Очень возможно!
— Но есть и другие варианты?
— Не так много, как вы думаете. Не на самом высоком уровне. Не на таком, где принимал бы участие сам министр. Это, как вы только что сказали, защита агента под прикрытием, внедренного в террористическую группу. Это защита свидетеля по делу, имеющему государственное значение, например организованная преступность, серийные убийства…
— Дело Стивена Лоуренса.[79]
— Да. А также защита от наемных убийц.
— Фетва.[80]
— Или русская мафия. Или албанские гангстеры. Но что бы это ни было, это что-то очень важное…
— И Уайтинг знает, что это такое.
— Да. Потому что человек, которого защищает Министерство внутренних дел, живет в районе, находящемся в юрисдикции Уайтинга.
— В безопасном доме?
— Возможно. Но скорее всего, он живет под другим именем.
Изабелла смотрела на него. Он смотрел на нее. Оба молчали — обдумывали варианты и сравнивали открывающиеся возможности.
— Гордон Джосси, — вымолвила наконец Изабелла. — Единственное объяснение поведения Уайтинга — защита Джосси. Об этом свидетельствуют поддельные рекомендательные письма из Технического колледжа Уинчестера. Когда Барбара показала ему эти письма, Уайтинг проговорился, что Джосси работал подмастерьем…
Линли согласился.
— Хейверс еще что-то нащупала, Изабелла. Она уверена в том, что Джосси был в Лондоне в день гибели Джемаймы Хастингс.
Линли сообщил ей о звонке Хейверс и пересказал ее разговор с Робом Хастингсом, от которого Барбара узнала о железнодорожных билетах и квитанции из гостиницы и о том, что Уайтинг заверил женщину по имени Мередит Пауэлл, что эта информация отправлена в Лондон.
— Ее зовут Мередит Пауэлл? — спросила Изабелла. — Почему мы до сих пор о ней не слышали? И почему сержант Хейверс докладывает вам, а не мне?
Линли помедлил. Перевел свой честный взгляд с Изабеллы на окно. И она подумала, что совсем недавно он сам занимал этот кабинет. Интересно, не хочет ли он вернуть свое положение теперь, когда с ней покончено? Если хочет, то это место принадлежит ему по праву, нет сомнения в том, что оно ему лучше подходит.
— Томас, почему Барбара докладывает вам и почему раньше мы ничего не слышали о Мередит Пауэлл? — резко спросила Изабелла.
Линли снова взглянул на нее. Он ответил лишь на второй ее вопрос, хотя в его ответе была ссылка и на первый:
— Вы хотели, чтобы Хейверс и Нката вернулись в Лондон.
Эти слова он произнес не как осуждение. Не в его манере было говорить, что она все испортила. Но ему и не надо было говорить, потому что это было очевидно.
Изабелла развернулась в своем кресле к окну.
— Господи, — пробормотала она. — Я с самого начала во всем была не права.
— Я бы не сказал…
— Прошу вас, не надо. — Изабелла снова повернулась к нему. — Не надо меня утешать, Томас.
— Да нет. Это просто…
— Шеф? — На пороге стоял Филипп Хейл. В руке у него был листок бумаги. — Я нашел Мэтта Джонса, — сказал он. — Того самого Мэтта Джонса.
— Вы уверены?
— Похоже, все совпадает.
— И?
— Он наемник. Солдат удачи. Работает на группу, которая называется «Хэнгтауэр». Большую часть времени проводит на Ближнем Востоке.
— А что там у него за работа?
— Это совершенно секретно.
— И нас за это могут приговорить к высшей мере?
— Возможно.
— Спасибо, Филипп.
Хейл кивнул и вышел, взглянув на Линли. Его взгляд не требовал перевода: Хейл ясно дал понять, что суперинтендант подвела его в расследовании. Если бы она оставила его заниматься своим делом, то они еще несколько дней назад выяснили бы, кто такой этот Мэтт Джонс и все остальные. Вместо этого она заставила его торчать в больнице Святого Фомы. Это была карательная мера, демонстрация худшей разновидности лидерства, подумала Изабелла.
— Я уже могу говорить с Хильером, — сказала она.
— Изабелла, да не беспокойтесь вы о Хильере. Ничего из того, что мы узнали сегодня…
— Почему? Вы что же, исходите из принципа «что сделано, то сделано», если даете мне такой совет? Или нынешняя ситуация только ухудшит дело?
Она взглянула на него и поняла, что он не сказал ей еще чего-то.
Он слабо улыбнулся, по-доброму, что Изабелле не слишком понравилось.
— Что? — спросила она.
— Вчера вечером… — начал он.
— Мы не будем говорить об этом, — яростно оборвала его Изабелла.
— Вчера вечером, — твердо повторил Линли, — мы все обсудили и пришли к выводу, что это Фрейзер Чаплин. Ничто из того, что мы услышали сегодня, этого не меняет. Напротив, то, что удалось разузнать Барбаре, лишь подтверждает направление, которое мы избрали. — И, предваряя ее вопрос, Линли добавил: — Выслушайте меня. Если Уайтинг по какой-то причине защищает Гордона Джосси, то нам теперь понятны две вещи, которые ставили нас в тупик вчера вечером.
Она подумала над его словами и поняла, куда он клонит.
— Римский клад! — воскликнула она. — Если он существует.
— Предположим, что существует. Мы спрашивали себя, почему Джосси немедленно не сообщил о своей находке, как это положено, и теперь понимаем почему. Представьте себе его положение: если он выкапывает римский клад или даже часть римского клада и звонит властям, на него первым делом набрасываются журналисты и начинают задавать вопросы: как, что, где и почему. Такие вещи не утаишь, если этот клад хотя бы отчасти похож на сокровища Милденхолла и Хоксни. Очень быстро полиция огородит территорию, явятся археологи, набегут эксперты из Британского музея. Би-би-си не упустит такого случая, Джосси покажут в утренних новостях, а ведь он должен скрываться, известность — последнее, чего он хочет.
— Но Джемайма Хастингс не знала этого, она не знала, что он находится под протекцией, — задумчиво проговорила Изабелла.
— Вот именно. Он ей не признался. Не видел необходимости или, возможно, не хотел говорить.
— Наверное, она была рядом, когда он нашел клад, — сказала Изабелла. — Или он принес что-то в дом, потому что и сам не знал, что это такое. Гордон почистил это, показал ей. Они вернулись к месту, где он это обнаружил, и…
— И они обнаружили там еще больше, — закончил Линли. — Джемайма знала, что об этом необходимо доложить. Или, по крайней мере, предположила, что они должны сделать еще что-то, а не просто выкопать, отчистить и положить на каминную полку.
— И вряд ли они могли просто забыть об этом, — подхватила Изабелла. — Они бы захотели что-нибудь с этим сделать. Итак, Джемайма узнает, как им следует поступить, как должен поступить каждый, когда находит клад.
— И это, — заметил Линли, — ставит Джосси в ужасное положение. Он не может позволить, чтобы о его находке все узнали, поэтому…
— Поэтому он ее убивает, Томас. — Изабелла почувствовала себя опустошенной. — Обратитесь к здравому смыслу. Только у него был мотив.
Линли покачал головой.
— Изабелла, он единственный, у кого нет мотива. Последнее, чего он хочет, — это обратить на себя внимание, а в случае убийства это непременно произошло бы, потому что Джемайма жила с ним. Если он скрывается, ему необходимо остаться в тени. Если Джемайма настаивала на том, что о кладе нужно сообщить — почему бы, мол, не выставить его на продажу, ведь это принесет им состояние? — то убийство отнюдь не было способом укрытия от глаз общественности.
— О господи, — пробормотала Изабелла и посмотрела в глаза Линли. — Ему пришлось сказать ей правду. И поэтому она от него ушла. Томас, она узнала, кто он такой. Он должен был ей сказать.
— И поэтому он разыскивал ее в Лондоне.
— Потому что боялся, что она может рассказать кому-то еще?.. — Изабелла почти сложила детали мозаики. — Вот что она сделала. Она рассказала Фрейзеру Чаплину. Не сразу, конечно. Только когда увидела открытки со своей фотографией из Портретной галереи и с номером мобильного телефона Гордона Джосси. Но почему? Зачем она рассказала Фрейзеру? Она по какой-то причине боялась Джосси?
— Если она от него ушла, то мы можем предположить, что либо она не хотела больше иметь с ним ничего общего, либо ей нужно было время подумать. Она боялась, она получила отказ, она волновалась, колебалась, тревожилась, ей хотелось заполучить сокровище, вся ее жизнь разваливалась, она понимала, что продолжать жить с Джосси — значит подвергать себя опасности… Многое могло заставить ее уехать в Лондон. Одна причина тянула за собой другую.
— Сначала Джемайма сбежала. Потом она встретила Фрейзера.
— Они сошлись. Джемайма рассказала ему правду. Так что, как видите, мы опять приходим к Фрейзеру.
— А почему бы не к Паоло ди Фацио, ведь они были любовниками и он видел открытки? Или к Эбботу Лангеру, или…
— Она закончила свои отношения с Паоло до того, как появились открытки, а Лангер вообще их не видел.
— …или Джейсон Друтер, если уж на то пошло. У Фрейзера крепкое алиби, Томас.
— Давайте разобьем его. Сделаем это прямо сейчас.
Сначала, сказал ей Линли, им нужно заехать в Челси к Деборе и Саймону Сент-Джеймсу. Все равно это по пути. Линли думал, что у Сент-Джеймсов есть кое-что полезное.
В оперативном штабе Уинстон Нката сказал им, что пленки камер слежения дали не больше того, что они видели раньше, да и раньше на них ничего такого не было. Главное — то, что на пленках нет принадлежащего Фрейзеру Чаплину мотороллера «веспа» цвета лайма с рекламой тоника «Дрэгонфлай». Что ж, ничего удивительного, подумала Изабелла.
Она также узнала, что Нката, как и Линли, разговаривал утром с чертовой Барбарой Хейверс.
— Барбара говорит, что по заостренному концу кровельного инструмента можно узнать, кто его сделал, — сказал Нката. — Поэтому брата можно вычеркнуть из списка подозреваемых. У Роберта Хастингса есть в доме кузнечное оборудование, но им вообще не пользовались. А у Джосси есть три вида крюков, и один из них такой же, как наше орудие. Барбара хочет узнать и насчет фотороботов.
— Я просил Ди переслать их Барбаре, — сказал ему Линли.
Изабелла приказала Нкате продолжить работу и пошла следом за Линли на стоянку.
Сент-Джеймсы были дома. Дверь им отворил сам Сент-Джеймс в компании таксы, яростно лающей возле его ног. Он впустил Изабеллу и Линли и сделал выговор собаке. Та совершенно его проигнорировала и продолжала лаять, пока Дебора не взмолилась из комнаты, что была справа от лестницы:
— Господи, Саймон! Сделай же что-нибудь!
Оказалось, что это столовая. Такие комнаты бывают в старых, скрипучих викторианских домах. Она и оформлена была в том же духе, во всяком случае, мебель была той самой. Слава богу, изобилия побрякушек и обоев фирмы «Уильям Моррис»[81] здесь не имелось, хотя обеденный стол был тяжелым и темным, а в буфете стояло много английской посуды.
Дебора Сент-Джеймс разглядывала на столе фотографии. Она быстро собрала их, когда вошли гости.
— Ну что, нет? — спросил ее Линли, кивнув на снимки.
— В самом деле, Томми, я была бы счастлива, если бы ты меньше меня понимал.
— Стало быть, вечернее чаепитие…
— Не моя чашка чая.[82] Верно.
— Что ж, жаль, — сказал Линли. — Но может, послеполуденный чай не станет… гм… слишком большим каше[83] для проявления твоих талантов?
— Очень забавно. Саймон, ты так и позволишь ему издеваться надо мной или придешь наконец на мою защиту?
Сент-Джеймс стоял, прислонясь к дверному косяку.
— Я хотел подождать и посмотреть, как долго вы можете каламбурить.
— Ты такой же безжалостный, как и он.
Дебора поздоровалась с Изабеллой, назвав ее суперинтендантом Ардери, извинилась и вышла из комнаты, спросив через плечо, не хотят ли они кофе. Она сказала, что кофе уже готов и несколько часов стоит на нагревательной пластине, но если добавить в него молоко и несколько столовых ложек сахара, то его можно будет пить.
— Или я новый приготовлю, — предложила она.
— У нас нет времени, — отказался Линли. — Мы надеялись поговорить с тобой, Деб.
Изабелла услышала это с некоторым удивлением: она думала, что они приехали в Челси не к Деборе Сент-Джеймс, а к ее мужу. Дебора, кажется, была удивлена не меньше Изабеллы, однако сказала:
— Тогда пройдите сюда. Здесь гораздо уютнее.
«Сюда» оказалось чем-то вроде библиотеки. Комната находилась в таком месте, в каком обычно ожидаешь увидеть гостиную. Окно выходило на улицу. Здесь было множество книг — на полках, на столах и на полу. Кресла, камин и старинный стол тоже были завалены книгами. Тут же лежали груды газет. Изабелле показалось, что Сент-Джеймсы подписались на все лондонские издания. Как женщина, любящая путешествовать налегке и жить необременительно, она сочла эту комнату страшно перегруженной. Дебора, похоже, заметила ее реакцию:
— Это все Саймон. Он всегда был таким, суперинтендант. Спросите Томми. Они вместе учились в школе, и Саймон приводил в отчаяние заведующего пансионом. С тех пор он ничуть не изменился. Сбросьте, пожалуйста, что-нибудь на пол и садитесь. Обычно все не так плохо. Ты ведь знаешь, Томми, правда?
Дебора взглянула на Линли, потом перевела взгляд на Изабеллу и улыбнулась. Улыбка была ни веселой, ни дружелюбной, она что-то прикрывала.
Изабелла нашла место, которое меньше всего требовало уборки.
— Прошу вас, называйте меня Изабеллой, а не суперинтендантом.
Дебора снова улыбнулась ей той же быстрой улыбкой и перевела взгляд на Линли. Изабелла заметила, что она что-то считала с его лица. Кажется, Дебора понимала Томаса лучше, чем можно было ожидать от такой легкомысленной женщины.
— Хорошо, Изабелла так Изабелла, — согласилась она и обратилась к Линли: — К следующей неделе Саймон должен привести все в порядок. Он обещал.
— Я так понимаю, твоя мать собирается нанести визит? — спросил Линли у Сент-Джеймса.
Все рассмеялись.
Изабелла снова подумала, что эти трое понимают друг друга с полуслова. Ей хотелось сказать: «Ну давайте же приступим к делу», однако что-то ее удерживало, и ей не нравилось, что это «что-то» говорило ей о ней самой и о ее чувствах. Их чувств она не разделяла.
Линли сообщил друзьям о цели их визита. Он спросил Дебору о Национальной портретной галерее. Можно ли ему взять еще один экземпляр журнала с фотографиями, сделанными в день открытия? Он пояснил, что Барбара Хейверс взяла у него тот журнал, но Линли помнил, что у Деборы есть еще экземпляр. Дебора согласилась, подошла к стопке периодики, вытащила из нее журнал и отдала его Линли. Потом еще покопалась, нашла другой журнал и тоже отдала его Линли.
— Я их не скупала, Томми. Это братья Саймона и его сестра. К тому же папа так загордился… — Дебора покраснела.
— На твоем месте я сделал бы то же самое, — торжественно произнес Линли.
— У нее есть право на пятнадцать минут славы, — сказал ему Сент-Джеймс.
— Вы оба невозможны! — воскликнула Дебора. — Они любят дразнить меня, Изабелла.
Сент-Джеймс резонно спросил, зачем Линли нужен журнал. Он хотел знать, что происходит. Имеет ли это отношение к расследованию?
Линли сказал, что им нужно опровергнуть алиби и он надеется, что фотографии, сделанные в вечер открытия выставки, помогут им в этом.
Взяв журналы, они приготовились к следующей стадии своей поездки. Изабелла не понимала, как им помогут светские фотографии, и она сказала об этом Линли, как только они вышли из дома. Он ответил ей не сразу, а только после того, как они сели в «хили эллиот». Он передал ей журналы и, когда Изабелла нашла снимки вернисажа, указал на одну из фотографий. Это Фрейзер Чаплин, сказал он. Тот факт, что он был на открытии, должен послужить необходимым средством.
— Для чего?
— Для отделения лжи от правды.
Изабелла повернулась к нему. Внезапно она почувствовала, что близость Линли ее волнует. Похоже, он понял это, потому что у него был такой вид, словно он хотел сказать или — еще хуже — сделать что-то, о чем они оба впоследствии могут пожалеть.
— А что это будет за правда? — спросила Изабелла.
Линли отодвинулся. Включил зажигание.
— Я подумал, что дата на его контракте ничего не означает.
— Что за дата? Что за контракт?
— Контракт с фирмой «Дрэгонфлай тоник». Фрейзер Чаплин согласился использовать свою «веспу» для рекламы продукта их фирмы. По контракту требовалась яркая краска и рекламные надписи. Судя по его подписи, можно сделать вывод, что он сразу пошел и сделал все необходимое относительно покраски и наклейки рекламы.
— А он этого не сделал, — подхватила Изабелла. — Уинстон просматривал записи с камер видеонаблюдения, искал «веспу» цвета лайма с рекламой. Они обошли все близлежащие дома, спрашивали жильцов о зеленой «веспе» с рекламой.
— Ему требовалось то, что легко заметить и запомнить.
— Значит, в Стоук-Ньюингтон он ездил не на зеленой «веспе»?
Линли кивнул.
— Я звонил в «Шепердс-буш», после того как договорился с Барбарой о встрече с ее шпионом. Фрейзер Чаплин ездил туда, чтобы покрасить «веспу» и наклеить рекламу. Но сделал он это после смерти Джемаймы.
Белла Макхаггис вытаскивала из своей машины новый контейнер для разведения червей, и в этот момент приехала столичная полиция — двое офицеров, с которыми Белла говорила в Скотленд-Ярде в тот день, когда нашла сумку бедной Джемаймы. Копы припарковались на другой стороне улицы в старинном автомобиле, поэтому она их и заметила. Появление такого автомобиля на Оксфорд-роуд — да и на любой другой улице — должно было привлечь внимание. Автомобиль говорил о потакании владельца своим желаниям, о немереных деньгах, о бензине, на который не скупятся. А как же охрана природы? Где же здравый смысл? Белла не помнила имена полицейских, однако кивнула, когда они к ней направились.
Мужчина, вежливо представившийся инспектором Линли, — его спутница назвалась суперинтендантом Ардери, — вынул контейнер из машины Беллы. У этого мужчины хорошие манеры, в этом нет никакого сомнения. Кто-то правильно его воспитал, а о большинстве людей младше сорока этого нынче не скажешь.
В Патни они приехали явно не для того, чтобы помочь ей с разведением червей, поэтому Белла пригласила их в дом. Инспектору все-таки пришлось поставить контейнер на задний двор, и, поскольку попасть туда можно было только через дом, Белла предложила им чаю.
Они отказались, и женщина — суперинтендант Ардери — сказала, что они хотят поговорить. Белла согласилась, твердо заявив, что она надеется услышать от них об аресте человека, совершившего страшное убийство Джемаймы.
Инспектор Линли заверил ее, что скоро это произойдет.
Суперинтендант уточнила, что они пришли поговорить с ней о Фрейзере Чаплине.
Эти слова она произнесла мягко, и эта мягкость заставила Беллу насторожиться.
— Фрейзер? А при чем здесь Фрейзер? Вы разобрались с медиумом?
— Миссис Макхаггис… — заговорил Линли.
Белле не понравилось то, как это прозвучало. В его голосе слышалось нескрываемое сожаление. Еще меньше понравилось ей выражение его лица, потому что в нем она увидела… жалость? Белла почувствовала, как у нее затвердел позвоночник.
— Что? — резко спросила она.
Ей хотелось указать им на дверь. Интересно, сколько раз ей придется направлять этих глупых людей туда, куда нужно, а именно к проклятому медиуму Иоланде?
Линли снова заговорил. Начал что-то объяснять. Упомянул о мобильнике Джемаймы и о звонках, пришедших на него в день ее гибели, талдычил что-то о базовых телефонных станциях, или как их там называют. Оказывается, Фрейзер звонил Джемайме незадолго до ее смерти, а после уже не звонил, и поэтому копы решили, что Фрейзер убил бедную девочку! Если и есть на свете что-нибудь более нелепое, то Белла Макхаггис не знает, где это и найти!
Потом в разговор вступила женщина-коп. Она стала объяснять что-то насчет мотороллера Фрейзера. Заговорила о его цвете, о рекламе, которую Фрейзер наклеил, чтобы немного заработать, и о том, что на таком мотороллере можно быстро проехать по городу.
— Погодите, — сказала Белла.
Она была не такой тупой, какой, похоже, они ее считали. Она вдруг поняла, куда они клонят. Она сказала, что если их интересуют мотороллеры, те, что так быстро ездят, так это итальянские машины и их можно нанять на день. У нее в доме живет итальянец, который крутил шашни с Джемаймой, а потом Джемайма с ним порвала. Разве все это не указывает на то, что им нужно присмотреться к Паоло ди Фацио, если им так уж приспичило искать преступника в доме Беллы?
— Миссис Макхаггис… — снова заговорил Линли.
Ох уж эти выразительные глаза! Карие. Почему у человека с такими светлыми волосами карие глаза?
Белла не хотела слушать и, конечно же, не хотела слышать. Она сказала им, что все то, что они сказали, ничего не значит, потому что в день смерти Джемаймы Хастингс Фрейзера не было в Стоук-Ньюингтоне. Он был там, где и всегда: между своей работой на катке и отелем «Дюк». Он был здесь, в этом доме, принимал душ и переодевался. Она ведь им говорила, она, черт возьми, говорила им об этом, сколько раз ей еще нужно…
— Он вас соблазнил, миссис Макхаггис?
Этот вопрос задала женщина, и она задала его без обиняков.
Они сидели за кухонным столом, на нем стоял прибор со специями, и Белле захотелось швырнуть его в женщину или в стену, но она этого не сделала. Вместо этого воскликнула: «Как вы смеете!» — и сама почувствовала, что эта старинная фраза выдала ее возраст больше, чем что-либо другое. Молодые люди — вот такие, как эти два офицера, — постоянно говорили о таких вещах. Они не использовали слово «соблазнить», когда болтали между собой, и они не думали о том, что это значит — вторгаться таким образом в чью-то личную жизнь…
— Он всегда это делает, миссис Макхаггис, — сказала женщина-суперинтендант. — У нас уже есть подтверждение этому от…
— В моем доме существуют правила, — сурово напомнила им Белла. — И я не такая женщина. Предположить… подумать… даже начать думать…
Она забормотала что-то бессвязное и подумала, что делает себя в их глазах полной дурой. Старая кошелка, павшая жертвой красноречивого Лотарио, решившего поживиться ее деньгами, да у нее и денег-то нет, так что ему и беспокоиться не надо. Белла собралась с мыслями. Собрала остатки собственного достоинства и сказала:
— Я своих жильцов знаю. У меня такой принцип — знать своих жильцов, потому что я живу с ними в одном доме. Разве я захочу делить свой дом с убийцей? — Она не стала дожидаться от них ответа, понимая, что задала риторический вопрос. — Так что послушайте меня, ибо я не собираюсь повторять это еще раз: Фрейзер Чаплин поселился в этом доме с первой недели, с которой я начала сдавать комнаты, и я разобралась в том, что он собой представляет… что бы вы там о нем ни думали… я ведь знаю его побольше вашего, понимаете?
Копы обменялись красноречивыми взглядами. Теперь заговорил мужчина:
— Вы правы. Вопрос был поставлен не слишком удачно. Думаю, суперинтендант имела в виду, что Фрейзер нравится женщинам.
— И что, если так? — рявкнула Белла. — Разве можно его в этом винить?
— Я с вами совершенно согласен.
Линли стал спрашивать, не может ли она сказать им, где был Фрейзер в день убийства Джемаймы Хастингс.
Да Белла им уже говорила. Она утверждала и продолжает утверждать и ничего не станет менять в своих показаниях: Фрейзер был там же, где и всегда.
Они ответили, что в том-то и дело. Если в жизни Фрейзера Чаплина один день похож на другой, то есть вероятность, что миссис Макхаггис ошиблась. Она утверждает, что, по ее мнению, Чаплин делал то, что, возможно, он и делал или сказал ей позже, что делал, чтобы Белла поверила в то, что он был дома, а на самом деле дома его и не было. Всегда ли она видит его, когда он приходит домой принять душ и переодеться между двумя работами? Всегда ли она его слышит? Всегда ли она в это время бывает дома? Ведь иногда она выходит в магазин, или работает в заднем саду, или встречается с подругой, или выходит попить кофе, или разговаривает по телефону, или смотрит телевизор, или у нее появляется какое-то дело и она выходит из дома или просто сидит в другой его части и не знает, не может поклясться в том, что видела, не может подтвердить…
У Беллы закружилась голова. Они забрасывали ее все новыми и новыми вариантами. Главным для нее было то, что Фрейзер — хороший мальчик, а они этого не понимали, потому что они копы, а Белла-то уж копов знает. Да их все знают! Разве неизвестно, что копы на все готовы, чтобы схватить предполагаемого убийцу, а потом манипулируют уликами, лишь бы навесить на человека вину? Разве в газетах не пишут постоянно о том, как Скотленд-Ярд по фальшивым доказательствам сажает на долгие годы людей, якобы состоящих в ИРА? Господи, ведь Фрейзер ирландец! Господи, ведь он ирландец, и в их глазах это, наверное, и делает его виновным!
Потом Линли начал говорить о Национальной портретной галерее. Он упомянул Джемайму и ее портрет, и Белла поняла, что тема разговора переменилась — от Фрейзера они перешли к светским фотографиям, так что она была лишь рада на них посмотреть.
— Тут есть какое-то подозрительное совпадение, — сказал Линли.
Он упомянул кого-то по имени Диккенс и по неизвестной причине соединил этого человека с Хэмпширом, потом сказал еще что-то о Фрейзере, о Джемайме и еще о ком-то, но ей это было уже неинтересно, потому что…
— Что она здесь делает?! — воскликнула Белла.
Голова у нее закружилось, а руки заледенели.
— Кто? — спросил Линли.
— Она. Она!
И Белла ледяным пальцем указала на фотографию, которая наконец-то поставила ее перед фактом.
Правда помчалась на нее, словно скорый поезд. Этот поезд гудел: «Дура! Дура! Дура!», звук был оглушающим, и поезд с ревом несся прямо на нее.
— Это и есть женщина, о которой мы говорим, — сказала суперинтендант и склонилась над фотографией. — Это Джина Диккенс, миссис Макхаггис. Мы предполагаем, что Фрейзер встретился с ней в тот вечер…
— Джина Диккенс? — переспросила Белла. — Да вы оба с ума, что ли, сошли?! Это же Джорджина Фрэнсис, и никто другой. В прошлом году я вышвырнула ее из своего дома за нарушение одного из моих правил.
— Какого правила? — спросила женщина-суперинтендант.
— Правила о…
«Ох я дура! Дура! Дура!»
— Да? — поторопил ее инспектор.
— Фрейзер и она…
«Дура! Дура! Дура!»
— Он сказал, что она уехала, сказал, что с тех пор ее не видел. Он сказал, что это она за ним бегала… что она ему не нужна… Он не с ней…
— А! Стало быть, он вам солгал, — сказал ей Линли. — Может, вы все-таки припомните день, в который погибла Джемайма Хастингс?
Ее ждали большие неприятности, в этом не было сомнения. Она уже так опоздала на работу, что знала: в качестве оправдания ей придется сослаться разве что на похищение пришельцами. Ничто другое не спасет ее от увольнения.
На этот раз она не просто опоздает, а и вовсе не придет. Это было ясно. Потому что, увидев Закари Уайтинга, беседующего с Джиной Диккенс, Мередит так и вспыхнула и решила действовать, и действия эти не имели ничего общего с возвращением в Рингвуд и послушным высиживанием в отсеке фирмы «Гербер энд Хадсон».
И все же Мередит не позвонила мистеру Хадсону. Она знала, что обязана это сделать, однако не смогла себя заставить. Он разъярится, но, если Мередит каким-нибудь образом разберется с Джиной Диккенс, Закари Уайтингом, Гордоном Джосси и смертью Джемаймы и к концу дня явится в офис как героиня, одолевшая злодеев, она покроет себя неувядаемой славой и работу уж точно не потеряет.
Увидев старшего суперинтенданта, мило беседующего с Джиной Диккенс, Мередит почувствовала себя безголовым цыпленком. Она не знала, что делать, о чем думать и куда идти. Мередит пробралась к своей машине и направилась в сторону Линдхерста, потому что там находилось полицейское отделение. В трудном положении человек всегда обращается в полицию. Только что толку туда ехать, сообразила Мередит, ведь глава полицейского отделения Линдхерста находится здесь и он явно заодно с Джиной Диккенс!
Мередит остановилась на обочине и постаралась вспомнить все, что говорила ей Джина Диккенс и что выяснила о ней она сама, проведя собственное расследование, а также то, что она услышала о Джине от Мишель Догерти. Мередит попыталась вспомнить все, что имело к ней отношение, чтобы понять, кем же на самом деле является Джина Диккенс. Под конец она решила, что где-нибудь же есть что-то, какая-то правда о ней, которую Джина ненароком выболтала. Надо было докопаться до этой правды, потому что тогда бы Мередит точно знала, что ей теперь делать.
Проблема, конечно, состояла в том, что неизвестно, где ее искать, эту правду. Если Джины Диккенс не существует, то тогда она, Мередит Пауэлл, должна выяснить, кто такая Джина на самом деле и почему она заодно со старшим суперинтендантом Уайтингом в… Но в чем она заодно? Какова причина такого партнерства?
Мередит подумала, что всю информацию о цели своего приезда в Хэмпшир и свое настоящее имя Джина хранит при себе. Носит ее под одеждой или в сумке или хранит в машине.
Она тотчас решила, что это неверное рассуждение: не может Джина Диккенс так рисковать. Если она хранит информацию при себе, то Гордон Джосси давно бы мог наткнуться на такое свидетельство, следовательно, Джина должна найти для него более надежное место и сохранить тайну о том, кто она такая и что намерена делать.
Мередит крепко схватилась за руль, когда в голову ей пришел очевидный ответ. Ведь есть же место, где Джина может быть совершенно свободна! Оно заключено в четырех стенах ее комнатки. Мередит обыскала эту комнату от пола до потолка, но наверняка не везде заглянула. Она не посмотрела под матрас, да и между пружинами можно что-нибудь спрятать. Надо было выдвинуть ящики и посмотреть, не приклеено ли к ним что-нибудь с обратной стороны. Или за картинами.
В этой чертовой комнате должны храниться ответы на все вопросы, решила Мередит. Странно ведь, что, копая под Гордона, Джина тем не менее живет с ним. Стало быть, у нее есть на то причина. Итак, ответы на все загадки Джины Диккенс надо искать в Линдхерсте, там же, где и раньше. Джина живет в Линдхерсте, но там же находится и полицейское отделение Уайтинга. Как удобно!
Несмотря на все эти тонкие размышления и предположения, Мередит понимала, что теряет почву под ногами. Убийство, преступление работника полиции, фальшивые имена… В этом она не специалист, но Мередит все же знала, что ей нужно добраться до сути, потому что, кроме нее, это дело, похоже, никому не интересно.
Хотя… Ну конечно, вспомнила Мередит. Она вынула мобильник и набрала номер Роба Хастингса.
Он был — какое чудное совпадение — в Линдхерсте! Однако — в этом ей уже меньше повезло — он шел на собрание агистеров, которое должно было продлиться от полутора до двух часов.
— Роб, — сказала она поспешно. — Джина Диккенс и старший суперинтендант сейчас вдвоем. Кстати, Джины Диккенс вообще не существует. Старший суперинтендант Уайтинг сказал Мишель Догерти, чтобы она перестала интересоваться Гордоном Джосси, и она даже не приступила к изучению его прошлого и…
— Погоди. О чем это ты толкуешь? — прервал ее Роб. — Мерри, что за черт? Кто такая Мишель Догерти?
— Я поеду в ее комнату в Линдхерсте.
— В комнату Мишель Догерти?
— В комнату Джины. У нее есть комната над чайной «Безумный шляпник». На главной улице. Ты знаешь, где это? Чайная у дороги…
— Конечно знаю, — сказал Хастингс. — Но…
— Там должно быть что-то, чего я в прошлый раз не заметила. Ты встретишь меня там? Это важно, потому что я видела их вдвоем. Возле дома Гордона. Роб, он приехал, пошел в загон, и они там стояли и разговаривали…
— Уайтинг?
— Да, да. Кто ж еще? Это я тебе и стараюсь втолковать.
— Мерри, Скотленд-Ярд вернулся. Женщина по имени Хейверс. Тебе нужно ей позвонить. У меня есть номер ее телефона.
— Скотленд-Ярд? Роб, да разве мы можем им доверять, если не доверяем Уайтингу? Все копы одинаковы. Уайтинг разговаривает с Джиной Диккенс, которая на самом деле вовсе и не Джина Диккенс. Во всяком случае, мы не знаем, кто она такая. Нет-нет! Нам нужно…
— Мерри! Ради бога, послушай. Я рассказал этой женщине — этой Хейверс — все. То, что ты сказала мне об Уайтинге. То, что ты принесла ему вещественное доказательство. То, что Уайтинг заверил тебя, будто все под контролем. Хейверс хочет с тобой поговорить. Думаю, она тоже захочет увидеть комнату Джины. Послушай меня.
Потом Роб сказал, что идет на собрание агистеров, пропустить которое он не может, потому что ему нужно… Впрочем, неважно, сказал он. Ему просто нужно там быть. А она должна позвонить детективу из Скотленд-Ярда.
— Нет! — воскликнула Мередит. — Нет, нет и нет! Если я сделаю это, то вряд ли она согласится войти без разрешения в комнату Джины. Сам знаешь.
— Войти без разрешения?! — переспросил Роб. — Мерри, что ты задумала?
Он стал просить, чтобы Мередит его дождалась. Он встретит ее у чайной «Безумный шляпник» сразу после собрания. Он приедет туда так быстро, как сможет.
— Не делай ничего безумного, — взмолился Хастингс. — Обещай мне, Мерри. Если с тобой что-нибудь случится…
Он замолчал.
Сначала Мередит ничего не сказала, потом пообещала и сразу закончила разговор. Она решила выполнить обещание и дождаться Роба Хастингса, но когда доехала до Линдхерста, поняла, что ожидание не для нее. Ждать она не может. То, что есть в комнате Джины, должно попасть к ней.
Мередит припарковалась возле музея Нью-Фореста и помчалась по Линдхерст-Хай-стрит к чайной «Безумный шляпник». Заведение было открыто, народ входил и выходил, и никто не обратил внимания на Мередит, когда она проскользнула в дверь рядом с чайной.
Она быстро поднялась по лестнице, но на площадке стала действовать осторожно. Постояла у двери напротив комнаты Джины, прислушалась. Там было тихо. На всякий случай она постучала. Никто не ответил. Хорошо: стало быть, свидетелей того, что она сейчас сделает, не будет.
Мередит порылась в сумке в поисках банковской карточки. Руки ее стали скользкими. Нервы, должно быть. Вторжение в комнату Джины представлялось ей сейчас более опасным, чем в прошлый раз. Тогда она испытывала лишь подозрения. Сейчас у нее была уверенность.
Мередит достала карточку и дважды ее уронила, прежде чем сумела отворить дверь. Она еще раз осмотрела коридор и только потом вошла в комнату.
Вдруг слева от Мередит что-то шевельнулось. Она ощутила движение воздуха, мелькнуло что-то темное. Дверь позади нее затворилась, и Мередит услышала, как щелкнул засов. Она обернулась и увидела незнакомца. Мужчину. На какое-то мгновение, на долю секунды, ей показалось, что она вошла не в ту комнату, что комната сдана кому-то другому и Джина никогда не жила над чайной «Безумный шляпник». А потом мозг подсказал ей, что она в опасности, потому что человек схватил ее за руку, развернул и грубо заткнул ей рот рукой. Она почувствовала, как что-то прижалось к ее шее. Это «что-то» было опасно острым.
— Что мы здесь делаем? — прошептал он ей на ухо. — И что собираемся сделать?
Как только позвонили из Скотленд-Ярда, Гордон Джосси понял, что с Джиной все закончено. Утром еще был момент в кухне, когда отрицания Джины насчет Джемаймы почти убедили его в том, что она говорит правду, но после того как инспектор Хейверс позвонила ему и спросила, почему Джина не приехала в ее гостиницу в Суэе, Гордон понял, что просто ему очень хотелось поверить Джине, а на самом деле все не так. Он мрачно подумал, что это отличная иллюстрация ко всей его взрослой жизни. Были по крайней мере два года в этой жизни — после того как он встретил Джемайму и привязался к ней, — когда он представлял себе в мечтах счастливое будущее. Казалось, что его фантазия станет реальностью из-за самой Джемаймы, потому что она нуждалась в нем. Он был нужен ей, как растению нужна здоровая почва и хорошая вода, и Гордон думал, что сам факт присутствия мужчины в ее жизни для нее более важен, чем то, кем является этот мужчина. Ему казалось, что она именно то, чего он искал, хотя он и не искал вовсе. Смысла не было искать, по крайней мере в том мире, который он построил для себя — а вернее, в мире, который построили ему, — ведь этот мир мог обрушиться на него в любую минуту. А потом он вдруг увидел ее на Лонгслейд-Боттом, с братом и с его собакой. Он тоже был там с Тесс. Именно она сделала «первый шаг», как это называют. Она пригласила его в дом ее брата, который был и ее домом. Джемайма пригласила его в воскресенье на коктейль, хотя он не пил, он не мог пить и даже не пытался делать это.
Он поехал из-за ее глаз. Смешно теперь подумать, что он поехал в Берли посмотреть на нее, но это было именно так. Гордон еще ни разу не видел человека с глазами разного цвета, и ему нравилось рассматривать их, во всяком случае, он так себе сказал. Итак, он поехал. А все прочее… Какая разница? Все прочее привело его к тому, где он оказался сейчас.
За те месяцы, что он ее не видел, ее волосы стали длиннее. Они казались чуть светлее, но, возможно, его подвела память. Что до остального, то это была Джемайма, такая, как и всегда.
Сначала он не понял, почему она выбрала для встречи кладбище в Стоук-Ньюингтоне, но когда он увидел это место, с виляющими тропинками, полуразрушенными памятниками и обильной растительностью, то понял: Джемайма не хочет, чтобы ее видели с ним рядом. Это должно было приободрить его относительно ее намерений, но все же ему хотелось услышать это из ее уст. Еще ему хотелось, чтобы она вернула ему монету и камень. Он намерен был держать их у себя. Если они останутся у нее, то неизвестно, что она решит с ними сделать.
— Как ты меня нашел? — спросила она. — Я знаю насчет открыток. Но как?.. Кто?..
Гордон ответил, что не знает, кто ему позвонил. Это был мужской голос, и он упомянул табачную лавку в Ковент-Гардене.
«Мужской», — сказала она себе, а не ему. Похоже, она прокручивала в голове разные варианты. Гордон знал, что их много. С девушками Джемайма обычно не дружила, она искала мужчин, которые дополнили бы ее так, как не смогли бы женщины. Может, поэтому, подумал он, Джемайма и умерла. Возможно, мужчина не понял природу ее потребности и хотел от нее чего-то другого, превосходящего то, чего она хотела от него. В какой-то мере это объясняло тот телефонный звонок, его можно было бы назвать предательством, чем-то вроде «зуб за зуб»: ты не делаешь того, что я хочу, тогда я выдам тебя человеку, который тебя разыскивает, и мне плевать, кто это такой, я просто хочу с тобой посчитаться.
— Ты говорила кому-нибудь? — спросил он.
— Поэтому ты меня и разыскиваешь?
— Джемайма, ты кому-нибудь говорила?
— Ты думаешь, я
Он обратил внимание на выделенное ею слово. Вместо того чтобы ответить на его вопрос, Джемайма старалась его уколоть. И все же то, как она произнесла эту фразу, вызвало у Гордона сомнения. Он слишком хорошо ее знал.
— У тебя новый парень? — спросил он ее не потому, что действительно хотел это знать, а потому, что это имело значение.
— Думаю, это не твое дело.
— Так он есть?
— Зачем это тебе?
— Сама знаешь.
— Понятия не имею.
— Если ты рассказала… Джемайма, просто скажи мне, если ты кому-нибудь рассказала.
— Почему? Ты что, нервничаешь? Да, наверняка. Я бы на твоем месте тоже нервничала. Так что позволь мне спросить тебя, Гордон: как бы я себя почувствовала, если бы другие люди узнали? Ты подумал, во что бы обратилась моя жизнь? «Пожалуйста, дайте нам интервью, мисс Хастингс. Только одно слово: как это было для вас? Вы ничего не подозревали? Вы не узнали?.. Какая женщина не узнала бы, что здесь что-то не в порядке?..» Ты в самом деле думаешь, что я хочу этого, Гордон? Моя фотография на первой странице таблоида рядом с твоей?
— Они заплатят, — сказал он. — Как ты и сказала, это будет таблоид. Они тебе много заплатят за интервью. Хватит на всю жизнь.
Она отстранилась, ее лицо побелело.
— Ты сумасшедший. Ты свихнулся еще больше, если это возможно…
— Хорошо! — яростно воскликнул Гордон. — Что ты сделала с монетой? Где она? Где камень?
— А что? — спросила она. — Какое тебе дело?
— Я хочу увезти их в Хэмпшир.
— В самом деле?
— Ты сама понимаешь. Их нужно положить на место, Джемайма. Это единственный способ.
— Нет. Есть и другой способ.
— Какой?
— Думаю, ты и сам уже знаешь. Не зря же ты меня разыскивал.
В этот момент он понял, что у нее действительно кто-то есть. Несмотря на ее уверения в обратном, кому-то скоро станет известна темная сторона его души, а может, уже стала известна. Его единственная надежда — гарантия ее молчания и молчания того, кто узнал правду, — заключается в согласии сделать то, чего она от него хочет.
Гордон понимал, что она хочет о чем-то попросить, потому что он знал Джемайму. Проклятием всей его жизни было понимание того, что когда-нибудь он сам поставит себя в такое положение, которое погубит его. Он хотел вернуть монету и камень в землю, в которой они пролежали более тысячи лет. Более того, он хотел, чтобы Джемайма сохранила его тайну. Он выложил перед ней все свои карты, а теперь она хотела разыграть их.
— Нам нужны деньги, — сказала она.
— Какие деньги? Кто такие «мы»?
— Ты знаешь, какие деньги. У нас планы, Гордон, и эти деньги…
— Так вот, значит, как? Вот почему ты уехала? Не из-за меня, а потому, что ты захотела продать то, что вырыто из земли, а потом… что?
Оказалось, поначалу это было не так. Деньги — это хорошо, но не деньги заставили Джемайму уехать. На деньги можно покупать вещи, но деньги не могли купить и никогда не покупали то, что было ей нужнее всего.
Он понял.
— Это — мужчина. Тот самый, единственный? Это он хочет деньги. Для «ваших планов».
Он знал, что докопался до правды, потому что увидел, как вспыхнули ее щеки. Джемайма действительно ушла от него, потому что узнала, кто он такой, но, как и следовало ожидать, она вскоре встретила другого мужчину и открыла этому мужчине свои секреты.
— Почему это заняло у тебя так много времени? Столько месяцев? Почему ты сразу ему не сказала?
— Эти открытки, — сказала она после паузы и отвела от него взгляд.
Он понял, что его страх перед разоблачением и желание, чтобы его разубедили, несхожие с потребностями Джемаймы и в то же время, по иронии судьбы, родственные, и свели их сейчас на этом кладбище. Любой ее новый любовник спросил бы, почему кто-то пытается ее отыскать. Джемайма могла бы солгать, но она сказала правду.
— Чего ты хочешь, Джемайма? — спросил Гордон.
— Я тебе уже сказала.
— Мне нужно подумать.
— О чем?
— Как это осуществить.
— Что ты имеешь в виду?
— Это очевидно. Если ты хочешь начать раскопки, мне придется исчезнуть. Если я не исчезну… Неужели ты хочешь, чтобы меня разоблачили? Неужели ты хочешь моей смерти? Мы ведь были небезразличны друг другу.
Джемайма замолчала. День вокруг них был ярок, жарок и свеж, птицы вдруг запели громче.
— Я не хочу твоей смерти, — сказала она. — Я даже не хочу чем-то тебе повредить, Гордон. Я просто хочу забыть об этом. О нас. Я хочу новой жизни. Мы собираемся эмигрировать, открыть свой бизнес… Ты сам во всем виноват. Если бы ты не стал разбрасывать эти открытки… Я нервничала, и он хотел знать почему. Я ему рассказала. Он спросил — любой бы спросил, — как я узнала, потому что он понимал, что ты никому бы об этом не рассказал. И тогда я сказала ему и об этом.
— О загоне.
— Не о загоне, а о твоей находке. О том, что я надеялась воспользоваться этим, или продать, или… ну что в этом случае делают, а ты не хотел, и тогда… Мне пришлось рассказать ему почему.
— Пришлось?
— Конечно. Разве ты не понимаешь? Не должно быть секретов между людьми, которые любят друг друга.
— И он тебя любит?
— Да.
Все же Гордон видел ее сомнения, и он понимал, что эти сомнения сыграли роль в том, что случилось. Джемайма хотела привязать этого человека к себе, кем бы он ни был. Он хотел денег. Обоюдные желания рождают предательство.
— Когда? — спросил он.
— Что?
— Когда ты решила сделать это, Джемайма?
— Я ничего не делала. Ведь это ты просил о встрече, а не я. Если бы не твои открытки, не было бы надобности о тебе рассказывать.
— А когда между вами встал вопрос о деньгах?
— Он не вставал, пока я ему не рассказала, почему…
Она примолкла, и он почувствовала, что она размышляет о чем-то своем, обдумывает возможность того, что он и сам был способен увидеть.
— Это деньги, — сказал Гордон. — Он хочет денег. Не тебя. Ты понимаешь это?
— Нет. Неправда.
— А мне кажется, что ты и раньше сомневалась.
— Он любит меня.
— Это ты так думаешь.
— Ты дрянной человек.
— Да, наверное, это так.
Гордон сказал, что посодействует ей. Джемайма вернется на участок и объявит о своей находке. Он уедет, но, чтобы сделать это, понадобится время. Она спросила, как долго, но Гордон точно не знал. Ему надо будет поговорить с некоторыми людьми, и потом он даст ей знать. Она, разумеется, может позвонить журналистам и заработать тем самым дополнительные деньги. Он сказал это с горечью, а потом ушел. Какую же кашу он заварил!
А теперь Джина. Или кто она там есть. Если бы он не вздумал заменить проклятый забор проклятого загона, ничего бы этого не случилось. Но правда в том, что к этой ситуации его привело первое событие. Оно произошло в забитом людьми «Макдоналдсе», когда прозвучало: «Давайте просто возьмем его», «Давайте заставим его плакать», а потом: «Пусть он заткнется! Как бы нам его заткнуть?»
Когда через несколько часов после его появления на работе к пабу «Королевский дуб» явился Закари Уайтинг, Гордон был на крыше. Он увидел знакомый автомобиль, въехавший на стоянку, но не занервничал и не испугался. Он уже приготовился к появлению Уайтинга. С тех пор как им помешали в их последнюю встречу, Гордон знал: старший суперинтендант не допустит, чтобы тот момент между ними остался незавершенным.
Коп дал ему сигнал спуститься с крыши. В этот момент Клифф подавал Гордону связку соломы, но Гордон предложил устроить перерыв. День был таким же жарким, как и все предшествующие, поэтому Джосси сказал: «Пойди выпей сидра» — и добавил, что это за его счет.
— Наслаждайся, — сказал он. — Я скоро.
Клифф был только рад возможности отдохнуть, но, увидев приближающегося Уайтинга, он пробормотал:
— Что-нибудь случилось, приятель?
Вероятно, он не знал, кто такой Уайтинг, однако почувствовал исходящее от него зло. Уайтинг носил это зло, словно кожу.
— Все в порядке, — ответил Гордон. — Не торопись, — добавил он, кивнув на дверь, и повторил: — Я скоро.
Выпроводив Клиффа, Гордон стал ждать Уайтинга. Старший суперинтендант остановился перед ним. Как и всегда, подошел к Гордону слишком близко, но Гордон от него не отодвинулся.
— Ты отсюда уезжаешь, — сказал Уайтинг.
— Что?
— Ты слышал. Тебя переводят. Приказ министерства. В твоем распоряжении час. Пойдем. Оставь пикап. Он тебе больше не понадобится.
— Там моя собака…
— К черту собаку. Собака останется. Пикап останется. Это… — Уайтинг кивнул на паб, и Гордон понял, что он имеет в виду крышу, работу, которую он делал, источник его заработков. — С этим покончено. Садись в машину.
— Куда меня посылают?
— Понятия не имею и не интересуюсь. Садись в чертову машину. Нам не нужен скандал. Тебе он не нужен.
Гордон не хотел подчиняться, ничего не узнав. Он не хотел садиться в эту машину неподготовленным. Между этим местом и его домом было множество глухих троп, Гордон помнил о незаконченном деле между ним и копом и думал, что тот не отвезет его домой сразу, что бы сейчас Уайтинг ни говорил. Да он вообще не был уверен, что коп говорит ему правду, хотя смерть Джемаймы и присутствие в Хэмпшире Скотленд-Ярда указывали на то, что это возможно.
— Я не оставлю здесь собаку, — воспротивился Гордон. — Я поеду, и она поедет.
Уайтинг снял очки и потер их о рубашку. Она прилипла к нему в пропотевших местах. То ли жара, то ли предвкушение, подумал Гордон. Возможно, и то и другое.
— Уж не вздумал ли ты со мной торговаться? — спросил Уайтинг.
— Я не торгуюсь. Говорю то, что есть.
— В самом деле, парень?
— Наверное, вам приказали отвезти меня куда-то и кому-то передать. Наверное, велели не делать шума, не устраивать сцен, сделать так, чтобы со стороны это выглядело как мирная беседа двух людей, после которой я спокойно сажусь в вашу машину. Все остальное привлечет внимание. Например, нас заметят люди, те, что пьют пиво в саду. Если мы с вами заскандалим, кто-нибудь позвонит в полицию, а если скандал будет грандиозным — мало ли, дойдет до драки, — то на это обратят еще больше внимания и кто-то заинтересуется, как вы устроили беспорядок из простого дела…
— Тащи сюда свою паршивую собаку, — сказал Уайтинг. — Я хочу, чтобы ты убрался из Хэмпшира. Ты отравляешь здесь воздух.
Гордон улыбнулся. На самом деле по бокам у него струился пот, а по спине стекал водопадом. Слова его звучали резко, но за ними не было ничего, кроме единственной цели: он должен защитить себя. Гордон пошел к пикапу.
Тесс, слава богу, была внутри. Она раскинулась по сиденью, а голову продела в рулевое колесо. Гордон быстро поднял собаку и бросил ее на пол: там было безопасно. Тесс проснулась, заморгала, широко зевнула, выпустив облако собачьего дыхания, и начала вставать. Гордон приказал ей лежать и сел в машину. Одной рукой он прикрепил поводок к ее ошейнику. У Гордона была ветровка, и он надел ее, опустил солнцезащитные щитки, открыл и закрыл бардачок. Тут он услышал шаги Уайтинга по гравию.
— Вряд ли вам нужно, чтобы я заходил в паб, поэтому я должен оставить Клиффу записку.
Гордон был рад, что ему хватило присутствия духа сказать это.
— Поторопись, — сказал Уайтинг и вернулся к своему автомобилю.
Он не сел в него, а зажег сигарету, смотрел и ждал.
Записка была краткой: «Пикап твой, пока он мне не понадобится, приятель». Клиффу не нужно было знать что-то еще. Если у Гордона появится возможность впоследствии забрать машину, он сделает это. Если нет, то, по крайней мере, она не попадет в руки Уайтинга.
Гордон оставил ключи в зажигании. Это была его привычка. Затем он снял с брелока ключ от дома, позвал Тесс и вышел из машины. Все заняло у него менее двух минут. Менее двух минут на то, чтобы еще раз изменить курс своей жизни.
— Я готов, — сказал он Уайтингу.
Собака, как всегда, виляла хвостом, словно мерзкий тип перед ними был еще одним человеком, который мог потрепать Тесс по ее несчастной голове.
— Надеюсь, что готов, — ответил Уайтинг.
Позже Барбара Хейверс с некоторым изумлением подумала, что все, что случилось впоследствии, произошло оттого, что в Линдхерсте все дороги с односторонним движением и все ведут к центру. Они образовывали треугольник, и место, из которого она ехала, вынудило ее следовать по северной стороне треугольника. Так она выехала на главную улицу, посреди которой, сразу за гостиницей, ей надо было повернуть на Ромси-роуд, а та должна была привести ее к полицейскому отделению. На углу Ромси-роуд большую часть дня создавалась пробка из-за светофора. Барбара проехала мимо домов под соломенными крышами на Суон-Грин и последовала дальше, через деревню.
Грузовик, стоявший впереди, выпустил в ее открытое окно страшное облако выхлопных газов. Барбара подумала, что с тем же успехом она могла бы закурить в ожидании зеленого света. Зачем упускать возможность затемнить свои легкие еще сильнее?
Она полезла в сумку и тут увидела Фрейзера Чаплина. Он вышел из здания прямо перед ней. Точно он, она не ошиблась. Машина Барбары стояла в левом ряду, рядом с тротуаром, в ожидании поворота на Ромси-роуд. На здании висела вывеска «Чайная „Безумный шляпник“». «Что за бред», — подумала Барбара и вдруг заметила рядом с Чаплином женщину. Они вышли на тротуар, словно любовники после свидания, но в манере Фрейзера, державшего свою спутницу обеими руками, было что-то не совсем правильное. Он крепко держал ее правой рукой за талию, а левой рукой сжимал ей левую руку повыше локтя. Они постояли перед витриной чайной, и он ей что-то сказал. Потом он поцеловал ее в щеку и посмотрел на нее восхищенным взглядом. Если бы не это крепкое объятие и не неподвижность женской фигуры, Барбара решила бы, что Фрейзер в своем репертуаре, что он именно такой, как она о нем и подумала, когда увидела его сидящим на стуле с широко расставленными ногами — дескать, смотри, что у меня есть, детка, — и с тем самым красноречивым выражением на лице. Но женщина, которая была с ним — кто, черт возьми, она такая? — по ней не видно было, что она вне себя от полученного сексуального восторга. Она скорее напоминала пленницу.
Они пошли в том же направлении, куда двигалась Барбара. Перед ней было еще несколько автомобилей, а эти двое тем временем перешли дорогу. Они продолжали идти по тротуару и через несколько ярдов исчезли в переулке с правой стороны.
— Черт! Черт! Черт! — пробормотала Барбара и нетерпеливо стала ждать, когда светофор поменяет свет с красного на зеленый.
Перед переулком с правой стороны висел квадратный дорожный знак — белая буква Р на синем фоне. Это означало, что где-то за зданиями на улице есть автостоянка. Барбара подумала, что туда Фрейзер и ведет свою женщину.
— Ну давай же, давай, — простонала она светофору, и он наконец послушался.
Движение началось. Барбаре оставалось до переулка тридцать ярдов.
Ей показалось, что прошла целая вечность, пока она повернула в переулок. Там она увидела, что стоянка предназначена не только для покупателей, приезжающих в магазин раз в неделю, но также и для музея Нью-Фореста и для прочих людей. Поэтому машин здесь стояло очень много, и на мгновение Барбара подумала, что потеряла Фрейзера и его спутницу где-то среди автомобильных рядов. Но потом она увидела его на некотором расстоянии от «поло», и если прежде она могла подумать, что застала конец романтического свидания Фрейзера Чаплина, то, увидев, как они садятся в машину, оставила такие мысли.
Женщина вошла, как и можно было ожидать, с пассажирской стороны, но Фрейзер не ослабил хватку и забрался в машину вслед за ней. Барбара не могла видеть, что он делает, но было ясно, что Фрейзер толкает свою спутницу к водительскому сиденью и по-прежнему не выпускает ее из рук.
Вдруг проревел клаксон. Барбара взглянула в зеркало заднего вида. Естественно, на стоянку кто-то заехал. Барбара не могла махнуть водителю рукой, чтобы он ее объехал, так как тут было не развернуться.
Она повернула в один из автомобильных рядов, проехала по нему, а потом еще по одному. К тому моменту как она встала там, откуда можно было увидеть автомобиль Фрейзера, тот задним ходом выкатился с места, на котором стоял, и направился к выходу.
Барбара последовала за ним, надеясь на двойную удачу — на то, что никто больше не помешает ей поехать за Фрейзером, и на то, что движение на улице позволит ей ехать за ним легко и незаметно. Барбаре было ясно, что она не должна выпускать его из виду. Намерение встретиться со старшим суперинтендантом Уайтингом в полицейском отделении она пока отложила, ведь если Фрейзер Чаплин приехал в Нью-Форест, то вряд ли затем, чтобы фотографировать здесь пони.
Оставался единственный вопрос: что это за молодая женщина рядом с ним. Она была высокой, худой, в платье, напоминавшем африканскую ночную рубашку. Оно закрывало ее от плеч до пальцев ног. То ли она надела фольклорный костюм, то ли защищала себя от жаркого солнца, но в любом случае Барбара была уверена, что видит ее впервые.
Из того, что она узнала ранее от Роба Хастингса, Барбара пришла к заключению, что это Мередит Пауэлл. Если Мередит Пауэлл и в самом деле проводила самостоятельное расследование — а судя по словам Хастингса, именно это она и делала, — то стоит предположить, что она наткнулась на Фрейзера Чаплина, чье присутствие здесь, в Хэмпшире, доказало, что он замешан в этом деле. А телесный разговор между ними был красноречив: Мередит — если это действительно она, и кто же это еще, если не Мередит? — не хочет находиться в компании с Фрейзером, а Фрейзер не намерен позволить ей действовать по собственному усмотрению.
В конце главной улицы они взяли курс на юг и поехали еще по одной дороге с односторонним движением. Барбара не отставала. На дорожном знаке она увидела слово «Брокенхерст». Еще в одной точке транспортного треугольника они повернули на дорогу А-337. Там почти немедленно они оказались на обширной лесной территории. Все здесь было роскошно-зеленым. Транспорт шел без задержки, но осторожно, с оглядкой на животных. Поскольку дорога была прямой как стрела, Барбара держалась на расстоянии, но не выпускала «поло» из виду. Когда они подъехали к Брокенхерсту, выбора, в какую сторону повернуть, было мало, и Барбара отлично понимала, какое направление они возьмут.
Она не удивилась, когда несколькими минутами позднее они туда и свернули — на Лимингтон. Это должно было привести их к участку Гордона Джосси. Стало быть, туда они и направляются. Барбаре надо было узнать зачем.
На этот вопрос она получила частичный ответ, но тут ее мобильник исполнил мелодию «Пегги Сью». Поскольку в поисках сигареты Барбара выкинула на пассажирское сиденье все содержимое сумки, мобильник она нашла без труда.
— Хейверс, — рявкнула она в трубку и прибавила: — Побыстрее, пожалуйста. У меня нет времени. Кто это?
— Фрейзер…
— Что за черт?
Он никак не может знать ее номер, подумала Барбара. В ее мозгу прокручивались все варианты того, как ему это удалось, и она резко спросила:
— Кто это с вами в вашей гребаной машине? Что вы…
— Барбара?
И тут она сообразила, что это Линли.
— Черт! Извините. Я думала, что это… Где вы? Вы здесь?
— Где?
— В Хэмпшире. Где же еще? Послушайте, я преследую…
— Мы опровергли его алиби.
— Чье?
— Фрейзера Чаплина. Его не было дома в тот день, когда она умерла. Белла Макхаггис не может подтвердить его алиби. Она предполагала, что он был дома, потому что Чаплин всегда заезжал домой между своими работами, и он внушил ей, что в тот день делал то же, что и всегда. А женщина на фотографии из портретной галереи…
Он остановился, так как кто-то в этот момент что-то ему сказал.
— Да. Хорошо, — ответил он тому человеку и продолжил: — Ее зовут Джорджина Фрэнсис, а не Джина Диккенс. Белла Макхаггис ее узнала.
Кто-то снова с ним заговорил. После паузы он сказал:
— А что до Уайтинга…
— Что насчет Уайтинга? — спросила Барбара. — Кто такая Джорджина Фрэнсис? С кем вы там разговариваете?
Она подумала, что знает ответ, но ей хотелось услышать это из уст Линли.
— С суперинтендантом, — ответил тот.
Он быстро рассказал ей, как к этому делу примешалась Джорджина Фрэнсис. Она — бывшая жиличка миссис Макхаггис. Белла показала ей на дверь, поскольку Джорджина нарушила правила проживания в ее доме. У нее была связь с Фрейзером Чаплином.
— С какой стати она оказалась в Портретной галерее? — спросила Барбара. — Это что, какое-то совпадение?
— Вряд ли она интересовалась конкурсом. Она была там, потому что не прекратила своих отношений с Фрейзером Чаплином. Она не собиралась с ним порывать только потому, что переехала на другую квартиру. Мы думаем…
— Кто? — не удержалась она, хотя возненавидела себя в ту же минуту, как задала этот вопрос.
— Что?
— Кто эти «мы»?
— Барбара, я вас умоляю.
Дураком он, разумеется, не был.
— Ну хорошо. Извините. Продолжайте.
— Мы разговаривали с миссис Макхаггис.
Линли рассказал ей о фирме «Дрэгонфлай тоник», о рекламе, о «веспе» цвета лайма, о том, что Уинстон Нката просмотрел все записи видеокамер, о двух фотороботах, о желтой рубашке и о сумке Джемаймы, найденной в контейнере «Оксфам». Насчет этого он сделал заключение:
— Мы думаем, что он хотел передать рубашку и сумку Джорджине Фрэнсис, с тем чтобы она подложила их где-нибудь в доме Гордона Джосси. Но у него не было времени сделать это. Как только Белла увидела в газете статью об обнаруженном теле, она тотчас вызвала полицию, и вы явились туда. Для него стало слишком рискованно что-то предпринимать. Он сидел и ждал удобного случая.
— Он здесь, сэр. В Хэмпшире. Он здесь.
— Кто?
— Фрейзер Чаплин. Я следую за ним. При нем женщина, и мы едем…
— Она преследует Фрейзера Чаплина, — сказал Линли своей собеседнице.
Суперинтендант что-то резко сказала. Линли обратился к Хейверс:
— Вызовите поддержку, Барбара. Это не я вам говорю. Это Изабелла.
«Изабелла, — подумала Барбара. — Чертова Изабелла».
— Понятия не имею, где мы и куда едем, поэтому не знаю, куда направить поддержку.
Хейверс пустилась во все тяжкие по причинам, в которые не хотела углубляться.
— Держитесь поближе, чтобы прочесть номер машины. Вы можете определить марку автомобиля? Какой у нее цвет?
— Вижу только цвет, — ответила Барбара. — Мне нужно следовать…
— Черт побери, Барбара! Вызовите поддержку, объясните ситуацию и сообщите номер вашей машины и ее марку. Мне незачем говорить вам, что этот человек опасен. Если он взял кого-то с собой…
— Он не повредит ей, пока она ведет машину. Я вызову поддержку, когда узнаю, куда мы едем. Что насчет Уайтинга?
— Барбара, не говоря обо всем остальном, вы подвергаете опасности себя. Не время для вас…
— Что вы узнали, сэр? Что вам сказал Норман?
Слышно было, что он опять говорит с Ардери: «Она думает, что…»
Барбара вмешалась:
— Я заканчиваю разговор, сэр. Ужасное движение, связь в любом случае вот-вот нарушится, и…
— Уайтинг, — произнес Линли.
Барбара поняла, что он старается привлечь ее внимание. Типично для него. Барбара вынуждена была выслушать: Уайтинг выполняет приказ Министерства внутренних дел. Он осуществляет протекцию какого-то человека. Линли и Ардери предполагают, что этот человек — Джосси. Это единственное объяснение того, почему Уайтинг не сообщил в Скотленд-Ярд о поездке Джосси в Лондон. Уайтинг знал, что лондонская полиция обратит внимание на Джосси, и не хотел, чтобы это произошло.
— Даже если окажется, что Джосси убил кого-то? — изумилась Барбара. — Черт возьми, сэр. Что же это за высочайшая протекция? Кто этот парень?
Они не знали, но в данный момент это не имело значения, потому что сейчас они охотились на Фрейзера Чаплина, и, поскольку Барбара следует за ним…
Бла, бла, бла, подумала Барбара.
— Ну ладно, хорошо, — сказала она. — Поняла. О черт, кажется, я вас не слышу, сэр… плохая связь… вы у меня пропали.
Последнее, что она услышала:
— Вызовите поддержку, немедленно!
Связь Барбара не потеряла, но автомобиль, за которым она следовала, вдруг резко повернул на второстепенную дорогу у околицы Брокенхерста. Барбаре сейчас было не до споров с Линли. Она резко притормозила, чтобы не столкнуться с идущим навстречу автомобилем. Дорожный знак указывал на Суэй.
В ее мозгу проносились тысячи подробностей, фактов, имен, лиц, вариантов. Барбара подумала, что нужно помедлить, разобраться в них, вызвать поддержку, на которой настаивал Линли. Или ехать туда, куда едут они, а уж потом что-то решать.
Барбара выбрала второй вариант.
Тесс лежала на заднем сиденье автомобиля Уайтинга. Глупая собака была счастлива поездке посреди рабочего дня, потому что обычно ей приходилось ждать Гордона до вечера, и ей ничего не оставалось, как лежать в тени и надеяться на появление белки, за которой можно устроить охоту. Сейчас окна машины были открыты, Тесс хлопала ушами и ловила носом восхитительные запахи зрелого лета.
То, что должно было произойти, вскоре стало явным. Вместо того чтобы ехать в сторону Фритема — первого скопления домов по дороге к участку Гордона. — Уайтинг направился к пруду Айворт. На подъезде к пруду была дорога, по которой они могли доехать до Роджер-Пенни-уэй, и еще одна дорога, по которой можно было быстро добраться до дома Гордона, но Уайтинг проехал мимо и направился к пруду, где и припарковался на верхней террасе автостоянки. Тут, возле воды, находилась наскоро устроенная двухуровневая автостоянка.
Тесс пришла в восторг: собака предвкушала прогулку по лесу рядом с прудом. Здесь было где пробежаться под деревьями, по холмам и низинам. Она залаяла, завиляла хвостом и красноречиво посмотрела в открытое окошко.
— Либо заткни ей пасть, либо открой дверь и выпусти ее отсюда, — сказал Уайтинг.
— Разве мы… — начал Гордон.
И тут же понял: что бы ни случилось, произойдет это прямо в машине. В этом был смысл, учитывая время дня, погоду и то, что они были не одни. На нижней террасе автостоянки стояли машины, там были и два семейства, они кормили на пруду уток; в лес поехала группа велосипедистов; пожилая пара в шезлонгах устроила под ивой пикник, а какая-то женщина вывела погулять шестерых корги.[84]
Гордон повернулся к ретриверу.
— Лежать, Тесс. Позже.
Он молился, чтобы собака послушалась. Знал, что собака побежит в лес, если Уайтинг заставит его открыть дверь. Вряд ли коп разрешит ему забрать Тесс, если она это сделает. Неожиданно Тесс стала для него самым главным существом, аргументом для продолжения жизни. Ее привязанность к нему была безграничной. Теперь Гордону это было особенно важно.
Собака с большой неохотой опустилась на сиденье. Прежде чем сделать это, она оторвала взгляд от вида за окном и обратила на Гордона печальные глаза.
— Позже, — сказал Гордон. — Хорошая собака.
Уайтинг хихикнул. Отодвинул назад спинку сиденья, уселся поудобнее.
— Очень хорошо. Очень, очень хорошо. Не знал, что ты имеешь подход к животным. Удивительно узнать о тебе что-то новое, а я ведь думал, что знаю уже все. — Он устроился поудобнее и добавил: — Ну, у нас ведь с тобой осталось незавершенное дело.
Гордон ничего не ответил. Он подумал, что Уайтинг все правильно распланировал, с самого начала сумел в нем разобраться. Последнее их свидание было прервано, но Гордон слишком хорошо знал, куда приведет их каждая будущая встреча. Уайтинг понимал, что они с Гордоном никогда больше не встретятся наедине и там, где он не сможет себя защитить. Защита от Уайтинга в публичном месте означала выставление себя напоказ, а этого он не мог себе позволить. Он снова был пойман. Его обложили со всех сторон. И так будет всегда.
Уайтинг расстегнул молнию на брюках.
— Не трепыхайся, парень. Ты, наверное, предпочел бы, чтобы тебя отымели в зад, но мне плевать. Пусть это делает кто-то другой. Давай же, будь хорошим мальчиком. На этом сочтемся. Уедешь и будешь помалкивать. Обо всем, мой дорогой.
Гордон знал, что может закончить это прямо сейчас, в этот момент и навсегда. Но тогда он и сам погибнет. Трусость мешала ему пойти на это. Он просто дрейфил. Вот он кто — трус, и всегда им был.
Сколько времени так будет продолжаться и во что ему обойдется ублажать Уайтинга? Наверное, он сможет перетерпеть это, как и все то, через что прошел.
Он повернулся на сиденье, взглянул на Тесс. Собака опустила голову на лапы, ее глаза печально смотрели на него, хвост медленно крутился.
— Собака поедет со мной, — сказал он Уайтингу.
— Как хочешь, — улыбнулся Уайтинг.
Руки были мокрыми и скользили на руле. Сердце бешено колотилось. Мередит задыхалась. Парень прижал ей к боку что-то острое. Наверное, он держал это наготове, когда Мередит по глупости сунулась в комнату Джины Диккенс.
— Каково тебе будет, когда это вонзится в тело? — шепнул он.
Она понятия не имела, кто этот мужчина. Но он, оказывается, прекрасно знал, кто она, потому что назвал ее по имени.
— Должно быть, это Мередит Пауэлл, та, что стащила мою красивую золотую монету, — шепнул он ей на ухо. — Слышал о тебе, Мередит, слышал, но не думал, что представится случай нам с тобой познакомиться.
— Кто вы? — спросила она и вдруг почувствовала в нем что-то знакомое.
— Это важный вопрос, Мередит, — сказал он. — Но ответ на него тебе знать не нужно.
Голос. Она слышала его по телефону, когда в прошлый раз проникла в комнату Джины. До сих пор она думала, что звонил старший суперинтендант Уайтинг — когда она вообще способна была размышлять, горько заключила Мередит. Оказывается, звонил этот человек. Это его голос.
— Твое появление немного меняет дело, — сказал он.
Они пошли к ее автомобилю. Голова у Мередит шла кругом, когда он усадил ее на место водителя. Он сказал, что она должна доставить его на участок Гордона Джосси, и Мередит поначалу решила, что в этом и заключается ответ: этот парень в сговоре с Гордоном, и Джемайма погибла, узнав об этом. Потом ей пришла на ум мысль о Джине Диккенс: она-то тут каким боком? Тогда Мередит решила, что Джина в сговоре с этим парнем, и снова задумалась: кто же такая Джина, кто такой Гордон и какое отношение имеет ко всему этому старший суперинтендант Уайтинг? Если верить Мишель Догерти, имя Джосси привело Уайтинга в ее офис с угрозами. Потом Мередит подумала: уж не замешана ли во всем этом Мишель? Может, она лгунья да и все вокруг лжецы?
О господи, господи, господи! Ну почему она не пошла сегодня на работу в «Гербер энд Хадсон»?
Мередит подумала, что ей не надо ехать к дому Гордона, а надо мотаться по Хэмпширу. Если она будет ездить быстро и беспорядочно, то привлечет чье-нибудь внимание — полицейского или патрульного, который не потерпит такого нарушения правил, — и тогда спасет себя. Но в ее бок упиралась эта штука, она медленно и болезненно напоминала о себе где-то в области… чего? Печень там, кажется? Или почки? И насколько этой штуке нужно углубиться, чтобы зарезать Мередит? Хватит ли ей геройства, чтобы стерпеть… а если вытерпит… но он не может ее зарезать, пока она ведет машину… а если она будет ездить как попало, он прикажет ей остановиться, заведет в лес… здесь везде лес… Сколько времени уйдет на то, чтобы найти ее, пока она не истечет кровью, как Джемайма?.. О господи, господи, господи!
— Это вы ее убили! — вырвалось у Мередит.
Она не хотела этого говорить. Намеревалась сохранять спокойствие. На ум пришла Сигурни Уивер из старого фильма о космическом монстре. Были фильмы еще более древние — старые телевизионные постановки, в которых Дайана Ригг сапогами на шпильках выбивает зубы у плохих парней. Что бы они сделали в такой ситуации? Что бы сделали Сигурни и Дайана? Им легко: все, что они должны были сделать, прописано в сценарии, а чужой, плохой парень, монстр и прочие — они все под конец умирают. А вот Джемаймы больше нет.
— Это вы ее убили! Вы убили ее! — закричала Мередит.
Острие его орудия крепче вжалось в бок Мередит.
— Поезжай, — приказал он. — Убивать, оказывается, гораздо легче, чем я думал раньше.
Мередит подумала о Кэмми. Глаза заволокло слезами. Она крепче ухватилась за руль. Она сделает все, что от нее потребуют, все, что необходимо, лишь бы вернуться к Кэмми.
— У меня маленькая дочка, — сказала Мередит. — Ей пять лет. У вас есть дети?
— Поезжай, — повторил он.
— Я хочу, чтобы вы меня отпустили. У Кэмми, кроме меня, больше никого нет. Пожалуйста. Вы не станете так поступать с моей маленькой девочкой.
Она посмотрела на него. Он был темный, как испанец, с оспинками на лице. Карие глаза смотрели на нее. Глаза эти ничего не выражали. Мередит подумала, что так глядят на школьную доску.
Она отвела от него взгляд, уставилась на дорогу и молча начала молиться.
Барбара подумала, что если другой автомобиль едет к дому Гордона Джосси — судя по всему, это так и было, поскольку машина повернула к Суэю, — то там должна быть Джина Диккенс. Или Джорджина Фрэнсис. Или как там ее зовут на самом деле. Посреди дня они вряд ли встретят там Джосси: сейчас он должен быть на работе. Стало быть, они едут к кому-то другому, а этим другим может быть только Джина, или Джорджина. Все, что требовалось Барбаре, — это ехать за ними на безопасном расстоянии и убедиться в том, что они едут туда, куда она и предполагала. Затем Барбара вызовет поддержку, потому что одной ей с ними не справиться.
Если Барбара слишком быстро выступит против Фрейзера Чаплина, Джорджина Фрэнсис улизнет. В таком районе сделать это нетрудно. До острова Уайт можно доехать на пароме. Из Ярмута она легко доберется до аэропорта. До Саутгемптона с его аэропортом тоже недалеко. Стало быть, Барбаре нужно проявлять осторожность. Последнее, чего она хотела, — это выскочить раньше времени.
Снова зазвонил мобильник. «Пегги Сью». Барбара взглянула на дисплей телефона и увидела, что это Линли. Наверное, он подумал, что их разговор нечаянно прервался. Барбара включила голосовую почту и, не прекращая движения, выслушала сообщение.
«Поло» впереди нее повернул на первую узкую дорогу, ту, что вела к дому Гордона Джосси. Сейчас они были менее чем в двух минутах от места назначения и скоро окажутся на подъездной дорожке Гордона Джосси. Барбару это не удивило.
Она проехала мимо — пусть думают, что это просто еще один автомобиль на дороге, — и нашла место для своего «мини» у поля местного фермера. Там Барбара и припарковалась, взяла мобильник — вроде бы для связи с начальством, хотя и отключила его — и поспешила назад, туда, откуда приехала.
До дома Джосси она домчалась не по подъездной дорожке. Заросли боярышника скрывали дом с дороги, зато и Барбару в них не было видно. Она прокралась вдоль живой изгороди, чтобы увидеть подъездную дорожку и хотя бы часть западного загона. Увидела, что Фрейзер Чаплин и его спутница вошли в загон. Через десять ярдов они пропали из поля зрения Барбары.
Барбара снова прошла вдоль живой изгороди. Она не станет продираться сквозь боярышник. Кусты росли густо и были непролазными, поэтому ей требовался другой подход к участку Джосси. Барбара нашла место, в котором изгородь делала поворот и шла вдоль восточной стороны участка. Там она обнаружила вход в другой загон. Он тоже был окружен проволочным забором, но тут легче было пролезть, и Барбара воспользовалась такой возможностью. Сейчас она видела и западный загон, и сарай, в котором Джосси держал автомобиль Джемаймы и свои кровельные инструменты. Если Барбара обойдет сарай, то окажется с северной стороны западного загона — там, куда и завел свою спутницу Фрейзер Чаплин.
Джины Диккенс не было видно, но при подходе к тыльной стороне сарая Барбара увидела на подъездной дорожке аккуратный «мини купер». Пришло время вызвать поддержку, но прежде, чем сделать это, Барбара должна была убедиться, что хозяйка блестящей красной машины действительно дома.
Барбара дошла до сарая. Позади него, примерно в пятидесяти ярдах от строения, начинался густой лес. Там росли каштаны и дубы. Значит, там легко спрятаться и наблюдать за тем, что происходит в загоне. Однако с этого расстояния невозможно услышать, о чем говорят, и даже если бы у нее было средство подслушать, немыслимо войти в лес так, чтобы ее не увидели из загона. Даже если она поползет: изгородь-то проволочная, а не каменная, а пространство между загоном и лесом почти голое. Люди внутри загона тут же увидят человека снаружи.
Стоя возле сарая, Барбара видела весь загон. Она повернула голову и заметила Фрейзера Чаплина. В руке у него было какое-то орудие, и это орудие он прижимал к шее Мередит Пауэлл. Другой рукой он держал Мередит за талию. Если она двинется, Фрейзер воткнет свое орудие (Барбара узнала его, это был крюк кровельщика) в сонную артерию Мередит так же, как воткнул его Джемайме в лондонском Абни-Парке.
Поддержка была бесполезна. К тому времени, когда из Линдхерста нагрянут копы, Мередит Пауэлл будет ранена и, возможно, мертва. Барбара должна была найти способ, как этого избежать.
Он назвал ее Джордж. Глупо, подумала Мередит, что за имя для женщины? А потом до нее дошло, что это сокращение от имени Джорджина. Джина назвала его Фрейзером. И она была не слишком рада его увидеть.
Фрейзер и Мередит прервали Джину во время работы. Она копала в загоне землю. Гордон держал здесь пони, которым требовался специальный уход. Джина очистила большой участок на северо-западной оконечности загона и обнаружила старый камень, который, судя по всему, пролежал здесь лет двести.
— Какого черта ты… — Она оставила свое занятие, повернулась и увидела Мередит, которую Фрейзер тащил в ее сторону. — О господи, Фрейз. Что случилось?
— Боюсь, что сюрприз, — ответил он.
Джина быстро взглянула на Мередит.
— И тебе пришлось…
— Не мог ее там оставить, Джордж.
— Что ж, чудненько. А что нам прикажешь с ней делать? — Она кивнула на землю, которую разрыла. — Это должно быть здесь. Больше негде. У нас нет времени на возню с другими проблемами.
— Ничего не поделаешь, — философски заметил Фрейзер. — Я ведь ее не на улице встретил. Она проникла в твою комнату. С этим нужно разобраться, да и дело с концом. Думаю, что лучше всего сделать это здесь.
«С этим нужно разобраться». У Мередит все внутри оборвалось.
— Вы хотите подставить Гордона? Вот что вы собирались сделать с самого начала! — закричала она.
— Ну вот, сама видишь… — сказал Фрейзер Джине.
В его голосе прозвучали красноречивые нотки. Не надо было быть гением, чтобы понять: «Чертова корова дотюкала до всего, а потому должна умереть». Они убьют ее так же, как убили Джемайму. Потом они подбросят ее тело — так, кажется, это называется у преступников — Гордону на участок. Возможно, она пролежит здесь незамеченной день или неделю, месяц или год. А когда ее обнаружат, то осудят Гордона, потому что к тому времени эти двое сбегут. Но почему? Мередит этого не понимала.
Она не поняла, что говорит вслух, пока рука Фрейзера не ухватила ее крепче за талию. Кончик орудия вонзился ей в кожу. Кожа лопнула, и Мередит вскрикнула.
— Это всего лишь проба, — пробормотал он. — Заткнись. — И обратился к Джине: — Нужно выкопать могилу. — Он грубо засмеялся. — Да ты все равно начала копать. Очень кстати.
— Что, прямо здесь, в загоне? — спросила Джина. — Да разве кто-нибудь поверит, что он закопал ее здесь?
— Мы, что ли, будем отвечать на этот вопрос? Копай-копай, Джорджина.
— У нас нет времени.
— У нас нет выбора. Глубоко копать мы не будем. Только чтобы прикрыть тело. Возьми другую лопату, получше. В сарае наверняка есть.
— Я не хочу видеть, как ты…
— Хорошо. Когда дело дойдет до этого, зажмуришь свои чертовы глазки. А теперь возьми гребаную лопату и начни копать гребаную могилу, потому что я не могу ее убить, пока у нас не будет места, где она истечет кровью.
— Прошу вас! — застонала Мередит. — Не делайте этого! У меня маленькая дочь. Вы не можете!
— В этом ты сильно ошибаешься, — сказал Фрейзер.
Они ехали молча. Уайтинг иногда весело посвистывал. Тесс то и дело продолжительно взвизгивала. Гордон знал: собака понимает, что не все ладно.
Поездка заняла не больше времени, чем всегда, когда посреди дня надо преодолеть расстояние между Фритемом и Суэем. Тем не менее создавалось впечатление, что они ползут. Гордону казалось, что его навечно привязали к пассажирскому сиденью автомобиля Уайтинга.
Когда они наконец повернули на Полс-лейн, Уайтинг проинструктировал Гордона: можно взять один чемодан, на сборы ему дается пятнадцать минут. Гордон спросил: что ему делать с остальными вещами? Надо будет договориться с властями, те приедут и привезут остальное, впрочем, Уайтингу до этого дела нет.
Старший суперинтендант соединил большой и указательный пальцы, сложил из них подобие пистолета и сделал вид, что нажимает на курок.
— Считай, что тебе повезло. Я не всадил в тебя пулю, когда услышал, что ты смотался в Лондон. А ведь мог бы, сам знаешь, — добавил он. — Считай, что тебе здорово повезло.
Гордон понял ход мыслей Уайтинга и сообразил, что о поездке в Лондон ему доложила Джина. Он понял, с какой осторожностью Уайтинг обращался с ним в прошлом. До поездки Гордона в Лондон Уайтинг держался на периферии его жизни, появлялся иногда, чтобы к нему «не было придирок», унижал его, но границы не переходил. Узнав же, что Джосси побывал в Лондоне, и соединив это знание с гибелью Джемаймы, старший суперинтендант открыл шлюзы, сдерживавшие до тех пор его ненависть. Достаточно было от него одного слова в Министерство внутренних дел, и Гордона Джосси вернули бы назад как нарушителя условий его освобождения и как человека, опасного для общества. Сначала министерство лишит его свободы, а потом будет задавать вопросы. Гордон знал, как все будет разыграно, и это знание делало его сговорчивым.
А сейчас… Сейчас Уайтинг вряд ли сообщит в министерство о поездке Гордона в Лондон в день гибели Джемаймы. В этом случае начнутся вопросы к самому Уайтингу. Джина скажет, что передала эту информацию старшему суперинтенданту, и Уайтингу придется объяснять, почему Гордон все еще на свободе, так что вряд ли он этого захочет. Лучше уж в последний раз получить удовольствие у пруда Айворт и передать Гордона тому, кто за ним придет.
— Вам все равно, что она умерла? — спросил он у старшего суперинтенданта.
Уайтинг взглянул на него. Глаз за темными очками не было видно.
— Ты что же, хочешь поплакать о чьей-то смерти?
Гордон ничего не ответил.
— А! Да. Не думал, чтобы такие, как ты, стали рассуждать на эту тему. Впрочем, если хочешь, можем и поговорить. Я не возражаю.
Гордон посмотрел в окно. Он понимал, что этим всегда будет заканчиваться. Не только с Уайтингом, но и с любым другим человеком. Это будет всегда, до конца его жизни. Надо быть сумасшедшим, чтобы поверить в другое, даже на мгновение, и особенно в тот момент, когда несколько лет назад он принял приглашение Джемаймы Хастингс выпить чего-нибудь в доме ее брата. Он удивлялся себе: о чем он думал, решив, что сможет вести нормальную жизнь? Он наполовину сумасшедший и на три четверти одинокий — вот и все, что можно о нем сказать. Компании собаки ему было недостаточно.
Когда подъехали к участку, Гордон тотчас заметил машины на подъездной дорожке и узнал обе. Выходит, Джина дома, но и Мередит Пауэлл тоже почему-то здесь.
— Как вы собираетесь с этим управиться? — спросил он у Уайтинга. Старший суперинтендант проехал мимо дома и припарковался возле изгороди. — Вы же не можете совершить здесь арест. Учитывая все обстоятельства.
Уайтинг взглянул на часы. Гордон рассудил, что старший суперинтендант раздумывает над «где и когда»: где ему передать Гордона представителям министерства и в какое время. Должно быть, он прикидывает также, сколько времени прошло с тех пор, как министерство приказало ему забрать Гордона, с учетом интерлюдии возле пруда. Часы тикали, Гордону надо было собрать свои пожитки, а как это сделать в присутствии Джины и Мередит?
Возможно, Уайтинг прикажет ему уехать совсем без вещей. Пообещает прислать его вещи позднее. Однако он ошибся.
— Думаю, ты скажешь им что-нибудь интересное, мой милый, — улыбнулся Уайтинг.
Гордон понял, что старший суперинтендант вздумал повеселиться за его счет. Сначала пруд, а теперь это: Гордону придется упаковать вещи и придумать причину, по которой он вынужден исчезнуть.
— Даю тебе на разговор с дамами четверть часа, и ни секундой больше. Впрочем, можешь использовать это время как вздумаешь. Собака, кстати, останется здесь. Чтобы я был уверен. Назови это гарантией.
— Тесс это не понравится, — возразил Гордон.
— Понравится, если ты ей прикажешь. У тебя ведь есть подход к дамам, правда, детка?
После таких слов Гордон понял, что ретриверу и в самом деле лучше остаться в машине. Если Тесс выпрыгнет, то, без сомнения, кинется к Джине и тем самым выдаст его присутствие. Без нее он сможет пройти в дом через переднюю дверь, тихо пробраться на верхний этаж, сделать то, что нужно, и уйти незамеченным. Тогда не понадобится никаких объяснений. Никаких разговоров.
Он кивнул Уайтингу, приказал собаке сидеть и вышел из машины. Гордон подумал, что Джина и Мередит находятся дома, возможно, сидят в кухне. Если он пройдет через переднюю дверь, то сможет подняться по лестнице так, что его не увидят. Полы очень скрипучие, но тут уж ничего не поделаешь. Он постарается идти тихо в надежде, что их болтовня заглушит шаги. А вот зачем сюда явилась Мередит? Ответа на этот вопрос у него не было. Впрочем, какая разница?
Войдя в дверь, он прислушался. В доме было тихо. Гордон осторожно поднялся по лестнице. Единственные звуки, которые слышал, были его собственными шагами.
Он прошел в спальню. За четверть часа ему нужно собрать один чемодан. Гордон знал, что Уайтинг сдержит свое слово. Одной минутой больше — и он явится в дом, и тогда Гордону придется объяснять, почему его увозят.
Гордон вытащил из-под кровати чемодан. Пошел к комоду, выдвинул верхний ящик. Комод стоял рядом с окном, и Гордон старался держаться подальше, чтобы в окно его не увидели: возможно, Джина и Мередит находятся в саду и если поднимут глаза наверх… Он осторожно выглянул, чтобы в этом убедиться.
Гордон сразу их увидел. Окно выходило на подъездную дорожку и частично на западный загон. Пони в нем теперь уже не было. Он специально завел там животных, чтобы Джина не заходила в загон. Сейчас она стояла в загоне, и Мередит — тоже. Но рядом с ними был мужчина, которого Гордон не узнал. Он стоял позади Мередит и держал ее за талию. Похоже, Мередит это совсем не нравилось. Тем временем Джина копала землю взятой из сарая лопатой. Работала она очень усердно и выкопала за старой поилкой прямоугольную яму. Гордон заметил, что она уже вырвала там траву. Должно быть, трудилась как сумасшедшая, ведь утром там были густые заросли.
Поначалу Гордон считал, что отлично все придумал. Все выглядело так, как он и надеялся. Потом сообразил, что он должен благодарить за это Джемайму. Она открыла часть правды, но по какой-то причине не всю. Может, она проявила к нему извращенную лояльность? Может, это была подозрительность по отношению к другому человеку? Теперь он этого уже не узнает.
Гордон хотел было отойти от окна, он знал, что этой троице придется копать до Китая, прежде чем они найдут то, что ищут. Но Мередит вдруг дернулась, словно попыталась высвободиться от незнакомца, который ее держал. Она развернулась, и человек развернулся вместе с ней. Теперь они стояли лицом к дому.
Гордон увидел, что мужчина прижимает что-то к шее Мередит, и перевел взгляд с этой пары на Джину. Он пригляделся к тому, что делает Джина, прикинул размер и форму ямы и тихо выругался: Джина копала могилу.
Значит, они и были убийцами Джемаймы, подумал Гордон. Причем он спал с одной из убийц. Джина — та самая женщина из Лондона, которую детективы из Скотленд-Ярда увидели на фотографии из галереи. В Хэмпшир она приехала, чтобы поймать его в ловушку. Каким же он был дураком, что попался ей в сети!
Гордон сообразил, что помог им, когда рассовал повсюду чертовы открытки. «Вы видели эту женщину?» — и они, конечно же, увидели. Джемайма рассказала все этому парню. Парень рассказал Джине. Они договорились: парень остался в Лондоне, а она приехала в Хэмпшир, а когда настал удобный момент, остальное стало детской игрой. Этот парень позвонил в Хэмпшир. «Вот она где. Вот где вы можете ее найти». А потом оставалось только ждать, что он сделает.
И вот этот момент в загоне. Все рассчитано. Сейчас появится еще один труп. И этот труп найдут у него на участке.
Гордон не знал, как им удалось заманить Мередит Пауэлл и доставить ее сюда. Не знал, зачем они это сделали. Но сейчас он отчетливо все понял, словно план этот придумал он сам. Чем все это закончится, ему было ясно.
Он пошел к лестнице.
Как только Джина Диккенс начала усердно копать, Барбара набрала 999. Она подумала, что Фрейзер не убьет свою пленницу, пока у него не будет места для тела. Единственный способ доказать, что убил ее Гордон Джосси, — это закопать тело где-нибудь на участке и понадеяться на то, что расследование начнут после того, как труп пролежит в земле достаточно долго, тогда трудно будет установить точное время смерти и Джосси не сумеет доказать свое алиби. Для этого требовалась могила.
Надо отдать должное Мередит Пауэлл: она не ждала покорно своей смерти и боролась, как могла. Правда, когда она делала это, Фрейзер приставлял к ее шее крюк. Кровь уже текла по ее телу, но Фрейзер все еще не наносил смертельного удара. Он пока только предупреждал. «Каков мерзавец!» — подумала Барбара.
Когда ей ответили на звонок, Барбара шепотом назвала себя. Она знала, что оператор может находиться где угодно на территории графства, и это, вкупе с неспособностью Хейверс точно определить свое местоположение, означало, что помощь вряд ли придет вовремя. Однако она рассудила, что старший суперинтендант Уайтинг знает, где живет Гордон Джосси, и она предложила оператору позвонить в полицейское отделение Линдхерста и сообщить старшему суперинтенданту Уайтингу, чтобы он прислал людей в дом Гордона Джосси, он, мол, знает, где это. Барбара сказала, что сейчас находится рядом с домом и в этот момент жизнь женщины висит на волоске, так что, бога ради, поторопитесь, пришлите немедленно вооруженных людей.
Затем она выключила мобильник. Оружия при ней не было, но свои шансы она рассматривала как равные. Барбара была способна блефовать с кем угодно, и хотя при ней ничего не было, она могла взять на испуг. Пришел момент воспользоваться этим.
Она пошла к другой стороне сарая.
Мередит не могла закричать. Острие вонзилось в нее трижды. Фрейзер уколол ее в шею один раз, второй, а сейчас и еще, каждый раз в новое место. Кровь катилась по ее костлявой грудной клетке и между грудями, но Мередит не смотрела: боялась, что потеряет сознание. Она уже достаточно ослабела.
— Почему? — единственное, что она могла спросить.
Она знала, что слово «пожалуйста» произносить бесполезно, а ее «почему» относилось к Джемайме, а не к ней. Мередит хотелось задать много вопросов насчет Джемаймы. Она не могла понять, за что убили ее подругу. Ей было ясно, что они сознательно сделали так, чтобы полиция подумала на Гордона. Значит, они хотят убрать с дороги как Джемайму, так и Гордона, но Мередит не могла понять, какая тому причина. Впрочем, сейчас это не имело значения, потому что и она вот-вот умрет. Так же, как Джемайма. Но что теперь будет с Кэмми? Без отца. Без мамы. Кэмми вырастет да так и не узнает, как она… И кто ее найдет? Ее закопают, а потом, а потом… О господи!
Мередит пыталась успокоиться. Пыталась подумать. Придумать что-то. Это возможно. Она сможет. Это необходимо. А потом… Снова боль. Слезы текли непроизвольно. Они катились вместе с кровью. Мередит не могла найти способа спасти себя больше, чем… чем что? Она не знала.
Так глупо! Вся ее жизнь была прекрасным примером того, каким глупым может быть человек. Нет у тебя мозгов, девочка. Ты совершенно не способна разбираться в людях. Не поняла, кто он такой, кто она такая. Да и вообще ни в ком не разобралась. А сейчас и здесь — чего ты ждешь? Ты ждешь того же, чего и всегда, — спасения из места, куда сама себя загнала, ты всегда была такой, с самого рождения…
— Довольно.
Все остановилось. Мир закружился, но нет, это не мир закружился, а человек, который держал ее, вдруг развернулся, и она вместе с ним, и оказалось, что тут Гордон.
Он вошел в загон. Приблизился. В руке у него был пистолет… подумать только, откуда у Гордона пистолет? Может, у него всегда был пистолет, но почему и…
Мередит ослабела от облегчения и описалась. Моча потекла по ногам. Но незнакомец не освободил ее. Он держал ее все так же крепко.
— А, я вижу, Джордж, яму нужно копать поглубже, — сказал он Джине.
Похоже, он ничуть не испугался пистолета Гордона Джосси.
— Да это вовсе не там, Джина, — сказал вдруг Гордон, кивая на место, которое она очистила. — Вот, значит, за что вы ее убили. — Он обратился к незнакомцу: — Ты меня слышал? Довольно. Отпусти ее.
— Или что? — спросил незнакомец. — Ты меня застрелишь? Героем захотел стать? Чтобы твою фотографию поместили на первых страницах газет? В вечерних новостях? Чтобы утром о тебе все долдонили? Тсс, Йен. Этого ты не захочешь. Копай, Джордж.
— Стало быть, она тебе рассказала, — проговорил Гордон.
— Конечно рассказала. Если расспросить как следует. В конце концов, она не хотела, чтобы ты ее нашел. Она была… не хочу обижать, но она была потрясена, когда узнала, кто ты такой. Потом, когда увидела эти открытки… Она запаниковала и… Когда вступаешь в близкие отношения, обычно задаешь вопросы, — извини, Джордж, дорогая, но в этом отношении мы квиты. Она так возненавидела тебя, Йен, что рассказала мне. Тебе следовало оставить ее в покое после того, как она уехала в Лондон. Почему ты этого не сделал, Йен?
— Не называй меня так.
— Но ведь именно так тебя и зовут. Джордж, дорогая, это Йен Баркер, а не кто-нибудь другой. Не Майкл и не Регги. Но он говорит о них, когда спит, правда?
— Ночные кошмары, — сказала Джина. — Такие кошмары! Ты и представить не можешь.
— Отпусти ее, — велел Гордон, указывая пистолетом на Мередит.
Незнакомец ухватил Мередит еще крепче.
— Не могу и не буду. Мы уже почти у цели. Так что извини, парень.
— Я тебя застрелю, кем бы ты ни был.
— Фрейзер Чаплин к вашим услугам, — сказал он весело.
Он еще раз кольнул Мередит в шею. Она вскрикнула.
Фрейзер продолжил:
— Да, она видела эти открытки, Йен, дружочек. Она запаниковала. Прибежала ко мне и стала говорить, что этот парень из Хэмпшира не должен ее найти. Вот я и спросил: почему? Любой бы на моем месте спросил. Тут все и выяснилось. Каким же ты был плохим мальчиком! Многие хотели бы тебя отыскать. Люди ничего не забывают, во всяком случае такие преступления. Вот почему ты меня не застрелишь. К тому же ты можешь промахнуться и угодить в голову бедной маленькой Мередит.
— Это не проблема, — возразил Гордон и направил пистолет на Джину. — Я застрелю ее. Брось лопату, Джина. С твоим делом покончено. Клад не там, Мередит не умрет, и мне плевать на то, что мое имя станет известно.
Мередит всхлипнула. Она понятия не имела, о чем они толкуют, но попыталась протянуть Гордону благодарную руку. Он чем-то пожертвовал. Она не знала чем. Не знала почему. Но то, что это значило…
Ее пронзила страшная боль. Огонь и лед. Она поразила ее в голову и в глаза. Мередит почувствовала, как что-то рвется и освобождается, и свалилась на землю.
Барбара добежала до юго-восточной стороны сарая, когда услышала звук выстрела. До сих пор она двигалась осторожно и в этот момент застыла на месте. Впрочем, только на секунду. Послышался второй выстрел, и Хейверс помчалась вперед. Она добежала до загона и перевалилась внутрь через ограду. Услышала позади себя шум: кто-то, топая, бежал в ее сторону. Послышался грубый мужской голос:
— Брось чертов пистолет!
Барбара увидела все это, словно застывшую картину. Мередит Пауэлл на земле с торчащим из шеи ржавым крюком. Фрейзер Чаплин, раскинувшийся менее чем в пяти футах от Гордона Джосси. Джина Диккенс, привалившаяся спиной к проволочному забору и прикрывающая рот рукой. Сам Джосси с пистолетом. Второй выстрел он сделал в воздух.
— Баркер! — проревел старший суперинтендант Уайтинг. Он мчался по подъездной дорожке. — Положи пистолет на землю, черт тебя побери! Немедленно! Слышишь меня? Брось пистолет.
Уайтинга обогнала собака. Она помчалась вперед. Завыла. Стала бегать кругами.
— Брось его, Баркер!
— Ты его застрелил! Ты убил его! — завопила Джина Диккенс.
Она застонала, подбежала к Фрейзеру Чаплину, бросилась на него.
— Сюда идет поддержка, мистер Джосси, — сказала Барбара. — Положите пистолет…
— Остановите его! Теперь он убьет меня!
Собака заливисто лаяла.
— Посмотрите, как там Мередит, — сказал Джосси. — Кто-нибудь посмотрит, что с ней?
— Опусти сначала чертов пистолет.
— Я вам сказал…
— Хочешь, чтобы и она умерла? Как тот мальчик? Ты заряжен на смерть, Йен?
Джосси повернул пистолет и нацелил его на Уайтинга.
— Да, на смерть, — сказал он. — Да, черт возьми, на смерть.
Собака завыла.
— Не стреляйте! — закричала Барбара. — Не делайте этого, мистер Джосси!
Она подскочила к скорчившейся на земле Мередит. Крюк был всажен наполовину, но не достал до яремной вены. Мередит была в сознании, но в шоке. Нельзя было терять ни минуты. Джосси нужно знать это.
— Она жива, мистер Джосси, она жива. Положите пистолет на землю. Давайте уберем ее отсюда. Вам сейчас больше ничего не нужно делать.
— Вы ошибаетесь. Нужно, — сказал Джосси и снова выстрелил.
После оглашения приговора Майкл Спарго, Регги Арнольд и Йен Баркер были отправлены в исправительные заведения для малолетних преступников. По очевидным причинам их разделили, и места отбывания наказания находились в разных частях страны. Целью каждого такого места заключения является обучение детей и — часто, но не всегда — терапия, «по желанию заключенного». Информация о том, пошло ли на пользу малолетним преступникам содержание в исправительных учреждениях, населению недоступна, известно однако, что, когда мальчикам исполняется пятнадцать, срок содержания их в упомянутых учреждениях заканчивается и подростков переводят в «юношеские заведения». Это название — эвфемизм тюрьмы для юных преступников. В восемнадцать лет их снова перевели: направили в секретные тюрьмы, где они и провели оставшиеся годы от назначенного им в Люксембургском суде десятилетнего срока.
С тех пор, конечно, прошло много лет. Трое мальчиков — теперь мужчин — вернулись в общество. Как и в случаях с такими ужасными детьми, как Мэри Белл,[85] Джон Венейблс и Роберт Томпсон,[86] им дали новые имена. Место, в котором каждый из них был освобожден, остается большим секретом, неизвестно также, стали ли они достойными членами общества. Алан Дрессер поклялся разыскать убийц своего сына и «дать им почувствовать то, что они сделали с Джоном». Однако, поскольку их защищает закон и даже фотографии преступников нигде не опубликованы, вряд ли мистер Дрессер или кто-либо другой сможет их отыскать.
Было ли совершено правосудие? Ответить на этот вопрос почти невозможно. Для этого нужно рассматривать Майкла Спарго, Регги Арнольда и Йена Баркера либо как нераскаявшихся преступников, либо как жертв, однако истина лежит где-то посередине.
Джуди Макинтош сразу пригласила Линли войти в кабинет. Она сказала, что его ждет помощник комиссара. Не хочет ли он кофе? Чаю? Голос у нее был серьезным. Неудивительно, подумал Линли. Новости, как и всегда, долетают быстро, особенно когда речь идет о смерти.
Он вежливо отказался. На самом деле он был не против чая, но надеялся, что не проведет так много времени в кабинете Хильера.
Помощник комиссара поднялся со своего кресла, перешел к Линли за стол переговоров и тяжело опустился на стул.
— Что за мясорубка! Вы не знаете, как ему удалось завладеть оружием?
— Пока нет, — ответил Линли. — Барбара над этим работает.
— А женщина?
— Мередит Пауэлл? Она в больнице. Рана очень плохая, но не смертельная, крюк подошел близко к спинному мозгу, Пауэлл могла бы стать инвалидом. Ей повезло.
— А другая?
— Джорджина Фрэнсис? Под арестом. В целом, сэр, все прошло не идеально, зато результат хороший.
Хильер метнул на него сердитый взгляд.
— Одна женщина убита в городском парке, другая серьезно ранена, двое мужчин погибли, параноидальный шизофреник в больнице, нам угрожает судебная тяжба… Это вы называете хорошим результатом, инспектор?
— Мы нашли убийцу.
— Который сам уже труп.
— Нашли его сообщницу.
— Ее вообще могут не привлечь к суду. Что мы знаем об этой Джорджине Фрэнсис, чтобы заводить на нее уголовное дело? Какое-то время она жила в одном доме с убийцей. По какой-то причине пришла на открытие выставки в Картинную галерею. Она была любовницей убийцы. Была любовницей человека, убитого убийцей. Она могла сделать то, могла сделать это, и так без конца. Дайте эту информацию королевской прокуратуре и посмотрите, как они будут смеяться.
Хильер поднял глаза кверху в нехарактерной для него манере поиска божественного наставления. Кажется, он нашел его, потому что сказал:
— С Ардери все кончено. У нее была отличная возможность продемонстрировать способности лидера, и она полностью провалилась. Она настроила против себя членов команды, она давала офицерам несвойственные им задания, без учета их опыта, она совершила поступки, поставившие Скотленд-Ярд в наиглупейшее положение, она подорвала доверие внутри коллектива и вне его… Скажите мне, Томми: где результат?
— Думаю, мы можем согласиться, что она была стреножена, сэр.
— В самом деле? Как это — «стреножена»? Чем?
— Тем, что было известно Министерству внутренних дел, и тем, что оно не могло — или не хотело — ей рассказать. — Линли сделал паузу, чтобы Хильер вник в смысл сказанного. Мало что можно было сказать в защиту Изабеллы Ардери и ее деятельности в качестве исполняющего обязанности суперинтенданта, однако Линли счел своим долгом попытаться. — Вы знали, кто он такой, сэр?
— Джосси? — Хильер покачал головой.
— Вы знали, что он находится под высоким покровительством?
Хильер встретился с ним глазами. Он ничего не сказал, и в этом заключался его ответ. В какой-то момент расследования, подумал Линли, Хильеру рассказали об этом. Возможно, ему и не говорили, что Гордон Джосси был одним из трех мальчиков, ответственных за ужасное убийство Джона Дрессера, совершенное много лет назад, но, должно быть, намекнули, что в прошлое Джосси никто не имеет права вмешиваться.
— Я считаю, что ей нужно было сказать. Необязательно было говорить, кто он такой, но необходимо было сказать, что он находится под покровительством Министерства внутренних дел.
— Вы так полагаете? — Хильер отвел взгляд и сцепил под подбородком пальцы. — А зачем?
— Это могло бы привести к убийце Джемаймы Хастингс.
— В самом деле?
— Да, сэр.
— Вы, стало быть, выступаете в ее защиту. — Хильер обратил на него внимательный взгляд. — Вы действуете из благородных побуждений, Томми, или здесь есть другая причина?
Линли не отвел глаз. Он заранее подготовился к этому вопросу, однако и сам не мог решить, насколько чисты его побуждения. Он действовал инстинктивно и надеялся, что инстинкт, которым он руководствуется, вызван желанием справедливости. В конце концов, легко солгать самому себе, когда речь заходит о сексе.
— Это не то и не другое, сэр, — спокойно ответил Линли. — Ее сразу бросили на расследование, и у нее не было времени подготовиться к новой работе. К тому же ей недоставало фактов. У нее не было полной картины. С учетом всего этого не стоит списывать на нее все неудачи.
— И вы полагаете…
— Я не хочу в чем-то обвинить вас, сэр. Ваши руки, как мне кажется, тоже были связаны.
— Тогда…
— Поэтому я считаю, что ей нужно предоставить еще один шанс. Вот и все. Я не говорю, что ее следует утвердить на этой должности. Я не говорю, что вам вообще сейчас нужно думать об этом. Просто на основании того, что я увидел за эти несколько дней, и на основании того, о чем вы сами просили меня сделать в отношении ее, ей нужно дать еще один шанс.
Губы Хильера изогнулись. Это была не столько улыбка, сколько признание того, что Линли хорошо изложил свою позицию, и он неохотно с этой позицией согласился.
— Значит, компромисс? — спросил он.
— Сэр? — сказал Линли.
— Ваше присутствие. Здесь.
Хильер хохотнул, но смех, похоже, был направлен на самого себя. Он словно бы говорил: «Кто бы мог подумать, что я этим кончу?»
— Вы имеете в виду работу в Скотленд-Ярде? — уточнил Линли.
— В этом случае я соглашусь на ваше предложение.
Линли медленно кивнул. Из помощника комиссара, подумал он, мог бы получиться отличный шахматист. Они еще не подошли к шаху и мату, но были очень близки к этому.
— Могу я подумать об этом, сэр, прежде чем приму решение? — спросил он.
— Совершенно исключено, — отрезал Хильер.
Изабелла говорила по телефону со старшим суперинтендантом Уайтингом. Он находился в командном пункте полиции Линдхерста. Пистолет, сказал он, принадлежит одному агистеру. Он не стал объяснять, что такое агистер, да она и не спросила. Изабелла хотела знать фамилию агистера и как получилось, что Гордон Джосси забрал его оружие. Агистер оказался братом первой жертвы, о пропавшем оружии он сообщил только в то утро. Полиции, однако, об этом сразу не сказал, да если б и сказал, ничего бы не изменилось. О пропаже он сообщил старшему агистеру на собрании, все сразу начали действовать, но было уже поздно. Уайтинг сказал, что Джосси, должно быть, держал пистолет в кармане ветровки либо в кармане брюк, прикрытом сверху ветровкой. Или, продолжил Уайтинг, словно проверяя другое свое предположение, он мог держать оружие в доме, где и взял его, когда пошел собирать вещи. Первая теория казалась ему более вероятной, но он не сказал почему.
— Возможно, причиной всему явился клад, — сказала ему Изабелла. — Вам надо за этим проследить.
— Что? — изумился Уайтинг. — Клад? Что за черт?..
— Римский клад, — пояснила Изабелла. — Мы думаем, что из-за него и произошло преступление. По-видимому, Джосси что-то делал на участке — какую-то работу — и обнаружил клад. Он понял, с чем имеет дело. Джемайма тоже поняла.
— И что тогда? — спросил Уайтинг.
— Вероятно, она хотела доложить об этом властям. Клад, должно быть, представляет большую ценность, и, согласно закону, о таких находках необходимо сообщить. Подумав о том, кто он такой, Джосси, скорее всего, хотел оставить сокровища в земле. Ему пришлось рассказать Джемайме о себе, потому что иначе она бы не поняла такого решения. И он ей рассказал… Она узнала, что живет с одним из самых чудовищных убийц, которые когда-либо существовали на свете. Такое известие оказалось ей не под силу.
Уайтинг поддакнул.
— Есть ли что-то на участке, из чего видно, что Джосси проводил какие-либо работы, в процессе чего мог наткнуться на клад?
Уайтинг задумчиво сказал, что такие свидетельства имеются: часть участка окружена новым забором, а другая оставлена как есть. Утром того дня, незадолго до событий, его женщина — Джина Диккенс — работала в той части загона, которую еще не трогали. Возможно, поэтому…
Изабелла задумалась.
— По всей видимости, это в другой части, — решила она. — В обновленной. В той части, в которой работали. Потому что, если Джосси что-то нашел, то там, где копал. Появилось ли что-то новое на этом месте? Что-нибудь необычное?
— Новые столбы в заборе, новое проволочное ограждение, новая поилка, — припомнил Уайтинг. — Огромная гребаная поилка. Весит, должно быть, полтонны.
— Там он и лежит, — решила Изабелла. — Знаете, пожалуй, я займусь этим сама. Начну с этого. С сокровища. Пригласим туда власти. Займемся этим сами, у вас ведь и без того много работы.
Изабелла заметила движение в дверях кабинета. Она увидела на пороге Линли и подняла палец: этим жестом она попросила его подождать. Он вошел в кабинет и сел на стул, стоящий возле ее стола. Вид у него был расслабленный. Интересно, подумала Изабелла, волнует ли вообще что-то этого человека?
Она закончила свой разговор. Офицер по связям с общественностью из Линдхерста опознал Гордона Джосси как Йена Баркера. Это, без сомнения, снова вытащит на свет подробности чудовищного убийства Джона Дрессера. Министерство внутренних дел узнает, что один из трех убийц двухлетнего ребенка покончил с собой.
Изабелла задумалась над этим. Будет ли это упреждающий рассказ? Успокоит ли он родителей Дрессера? Вселит ли страх в Майкла Спарго и Регги Арнольда, где бы те сейчас ни находились? Она не знала, насколько разглашение настоящего имени Гордона Джосси поможет этому. Впрочем, сказать ей по этому поводу было нечего.
Изабелла повесила трубку, и они с Линли сидели несколько мгновений молча. Отсюда, из кабинета, слышно было, что сотрудники собираются домой. Изабелле очень хотелось выпить, но еще больше хотелось узнать о разговоре Линли с сэром Дэвидом Хильером. Она знала, куда ходил Линли.
— Это форма шантажа, — сказала она.
Он сдвинул брови, открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. У него был слабый шрам над верхней губой. Изабелла заметила его впервые. Похоже, шрам был старый. Интересно, как он его получил?
— Он сказал, что сохранит это в тайне, пока мальчики останутся в Кенте с ним и с Сандрой. Он сказал: «Ты ведь не захочешь судиться за них, Изабелла. Не захочешь устраивать судебную тяжбу. Ты знаешь, что выйдет наружу, а тебе этого не нужно». Поэтому я заткнулась. Он может разрушить мою карьеру. И если даже ему это не удастся, тяжбу я проиграю. Он это знает.
Линли молчал. Он смотрел на нее, и она не могла сказать, что он думает, хотя и предполагала, что он не знает, как сказать ей, что карьера ее, несмотря на все усилия, уже разрушена.
Когда он заговорил, то произнес единственное слово:
— Алкоголизм.
— Я не алкоголик, Томми. Напиваюсь лишь временами. Так же, как и большинство людей. Вот и все.
— Изабелла…
В его голосе она услышала разочарование.
— Это правда. Я не больше алкоголик, чем… вы. Чем Барбара Хейверс. Где она, кстати? Сколько времени, черт возьми, нужно, чтобы добраться из Хэмпшира в Лондон?
Отвлечь его не удалось.
— Есть способы излечения. Программы. Есть… Вы не должны жить…
— Это был стресс, — прервала его Изабелла. — Такой же, в каком вы застали меня вечером. Вот и все. Умоляю вас, Томми. Вы сами мне говорили, что сильно пили, после того как убили вашу жену.
Он ничего не сказал, но зажмурился, как человек, в глаза которому что-то бросили. Песок, горсть земли, недоброту.
— Простите меня, — спохватилась Изабелла.
Линли поерзал на стуле.
— Значит, мальчики останутся у него?
— Да. Я могу… Он называет это «контролируемыми визитами». То есть я езжу в Кент повидаться с ними, но они ко мне не приезжают, а встречаюсь я с ними в присутствии его и Сандры или одного из них.
— Вот, значит, как. И как долго это будет продолжаться?
— Пока он не решит по-другому. Пока не решит, что я уже делаю что-то, чтобы освободиться от зависимости. Пока… да я и сама не знаю.
Изабелла не хотела больше говорить об этом. Она сама не знала, зачем она так разоткровенничалась. Отворила створку, в которую не могла никого пускать, да и не хотела. Она подумала, что очень устала.
— Вы остаетесь, — сказал Линли.
Поначалу Изабелла не поняла, что он переменил тему.
— Остаюсь?
— Я не знаю, надолго ли. Он согласен, что вы не проявили своих лучших качеств.
— А! — Изабелла не сумела скрыть удивления. — Но он сказал… Вместе со Стивенсоном Диконом… Они мне сказали…
— Это было до того, как мы узнали о Министерстве внутренних дел.
— Томми, мы с вами знаем, что мои ошибки не имели ничего общего с министерством и с их безумными секретами.
— Тем не менее это оказалось полезно, — кивнул Линли. — Если бы нам было известно об этом с самого начала, окончание истории могло бы быть другим.
Изабелла все еще была изумлена. Но изумление медленно сменилось пониманием. Помощник комиссара вряд ли помиловал бы ее только потому, что министерство не сказало о том, кем был на самом деле Гордон Джосси. Тут было что-то еще, и Изабелла поняла, что была заключена дополнительная сделка: Линли что-то пообещал Хильеру.
— На что вы согласились, Томми?
— Поняли? Вы быстро учитесь, — улыбнулся он.
— На что вы согласились?
— На то, что сделал бы в любом случае.
— Вы вернетесь на работу.
— За мои грехи. Да.
— Почему?
— Как я и сказал. Я бы в любом случае…
— Нет. Я спрашиваю, почему вы сделали это для меня?
Линли посмотрел ей в глаза. Она не отвернулась.
— Я не уверен, — сказал он наконец.
Они замолчали, глядя друг на друга. Затем Изабелла открыла центральный ящик стола и вынула из него металлическое кольцо, которое положила туда утром. На кольце висел ключ. Она сделала его, но пребывала в сомнениях и до сих пор не была уверена, по правде сказать. Но она давно уже привыкла скрывать правду, так же было и сейчас.
Изабелла подвинула к нему кольцо через стол. Линли перевел взгляд с ключа на нее.
— Кроме этого, между нами сейчас ничего быть не может, — сказала Изабелла. — Нам нужно понять это с самого начала. Я вас хочу, но я не влюблена в вас, Томми, и никогда вас не полюблю.
Он посмотрел на ключ, потом на нее и снова на ключ.
Изабелла ждала его решения и убеждала себя в том, что ей это неважно, хотя знала правду.
Наконец Линли взял предложенный ему ключ.
— Я понимаю, — сказал он.
На мелкие дела ушло несколько часов, поэтому Барбара Хейверс вернулась в Лондон очень поздно. Она хотела переночевать в Хэмпшире, но в последний момент решила, что дома лучше, хотя температура воздуха в коттедже за два дня ее отсутствия наверняка была как в сауне. На обратной дороге она перебрала в уме все, что случилось в загоне, посмотрела на эти события с каждого угла, прикидывая, могло ли быть другое окончание.
Сначала она не вспомнила это имя. Барбара была подростком на момент убийства Джона Дрессера, и хотя имя Йена Баркера не было совсем уж незнакомым, она не сразу соединила его со смертью в Мидлендсе и с человеком, стоящим в загоне с оружием в руке. Первой ее заботой было ранение Мередит Пауэлл, Барбару волновало состояние Фрейзера Чаплина и возможность того, что Гордон Джосси пристрелит кого-нибудь еще.
Она не ожидала, что он обратит оружие на самого себя. После, однако, причина его поступка стала более чем ясна. Гордон был прижат к стенке. Он не смог бы избежать публичного открытия своего настоящего имени. Чудовищное преступление времен его детства наверняка еще раз вышло бы наружу, а общество, как и всегда, потребовало бы немедленной кары.
Лаяла собака, ревел Уайтинг, вопила Джорджина Фрэнсис, кричала Барбара, и посреди этого шума Гордон сунул пистолет себе в рот и спустил курок. Тотчас наступила мертвая тишина. Несчастная собака, словно солдат на поле боя, поползла на брюхе к своему хозяину и заскулила, все остальные кинулись посмотреть на раненую.
Из Ли-он-Солент прибыл вертолет: он и отвез Мередит в больницу. Из полицейского отделения Линдхерста приехали офицеры. По горячим следам примчались журналисты. Офицер полиции, отвечающий за связи с общественностью, отвел их в конец Полс-лейн, чтобы ответить на их вопросы. Джорджину Фрэнсис отвезли в камеру предварительного заключения Линдхерста. Остальные два часа ждали прибытия судебно-медицинского эксперта. Миссия Барбары была окончена. Некоторое время она говорила по мобильнику с Линли, потом обсуждала с Уайтингом ситуацию в Хэмпшире. Ей предстояло либо переночевать в Хэмпшире, либо уехать. Барбара решила ехать.
В Лондоне она почувствовала себя совершенно измотанной. Когда она подошла к воротам, то удивилась тому, что на первом этаже Большого дома все еще горит свет, но не стала слишком над этим задумываться.
Вставляя ключ в замок, Барбара заметила на входной двери записку. На улице было слишком темно, и прочитать записку было невозможно, хотя она и разглядела собственное имя, написанное рукой Хадии. После обращения стояло четыре восклицательных знака.
Барбара отворила дверь и включила свет. Она почти ожидала увидеть на кровати еще один наряд. Наряда не было. Барбара бросила сумку на обеденный стол и увидела, что на телефоне мигает огонек. Она пошла к аппарату и одновременно развернула записку Хадии. Сообщение и там, и здесь было одинаковое: «Приходите к нам, Барбара! Неважно, в какое время!!»
Барбара была измождена и не настроена на общение, но, поскольку ее просила Хадия, она решила, что переживет несколько минут разговора.
Вернулась она той же дорогой, что и пришла. Одно из французских окон Большого дома, служивших входом в квартиру Таймуллы Ажара, отворилось, оттуда вышла миссис Силвер, крикнула через плечо: «Восхищена. Честное слово» — и радостно помахала рукой. Увидев Барбару, она сказала: «В самом деле, очаровательно», похлопала себя по тюрбану и пошла дальше.
«Что за черт?» — подумала Барбара и подошла к двери в тот момент, когда Таймулла Ажар собирался ее закрыть.
— А! Барбара! — воскликнул он. — Хадия! Khushi, Барбара приехала.
— Ой! Да, да, да! — завопила Хадия. Она поднырнула под руку отца, и улыбающееся личико, казалось, осветило всю комнату. — Идите, посмотрите! Идите же! — позвала она Барбару. — Это сюрприз!
Из квартиры послышался женский голос, и Барбара поняла, кто это, прежде чем она появилась.
— Меня еще никогда не называли сюрпризом. Представь меня, дорогая. Но лучше называй меня мамой.
Барбара знала ее имя. Анджелина. Ее фотографии она ни разу не видела, но представляла, как она может выглядеть. Барбара почти не ошиблась. Женщина была того же роста, что и Ажар, и такая же худенькая. Прозрачная кожа, голубые глаза, темные брови и ресницы, модная стрижка. Узкие брючки, накрахмаленная блузка, узкие ступни в туфлях без каблуков. Женщины носят такую обувь, когда не хотят быть выше своих партнеров.
— Барбара Хейверс, — представилась Барбара. — Вы — мама Хадии. Я о вас столько слышала!
— Да! — завопила Хадия. — Мама, я очень много о тебе рассказывала. Вы так подружитесь!
— Надеюсь на это. — Анджелина обняла дочку за плечи, а Хадия обхватила материнскую талию. — Вы зайдете, Барбара? — спросила Анджелина. — Я о вас тоже наслышана. — Она повернулась к Ажару, — Hari, мы должны…
— Я страшно устала, — прервала ее Барбара. «Hari». Нет, ей здесь не место. — Я только-только вернулась с работы. Как-нибудь в другой раз. Завтра? Или еще когда-нибудь. Хорошо, детка? — спросила она у Хадии.
Хадия оторвалась от материнской талии и подняла глаза на Анджелину. Она говорила с Барбарой, но смотрела на мать.
— О да, да, да! — воскликнула она. — Завтра у нас будет сколько угодно времени, правда, мама?
— Да, дорогая, — ответила Анджелина.
Барбара пожелала им доброй ночи и неуклюже помахала рукой. Она слишком устала, чтобы вникать во все это. Она подумает об этом завтра.
Она шла к своему коттеджу, когда он ее окликнул. Барбара задержалась на дорожке у дома. Она не хотела этого разговора, но подумала, что ей не отвертеться.
— Это… — начал Ажар, но Барбара его остановила.
— Вы ее сегодня не уложите, — весело сказала она. — Думаю, она протанцует до рассвета.
— Да. Наверное. — Ажар оглянулся на дом и перевел взгляд на Барбару. — Она хотела раньше вам сказать, но я думал, что лучше будет подождать, пока…
Она замолчал. По всей видимости, отношения между ним и матерью Хадии были такими же неопределенными.
— Да, конечно, — выручила его Барбара.
— Если бы она не вернулась, как обещала, то мне не хотелось бы объяснять это Хадии. Мне казалось, что ее разочарование будет еще сильнее.
— Разумеется, — согласилась Барбара.
— Так что вы понимаете.
— Отлично понимаю.
— Хадия всегда верила.
— Да. Она всегда это говорила.
— Не знаю почему.
— В конце концов, это ее мама. Существует кровная связь. Она бы это узнала. Почувствовала.
— Вы не совсем…
Ажар стал шарить в карманах. Барбара знала, что он ищет, но она пришла без сигарет. Он нашел пачку и предложил ей сигарету. Барбара покачала головой. Ажар зажег свою сигарету.
— …почему она вернулась, — договорил он.
— Что?
— Я пока не знаю, почему она вернулась.
— Вот как.
Барбара не знала, что сказать. Она никак не могла понять, почему Анджелина оставила Ажара и свою дочь. Говоря о ее отъезде, все использовали эвфемизм «поездка в Канаду». Барбара подозревала, что вряд ли Анджелина путешествует по стране — даже если она и в самом деле там жила. Впрочем, она никогда не расспрашивала. Хадия ничего бы не сумела сказать ей, а Ажар не захотел бы ничего открывать.
— Думаю, это оказалось не тем, на что рассчитывала Анджелина, — сказал Ажар. — Жизнь с ним.
— Да. Понимаю, — кивнула Барбара.
Обычно так и бывает. Румянец вянет, и замечаешь разные неприятные привычки, как бы их кто ни прятал.
— Вы, стало быть, знали, что был другой человек?
— Другой мужчина? — Барбара покачала головой. — Я удивлялась, почему она уехала и где живет, но я не знала, что у нее есть кто-то другой. — Барбара оглянулась на дом. — Скажу вам честно, Ажар: мне всегда казалось дикостью, что она вас оставила. Особенно Хадию. Я знаю, что у мужчин и женщин бывают раздоры, это известно, но как можно было оставить Хадию?
— Значит, вы понимаете.
Ажар затянулся сигаретой. Освещение на дорожке возле дома было слабым, и в темноте Барбара едва могла рассмотреть его лицо. Но кончик его сигареты ярко вспыхнул, потому что он глубоко затянулся. Барбара вспомнила: Анджелине не нравилось, что он курит. Интересно, может, теперь бросит, подумала она.
— Что понимаю? — спросила Барбара.
— То, что она заберет Хадию. В следующий раз. Она ее заберет. А это… я не могу потерять Хадию. Я не потеряю Хадию!
В сгустившейся вокруг них темноте голос его прозвучал так яростно, что у Барбары словно что-то сдвинулось внутри, будто на поверхности, которую до сих пор она предпочитала сохранять целой, образовалась трещина.
— Ажар, вы все делаете правильно. На вашем месте я делала бы то же самое. Как и любой другой человек.
У него не было выбора, и она это знала. Он сам загнал себя в такую ситуацию, поскольку ради Анджелины оставил жену и двоих детей, но при этом не развелся и не оформил новые отношения… Ситуация кошмарная, и, если Анджелина захочет подать в суд, она выиграет, а он проиграет и потеряет единственного человека, который значит для него все в его разбитой жизни.
— Я должен сделать все, что смогу, чтобы удержать ее здесь, — сказал Ажар.
— Я с вами согласна.
И она совершенно искренне произнесла эти слова, несмотря на то что они изменили ее мир, так же как изменили мир человека, стоявшего в темноте рядом с ней.
Только через двенадцать дней Роб Хастингс смог заставить себя прийти к Мередит. В течение этого времени он каждый день звонил в больницу, пока ее не выписали и не отдали на попечение родителям, однако Роб всего лишь справлялся о ее здоровье. Из тех телефонных звонков он узнал совсем немного, при этом он понимал, что узнал бы больше, если б явился лично. Он мог, конечно, сделать это, но ему было слишком тяжело, и даже если б не было так тяжело, то Роб не представлял, как с ней теперь говорить.
В эти двенадцать дней Хастингс выяснил, кто взял у него из «лендровера» пистолет и что произошло с этим оружием. Пистолет ему вернули, однако на его карьере появилось темное пятно. Его пистолет стал причиной смерти двух людей, и если бы он не был Хастингсом с годами безупречной службы за плечами, то его бы, скорее всего, уволили.
Страну облетела весть о Йене Баркере, ужасном мальчике, убившем ребенка, о человеке, который много лет скрывал свое настоящее имя после того, как вышел из заключения, где он, как и его малолетние друзья-преступники, отбывал десятилетний срок. Репортеры из всех медийных изданий страны разыскивали людей, чья жизнь соприкасалась с Гордоном Джосси, хотя бы отдаленно. В этой истории была какая-то ужасная романтика, о которой хотели сообщить прежде всего таблоиды. Это был рассказ об Ужасном Ребенке-Убийце, Который Снова Убил, а далее, строчкой ниже и более мелкими буквами, указывалось, что на этот раз он поступил так ради спасения женщины, после чего покончил с собой. По мнению Мередит Пауэлл и старшего суперинтенданта Закари Уайтинга, все было не совсем так. На самом деле, как утверждали они, Фрейзер Чаплин угрожал Джосси, и только тогда Джосси его пристрелил, однако прессе нужен был акт искупления, и их вдохновило то, что Джосси спас кого-то, прежде чем избавил мир от своего присутствия, а потому именно эта история попала на страницы большинства таблоидов. Каждый день в течение недели газеты публиковали детскую фотографию Йена Баркера вместе с фото взрослого Гордона Джосси. В некоторых таблоидах высказывалось недоумение, почему народ в Хэмпшире не узнал этого человека, хотя как они могли в спокойном кровельщике распознать прежнего ужасного ребенка, у которого, как все предполагали, имелись раздвоенные копыта и рога под школьной шапочкой? Никто не искал Йена Баркера, ведущего в Хэмпшире незаметную жизнь.
Опросили соседей с Полс-лейн. «Никогда бы не подумал, теперь буду запирать двери» — вот какие комментарии услышали газетчики. Закари Уайтинг и представитель Министерства внутренних дел сделали несколько заявлений о долге полиции в отношении новых лиц. Несколько дней печатались фотографии Майкла Спарго и Регги Арнольда. Но наконец, как это и всегда бывает, интерес к истории стих. Теперь всех волновал рассказ о члене королевской семьи, отбивавшемся в четвертом часу ночи от папарацци возле клуба в Мейфэре.
Робу Хастингсу удалось пережить это, не попавшись на глаза ни одному журналисту. Он оставил свой телефон на прием сообщений, но никому не перезванивал. Роб не имел ни малейшего желания рассказывать о том, как вошел в его жизнь бывший Йен Баркер. Еще меньше хотелось ему рассказывать о том, как сошлась с Баркером его сестра. Теперь он понимал, почему Джемайма уехала из Нью-Фореста. Не понимал он только, почему Джемайма не рассказала ему о причине.
Несколько дней он обдумывал этот вопрос и пытался понять, что это значит, почему сестра ему не доверилась и что подвигло ее уехать из Хэмпшира. Он не был человеком, склонным к насилию, и она, конечно же, знала об этом, поэтому вряд ли думала, что он пойдет к Джосси и побьет его за то, что он обманул Джемайму. Да и какой бы в этом был толк? Он тоже мог хранить тайну, и Джемайма знала это. Кроме того, он с радостью принял бы дома сестру и не стал бы спрашивать, почему она вернулась на Хани-лейн.
Роб задумался о том, как эта история характеризует его самого. Но единственный ответ, к которому он сумел прийти, тянул за собой другой вопрос: «Зачем тебе нужно было знать правду, Робби?» За этим всплывал следующий вопрос: «Что бы ты сделал, если ты всегда боялся что-то предпринимать?»
После всех разоблачений и смертей Роб никак не мог разобраться с причиной своих страхов. Если он начинал размышлять об этом, то сразу задумывался о том, кто он и что он, кем и чем он был все эти годы. Одиночество не было его выбором. Одиноким он был не из необходимости. Одиноким он был не из душевной склонности. Печальной правдой было то, что и он, и его сестра на самом деле оказались людьми одного сорта. И только образ жизни у них был разным.
Понимание этого и привело в конце концов Робби в Кэднем. Он приехал туда около пяти, надеясь, что Мередит будет в родительском доме одна и он сможет поговорить с ней с глазу на глаз.
Он ошибся. Мать была дома, и Кэмми — тоже. Дверь они отворили вместе.
Хастингс понял, что давно не видел Джанет Пауэлл. Когда девочки были маленькими, он и мать Мередит частенько встречались, когда он подвозил Мередит и Джемайму из одного дома в другой. Джанет он не видел с тех пор, как девочки выросли, получили водительские права и перестали нуждаться в помощи взрослых. Тем не менее Роб узнал ее.
— Миссис Пауэлл, добрый день, — сказал он. — Я…
— Привет, Роберт, — ласково прервала его Джанет. — Какой приятный сюрприз. Входи.
Роб не знал, как отреагировать на теплый прием. Подумал при этом: ну разумеется, она его помнит. Лицо-то его трудно забыть.
Роб, как всегда, был в бейсболке, однако снял ее, как только вошел в дом. Он посмотрел на Кэмми, пока засовывал кепку в задний карман джинсов. Девочка тотчас спряталась за ногами бабушки и выглядывала оттуда, широко раскрыв глаза.
— Кажется, Кэмми меня не помнит. Я ее слишком давно не видел. Должно быть, последний раз это было два года назад. Может, поменьше. Она не знает, кто я такой.
— Она немного стесняется незнакомых. — Джанет Пауэлл положила руку на плечо Кэмми и выдвинула внучку вперед, прижав к своему бедру. — Это мистер Хастингс, детка, — сказала она. — Поздоровайся с мистером Хастингсом.
— Зови меня Роб, — сказал он. — Или Робби. Хочешь пожать мне руку, Кэмми?
Она покачала головой и попятилась.
— Баб… — сказала она и спрятала лицо в бабушкиной юбке.
— Неважно, — сказал Робби. И подмигнул. — Должно быть, она испугалась такого зубастого старого лица?
Однако подмигнул он невесело и увидел, что Джанет Пауэлл это заметила.
— Входи, Робби, — сказала она. — Я испекла лимонный пирог, его нужно съесть. Будешь?
— Спасибо, нет. Я к вам по пути… Вообще-то я пришел… я думал, что Мередит… — Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться. Все потому, что девочка спряталась, и он знал, что прячется она из-за него. Он не знал, как расположить ее к себе, а ему хотелось это сделать. — Я подумал, если Мередит…
— Конечно, — подхватила Джанет Пауэлл. — Ты пришел справиться о здоровье Мередит. Ужасно. Подумать только, что я принимала у себя эту молодую женщину. Она могла… ну, ты понимаешь… — Джанет быстро взглянула на Кэмми. — Она могла у-б-и-т-ь нас всех в наших постелях. Мередит сейчас в саду, с собакой. Кэмми, детка, ты отведешь этого милого джентльмена к маме?
Кэмми поскребла пальцами босой ноги лодыжку другой голой ноги. Она как будто колебалась. Не отрывала глаз от пола. Когда бабушка снова ее окликнула, Кэмми пробормотала:
— Мама была в больнице.
— Да, — подтвердил Робби. — Знаю. Поэтому я и пришел. Чтобы поздороваться и посмотреть, как она себя чувствует. Ты ведь тоже о ней беспокоилась?
Кэмми кивнула и сказала, глядя в пол:
— Эта собака о ней заботится. — Она подняла глаза. — Ежи тоже лечатся в больницах.
— В самом деле? — спросил Робби. — Тебе нравятся ежи, Кэмми?
— У них есть больница. Мне бабушка сказала. Она сказала, что мы можем поехать туда и посмотреть на них.
— Думаю, им это понравится. Ежам.
— Она говорит, что пока нельзя. Говорит, что сначала мне нужно подрасти. Потому что это далеко. Если мы туда поедем, нам придется там ночевать.
— Верно. Бабушка правильно говорит. Наверное, она боится, что ты соскучишься по маме, — предположил Роб.
Кэмми нахмурилась и отвернулась.
— Как вы об этом узнали? — спросила она.
— О том, что ты соскучишься по маме?
Кэмми кивнула.
— У меня у самого была маленькая сестренка.
— Такая, как я? — спросила она.
— Точно такая, — ответил Роб.
Похоже, Кэмми успокоилась. Она отошла от бабушки и спокойно сказала ему:
— Пойдем в сад через кухню. Собака может залаять, но она хорошая. — И Кэмми вывела Роба в сад.
Мередит сидела на шезлонге в дальнем конце сада, в единственном тенистом месте у сарая. Остальная часть территории была отдана розовым кустам, и они наполняли воздух таким ароматом, что Робби показалось, будто по его коже скользит шелковый шарф.
— Мама! — крикнула Кэмми, ведя за собой Хастингса по гравиевой дорожке. — Ты отдыхаешь, как тебе велели? Ты спишь? Потому что я тебе кого-то привела.
Мередит не спала. Она рисовала. На коленях у нее лежал большой блокнот, и она рисовала в нем цветными карандашами. Роб заметил, что она делает узоры. Должно быть, для тканей, подумал Роб. Мередит по-прежнему лелеяла свою давнюю мечту. Возле шезлонга лежала собака Гордона Джосси. Тесс подняла голову и опустила ее на лапы. Хвост в приветствии дважды ударился о землю.
Мередит закрыла блокнот и положила его сбоку на сиденье.
— Привет, Роб.
Кэмми хотела было забраться к ней на колени, но Мередит не дала:
— Пока нельзя, дорогая. Мне еще тяжело. — Она подвинулась на шезлонге и похлопала по сиденью рядом с собой.
Кэмми втиснулась рядом с матерью. Мередит улыбнулась, закатила глаза и поцеловала макушку дочери.
— Она беспокоилась, — пояснила она, кивая на девочку. — Я еще не бывала в больнице, вот она и волновалась. Не знала, что и подумать.
Интересно, что сказали девочке о том, что случилось с ее матерью возле дома Гордона Джосси, подумал Роб. Наверное, очень мало. Ей не нужно знать.
— Как она попала к вам? — кивнул он на золотистого ретривера.
— Я попросила маму взять ее. Она казалась такой… несчастной. Я не могла этого перенести… ну, ты знаешь.
— Да. Ты хорошо поступила, Мерри. — Он оглянулся, увидел деревянный складной стул, приставленный к сараю. — Можно мне? — спросил он, указав на него.
— Конечно, — покраснела Мередит. — Извини. Садись. Не знаю даже, о чем я… Просто я очень обрадовалась тебе, Роб. Я рада, что ты пришел. Мне в больнице говорили, что ты звонил.
— Я хотел знать, как ты идешь на поправку.
— А, это… — Она прикоснулась пальцами к бинту на шее. Бинт наверняка теперь был меньше, чем поначалу. Жест показался ему бессознательным, однако он ошибся, потому что Мередит грустно рассмеялась: — Когда его снимут, я буду похожа на жену Франкенштейна.
— А кто это? — спросила Кэмми.
— Жена Франкенштейна? Да это так, сказка, — ответила Мередит.
— Она имеет в виду, что шрам останется, — пояснил Роб. — Он придаст ей отличие.
— Какое отличие?
— То, что отличает одного человека от другого, — ответил Робби.
— А! — воскликнула Кэмми. — Как у вас. Вы выглядите по-другому. Я никогда еще не видела такого, как вы.
— Кэмми! — в ужасе вскричала Мередит и автоматически подняла руку, чтобы прикрыть дочке рот.
— Ничего, — сказал Робби, хотя и почувствовал, что краснеет. — Как будто я сам не знаю…
— Но, мама. — Кэмми вывернулась из-под руки матери. — Он в самом деле выглядит по-другому. Потому что его…
— Кэмми! Прекрати немедленно!
Молчание нарушил шум машин, идущих по дороге, лай собаки. Тесс подняла голову и зарычала; послышался визг газонокосилки. Робби подумал, что его вид пугает детей. Что ж, дети всегда говорят правду.
Он чувствовал себя страшно неловко. Казался самому себе двухголовым быком. Оглянулся и подумал: сколько ему для приличия придется побыть в саду, чтобы не убежать отсюда.
— Мне очень жаль, Роб, — сказала Мередит. — Она ничего такого не имела в виду.
— Что ж, — делано рассмеялся Роб. — Кэмми не сказала ничего такого, чего бы мы все не знали. — Он улыбнулся девочке.
— Кэмми, я от тебя этого не ожидала, — выговорила ребенку Мередит.
Кэмми подняла глаза на мать и перевела взгляд на Роба. Нахмурилась.
— Но, мама, я ни разу не видела человека с глазами разного цвета, — резонно заметила она. — А ты?
Мередит раскрыла рот и снова закрыла, откинулась на подголовник кресла.
— О господи! А я — второй раз, Кэм. Ты совершенно права, — сказала Мередит и отвернулась.
И Робби, к своему удивлению, увидел, что Мередит страшно смутилась. Ей стало стыдно не из-за слов дочери, а из-за своей реакции на то, что она предположила. Мередит сделала то же заключение, что и он, когда услышала первую реакцию ребенка: Роб был воистину уродлив, и все знали это, но только двое сочли это обстоятельство важным.
Роб хотел смягчить неудобный момент, но не придумал ничего лучшего, чем сказать девочке:
— Так значит, ежи, Кэмми?
— А что ежи? — спросила она удивленно.
— Ты любишь ежей. А пони тебе нравятся?
Кэмми взглянула на мать, словно спрашивая, может ли она отвечать или лучше придержать язык.
Мередит потрепала дочку по всклокоченной голове и кивнула.
— Что ты скажешь о пони? — спросила она.
— Мне больше нравится, когда они маленькие, — откровенно призналась Кэмми. — Но я знаю, что близко подходить к ним не надо.
— Почему? — спросил Робби.
— Потому что они уклончивые.
— Что ты имеешь в виду?
— Они… — Кэмми наморщила лоб. — Они пугаются. А если пугаются, надо быть осторожной. Мама говорит, что надо быть осторожным с теми, кто легко пугается.
— Почему?
— Потому что они могут неправильно понять. Ну, если слишком быстро к ним подойдешь, они подумают, что ты хочешь им навредить. Так что нужно вести себя спокойно или вообще не двигаться. Или если и двигаться, то медленно. Что-то вроде этого. — Она развернулась, подняла глаза на мать. — Я правильно говорю, мама? Так нужно себя вести?
— Ты абсолютно права, — сказала Мередит. — Очень хорошо, Кэмми. Всегда веди себя осторожно с теми, кто пугается.
Она поцеловала дочь в макушку. На Роба она не смотрела.
Похоже, больше сказать было нечего. По крайней мере, так сказал себе Робби Хастингс. Он решил, что исполнил свой долг и ему пора удалиться, и заерзал на стуле.
— Что ж… — сказал он одновременно с Мередит: та произнесла:
— Роб…
Они встретились глазами. Он снова почувствовал, что заливается краской, но заметил, что и Мередит покраснела.
— Кэмми, дорогая, — сказала она. — Пойди спроси бабушку, готов ли ее лимонный пирог. Я бы съела кусочек, думаю, что и ты тоже…
— Да! — воскликнула Кэмми. — Я очень люблю лимонный пирог, мамочка.
Она слезла с шезлонга и помчалась, окликая бабушку. Через мгновение дверь за ней шумно захлопнулась.
Роб хлопнул себя ладонями по бедрам. Мередит явно дала ему сигнал уходить.
— Что ж, я очень рад, что ты уже поправилась, Мерри.
— Спасибо. — И после паузы: — Забавно, Роб.
— Что? — спросил он, помедлив.
— Никто больше не называет меня «Мерри». Никто, кроме тебя.
Он не знал, что на это сказать. Не знал, какой вывод из этого сделать.
— Мне это нравится, — сказала Мередит. — Я чувствую себя при этом особенной.
— Ты такая и есть, — ответил он. — Особенная.
— Ты тоже, Роб. И всегда таким был.
Настал момент. Он ясно это видел, яснее, чем когда-либо еще. Голос ее был спокоен, и она не шевельнулась, но он почувствовал ее близость и, почувствовав это, ощутил, как страшно похолодел вокруг него воздух.
Роб откашлялся.
Она молчала.
На крышу сарая опустилась птица.
— Мерри, — сказал он наконец.
— Ты останешься на лимонный пирог, Роб? — спросила Мередит.
— Да, — ответил он просто. — Останусь. Я его очень люблю.
На написание этого романа меня вдохновил Нью-Форест, но что такое вдохновение без подробностей? Поэтому я очень благодарна людям, живущим в Хэмпшире, и лондонцам, которые помогли мне в работе над книгой. Первым среди них назову Саймона Уинчестера, мастера-кровельщика: он позволил мне наблюдать за его работой в Фурси-Гарденс. Он объяснил мне миллион подробностей своего ремесла. Майк Ловелл встретился со мной в Линдхерсте и тоже рассказал о своей работе. Он — один из пяти агистеров Нью-Фореста. Достопочтимый Ральф Монтегю и Грэм Уилсон многое поведали мне об истории Нью-Фореста и, соответственно, об обязанностях и работе судебных чиновников, ведающих королевскими лесами, и их хранителей. Алан Смит из полицейского отделения Хэмпшира посвятил меня в подробности своей службы. В Лондоне Терренс Пеппер и Кэтрин Бромли из Национальной портретной галереи дали необходимую информацию, позволившую мне придумать собственную версию конкурса «Фотопортрет года». Джейсон Хейн любезно пригласил меня в табачную лавку «Сигары и табак» в Ковент-Гардене, а мастер по изготовлению масок в Юбилейном рынке почти уговорил меня снять с себя гипсовую маску и вдохновил тем самым на создание образа скульптора в моем романе. Находчивая Свати Гэмбл ответила на бесчисленные вопросы, которые я задавала ей, начиная от Министерства внутренних дел до местонахождения различных заведений. Наконец, кладезем ценной информации стал для меня музей Нью-Фореста в Линдхерсте, как, впрочем, и Британский музей в Лондоне.
В Соединенных Штатах доктор Том Рубен снова ответил на мои медицинские вопросы, за что я ему очень благодарна, а моя помощница Лесли Келли перерыла для меня массу книг по десяткам тем. Моя давняя читательница Сюзан Бернер и новая читательница Дебби Кавано дали исключительно ценные советы, которыми я воспользовалась при создании сюжета моего романа.
Меня всегда поддерживают в работе мой муж Том Маккейб, мой литературный агент Роберт Готлиб, мои издатели из США и Великобритании Каролин Марино и Сью Флетчер и специалисты по печати и рекламе из США и Великобритании Хизер Дракер и Карен Гири.
Gallows
Нью-Форест — национальный парк на юго-востоке Англии. Нью-форест-пони — ездовая порода пони.
Этим инструментом как бы расчесывают кровельный материал, а затем рифленой стороной гребенки подбивают торцы тростника и соломы, добиваясь плавного перехода от одного слоя к другому.
Высокие кожаные сапоги, спереди прикрывают колено.
В Англии ежей, оставшихся в живых после наезда автомобиля, выхаживают в специальной клинике, которая носит имя ежихи Ухти-Тухти, героини сказки Беатрис Поттер.
Презрительное прозвище выходцев с Индийского полуострова.
«Селфридж» и «Дебенхем» — огромные лондонские универмаги, центры притяжения туристов.
Мясо животного, забитого в соответствии с законами ислама.
Род многолетних травянистых растений семейства гвоздичных.
Архангел Иеремиил — один из семи верховных ангелов. Имя его означает «Высота Божия».
Лицо, берущее чужой скот на откорм или выпас.
Один из самых богатых районов Лондона.
Урду — индоевропейский язык, родственный хинди; один из двух официальных языков Пакистана.
Сироп из черной смородины, его разбавляют и пьют как сок.
Дама Эдна — аналог Верки Сердючки, придуманный австралийским комиком Барри Хамфрисом в 1955 году.
Австралийская топ-модель.
Фрейзер шутливо обращается к ней по инициалу: McHaggis — МсН.
Shatter
Цитата из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение»: «Разве мы не живем лишь для того, чтобы дать повод для развлечения нашим соседям и, в свой черед, смеяться над ними?» (Перевод И. Маршака.)
«Пиммс» — популярный английский напиток, приготовленный из джина, смешанного с ликерами, специями и травами.
«Пусть никто не спит»
Модель автомобиля в ретро-стиле, созданного компанией «Ниссан» в 1991 году в ограниченном количестве.
Образное название 20-х годов XX века.
Ники Кларк — знаменитый парикмахер, обслуживающий лондонскую богему.
Традиционное украшение этого коктейля.
Индийские блюда: отварная курица под особым соусом и рис с овощами.
Имеется в виду роман Ш. Бронте «Джейн Эйр».
Средство гигиены полости рта.
Позднеготическая церковь на территории Вестминстерского аббатства, выходящая фасадом на Парламент-сквер.
Обжаренные в масле шарики из протертых со специями плодов нута.
Кубинский табачный бренд.
Экстремальный вид пирсинга: отверстие в мочке уха расширяют, при этом образуется ярко выраженная дыра.
Сумасшедший
Индийский струнный щипковый музыкальный инструмент.
Индейцы пуэбло изготавливают куклы-качина, которые ранее играли церемониальную роль, а в настоящее время являются одним из предметов сувенирной торговли.
Название фирменных гастрономов и продовольственных магазинов самообслуживания.
Английское слово hag означает «ведьма».
Каток и боулинг
Автор книги — Лоуренс Дегард Питч.
Традиционные индийские лепешки из пшеничной муки.
Любимая
Район Клеркенвелл раскинулся к северу от собора Святого Павла.
Матфей, 14, 27.
Там же, 19, 14.
Джакометти Альберто (1901–1966) — швейцарский скульптор, живописец, график, представитель парижской школы.
Несправедливо осужденные гилфордская четверка и бирмингемская шестерка после кампании протеста были освобождены из тюрьмы в 1989 и 1991 гг.
Ангелы подразделяются на чины. Восьмой чин — архангелы.
Имеется в виду архангел Гавриил, его иногда изображают со свечой внутри светильника.
Иоанн, 5, 2.
Архангел Рафаил. Его имя по-арамейски означает «Исцеление Божие» или «Врачевание Божие».
Архангел Гавриил.
«Looking for Love in All the Wrong Places». Исполнитель — британский певец Марк Алмонд.
Шекспир У. Гамлет. Перевод Б. Пастернака.
Клейкая масса для крепления различных предметов к стене.
Маримба — ударный музыкальный инструмент, разновидность ксилофона.
Анни Лейбовиц (р. 1949) — одна из самых знаменитых и востребованных фотографов современности.
Престижная адвокатская корпорация.
Закон принят в 1981 году.
Сумасшедшая женщина
Бекет Томас (1118–1170) — английский церковный и политический деятель. Выступал против политики короля Генриха II Плантагенета. По его указу был убит на ступенях алтаря Кентерберийского собора.
Легендарная английская пара Джейн Торвилл и Кристофер Дин, олимпийские чемпионы в танцах на льду.
Хитклиф — главный персонаж романа Эмили Бронте «Грозовой перевал». Суини Тодд — персонаж из фильма «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит», режиссер Тим Бертон. Эту роль исполнил Джонни Депп.
Шекспир У. Макбет. Акт 3, сцена 4. Перевод Б. Пастернака.
Имеются в виду персонажи романа Ричарда Хоу «Капитан Блай и мистер Кристиан» о захвате корабля «Баунти».
Традиционный вегетарианский индийский пряный суп-пюре из разваренных бобовых.
Грибы, приготовленные в масле, с имбирем и чесноком.
Слабоалкогольный коктейль.
Персонаж романа Ч. Диккенса «Наш общий друг».
Имеется в виду песня «Let it Snow».
Пять последовательно правивших римских императоров из династии Антонинов: Нерва, Траян, Адриан, Антонин Пий и Марк Аврелий.
Неглубокая чаша.
Между нами
Эммелин Панкхерст (1858–1928) — британский общественный и политический деятель, борец за права женщин.
Инспектор Ребус — персонаж шотландского детективщика Йена Рэнкина. Инспектор Морс — персонаж детективных романов британского писателя Колина Декстера, а также герой телесериала.
Персонаж одноименного романа Джордж Элиот.
Вавилонский царь, создавший свод законов, главная черта которых — суровость наказания.
Один из старейших американских десертов — печенье с начинкой из инжирного джема.
Персонаж американского мультфильма «Приключения Икабода и мистера Тоада». По мотивам произведения Вашингтона Ирвинга.
Успешный опционный трейдер неверно предсказал движение рынка и понес со своей компанией серьезные убытки в связи с крахом фондовой биржи США в 1987 году.
В мусульманских странах решение высшего религиозного авторитета (муфтия) о соответствии того или иного действия или явления нормам ислама.
Компания «Моррис & Со.» была основана Уильямом Моррисом в 1861 году. Этот стиль, возведенный в искусство, был очень популярен в домах поздней Викторианской эпохи.
Английская идиома. Дебора хочет сказать, что фотографирование еды ее не увлекает.
Виньетка, закрывающая часть кадра в фотографии.
Порода пастушьих собак, выведенных в Уэльсе.
Малолетняя убийца, в 1968 году осуждена за убийство четырехлетнего Мартина Брауна и трехлетнего Брайана Хау.
В 1993 году одиннадцатилетние Джон Венейблс и Роберт Томпсон признаны виновными в убийстве двухлетнего Джеймса Булгера.