Героиня романа «Золушка» молода и красива, но… Она дешевая проститутка, и ее единственный шанс — наркобарон из Колумбии. Не понимая, насколько это опасно, она хочет вынести из его дома мешки с кокаином. Но многие участники этого запутанного дела расстанутся с надеждами и даже жизнью еще до последнего удара часов. Потери ожидают и Мэтью Хоупа, блестящего героя книг всемирно известного Эда Макбейна.
Отто понял, что за ним хвост.
Тридцать лет он занимается сыском, а за ним никто и никогда до сих пор не следил. Ничего подобного не случалось. Состарился, что ли, и больше не годится для своей работы? Пятьдесят восемь, дело, как говорится, быстро идет к концу. Он чересчур много курил, ел жирную пищу, но тут уж ничего не попишешь — профессиональные издержки. Оружия он при себе не носил, вооруженного частного детектива встретишь разве что на экране. Что проку иметь при себе пистолет, хотя бы и нынче вечером, если он не знает, как с этим пистолетом обращаться. Даже боится его, по правде говоря.
Порядочному еврейскому юноше оружие ни к чему… если он не Луи Лепке или Легс Даймонд, — о них, помнится, кричали все газеты, когда Отто был мальчишкой. Мать только головой качала: «Евреи-гангстеры, надо же такое! — И дважды сплевывала на сложенные вместе и вытянутые вперед два пальца, указательный и средний. — Тьфу, тьфу!» Порядочным еврейским юношам и пить не пристало, впрочем, их загодя считали трезвенниками. Проводились особые тесты, первое место среди пьющих заняли индейцы, за ними шли ирландцы, а евреи оказались в самой нижней части шкалы, что в известной мере доказывает справедливость общепринятых суждений. Отто пил много, тем самым опровергая всю эту чепуху.
На хвост ему сели скорее всего с полчаса назад, когда он уходил из «Лачуги у моря».
Здесь, во Флориде, любят все называть по-чудному, с вывертом. «Лачуга у моря»! Надо думать, вначале этому кабаку дали другое имя: что-нибудь вроде «Песни моря» или еще как-то так, но потом решили сострить, ведь кабак и в самом деле был лачуга лачугой.[1] Отто выпил в баре три порции, глазея на парочку грудастых девиц в узких «топиках», которые играли в «разносчика». Отчего не поглазеть, для этого-то он еще недостаточно стар. Ему попадались бракоразводные дела, когда в супружеской измене обвиняли девяностолетних стариков. Вот так-то!
Значит, там он и подцепил хвост.
Когда уходил из «Лачуги у моря».
Вот тебе и награда за то, что выпил пару стаканчиков. Может, двум этим шлюхам в «топиках» шибко понравилась его лысая голова и теперь они гонятся за ним, чтобы предложить все виды извращенного секса? Вот это шанс! В последнее время весь его секс, изощренный, извращенный или обыкновенный, происходил со старой проституткой-негритянкой из Лодердейла, которая боялась подхватить какой-нибудь лишай и поэтому мыла ему «петушок» хозяйственным мылом. Хорошо хоть не выкручивала после этого, как белье. Но вообще-то она была вполне. Что-то страстно мычала, делая минет. Весьма приятно.
Иногда он спрашивал себя, что это она мычит.
Звучало похоже на музыку Гершвина.
Мэтью не сразу узнал ее.
Она была в красном, это ее любимый цвет, ее, так сказать, отличительный признак, но она сделала новую прическу, к тому же похудела фунтов на десять-двенадцать и казалась от этого выше ростом, чем в прошлый раз, когда они виделись. И загорела еще больше. Нет, он в самом деле сначала не узнал Сьюзен. Уставился на нее, когда она вошла. Да, уставился. Стоял, будто прирос к полу, спиной к Мексиканскому заливу и глядел во все глаза на собственную жену, с которой развелся два года назад, и не мог сообразить, кто это, и думал, как бы подобраться к ней и оттеснить в уголок, пока этого не сделал кто-нибудь другой. Но тут в ее темных глазах вспыхнули знакомые искры, и он в одно мгновение вернулся на Лейк-Шор-Драйв в Чикаго, рука об руку с самой прелестной девушкой из всех, кого он знал, и девушка была Сьюзен, и она стояла теперь здесь, перед ним, но уже больше не была его женой.
Он улыбнулся и кивнул.
Сьюзен направилась к нему.
Сильно открытое огненно-красное платье удерживалось на высокой груди без всяких бретелек. Темные глубокие глаза, каштановые, красиво подстриженные волосы, полные, крепко сжатые губы, которые придавали овальному лицу выражение строгой, уверенной в себе и дерзкой красоты. В ушах покачивались серьги с черными жемчужинами. Он подарил ей эти серьги в десятую годовщину их свадьбы, а еще через три года они развелись. Как нажито, так и прожито.
— Привет, Мэтью, — сказала она.
Он гадал, кем она обернется сегодня вечером. Ведьмой? Или Сироткой? Сьюзен великолепно владела искусством преображения. Даже после развода она осталась непредсказуемо изменчивой, никогда не угадаешь, в каком обличье предстанет она в очередной раз.
Но он все еще не мог отвести от нее глаз.
— Ты постриглась, — сказал он.
— Заметил, — ответила Сьюзен.
Мэтью все не мог угадать, что его ждет: яростное нападение или дождь розовых лепестков.
— Сердиться не перестал? — спросила она.
— Из-за чего? — осмелился он поинтересоваться, ибо со Сьюзен следовало соблюдать осторожность.
— Из-за школы для Джоанны.
Джоанна была их четырнадцатилетняя дочь. Мэтью мог с ней видеться каждый второй уик-энд и иногда на праздниках, потому что опекуншей была признана Сьюзен и дочь жила с ней. Последний праздник, который он провел с Джоанной, была Пасха. С тех пор он видел девочку всего четыре раза. Сегодня восьмое июня, и на следующий уик-энд приходилась его очередь, но так как в воскресенье был День отца,[2] они со Сьюзен договорились поменять уик-энды. Точно так же они поступили в мае, в День матери. Военная тактика разведенных супругов. Точь-в-точь генералы, которые планируют захват вражеской армии в клещи. Только здесь «полем битвы» оказалась девочка-подросток, вот-вот готовая превратиться в юную девушку.
В апреле Сьюзен преподнесла ему блестящую идею — отослать Джоанну в школу подальше от дома. Даже очень далеко. В Массачусетс. Условия их развода давали матери такое право. Вот почему она спрашивала, сердится ли он.
Он и сам не знал, сердится или нет.
Как ни странно, думал он вовсе не об этом, а о том, надеты ли у Сьюзен трусики под красным шелковым платьем.
Однажды — с тех пор прошли годы, он и Сьюзен были совсем еще молоды — она ошарашила его утром в церкви, неожиданно шепнув, что она без трусиков. Мэтью в то время аккуратно посещал церковь. На минуту ему показалось, что крыша церкви обрушится им на головы. Или из-под юбки строгого платья Сьюзен выскочит, непристойно ухмыляясь, крошечный рыжий чертенок — маленькие рожки, хвостик крючком…
…Сьюзен смотрела на него и ждала ответа.
Сердится ли он? Кажется, нет.
— Что ж, это может пойти ей на пользу, — сказал он наконец.
Сьюзен удивленно приподняла брови.
— Она будет далеко от нас обоих, — добавил он, подчеркнув последнее слово.
— Ты оправдал мои надежды, — сказала Сьюзен, и разговор оборвался.
Два года, целых два года прошли после развода, а им по-прежнему трудно поддерживать хотя бы просто вежливый разговор. И первый удар всегда обрушивался на Джоанну. Вдали от них обоих она по крайней мере не будет испытывать постоянного давления то одной, то другой враждующей стороны. Ей четырнадцать. Пришло время, когда рана должна затянуться. Может быть, оно пришло для всех троих.
Поодаль от террасы тянулся вдоль берега пляж, океан был спокоен. Сияла полная луна, и серебристая лунная дорожка тянулась по воде. Запах жасмина доносился откуда-то снизу, им полнилась ночь. На пляже какие-то юнцы играли на гитарах. Снова все как на Лейк-Шор-Драйв. Только в ночь их встречи звучали мандолины и благоухала мимоза.
— Я знала, что ты будешь здесь сегодня, — заговорила Сьюзен. — Мюриэл звонила и спрашивала, не против ли я, если она пригласит тебя. Она сказала тебе, что я приеду?
— Нет.
— А если бы ты знал? Пришел бы?
— Возможно, что и нет, — ответил Мэтью. — Но теперь я рад, что пришел.
Хвост по-прежнему держался за ним.
Отто не спеша свернул к югу на сорок первую федеральную дорогу. Хорошо бы отыскать местечко с единственной дверью, без второго выхода. Например, какой-нибудь подходящий бар. Этот ублюдок скорее всего последует за ним. Убедившись, что гаду не удрать, можно начинать игру. Как в кино. Подойти и предложить: «Эй, парень, ты вроде собираешься провести со мной всю ночь, почему бы нам не выпить вместе?» Эдди Мэрфи сыграл так однажды, да, кажется, это был именно он. В том фильме, где он играет копа из Детройта.
В зеркале заднего вида отражались огни машины.
Едет почти впритык.
Осторожно.
Расстояние футов двадцать. Может, тридцать, не больше.
Эту машину он видит впервые.
Обнаружил ее, отъехав всего три квартала от «Лачуги». Остановился купить сигарет и заметил, что какая-то машина ткнулась ему чуть ли не в задний бампер. И стояла на месте, когда он вышел из лавочки с пачкой сигарет. Черный «торонадо» с красными полосами, как у гоночного автомобиля. И с затемненными стеклами. Сильно затемненными, не разглядишь сквозь них, кто за рулем. Машина тронулась за ним почти сразу, как он отъехал, минуты не прошло. Стало быть, парень либо новичок, либо не считает нужным прятаться. Следит в открытую.
Сам Отто ездил на тускло-синем «бьюике-сенчури». Коли ты детектив, тачку выбирай неприметную, чтобы никому не бросалась в глаза. Иначе засекут тебя в один миг. Ежели бы автодилеры торговали линялыми машинами, он бы купил целую дюжину. Нынешняя его колымага выцвела с годами, теперь она внимания не привлекает, слава Богу.
Однако нынче ночью не поработаешь — «торонадо» тут как тут.
Это был торжественный прием. Мюриэл и Гаролд Лангерманы праздновали серебряную свадьбу. Мужчины в белых смокингах, дамы в вечерних платьях. Ударник из маленького джаз-оркестра спустился на пляж и разогнал гитаристов. Потом вернулся в дворик-патио под террасой и присоединился к пианисту и контрабасисту. Они заиграли «Это было в Монтерее». Луна рассиялась еще ярче, и вода в заливе сверкала под ее лучами, словно битое стекло.
— О чем ты думаешь? — спросила Сьюзен.
— О том, что я пойман и попал под арест.
— Это плохо?
— Наоборот, хорошо.
«…Давным-давно», — пели музыканты.
— Ты чудесно выглядишь сегодня.
Сьюзен слегка улыбнулась.
— А ты просто красавец.
— Благодарю.
Рост у него ровно шесть футов (правда, его сестра Глория утверждала, что он, пытаясь очаровать одну милую девушку, хвастался, будто рост у него шесть футов и два дюйма), а вес сто семьдесят фунтов. Волосы черные, глаза карие… Лицо? Его партнер Фрэнк выражается так: «твоя лисья физиономия». Пожалуй, это не совсем подходит под определение «красавец». Так, ничего. Вполне терпимо. В кругу изысканно красивых мужчин в джинсах от знаменитых модельеров Мэтью Хоуп чувствовал себя заурядным.
«…Губы красные, как вино…» — пели в патио.
Ему хотелось поцеловать Сьюзен.
— Нет, правда, Мэтью, в смокинге ты всегда выглядишь прекрасно.
С самой первой встречи она называла его Мэтью.
Другие обычно называли Мэтт или Мэтти. Сестрица Глория, Бог весть почему, употребляла имя Мэтлок. Но для Сьюзен он был Мэтью, и это ему очень нравилось. Он благодарен ей за это. И за многое другое.
Он снова поднял на нее глаза.
— Ну что? — спросила она.
— Давай уйдем отсюда, — быстро выговорил он.
Черный «торонадо» все ближе.
Между ними пятнадцать футов, не больше.
И вдруг — это было похоже на сцену из «Тайных сражений», когда огни в зеркале заднего вида прямо-таки ослепляли парня за рулем, кто же его играл, не могу вспомнить, тот самый, который в «Челюстях», и огни то вспыхивали, то гасли, и было понятно, что погоню ведет космический корабль. Очень похоже, только… только в его зеркале огни смещаются влево, потому что «торонадо» догнал его и идет рядом. Затемненное стекло в правом окне «торонадо» опустилось, и на Отто нацелилось дуло автомата.
«Ах, черт…» — мелькнуло в голове, и это была его последняя мысль, потому что раздался выстрел, второй, но второго Отто уже не услышал — пуля угодила ему в левый висок, и его руки, отпустив рулевое колесо, упали, словно подстреленные птицы, а «бьюик», потеряв управление, на полном ходу съехал на обочину и врезался в большую стеклянную витрину ателье по ремонту телевизоров. Витрина разлетелась, дюжина, а может, и больше телевизоров разделили ее участь. «Торонадо» мчался дальше на юг по сорок первой магистрали, темное стекло в правой дверце было поднято.
Мэтью потом никак не мог поверить, что новость о гибели Отто Самалсона он впервые услышал, когда лежал в постели возле Сьюзен.
Его дочь, наверное, подумала бы, что они оба сошли с ума.
Возможно, так оно и было.
Постель вела их по дорогам воспоминаний.
В его спальне негромко играло радио. Музыка пятидесятых. Их музыка.
Воспоминания о Сьюзен.
Когда он впервые увидел ее, она сидела на перевернутом пластиковом ведерке для льда, спиной к озеру, и пела вместе с парнем, который бренчал на мандолине. Широкая юбка закрывала расставленные в стороны ноги Сьюзен, ветер с озера шевелил ее длинные каштановые кудри. В темных глазах вспыхнули искры, когда она увидела Мэтью…
За окном горели прожекторы плавательного бассейна, свет проникал в спальню, и в этом свете Мэтью видел обнаженное тело Сьюзен.
Клубок воспоминаний.
Сьюзен — невеста, такая сияющая, в пышном белом платье и белых сандалетах, с белой гвоздикой в волосах, и зубы в улыбке ярко-белые, а лицо розовеет, когда она раскрывает ему объятия…
Она шепнула, что ей нравится его дом.
Он прошептал в ответ, что дом наемный.
Воспоминания.
Вот она стоит, буйная, возбужденная, в дверях их спальни, на ней черный пояс и черные нейлоновые трусики, туфли тоже черные, на высоких каблуках. Темные волосы закрывают один глаз. «Я хочу тебя, Мэтью, возьми меня…»
Она спросила, нравится ли ему жить в одиночестве.
Он ответил, что нет, не нравится.
Когда столько лет живешь вместе, знаешь каждый изгиб, каждую впадинку, каждый уголок ее тела, выучил их наизусть и приникаешь к ним…
— Сегодня вечером в Калузе…
Новости.
Он взглянул на часы: одиннадцать часов три минуты.
Поцеловал Сьюзен.
— …убит водитель. Неуправляемая машина сошла с магистрали и врезалась в витрину телеателье…
Ее губы, он помнил их такими, какие они были в молодости.
Груди такие же упругие.
Ноги…
— …идентифицирован как Отто Самалсон, частный детектив, офис которого находится в Хайгейте…
— Что?! — выкрикнул Мэтью.
Сьюзен посмотрела на него в недоумении.
— Ты слышала?
— Нет, я не слушала. А что? Что такое должна я была услыхать? — Испуганная, она села в постели, прикрыв простыней обнаженную грудь.
— Ш-ш-ш, — прошипел он.
Но диктор уже говорил о чем-то в Сарасоте…
— Он назвал имя Отто Самалсона, ты слышала?
— Да не слышала я ничего! Кто он такой?
— Господи Иисусе! — Мэтью вскочил с кровати.
— Мэтью, в чем дело?
— Я должен… мне надо позвонить… Сьюзен, если это Отто… понимаешь, тебе лучше… то есть я должен позвонить, прости, пожалуйста.
Он ушел в комнату, превращенную в домашний офис, и позвонил в управление охраны общественного порядка, попросил позвать детектива Мориса Блума. Детектив Кеньон ответил, что Блум на отдыхе, но человек, застреленный на сорок первой федеральной дороге, и в самом деле частный детектив Отто Самалсон.
Мэтью поблагодарил и повесил трубку.
Когда он вернулся в спальню, Сьюзен была уже одета.
— Я как раз вспомнила, почему мы развелись, — сказала она и ушла.
И пришел кошмар.
Кошмар воспоминаний.
Он завладел постелью Мэтью. Завладел его сном.
Слова Сьюзен. Отворились шлюзы памяти, и на волю вырвалось первое ночное видение. Мэтью вернулся домой в четверть первого ночи; в их доме, где они живут вместе со Сьюзен, горит в кабинете свет, и Сьюзен голая сидит за письменным столом. «Мне только что позвонил человек по имени Гаролд Хеммингс», — говорит она, и у Мэтью пересыхает в горле.
Он и Эгги проигрывали эту сцену много раз. Они любовники, Эгги и он, и потому вынуждены лгать. Они любовники, он и Эгги, и потому они убийцы, каждый из них убивает свою семью. Они любовники, Эгги и он, он и Эгги, и потому они заговорщики, связанные тайной клятвой, и оба прекрасно знают, что надо говорить, если угодишь в ловушку.
Это ловушка, он знает: это ловушка. Но в глубине души чувствует: тут что-то другое. Она говорила с Гаролдом Хеммингсом, она объяснилась с мужем Эгги, теперь уже час ночи, и Сьюзен знает все, абсолютно все. В комнате ужасов его сознания, когда он засыпает, эта сцена разыгрывается снова и снова.
Отрицать, отрицать, отрицать, потому что это ловушка.
Но это не ловушка.
Сьюзен неожиданно начинает громко смеяться. Он осторожно обходит стол, хочет остановить ее безумный смех: ведь она может разбудить Джоанну, которая спит внизу. Он кладет ладонь ей на плечо, но она брезгливо освобождается от его прикосновения, словно стряхивает с себя ящерицу. И уже не истерический смех, но иная, куда более страшная угроза исходит от нее. Протянув руку, Сьюзен хватает со стола большие ножницы, зажимает их в кулаке, как кинжал, и делает выпад, потом еще один и еще… рукав его пиджака разорван. Она совсем нагая в этот глухой час ночи и полна презрения, у нее опасное оружие, она нападает на него, а он не может ее удержать. Взмах — ножницы пронзают воздух, взмах — они протыкают лацкан пиджака, застревают, и Сьюзен, повернув, высвобождает их, чтобы напасть вновь. Мэтью выставляет левый локоть, стараясь защитить себя, но у него на руке, словно по волшебству, появляется рана. Он чувствует, что теряет сознание, опирается на стол и сбрасывает на пол телефон. Сьюзен угрожающе наклоняется над мужем.
И вдруг раздается чей-то крик — не крик, а вопль.
На мгновение Мэтью кажется, что кричит он сам.
Кровоточащая рука протянута к Сьюзен, рот у Мэтью открыт — быть может, он и вправду закричал?
Но нет, кричал кто-то другой, позади него.
Он поворачивает голову влево, то ли стараясь уклониться от удара ножницами, то ли для того, чтобы узнать, кто же кричал.
Его дочь Джоанна стоит в дверях.
На ней длинная ночная рубашка, глаза огромные. Джоанна захлебывается криком, крик заполняет небольшую комнату, вытесняет из нее воздух.
Ножницы замерли.
Сьюзен с недоверием смотрит на свою руку. Рука дрожит, ножницы подергиваются. Сьюзен отбрасывает их.
«Убирайся прочь, — говорит она. — Убирайся отсюда, ублюдок».
В кошмарных снах нет ни постепенных переходов, ни логики, ни последовательности, они суть хаос, и этот хаос порождает страх. Нагая женщина роняет ножницы, маленькая девочка бросается к матери в объятия, и вот уже обе исчезли, и подсознание Мэтью извлекло из глубин памяти другую женщину — стройную, даже худую, в платье цвета спелых пшеничных зерен, в широкополой соломенной шляпе, на ней чулки в тон платью и светло-коричневые туфли на высоких каблуках. Глаза спрятаны за темными солнечными очками.
Смещение времени.
Событие двухлетней давности придвинулось к тому, что происходило две недели назад.
Двадцать третье мая, anno domini,[3] пятница почти накануне Дня поминовения.[4] В сон Мэтью вошла Карла Неттингтон, которая явилась в юридическую контору Саммервилла и Хоупа якобы для того, чтобы обсудить вопрос о составлении завещания.
Через десять минут она сообщила Мэтью истинную причину своего визита: она подозревает, что у ее сорокапятилетнего мужа завелась интрижка. Ей не хотелось обращаться непосредственно к частному детективу, в этом есть нечто… неопрятное. Вот почему она здесь и просит Мэтью найти для нее кого-то, кто убедит ее (она произнесла именно эти слова, сны не лгут) либо в том, что постоянные отлучки мужа в самом деле связаны (опять ее точные слова) с перегруженностью работой, либо в том, что у него есть другая женщина.
«Если этот ублюдок меня обманывает, — заявила она, — я потребую развод».
Ублюдок — ее муж, Дэниел Неттингтон.
Откуда-то издалека, из-за пределов отключенного сном от реальности сознания Мэтью, так сказать, извне сновидения, из действительной жизни, доносится шум автомобиля. Мэтью знает, что это настоящий шум, — ведь он полуспит, полубодрствует, он даже слышит, как роются в его мусорном бачке опоссумы, слышит далекий свисток поезда (Бог знает, куда и зачем Калуза отправляет по ночам поезда!), и он совершенно уверен, бодрствующая часть рассудка убеждает его в том, что это автомобиль Отто Самалсона. Более того, именно рассудок подсказывает, что во сне он увидит то, чему не был свидетелем наяву. Машина принадлежит Отто, и скоро, очень скоро Мэтью своими глазами узрит трагедию его смерти, о конкретных обстоятельствах которой ничего не знает точно. Такова особая магия ночного кошмара.
Он говорит с Отто по телефону. Спрашивает, согласен ли тот вести слежку. Отто отвечает, что в данный момент он занят другим делом, но если время терпит и Мэтью не возражает, он примется за работу скорее всего во вторник.
«Хочу тебе сказать, что я, как всякий нормальный человек, никогда не начинаю новую работу в понедельник», — добавляет Отто.
Шум машины все ближе, он разгоняет сон, ведет за собой в действительность. Мэтью знает, что по дороге едет тускло-синий «бьюик-сенчури». Как жаль, что сейчас он только
Пятница.
Разве уже пятница?
В пятницу шестого июня примерно в четыре часа дня Отто Самалсон сидел у Мэтью в офисе и курил сигарету. Почти невозможно было поверить, что этот человек — частный детектив. Ничуть не похож на Сэма Спейда или Филипа Марлоу.[5] Его скорее можно принять за портного или торговца обувью. Невысокий, хрупкого сложения, голова почти совсем лысая, небольшой пушистый венчик волос сохранился за ушами и на просвет сияет, словно нимб святого. Часто мигающие голубые глазки, на губах неизменная улыбка, этакий Эли Уоллах сыска, невероятно приветливый и любезный, вы спокойно можете доверить ему отвезти вашу младшую сестру в Неаполь. Мэтью иногда приходило в голову, что Отто с его умением подойти к человеку мог бы уговорить преданную мать сказать ему, где прячется ее сын-убийца. Шум машины. Ближе. Громче.
Мэтью продолжал то ли спать, то ли бодрствовать. Визгливые опоссумы все еще ссорятся из-за добытых в мусорном ведре изысканных лакомств.
«Парень трахает вдовушку, которая живет в Харбор-Эйкрс, — рассказывает Отто. — С тех пор как я за ним слежу, он не пропустил ни одной ночки. В прошлый вторник я его застукал в девятый раз. Чудные картинки, Мэтью, он туда является засветло, а я его щелкаю при помощи длинного объектива. И записал кое-что на магнитофон, хочу, чтобы ты послушал эту пленку. Дамочка, видать, считает, что Калуза и теперь такая же, как двадцать или тридцать лет назад. Уходит и оставляет все двери незапертыми. Я побывал в доме уже два раза. Поставил магнитофон прямо под кроватью и получил такое, знаешь ли, горячее блюдо, просто ахнешь, как услышишь. Сегодня не мог принести тебе пленку, у меня пока нет копии, только оригинал, я его держу в сейфе. Вот изготовим копию, тогда и проиграю тебе всю эту красоту. Мэтью, они оба выражаются… в общем, грязно, иначе не назовешь, а ведь она почтенная вдова, на вид такая порядочная, симпатичная…»
«Бьюик» внезапно врывается в сон.
Офис исчез.
Перед Мэтью лишь сорок первая дорога и тускло-синий «бьюик» на ней.
Отто за рулем. Улыбается.
«Поверни назад, вернись», — пытается внушить ему Мэтью.
«Заснять, как они трахаются, пожалуй, невозможно. — Отто снова у них в офисе и продолжает рассказ. — Они опускают шторы. Может, тебе хватит того, что записано на пленке, ну там имена и все прочее, о чем они болтают в постели, а болтают они о том, что делают. Я, понимаешь, принес бы пленку сегодня, но побоялся, не хочу рисковать, потому что не уверен, попаду ли я так же легко в дом еще раз, если с пленкой что-нибудь случится. Мне кажется, он меня засек, Мэтью, значит, они теперь будут осторожнее…»
…Отто все еще улыбается.
Он держит руль обеими руками. Гремит выстрел — совсем близко. Отто не понимает, что произошло. Понимает только Мэтью. Он снова слышит радио — новости, которые передавали всего несколько часов назад, когда он и Сьюзен занимались любовью.
«Поверни назад!»
«Я почему думаю, что он меня вычислил, — говорит Отто. — Все дело в записи на пленке, мне кажется, он меня упоминает. Я, конечно, не уверен, что это
«…Убит водитель. Неуправляемая машина сошла с магистрали…»
«Поверни назад!» — громко выкрикнул Мэтью.
…Сел на постели, окончательно пробудившись.
Весь в холодном поту.
Было утро.
В ушах еще звучал голос Отто.
«Ну, тут я подумал, что мои дни сочтены».
Мухи жужжали над датским сыром на столе Фрэнка Саммервилла. Фрэнк пил кофе из размякшего картонного стакана и серьезно, даже строго смотрел поверх него на Мэтью.
— Я не хочу, чтобы ты впутывался в это дело.
— Отто был моим другом.
— Отто был обыкновенным частным сыщиком и время от времени делал кое-что для нас.
— Нет, Фрэнк, он был
— Мне он тоже нравился, — возразил Фрэнк. — Но он мертв, Мэтью. Ему прострелили голову, Мэтью. Дважды, Мэтью. Его смерть не имеет к нам никакого отношения, и я хочу, чтобы ты держался подальше от управления охраны общественного порядка и детектива Мориса, слышишь, Мэтью?
— Морис вообще на отдыхе, — отвечал Мэтью.
— Хорошо, — только и сказал на это Фрэнк.
Он был на полдюйма ниже ростом и весил на десять фунтов меньше, чем Мэтью. У обоих черные волосы и карие глаза, но у Фрэнка лицо круглое, и он сам называл его «свинячьей мордой».
Физиономический реестр Фрэнка отмечал только два типа лиц: свинячий и лисий. Что касается имен собственных, то их он делил тоже на две категории: такие, как Элеанор Ригби, и такие, как Frère Jagues.[6] Скажем, Бенни Гудмен — имя категории Frere Jagues, а Роберт Де Ниро — категории Элеанор Ригби. Далее, Фрэнк был убеждён, что люди на всем белом свете тоже разделены на две группы: одни чечеточники, другие обжималы. Себя он причислял к чечеточникам, потому что весьма ловко и проворно ускользал от сомнительных, или, как он выражался, липких ситуаций. Мэтью он считал обжималой, так как тот вечно влипал именно в такие ситуации, к тому же не имеющие прямого отношения к его деловым интересам.
— Я сегодня попозже съезжу к нему в офис, — сказал Мэтью.
— В чей офис? — поинтересовался Фрэнк. — Ты же говорил, что он отдыхает.
— В офис Отто.
— Зачем?
— Хочу послушать, что он записал на эту пленку.
— Убийство Отто не имеет к нам отношения, Мэтью!
— Не уверен.
— Он занимался грязной слежкой.
— И кому-то это пришлось не по нраву, Фрэнк.
— Мэтью… ну пожалуйста! Сделай мне одолжение.
— Я хочу услышать эту запись!
Обитателям Калузы, штат Флорида, нравилось думать, что в их городе преступлений не бывает; одетым в форму полицейским и детективам, которые работают в управлении охраны общественного порядка, остается только следить, как бы кто из граждан не ушиб палец на ноге.
Общественная безопасность.
Не преступление.
Однако в новейшем справочнике Рэнда Макнелли «Календарь рейтинга местностей» есть раздел, в котором всем регионам и городам дана оценка по степени безопасности — от номера первого до триста двадцать девятого, наиболее чреватого опасностями.
Самый безопасный город Америки — Уилинг в Западной Виргинии.
Номер один.
Нью-Йорк — возлюбленное Фрэнком Большое Яблоко[7] — признан наиболее опасным городом в Штатах.
Номер 329.
Чикаго, штат Иллинойс, — родной город Мэтью — имеет индекс 205.
А свободная от преступности Калуза — индекс 162, то есть находится где-то посредине списка Макнелли, только на сорок три позиции отставая от ужаснейшего Чикаго, и, стало быть, далеко не столь безмятежна, как желали бы думать ее жители.
Послушаешь толки о гибели Отто Самалсона, так можно подумать, будто это первое и единственное убийство за всю историю города. Боже, какой позор, какой ужас! Ему дважды выстрелили в голову. Немыслимо. Тц-тц-тц… Пожилые леди с подкрашенными в бледно-голубой цвет седыми волосами качали головами и отказывались верить, что общественная безопасность есть нечто большее, нежели забота о том, чтобы на тротуарах не валялась банановая кожура. Какой несимпатичный казус! Мэтью чувствовал, что смерть Отто Самалсона рассматривается в Калузе, штат Флорида, именно как неприятный казус, — ведь до сей поры с убийствами здесь не сталкивались, разве что в кино или на экране телевизора.
В офис Отто он попал только во второй половине дня. До этого ему пришлось поговорить по телефону по крайней мере с десятком людей, каждый из которых прищелкивал языком (и, несомненно, покачивал головой, но Мэтью не мог этого видеть), выражая неудовольствие по поводу несчастной гибели на общественной магистрали человека, чья профессия была по меньшей мере сомнительного свойства. Еще десять минут ему понадобилось для того, чтобы дойти от своей конторы до офиса Отто, расположенного в даунтауне — деловой части города. Деловой район Калузы — это звучит совсем по-столичному. Мы не уступаем Нью-Йорку, Чикаго, Детройту и Лос-Анджелесу.
Великолепно…
Деловая часть Калузы занимает девять кварталов в длину и три в ширину. Большие дома, прежде всего банки, вздымаются на целых двенадцать этажей. Главная улица — Мэйн-стрит — тянется на восток от Коровьего брода (теперь на этом месте перекресток трех улиц и установлены светофоры, но когда город только зарождался, там и в самом деле был коровий брод) до окружного суда, самого высокого на Мэйн-стрит здания в пять этажей. Все прочие строения на этой улице одноэтажные и двухэтажные. Банки находятся на двух улицах, параллельных главной, — к северу и к югу от нее. Однако хоть вы и произносите не без гордости: «деловой район Калузы», это еще не значит, что в городе есть так называемый «аптаун», то есть «верхний город». Его как такового нет. Есть «деловая Калуза» — и вся остальная.
Точно так же не без претензий выглядит надпись на матовой стеклянной двери офиса Отто: «Бюро расследований Самалсона. Апартаменты 3112». Открывая дверь, вы вполне можете предположить, что за нею тянется целая анфилада комнат, величественная и впечатляющая, некий юридический атенеум (вспомните «деловую Калузу»!).
Однако, открыв дверь, вы попадаете всего-навсего в приемную, шесть футов на восемь, тесно заставленную, можно сказать, набитую до отказа: письменный стол, на нем пишущая машинка, слева от машинки плоские коробки для входящих и исходящих документов, остальное пространство на столе завалено бумагами; за столом стоит деревянное кресло секретаря, а перед ним — мягкий стул для посетителей; в зеленых металлических стеллажах хранится, по-видимому, обширная картотека; несколько книжных полок, машина для ксерокопирования, стоячая вешалка для пальто. По стенам портреты президентов Соединенных Штатов, из которых Мэтью узнал только двоих. Напротив входной двери — еще одна дверь, ведущая в остальную часть «апартаментов».
За письменным столом в приемной сидела китаянка, отнюдь не похожая на женщину-дракона, каких нередко встречаешь в офисах. Волосы у нее были черные, а глаза светло-карие, одета в платье китайского стиля с воротником-стойкой. Мэтью дал бы ей лет пятьдесят, она была мягкая и кругленькая, как печеное яблоко, маленькая и приземистая.
— Чем могу вам помочь? — спросила она.
Отличный английский. Никаких признаков певучего китайского произношения.
— Я Мэтью Хоуп, — ответил он. — Контора Саммервилла и Хоупа. Мистер Самалсон иногда исполнял наши поручения.
— Очень приятно, — сказала женщина. — А я Мэй Хеннеси, помощница Отто.
Мэтью множество раз говорил с ней по телефону, но никак не думал, что она может оказаться китаянкой. Мэй Хеннеси представлялась ему ражей и рыжей ирландкой, которая носит в дамской сумке дубинку для защиты от нападения. Такой облик, думалось ему, соответствует ее имени. Он взглянул на ее левую руку, сейчас неподвижную на клавиатуре машинки. Обручального кольца нет. Откуда же фамилия Хеннеси? Может, китаянкой была ее мать, а отец — ирландец? Или она разведена?
— Какое ужасное несчастье, — заговорила она.
— Да.
— Такой хороший, такой обаятельный человек!
— Да, — повторил Мэтью и покачал головой.
Наступило мертвое молчание.
— Мисс Хеннеси, — решился Мэтью прервать его, — когда мы с Отто встретились в пятницу, он сообщил мне об одной магнитофонной записи. По делу Неттингтон. Сказал, что пленка хранится в сейфе. — Он сделал паузу, потом продолжил: — Могу я получить эту запись?
Мэй Хеннеси молча смотрела на него.
— Я не знаю, — сказала она.
— Какие-нибудь проблемы с этим? Я знаю, что моя клиентка…
— Да нет, — перебила его Мэй, — с этим-то никаких проблем. Ваша клиентка заплатила Отто за то, чтобы он сделал запись, так что вы имеете право. Только…
— Да?
— Видите ли, детективы просили меня…
— Так они побывали здесь?
— Были здесь все утро. Ушли совсем недавно.
— Кто из них приходил?
— Хакер и Роулз.
— Обыск в офисе делали?
— Да нет, ведь здесь не место преступления, с какой стати им обыскивать офис? Просто… они просили, чтобы я собрала все документы по делам, которые Отто вел перед тем, как… его убили. — Она затрясла головой. — Мне так трудно выговаривать эти слова. У меня горло сжимает даже тогда, когда я произношу их про себя.
— Я понимаю вас.
— Я полагаю, что пленку я тоже должна им отдать, как вы считаете?
— Думаю, что должны. Они сказали вам, когда придут за делами?
— Я попросила их немного подождать. Телефон звонил без передышки все утро. У Отто было много друзей.
— Но детективы вернутся сегодня?
— Я согласилась на пять — полшестого.
— Так сделайте мне любезное одолжение, мисс Хеннеси.
— Вы хотите прослушать пленку, прежде чем я передам ее полиции, правильно я поняла вас?
— Совершенно правильно.
— Я не вижу препятствий.
— А мог бы я взять пленку с собой? Я верну ее вам через час или чуть позже.
— Вы можете прослушать ее здесь, — сказала Мэй. — Если вы беспокоитесь обо мне, то я за время работы у Отто наслушалась такого… куда там этой пленке! Я ведь служу в этом офисе уже десять лет, мистер Хоуп. Грязь давно перестала меня удивлять.
Мэтью медлил с ответом, размышляя.
— Идите в его кабинет и закройте дверь, если боитесь оскорбить мой слух, — предложила Мэй. — Магнитофон у него на столе. Я сейчас достану вам пленку.
— Спасибо, — поблагодарил Мэтью. — А эти дела, которые вел Отто…
— Да?
— Сколько их было?
— Ваше и еще одно.
— Оба в Калузе?
— Да.
— Папки с делами толстые?
— Откуда же? Он начал работать по вашему поручению несколько недель назад, а другое дело вел с конца апреля.
— Мисс Хеннеси, я бы еще попросил вас… После того как я прослушаю пленку, можно мне снять ксерокопии с документов в этих папках?
— У нас свободная страна, — отвечала Мэй, — ничего запретного я тут не вижу.
— Благодарю вас.
— Сейчас я принесу пленку.
Разговор, записанный на пленку, звучит даже более непосредственно и реально, чем тот, который слушаешь собственными ушами в жизни. Мэтью не мог понять, почему так получается. Может быть, потому, что люди, увлекшись разговором, сами не замечают, какой он отрывистый, небрежный, переменчивый. Как, впрочем, и само течение живой жизни. Слушая магнитофонную запись, вы начинаете понимать, что логика и последовательность диалогов существуют лишь в романах и фильмах. В житейских беседах люди то и дело отклоняются от темы далеко в сторону, потом снова возвращаются к ней, повторяют уже сказанное и мгновенно забытое, перебивают друг друга, говорят одновременно, многие фразы вообще бессмысленны. Записанные на пленку разговоры захватывают тебя, во-первых, потому что они потрясающе реальны, а во-вторых, ты не просто слушаешь — подслушиваешь. Разговор между Дэниелом Неттингтоном и женщиной, которую Отто на этикетке кассеты обозначил как Риту Киркман (Неттингтон, разумеется, называет ее просто Рита), тем более захватывал, что собеседники были любовниками.
Кабинет Отто занимал площадь побольше приемной — восемь на десять футов, — но ничуть не менее захламлен. Правда, здесь было окно, и оно создавало ощущение некоего добавочного пространства, хотя вид из окна особой красотой не отличался — напротив торчало унылое здание банка. Стол, близнец того, что стоял в приемной, был тоже завален бумагами. Те же книжные полки и картотечные стеллажи плюс переносной электрический вентилятор, небольшая тумба с телевизором, радиоприемник, два деревянных кресла с подлокотниками, пишущая машинка на отдельном столике, а на стене напротив письменного стола в окружении нескольких рисунков углем с обнаженной натуры — заключенная в рамку лицензия класса
«Благонадежность свидетелей и иных лиц…
Розыск лиц, безвестно отсутствующих…
Розыск утерянной или украденной собственности…
Ведение дел о причинах пожара, о клевете и диффамации…»
Лицензия также разрешала:
«Давать правдивые свидетельские показания на уголовных и гражданских судебных процессах…»
И наконец:
«По особому предписанию официальных правительственных инстанций, оформленному документально, расследовать преступления и противоправные действия против Соединенных Штатов и против любого их штата или любой территории».
И все это за сто баксов, за сто зелененьких. Ежегодная выплата за лицензию.
Лицензия возобновляется каждый год до двенадцати часов ночи тридцатого июня.
В этом году Самалсон не возобновит свою лицензию. И не внесет залог за нее в сумме пяти тысяч долларов, как это положено в соответствии с пунктами 08 и 09 статьи 493.
Мэтью установил кассету, которую дала ему Мэй, сел за письменный стол Отто — лицом к лицензии в рамочке и изображениям обнаженной натуры — и нажал на пусковую клавишу.
«— …хотя бы уехать куда-нибудь на уик-энд.
— Не знаю, Рита. Посмотрим.
— Я вовсе не собираюсь заставлять тебя делать то, что тебе не хочется…»
Мэтью нажал стоп-клавишу. Наверное, пленка перемотана и пошла не с начала. Он перемотал ее, опять нажал стоп-клавишу и затем пусковую.
«— …хотя бы уехать куда-нибудь на уик-энд.
— Не знаю, Рита. Посмотрим.
— Я вовсе не собираюсь заставлять тебя делать то, что тебе не хочется.
— Ты и не заставляешь…
— Я просто…
— В том-то и дело.
— Встречаемся все время только здесь.
— Я понимаю».
Молчание.
Мэтью прислушался.
И неожиданно: «М-м-м… Да-а…»
Снова долгое молчание.
Скорее всего они целуются.
Все еще молчание. Наконец:
«— Ты думаешь, мне хочется улизнуть?
— Думаю, что хочется, Дэн.
— Выброси это из головы. Ладно? Но у меня такая работа…
— Я понимаю.
— Другие, знаешь ли, постоянно разъезжают.
— Но для тебя это невозможно, известное дело.
— Те, кто занимается торговлей…
— Да, им приходится ездить повсюду, я знаю.
— Бюстгальтер тоже сними.
— Ведь я же не требую, чтобы мы уехали на две или три недели…
— Две или три?
— Я понимаю, ведь я же…
— Невозможно.
— Разве я говорю — две или три недели?
— Две или три недели, ну-у…
— Да невозможно, знаю я!
— Невозможно.
— Я сказала: уик-энд! Всего-навсего».
Снова молчание.
Мэтью слушал.
Неясное бормотание, потом: «Бог мой, ты великолепна!»
Молчание.
Голос женщины: «О-о-о-о… да!»
Очень долгое молчание.
Мэтью вздохнул.
«— Осторожнее, они немного болят.
— Прости.
— У меня скоро менструация».
Молчание.
Голос мужчины:
«— Я сниму трусы совсем.
— Хорошо.
— Придешь домой, а на них пятно.
— Вот именно.
— Что значит „именно“?
— Именно поэтому хочу уехать с тобой на уик-энд.
— Почему поэтому?
— Все, о чем я прошу, это уик-энд.
— Ясно. Если бы у меня была такая работа, как у Фредди…
— Если бы мы уехали, тебе не надо было бы беспокоиться о пятнах, следах от губной помады, или запахе духов, или… Фредди уезжает каждый год на три, а то и на четыре месяца… Но ты-то не уезжаешь.
— Я знаю это, чего повторять! Лос-Анджелес, Хаустон, Феникс.
— Это было бы идеально.
— Ты могла бы встречаться со мной везде.
— Так может, мне стоит позвонить Фредди? А?
— Точно.
— И встречаться
— Вот-вот».
Молчание. Голос женщины:
«— Ой, откуда он у тебя такой?
— Тебе нравится?
— Я его обожаю! Давай его сюда!»
Скрежет пружин кровати.
«М-м-м…»
Тишина.
Мэтью смотрел на рисунки углем. Разглядывал лицензию Отто. Потом перевел глаза на здание банка, видное через окно. Голос Неттингтона: «Не останавливайся, Рита!»
Неясные звуки.
«Глубже, милый».
Тяжелое дыхание.
«Ну вот. Все».
И еще один тяжелый вздох.
«Господи Иисусе, Боже мой!»
Стон.
Тишина.
Только шелест пленки.
Снова голос Риты:
«— Это было хорошо, а, бэби?
— Никто не сравнится с тобой.
— А Карла? Что ты скажешь о своей жене, бэби?»
Молчание.
Неттингтон:
«— Хочешь сигарету?
— Давай. Слушай, как насчет Четвертого?»[8]
Чирканье спички.
«— Спасибо.
— Я сейчас принесу тебе пепельницу.
— Для нашего с тобой уик-энда. Четвертое приходится на пятницу».
Молчание.
Потом голос Неттингтона, приглушенный расстоянием:
«Я не думаю, что мы…»
Голос становится слышнее: видимо, Неттингтон подошел с пепельницей к кровати.
«— Не думаю, что мы можем себе это позволить сейчас.
— Мы могли бы уехать в четверг вечером и вернуться в воскресенье.
— Слишком рискованно.
— Это был бы дивный долгий уик-энд, Дэн.
— Не теперь. Мне кажется, она меня подозревает.
— Вот как!
— Именно так, она что-то заподозрила.
— А почему ты…
— Просто чувствую.
— Она что-то говорила?
— Нет.
— Тогда какого хрена?
— Пойми, я не хочу…
— А мне — насрать, знает она или нет, понял?
— Сейчас неподходящее время, вот и все. Я просто не хочу, чтобы она узнала именно теперь.
— А когда настанет подходящее время, Дэн?
— Не теперь. Если мы решимся, надо все подготовить.
— Вот именно, подготовить.
— Иначе она уйдет вместе с моими денежками.
— Ты никогда не оставишь ее, Дэн.
— Это неправда, Рита.
— Правда. Ты не решаешься увезти меня даже на уик-энд — и ты еще говоришь, что оставишь ее?
— Ну ладно тебе…
— Ты даже не смеешь пригласить меня пообедать.
— Не сейчас, Рита.
— Я должна только мечтать.
— Пойми, сейчас опасно.
— Почему? Если она даже ничего не говорит…
— Не говорит, но…
— Тогда почему ты так думаешь?
— Просто такое ощущение. Мне кажется, я видел одного типа.
— Что ты имеешь в виду?
— Даже не знаю. Говорю тебе, такое ощущение.
— Ты кого-нибудь видел? Здесь? Сегодня вечером?
— Я не уверен.
— Но здесь? Сегодня?
— Да нет. Пару дней назад. Просто ощущение».
Молчание. Немного погодя:
«— Я не хочу, чтобы нас засекли, Рита.
— Никто нас не засечет.
— Не хотелось бы.
— Ничего с нами не случится».
Глубокий вздох. Молчание.
«Сколько у нас еще времени?»
Это женщина. Неттингтон не отвечает.
«— Дэн?
— М-м-м…
— Что ты там делаешь?
— Смотрю.
— На что?
— На машину на той стороне улицы. Она была тут, когда я пришел?
— Какая еще машина?
— На той стороне.
— Как она выглядит?
— Да отсюда не разберешь.
— Хотя бы какого цвета?
— Синяя. Или зеленая? Иди сама посмотри.
— Не хочу я на нее смотреть.
— У тех, кто живет на той стороне, есть синяя машина? Или зеленая?
— Откуда мне знать, что там у них есть? Когда тебе нужно уходить сегодня?
— У меня еще час или около того.
— Тогда иди ко мне».
Тишина. Лента движется, воспроизводя теперь не слова, а только звуки.
Тяжелое дыхание.
Рита стонет.
«Ох, Боже мой, дай его мне!»
Вскрикнула.
Пленка кончилась.
Кубинцы, которые искали Элис Кармоди, наконец нашли ее в понедельник в три часа дня. Один из них спросил: «Где Джоди?» — но у него был такой акцент, что сначала Элис даже не поняла, о ком он говорит. Переспросила: «Кто?» — и ей влепили пощечину.
Что же это такое, позор и стыд, эти вонючие спики[9] таскаются по всему Майами-Бич, чего доброго, скоро доберутся до Канзаса. Впрочем, Элис понятия не имела, где он, Канзас. Она жила в дешевом отеле на углу Коллинз-авеню и Шестой улицы, здесь они ее и застукали. Элис была наркоманкой и сегодня не имела дозы с десяти утра, а эти двое, вонючки чертовы, задавали вопросы, которых она не могла понять.
— Твоя систа, — пояснил один.
— Tu hermana,[10] — сказал по-испански второй.
— Что?! — удивилась Элис, но тут же сообразила, что второй вообще не говорит по-английски. «Вонючка испанская!» — обругала она его про себя, но он, должно быть, умел читать мысли, потому что влепил ей вторую пощечину. Потом он начал что-то быстро-быстро говорить по-испански тому, кто лопотал по-английски. Выпалил не меньше трех тысяч слов, но Элис поняла только одно: Эрнесто. Значит, первого, который мог говорить на английском языке, — не на приз, ясное дело, но все-таки можно разобрать, что это английский, — зовут Эрнесто. А как зовут второго, она пока не поняла.
— Ты слюшай, — предложил Эрнесто.
— Да я же слушаю, — жалобно сказала она.
— Мы знать хотим, где твоя сис-та.
— Моя кто?
— Систа, систа, — терпеливо повторил он.
— О, — сказала Элис.
— А, — сказал он.
— Вы имеете в виду мою сестру? — догадалась Элис.
— А, — снова произнес он и развел руками, повернувшись к своему толстому засаленному приятелю.
— Какую сестру? — продолжала Элис. — У меня их две. Одна в Орландо, другая в Лос-Анджелесе.
Эрнесто снова ударил ее.
— Здес! — твердо выговорил он. — Майами. Нигде больше.
— У меня нет сестры в Майами.
На этот раз ей дал пощечину засаленный. Скажи пожалуйста, они лупят ее по очереди.
— Хватит меня бить, поняли? — крикнула Элис. — И вообще, кто вы такие? Какое право…
Договорить ей не удалось, потому что ее снова ударили, она даже не поняла, кто из двоих.
— Слюшай, ты англиски понимаешь? — спросил Эрнесто.
Дурак он, что ли, задавать такие вопросы, подумала Элис, но вслух ничего не сказала, только посмотрела на него.
— О'кей, — продолжал Эрнесто. — У тебя сист-ра, блондинка, она в Майами, мы знать хотим где, о'кей? Потому что мы хотим ее найти, о'кей? Зубы тебе выбьем, или говори, поняла ты?
Она и вправду начинала его понимать. Вполне сносно он теперь выражается на английском, даже «систа» стало совсем похоже на «сестру».
— Так вы имеете в виду Дженни? — спросила она.
Эрнесто обратился к засаленному:
— Доминго, se llama Jenny?[11]
Засаленный только плечами передернул. Доминго! Ничего себе танцевальная пара к ней завалилась! Эрнесто и Доминго.
— Мы говорили про девушку, ее зовут Джоди, — сказал Эрнесто. — Знаем, она твоя сист-ра, где она?
— Она себя так называет, — ответила Элис.
— Как?
— Джоди. Настоящее имя у нее Дженни. Только вы ее под этим именем не отыщете, у нее вообще много имен. Разных.
Кубинцы уставились на нее.
Эрнесто кивнул Доминго.
Доминго вытащил из кармана складной нож и раскрыл его.
— Это еще что за штучки? — дрожащим голосом выговорила Элис, она жутко перепугалась.
— Дженни, а дальше как? — продолжал допрос Эрнесто.
— Смотря когда. Вы хотите знать ее настоящее имя или сотню других, какими она пользуется? Фамилия у нее не такая, как моя, мы сводные…
Эрнесто ударил ее.
— Рог favor,[12] — произнес он терпеливо и вежливо. — Не надо чепухи.
— Да она мне не родная, а сводная сестра! — крикнула Элис. — Если вы меня еще раз ударите…
Он ударил ее еще раз. Рот у Элис сам собой раскрылся, кровь закапала на блузку.
— Слюшай, — сказал Эрнесто, — хочешь, приколем тебя?
— Нет, — ответила Элис голосом маленькой девочки. Расширив глаза, она смотрела на нож в кулаке Доминго. — Нет, — повторила она.
— О'кей. — Пауза. — Дженни, Джоди, это все равно. — Пауза. — Твоя сестра.
— Да. — Глаза у Элис были по-прежнему широко раскрыты, лицо по-детски внимательное.
— Ее фамилия не Кармоди?
— Она урожденная Санторо, — быстро заговорила Элис. — Это фамилия моего отчима, Санторо, Доминик Санторо, он тут в Майами был подрядчик-строитель, его все знали, кого хочешь спросите. Братья Санторо, знаете? Это был мой отчим.
— Es latino? — по-испански спросил Эрнесто. — Санторо? Es un nombre latino?[13] — И повторил по-английски: — Он испанец?
— Нет, итальянец, — ответила Элис. — Моя мать итальянка, может, потому она за него вышла, когда мой родной отец умер. Мой отец был ирландец, — сказала она гордо, но тут же в голове у нее промелькнуло, что отец убил бы ее, если бы узнал про наркотики. Но он сам был давно мертв.
— Дженни Санторо, — медленно выговорил Эрнесто.
Даже теперь, когда Элис хорошо понимала его речь, у него выходило не «Дженни», а «Хенни», как будто он хотел откашляться и сплюнуть.
— Да. — Элис кивнула, довольная, что наконец-то угодила ему. — Так ее звали, когда она стала жить с нами. Это фамилия ее отца, а он женился на моей матери, но мы, то есть я и моя родная сестра, не взяли его фамилию, оставили нашу, вот и все. Я Элис Кармоди, моя родная сестра Кейт Кармоди, а Дженни — это Дженни Санторо, но иногда она себя называет Джоди Кармоди. Ну, это все, что вы хотели?
— Где она? — спросил Эрнесто.
— Дженни? Она в Лос-Анджелесе, я вам уже говорила.
— Нет, — отрезал он.
— А я вам говорю, что она там.
— Ты лжешь нам, — сказал Эрнесто, кивнул Доминго, и Доминго ткнул ее ножом.
Не сильно. Просто дотронулся кончиком ножа, словно перышком царапнул. Щеку обожгла мгновенная боль, потекло что-то теплое. Элис дотронулась до щеки рукой, и когда посмотрела потом на пальцы, они оказались в крови. Ее затошнило.
— Послушайте, — сказала она.
Они оба смотрели на нее.
На лезвии ножа была кровь.
— Да послушайте, поймите вы в самом деле, — твердила она. — Дженни… она проститутка. Последний раз, когда я о ней слышала, она жила в Лос-Анджелесе. Если она вернулась сюда, во Флориду, я об этом ничего не знаю. Вы мне сказали первые. Со своей родной сестрой я разговаривала вчера по телефону, она тоже не знает, что Дженни здесь или собирается сюда. Я вам чистую правду говорю, Богом клянусь! Уберите нож, а?
Доминго не убрал нож и продолжал смотреть на Элис. Лицо у него было грустное, словно ему было жаль ее.
— Уберите, ну пожалуйста, — просила она. — Ладно? Ну пожалуйста! Я боюсь ножа.
— Хочешь, чтобы тебя еще раз полоснули? — спросил Эрнесто.
— Нет, — быстро ответила Элис. — Не надо, прошу вас. — Она вытянула вперед обе руки с растопыренными пальцами. — Не надо меня ножом.
— Мы тоже этого не хотим, — продолжал Эрнесто. — Тогда скажи, где она.
— Но я же не знаю. — Элис старалась говорить как можно убедительней. — Если она во Флориде, то для меня это новость. Я бы вам сразу сказала, честное слово, зачем мне скрывать? Я ее никогда не любила, я бы сразу сказала. Просто я не знаю, это чистая правда. Мне надо встретиться с одним человеком, я уже опаздываю, понимаете? Если вам больше ничего не надо от меня…
— Сестра в Орландо, — перебил ее Эрнесто. — Где? Адрес.
— Она ничего не знает, — сказала Элис. — Вам незачем ее беспокоить.
— Пырни ее, — приказал он Доминго.
— Не надо! — выкрикнула Элис. — Она живет возле Диснейленда, я дам адрес, он у меня в записной книжке, только уберите нож.
— Гони адрес, — сказал Эрнесто.
Дэвид Ларкин терпеть не мог гомиков. Они его раздражали. Ему казалось, что любой из них хочет дотронуться до него. Или встать рядом поближе. Дэвид верил грязным историям, которые рассказывали про гомосексуалистов. Стоит вам на минутку упустить из виду вашего восьмилетнего сынишку, ему спустят штаны и изнасилуют. Он верил в то, что существует некий всемирный тайный заговор, тайное сообщество гомосексуалистов. В этом смысле педерасты похлеще коммунистов.
Самое неприятное во всех страхах Дэвида Ларкина было то, что он не всегда мог уверенно определить, кто гомик, а кто нет. Насчет одного парня он, например, был абсолютно убежден, пока не встретил его в ресторане с великолепной блондинкой, у которой титьки готовы были выскочить из платья наружу. Платье! Здешние Девушки одеваются почти ни во что, спятить можно, глядя на них. Флорида виновата, не иначе. Солнце нагревает барышням мозги, и барышни готовы сбросить с себя все до нитки. Ларкин познакомился как-то с одним парнем, думал, что тот порядочный из порядочных, хотел свести его с девушкой, которая соблазнила бы даже моллюска, а парень возьми да брякни: «Спасибо, но я ношу справа». То есть он опускает свой член в правую брючину, и стало быть, гомик. Это совсем не означает, будто бы все педерасты «носят справа», просто они так выражаются. Условный знак. Впрочем, кто их знает и кто разберет. Может, именно по такому признаку педерасты всего мира распознают друг друга даже без слов. Короче, сложные это дела, провались они ко всем чертям!
Что касается Винсента Холлистера, то он уж точно гомик. Он стрижет Ларкина только в третий раз — в «Единороге» Винсент работает недавно, с начала апреля, — но Ларкин в данном случае уверен полностью. Однако с таким педиком можно общаться. Он без ужимок, понимаете ли. Не гримасничает. Руки как у нормального мужчины, и не сюсюкает, когда говорит. Одет тоже по-нормальному. Никаких там джинсов, обтягивающих ягодицы. И к тому же интересная личность. Рассказывает любопытные вещи. Например, в каком отеле следует останавливаться в Позитано, в Италии. Или где можно купить хороший янтарь в Лондоне. Если бы Винсент был женщиной, то мужчины определенно считали бы, что у него хорошенькие губки. Ларкину было любопытно, одевается он в соответствующей ситуации как женщина или нет. Ему также было любопытно, чем занимаются гомики, когда собираются в своем кругу, кроме того, что делают друг другу минет или трахаются через задний проход. Он почти готов был впрямую спросить об этом Винсента, — ему казалось, что они уже достаточно хорошо знакомы и понимают друг друга. Впрочем, Винсент может истолковать такой вопрос превратно. С гомиками ничего нельзя знать заранее.
— Где это вы запропастились? — спросил Винсент.
— Я был очень занят, — ответил Дэвид.
— Вечно заняты, заняты, заняты. — Винсент улыбнулся.
Он начал расчесывать Ларкину волосы, тщательно изучая каждую прядь, которую отделял гребнем. Так, бывало, мать Дэвида изучала свою превосходную зубную щетку, когда он жил с ней ребенком в Нью-Йорке. Теперь ему пятьдесят три. Он помнил, как начал ходить в школу по утрам и как, возвращаясь днем, приносил полную голову вшей. Мать брала частый гребень, вычесывала насекомых и тщательно выискивала гнид, которых щелкала на гребешке ногтем большого пальца. Винсенту на вид не больше двадцати шести или двадцати семи, он скорее всего понятия не имеет о гнидах. Бог знает почему он разглядывает волосы так пристально.
Возможно, это некий ритуал.
Дать клиенту понять, что к нему проявляется особое внимание. Или что-то в этом роде. Гомики были великими актерами. Нет, в самом деле, не случайно же некоторые великие артисты были педерастами. Ларкин испытывал настоящий шок, когда ему кто-нибудь сообщал, что такой-то или такой-то известный актер был гомосексуалистом. В прошлом месяце, да, это было уже месяц назад, он сказал девчонке, с которой занимался любовью, — первоклассная деваха из Атланты, девятнадцать лет, миниатюрная, а зад как у кобылы пивовара, и такой аппетит к траханью, диву даешься, — так вот он ей сказал в постели, что Берт Рейнолдс педераст. Она чуть не заплакала. Не может быть! Врет он все, Берт Рейнолдс занимался этим великим делом с Диной Шор, разве нет? А потом у него была Салли Филд. Глаза у девчонки сделались большие и круглые — и вправду еще заплачет… Он поспешил ее успокоить: я пошутил. Это Клинт Иствуд гомик… Даже сейчас смешно вспомнить.
— Чему вы улыбаетесь? — спросил Винсент.
— Да так, вспомнил одну вещь.
В Майами-Бич Доминго решил, что Элис недостаточно быстро ищет адрес.
На этот раз он ткнул ее ножом в руку.
— Перестань! — вскрикнула Элис. — Я стараюсь, как могу.
Через минуту, не больше, он снова порезал ее, когда она открывала верхний ящик туалетного столика. Кольнул ножом в лицо повыше глаза. «Да что с тобой такое?» — разозлилась она, швырнула записную книжку на столик и побежала в ванную за полотенцем. Номер состоял только из двух комнат — жилой, где помещались кровать и туалетный столик, и ванной. Пока Элис смывала над раковиной кровь с лица и рук, Эрнесто и Доминго обсуждали по-испански, убивать ее или не убивать. Эрнесто обвинял Доминго в том, что он нанес девушке ран больше, чем нужно было, чтобы напугать, и теперь она может заявить на них в полицию, едва они уйдут. Элис не понимала, о чем они там треплются по-испански. Она старалась остановить кровь, которая все еще текла из ранки над глазом. Ни одной минуты она не думала, что ее могут убить. Ведь она дала им адрес, чего же еще? Думала она совсем о другом: как поскорее улизнуть из номера, ведь ее хахаль не будет ждать целую вечность на углу Коллинз-авеню и Линкольн-роуд.
А двое в комнате решили, что ее придется убить.
Когда она вышла из ванной с пластырем над левым глазом, Доминго стоял, держа в руке нож, и лицо у него было странное. Эрнесто загораживал дверь в коридор с тем же странным выражением на лице.
Элис кинулась обратно в ванную и заперлась.
Из комнаты не доносилось ни звука.
Она слышала только стук собственного сердца.
Немного погодя до нее донеслись их приглушенные голоса: они тихо-тихо переговаривались по-испански.
Необходимо одно: открыть окно ванной. Пролезть через него и выскочить на улицу. Номер на втором этаже, она ушибется, если прыгнет, но это не так страшно, как смерть от ножа. Замок в двери открыть легко, стоит нажать кнопку в ручке. Почему они еще не сделали этого? Боятся шума, вот почему. К ней один раз ломился торговец наркотиками, которому она задолжала, так он поднял на ноги весь дом. Да, они боятся нашуметь. Только шепчутся, шепчутся по-испански.
Щели в раме окна были закрашены наглухо, просто так окно не откроешь.
Она поискала, чем бы отодрать краску.
Ничего.
Поискала, чем разбить стекло. Она должна выбраться отсюда любой ценой, чтоб их!
Ничего.
Дверь начала потрескивать.
Они стараются взломать дверь без шума. Просунули кредитную карточку между притолокой и дверью, пытаются отодвинуть язычок замка. Элис обмотала правую руку полотенцем, которым вытирала раньше кровь с лица, ударила в стекло. Оно зазвенело, посыпались осколки… и в эту самую секунду отворилась дверь. Элис закричала.
В дверях стоял Доминго с ножом в руке.
Клочья остриженных волос падали Ларкину на плечи, на бледно-голубой пеньюар, который всегда дают в парикмахерской; надеть и завязать его самостоятельно практически невозможно, для этого надо быть фокусником или чародеем. Такие же точно пеньюары они дают женщинам в другой половине салона. Все-таки интересно, носит ли Винсент женское платье. Ларкин готов был держать пари, что когда педики встречаются на свидании, они одеты по-женски. Пользуются губной помадой, и тому подобное. Ларкин взглянул на себя в зеркало и попытался представить, как бы выглядела помада у него на губах. Волосы каштановые, глаза темные, широкий лоб, крупный нос, рот вытянут в прямую линию. Накрасить такой рот губной помадой все равно что сделать горилле маникюр. У Винсента лицо гораздо мягче. Бледный овал. Светло-карие глаза. Пухлые женственные губы. Черные волосы причесаны как у гомиков, это главный признак.
— Вы собираетесь в Европу этим летом? — спросил Ларкин.
— Я хочу покинуть Калузу надолго, — ответил Винсент.
— Да? А почему?
— Просто устал от нее.
— Куда же вы направляетесь? Здесь вы только начали обживаться.
— О, я, право, не знаю.
(В Майами-Бич в эту самую минуту судебный медик, склонившись над окровавленным телом женщины на полу ванной комнаты, высказал компетентное суждение, что она получила множество колотых и резаных ран, а непосредственной причиной смерти послужило проникающее ранение сердечной артерии.)
— Имея такую профессию, вы найдете работу в любом месте.
— Безусловно.
— Стоит только захватить с собой ножницы. — Ларкин рассмеялся.
— Разумеется. Однако я подумываю о том, чтобы расстаться со своей профессией. Точно еще не решил.
— Надоело быть брадобреем?
— Модельером — да.
— Чем же вы займетесь?
— Буду вести приятную во всех отношениях жизнь. Заделаюсь этаким дегенератом. Кто знает?
— Приятная жизнь требует денег, — заметил Ларкин.
— Ну… я кое-что сумел отложить, — пожал плечами Винсент.
— А все же в какие края собираетесь?
— Может быть, в Азию.
Ларкин попытался себе представить, как будет выглядеть Винсент в Азии. Кучка безволосых китайских гомиков. Все они курят опиум. И среди них Винсент в длинном голубом платье, зеленовато-голубом, как у Золушки на костюмированном балу Джакаранды. Ларкину не нравилось, как выговаривают это название кубинцы: Хакаранда. Для него оно связано с именем Джек: шустрый Джек, быстрый Джек — Джек Аранда. Что за имя? Его собственное подлинное имя Дэвид Ларгура. Все его двоюродные братья-иммигранты носили итальянские имена: Сальваторе, Сильвио, Игнацио, Умберто… а его мать выбрала ему еврейское имя — Давид. Ларгура по-итальянски «место». Он переменил фамилию и стал Ларкином лет тридцать назад. Назови его сейчас кто-нибудь прежней фамилией, он бы, черт побери, не понял, о чем речь. Ларкином он прожил гораздо больше времени, чем Ларгурой.
—
—
—
—
— Шри-Ланка, — услышал Ларкин голос Винсента. — Или Гоа. Или остров Бали. Сколько угодно мест, куда можно поехать.
(В Майами-Бич тем временем машина «Скорой помощи» увозила тело зарезанной женщины. Какой-то человек, который стоял возле гостиницы и ковырял в зубах, утверждал, что зарезанную зовут Элис Кармоди, она наркоманка и живет в номере 2А.)
— Мест сколько угодно, если у вас есть деньги, — согласился Ларкин.
—
—
Все очень просто. Девушка что надо, лет двадцати, а ему пятьдесят три. Плевать, если она проститутка. Он в отличной форме, занимался йогой на пляже. Случалось быть в постели с подросточками, один раз даже с двумя одновременно, и все остались довольны, никаких жалоб, благодарю вас. Pizzichi е baci no fanno buci, как говорила его мать, что значит: можешь целовать и щипать кого хочешь, следов не остается. Pizzichi е baci no fanno buci. Неправда, мама.
Хотите сфотографироваться? Почему бы и нет? Сейчас вылетит птичка, клик-клик-клик!
Хотите пойти ко мне домой? Почему бы и нет? Щипки и поцелуи. Увы, следы остаются — и много, мама.
Анжела Уэст, глупышка.
Он ее подцепил…
— …Или Таиланд, — продолжал свое Винсент. — Мало ли мест.
Винсент убрал ножницы, но разговор об Азии продолжался. Ни один из них там не был, но почему не поговорить? Теоретически.
В Майами в это время Эрнесто и Доминго ехали в открытом «крайслере ле-барон» по Саншайн-Стейт-Парквей на север, в сторону Орландо.
Доминго признался, что Элис показалась ему очаровательной и привлекательной. По-испански это прозвучало так: «Me gustarna culiarla».
Летом погода в Калузе на редкость устойчивая. День за днем, день за днем, день за днем температура воздуха в пределах девяноста градусов.[14] Влажность девяносто. Ливни после полудня, а к вечеру снова ясно, и температура поднимается к тем же девяноста. Влажность та же, что и перед дождем. Мэтью видел в этом некую надежность, хотя, с другой стороны, нет ничего более занудного, чем неизменно предсказуемое постоянство.
В этот вторник он, собираясь в офис, надел легкий светло-коричневый костюм. В два часа, когда он отправился в машине из «деловой Калузы» в Сабал-Кей, костюм имел вид весьма помятый и бесформенный. Мэтью поднял окна и включил на полную мощность кондиционер. Слева от машины тянулся Мексиканский залив, вода светло зеленела под почти безоблачным небом, которое уже начало темнеть на горизонте с запада — там собирались грозовые облака. В три или полчетвертого, самое позднее в четыре пойдет дождь. Посетители, которых летом в конторе было немного, считали, что дождь умеряет духоту.
Мэтью уже миновал наиболее застроенные прибрежные кварталы. Северная часть песчаной отмели Сабал-Кей оставалась до сих пор почти в таком же девственном виде, как в старые добрые времена, когда в районе Калузы и Тимикуа жили только индейцы. С запада ее омывал Мексиканский залив, с востока лежала бухта Калуза-Бей; у воды — перепутаница мангровых зарослей, повыше — сосны и пальмы, среди которых поодаль один от другого виднелись немногочисленные дома. В одном из домов обитала Карла Неттингтон.
Женщина лет тридцати, не слишком красивая — такие лица тактичные журналисты называют «значительными», — она явилась, элегантно одетая, высокая и стройная (несколько плоскогрудая), в контору Саммервилла и Хоупа двадцать третьего мая с видом весьма озабоченным, который как-то не слишком соответствовал обсуждению простого вопроса о составлении завещания. Было в Карле Неттингтон нечто старомодное, несколько викторианское, и в тот день Мэтью не мог бы себе ее представить, скажем, в купальном костюме.
Тем не менее в этот вторник она встретила его у себя дома именно в купальнике. Она знала о его приезде, потому что он предварительно позвонил. Правда, она предупредила, что скорее всего будет не в доме, а за домом. Мэтью позвонил у парадного входа, не дождался ответа и пошел вокруг дома по дорожке буйно разросшегося сада, где ярко полыхали красные цветы бугенвиллей и желтел гибискус. Едва он свернул за угол, как увидел Карлу: она поднялась с шезлонга и шла ему навстречу с протянутой для рукопожатия рукой.
На ней было черное бикини — почти ничего, особенно то, что изображало бюстгальтер; худощавые бедра плотно обтянуты узкой полоской трусов. Она была высокая и длинноногая; кожа казалась очень белой на фоне черного купальника, и эта бледность плоти делала женщину хрупкой, беззащитной и неотразимо сексуальной. Мэтью подумалось, что она, в отличие от большинства женщин, вряд ли казалась бы более возбуждающей, если бы сняла с себя все. Да, она соблазнительна, несмотря на тощие бедра и выступающие ключицы. Движения свободные, почти мальчишеские, темные волосы обрамляют узкое лицо, глаза прячутся за огромными солнечными очками, большой рот не накрашен, улыбка делалась тем шире, чем ближе она подступала к Мэтью.
— Мистер Хоуп, я рада видеть вас.
Голос хрипловатый, то ли она много курит, то ли часто выпивает.
Она пожала ему руку.
— Быть может, я не вовремя? — спросил он.
— Нет-нет, как видите, я просто сидела здесь и читала. — Она ленивым движением руки указала на шезлонг, на столике возле которого были разбросаны журналы; стоял там и кувшин с лимонадом и маленькое ведерко со льдом. На подносе рядом с ведерком — два пустых стакана.
— Хотите лимонаду? — спросила она.
— Если можно.
Она набросала в оба стакана ледяных кубиков и налила лимонад. В ослепительных и жарких лучах солнца особенно яркими казались три цвета — белый, желтый, черный. Рубашка и пиджак Мэтью буквально прилипли к телу. Женщина протянула ему стакан, он подождал, пока она нальет себе.
— Садитесь, пожалуйста.
Мэтью опустился в шезлонг. Некоторое время они молча потягивали лимонад. Внизу под манграми пеликан нырял за рыбой. Чуть рябила вода в бассейне, ярко-голубая под ясным небом. Дворик и бассейн примыкали к полосе мангров, и за манграми вода была уже не голубой, а серо-зеленой. Грозовые облака приближались, и в воздухе пахло дождем. Но солнцу словно бы не хотелось уходить за облака, его луч передвинулся с одной лодыжки на другую, белый на белом.
— Итак, — заговорила женщина, — вашему человеку удалось что-то узнать.
Вот и все дела. Она даже не знала имени нанятого им сыщика, она пришла к Мэтью именно для того, чтобы избежать контакта со столь непристойной особью рода человеческого. Стало быть, она и не знала о том, что особь эта мертва: убита двумя выстрелами в упор в жаркую летнюю ночь. Восьмое июня — разгар лета в штате Флорида. Оно здесь начинается иной год с конца апреля. Насильственная смерть настигала людей, случалось, и в штате Флорида, и настигла воскресной ночью милого человека по имени Отто Самалсон, который слишком много курил и оттого покашливал и который отлично справлялся со своим делом. «Ваш человек» — так назвала его она. Мэтью не был уверен, что Отто понравилось бы, если бы его считали чьим бы то ни было человеком. Сам Мэтью назвал бы Отто своим, совершенно своим.
— Мой человек мертв, — сказал Мэтью.
— Что? — Женщина непроизвольным жестом сняла свои солнечные очки.
Солнечные очки были на ней и в тот день, когда она явилась к ним в офис, и она их не снимала в течение всего визита. Лицо у нее было вытянутое и озабоченное, очки усиливали впечатление мрачной озабоченности, черные на белой коже, непроницаемые, словно загадочная надпись на неизвестном языке. В конторе она тогда сказала, что ее мужу сорок пять, а о ней самой Мэтью, прикинув, подумал: лет за тридцать и, пожалуй, ближе к сорока. Теперь он впервые увидел ее глаза — цвета зеленой болотной воды, молодые и оживленные умом. Без очков она выглядела лет на десять моложе, и угловатость сложения определенно шла ей.
— Он был застрелен на Тамайами-Трейл, — сказал Мэтью, а она продолжала смотреть на него неподвижным взглядом. — В ночь на прошлое воскресенье. Его звали Отто Самалсон.
Зеленые глаза не изменили своего застывшего выражения.
— Вы могли прочесть об этом в газетах. Или увидеть по телевизору.
— Нет, я ничего не читала и не видела.
— Во всяком случае, он мертв.
— Мне грустно слышать это, — произнесла она и, не делая паузы, добавила: — Значит ли это, что я должна искать другого детектива?
А я, я-то как, думал Мэтью. Что остается делать мне? Неужели безвременная и нелепая смерть Отто Самалсона означает, что я всего-навсего должен отыскать другого частного детектива для услуг ей, другого, но столь же безликого и анонимного?
Он едва удержался от вздоха.
— Если вы полагаете, что он вам нужен, — сказал он.
— Но ведь этот человек мертв.
— Да, он мертв, миссис Неттингтон.
— Мы ведь должны как-то продолжать…
— Миссис Неттингтон, я получил от него отчет. Вчера я прослушал магнитофонную запись.
— Почему вы мне сразу об этом не сказали? Когда вы получили этот отчет?
— Во второй половине дня в прошедшую пятницу.
— И не позвонили мне?
— Отто хотел сделать дубликат записи. Я решил подождать, пока он его сделает.
— Какая это запись? О чем речь?
— Видите ли, Отто установил магнитофон…
Карла не дала ему договорить.
— Кто она? — быстро спросила она. — Кто эта женщина?
— Некая Рита Киркман.
По выражению ее глаз он понял, что имя ей неизвестно.
— Она живет в Харбор-Эйкрс, — продолжал Мэтью. — Там и сделана запись. В ее доме.
— Где запись? Я хочу ее услышать!
— Запись? У Отто в офисе. Полиция…
Она перебила опять:
— У вас нет ее с собой?
— Нет. Полиция расследует дело об убийстве, миссис Неттингтон.
— Вы хотите сказать, что пленку прослушают в полиции?
— Вполне реальная возможность.
— О Боже! — воскликнула Карла. — И что там записано?
— Все, что вы хотели, — ответил Мэтью.
— Когда я могу послушать ее?
— Я свяжусь с полицией. Я уверен…
— Я не хотела бы вмешивать полицию в свои дела.
— Да, но, к несчастью, Отто был убит, — сухо заметил Мэтью.
Она молча уставилась на него, пытаясь сообразить, есть ли в его словах ирония.
— Ваш муж был дома в ночь на воскресенье? — спросил Мэтью.
Молчание.
— Миссис Неттингтон!
Она снова надела очки.
— Не знаю, — сказала медленно. — Меня самой не было дома. Ходила в кино с приятельницей.
— И вы не звонили домой в тот вечер? Из бара, ресторана, еще откуда-нибудь?
— Мы были в «Марине Лу». Нет, не звонила.
— Муж был дома, когда вы вернулись?
— Да, он лежал в постели. Спал.
— И вы не знаете, был ли он все время дома или…
— Нет, не знаю.
— Какой фильм вы смотрели?
— «Доктор Живаго». В пятый раз. — Она улыбнулась. — Его снова показывали в «Фестивале».
— Это на Норт-Трейл?
— Да.
— Хороший фильм, — сказал Мэтью.
— Очень романтичный, — отозвалась она.
И наступило долгое молчание.
— Миссис Неттингтон, — снова заговорил Мэтью, — полагаете ли вы, что ваш муж узнал о слежке?
— Не имею представления.
— Он вам ничего такого не говорил?
— Ничего.
— Не обвинял вас в том, что вы наняли сыщика?
— Нет.
— Никаких намеков?
— Нет, ничего подобного. — И вдруг она спохватилась.
— Ведь вы задаете те самые вопросы, которые станет задавать полиция, верно? Дэниел — подозреваемый, да? Именно потому, что убит человек, который его выслеживал.
Она одним рывком перебросила ноги через ту сторону шезлонга, которая была ближе к Мэтью, и теперь смотрела ему прямо в лицо. Губы стиснуты в одну жесткую линию, в солнечных очках отражаются грозовые облака, высокие, точно замковые башни, нагромождения туч. От залива налетел порыв холодного ветра.
— Они спросят Дэниела, где он был в ночь на воскресенье, и Дэниел захочет узнать, почему они его об этом спрашивают, и тогда они должны будут сказать ему, что убит частный сыщик, а мой муж спросит, какое отношение имеет к нему частный сыщик. Тогда они сообщат, что сыщик следил за ним и теперь убит, что наняла этого сыщика жена, и мой треклятый брак провалится в сортир!
— Миссис Неттингтон, — сказал Мэтью, — я считал, что вы пришли ко мне именно за этим.
— Но не потому, что я этого хотела!
— Однако вы мне сообщили… простите, но вы сами сказали, что думаете о разводе. Вспомните: вы говорили, что если ваш муж и в самом деле…
— Ничего подобного! — отрезала она.
Мэтью даже вздрогнул.
— Забудьте об этом! — продолжала Карла. — Благодарю вас, мистер Хоуп, и прошу вас прислать мне отчет вашего человека и запись, ну и конечно, ваш счет.
Он смотрел на нее, ошарашенный.
— А теперь уходите! Оставьте меня одну, хорошо?
— Миссис Неттингтон…
— Пожалуйста, уходите! — повторила она.
Когда Кейт Кармоди вернулась во вторник с работы, в гостиной у нее сидели двое мужчин. Оба испанцы. Один чисто выбрит и строен, как тореадор, другой огромный и толстый, с тоненькими лоснящимися усиками. Чисто выбритый читал номер «Пипла», а толстый чистил себе ногти кончиком тонкого и узкого ножа. Кейт глянула на них — и кинулась к дверям.
Человек с ножом мгновенно оказался на ногах.
Он схватил ее за плечо, оттолкнул от двери и оттеснил в комнату, а дверь запер. Второй отложил журнал и спросил:
— Мисс Кармоди?
Сильный испанский акцент. Кейт сразу подумала о Майами. И о своей сестре Элис. Испанцы, ясное дело, имеют отношение к этой дуре и наркоманке в Майами.
— Чего вы хотите? — спросила она. — И кто вы такие?
— Эрнесто, — улыбнулся стройный. — Доминго, — указал он на толстого.
Толстый с ножом ничего не сказал и даже не улыбнулся. Именно он больше всего беспокоил Кейт.
— Что вам здесь нужно? — сказала она, испуганная: еще бы, пара каких-то испанских типов у нее в доме, один из них с ножом, больше похожим на саблю! — но к тому же и раздосадованная. Придешь домой после целого дня, проведенного с Мики Маусом, и хочешь только одного: хлебнуть холодного пива и поскорее переодеться в старые шорты и босоножки. Квартира у нее крошечная: гостиная размером с гардеробный шкаф в приличном доме, кухня, слишком тесная даже для тараканов, и спальня с обувную коробку. Шесть миль от Диснейленда, где Кейт работает билетным контролером аттракциона «Путешествие по Джунглям». Работа ей не нравилась, не любила она и город Орландо и успокаивала себя тем, что здесь она временно. Во Флориде повсюду вода и лодки, только не в этом дрянном городишке, похожем на пустыню. Если бы не Мир Диснея, никто на свете и слыхом бы не слыхал об Орландо. Название города напоминало имя какого-нибудь иллюзиониста, который выступает со своими фокусами в перерывах между номерами представления. А теперь, леди и джентльмены, мы рады представить вам Великого Орландо! И двух его ассистентов, Эрнесто и Доминго, которые покажут вам, как забраться в маленькую квартирку, не применяя грубых отмычек…
— Как вы сюда попали? — спросила она у Эрнесто.
— Дженни Санторо, — ответил он. — Ваша сестра.
Такой акцент можно удалить разве что при помощи мачете. Вместо «Дженни» он произносил «Хенни», а слово «сестра» звучало как «систа».
— Ну и что с ней такое? — поинтересовалась Кейт. — Ну Дженни, так что?
— Где она?
— Откуда мне, черт побери, знать? — ответила Кейт и двинулась было в кухню, но Доминго встал у нее на пути.
— Я всего-навсего собиралась достать из холодильника пиво, — сказала она. — Хотите пива? Una cerveza? — добавила она по-испански. — Хотите? — Она повернулась к Эрнесто. — А вы? Хотите пива?
— Я знать хочу, где сестра ваша. Дженни Санторо. Так ее зовут?
— Более или менее, — отвечала на это Кейт.
Дженни, Хенни, что шесть, что полдюжины, все одно. Кейт открыла холодильник, достала бутылку пива, сняла крышечку и начала пить прямо из горлышка.
— Впрочем, она мне не родная сестра, а сводная. Mi hermana politica.
Не многие из американцев знают, как по-испански «сводная сестра». Эрнесто изобразил на лице восхищение.
— Usted habla español correctamente,[15] — похвалил он Кейт.
— Набралась в Пуэрто-Рико. Я работала там официанткой в кафе, разносила коктейли, — объяснила Кейт по-английски, чтобы чего доброго не наделать ошибок, если попытается произнести эти фразы по-испански.
Эрнесто кивнул. Доминго нагло разглядывал Кейт, как бы оценивая ее ноги, бедра, грудь. Эрнесто надеялся, что Доминго не придется колоть ножом эту девушку. Она явно не знает о смерти сестры. Быть может, ее неосведомленность окажется полезной. В чем тут заключается польза, он пока не знал… но мало ли что.
— У вас две сестры, verdad?[16]
— Две, — кивнула Кейт. — Но только одна из них мне по-настоящему сестра. Mi propia hermana,[17] Элис. Она живет в Майами-Бич. А вторая… я просто не знаю, где она. Слышала, что вроде в Лос-Анджелесе. Ну? — И она посмотрела сначала на одного, потом на другого.
— Мы должны найти вашу hermana politica, — сказал Эрнесто.
— Это та, которая в Лос-Анджелесе. Вы не пробовали там ее искать? Я-то ее не видела лет шесть. Она уехала из Майами, когда ей исполнилось шестнадцать, отправилась в Нью-Орлеан, потом в Хаустон, а еще потом в Лос-Анджелес. Так мне сказала мама. Даже семь лет прошло, а не шесть.
— А где живет ваша мать? — спросил Эрнесто.
— В Венеции.
Мужчины переглянулись.
— Не в итальянской Венеции, — объяснила Кейт. — Здесь, во Флориде, есть такое место. Возле Сарасоты. Миль пятнадцать или двадцать на юг от Сарасоты.
— А она знает, где ваша сестра?
— Где Дженни? Понятия не имею.
— Но ведь это она вам сказала, что Дженни в Лос-Анджелесе, verdad?
— Да, она.
Как красиво, на испанский манер, произносит он это название: Los Angeles… Но у другого в руке нож.
— Мать говорила вам, когда Дженни была в Хаустоне?
— Кажется, да.
— Ваша мать, verdad?
— Да.
— Как ее зовут?
— Энни.
— Кармоди?
— Нет, Санторо. Она второй раз вышла замуж.
— А где она живет? Ваша мама?
— Я вам уже сказала, где она живет.
— В Венеции?
— Да.
— У вас есть адрес?
— Есть.
— Дайте мне его, пожалуйста.
Кейт покосилась на нож в руке Доминго.
— Хорошо, — сказала она и пошла в спальню за адресной книжкой.
Эрнесто кивком велел Доминго следовать за ней. Доминго вошел в спальню. На ночном столике стоял телефон. Кейт сидела на краешке кровати и перелистывала записную книжку. Едва Доминго переступил порог, как телефон зазвонил, и Кейт подняла трубку, даже не подумав, понравится ли это ее незваным гостям.
— Хэлло! — сказала она.
Доминго уже стоял рядом.
— Кэти?
— Это моя мать, — сказала Кейт, обращаясь к Доминго. И в трубку: — Да, мама, я слушаю.
Она уже собиралась сообщить матери, что к ней тут пришли двое и спрашивают ее адрес, но мать опередила ее:
— Элис умерла.
— Что?
— Элис. Ее убили вчера в Майами-Бич.
— О Господи!
— Зарезали, — продолжала мать, а телефонная трубка мелко тряслась в руке Кейт. — Несколько минут назад мне звонили из полиции. Они долго меня разыскивали, из-за другой фамилии, ты понимаешь. Они точно не знают, но считают, что все это из-за наркотиков. Просто автоматически решают: раз наркоманка, значит, дело в наркотиках.
— Боже мой, мама! — Кейт попятилась прочь от Доминго, втиснулась между кроватью и стеной, но Доминго настиг ее в углу, держа раскрытый нож в правой руке.
— Я должна ехать в Майами на опознание, — продолжала мать. — Мы можем встретиться там с тобой.
— Когда?
Доминго пристально смотрел на Кейт, ожидая конца разговора.
— Я думала отправиться сегодня вечером. Тело в морге, они хотят точной идентификации.
— Я… я не знаю, мама. Завтра мне на работу, у нас рабочий день. Может быть, ты обойдешься без меня?
— Но это же твоя родная сестра!
— Я понимаю…
Доминго вдруг насторожился.
— Ну? — нетерпеливо сказала мать.
— Я позвоню тебе чуть позже.
— Ты бы помогла мне и с похоронами.
— Я попробую договориться на работе, ладно, мам? И позвоню тебе, хорошо?
— Я пробуду дома недолго.
— Ладно. Я перезвоню. — Кейт положила трубку. Эрнесто стоял в дверях. Она не заметила, когда он появился.
— Это ваша мать? — спросил он.
— Да.
— Чего она хотела?
Кейт молчала.
— Ну?
— Она… она…
— Le conto de su hermana,[18] — сказал Доминго.
— Ничего она такого не говорила. — У Кейт сильно забилось сердце.
— Она сказала вам о сестре? — спросил Эрнесто. — О том, что ваша сестра мертва?
Кейт не ответила. Если они знали, что сестра убита… Господи, если они знали…
Эрнесто глубоко вздохнул и кивнул Доминго.
Кейт бросилась к двери, споткнулась о подставленную ногу Доминго, упала и проехалась левой щекой по полу. Резкая боль ударила в голову, но она тотчас попыталась встать и поднялась на четвереньки в позе бегуна на старте — ладони на полу, одна нога отодвинута назад и готова оттолкнуться от пола. Бежать, скорее бежать в гостиную, оттуда в коридор и вниз по лестнице на улицу и кричать, кричать…
Но Доминго прыгнул ей на спину, прижал к полу, уселся на нее верхом, как это делает охотник, поваливший раненое животное. Левой рукой он ухватил Кейт за длинные волосы, сгреб их в кулак и оттянул ее голову вверх и назад, а правой рукой, в которой держал нож, мягко, привычным жестом профессионального убийцы полоснул девушку по горлу.
Глаза у Кейт широко раскрылись.
Она успела увидеть собственную кровь, бьющую из перерезанной артерии.
Губы шевельнулись в беззвучном крике.
И наступила смерть.
Доминго вытер лезвие ножа о ее платье, потом погладил мертвую девушку по бедру и протянул руку к резинке трусов. Эрнесто посмотрел на него и ничего не сказал. Вырвал из записной книжки страницу с адресом Энни Санторо и направился к выходу из спальни.
— Vienes?[19] — предложил он.
Доминго кивнул.
В десять часов утра в среду Мэтью вспомнил, что должен позвонить Сьюзен насчет уик-энда, на который приходился День отца. Ему очень не хотелось звонить. На письменном столе у него лежали ксерокопии дел Отто Самалсона, снятые с разрешения Мэй в понедельник. Их следовало прочесть повнимательнее, чем он это сделал вчера. Тогда он, по существу, лишь бегло просмотрел их. Специально попросил Синтию Хьюлен, которая была фактотумом их фирмы, не соединять его ни с кем по телефону, а теперь сам вынужден позвонить. И при этом позвонить Сьюзен, покинувшей его спальню в ночь на воскресенье в гневе и раздражении.
Годы назад, когда в их семье еще находилось место шуткам, он и Сьюзен каждую такую вспышку называли «маленькая двухколесная повозка»: тот, кто «пылил» по пустякам, достоин был удалиться лишь в подобном непрестижном экипаже и не мог претендовать на старинную четырехколесную карету «высокого гнева», причем гнева справедливого. Волнение или тревога давали право на самый торжественный отъезд в карете, запряженной множеством лошадей, в богатое имение «Весь дом вверх дном». А если тревога оборачивалась бурей в стакане воды, седок перебирался в «чайничек» — совсем крохотную повозочку, над которой был укреплен полосатый зонтик.
Все это, увы, миновало.
Миновало уже тогда, когда их брак был еще жив.
Теперь он мертв, как старая тетя Хетти, которая покинула здешний мир в особом экипаже, именуемом похоронными дрогами. Мертв и похоронен… Мэтью, прямо сказать, не испытывал пламенного желания звонить сегодня Сьюзен. Но дело есть дело. Он набрал номер. На память — ведь когда-то это был и его номер. Накрутил все семь цифр и стал ждать, слушая гудки вызова. Пять… шесть… семь… ну, опять попал в «дом вверх дном».
— Хэлло? — Голос Сьюзен.
— Привет, Сьюзен, это Мэтью.
— Мэтью! А я только что собралась тебе звонить.
— Я хотел договориться насчет уик-энда, — сказал он (дело обычное, повседневное, о дурацких воскресных объятиях и поцелуях не стоит вспоминать, было и прошло!). — Ты помнишь, что это…
— Конечно, помню, День отца, — перебила его Сьюзен. — Но, Мэтью, я прежде всего хочу извиниться за воскресную ночь.
— Не стоит.
— Мне так стыдно, просто хоть умри!
— Да пустое…
— Я именно поэтому и собиралась позвонить. Чтобы извиниться. Я искренне сожалею, Мэтью.
— Я тоже.
— Уйти так глупо. Просто ужасно глупо. — Сьюзен запнулась и добавила: — Как раз тогда, когда нам было так хорошо.
Разговор оборвался.
Мэтью откашлялся и заговорил первый:
— Слушай, Сьюзен, так как же насчет уик-энда…
— Да, да, — откликнулась Сьюзен. — Я думаю, вот как мы сделаем. Ты бы мог заехать за Джоанной в пятницу часов в пять?
— Разумеется.
— И если у тебя будет время, может, зайдешь чего-нибудь выпить?
Снова тишина на линии.
— Да, это меня вполне устраивает, — сказал наконец Мэтью.
— И меня тоже.
— Хорошо… Пятница, пять часов, так?
— Так. Тогда всего тебе хорошего. И знаешь, Мэтью…
— Что?
Сьюзен понизила голос:
— Было и в самом деле хорошо.
Щелчок на линии.
В голосе Сьюзен прозвучало почти девичье смущение.
Мэтью с улыбкой положил трубку на рычаг. Придвинул к себе первое из двух дел. На обе папки Синтия еще вчера утром наклеила ярлычки — как только он передал ей ксерокопированные материалы. В каждой папке находился стандартный по форме контракт Отто с нанимателем, подписанный обеими сторонами и состоящий из двух основных пунктов. Первый пункт обозначал цель найма, во втором Отто принимал на себя обязательство вести расследование добросовестно и дискретно, но без гарантии, определенной или подразумеваемой, что это расследование непременно даст желаемый результат. Должно быть, Отто однажды на чем-то погорел и не получил свой гонорар, а потому и добавил в контракт последнюю оговорку. В папках лежали тщательно отпечатанные ежедневные заметки Отто по делу.
На ярлычке первого дела стояло имя: Дэвид Ларкин.
С какой стороны вы приближаетесь к городу — с моря или суши — значения не имеет. Отовсюду виден щит «СУДА ЛАРКИНА», двусторонний, белый, с большими синими пластиковыми буквами. Крупнейший торговец плавсредствами во всей Калузе. Продаст вам судно новое или подержанное, любого назначения и размера, от ялика до яхты. Фирма Ларкина, как утверждала телереклама, это Путь к Воде. Выставочный салон расположен на Трейл, а за салоном — глубоководный канал с вместительным доком для пятнадцати, а то и двадцати судов, в зависимости от размера. За каналом Птичий заповедник, за ним начинаются внутренние воды, вы можете взять судно напрокат для прогулки. Будьте моим гостем. Суда Ларкина — это Путь к Воде.
Поздним утром в среду Ларкин сидел с Джимми Бухгалтером на носу яхты класса «крис-крафт констеллейшн», длина пятьдесят семь футов, яхте лет двадцать, но она в превосходном состоянии, можете, если пожелаете, отправляться на ней хоть прямо на Багамы. Ларкин был одет в джинсы с подтяжками и белую прямую рубашку с короткими рукавами. На рубашке синяя надпись:
Джимми приходился Ларкину младшим братом.
Он пришел спросить, не одолжит ли Ларкин ему и нескольким его друзьям суденышко, на котором они собирались совершить небольшое путешествие в пятницу двадцатого июня. Нужно было суденышко типа «сигарета», способное обогнать катер береговой охраны. Джимми и его друзья ожидали груз, о котором Ларкин знать ничего не хотел. Он поставил себе за правило не расспрашивать Джимми о его делах. Таким образом Ларкин оставался чист как стеклышко. Время от времени Джимми просил его о такой услуге, как сегодня, и он неизменно отвечал то же, что ответил сейчас:
— Если кто-то случайно оставит ключи от судна, а еще кто-то ими воспользуется, я могу об этом и не узнать. Судно возвращается целое и невредимое, и все отлично. Откуда мне знать, что им пользовались?
— Ладно, заметано, — сказал Джимми.
Ему уже сорок два года, подумал Ларкин, а он выглядит как жирный испанец, одежду покупает на распродажах со скидкой, как сопливая шпана. «Заметано»! Господи Иисусе!
— Тогда мы ее подхватим ночью, сечешь?
— Если я ничего не буду об этом знать, — ответил Ларкин.
— Но ключи останутся в одной из твоих «сигарет»?
— Весьма возможно, что их оставят там по ошибке.
— Ладно, я усек.
«Усек»! Господи!
Они продолжали сидеть на солнышке, потягивая пиво.
— Я слыхал, ты одну шлюху разыскиваешь, — возобновил разговор Джимми.
Ларкин только глянул на него.
— Проститутку из Майами, — как ни в чем не бывало продолжал Джимми.
Ларкин молчал.
— Сперла у тебя часы, — сказал Джимми.
— Откуда ты узнал? — не выдержал Ларкин.
— Ты помнишь Джеки? Джеки Паскони, у него мать держала кондитерский магазинчик, когда мы еще мальчишками жили в Нью-Йорке. Ну? Джеки? Паскони? У которого брата зарезали в Аттике? Не помнишь Джеки?
— А что с ним такое?
— Он иногда работает, то есть работал на того парня, которого застрелили в воскресенье. Еврейчик, я забыл его фамилию. Джеки кое-что делал для него в Майами.
— Что он делал?
— Да так, высматривал, вынюхивал. Вроде осведомителя, только не по-настоящему, потому что не для полицейских, а для этого еврейчика, частного сыщика, не могу вспомнить, мать его за ногу, как его звали, ну не могу сейчас!
— Самалсон, — подсказал Ларкин.
— Да, правильно, Самуэльсон.
— Ну?
— Ну, я встретил его случайно на собачьих боях, он мне рассказал, мол, твой брат нанял частного сыскаря, чтобы разыскал шлюху, которая поперла у него золотой «Ролекс». Это он мне рассказал.
Ларкин глядел на Джимми и молчал.
— Так это правда? — спросил Джимми. — Нагрела тебя на пять долларов да еще сперла «Ролекс»?
— Я ей ничего не заплатил, — ответил на этот раз Ларкин. — Я даже не знал, что она проститутка.
— Но часы она прихватила.
— Да.
— Взяла и ушла с ними?
— Они лежали на тумбочке.
— А ты что, дрых тем временем?
— Да.
— Это уже утром было?
— Да.
— Ты проснулся, а ее нет?
— Да.
— И часов нет.
— Да.
— Так какого лешего ты нанимал сыщика? Почему ко мне не обратился? Я тебе родной брат, помог бы.
— Понятно.
— Лучше, чем обращаться к вонючему сыщику, это уж точно. Тем более что его шлепнули.
— Ладно.
— Ты думаешь, она могла это сделать?
— Я знаю, что это она, — раздраженно сказал Ларкин.
— Пришила его? Право слово?
— Нет, я думал, ты про часы.
— Про часы, ясное дело. Но ты не считаешь, что она убила сыщика?
— Хрен ее знает, что она еще сделала!
Одно он знал наверняка: она украла у него часы. Знал он и еще кое-что, о чем не сказал даже Самалсону и ни в коем случае не собирался сообщать брату. И вообще никому. Никогда. Шлюшка поганая! Ларкин все так же сидел на фордеке надраенной до блеска яхты, и его толстый братец Джимми Ноги-Бухгалтер в своем костюме из полиэстера по-прежнему торчал рядом с ним на палубе, но думал Ларкин вот о чем: что, если девка и в самом деле прикончила Самалсона? Предположим, он подобрался слишком близко? Предположим, она знала, что это посерьезнее солидного золотого «Ролекса», нечто такое, из-за чего хорошенькое девичье личико может неузнаваемо измениться. Предположим, Самалсон установил, что она водит компанию с тем, кому ни к черту не нужна болтовня о его исключительных сексуальных качествах. Самалсон установил, а она это уловила. Все возможно. Отчаянные люди способны на отчаянные поступки.
— Хочешь, чтобы я это дело разнюхал? — донесся до него словно откуда-то издалека голос брата.
— А? — спохватился Ларкин.
— Хочешь, чтобы я разведал, как до нее добраться? Чтобы шарахнул ее по башке и вернул тебе твои часы?
— У тебя и своих дел полно, — ответил Ларкин.
— Да нет, я сейчас не слишком загружен. Так хочешь или нет?
— Я хотел бы найти ее.
— Считай, что мы договорились. Как ее зовут?
— Анжела Уэст. Так она себя называла, но я не думаю, что это ее настоящее имя.
— Фотография у тебя есть?
— Отдал Самалсону.
— Ну хоть опиши ее.
— Блондинка, глаза голубые, рост примерно пять футов девять дюймов.
— Сколько ей лет?
— Двадцать два — двадцать три. Титьки просто выдающиеся, а ногам конца нет.
— Им придет конец, когда я ее разыщу, — пообещал Джимми.
Он ей сказал, что в том доме полно наркотика.
Кокаин. Считай, шесть кило чистого кокаина. Одна клиентка видела — полдюжины пластиковых пакетов лежат в сейфе. А если считать начатый, который на тумбочке, значит, семь пакетов. Он, конечно, мог несколько штук использовать, продал кому-то, осталось ну хотя бы четыре или три, даже если только два осталось, и то дело стоящее.
Уносишь два кило, это больше семидесяти унций. В розницу можешь продавать по сто двадцать пять за грамм. В одной унции двадцать восемь граммов, умножай двадцать восемь на семьдесят — получается тысяча девятьсот шестьдесят граммов по сто двадцать пять баксов, всего двести сорок пять тысяч баксов, почти четверть миллиона. Это если в доме осталось только два кило. Ну а если четыре? Тогда у тебя в руках полмиллиона. Восемь или десять фунтов вполне можешь вынести из дома в сумке. Уходи с ними и исчезни в ночной темноте.
Она ответила, что дело опасное.
Во-первых, откуда он знает эту клиентку, что она не трепло?
Не трепло, он ее знает несколько лет, проститутка, такая же, как ты, к тому же нет ей смысла врать, она просто рассказывала интересную историю, без всякой цели.
Она слушала, как он говорит, а сама думала: лопухам любителям в дела с наркотиками вязаться не стоит.
Она ему тоже может рассказать интересную историю про свою подругу из Лос-Анджелеса. Согласилась подружка провозить наркотики самолетом. Ей платили по пятьдесят тысяч за то, что она привозила порошочек из Антигуа, куда он поступал из Лондона через Марсель. Чемоданчик с двойным дном, взяла и пошла, всего и делов-то. А в один прекрасный день пустили специальных собак, обученных вынюхивать наркотики. Подружка загремела в Сан-Квентин на двадцать лет, а парни, которые ее нанимали, как жили, так и живут красиво, плавают на своей яхте на Французскую Ривьеру. Нет, лопоухим новичкам нечего лезть в такие дела, она ему прямо говорит.
Так ведь можно не связываться с деловыми парнями.
Как же, как же! Именно так лопоухим и вышибают мозги. Когда они пробуют обойти деловых. Кому это понравится, если чужак сунет пальцы ему в миску. Попробуй сунь — тебе же этой миской по башке.
Нет, сказала она, дело не по ней.
А сама думала: Господи, да ведь это для меня единственный выход!
Вот такой разговор был у них в марте месяце.
В доме, который он нанимал, в Халландейле. Они сидели возле плавательного бассейна. Начало марта, плавать еще слишком холодно, кто бы там что ни говорил. Она приехала в Майами из Лос-Анджелеса двадцатого января. Подруга сказала, будто бы в Майами платят по две и даже по две с половиной сотни за час работы, хорошо бы она смоталась туда и проверила, правду говорят или врут. В любом городе, если хочешь узнать, где нужны девушки по вызову, посмотри желтые страницы в газетах, отделы «Массаж» и «Сопровождение». В Лос-Анджелесе Дженни была зарегистрирована на вызовы в одном салоне массажа, который давал объявления на желтых страницах и акцептовал кредитные карточки. Скажем, вы клиент, вы набрали нужный номер телефона, вам сообщают, какую плату берет агентство, а потом спрашивают, хотите ли вы, чтобы девушка вам позвонила. Дженни, когда звонила такому клиенту, первым долгом говорила, что агентство берет пятьдесят баксов, а она плюс к этому должна получить сто баксов за час. Так оно и получалось сто пятьдесят за час, а уж подходит вам такой расклад или нет — вам решать. Бывало, что она успевала обернуться за ночь семь или восемь раз и привозила домой по тысяче баксов, попадались клиенты, которые доплачивали за работу экстра-класса. Насчет Майами, что там будто бы платят две или даже две с половиной сотни, все оказалось липой. К тому же она думала, что там всегда хорошая погода, а на самом деле шли дожди и было холодно. Она решила вернуться.
За день до того, как она собиралась уезжать, познакомилась на пляже с одной девушкой, сказала ей, что работает агентом большой страховой фирмы в Лос-Анджелесе, разместила здесь много полисов и завтра возвращается. Она всегда придумывала истории про то, где работает. У нее было много знакомых среди порядочных людей, не скажешь ведь такому человеку: здравствуйте вам, я шлюха. И она говорила, что работает в банке, или в страховой компании, или в бюро по реализации компьютеров, или служит в офисе текстильной фирмы, ну и так далее. Обычно никто ее о подробностях не расспрашивал. Она любила играть разные роли. За этим она и поехала в Лос-Анджелес — чтобы сделаться кинозвездой. А сделалась всего-навсего самой обыкновенной шлюхой. Но и тут она считала, что играет роль, одну из многих, вот и все.
Ну, короче, они с этой девушкой на пляже — ее звали Молли Райдер — вполне поладили, и Молли уговаривала ее не спешить с отъездом, они только-только познакомились, надо остаться хоть ненадолго, получше узнать город, здесь, честное слово, очень хорошо, просто стыд и срам так торопиться. Как раз нынче вечером будет вечеринка у одного крутого парня в Халландейле, там у него плавательный бассейн и все, что хочешь, и компания собирается отличная. Дженни не пожалеет.
И Дженни пошла на эту вечерушку. Встретила там много занятных парней, они промышляли кокаином и другими наркотиками. Она решила еще немного покрутиться в Майами, может, удастся подзаработать в отелях на пляже или подцепить какого-нибудь старого чудака и поиграть с ним в семейный дом. Вроде бы здесь в Майами жуликов куда меньше, чем в Лос-Анджелесе, там их приходится по тысяче на квадратный дюйм. Зато в Майами приходилось по тысяче тараканов на квадратный дюйм. Тараканов она запомнила еще с детства, когда жила здесь с отцом, мачехой и сводными сестрами. Здешние жители называют тараканов пальмовыми жуками, они большущие, чуть не с указательный палец. А живучие! Ногой не раздавишь, прыгай на нем сколько хочешь, трещит, а все дрыгается, разве что кувалдой убьешь его. И летать умеют. Первые несколько недель в Майами она жила у Молли, там тараканов была уйма. Она чуть не написала в штаны, когда один такой ударил ее с лёту в лоб.
Но это все было в январе.
В начале марта она сидела возле бассейна и слушала байку про четверть миллиона долларов, которые можно огрести за одну-единственную ночь.
В Лос-Анджелесе она за одну ночь зарабатывала пятьсот или даже четыреста, если дела шли похуже.
А тут четверть миллиона.
С ним пополам получается сто двадцать пять тысяч.
— Ну а как я залезу в сейф? — спросила она.
Потому что для нее это выход.
Мэтью этот тип не понравился с первого взгляда.
Крупный мужик с широким лбом и большим носом шел ему навстречу, заранее протянув мясистую ладонь для рукопожатия. Одет в синие джинсы и рубашку с короткими рукавами, спереди на которой надпись:
Однако надо было задать ему несколько вопросов.
Во всяком случае, когда Мэтью позвонил по телефону, этот человек был настолько любезен, что пригласил его днем к себе домой, а не предложил просто прийти в контору.
Прекрасный дом на Фэтбек-Кей, дерево, стекло, камень, великолепный вид на залив. Гость и хозяин сидели в шезлонгах лицом к воде. На горизонте уже скапливались грозовые облака, как всегда в это время дня.
— Это не Отто придумал называть ее Золушкой, — сказал Ларкин. — Это я придумал.
— Когда вы это придумали? — спросил Мэтью.
— Когда я его нанимал.
— А поточнее? Извините, мистер Ларкин, что я так дотошно расспрашиваю…
— Нет-нет, что вы, я рад помочь. Все началось на том балу… в апреле, да, в апреле… здесь, вы же знаете, столько балов, что поневоле запутаешься.
— Да, я знаю.
— На восточном побережье, в Майами тоже, эти ваши кубинцы обязательно устраивают балы по случаю пятнадцатилетия своих дочерей. Такой, понимаете, обычай у людей, говорящих по-испански, — начал подробно объяснять Ларкин. — Когда девушке исполняется пятнадцать, ее наряжают как невесту и закатывают бал. Все друзья облачаются в лиловые смокинги и являются на вечер, чтобы пожелать девушке всего наилучшего в день ее пятнадцатилетия, потому что весьма скоро она будет лежать на песочке, раздвинув ножки, и почти столь же скоро превратится в почтенную толстую даму с маленькими усиками.
Ларкин рассмеялся.
Мэтью промолчал. Ларкин ему не нравился все сильнее.
— Девушку называют la quinceañera. В общем, чушь. Мы в Калузе устраиваем балы в начале каждого времени года, и эта чушь похлеще той. На Рождество у нас благотворительный бал Снежных Хлопьев в пользу Американского общества борьбы против рака, а весной, когда распускаются красные цветы на джакарандовых деревьях, мы проводим бал Джакаранды в пользу Общества борьбы с рассеянным склерозом или мышечной дистрофией, я их вечно путаю. Тут я ее и встретил. На балу Джакаранды.
— И это было…
— В апреле.
— Числа не помните?
— Где-то в самом начале месяца. Джакаранды еще только зацветали. Она вошла, юное существо, в платье таком же голубом, как ее глаза. На юбке справа высокий разрез, прекрасная грудь почти совсем открыта. Я танцевал с ней всю ночь. Фотограф сделал для меня ее портрет и содрал за него пятьдесят долларов — на благотворительность. Этот снимок я отдал Отто. Единственный. Вы его видели?
— Да, в деле.
— Великолепная девушка, верно?
— Очень хорошенькая.
— Да, так этот снимок я ему отдал. И двадцать пять долларов аванса. Попросил найти ее. Найдите мне Золушку, сказал я. В первый раз назвал ее так.
— А почему?
— Ну, ведь я ее встретил на балу. Одета как принцесса, на груди сапфировая брошка-заколка, туфельки на высоких каблучках блестят словно хрустальные, только короны ей и не хватало. А наутро принцесса превратилась в дрянную шлюху и украла мой «Ролекс», который обошелся мне в восемь тысяч долларов у Тиффани в Нью-Йорке.
— Поэтому вы и наняли Отто?
— Да.
— Чтобы вернуть свои часы.
— Чтобы найти ее, при чем тут часы! Они теперь где-нибудь на Аляске, не станет же она таскать при себе краденые часы, да еще с моими инициалами на крышке.
— Значит, вы просто хотели, чтобы Отто ее отыскал?
— Просто? Полагаете, я подкинул ему легкую работенку? Ничего себе просто! Я даже не знаю ее имени.
— Я считал, что она…
— Да, она мне сказала, что ее зовут Анжела. Уэст, но прежде чем позвонить Отто, я заглянул в телефонный справочник и нашел там шесть номеров на фамилию Уэст, но ни одной Анжелы. Все, что у меня осталось, это фотоснимок молодой блондинки. Золушки, а? Молодых блондинок в Калузе, может, пятьдесят тысяч, а Отто собирался искать ее на пляже. Не очень-то просто, Мэтт, вы не думаете? Ничего, что я вас так называю — Мэтт?
— Обычно меня называют Мэтью.
— Пусть будет Мэтью. — Ларкин пожал плечами, о вкусах не спорят, ему-то что! — Суть в том, что я дал Отто трудную работу, и он не слишком преуспел.
— А почему вы обратились именно к нему?
— Слышал, что он хороший сыщик.
— Я имею в виду, почему вы не обратились в полицию?
— Не хотел.
— Почему же? Ведь она украла у вас часы.
— Я считал, что это личное дело. Мое и ее. И не хотел вмешивать полицию. Вообще в полиции немало дерьма, и вы, Мэтью, знаете это не хуже меня.
Мэтью не сказал ничего. Далеко от берега вырисовывался на сером фоне неба силуэт траулера. Птицы-перевозчики бегали по песку у накатывающихся на берег волн. Пеликаны парили над водой, подхваченные воздушным течением. Чувствуют ли птицы приближение дождя, почему-то вдруг подумалось Мэтью.
— Когда же вы к нему пришли? — спросил он.
— Примерно в конце месяца.
— В конце апреля?
— Да, я же и говорю — в конце месяца.
— Почему вы так долго ждали?
— Что вы имеете в виду?
— Она украла у вас часы в начале апреля, но вы не обращались к Отто до конца месяца. Отчего?
— Обдумывал, как поступить.
Доминго предложил пойти на пляж, пока матери двух убитых девушек нет дома. Эрнесто сказал, что пляж подождет. Венеция, где обитала в небольшом блочном доме неподалеку от федеральной дороги номер сорок один миссис Санторо, им обоим не понравилась. Доминго заявил, что Майами-Бич куда лучше. Венецию он назвал занюханной — это словцо было одним из немногих английских слов, которые пришлись ему по вкусу. Но Майами-Бич, по его мнению, никак нельзя назвать занюханным, он напоминает некоторые великолепные райончики на Кубе.
Мужчины ждали в красном «ле-бароне» на улице возле дома. Решили, что так будет лучше: домишки здесь стояли тесно один к другому, их могли заметить соседи, если бы они попытались открыть дверь. Кроме того, они предпочитали войти в дом после того, как хозяйка вернется. Едва подъехав, они позвонили в парадное, но из соседнего дома выглянула какая-то женщина и объяснила, что Энни вернется из Майами попозже. Обоим ничуть не улыбалось вести разговоры с не в меру любопытной соседкой Энни, которой надоело торчать дома у телевизора и смотреть мыльную оперу. Незадолго перед тем, как миссис Санторо вернулась, — было минут двадцать четвертого, — Доминго принялся бурно выражать неудовольствие тем, что в занюханной Венеции ни одна радиостанция не ведет вещание по-испански. Эрнесто ткнул его под ребра, когда коричневый «доджер-караван» миссис Санторо показался на дороге. Оба выскочили из машины и поспешили к хозяйке дома, которая тем временем отпирала кухонную дверь в боковой стене.
— Миссис Санторо? — обратился к ней Эрнесто.
Она повернулась к нему, явно удивленная. Да, она несомненно приходится матерью тем двум, подумал Эрнесто. Те же глаза и рот. Волосы тоже светлые, правда, крашеные, чтобы скрыть седину. В общем, она точно их мамаша. И груди такие же упругие, но покрупней и потяжелей. Ей лет пятьдесят или пятьдесят пять, талия малость расплылась, а ноги вполне. Дочери унаследовали ноги от матери.
— Департамент полиции в Майами, — представился Эрнесто, открыл бумажник, показал водительские права и снова закрыл бумажник. — У нас к вам несколько вопросов о вашей дочери.
Энни поразил его невероятный акцент — говорит, словно во рту полно теста, половину не поймешь, — но она тут же подумала, что, наверное, в округе Дэйд много полицейских-испанцев. К тому же он предъявил удостоверение.
— Заходите, пожалуйста, — пригласила она.
Оба вошли следом за ней в кухню.
Энни положила на кухонный стол пакеты с покупками и провела посетителей в гостиную. Жалюзи опущены, в комнате полутемно, во Флориде лето, за окном стрекочет где-то неподалеку травокосилка. Сильно пахнет плесенью, кажется, что во рту ощутим ее вкус.
— Но ведь я только что оттуда приехала, — сказала Энни. — Из Майами.
— Да, мы знаем, — кивнул Эрнесто.
— Я ездила на опознание тела.
— Да, это необходимо, — сказал опять он, а другой, с бегающими глазами и тонкими усиками, не произнес пока ни слова.
— Это было ужасно! — Энни затрясла головой. — Вы когда-нибудь были в морге? Господи, что я говорю, конечно, были. Ужасно! Этот запах…
— Да, — согласился Эрнесто. — Миссис Санторо, не могли бы вы…
— Простите, — перебила она. — Вы не назвали мне своих имен.
— О, извините. — Эрнесто поклонился. — Детектив Гарсия (его подлинная фамилия была Морено). И мой коллега, детектив Родригес (на самом деле — Гарсон). Не скажете ли вы нам, где мы можем найти вашу падчерицу?
— Дженни? Зачем она вам?
— Миссис Санторо, — Эрнесто сделался очень серьезен, — мы не хотим, чтобы с вашей падчерицей произошло то же, что с вашей родной дочерью в Майами-Бич.
— Это связано с наркотиками?
— Вы говорите о вашей дочери?
— Да. Была ли ее смерть связана с наркотиками?
— Возможно, — ответил Эрнесто.
— Я так и думала. Но я не считаю, что Дженни замешана в чем-то подобном. То есть что она достаточно…
Она вдруг умолкла.
— Так что? — поинтересовался Эрнесто.
— Ничего.
— Нам известно, что она занимается проституцией, — сказал Эрнесто.
— Вот как, вам это известно?
— Да. Но мы не из-за этого ее разыскиваем. Мы хотим защитить ее, миссис Санторо.
Энни по-прежнему с трудом понимала его испанообразный английский — вполне правильно он произносил только ее фамилию, и она все больше удивлялась, как это в Майами принимают в полицию людей, которые не научились как следует говорить по-английски. Явный непорядок.
— А кто сообщил вам, что Дженни проститутка? — спросила она.
Эрнесто чуть не выпалил: «Элис», — забыв о том, что не мог беседовать с этой девицей до того, как она была убита.
— Ваша дочь в Орландо, — ответил он и тотчас сообразил, что и это ошибка с его стороны: ведь та в Орландо была тоже мертва. Разница лишь в том, что миссис Санторо пока не знала о ее смерти. Мало того, есть шанс, что и полиции об этом еще неизвестно. О смерти Кейт узнают тогда, когда тело начнет разлагаться и вонять. Но в такую жару запах появится скоро.
— Я с ней говорила вчера, — сказала Энни. — Она обещала мне перезвонить насчет нашей с ней встречи в Майами, но так и не позвонила. Кэти такая необязательная. — Она махнула рукой.
Эрнесто знал о разговоре матери и дочери. Именно из-за этого разговора до соседей Кейт вскоре донесется тяжелый запах разложения.
— Она дала нам ваш адрес, — сказал он (и это было правдой), потом добавил: — Она очень беспокоилась о Дженни (что было отъявленной ложью).
— Неужели? — удивилась Энни. — Для меня это настоящий сюрприз.
Эрнесто при этом подумал, что ложь и в самом деле не доводит до добра.
— Они никогда не ладили, — продолжала Энни. — Кэти
— Чувства людей иногда меняются, — возразил Эрнесто, про себя уговаривая ее: леди, не создавайте нам ненужных сложностей, не надо! — Во всяком случае, мы хотели бы знать, где Дженни.
Он выговаривал «Хенни», и Энни едва удержалась от смеха.
Вместо этого она сказала:
— Я слышала, что она в Калузе.
Прекрасно, подумал Эрнесто, а вслух спросил:
— Где же она там?
— Этого я не знаю.
Эрнесто глянул на нее, потом на Доминго. От души хотел надеяться, что с этой женщиной не будет осложнений. И так пролито чересчур много крови.
— Почему вы этого не знаете?
— Почему? Вы спрашиваете, почему я этого не знаю? Да просто не знаю, вот и все.
— Вы сказали, она в Калузе…
— Да.
— …но не знаете, где именно.
— Совершенно верно.
— Как же это может быть?
— Она позвонила мне, когда приехала туда. Тогда у нее еще не было квартиры, просто она сообщила, что все в порядке. С тех пор мы с ней не разговаривали.
— А-а, — сказал Эрнесто. — Когда это было?
— Когда она звонила?
— Да, когда она позвонила, чтобы сказать, что все в порядке?
— В начале апреля.
Эрнесто кивнул. Пожалуй, все сходится, девка исчезла в конце марта. Значит, она скорее всего укатила из Майами прямо в Калузу. А они тем временем гонялись за ней по всем барам и отелям на западном берегу. Стало быть, Калуза. Кажется, это где-то возле Тампы?
— Где находится Калуза? — спросил он.
— Недалеко. Около Сарасоты.
— Скажите, — продолжал Эрнесто, — она и сейчас живет под именем Джоди Кармоди?
— Ну, у нее множество имен, — ответила Энни. — Правда, я ни разу не слыхала того, что вы назвали. Джоди Кармоди. Зачем оно ей, она же терпеть не может своих сводных сестер, терпеть не может фамилии Кармоди. Я знаю, что она пользуется именем Анжела Уэст, ну и… Черил Блэйк, но Джоди Кармоди? Это фамилия моего первого мужа, Кармоди. Он не был отцом Дженни, она дочь моего второго мужа, который тоже умер. Четыре года назад, от инфаркта. Я считаю, инфаркт у него случился оттого, что он узнал, чем занимается его дочь. Узнал, что она проститутка.
Эрнесто нетерпеливо кивнул. На дьявола ему сдалась вся эта чушь!
— Пожалуйста, запишите для меня ее имена, — попросил он. — Напишите их, рог favor. Пожалуйста.
Она ушла в кухню, взяла там блокнот и ручку, они лежали возле телефона, и принесла в гостиную. Включила торшер, села на диван, устроилась поудобнее и раскрыла блокнот. Писала и разговаривала одновременно. Эрнесто был в восторге: люди, которые могут делать два дела одновременно, всегда вызывали у него интерес и даже восхищение.
— Она сейчас, может, выкрасила волосы в рыжий цвет, — говорила Энни. — А может, в каштановый, такие они у нее от природы. Да, скорее всего… скорее всего в каштановый… Когда я в последний раз ее видела, она была блондинкой. Но кто может знать, какая она сейчас и как ее зовут? Я упоминала имя Вирджиния Дарроу?
— Нет.
— Она им тоже пользуется. Вирджиния Дарроу. Мне оно нравится. И Мелисса Блэйр тоже неплохо. В последний раз, когда мы виделись, она звалась именно Вирджиния Дарроу и была блондинкой. Выглядела прекрасно. Она красивая девушка, хотите посмотреть ее фотографии?
— Это было бы полезно, — сказал Эрнесто.
— Ну вот, здесь имена, которые я помню. — Энни отложила ручку в сторону, но тотчас снова ухватилась за нее. — Подождите, еще одно забыла, но им она пользовалась давно, когда только уехала в Лос-Анджелес. Хотела попасть в кино. И называла себя Мэри Джейн Хопкинс. Но она этим именем пользовалась недолго. Записать его для вас?
— Запишите.
Энни записала имя, вырвала листок из блокнота и отдала Эрнесто.
— Вот, пожалуйста, детектив Гомес, — сказала она и тут же спохватилась: — Вы, кажется, назвали мне эту фамилию, я не ошиблась?
Эрнесто успел забыть, как он отрекомендовался.
— Совершенно верно, — подтвердил он. — Гомес.
Доминго сделал ему страшные глаза. И Эрнесто еще раз мысленно обратился к женщине с настойчивой просьбой не портить дело.
— Ну так показать вам фото? — спросила Энни.
— Рог favor, — ответил он и вспомнил, что вначале назвал себя Гарсия.
Они втроем перешли в спальню. Энни открыла стенной шкаф и начала шарить на верхней полке.
— Помогите мне, — попросила она. — Серая папка.
Эрнесто снял папку с полки. Они вернулись в гостиную и принялись рассматривать снимки, причем Энни с гордостью объясняла, кто есть кто и при каких обстоятельствах сфотографирован.
— Это обе мои дочери, когда были еще маленькие. А вот это мой первый муж. А это мы с ним, когда жили в Нью-Йорке. Этот снимок сделан уже в Нью-Джерси. Вот мы все четверо в Виро-Бич, мы тогда только-только переехали во Флориду. Эл решил, что стоит пожить здесь. Мой первый муж… А это…
Эрнесто с трудом выносил ее пустую болтовню.
— Мой второй муж Дом. Доминик Санторо. Знаете фирму «Братья Санторо» в Майами? А вот и Дженни, — обрадовалась она.
Por fin,[20] подумал Эрнесто и едва не вздохнул с облегчением.
Перед ним лежал снимок шестилетней девочки.
— Нет ли у вас фото, где она постарше? — спросил он.
— Конечно, есть. — Энни принялась перебирать снимки. — Ее снимков вообще-то не много, ведь она рано уехала из дому, в шестнадцать лет. Отправилась в Калифорнию. Мечтала стать актрисой. Она была очень хороша, спросите кого угодно. Играла главную роль в «Суровом испытании». Знаете эту пьесу? Ее написал Артур Миллер. Пьесу поставили в школе, где Дженни училась. Преподаватель, который руководил драматическим кружком, сказал тогда, что она очень талантливая леди. Точно эти самые слова: талантливая леди. Да, сердце ее отца не выдержало, когда она уехала. Я вам уже говорила. Вот смотрите, здесь ей пятнадцать. Красивая, правда?
Она положила перед ними снимок девушки в бикини: вполне развитая красивая грудь, широкие бедра, длинные ноги. Девушка стояла на кончиках пальцев в позе фотомодели, на губах улыбка, ветер растрепал темные волосы.
— Сказать вам по правде, — тараторила Энни, — она моя любимица, хоть и не родная дочь. Самая любимая из трех. Две другие — мои родные дочери, но Дженни я люблю больше. Вы не думаете, что это ужасно с моей стороны? Может, кто-то и считал меня злой мачехой, не знаю, но я любила ее больше, чем родных дочерей, и сейчас люблю. Вот еще одна фотография, тоже на пляже, мы тогда жили в Брейдентоне. Для своего возраста она была очень развита и такая красавица! И умница, у нее всегда были отличные оценки, даже по математике, для девочки это не так просто. Не знаю, как это все вышло потом. Я просто не в состоянии понять, почему она стала проституткой. Элис, несчастная девочка, принимала наркотики, вы знаете. Кэти, та дважды разводилась, Бог знает, чего она хочет от жизни… А вот это Дженни прислала из Лос-Анджелеса, замечательный снимок. Вечеринка в доме у продюсера. В Голливуде. Там, в Голливуде, продюсеры устраивают грандиозные приемы.
Эрнесто смотрел на снимок.
Блондинка, так, это уже больше подходит. Чувственная chiguita[21] улыбается в объектив, платье с глубоким вырезом, грудь почти вся наружу, рука на бедре, в другой руке бокал. Длинные ноги в босоножках на высоком каблуке.
Он передал снимок Доминго и обратился к Энни:
— У вас есть еще такие снимки?
— Помнится, что-то она присылала из Сиэтла, я сейчас поищу. — Она снова начала перебирать фотографии. — Неужели это так плохо, что я люблю ее больше всех? — С этими словами она повернулась к Эрнесто и посмотрела ему прямо в лицо. — Детектив Гарсия? Как вы считаете, это дурно с моей стороны?
Доминго весь напрягся.
— Сердцу не прикажешь, — ответил Эрнесто и дотронулся ладонью до груди слева.
— Извините. — Энни запнулась. — Вы ведь сказали, Гарсия вас зовут?
Доминго присел на край дивана, держа в левой руке фотографию Дженни Санторо на вечеринке в Голливуде, словно Кинг-Конг, ухвативший своей лапой Фей Рей.
— Гомес, — ответил Эрнесто и мягко положил руку на правое плечо Доминго.
— Да, Гомес. — Энни улыбнулась. — У меня ужасная память на имена.
— Если вы можете найти другие снимки, — сказал Эрнесто, — por favor.
Доминго разжал у себя в кармане правую руку, ухватившуюся за складной нож.
Среди торговцев наркотиками Луис Амарос был известен под именем Эль-Армадилло, что значит «броненосец». Звали его так вовсе не потому, что он внешне напоминал это своеобразное животное. Вряд ли есть на свете люди, обладающие подобным сходством. Собственно говоря, мало кто и знает, как эти звери выглядят, и почему-то путают их с муравьедами. У муравьеда длинный узкий нос, очень длинный тонкий и липкий язык, большой лохматый хвост, а в целом он напоминает этакое волосатое летающее блюдце о четырех ножках. Армадилло-броненосец весь покрыт броней из роговых пластинок и похож на маленький танк, тоже на четырех ножках. Луис Амарос на танк не походил, скорее его можно было сравнить с пожарным гидрантом. Низенький, приземистый и круглолицый. Дружелюбный и любезный пожарный гидрант, весьма добродушный. Пожалуй, он напоминал доктора Дювалье с острова Гаити, однако не был членом семейного клана Дювалье. Луис происходил из Боготы, где обреталась фамилия Амарос, и занимался он наркобизнесом. Примите это как данность. Если вы колумбиец, а живете во Флориде, вы вряд ли станете заниматься перевозкой кофе в зернах.
Пожалуй, единственным основанием называться Эль-Армадилло было то, что Луис, как и бронированное млекопитающее, подарившее ему прозвище, был надежно защищен. Мало кому удалось бы добраться до него. Любой, кто захочет заняться наркобизнесом, прямо к Луису обратиться никак не может. Он может иметь дело с дюжиной парней из низшего эшелона, но не с Луисом. Именно поэтому многие другие колумбийцы поселялись в чертовски тесных тюремных камерах, а Луис обитал в роскошном доме на Кей-Бискейн.
Луис был весьма смешлив. На его круглом маленьком личике сияла улыбка такая же заразительная, как у Багза Банни.[22] Удивительно, что Луиса не прозвали по-испански Эль-Конехо, то есть «кролик», потому что он куда больше напоминал это милое животное, чем пожарный гидрант или броненосца. Женщины находили Луиса привлекательным. А мужчины-клиенты иногда обращались к нему со словами: «Дорогой ты наш бэби». В самом деле бэби, щечки круглые, хочется ущипнуть, должно быть, потому клиенты так и говорят, считал Луис. На самом деле клиенты имели в виду другое: бэби запрашивает за свой товар бешеную цену. «Дорогой ты наш бэби». За десять центов готов тебе глотку перерезать, вернее, нанять для этой цели какого-нибудь головореза по дешевке.
Луис весьма гордился размерами своего пениса.
У своих девушек он спрашивал: больше у меня, чем у Джонни Холмса? Джонни Холмс был порнозвездой, причем полнейшим импотентом, зато орган у него был невероятной величины. Луис видел фильмы с Джонни Холмсом, тот выглядел как-то вяло и подавленно, словно этот его предмет был слишком длинен, чтобы сделаться достаточно твердым от начала до самого кончика. Все девушки, которым Луис задавал вопрос, у кого больше — у него или у Джонни Холмса, — отвечали, что и спору нет, конечно, у него.
Утром в четверг, когда позвонил из Калузы Эрнесто Морено, Луис показывал одной двадцатилетней негритяночке фокус с яблоком и щепоткой кокаина. Сам Луис был очень белокожий, но питал пристрастие к чернокожим девушкам. И к яблокам тоже. Кокаин он мог нюхать, а мог обходиться и без него. Кокаин — это его бизнес. Все беды Аль Пачино в фильме «Лицо со шрамом», — если отбросить, что он был уродлив и хотел спать со своей сестрой, — происходили оттого, что он пытался совместить бизнес и удовольствие. Каждый раз, как Аль Пачино появлялся на экране, он нюхал кокаин чуть ли не горстями. Луис занимался этим только изредка и понемногу. Однако многие девушки обожали кокаин, и для них Луис держал его в доме. Такие девушки, как правило, оказывались весьма благодарными, но попадались среди них настоящие подлянки, которым приходилось давать хороший урок.
Луис говорил по-английски с испанским акцентом, и девушки находили это симпатичным. Но, конечно, не испанки. Испанки не видели в его акценте ничего особенного — считали, что все так говорят. Американочкам, которые крутились возле гостиничных баров, стройным юным созданиям в коротеньких платьицах, его акцент был вполне по вкусу. Кроме того, они надеялись, что у него есть кокаин. Испанский акцент эти девушки почему-то связывали с кокаином. Современные барышни, только и скажешь: «Хэлло, как поживаете?» — а тебе в ответ: «Привет, меня зовут Синди, нет ли у вас „цветочка“?» «Цветочек» — одно из названий кокаина.
До приезда в Майами Амарос, хоть и занимался наркобизнесом, понятия не имел, сколько у кокаина имен. «Си», «кок», «снежок» — эти он знал. «Порошок счастья», «золотой порошок» — тоже слыхал. А вот «звездный порошок» — нет, такое было для него ново, и еще «белая леди», «конфетка для носа» или «хлопья». Самые забавные — «Бернис», «Коринна», «девушка». Значит, для кого-то нюхать кокаин — все равно что спать с девушкой. Во всяком случае, на лицах у некоторых, когда они нюхали, было такое выражение, будто они совокупляются.
Луис производил сильнейшее впечатление на девушек при помощи фокуса с тиоцианатом кобальта. Смешивал его с наркотиком и наблюдал, как смесь синеет. Чем ярче синий цвет, тем лучше «девушка». Он постоянно держал в доме три или четыре килограмма — на всякий случай. Чтобы был под рукой, когда понадобится. Чем ярче синий цвет, тем лучше «девушка». Впрочем, Луис употреблял свое выражение: чем лучше «девушка», тем лучше девушка. То есть вы даете девушке хороший порошок, а она постарается для вас.
— Вот что мы делаем, — говорил Луис негритяночке. — Вырезаем середину яблока, понятно? Вот смотри.
Чернокожая девушка смотрела во все широко распахнутые глаза. Волосы у нее были причесаны, как у Бо Дерик в фильме «10». Прошлой ночью она сказала Луису, что этот стиль попал к нам из Африки. Послушать черных, так вообще все на свете происходит из Африки, даже еврейское Пятикнижие. Эта девица втягивала в себя кокаин не хуже пылесоса и точно с такой же силой делала минет. Когда он задал ей вопрос насчет Джонни Холмса, ответила: «Больше, чем у Джонни? Он у тебя больше, чем у Господа Бога!»
Он старательно вычищал середину яблока.
— Зачем ты это делаешь? — поинтересовалась девушка.
— Зачем? А вот зачем, — говорил Луис, продолжая ковырять яблоко. — Мы проделываем в яблоке норку. В самом центре.
— Но зачем?
Она сидела нагая на стуле возле кухонного стола в позе индийского йога: колени приподняты, лодыжки перекрещены. Темная кожа блестит.
— Насыпаем туда порошочек, — продолжал он.
— Куда? В яблоко? — удивилась негритяночка.
Ее звали Омелия. Негры любят переиначивать или просто придумывать имена. Омелия звучит как Амелия, но только звучит! Луис знавал черных девушек с именами Лоренна, Клорисса, Норла, — таких имен вообще нет, но звучат они похоже на настоящие. Ему очень нравились черные девушки с их забавно звучащими именами.
— Ну да, в яблоко, — ответил он. — В отверстие.
— Ты только портишь замечательный «цветочек», — сказала она.
— Наоборот, я даю ему приятный запах.
— Кто тебе это сказал?
— Уж поверь мне. — Он насыпал кокаин в яблоко.
Потом взял из стакана на столе пластиковую соломинку, вставил ее в кокаин и через стол протянул яблоко девушке.
Сидел и смотрел, как она втягивает в себя кокаин.
Веки Омелии опустились, ноги слегка расслабились.
— Когда ты кончишь, — сказал он, — я съем яблоко.
— Мы могли бы насыпать немного порошочка в мою норку. — Омелия открыла глаза и хихикнула.
— Ты этого хочешь?
— Я хочу того, чего хочешь ты. Где ты берешь столько порошочка, ты, мужчина?
— У меня есть связи, — ответил Луис.
— Ты почисти мою норку… порошочком.
Зазвонил телефон.
— Извини, — сказал Луис, — я сейчас.
— Лучше не уходи, — попросила Омелия, — у нас с тобой тоже есть дело.
Он ушел в библиотеку, закрыл за собой дверь и только после этого снял трубку. В окно видна была бухта Бискейн, а за ней к югу — Солджер-Кей — Солдатская набережная. Небо ясное и голубое, но после полудня соберутся тучи и хлынет дождь.
— Хэлло! — сказал Луис.
— Луис? — откликнулась трубка.
— Да, я слушаю.
— Это Эрнесто.
Они разговаривали почти пять минут. Разговор шел в основном по-испански.
Эрнесто доложил, что они с Доминго в Калузе и остановились в мотеле «Солнечный щит».
Сообщил, что у них есть семь разных имен, какими пользуется Джоди Кармоди, но ее настоящее имя, как они считают, Дженни Санторо.
Луис спросил, не испанская ли это фамилия, но ведь девица на испанку не похожа.
Эрнесто объяснил, что она итальянка.
Луис промолчал. Он не любил итальянцев, он их отождествлял с мафией, с той самой мафией, которая прикончит его в одну минуту, чтобы завладеть его делом.
Эрнесто дальше сказал, что работенка оказалась очень трудной. Куча разных имен, и больше некого о ней спросить.
Луис велел продолжать работу.
Приказал связаться с неким Мартином Клементом из ресторана «Весна». В Калузе. Сказать этому человеку, что они хотели бы купить хороший кокаин. Пусть поспрашивает кого нужно. Мар-тин Кле-мент, ясно? Надо девку найти.
— Постараемся, — отвечал Эрнесто.
Оба положили трубки. Луис вернулся в кухню, улыбаясь точь-в-точь как Багз Банни. Омелия уже не сидела за кухонным столом. На секунду Луиса охватила паника, и он подумал по-испански: «А что, если она тоже…» Тревожно заколотилось сердце.
— Бэби?
Ее голос.
Издалека. С другого конца дома.
— Найди меня, бэби, — позвала она.
Он пошел искать, гадая, запихнула ли она кокаин в то самое место…
В этот же четверг утром — было без десяти десять — Синтия Хьюлен позвонила Мэтью из приемной по внутреннему телефону. Пришла какая-то девушка и хочет поговорить с ним об Отто Самалсоне. Мэтью попросил немедленно пропустить девушку к нему.
Девушке было на вид лет семнадцать, не больше. Рыженькая и в веснушках. Синие шортики, белая маечка с коротким рукавом. Она появилась в дверях и замерла на пороге. Мэтью на секунду подумал, что она сейчас повернется и удерет.
— Присядьте, пожалуйста, — предложил он как мог приветливей и показал на стулья у стола.
Девушка явно была сама не своя.
— Мисс? — спросил Мэтью.
Она молча кивнула.
— Ну садитесь же, прошу вас.
Девушка бочком подобралась к одному из стульев, села и непроизвольным быстрым движением скрестила руки на груди.
— Простите, — продолжал Мэтью все тем же мягким и вежливым голосом, — я не знаю вашего имени.
— Келли, — хрипло выговорила девушка и откашлялась. — Келли О'Рурк.
— Чем могу быть полезен, мисс О'Рурк?
Она уставилась на него во все глаза. Что она такое узрела, уж не рога ли?
— Итак, мисс?
— Да, сэр.
— Пожалуйста, перестаньте волноваться.
— Я и не думала волноваться.
— Вы собирались поговорить со мной об Отто Самалсоне?
— Да, сэр.
— Что же вы хотели о нем рассказать?
— Я прочитала в газетах, что он работал на вас.
— Да, он иногда делал для нас кое-какую работу.
— В газете написано, что он агент фирмы «Саммервилл и Хоуп».
— Написано, однако это не вполне точно.
— Но я только из-за этого пришла сюда. — В голосе у Келли прозвучало глубокое разочарование, словно у ребенка, которого обещали повести в цирк и обманули. — Потому что в газете так было написано.
— Возможно, я сумею вам помочь, — сказал Мэтью. — Вы, кажется, хотели мне что-то сообщить?
Келли снова смутилась. Потом вдруг выпалила:
— Я его видела.
— Когда?
— В воскресенье вечером.
— Где?
— В табачном магазине, где я работаю. Он зашел и попросил пачку сигарет.
— А где это?
— На сорок первой дороге. Сразу у моста на Уиспер-Кей.
— Которого? Северного или Южного?
— Северного.
— В котором часу это было?
— Примерно в четверть одиннадцатого.
— Вы уверены, что это был он?
— Да, я сразу узнала его на фотографии в газете. Он показался мне симпатичным человеком.
— Он таким и был, — сказал Мэтью. — Он говорил еще что-то?
— Н-нет, только что ему не нужны спички. Когда я подала ему сигареты. Сказал: «Спасибо, а спички не нужны, у меня зажигалка».
— Он был один?
— Да.
— Вошел к вам один?
— Да.
— И вышел один?
— Да. Только…
Мэтью записывал ее слова, но тут отложил ручку.
— Продолжайте, прошу вас!
— Я наблюдала за ним через окно витрины, понимаете? Такое большое окно. Потому что он мне понравился, симпатичный маленький человек. Делать мне все равно было нечего, в магазине ни одного покупателя.
— Ну?
— Он сел в машину и уехал.
— Дальше, дальше, Келли!
— А другая машина поехала сразу за ним. Как будто дожидалась, когда он выйдет, понимаете? Развернулась и поехала.
— Вы уверены, что именно за ним?
— Повернула там же, где и он.
— В каком направлении?
— На юг по сорок первой дороге.
— Что это была за машина, Келли?
— Черный «торонадо», — уверенно ответила она. — С красными полосами и затемненными стеклами.
— Вам не удалось увидеть номерной знак?
— К сожалению, нет. Мне и в голову не пришло, что за ним гонятся убийцы. Откуда я могла знать?
— Вы заметили, кто сидел в машине?
— Нет. Я же вам сказала, стекла были темные.
— Даже не видели, сколько их там… один или двое?
— Нет, не видела.
— Может, еще что-то вспомните? Из того, что сказал или сделал мистер Самалсон?
— Да, сэр. — Келли неожиданно улыбнулась. — Он пошутил насчет моих волос. Будто из-за них моя голова кажется огненной.
Едва девушка ушла, Мэтью позвонил в полицейское управление Калузы Куперу Роулзу. Впервые он столкнулся с Роулзом, когда тот расследовал так называемое дело Джека — фасолевого фермера, но Мэтью его поминал как «дело о пуле в плече». К несчастью, плечо было его собственное, а пуля летела из скорострельного оружия, неся с собой огонь и боль.
Роулз в ту памятную августовскую ночь был вместе с Блумом наверху и допрашивал подозреваемого Джека Кроуэла, который, поняв, что полицейские опровергли его алиби, решил использовать свой последний шанс. Выскочил через парадный вход босиком и без рубашки, с пистолетом в правой руке, проложил себе путь сквозь небольшую толпу, собравшуюся на ступеньках перед дверью, и чуть не свалился на женщину, которая сидела, по-гаитянски широко расставив колени и засунув подол между ног. Мэтью в соответствии с инструкциями Блума ждал на улице. Услышав, что Блум кричит: «Стой, стрелять буду!» — Мэтью оторвался от крыла автомобиля и кинулся Кроуэлу наперерез, полагая, что Блум со своим пистолетом висит у преступника на пятках, и ничуть не ожидая того, что произошло дальше.
А дальше он получил первую в своей жизни пулю и не хотел бы, чтобы это когда-нибудь повторилось, потому что пуля не просто свалила его с ног, но причинила адскую боль. Роулз в эту ночь говорил мало. Он вообще был мужчина немногословный. Только головой покачал и пошел вызывать по радио санитарную машину.
Сейчас Мэтью, набрав нужный номер, хорошо представил себе Роулза. Великан, черный как полярная ночь, широченные плечи и грудь. Тяжелые большие руки. Рост шесть футов четыре дюйма, а вес по меньшей мере двести сорок фунтов.
Когда Роулз взял трубку, Мэтью сказал:
— Детектив Роулз? Это Мэтью Хоуп. У меня есть для вас информация.
Роулз молча слушал, как Мэтью повторяет ему то, что сообщила Келли О'Рурк не более чем пять минут назад.
Мэтью кончил, но Роулз молчал еще довольно долго.
— Насколько мне известно, вы были очень заняты, — заговорил наконец Роулз.
Мэтью решил было, что угрожающая интонация в голосе Роулза ему только почудилась, однако тот продолжал:
— Думается, вы должны были сделать еще одно сообщение управлению полиции, мистер Хоуп.
Мэтью промолчал.
— Я имею в виду, что вы побывали у миссис Неттингтон до того, как это сделали мы.
Ошибиться в интонации Роулза на этот раз было невозможно.
— Миссис Неттингтон — моя клиентка, — возразил Мэтью.
— И поэтому вы позволили себе задавать ей вопросы о том, где находился ее муж поздно вечером в воскресенье, когда был убит Самалсон?
— Ну и что? — не сдавался Мэтью.
— Я полагаю, вы меня поняли, мистер Хоуп, — продолжал Роулз. — Я не думаю, чтобы вы себе позволили действовать подобным образом, если бы Мори не находился на отдыхе. Ведь Мори звонил вам по-дружески и просил вас снять наблюдение. И я хотел бы уяснить, почему вы позволяете себе вести ваше личное маленькое расследо…
— Никто не ведет никакого личного… — перебил его Мэтью, но Роулз тоже не дал ему договорить.
— Вот как? Я слышал от Дэвида Ларкина, что вы и к нему являлись и делали разные подходцы по поводу дела, которое вел для Ларкина Самалсон. Вы случайно не представляете также интересы мистера Ларкина?
— Нет, детектив Роулз, я не представляю интересы Дэвида Ларкина.
— Ну-ну, вы еще позволяете себе обижаться, — рычал Роулз. — Обижаться на меня! Продолжайте в том же духе.
Мэтью не отвечал.
— С кем еще вы беседовали? — спросил Роулз.
Мэтью молчал.
— Вы меня слышите? Вы ни с кем больше не беседовали?
Мэтью ни слова.
— Благодарю за сообщение о «торонадо», — прорычал Роулз и повесил трубку.
Армадилло, такое у него прозвище.
Когда она это услышала в первый раз, ее передернуло. Нет уж, пожалуйста, у меня прямо мурашки по коже! Армадилло — это вроде змеи, да? Чешуя и все такое. Как у змеи.
Нет, объяснил он ей, армадилло — животное, которое ест муравьев.
Замечательно, сказала она, стало быть, этот тип тоже ест муравьев или как?
Тут он ей растолковал, что парня зовут Луис Амарос, это его настоящее имя, и он живет в огромном доме на Кей-Бискейн, дом стоит у самой воды, просто великолепный дом, стоил ему миллион или миллион двести, не меньше. У него есть парусная шлюпка на причале прямо за домом плюс моторный катер, а в гараже «ягуар» и «роллс-ройс», короче, у парня есть все, что только можно пожелать, уж ты мне поверь. Он, конечно, профи, тут она права, толкает кокаин, а в доме держит шесть-семь кило для своих подружек. Но это вовсе не значит, что его надо бояться. Когда они сделают дело, как задумали, то сразу слиняют из Майами вместе с кокаином. Амарос не ринется за ними в погоню, зачем ему? Из-за каких-то вшивых двух или трех килограммов, подумаешь, дело! И вообще — как он их отыщет? Штат большой, а вся страна еще больше.
Амарос считает себя ходоком по женской части, глаз у него наметанный, с обыкновенными проститутками он не путается, а Дженни ничуть не похожа на такую и потому отлично подойдет для данного случая. Он, наверно, думал, что делает ей комплимент, а она как раз ничего не имела против того, чтобы выглядеть как проститутка. В Лос-Анджелесе, например, проститутки одеваются как девушки из колледжа, если хотят с толком проворачивать свои дела. А вполне порядочные барышни очень часто похожи на шлюх. Или взять кинозвезд, уж у них-то вид самый распроституточий. Посмотрите на них, когда им вручают призы Академии.[23] Можно подумать, что эти премии получают за самые большие титьки и зад.
Ее до сих пор огорчает, что она не стала одной из этих актрис. Когда смотрела вручение «Оскаров» по телевизору, становилось так грустно, что она не стоит на сцене и не произносит благодарственную речь. Ей просто плакать хотелось, глядя на чужое торжество… Благодарю вас, благодарю, я тронута до слез. О, благодарю! Я хотела бы выразить признательность моему замечательному режиссеру, а также моим талантливым коллегам, моему доброму и понимающему продюсеру, но больше всего я хотела бы поблагодарить мою мать, Энни Санторо. За то, что она проявляла ко мне столько любви и понимания. Мама?
И при этих словах она подняла бы «Оскара» повыше.
Мама, ведь на самом деле это твой приз.
И слезы на глазах…
Все-таки приятно, что он так сказал. Будто бы она не похожа на шлюху. То есть выглядит как
Клиентка, которая нюхала кокаин у Амароса, была такая же шлюха, как и Дженни, но Амарос, разумеется, этого не знал. Иначе не стал бы с ней вязаться. Он подцепил ее в Касба-Лаундж в своем излюбленном отеле «Марокко». Прелестный отель, ничего не скажешь, в холле звучит негромкая и таинственная музыка в африканском стиле, повсюду занавески из бисерных нитей и официанты в красных фесках, приглушенный свет, шлюх навалом, но Амарос не распознал самую обыкновенную проститутку под облегающим тело блудницы пурпуром. Попросту не допер, что Ким — ее настоящее имя было Аннабел — шлюха, и начал к ней клеиться, как к порядочной. Какая у вас работа, давно ли вы в Майами, откуда вы родом и так далее. Сказать по правде, Ким получала немалое удовольствие оттого, что этот толстенький коротышка с испанским акцентом и роскошным бриллиантовым кольцом на пальце, с улыбкой, как у Багза Банни, не догадывается, кто она на самом деле — шлюха за сто долларов в час. Когда Амарос спросил, нюхала ли она когда-нибудь кокаин, Ким заинтересовалась по-настоящему. Наскочить на парня, у которого есть кокаин, и провести с ним время куда лучше, чем просто заработать сотню. Ким, конечно, прикинулась невинной овечкой, смотрела на Амароса большими глазами и, пока официант в красной феске не принес им какое-то лиловое пойло, несла чушь: ах, мистер Амарос, я всего только маленькая девочка из Миннесоты, откуда мне знать про кокаин и всякие плохие вещи и так далее.
В конце концов Амарос пригласил ее посмотреть его большой дом на Кей-Бискейн; ну, тут уже у Ким глаза совсем полезли на лоб — это был
В сейфе она видела еще шесть пакетов.
Амарос сказал, что держит кокаин для друзей.
Она просто счастлива, что он такой гостеприимный. Но ведь он мог бы заняться наркобизнесом, а?
Амарос веселится, как в старые добрые времена. Он ведет маленькую славную девчушку из Миннесоты по грешным путям большого скверного мира. Показывает ей фильм с порнозвездой Джонни Холмсом, у которого огромный член, и спрашивает Ким, у кого больше — у него или у Джонни. И она отвечает: конечно, у тебя, милый, вопроса нет. И, в общем, не врет, потому что для такого коротышки член ему привешен недурной.
Итак, идея для Дженни: отправиться в ту же самую Касба-Лаундж и сидеть в баре, попивая что-нибудь фиолетовое или розовое. Сидеть и ждать рыцаря своей мечты, который явится в один прекрасный вечер. И она случайно встретится с ним глазами и разыграет из себя невинную маленькую девочку из Дубьюка, штат Айова. Он увезет ее в свой замок на Кей-Бискейн, и там откроет сейф, и достанет пакет кокаина, и покажет фокус «чем-ярче-цвет», а потом фильм о Джонни Холмсе, и предъявит собственное орудие, и она подсыплет малость хлоралгидрата ему в стакан, и когда он вырубится, уйдет, забрав из сейфа кокаин, ну как, звучит?
Дженни полагает, что звучит великолепно. Потому что для нее это выход.
Мэтью продолжал злиться.
Порядком времени назад, когда они с Блумом еще недостаточно знали друг друга, вышла у них стычка. Даже две. В первый раз это произошло, когда Блум расследовал дело об убийстве Вики Миллер и похищении ее дочери Аллисон. Блум сказал ему — по телефону, точно так же, как недавно говорил с ним по телефону Роулз, — чтобы он не совался в это дело. Буквально он выразился так:
— Советник (а обращение «советник» само по себе было оскорбительно, потому что даже юристы в суде чаще всего употребляли его в ироническом смысле), было бы приятно получить от вас твердое обещание, что вы перестанете носиться по всей Калузе и расспрашивать всех, кто, по вашему мнению, связан с этим делом. Мне, например, на вашем месте было бы тягостно сознавать, что кровь шестилетней девочки на моих руках.
Мэтью ответил:
— Не смейте разговаривать со мной, как с паршивой частной ищейкой из Лос-Анджелеса.
То был первый случай, когда Блум счел нужным призвать Мэтью к порядку. Второй раз это произошло сравнительно недавно, незадолго перед тем, как Хоуп заработал пулю в плечо. Вчера утром его одернули в третий раз, только не Блум, его друг, сделал ему предупреждение, а детектив, которого он, в общем, знал мало. И Мэтью не мог избавиться от раздражения. По его мнению, он не сделал ничего такого, чтобы поставить под угрозу или скомпрометировать расследование полицией дела о гибели Отто Самалсона. Не скрывал улик, не настораживал свидетелей или подозреваемых, одним словом, не совершил ни одного поступка, который мог бы оправдать выговор Роулза. «Вы были очень заняты». Те же самые слова произнес однажды Блум. И тоже с издевкой. «Вы были очень заняты». Может, все копы говорят так, когда хотят послать тебя куда подальше. Выговор был тем более обиден, что Мэтью позвонил с целью дать
«Граун-ап инкорпорейтед».
Еще одна игра, придуманная им и Сьюзен. Давным-давно. Когда они любили друг друга. По пути к ней домой в пятницу он как раз вспоминал эту игру. Интересно, вспоминает ли Сьюзен? Его раздражение начало утихать, когда он выехал на Стоун-Крэб-Кей. Невозможно злиться и негодовать в такой день, напомнивший ему о лете в Чикаго. Небо ясное и ослепительно голубое, солнце сияет, температура как раз такая, какой и должна быть в июне, — приятные восемьдесят градусов (об этом он только что услышал по радио в машине), влажность вполне приемлемая, — сорок два процента. Он ехал по дамбе Кортеса на запад, а по воде Калуза-Бей скользили по обе стороны моста парусные яхты, и Мэтью, наверное, в тысячный раз подумал, как это замечательно — жить здесь, в этом месте. А еще он обдумывал, как он и Джоанна проведут уикэнд, строил планы, и на лице у него сама собой расплылась широкая улыбка.
Он подъезжал к своему бывшему дому несколько смущенный. Обычно он припарковывался у бровки тротуара, сигналил и через минуту к нему выбегала Джоанна. Сегодня он прошел по дорожке к парадному крыльцу и позвонил. Посмотрел на посаженные им самим шесть лет назад апельсиновые деревья, подумал, живет ли по-прежнему в соседнем доме Реджи Соулз, позвонил еще раз и услышал голос Сьюзен, доносившийся из задней половины дома:
— Мэтью? Это ты?
Она казалась удивленной. Неужели забыла, что сама приглашала его зайти и выпить?
— Да, это я, — откликнулся он. — Я приехал слишком рано?
Долгое молчание. Потом:
— Дверь открыта. Входи.
Он нажал дверную ручку — в самом деле не заперто. Вошел в гостиную, которую так хорошо помнил, но мебель в ней другая, Сьюзен все переделала после того, как дала ему пинка под зад. Только один раз побывал он здесь за два года, прошедшие с той памятной ночи. И вот он снова стоит в гостиной и смотрит сквозь раздвижные стеклянные двери на то место, где, бывало, пришвартовывал свою парусную шлюпку «Болтун». Так он назвал ее вопреки протестам Сьюзен. Она терпеть не могла парусный спорт и предлагала другое название — «Брюзга». Шлюпка была не новая и стоила семь тысяч долларов, а это совсем недорого за судно в двадцать пять футов длиной, на котором могли свободно разместиться четверо. Шлюпка и машина, на которой он ездил до сих пор, было все, что он получил после развода. Остальное досталось Сьюзен: дом, «мерседес-бенц», его дочь, его коллекция часов. Машину Мэтью перекрасил, шлюпку продал через месяц после постановления суда о разводе. Как ни странно, он с тех пор не занимался парусным спортом.
— Мэтью, — окликнула его Сьюзен. — Приготовь себе что-нибудь, ладно? Я сейчас.
— А где Джоанна? — громко спросил он, но не получил ответа.
Мэтью подошел к бару, обнаружил в нем полный набор хорошей выпивки и налил себе виски «Канадиен Клаб» со льдом.
— Тебе что-нибудь налить? — крикнул он и удивился, когда услышал голос Сьюзен совсем близко, чуть ли не у своего плеча:
— Я здесь, не кричи так.
Он обернулся.
На Сьюзен было белое махровое платье.
Волосы влажные.
Сьюзен улыбалась.
Губы не подкрашены.
И вообще никакой косметики.
Сьюзен свежая после душа, пахнущая душистым мылом.
— Привет, — сказала она. — Разве Джоанна тебе не звонила?
— Нет, — ответил он, озадаченный. — Зачем? Что-то не так?
— Как тебе сказать. К сожалению, она пообещала…
— Что пообещала?
— Короче… она уехала на Палм-Бич.
— Куда?! — только и нашелся сказать Мэтью.
Ему едва не стало смешно. Это было похоже на прежние штучки Сьюзен — во что бы то ни стало удерживать дочь от встреч с отцом, любой ценой, любыми способами затруднять эти встречи.
— Это не моя идея, — быстро заговорила Сьюзен. — Даю тебе слово. Она позвонила мне от Дианы Силвер страшно возбужденная. Родители Дианы решили провести уик-энд на Палм-Бич и пригласили Джоанну. Она спросила меня, можно ли ей поехать с ними. Это было часов в одиннадцать, и я должна была сама позвонить тебе, но я уже опаздывала на одно свидание, а в доме еще куча дел и так далее. Ну, я велела ей, чтобы она тебе позвонила и попросила разрешения у тебя. Когда я вернулась домой, нашла в кухне на столе записку, что она вернется вечером в воскресенье. Я и решила, что она дозвонилась тебе и что все о'кей.
— У меня сегодня было три совещания, — сказал Мэтью. — Я вернулся в офис только в четыре тридцать. Может быть, она…
— Я уверена, что она попросила бы передать тебе.
— Мне ничего не передавали.
— Значит, она не позвонила.
— Может быть, боялась, что я откажу. — Мэтью пожал плечами. — Как-никак, в этот уик-энд День отца.
— Возможно. — Сьюзен явно была обеспокоена. — Поэтому я тебя не ждала.
— Не беспокойся, ничего страшного. — Мэтью отставил свой стакан на стойку бара. — Если у тебя другие планы…
— Да нет, не в этом дело. Просто… Я была в душе и выгляжу, наверно, как мокрая кошка.
— Ты выглядишь прекрасно.
— Ладно тебе, льстец!
Наступило неловкое молчание. Сьюзен быстрым движением подняла руку, словно собиралась распушить волосы — типичный жест для женщины, когда она чувствует, что на нее смотрят или любуются ею, или и то и другое вместе, но тут же спохватилась, опустила руку и совсем по-девичьи передернула плечами.
— Если я не ослышалась, ты предлагал мне выпить.
— Скажи, что бы ты хотела.
— Мартини с «Бифитером»[24] и со льдом.
Он взглянул на нее.
— Да-да. — Сьюзен улыбнулась.
Когда они были женаты, наиболее частым доводом в спорах был у них, как определил Мэтью, Аргумент Мартини с «Бифитером». Сьюзен утверждала, что ее муж не пьянеет, если выпьет, например, два скотча с содовой или вообще два чего угодно с содовой, но делается совершенно пьяным, распущенным, раскисшим, неуклюжим (все это словечки Сьюзен), стоит ему выпить два мартини, в особенности мартини с «Бифитером». Магическое слово «Бифитер» как бы придавало коктейлю дополнительную крепость.
Но сегодня, спустя два года, Сьюзен просит налить ей зелья, от которого мужчины делаются не только пьяными, но и распущенными и тому подобное, а женщины… Бог знает, какое воздействие может оказать мартини с «Бифитером» на воспитанную в пресвитерианском духе девушку из штата Иллинойс.
— Очень сухой, с двумя маслинами, — попросила Сьюзен.
Мэтью принялся смешивать коктейль.
— Терпеть не могу, когда она нарушает слово, — сказала Сьюзен. — Она быстро взрослеет, верно? Мы и опомниться не успеем, как она станет женщиной. Вот тогда мы узнаем, что такое настоящее беспокойство.
Мэтью отметил про себя слово «мы», но промолчал и продолжал готовить коктейль.
— Но ты, пожалуй, прав, это из-за Дня отца. Она постеснялась спросить.
— Я уверен, что это так. — Мэтью передал ей стакан.
— Спасибо, — поблагодарила Сьюзен. — Понимаешь, Мэтью, брат Дианы приехал из Дьюка на лето, и он тоже собирался с родителями на Палм-Бич. Мне кажется, Джоанна немножко в него влюблена, ну и… — Она пожала плечами, не окончив фразу, подняла свой бокал и предложила: — Не выпить ли нам за отречение Электры?
Мэтью усмехнулся.
— Почему ты не приготовил мартини для себя? — спросила Сьюзен.
— Я пью канадское виски. — Мэтью взял в руку свой стакан.
— Я думала, ты его уже выпил.
— Мартини сделает меня распущенным и неуклюжим.
— Не смеши меня. Ты приготовил достаточно для двоих?
— Пожалуй.
— Тогда присоединяйся ко мне. Если нам суждено опьянеть, сделаем это вместе.
Мэтью налил себе мартини и бросил в бокал две маслины. Они чокнулись и выпили.
— Выйдем посидим возле бассейна, — предложила Сьюзен.
Бассейна не было, пока они жили в этом доме вместе. Как видно, он оплачен либо деньгами, полученными после раздела имущества, либо алиментами. Либо тем и другим. Он старался не думать сейчас об алиментных выплатах: горечь этих размышлений отравила бы вкус мартини. Он просто пошел вслед за Сьюзен к бассейну. На Сьюзен было всего лишь белое платье из бумажной махровой ткани — прямо скажем, не самый соблазнительный туалет в мире, к тому же она шла босиком, а это не то что на каблуках, от которых походка женщины делается вызывающей, а грудь и бедра подрагивают. И все же она была волнующе привлекательна.
Они уселись в шезлонги у бассейна. Мэтью прикинул про себя, во сколько обошелся дворик и бассейн. Тысяч восемнадцать, не меньше.
— Ты действительно считаешь, что она побоялась получить отказ и потому не позвонила мне?
— Безусловно.
— Она могла бы прибегнуть по этому случаю к помощи «Граун-ап инкорпорейтед».
— О Боже! — воскликнула Сьюзен. — И ты это помнишь?
— Как раз вспоминал по дороге сюда. — Мэтью улыбнулся.
— «Граун-ап инкорпорейтед»! С тех пор прошла целая вечность!
Они посидели некоторое время молча.
В канале за бассейном сильно плеснула рыба.
Мэтью никак не мог припомнить, кому первому пришла в голову эта идея. Скорее всего, как это было со всеми их выдумками, со всеми забавами и играми, какие они изобретали (в самом ли деле они играли и в самом ли деле это было забавно?), родилась в результате совместных усилий. Один что-то сказал, другой развил, первый добавил подробности, второй еще какой-то пустячок… и вот вам, пожалуйста, — «Граун-ап инкорпорейтед»!
Принцип работы «Граун-ап» был прост до чрезвычайности. Предположим, управляющий вашим домом не обеспечивал достаточное количество тепла вашей квартире, а звонить ему и просить вы боялись или стеснялись. Вместо этого вы звонили в «Граун-ап» и говорили: «Не знаю, как быть, в квартире недостаточно тепло, а у нас трехлетняя дочь…»
Кстати, это происходило в реальной действительности. Они придумали «Граун-ап», когда Джоанне было три года, жили они в Чикаго, где зимой чертовские холода, и если у вас не топят, вы можете замерзнуть насмерть.
«…квартира просто превратилась в эскимосское иглу».[25]
— Мы об этом позаботимся, — отвечали в «Граун-ап инкорпорейтед».
И они звонили управляющему домом:
— Вас беспокоят из «Граун-ап инкорпорейтед» по поручению Мэтью Хоупа, мы настаиваем, чтобы в его квартире немедленно было усилено отопление. Спасибо за внимание.
Услуги «Граун-ап» были многообразны.
Нужны театральные билеты? Закрытый теннисный корт с пяти до шести? Обед на восьмерых, сервированный у вас на веранде? Телеграмма в день рождения, шоколад на Валентинов день,[26] цветы в День матери, галстук в День отца?
В «Граун-ап» позаботятся обо всем немедленно и без хлопот для вас. Эта фирма исходила из правильной и твердой предпосылки, что каждый должен и может поступать как вполне взрослый и самостоятельный человек.[27] В этом нуждаются все. Адмиралы, активистки женского движения, президент Соединенных Штатов, террористы, — словом, все на свете. И для всех у этой фирмы хватало взрослости, на все ваши нужды и потребности. Вы хотите просить о повышении по службе? «Граун-ап» позвонит вашему боссу. Хотите составить план путешествия в Бомбей или Сиам? Нет нужды звонить в трансагентство. Фирма позаботится и об этом, потому что она заботится обо всем.
В воображении они пользовались услугами этой фирмы несчетное количество раз. Однажды в их чикагскую квартиру проникла крыса размером чуть ли не с дирижабль, и как только Сьюзен ее увидела, то закричала не своим голосом: «„Граун-ап“, на помощь, скорее!» Однажды они отправились в плавание на «Болтуне», и налетел чудовищный шквал, который грозил опрокинуть судно. Мэтью вцепился мертвой хваткой в колесо штурвала, борьба шла не на жизнь, а на смерть, но и тут он со слабой и кривоватой улыбкой крикнул Сьюзен, чтобы она радировала в «Граун-ап».
Да, для «Граун-ап» не было ничего невозможного.
— Знаешь, — мягко начала Сьюзен и тут же запнулась, покачала головой.
— Говори же!
— Когда… — Снова умолкла и еще раз покачала головой.
— Да что с тобой, Сьюзен? Ну, я слушаю…
— Когда я… в ту ночь узнала о тебе и… черт, я до сих пор не могу выговорить ее имя!
— Эгги, — сказал он.
— Да, Эгги. — Сьюзен вздохнула. — Когда я о ней узнала… все разбилось вдребезги, и я не знала, как поступить. И я подумала… вот Мэтью придет домой, мы позвоним в «Граун-ап», и они найдут выход. — Она опустила голову. — Но ведь ничего подобного не могло произойти, потому что «Граун-ап инкорпорейтед» нет на свете.
— Мы сами и есть «Граун-ап», — сказал Мэтью.
— Да, так мы изображали Санта-Клауса для Джоанны.
Снова они помолчали.
— Ты думаешь, «Граун-ап» могла бы спасти нас? Могли бы мы спасти это, Мэтью?
— Не знаю, — ответил он. — Тогда накопилось так много злобы и раздражения.
— Не стоит приуменьшать. — Сьюзен улыбнулась. — И сейчас еще много раздражения.
— Но мы изменились, Сьюзен.
— Да. Стали старше.
— Конечно.
— Мне тридцать шесть, — сказала она. — Женщина средних лет, верно?
— Как сказать.
— Посмотрел бы ты, какие потрясающие создания посещают мой класс для упражнений, — возразила Сьюзен. — Если хочешь ощутить себя предметом старины, зайди в такой класс.
— Фрэнк утверждает, что популярность этим классам создает костюм. Женщина чувствует себя в нем словно танцовщица в труппе Боба Фосса. Стоит предложить им являться на занятия в блекло-голубых джинсах и серых тренировочных свитерах, как посещаемость упадет наполовину. Так говорит Фрэнк.
— Фрэнк, — отозвалась Сьюзен и кивнула, как бы вспомнив о ком-то полузабытом.
Снова наступило молчание. Где-то запела птица, ей откликнулась другая.
Сьюзен протянула Мэтью пустой бокал. Он взял его и пошел к дому так привычно и свободно, словно никогда не покидал его; подошел к бару и налил остаток мартини поровну в ее и свой бокал. Когда он вернулся в патио, Сьюзен сидела закинув ногу на ногу и смотрела на бассейн и канал за ним. Мэтью испытал внезапное и острое желание подойти и дотронуться до нее, положить руку ей на бедро… но удержался и просто сел рядом с ней в шезлонг и протянул ей бокал.
— Мы не должны пить слишком много, иначе не сможем отвечать за свое поведение, — потягивая мартини, сказала Сьюзен.
— А мы позвоним потом в «Граун-ап».
— Вот-вот, и спросим у них, чем мы занимались.
— Глаза и уши мира.
— Уста мира, — добавила Сьюзен.
— Вчера я был недалек от того, чтобы и в самом деле позвонить им. — И Мэтью рассказал Сьюзен о телефонной стычке с детективом Купером Роулзом. Она слушала внимательно, как в добрые старые времена, когда он приходил со службы и делился с ней своими проблемами, и она слушала потому, что ей это было интересно и волновало ее.
— Что же ты собираешься делать? — спросила Сьюзен.
— То же, что и делал. Если у меня есть вопросы, на которые мне необходимо получить ответ, я эти вопросы задаю.
— Несмотря на предупреждение?
— Я вовсе не считаю, что вмешиваюсь не в свое дело.
— Не о том речь, — возразила Сьюзен. — Если бы ты и вмешивался, ты бы все равно продолжал, верно?
— Пусть так, — улыбнулся он. — Но я, как судебный исполнитель, не считаю, что чиню препятствия правосудию или ставлю следователю палки в колеса, торможу следствие…
— Но ты продолжал бы? — не отступала Сьюзен.
— Да.
— Потому что тебе это нравится.
— Хорошо, но я…
— Нравится, Мэтью?
— Ну, предположим, нравится.
— Тогда почему бы тебе не изучить уголовное право…
— Но есть много таких вещей…
— Не перебивай. И не применять свои знания на деле?
Он уставился на нее.
Легкая ирония в высоко поднятых бровях и широко раскрытых карих глазах.
Она задала вопрос.
Почему не применять на практике уголовное право — расследовать преступления профессионально.
Очень просто.
— Почему бы и нет? — повторила она. — Я чувствую, что тебе это будет интереснее, чем то, чем ты занимаешься теперь.
В самом деле, почему бы и нет, подумал он, наклонился и быстро поцеловал ее в щеку.
— Спасибо тебе, — сказал он.
— Разве это истинная благодарность? — Сьюзен потянулась к нему, обняла руками за шею и притянула вниз, к себе. Несколько секунд они неловко трепыхались, Мэтью — на краю шезлонга, стараясь не свалиться на землю, а Сьюзен — пытаясь отодвинуться вбок и дать Мэтью место; вполне естественная ситуация, порожденная внезапным порывом Сьюзен, к которому Мэтью не был подготовлен, и, к счастью, напомнившая им о далеких днях их первых встреч. Они вертелись, сталкивались бедрами, хватали друг друга за руки и наконец кое-как уместились вдвоем в шезлонге, втиснулись в него — Сьюзен, с задравшимся с левой стороны чуть не до талии платьем, Мэтью, наполовину угнездившийся на ней, левая рука придавлена его собственным телом, правая обвилась вокруг бедер Сьюзен. И они поцеловались.
Мэтью позже пытался уяснить самому себе, что это был за поцелуй.
Они, разумеется, целовались много раз. Целовались, как влюбленные, страстно сжимая друг друга в объятиях, — эти поцелуи были самое большее, что девушка могла ему позволить, и они оставались единственным выражением их взаимной любви. Потом поцелуи сделались прелюдией к интимным ласкам — быстрые, бурные, с ними надо было поскорее покончить, как со скучными страницами в романе, за которыми следует самое интересное. Потом, когда их брак устоялся, поцелуи превратились в обыденный символ супружества, — они целовали друг друга в щеку, встречаясь или расставаясь, а ночью, в постели, — достаточно бесстрастно перед тем, как совершить некий почти механический акт. И наконец, поцелуи тогда, в воскресенье, поспешные и какие-то полубезумные, ведущие, однако, к определенной цели, причем оба испытывали нечто вроде страха перед тем, что должно произойти, и одновременно боялись, что это не произойдет, если у одного из них вдруг переменится настроение.
Теперь же…
Это был во всех смыслах первый поцелуй.
Прежде всего потому, что вернул обоих к тому вечеру в Чикаго, когда они и в самом деле поцеловались впервые у дверей ее дома, на ярко освещенном крыльце, под жужжание и трепет полета ночных насекомых, кружащихся вокруг электрического плафона. «Мне было хорошо сегодня, Мэтью». — «И мне тоже…» Губы их соприкоснулись, потом слились, она закинула руки ему на шею, он обнял ее, чтобы крепче прижать к себе, и она, почувствовав его мужское напряжение, шепнула прерывисто: «Боже мой!», оттолкнула его, взглянула ему в глаза, поцеловала еще раз быстрым, легким поцелуем — и убежала в дом.
Но было и другое.
Впервые после того, как они разошлись и достаточно долго вели самостоятельную жизнь, совершенно отдельную друг от друга, каждый со своим любовным опытом, оба поняли, чем может быть самый обыкновенный поцелуй, так сказать, соприкосновение губ в результате сокращения определенной группы мышц: это нечто сильное, пылкое и всепоглощающее.
…Они разомкнули объятия.
И Сьюзен произнесла то же, что и тогда в Чикаго, много лет назад:
— Боже мой!
Прерывисто и почти не слышно.
И потом:
— Давай вернемся в дом.
Эрнесто считал, что нынче с утра они должны пустить слух о своем намерении приобрести кокаин. Был уже понедельник, в Калузе они торчат четвертый день, смех да и только. Как и приказал им Амарос, они связались с Мартином Клементом из ресторана «Весна», но ничего дельного от него не услышали, стало быть, должны сами что-то предпринять. Поскольку девица занимается проституцией и не особенно разбирается в том, как толкнуть четыре кило кокаина, она явно станет искать покупателей.
— Слово даю, что она шастает повсюду в поисках покупателя, — сказал он Доминго по-испански. Между собой они всегда объяснялись на испанском языке.
— А может, она хочет вынюхать все четыре кило сама, — возразил Доминго.
— Если кто крадет целых четыре мешка кокаина, то уж не для того, чтобы нюхать. Такое количество уводят, чтобы продать.
— Пускай ты прав, — согласился Доминго, — да только не стоит рисковать и трепаться, что мы хотим купить много кокаина. Мы же не знаем, как обстоит дело с наркотиками здесь, в Калузе.
На первый взгляд Доминго казалось, что в Калузе с этим все нормально, однако есть испанская поговорка «Las appariencias engañan»,[28] по-английски примерно так: не суди о книжке по переплету. Черт ее знает, эту Калузу! Может, здесь полиция за всеми следит и обо всем сразу пронюхивает. Если по городу расползется слух, что они с Эрнесто собираются приобрести большое количество наркотика, то в один прекрасный день их встретит у ворот мотеля представитель закона.
С другой стороны, вполне вероятно, что вы можете купить здесь четыре упаковки кокаина прямо на Мэйн-стрит. Стало быть, есть в городе люди, которые крепко поставили дело, и вряд ли им понравится, если два пижона из Майами-Бич начнут разгуливать по Калузе в поисках большой партии товара.
— Стоит очень и очень подумать, — заключил свои рассуждения Доминго, — если хочешь остаться в живых или не угодить в тюрьму.
В последних сообщениях из управления по защите законности во Флориде не упоминалось о торговле наркотиками ни в округе Калуза, ни в самом городе. В них говорилось, что уровень преступности в штате в последнее время возрастает, особенно по сравнению с предыдущими двумя годами, когда, наоборот, наблюдалось снижение этого уровня. Статистика в расчете на сто тысяч населения включала так называемые серьезные преступления: убийства, изнасилования, ограбления, нанесение тяжких телесных повреждений, хищения, воровство, угон машин. Продажа четырех килограммов кокаина на Мэйн-стрит либо не считалась серьезным преступлением, либо в управлении просто не могли себе этого представить. В округе Калуза зарегистрировано в прошедшем году 13 236 серьезных преступлений, на одиннадцать процентов больше по сравнению с 11 928 за предыдущий год. Совершено шестнадцать убийств, большинство из них представляло собой случаи, когда убийца и потерпевший знали друг друга. Цифра изнасилований поднялась с 97 до 127. Более или менее сходная статистика наблюдается для остальных категорий, не считая угона машин.
Шериф округа Калуза Алан Хакстейбл выступил с заявлением, что, по его мнению, рост преступности связан с увеличением населения. Он также отметил, что сыграло известную роль завершение строительства магистрали, связавшей различные округи штата.
«Число некоторых видов преступлений, — сказал он, — вернулось у нас к уровню января тысяча девятьсот семьдесят пятого года. Люди приезжают в Калузу с целью совершить преступление, а затем беспрепятственно уезжают в другие округи. Межокружная дорога обусловила появление у нас множества нежелательных лиц».
Эрнесто и Доминго не читали напечатанную в газете статью, в которой были приведены слова шерифа; они приняли бы их за оскорбление. Они не считали себя нежелательными лицами, наоборот, они разыскивали нежелательное лицо, укравшее четыре пакета кокаина у их нанимателя. Наркотик был перевезен из округа Дэйд в округ Калуза, скорее всего уже продан кому-то, и этот кто-то везет его в грузовом пикапе вместе с помидорами и салатом по направлению к Нью-Йорку.
Эрнесто и Доминго были просто двумя полноправными гражданами, стремившимися возместить причиненный вопиющий ущерб.
Разговор не принимал угрожающего направления вплоть до того самого момента, когда посетитель собрался покинуть офис Мэтью.
В самом начале их беседы — это было в понедельник в десять пятнадцать утра, и Мэтью чувствовал себя слишком хорошо, чтобы его кто-то мог взволновать или что-то обеспокоить, — Дэниел Неттингтон принялся негромко и сдержанно рассказывать о том, что вчера в восемь часов вечера его посетил огромный детектив-негр… понимаете ли, в воскресенье! У полицейских поистине нет никакого уважения к гражданам.
Дэниел Неттингтон был муж-волокита Карлы Неттингтон.
Звезда порноспектакля, записанного Отто в спальне женщины по имени Рита Киркман.
Карла говорила Мэтью, что ее мужу сорок пять лет. Выглядел он намного старше. Седеющие волосы были зачесаны сбоку на темя в тщетной попытке скрыть вполне солидную лысину. Зубы, а также два пальца — указательный и средний — пожелтели от никотина. Маленькие карие глазки глубоко утонули в припухлых веках. Исключительно непривлекательный мужчина, и Мэтью никак не мог понять двух вещей: а) зачем Рита Киркман требовала, чтобы он бросил жену или, по крайней мере, пригласил ее, Риту, куда-нибудь пообедать, и б) с какой стати Карле Неттингтон так волноваться, спи он хоть со всеми женщинами штата Флорида.
— Этот черный детектив, — продолжал Неттингтон, — сообщил мне, что человек, которого убили,
Он прицепился к глаголу «следить» и спрягал его на все лады. Глагол его завораживал. Он был потрясен и оскорблен тем, что Отто Самалсон
— И все это находилось в деле, которое черный детектив получил от помощницы Отто Самалсона, как я уловил, китаянки. Этакая небольшая Организация Объединенных Наций, а?
Мэтью ничего не сказал.
— В соответствии с этим черный детектив Купер Роулз сказал мне…
— Да, я знаю Купера Роулза.
— Прекрасно. Из его слов я понял, что за мной следили примерно десять дней, после чего с тем, кто следил, произошел несчастный случай. Так ли это, сэр?
— Это не был
— Вот именно, — согласился Неттингтон. — И поскольку он
— Детектив Роулз сказал вам об этом? Что вы подозреваемый?
— Черному детективу совершенно незачем было говорить мне об этом, поскольку он явился ко мне в дом — ни больше ни меньше как в воскресенье вечером — и принялся расспрашивать меня, где я был в прошлое воскресенье, восьмого июня, около одиннадцати вечера, то есть именно в тот час, когда человек, следивший за мной, был застрелен на сорок первой федеральной дороге. И я хотел бы узнать, мистер Хоуп…
— Да, что именно хотели бы вы узнать?
— Имейте в виду, я не желаю слушать всякую чушь насчет конфиденциальности отношений между юристом и клиентом, потому что я сам юрист.
— Сожалею, что слышу об этом, — сказал Мэтью.
— Что это значит?
— Только то, что я сказал: мне жаль это слышать. Какую юридическую фирму вы представляете?
— Если вы не возражаете, вопросы буду задавать я, — раздраженно сказал Неттингтон и тем не менее тут же ответил: — Я не работаю ни на какую юридическую фирму. Я домашний консультант «Бартел текнографикс».
— Понятно, — сказал Мэтью. — Ваша работа связана с отъездами из города?
— Иногда, скорее редко.
— Жаль.
Неттингтон поднял на него глаза.
— Именно по этому поводу я хочу с вами объясниться. Моя жена утверждает, что получила какую-то пленку, причем запись она еще не слушала, но будто бы это запись моего разговора с одной женщиной. Бог знает, что она имеет в виду, но тем не менее — существует ли в природе такая пленка?
— Я не имею возможности обсуждать это, мистер Неттингтон.
— Так есть она или ее нет? — настаивал Неттингтон.
— Оба предположения допустимы.
— Она существует?
— Я не могу ответить вам, и вы прекрасно понимаете, что не могу.
— Но ведь Карла мне уже сказала…
— Ваше утверждение голословно, мистер Неттингтон.
— Мне сказала Карла.
Мэтью промолчал.
— Сообщила, что запись есть.
Мэтью молчал.
— Где эта запись?
Молчание…
— Я не думаю, что она попала в руки полиции, потому что черный о ней не упоминал. О записи говорила только Карла. Так и заявила, что вы сообщили ей о наличии компрометирующей записи.
Молчание.
— Я хочу получить эту пленку, — сказал Неттингтон.
Молчание.
— Если она существует.
Та же реакция.
— Существует ли она?
Мэтью продолжал молчать.
— Я готов, — сказал Неттингтон, — заплатить хорошие деньги за эту пленку. Если она существует.
— Если запись существует, — заговорил наконец Мэтью, — то за нее уже заплатила миссис Неттингтон.
— Значит, все-таки существует, — оживился Неттингтон. — И как вы только что заявили, моя жена оплатила ее, когда наняла вас, чтобы вы пустили ищейку по моему следу, а этот сукин сын сумел установить где-нибудь «жучок», верно?
— Что значит «где-нибудь», мистер Неттингтон?
— Где-нибудь у Риты в доме, вы отлично знаете где, мистер Хоуп. Если это вы сообщили Карле, что запись компрометирующая, значит, вы ее слышали, и, конечно, вам известно, каким способом она получена.
— Так или иначе…
— Я хочу получить запись, — перебил Неттингтон.
— Мистер Неттингтон…
— Вы меня слышите? Я хочу получить запись!
— Я вас отлично слышу. Мистер Неттингтон, когда детектив Роулз расспрашивал вас…
— Не уходите в сторону от темы, — снова перебил его Неттингтон.
— Когда он спрашивал, где вы были в ночь убийства Отто, что вы ему ответили?
— Я точно сообщил ему, где я находился.
— И где же?
— Если вам интересно, спросите у него. Или вы не слишком ладите? — Улыбка Неттингтона была похожа на волчий оскал. — Хотели бы вы узнать, что он говорил о вас?
— Не особенно.
— Он сказал, что вы обожаете игру «полицейские и воры». И еще сказал, что, если вы явитесь ко мне, я должен немедленно позвонить ему.
— Вместо этого вы сами посетили меня.
— Но я предварительно позвонил.
— Да, вы сделали это.
Последовала долгая и неловкая пауза.
— Если у вас ко мне больше ничего нет… — начал Мэтью, но Неттингтон не дал ему договорить.
— Вы отдадите мне пленку?
Мэтью только вздохнул.
— Лучше бы вам передумать, — сказал Неттингтон.
И это прозвучало как угроза.
Несколько секунд Неттингтон смотрел на Мэтью с каменным лицом, потом встал и покинул офис.
Он и Сьюзен договорились, что будет лучше, если их дочь не обнаружит Мэтью у них дома. Джоанна была весьма сообразительна, и ей бы не стоило труда решить простенькую задачку, застав мамочку и папочку вдвоем за чаем с булочками в гостиной.
Оба они не были готовы отвечать на вопросы о том, что произошло во время уик-энда и вообще что происходит. Ни Сьюзен, ни Мэтью сами точно не знали этого и если догадывались — после того как два дня и две ночи занимались любовью с небольшими перерывами и ни разу не выходили из дому, — то их догадки носили характер легких и неопределенных флюидов и пока не стоило делиться ими с Джоанной. И что, собственно, вы можете сказать вашей четырнадцатилетней дочери по такому деликатному поводу? Здравствуй, дорогая девочка, рады тебя видеть, твои мама с папой совсем потеряли головы на весь уик-энд? Нет. Будет лучше, если папочка исчезнет в ночи, как террорист с неразорвавшейся бомбой, а ответы на вопросы потом — если вопросы будут.
В этом году занятия в школах Калузы кончились девятого числа. В прошлом году — двенадцатого. Каждый год детей отпускали на свободу во второй понедельник июня, а возвращались они после каникул в начале августа. Джоанна теперь могла спать по утрам допоздна; она позвонила отцу в контору вскоре после ухода Неттингтона. Едва Мэтью взял трубку, девочка запела: «Желаю счастья в День отца…» на знакомый всей Америке мотив «Желаю счастья в день рождения»; лирика весьма посредственная, зато чувства самые сердечные.
— Привет, детка, — сказал Мэтью. — Когда ты вернулась?
— Примерно в одиннадцать. Я подумала, что звонить тебе уже поздно. Но ты меня прости за уик-энд, папочка.
— Пустяки, не в чем извиняться.
— Это потому, что мама так настаивала… ну, ты же знаешь, как она относится к нашим встречам.
— Нет, не знаю, — сказал он осторожно. — А как?
— Ну, она всегда старается меня как-нибудь обмануть, чтобы мы с тобой не встретились. Да ты же знаешь сам!
— Ах вот оно что, — невразумительно промычал Мэтью.
— Я ей сказала, что до смерти боюсь позвонить тебе и сообщить, что удираю на уик-энд, она пообещала позвонить сама и согласовать это с тобой. Я знаю, она так и сделала, но мне все равно неприятно.
— Как ты говоришь? Что она сделала? Позвонила мне?
— Ну да. Я все-таки набралась смелости и хотела позвонить сама, когда пришла домой укладываться в дорогу. Но мама сказала, что уже все утрясла и мне лучше уехать без звонка. Не буди спящую собаку — так она выразилась. То есть ты отнесся спокойно, а если я позвоню, могу все испортить.
— Значит, это меня она назвала спящей собакой?
— Ну ты же знаешь мамочку…
— И сказала, что я отнесся спокойно?
— Надеюсь, так оно и было, папочка. Или ты очень рассердился?
— Нет-нет. Мама была дома, когда ты пришла за своими вещами? Тебе не пришлось оставлять ей записку?
— Что? — Джоанна удивилась. — Записку? Нет. Какую записку? О чем ты?
— Ничего. Ничего.
— Я бы позвонила сама, но я такая трусиха.
— Успокойся, детка, в «Граун-ап инкорпорейтед» обо всем позаботились.
— Кто?
— «Граун-ап инкорпорейтед». Ты не помнишь? Я и мама обычно…
— Нет, — перебила его Джоанна. — «Граун-ап инкорпорейтед» это что-то настоящее или вы придумали?
— Конечно же, придумали.
— Ты и мама?
— Ну да.
На другом конце линии наступило молчание.
— А как прошел уик-энд? — спросил Мэтью.
— Хорошо.
— Я так понял, что с вами ездил и брат Дианы?
— Тебе мама сказала?
— Да.
— Она не должна была. Я этого не хочу, папа. Она, наверно, еще наговорила тебе, что я в него влюблена?
— Ну, намекала на нечто похожее.
— Не хочу, чтобы она так делала, — повторила Джоанна и опять замолчала.
— Когда мы с тобой увидимся? — спросил Мэтью.
— Ты пригласишь меня сегодня вечером на обед?
— С удовольствием. Когда за тобой заехать?
— Я спрошу у мамы. Кажется, у нее сегодня свидание с Питером Надоедой, так что я могу уехать на весь вечер.
— Вот оно что! — сказал Мэтью. — У мамы свидание?
— Кажется. Я тебе позвоню попозже, ладно?
— Великолепно.
— Я тебе купила чудный подарок, — сказала Джоанна и повесила трубку.
В наиболее цивилизованных городах не начинают выпивать раньше половины пятого. В Нью-Йорке, например, как утверждает Фрэнк Саммервилл, вам не нальют ни в одном баре раньше половины шестого. Но в Калузе многолюдно только в курортный сезон, а в остальное время года это город тихий и уединенный; туристы и горожане постарше порой приходили к выводу, что время ложится тяжелым бременем на их плечи, а где же вы с большей приятностью избавитесь от этой тяжести, нежели в баре? В баре вы получите в Счастливый Час две порции вместо одной — за ту же цену. Счастливый Час начинался в Калузе в четыре пополудни.
В четыре часа семь минут, в тот самый момент, когда Джоанна второй раз позвонила отцу и сообщила, что с вечером все о'кей, Джимми Ноги сидел в баре «Желтая птица», слушал, как пианист изничтожает хорошую музыку Коула Портера, и ждал, когда к нему присоединится некий Гарри Стэг. Джимми пришел в бар вовсе не затем, чтобы убить время. Джимми явился обсудить с Гарри серьезное дело: как разыскать девку, которая сперла у его брата золотой «Ролекс».
Стэг появился в четыре десять, пятью минутами раньше назначенного времени. Стэг был весьма пунктуальной личностью. Очень высокий — впрочем, практически любой человек казался рослым по сравнению с Джимми. Стэг носил белый полотняный пиджак, брюки и открытую рубашку мягкого пастельно-голубого тона и белые итальянские туфли на босу ногу. Выглядел точь-в-точь как один из полицейских в шоу «Гвардия Майами» и так же, как тот полицейский, отпустил короткую щетину. Джимми ненавидел это шоу, потому что такое дерьмо, как полицейские, там изображали героями. И в шоу «Хилл-стрит-блюз» тоже. Пропаганда. Тем не менее Джимми поднялся, когда Стэг подошел к столу.
— Привет, как дела? — поздоровался он и протянул Стэгу руку.
Они обменялись коротким рукопожатием. Стэг слегка повернул голову и сверху вниз взглянул на фортепиано, как бы любопытствуя, кого это там терзают. Подошедшему официанту заказал «Джонни Уокер» со льдом и снова взглянул на фортепиано.
— Где этот парень учился играть? — спросил он у Джимми.
— Похоже, что в Сан-Квентине, — ответил тот.
— Да, похоже, — согласился Стэг. — Они тут все переделали. Раньше этот кабак вроде бы назывался «У Франко»?
— Вроде бы.
— Да, именно так. «У Франко». А теперь это «Желтая птица», хм.
— Да.
— Большая разница — «У Франко» или «Желтая птица».
— Да.
Официант принес два виски со льдом и поставил на стол.
— Я же заказывал одну порцию, — сказал ему Стэг.
— Вторая от заведения, сэр.
— Если бы я знал, заказал бы что подороже.
— В следующий раз, сэр, — улыбнулся официант и отошел от них.
— Они должны предупреждать, что подают две вместо одной, — сказал Стэг. — Чтобы дать вам шанс заказать пойло получше.
— Нынче никого ни о чем не предупреждают, — отозвался Джимми.
— Да, в этом вонючем мире все пошло к такой-то матери. — Стэг глотнул виски. — Террористы и прочая сволочь. А что у тебя случилось?
— Ищу кое-кого, — отвечал Джимми. — Девку, которая свистнула у моего брата часы.
— Ну, тогда о'кей. Когда ты сказал, что ищешь кого-то, я сначала удивился, зачем ты обратился ко мне, разве у меня бюро по розыску пропавших без вести? Но раз ты объяснил, что у твоего брата украли часы, тогда другое дело.
Стэг вынул из внутреннего кармана белого пиджака блокнот и карандаш.
— Что за часы? — спросил он.
— Золотой «Ролекс». За них заплачено восемь кусков у Тиффани в Нью-Йорке.
— Стоящие часики.
— Чистое золото, браслет и все такое. Восемь кусков у Тиффани, — повторил Джимми.
— Да-а, восемь кусков не пустяк.
— Мой брат готов убить ее за эти часы.
— Попробуем сначала найти часы, а потом уж поглядим, захочет ли он ее убивать, если получит назад свой «Ролекс». Многие говорят, что готовы убить, а на самом деле просто хотят вернуть свое добро. Дай мне время порасспросить кого надо, посмотрим, что я могу сделать, идет?
— На задней крышке часов его инициалы, — сказал Джимми.
— Отлично, спасибо, что сообщил мне это. Какие у него инициалы?
— Д. Л. Дэвид Ларкин.
Стэг записал инициалы и спросил:
— На Трейл есть вывеска «Суда Ларкина». Это случайно не твой брат?
— Да, это и есть мой брат.
— Ну что ж, он себе может позволить часы за восемь тысяч. Он что, переменил фамилию? Вроде бы ваша фамилия Ларгура.
— Это я переменил фамилию. — Джимми усмехнулся.
— Я тоже, — сказал Стэг. — Моя фамилия Стаджоне, по-итальянски значит «время года». Я переменил ее на Стэг. Это звучит лучше. Стэг, а не Стаджоне. Гарри Стэг. Мне это нравится гораздо больше, чем Гарри Стаджоне, а тебе? — Он подмигнул Джимми и добавил: — Что ты имеешь в виду насчет перемены твоей фамилии? Ты переменил Ларкин на Ларгура?
— Ага, я хотел иметь итальянское имя.
Мэтью посадил Джоанну к себе в машину в семь часов.
Сьюзен возле дома не было.
В машине он спросил как мог небрежнее:
— Мама ушла с Питером?
— Да, — ответила Джоанна.
Питер Надоеда.
Мэтью ощутил внезапную вспышку ревности к Питеру Надоеде, урожденному Питеру Нельсону Ротману, который занимал столь важное место в жизни Сьюзен в последние… сколько там? Два, три месяца? Конечно, Мэтью это не касается. Она ему больше не жена, она бывшая жена, экс-супруга. Но в общем-то, ситуация не слишком пристойная, поскольку его четырнадцатилетняя дочь придет к естественному выводу, что если свидание ее матери с Питером дает возможность ей, Джоанне, провести ночь в доме у отца, то, значит, мать может провести ночь в доме у Питера.
И тем не менее это не его дело.
У нас свободная страна, женщина сама выбирает, с кем ей провести время…
И все-таки непонятно, как она могла поступить так после…
Хватит.
Она не на привязи и имеет право…
Но черт побери, ведь только она…
Хватит, ко всем чертям!
И тем не менее что было, то было. Именно она устроила, вернее, подстроила их совместный уик-энд. Сказала Джоанне, что сама позвонит ему и все объяснит про поездку на Палм-Бич, но и не думала звонить, вместо этого ждала, когда он придет в дом в пятницу вечером, свежая и привлекательная вышла к нему прямо из-под душа и выглядела так соблазнительно. О, неужели Джоанна тебе не звонила? Она же обещала! Ну, раз так вышло, заберемся вместе в постель, о'кей?
А сегодня она собралась на свидание к Питеру Надоеде.
Тому самому, который однажды сказал Мэтью, что обыграет его в теннис при любых обстоятельствах.
— Мы можем сделать даже так, — предложил Питер. — Ты посылаешь мяч куда хочешь, в любую точку корта, а я возвращаю его на то место, где ты стоишь. И все равно я тебя побью.
Мэтью разозлился.
Сказал Питеру, что больше никогда не станет с ним играть, и ушел с корта.
Но это не причина для того, чтобы она не могла пойти на свидание к Питеру. Это просто…
Ладно, к черту!
В самом деле, это же смешно.
— Значит, ты можешь переночевать у меня? — спросил он Джоанну.
— Нет, мама вернется домой рано, — ответила она.
Мэтью с трудом удержался от улыбки.
Бог ты мой, да он, кажется, влюбился в собственную жену.
Во время обеда Джоанна была необычайно молчалива.
Мэтью достаточно хорошо знал свою дочь, чтобы приставать к ней с расспросами, когда у нее было мрачное или задумчивое настроение. Он просто ждал, пока это пройдет, пока она сама не расскажет, что ее беспокоит или огорчает. Обычно Джоанна так и делала. Но сегодня вечером, по-видимому, не собиралась откровенничать.
Она попросила заказать ей суп с моллюсками и крабовый коктейль. Себе он заказал устрицы на половинках раковин и отварное филе меч-рыбы. Это было в семь тридцать. Прошел час, и за это время Мэтью услышал от дочери не больше трех дюжин слов.
— Можно попросить несколько ломтиков лимона?
Потом:
— У меня грязная вилка.
Потом:
— Можно мне немного белого вина или их это слишком шокирует?
— Передай, пожалуйста, соль.
Кофе они пили уже в полном молчании.
Мэтью решил изменить своему основному правилу и спросил:
— Что-нибудь не так?
— Все в порядке.
— Ты молчишь почти весь вечер.
— Я просто устала, — объяснила Джоанна. — Слишком много солнца. Я весь день провела на пляже.
— Ты уверена, что ни о чем не хочешь мне рассказать?
— Ни о чем.
— Тебе было хорошо на Палм-Бич?
— Да.
Джоанна снова умолкла.
— В чем дело, Джоанна?
— Какое дело?
— Какое бы то ни было.
— Ни в чем.
— Но я же вижу…
— О'кей, ты хочешь знать, в чем дело?
— Да.
— Я нашла твой галстук.
— Мой что?
— Твой галстук. Я его нашла в доме.
— В каком доме?
— В мамином, каком же еще?
— Что за галстук?
— Голубой, а на нем пони, голубой галстук от Рольфа Лорена. Ты понял, о каком галстуке я говорю?
— Понял.
— Я нашла его возле бассейна, — продолжала Джоанна. — На том месте, где стоят шезлонги. Там и нашла. На одном из шезлонгов.
— Угу.
И они замолчали надолго.
— Ты был у нас дома в этот уик-энд?
Мэтью медлил с ответом.
— Папа?
— Да, — сказал он. — Я заезжал в пятницу после работы.
— Мама об этом не говорила.
— Понятно.
— Она просила тебя заехать или как?
— Джоанна. — Мэтью нахмурился. — Какое тебе до этого дело?
— Мне это показалось странным, вот и все.
— Так оно и есть, — сказал он.
— Вы должны были что-то обсудить? Что-то обо мне?
— Нет… — Мэтью запнулся, но все же решил повторить: — Джоанна, это действительно не твое дело.
— Ведь вы обычно обсуждали все по телефону, правда?
— Да, это так.
— Ты приезжал и ждал меня в машине. Ты сигналил и ждал, верно? И поэтому мне кажется странным, что ты зашел в дом поговорить с мамой, если, конечно, ты приходил за этим. Я имею в виду… то есть это же не секрет, папа, что вы с мамой в не очень добрых отношениях. Ведь вас нельзя назвать друзьями, ты понимаешь, что я хочу сказать? И мне кажется в самом деле странным и даже необыкновенным, что ты приходил в дом, когда я уехала на Палм-Бич.
— Пожалуйста, не так громко, — попросил Мэтью.
— Извини. — Джоанна быстрым взглядом окинула соседние столики — не заметил ли кто-нибудь ее бурную вспышку.
— Видишь ли, произошла некоторая путаница, — заговорил Мэтью как мог спокойнее и убедительнее: — Я не знал, что ты собираешься на Палм-Бич. Я приехал, как обычно, за тобой. Мама пригласила меня зайти, и мы с ней немного посидели вместе и даже выпили.
— Почему же ты говоришь, что это не мое дело?
— Потому что оно не твое.
— А почему ты не сказал мне, когда я в первый раз позвонила тебе сегодня, что ты виделся с мамой? И как ты можешь утверждать, что вышла путаница и ты не знал о моей поездке на Палм-Бич, а во время телефонного разговора ничуть не удивился, когда я говорила о мамином звонке к тебе по поводу моего неожиданного отъезда? Что происходит, папа?
— Ровным счетом ничего.
— Прекрасно, — сказала Джоанна и положила на стол салфетку, которую держала до этого на коленях. — Папа, попроси, пожалуйста, чтобы тебе дали счет. Я хочу домой. Я в самом деле ужасно устала.
— Джоанна…
— Попроси счет, ладно?
Когда они приехали на Стоун-Крэб-Кей, в доме было темно.
— Ты захватила с собой ключ? — спросил Мэтью.
— Да, захватила. Отдать тебе твой галстук?
— Нет никакой спешки, я…
— Может, ты сам заберешь его в другой раз, — сказала Джоанна. — Когда меня не будет дома.
Она выскочила из машины и побежала по дорожке к дому.
Он сидел и смотрел, как она отпирает дверь. Открыла, вошла в дом, зажгла свет.
Только теперь он вспомнил про подарок, о котором она ему говорила.
Значит, она решила не отдавать ему этот подарок.
Он еще подождал, потом начал разворачивать машину, пытаясь припомнить, что сказала Сьюзен об Электре.
Детектив Эндрю Хакер ростом был не меньше шести футов двух дюймов и весил где-то фунтов сто девяносто, однако стоя рядом с Купером Роулзом, он казался недомерком. Хакер не произнес ни единого слова с той минуты, как они с Роулзом вошли в офис. Мэтью, вероятно, даже не узнал бы его имени, если бы Синтия Хьюлен не представила ему обоих полицейских по внутреннему телефону, прежде чем впустить их в кабинет.
Роулз был человек-гора, подавляющий самим своим присутствием; Мэтью знал его как хорошего полицейского, в меру крутого, но сюда он явился вопреки всем установлениям закона. Хакер просто стоял рядом с ним, маленький и незначительный, стоял и молчал. Рыжая прядь волос свисала ему на лоб, лицо усеяно веснушками, не хватало только соломинки во рту, чтобы он выглядел завзятой деревенщиной. Спектакль давал Роулз, и Хакер это понимал. Он слушал своего партнера с невозмутимым видом. На улице шел дождь, настоящий ливень, в Калузе такой дождь называли «смерть лягушкам». Из окна кабинета казалось, что над мостовой поднимается пар, а в кабинете выпускал из себя пар Купер Роулз.
— Я понял, — громыхал он, — что она прежде всего позвонила вам.
— Полагаю, что так, — вежливо согласился Мэтью.
— Произошло ограбление со взломом, но первому она сообщила вам, а не полиции. И это первое, что меня не устраивает, мистер Хоуп. Второе, — он вытянул толстый указательный палец по направлению к письменному столу Мэтью, — второе возмутительное обстоятельство заключается в том, что во время налета была похищена магнитофонная запись, о существовании которой я узнал от этой китайской леди уже после ограбления.
— Я не знаю, какую запись вы имеете в виду. Было украдено
— Я имею в виду запись Неттингтона, — сказал Роулз. — Вам известно о ее существовании?
— Да.
— Почему вы мне об этом не сообщили?
— В последний раз я сообщил вам…
— Оставьте в покое последний раз, кстати, мы нашли этот ваш «торонадо».
— Вот как? — Мэтью слегка приподнял брови и ждал продолжения, но его не последовало.
— Я веду речь о сегодняшних обстоятельствах, — сказал Роулз. — Мы заинтересованы в этой записи, потому что она может быть связана с убийством Самалсона, а вы
— Да.
— Мы ее слушали полчаса назад.
— Он унес и многое другое, включая целый набор записей и две пишущие машинки.
— Но это исключительно интересная запись, мистер Хоуп. Прежде всего она делает вашего мистера Неттингтона…
—
— Его жена ваша клиентка, верно?
— Ну и что же?
— Запись припирает Неттингтона к стене, ибо доказывает его супружескую измену, а в штате Флорида это является преступлением, отсылаю вас к статье 798, пункты 01, 02 и 03. Открытое незаконное сожительство, распутное и похотливое поведение, внебрачная связь являются судебно наказуемыми преступлениями второй степени и караются тюремным заключением на срок не более шестидесяти дней. Знал ли ваш мистер Неттингтон, что эта запись отправляет его прямиком в тюрьму?
— Он вовсе не
— По общему мнению, нарушение пустяковое, но шестьдесят дней тюрьмы не шутка, если вы поверенный по делам, а не профессиональный вор, вы согласны? Неттингтон знал, что запись существует?
— Да.
— Как он это узнал?
— Ему сообщила жена.
— Она проинформировала вас об этом?
— Нет. Он проинформировал.
— Что?! — взревел Роулз.
— Вот именно то.
— Когда?
— Вчера утром.
— Он сказал, что жена сообщила ему о записи?
— Да.
— Вы были у него? Ведь я же, черт побери, запретил вам…
— Он сам пришел сюда. — Мэтью остановил готовый излиться на него поток.
— Зачем?
— Хотел получить запись.
— И сегодня офис Самалсона взломан и разграблен, а пленка исчезла.
— Совершенно верно.
— Когда она вам позвонила?
— Кто?
— Китайская леди.
— А! Часов в девять утра, может, чуть позже девяти.
— И сообщила, что совершен взлом?
— По сути дела так, хотя другими словами.
— Значит, она позвонила вам.
— Да. Она мне позвонила.
— Почему?
— Думаю, потому, что ей не понравилось, в каком состоянии вы ей вернули папки с делами.
— Что?
— Думаю, она недовольна, что вы привели папки в беспорядок.
— Но мы этого не делали, — вставил свою первую фразу Хакер.
Мэтью удивленно уставился на него.
— Мы только сделали ксерокопии, — продолжал Хакер. — И вернули папки ей. Вот и все.
— Она должна была позвонить нам, — вмешался Роулз. — Это ее обязанность. Не юристу, а нам. В случае ограбления необходимо звонить в полицию.
— Я и посоветовал ей поступить именно так, едва, переступил порог.
— Ничего подобного, совсем не так скоро, — возразил Роулз. — Едва вы обнаружили, что запись исчезла.
— Говоря совсем точно, едва я убедился, что произошло ограбление. Когда мы говорили с ней по телефону, это прозвучало иначе.
— Как бы оно там ни прозвучало, вы должны были немедленно поставить в известность нас, — заявил Роулз. — Это попросту еще один случай, когда вы пытаетесь нас опередить, вести дело на свой лад и совать нос, куда не полагается. Может, на вас убийство не произвело сильного впечатления, но на нас произвело.
— Смею вас уверить…
— Попробуйте уверить меня, что больше не станете лезть не в свое дело. Тогда я охотно приму ваши, уверения. Держите ваш вонючий нос подальше от этого хренового дела, о'кей?
— А это тоже является судебно наказуемым деянием, — невозмутимо заметил Мэтью.
— Что?
— Отсылаю вас к статье 807 пункт 04. Открытая профанация. Если некто, достигший правомочного возраста, употребляет бранные, вульгарные или непристойные выражения по отношению к другому человеку, находясь в общественном месте или частном владении, он тем самым совершает преступление второй степени, наказуемое, как вы справедливо заметили ранее, заключением в тюрьму на шестьдесят дней.
Роулз растерянно заморгал.
— Вот так! — Мэтью припечатал ладонь к столу.
Роулз опомнился быстро.
— Я полагаю, вы меня поняли, — сказал он.
— Да, я вас понял.
— Пошли, — бросил Роулз Хакеру, и оба вышли, весьма недовольные.
Мэй Хеннеси было ясно как день, что в офис забрался профессиональный грабитель. Возможно, Дэниел Неттингтон и умел делать что-то отменно, но он во всяком случае не похож был на человека, который может взломать замок, не оставив на нем ни единой царапины. Более того — и Мэй сказала об этом полиции, — она вообще не была уверена в том, что грабитель искал именно запись Неттингтона. Мэй слишком долго проработала над разными делами вместе с Отто, чтобы не распознать дымовую завесу, если она имела место. Об этом она тоже сказала Роулзу и его веснушчатому напарнику. Ведь дело Ларкина тоже исчезло, не так ли? Плюс дюжина других дел, причем некоторые закончены совсем недавно. Не говоря уже о семи или восьми пленках с другими записями, каждая из которых принесла бы немало беспокойства заинтересованным лицам. Когда Роулз прослушал запись разговора Неттингтона (хорошо, что сохранился оригинал, и конечно, материал весьма горячий и достаточен для обвинения), Мэй посоветовала ему не приходить к поспешным выводам и не судить предвзято.
Все это она рассказала Мэтью по телефону примерно минут за двадцать до того, как Роулз и Хакер ворвались к нему в кабинет. Мэтью весьма сомневался, что Роулз может судить непредвзято. Он чует запах жареного мяса и захочет побыстрее добраться до него. Мэтью отлично это понимал. Потому-то Роулз так и старается устранить его, убрать с дороги. Не хочет, чтобы дело погорело из-за какой-нибудь технической неувязки. Ему нужно добраться до Неттингтона, усадить его перед собой, дать прослушать криминальную запись, а потом задать сотню-другую вопросов об ограблении офиса, а также — как бы между прочим — об убийстве хозяина офиса Отто Самалсона.
Хакер и Роулз — опытные полицейские с большим стажем, причем Роулз служил в Кливленде и в Калузе. Оба прекрасно усвоили, что жулики и честные люди поступают по-разному. Если, например, честному человеку что-то понадобилось бы в офисе Отто Самалсона, он попросту пришел бы туда и спросил. Жулик не может рассуждать и действовать подобным образом. Для него существуют
Тем более странно, как это ни Хакеру, ни Роулзу не пришло в голову, — хотя Мэй пришло, — что они имеют дело с настоящим грабителем, а не с любителем вроде Неттингтона.
Мэтью это, правда, тоже не пришло в голову.
Впрочем, ему было простительно: он сам любитель.
Роулз и Хакер такого оправдания не имели, если не считать оправданием стремление поскорее завершить дело.
Не имея представления, как устроены мозги у вора, Мэтью пришел к заключению, что в офис Отто проник взломщик-новичок, такой же непрофессионал, как и он сам. Однако предположение, что это сделал Неттингтон, слишком уж напрашивалось. Пожалуй, Неттингтон не настолько глуп… Мэтью, рассуждая все так же по-любительски, стал думать о ком-то другом, конечно, не профессионале, о человеке, которому пленка настолько нужна, что он пошел на воровство.
Таким человеком, решил он, могла быть только Карла Неттингтон.
—
—
—
И наконец:
—
Все это слова Карлы.
Ей хотелось во что бы то ни стало получить запись.
Она беспокоилась, как бы запись не попала в руки полиции.
Мэтью решил повидаться с ней сегодня же.
Дождь все еще лил, когда он добрался до старого дома на Сабал-Кей. Он совершил от машины к входной двери примерно сорокаметровую пробежку по неухоженному лугу, то и дело огибая лужи и опавшие пальмовые листья, и остановился под весьма ненадежным как укрытие от дождя козырьком крыльца. Пока он звонил в дверь, с козырька ему на шею и на спину лились галлоны воды.
— Сейчас, сейчас, одну минуточку, — послышался из дома голос Карлы.
Мэтью подождал.
Он уже промок насквозь.
Наконец дверь открылась.
Глаза Карлы открылись тоже — широко и удивленно.
— Можно войти? — спросил Мэтью.
— Да, конечно, — ответила Карла, которая явно не слишком обрадовалась его появлению, — ее голос и движения сказали Мэтью об этом. Голос холодный и отчужденный, и слова «да, конечно» прозвучали с интонацией «кто вас сюда звал, черт побери?». А тело было повернуто вполоборота к Мэтью, когда она посторонилась, чтобы пропустить его в дверь, но было понятно, что охотнее всего она повернулась бы к нему спиной, и только воспитание не позволяло ей поступать столь грубо.
В доме стоял тот же запах, что и в большинстве домов в штате Флорида. Запах плесени, пыли, неприятный запах гниющих листьев. Висячие растения украшали окна, главным образом орхидеи с их причудливо изогнутыми воздушными корнями. Серебристые струи дождя хлестали по спущенным жалюзи, барабанили по крыше. У Мэтью возникло острое чувство замкнутости пространства, почти клаустрофобия, вспомнилось, как мальчишкой он прятался в стенном шкафу: висящие на вешалках пальто закрывают лицо, под ногами ботинки и галоши… Запах стенного шкафа в дождливый день.
Карла была в черном. Дорогие и модные черные джинсы, черный свитер с прямым воротом. Матово-бледный овал лица, темная помада. Глаза зеленые, как листья растений по углам комнаты. Черные серьги с эмалью. Босая. Ноги кажутся очень белыми по контрасту с черными брюками. Ногти на руках и на ногах покрыты лаком того же оттенка, что и губная помада.
— Что вам нужно? — спросила она, повернувшись к нему лицом. Но ее вид по-прежнему держал Мэтью на расстоянии, отграничивал. — Полиция здесь уже побывала.
— Искали вашего мужа?
— Да. Я сказала им, что не знаю, где он. И вам скажу то же самое. А теперь, если вы извините меня, мистер Хоуп…
— Я здесь совсем не поэтому.
— Тогда зачем вы явились? Ведь я, кажется, поставила вас в известность, что ваши услуги более не нужны.
— Офис Отто Самалсона был ограблен сегодня ночью.
— И что же?
— Кто-то похитил запись разговора вашего мужа и Риты Киркман.
Несколько секунд Карла смотрела на него в недоумении, словно бы не поняв намек. Потом в зеленых глазах вспыхнули искры любопытства, уголки губ приподнялись.
— Не будьте смешным, — сказала она.
— Но пленка и в самом деле украдена, миссис Неттингтон.
— И вы считаете, что я ее украла? — Ей явно было весело. — Вы в самом деле не понимаете?
— К сожалению, нет.
— Мистер Хоуп, — заговорила она медленно и терпеливо, словно хотела что-то втолковать умственно отсталому ребенку. — С того момента, как Отто Самалсон был убит, а запись на пленке стала предметом общего достояния и обсуждения, она потеряла для меня всякую цену. Она для меня бесполезна.
— Миссис Неттингтон, я полагал…
— Да, я знаю, что вы полагали. Вы объяснили мне это во время нашей предыдущей встречи. Вы полагали, что мне нужен развод.
— Но ведь это вы натолкнули меня на такой вывод.
— Да. — Все та же слегка насмешливая улыбка у нее на губах, теперь уже обидная для Мэтью, потому что Карла смеялась над ним. — Но понимаете ли, мистер Хоуп, некоторые вещи совсем не таковы, какими кажутся.
— Случается и такое, — сказал он.
— Когда я в первый раз пришла к вам, я хотела, чтобы за моим мужем установили слежку…
— Вот именно.
— …потому что я подозревала его в измене. Далее я вам сказала, что, если удастся это доказать, я могу начать бракоразводный процесс.
— Да.
— Да. Но я, видите ли, солгала.
— Солгали?
— Да. О том, что разведусь с ним.
— Вы не собирались с ним разводиться?
— Совершенно верно.
— Тогда с какой целью вы просили меня нанять для вас частного детектива?
— Чтобы следить за мужем.
— Да, но зачем?
— Чтобы получить улики против него.
— Для чего?
— Мистер Хоуп, вы юрист, — сказала Карла, — и конечно, знакомы со статьей 61 пункт 08 кодекса законов штата Флорида, где говорится об алиментах.
— Вы правы, я с этой статьей знаком.
— В той части, которая касается определения суммы алиментов. Параграф первый. Вы знаете его?
— Знаю, ну и что?
— Там сказано: «Суд может принять во внимание измену супруги и обстоятельства, при которых измена была совершена, для решения вопроса о присуждении алиментов и определения их суммы, если алименты будут присуждены». Помните этот параграф?
— Помню.
— Ну и? — сказала она.
— Что «ну и»?
— Ну и поэтому я хотела получить улики на Дэниела.
— Мне кажется, вы толкуете параграф неточно. — Мэтью покачал головой.
— Уверяю вас, вполне точно. У меня есть приятель-юрист.
— Если вы думали… простите, я не знаю, что вы думали на самом деле, так как вы сейчас сообщили мне, что не планировали развод. Но если вы его планировали и считали при этом, будто бы факт измены вашего мужа обусловит увеличение суммы алиментов…
— Но я этого не считала.
— Очень хорошо, в противном случае вы бы ошибались. Параграф предусматривает защиту интересов мужа в случае измены жены. Статья также предусматривает назначение судом алиментов обеим сторонам, но очень немногие мужчины этого требуют. На практике именно супруга получает возмещение, или алименты, и, если муж сумеет доказать, что она имела связи на стороне, алименты могут быть существенно урезаны, а в некоторых случаях и вообще не назначены.
— Правильно, — кивнула Карла, — я так и понимаю эту статью.
— Значит, вы теперь видите…
— Но это я, — перебила Карла.
— Что вы?
— Это я имею связи на стороне.
Она стояла спиной к окну, а за окном дождь хлестал все так же, а пальмы и сосны метались на ветру.
— Я имела связи уже давно, очень давно, — сказала она.
Мэтью смотрел на нее. Зеленые глаза смеялись, и улыбка сделалась определеннее.
— И я сообразила, что если мой муж захотел бы развестись со мной, то я не получила бы ни цента алиментов, пока не доказала бы, что у него тоже есть связь. В глазах юстиции здесь был бы соблюден некий необходимый баланс, вы не находите?
Поднимаешь камень, подумал Мэтью, а под ним на земле копошится, извивается целая куча жирных белобрюхих слизняков.
— Вот почему я решила обезопасить себя, — продолжала Карла. — Собрать улики на него, прежде чем он соберет их на меня. Обеспечить себе возмещение, если муж когда-нибудь затеет бракоразводный процесс. Показать ему картину: полюбуйся, Чарли, на себя, до кого ты опустился — до жирной бабы из цирка.
Теперь она улыбалась широко. Веселье превратилось в настоящее ликование.
— Вы убедились, — говорила она, — что я и думать не думала о разводе, ни-ког-да! Я предпочитаю, чтобы все оставалось по-прежнему. Дэниел платит по счетам и никогда не спрашивает меня, где я была и чем занималась. В ту ночь, когда ваш человек был убит, я, мистер Хоуп, была не в кино с подругой, а в постели с любовником. — Улыбка расплылась еще шире. — По-моему, мистер Хоуп, это называется самой печь пироги и самой их есть. Я считаю такую жизнь настоящей хорошей жизнью.
— А я считаю… — начал Мэтью, но тотчас умолк, повернулся, зашагал к двери и вышел снова под дождь.
Он называл это торжеством иллюзии над реальностью.
Или что-то в этом роде.
Мы из тебя сделаем настоящую принцессу из Денвера, штат Колорадо, сказал он ей. Дочку богатого владельца ранчо. Очень богатого. Такую девушку ничем не удивишь, ни один мужчина в мире не может дать ей то, чего у нее нет, потому что у нее есть все. Нашему толстячку, который любит выпендриваться, будет до смерти лестно, что ты снизойдешь до разговора с ним.
С твоими волосами мы ничего делать не будем, они и так прекрасны, длинные, белокурые. Натуральная блондинка?.. Ну, толстячок не разберется, а, дорогая? Пожалуй, надо собрать их в пучок, будет выглядеть элегантно и строго. Создадим достойный имидж, дорогая. Такой, который приведет тебя и в его дворец, и в его постель, и в его сейф. Так, теперь подумаем о платье… достаточно соблазнительное, чтобы у толстячка слюнки потекли, но не дешевое, это ни в коем случае, надеюсь, ты улавливаешь мою мысль, дорогая. Что-нибудь зеленовато-голубое в тон твоим великолепным гляделкам. Бюст достаточно открыт, он влечет, но смотри, толстячок, поосторожнее, руки не распускай, ни-ни-ни! Нечто экстравагантное, да-да, зеленовато-голубое, большой разрез сбоку, чтобы ты могла показать бедро — если соизволишь. Длинная нога широким шагом переступает порог Касба-Лаундж. У толстяка глаза на лоб полезут, даю слово.
Мы должны подумать и о драгоценностях. Что-нибудь одно, скромное и простое… он у нас настолько глуп, что не отличит шлюху от монашки, зато уж разницу между Тиффани и Вулвортом[29] знает наверняка. Найдем вещицу некрупную и хорошего тона, съездим на днях в Бэл-Харбор и походим по лучшим магазинам. Нам нужна только одна вещь, чтобы приколоть вот сюда, где грудь раздваивается, это привлечет его внимание… знаю, знаю, милая, что тебе вспомогательные средства не нужны, не надо обижаться… но так лучше. Теперь туфли. Прелестные туфельки, подходящие к твоему великолепному платью. Я хочу, чтобы буквально все вытаращили глаза в полном отпаде, когда ты войдешь с таким выражением, как будто ищешь кого-то, а его тут нет. Туфельки словно хрустальные, теперь из пластика делают настоящие чудеса, мы что-нибудь подберем в Бэл-Харборе по дешевке, зато с шиком.
Возьмем напрокат черный «кадиллак», обойдется в двадцать, самое большее в тридцать за час, верно? И конечно, когда ты войдешь в холл, тебя будет сопровождать шофер. О Чарлз, где же он? (Это шофер — Чарлз.) Он
Так точно все и вышло.
Она вошла — и у всех перехватило дыхание, а глаза вылезли на лоб. За ней следовал шофер в серой ливрее, и кто бы мог вообразить, что она шлюха, которая собирается спереть несколько пакетов кокаина — четыре, пять, шесть, кто знает, сколько их там. Платье зеленовато-голубое, тысяча двести долларов, туфельки словно из хрусталя, брошь — сапфир, окруженный маленькими бриллиантиками, подделка, но выглядит шик-блеск. Если вы появляетесь в сопровождении настоящего шофера, то и все остальное кажется неподдельным.
Так началась погоня за добычей.
Она садится за стойку в баре, смотрит на часы. Семьдесят пять долларов вся им цена, но на вид очень дорогие. Если шофер настоящий, брошь настоящая, то и часы становятся настоящими, хотя единственная здесь реальность — шлюха из Лос-Анджелеса, которая собирается приобрести себе билет на выезд из этой жизни. Последний обман — и после него ничьих чужих рук на ее теле. После него она будет не просто
Та девушка, Ким, говорила, что прошло двадцать минут, прежде чем он начал к ней клеиться. Ким изображала из себя эстрадную певицу. Рассказывала о клубах, где она будто бы выступала, о шоу на Бродвее, в которых будто бы участвовала. Двадцать минут прошло, пока он оторвал свой жирный зад от обитой парчой банкетки (мы ведь в Касба-Лаундж, на востоке, не так ли?). Ровно двадцать минут.
Дженни готова уйти. Шофер появляется снова.
— Мисс Кармоди?
В его голосе нотки подобострастного нетерпения.
Она смотрит на свои чертовы часы — можете считать, что им цена семь с половиной тысяч, но по правде — всего семьдесят пять долларов. Нервно вздыхает, поворачивается на высоком винтовом табурете. Разрез на платье, голубовато-зеленом, словно льды Сибири, распахивается, и, если вы успеете взглянуть, вам откроется дорога в вечность, потому что под платьем больше ничего нет. И в ту самую минуту, как она направляется к выходу, толстяк срывается с банкетки и, догнав ее, произносит:
— Какая досада, ваш друг, кажется, запаздывает?
Испанский акцент.
Она смотрит на него, как на того таракана, который ударился когда-то о ее лицо.
— Прошу прощения, — говорит она.
И слегка морщит нос, как будто до нее донесся отвратительный запах из сточной канавы.
Шофер спрашивает от двери:
— Мисс Кармоди, прикажете подавать машину?
— Да, пожалуйста, — отвечает она.
Толстяк извиняется, но она его не слушает.
— Будьте так любезны, пропустите меня, пожалуйста.
Он не отстает:
— Вы так огорчены…
— Пожалуйста, — повторяет она всего лишь одно слово, но смысл его примерно такой: кому ты нужен, толстопузый коротышка?
— Может быть, рюмочка ликера улучшит ваше настроение? — осмеливается он предложить.
Она заглядывает толстяку в глаза, как бы пытаясь проникнуть в его намерения и определить, что он за птица — сводник, нахал, хозяин ранчо из Южной Америки, а шофер от двери снова повторяет ее имя:
— Мисс Кармоди?
— Прошу вас, выпьем ликера, — бубнит свое толстяк. — Мое имя Луис Амарос, я занимаюсь импортом бананов.
Точно так же, как я — научными изысканиями для Ай-би-эм, думает она.
Полчаса спустя она рассказывает ему, как однажды в университете в Денвере, когда она была выбрана Снежной Королевой на студенческом зимнем празднике, кто-то из ребят принес немного кокаина, она попробовала, и это было нечто восхитительное, хотя папочка просто убил бы ее, если бы узнал.
Толстяк смотрит на нее. Она понимает, о чем он думает: любая американская девушка за кокаин готова на все.
— Вы все еще собираетесь на этот вечер? — спрашивает он.
— Какой вечер?
— С вашим другом…
— Ах, с ним. — Сердце у нее начинает колотиться как бешеное — надо же, какая дура, чуть не завалила все дело! — Ну его ко всем чертям! — выпаливает она и снова спохватывается: не слишком ли сильно сказано для дочери богатого владельца ранчо из Денвера? — Я ждала сорок минут, да пошел он куда подальше! — Она продолжает в том же духе, быстро сообразив, что именно проститутки очень следят за своим языком, пока не окажутся с мужиком в постели, а настоящим леди дозволено говорить как заблагорассудится.
И он покупается на это.
Она явно порядочная девушка.
Поскольку только что грубо выругалась.
— Если бы вы согласились посетить мой дом, — говорил он, — я показал бы вам кое-что очень интересное.
Она с легким любопытством:
— Вот как?
— Вы поедете ко мне домой? — Он расплывается в улыбке. — Cenicienta? Хотите поехать ко мне?
— За кого вы меня принимаете? — возмущается она (не слишком ли она переигрывает в духе Дорис Дэй?). — А что значит слово, которое вы только что произнесли?
— Cenicienta? — повторяет он. — Это значит Золушка. — Он опускает глаза и смотрит на ее ноги. — На вас тоже хрустальные туфельки.
— Правда, они похожи на хрустальные? — улыбается она.
— А вы сами как считаете?
— Не знаю.
— Они так вам идут.
— Вы очень любезны.
Он не отвечает.
— А что такое есть у вас дома? — спрашивает она. — Что будет мне интересно?
— «Цветочек».
Она смотрит на него во все глаза.
— Цветочек? Какой цветочек?
Если вы приехали из Денвера, то вряд ли знаете, что здесь так называют кокаин.
Он понижает голос.
— То, что вам так понравилось в Денвере. Вы говорили, это принес кто-то из ваших приятелей.
— Правда?..
…Наступает рассвет.
— М-м-м… — цедит он сквозь зубы.
— Боже!
— М-м-м…
— Восхитительно.
— Да?
— Конечно, — подтверждает она.
И вот она на свободе.
Джимми Ноги показал Стэгу фотографию.
— Где ты ее взял? — спросил Стэг.
— Нашел в чьем-то офисе.
— Значит, вот как она выглядит?
— Ага.
— Я бы не прочь с ней побаловаться, — сказал Стэг.
— После того как мы ее отыщем, никому уже больше не захочется с ней побаловаться, можешь мне поверить, — наставительно произнес Джимми. — Таких девок надо как следует учить, чтобы неповадно было воровать часы.
— Большая потеря, если ты ее изуродуешь. — Стэг покачал головой, внимательно разглядывая фотографию.
— Может, я ей только нос подпорчу, — сказал Джимми. — Это очень больно, когда нос ломают. С расплющенным носом она будет похожа на гориллу, а? — Джимми расхохотался. — В лепешку размозжу, дай только найти ее! С такой рожей будет рада хотя бы по полдоллара получать за свою работенку. — Он опять засмеялся. А Стэг тем временем продолжал смотреть на снимок.
— Понимаешь, какая штука, — сказал он, — никто и слыхом не слыхал про этот ваш «роллекс». Я, считай, говорил со всеми барыгами в городе, никто из них…
— Что значит «считай»? — вскинулся Джимми. — Ты со всеми говорил или не со всеми?
— Н-ну…
— Потому что или ты делай работу как следует, или совсем не делай. Если пропустил хоть одного барыгу, это все равно что ни с одним не говорил.
— Может, пропустил одного или двух, — лениво отозвался Стэг.
— Удивляюсь тебе! — Джимми затряс головой от возмущения.
— Попробую отыскать их нынче вечером. Тебе эта фотография нужна?
— Я ее сделал специально для тебя.
— Потому что она может пользу принести, буду ее показывать.
— Валяй, только поосторожней, я хочу сделать с нее еще несколько отпечатков.
— А разве можно? Без негатива?
— Нет, теперь они могут прямо с этого распечатывать.
— Надо же, до чего навострились, ну и времена!
Стэг встал. Они с Джимми сидели на веранде «Марины Лу» и глядели на проплывающие мимо шлюпки. Никто бы не подумал, что эти двое обсуждали, как изуродовать красивую девушку.
— Я этим делом займусь прямо сейчас, — сказал Стэг, пряча фотоснимок в карман модного спортивного пиджака. — Попробую, что получится. Позвоню тебе попозже.
— Ладно, — кивнул Джимми.
Разговор этот происходил в одиннадцать утра семнадцатого июня.
В одиннадцать десять Мэй Хеннеси позвонила Мэтью и сказала, что нет худа без добра.
А произошло вот что: Мэй решила навести в разгромленном офисе хотя бы видимость порядка — собрать разбросанные повсюду бумаги, поставить на место выброшенные на пол книги. Неожиданно она наткнулась на рабочий блокнот Отто, которым он пользовался во время наблюдения. Мэй предполагала, что Отто сунул блокнот в пятницу в ящик стола, чтобы отдать ей записи в понедельник утром для перепечатки.
До понедельника он не дожил.
Записи остались там, куда он их положил, — заметки по делу Ларкина, занесенные в блокнот в последнюю неделю.
Не хочет ли Мэтью их просмотреть?
Партнер Мэтью Фрэнк полагал, что лучшие писатели мира писали так же, как говорили, что их стиль, так сказать, копирует звучащую речь. Из этого он делал вывод, что многие знаменитые художники слова были нуднейшими собеседниками. Скорее всего Фрэнк ошибался, он о многих вещах судил ошибочно. Так или иначе, Отто делал свои записи не для публикации, и стиль его заметок совпадал с его манерой говорить; поспешно набросанные небрежным почерком заметки сильно отличались от перепечатанных на машинке отчетов, с которыми раньше знакомился Мэтью. Скорее всего Мэй Хеннеси готовила для клиентов отредактированные версии.
Перепечатанные отчеты выглядели как хроника тщетных усилий.
Неудивительно, что Ларкин был недоволен отсутствием прогресса в деле. Отто прежде всего изучил телефонные справочники Калузы и близлежащих городов. Никакой Анжелы Уэст. Проверил отели и мотели. Ничего. Конторы по найму квартир, компании по прокату автомобилей, банки — все обследовано. Никаких результатов. Если Анжела Уэст и проживала в Калузе, Сарасоте или Брейдентоне, то он не узнал, где именно.
Но рукописные заметки…
В понедельник второго июня, то есть через месяц после того, как он принял дело, Отто провел мучительное утро со старшей инспекторшей телефонной компании, пытаясь выяснить, был ли у Анжелы Уэст незарегистрированный номер телефона. Инспекторша твердо, как скала, стояла на защите прав любого клиента телефонной компании. Отто готов был задушить проклятую бабу. Во всяком случае, так он выразился в заметках за этот день, и нет никакого сомнения, что при перепечатке Мэй опустила бы подобный комментарий.
Во вторник третьего июня Отто отправился повидать приятеля своего приятеля, который служил в аэропорту, и приятель приятеля обещал просмотреть списки пассажиров на различных направлениях авиалинии на тот случай, если бы Анжела Уэст улетала из одного из трех городов или, наоборот, прибыла в один из них. Потом Отто съел свой ленч в закусочной, где подавали гамбургеры. Закусочная находилась в парке «Саут-Дикси-Молл» неподалеку от того места, где Саут-Ридж пересекается с сорок первой дорогой.
Он сидел за столиком совсем близко к галерее аттракционов и книжному магазину.
Из книжного магазина вышла девушка с хозяйственной сумкой.
Боже ты мой!
Это была девушка с фотографии, которую дал Отто его клиент Ларкин.
Длинные белокурые волосы красиво ниспадали ей на спину. Четко постукивали высокие каблуки, девушка прошла не более чем в четырех футах от столика Отто, и Отто чуть не выпрыгнул из башмаков от изумления.
Он пошел следом за ней на стоянку, где она уселась за руль белой «тойоты-королла» с номером 201-ZHW и черно-желтым значком прокатной фирмы Герца. Выехала со стоянки, повернула направо на сорок первую, Отто за ней следом. Так они докатили до Эгрет-авеню. Здесь девушка свернула влево и вскоре припарковалась у двухэтажного кирпичного здания медицинского центра; по предположениям Отто, в этом центре находились приемные не менее чем двадцати, а то и тридцати врачей. Отто почти бежал за девушкой, но когда он попал в общую приемную, девушки там уже не оказалось: очевидно, она зашла в кабинет нужного ей врача, но у Отто не было возможности узнать, какого именно. Он переписал фамилии всех врачей из списка, вывешенного на доске объявлений в приемной, — их было всего лишь шестнадцать, — и вышел на улицу дожидаться девушку.
Она пробыла у врача целый час.
В своих заметках Отто проявил некоторую необъективность по отношению к сословию врачей во Флориде; одни из них, по его мнению, считают, что все пациенты достаточно стары, чтобы никуда не спешить, другие продают больше билетов, чем имеется посадочных мест, то есть записывают на прием слишком много народу. Бывает, что вам приходится ждать часа полтора, пока явится медсестра и проводит вас в крохотную комнатенку, где вы должны раздеться и провести еще полчаса за чтением прошлогоднего «Иллюстрированного спортивного обозрения». Наконец входит врач и спрашивает:
— Ну, как мы себя чувствуем сегодня?
Мы себя чувствуем обиженными и униженными — так записал Отто в своем блокноте. Мэтью подозревал, что подобные эпизоды он вставлял в свои записи, чтобы Мэй улыбнулась и покачала головой, исключая из текста при перепечатке не идущий к делу материал.
Итак, Золушка оставалась у врача в течение часа, а Отто сидел в машине и дожидался ее появления. Когда она наконец вышла, он двинулся в машине следом за ней и, пересекая Эгрет, попал на красный свет у поворота на Морской Бриз. Она успела проскочить светофор, а Отто остановил полицейский-регулировщик, потом пришлось ждать новой перемены света, и «тойота» скрылась из глаз по направлению к востоку. Отто ее потерял.
Он вернулся к себе в офис, позвонил Герцу и объяснил секретарше, которая подняла трубку, что он частный детектив страховой компании и пытается разыскать девушку, которая должна получить крупную сумму по страховому полису. Насколько ему известно, эта особа арендует у Герца машину марки «тойота-королла». Нельзя ли проверить по их реестру, кто является нанимательницей машины с номером 201-ZHW, и сообщить ему имя и адрес. Молоденькая секретарша всей душой хотела помочь такой же работающей девушке, как она сама, заполучить крупную сумму денег; она тотчас принялась просматривать реестр и через пять минут проинформировала Отто, что третьего апреля в аэропорту трех городов Герц отдал напрокат машину «тойота-королла» с номером 201-ZHW женщине по имени Дженни Санторо, которая с тех пор дважды возобновляла аренду.
Отто поинтересовался, как она оплачивала машину.
Девушка-секретарь:
— Через «Америкэн экспресс».
Отто спросил, обозначено ли на карточке имя Дженни Санторо.
Девушка ответила, что да.
Дала ли Дженни Санторо свой адрес в Калузе?
Нет, но это вполне обычный случай. Многие арендуют машину еще до того, как нашли квартиру. Дженни Санторо сообщила свой домашний адрес в Лос-Анджелесе, штат Калифорния: 3914, авеню Ветеранов.
Дженни Санторо.
Отто весьма удивился, что она оказалась итальянкой. Эти длинные белокурые волосы? И голубые глаза? Итальянка? Ладно, теперь он по крайней мере знает имя, и надо начинать все по новой с этим новым именем.
К концу следующего дня, среды четвертого июня, Отто начал подумывать, что имя Дженни Санторо тоже фальшивое, хотя при найме машины вы первым долгом должны предъявить водительские права, только тогда с вами заключат сделку и разрешат сесть за руль. Впрочем, как отмечал далее Отто в своем блокноте, фальшивые права вы можете приобрести где угодно в Америке всего-навсего за сотню. Он проделал в течение дня тот же круг изысканий, что и с Анжелой Уэст, — и получил тот же результат для Дженни Санторо. Выходило, что разыскиваемая леди имела фальшивые документы.
В четверг пятого июня Отто вновь отправился в «Саут-Дикси-Молл».
Он поехал туда потому, что Золушка (или Анжела Уэст, или Дженни Санторо) несла тогда с собой сумку для покупок, и естественно было предположить, что в сумке у нее что-то лежало, купленное скорее всего здесь же, вполне возможно — в книжном магазине, но, может быть, и в каком-нибудь другом.
Отто показал продавцу в книжном магазине фотографию, которую ему оставил Дэвид Ларкин. Спросил, покупала ли что-нибудь изображенная на снимке девушка, и если да, то как она расплачивалась. Отто молил небеса, чтобы это был чек с именем и адресом. Продавцу он сказал, будто работает в агентстве по контролю за кредитными карточками и ведет розыски похищенной карточки.
Продавец узнал фото. Да, эта девушка на днях купила у них книгу. Он просмотрел квитанции. Книга называлась «Новый взгляд на организм женщины» и стоила восемь долларов девяносто пять центов. Золушка предъявила кредитную карточку. Вот, пожалуйста, запись. Имя было проставлено совершенно другое.
Джоди Кармоди.
Отто показывал фотокарточку во всех магазинчиках, излагая все ту же версию о похищении кредитной карточки. Надеясь, что, может, где-то она расплатилась чеком. Продавец в музыкальном салоне узнал девушку на снимке, сообщил, что она приобрела несколько кассет и предъявила кредитную карточку. На имя Мелиссы Блэйр.
Отто вернулся в книжный магазин, купил для себя экземпляр той же книги и вернулся в офис, где поручил Мэй проверку телефонных справочников по именам Джоди Кармоди и Мелисса Блэйр. Мэй потратила время впустую. Отто принялся читать книгу.
Связана ли покупка именно этой книги с визитом Золушки к врачу в медицинском центре? Это было иллюстрированное руководство с разделами «Самообследование», «Анатомия органов размножения женщины», «Общие проблемы здоровья женщины» и тому подобное.
Возможно ли, что девица побывала у акушера-гинеколога?
В пятницу шестого июня — за два дня до гибели — Отто вновь поехал в медицинский центр, прихватив с собой фото Золушки. Побеседовал с четырьмя гинекологами, и последний из них, доктор Шлеммер, узнал снимок и сказал, что да, он обследовал молодую женщину, которая назвалась Мэри Джейн Хопкинс, живет она по адресу: 1237, Гасиенда-роуд на Уиспер-Кей. За визит она заплатила наличными. Отто спросил, какова была цель ее посещения, но доктор Шлеммер ответил, что это врачебная тайна.
Отто подумал, уж не беременна ли она.
В тот же самый день Отто съездил на Гасиенда-роуд, 1237. Это оказался комплекс шестиэтажных зданий с десятью квартирами на каждом этаже, носивший пышное название «Башни Кэмелота».[30] Отто посетил контору управляющего и справился о Мэри Джейн Хопкинс. Среди обитателей «Башен Кэмелота» таковой не нашлось. Отто показал фото Золушки на балу Джакаранды, переданное ему Ларкином. Зеленовато-голубое платье. Длинные белокурые волосы, ясные голубые глаза, на губах веселая улыбка. Управляющему лицо девушки было совершенно незнакомо. До восьми часов вечера Отто успел обойти шестнадцать квартир и показал снимок одиннадцати квартирантам.
Пятеро заявили, что девушка им вроде бы знакома, но они ее давно не видели.
Трое сказали, что лицо им незнакомо.
Двое — что вроде бы она им встречалась, но они не уверены.
Один видел, как именно эта девушка припарковывала машину, но он не помнит где.
Отто вернулся домой в восемь тридцать.
Он предполагал еще раз съездить к «Башням» в субботу утром, а если понадобится, то и в воскресенье, обойти побольше квартир с фотографией в руках и попробовать дознаться, почему девушка дала доктору Шлеммеру этот адрес.
На этом записи обрывались.
В ночь на воскресенье Отто был убит.
— О чем вы толкуете? — Ларкин всем телом подался к Мэтью. — Что он ее нашел? И не позвонил мне?
— Нет-нет, он…
— Но вы же только что утверждали…
— Да, но…
— Почему же он не…
— То, что произошло…
— Подождите, не будем перебивать друг друга. Как же так? Я оплачивал его счета и последним узнаю…
— Заметки были набросаны от руки, — сказал Мэтью. — Их не успели перепечатать. Я уверен, что Отто собирался…
— Ну хорошо, что там в этих заметках?
Мэтью рассказал. Они сидели лицом к морю на веранде дома Ларкина, как и в прошлый раз. Было уже три часа дня, и грозовые тучи громоздились темной массой.
— Вы шутите, — сказал Ларкин.
— Нет, я вполне серьезен.
— Золушка?
— Да.
— Фото, которое я ему дал?
— Оно самое.
— Я не верю, — сказал Ларкин.
— Но так было.
— Не могу поверить подобному совпадению. — Ларкин покачал головой.
— Тем не менее.
— И все-таки не могу поверить.
— Во всяком случае… — Мэтью принялся рассказывать окончание истории.
Время от времени Ларкин перебивал его вопросами вроде:
— Он записал номер машины?
Или:
— Итальянка, это невероятно. Волосы цвета спелой пшеницы…
Или:
— Другое имя? Она что, шпионка?
Но слушал он, в общем, внимательно. Когда Мэтью в самом конце рассказа упомянул, что Отто собирался продолжать поиски в «Башнях», Ларкин затряс головой:
— Какая нелепая и глупая ошибка!
— Мистер Ларкин, — сказал Мэтью, — я здесь потому, что, насколько мне известно, вы обратились к Отто, имея в виду конфиденциальность дела.
— Вот именно, — подтвердил Ларкин.
— И я вполне ясно сознаю, что нарушил ваши личные права, прочитав отчеты Отто. Я ни в коем случае не сделал бы этого, если бы не был так сильно обеспокоен происшедшим. Мне не нравится, что Отто убили, мне очень это не нравится, мистер Ларкин!
— Мне тоже.
— Я пришел к вам потому… вы могли бы что-то добавить к тому, о чем сообщили Отто? Нечто такое, что пролило бы хоть какой-то свет на причину убийства.
— Я сказал ему все. Девица украла у меня часы, я хотел, чтобы он ее разыскал.
— Мне кажется, Отто считал, что имелась какая-то связь между визитом девушки к врачу и покупкой ею книги об организме женщины. И я хочу спросить вас… есть ли что-то, чего Отто не знал, о чем вы ему не сообщили, но что могло сыграть некую роль в его гибели?
— Например?
— Например… мистер Ларкин, девушка была беременна?
— Что?
— Не была ли она беременна? Анжела Уэст, Дженни Санторо, Джоди Кармоди, Мелисса Блэйр… Золушка? Была или нет?
— Откуда, черт побери, мне это знать? Я провел с ней всего одну ночь.
— И ни разу больше с ней не встречались?
— Ни разу.
— Имеете ли вы основание полагать, что она могла забеременеть в эту единственную ночь?
— Зачем мне это полагать?
— Хорошо… извините меня за вопрос… но использовались ли противозачаточные средства?
— Какого дьявола вы задаете подобный вопрос? — Ларкин сердито вскочил и принялся быстро ходить по веранде. Позади него далеко над водой то и дело вспыхивали зарницы.
— Я очень сожалею, что приходится задавать вам вопросы столь личного характера, поверьте мне, — сказал Мэтью. — Но в своих заметках Отто сделал предположение, что визит девушки к врачу плюс покупка специальной книги связаны между собой причинной связью. Вероятно, она подозревала, что беременна. В общем, такое предположение имеет под собой почву, мистер Ларкин. И поскольку прошло почти два месяца…
— Девушка была проституткой, — перебил его Ларкин. — Проститутки, как известно, не беременеют.
— Но ведь вы не можете с уверенностью утверждать, что она профессиональная проститутка.
— Любительницы не подсыпают клиентам дурман и не обворовывают их, — возразил Ларкин.
— Может быть.
— Во всяком случае, что из того, если она беременна, в чем я сильно сомневаюсь. Какое отношение ее беременность может иметь к убийству Отто?
— Не знаю.
— Я не вижу никакой связи. Даже если она…
Он вдруг замолчал.
— Погодите-ка, так вот почему… Вы здесь из-за этого?
— Не понимаю, о чем вы.
Ларкин остановился перед Мэтью, руки в боки, и смотрел на него сверху вниз.
— Вы считаете, что я мог убить Отто? — спросил Ларкин. — Или нанять убийц?
— Нет, не считаю.
— Вы явились сюда и спрашиваете, не обрюхатил ли я ее…
— Вы не так меня поняли.
— Вздор! Думаете, я не вижу, куда вы клоните? Отто, мол, вот-вот должен был выяснить, беременна ли эта вонючая шлюха. И я решил его убрать, так? Наверняка и навсегда! Вы именно так считаете?
— Нет. Но если она в самом деле беременна…
— Кому до этого дело? — крикнул Ларкин. — Я надеюсь, что она беременна, если хотите знать! Паршивым монгольским идиотом!
Его горячность удивила Мэтью. Там, далеко над водой, вспыхивали уже не зарницы, а молнии, и доносились глухие раскаты грома.
— Я пытаюсь вам объяснить следующее, — как мог спокойнее заговорил Мэтью. — Если Отто слишком близко подошел к тому, чтобы сделать такое открытие, то, возможно, кто-то, хотя бы сама девушка, был, мягко говоря, не слишком заинтересован в распространении подобной информации среди широкой публики.
— Но этот кто-то — не я. И знаете что? Вы и в самом деле нарушили мои личные права, прочитав отчеты Самалсона, и мне это начинает до черта не нравиться, ясно? Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову, сделайте одолжение!
— Я надеялся…
— Ваши надежды ошибочны.
— Тогда простите, что побеспокоил вас. — Мэтью встал и направился к боковому выходу на лестницу.
— Позвольте сказать вам еще кое-что, — остановил его Ларкин. — Я уже нанял другого парня, чтобы поискал Золушку, и парень этот далеко не такой джентльмен, каким был Отто. Не думаю, что ему придется по вкусу, если вы будете крутиться вокруг и вынюхивать, что вас не касается.
— Спасибо, я буду об этом помнить, — ответил Мэтью.
— Тем лучше для вас.
Молния прорезала небо над морем.
Четверо сидели на веранде у моря — Эрнесто, Доминго и еще двое мужчин; все четверо подняли головы и посмотрели, как ветвятся и полыхают огненные линии, потом отвернулись и продолжили разговор. Негромкий и осторожный — потому что речь шла о наркотиках.
Те двое, что вели беседу с Эрнесто и Доминго, обращались только к Эрнесто. Они считали, что Доминго по-английски не сечет. Будь они похитрее, заметили бы, как Доминго прислушивается к каждому слову и ничего не упускает из их речей. Но они не замечали и продолжали делать ставку на Эрнесто.
Один из двоих, который как раз сейчас держал речь, был здоровяк в рубашке с короткими рукавами, рыжих брюках и кожаных мокасинах, надетых на босу ногу. Эрнесто решил, что ему лет тридцать; о продаже наркотиков он говорил почти с тем же напором, с каким коммивояжер от Ай-би-эм навязывает вам пишущую машинку или компьютер. Этот человек любил свою работу. Любил делать большие баксы. Звали его Чарли Набс. Эрнесто не верил, что фамилия у него на самом деле такая, но назвался он именно ею: «Привет, я Чарли Набс, мы слышали, что вы хотите приобрести машинное оборудование».
«Машинное оборудование» значит кокаин, понял Эрнесто.
Эрнесто и Доминго очень осторожно пустили нужный слух. Кое с кем побеседовали — в разных местах — о том, что имеют наличность и хотели бы вложить ее в надежный товар. Отборный. По меньшей мере на девяносто процентов чистый, как раз такого качества, какой девка сперла у Амароса. Им нужны две, даже три упаковки. На самом деле она украла четыре, неудивительно, что Амарос хотел разделаться с ней хуже некуда. Четыре пакета, мать твою так и разэдак!
Никто не подозревал, что они разыскивают Дженни Санторо. Знали только, что хотят купить наркотик. Надеялись они на одно: кто-нибудь вдруг да скажет, что есть в городе птичка, а у птички — прекрасный товарец и она ищет покупателей. Вот на что они надеялись, но пока никто им слова не сказал про такую птичку.
Чарли Набс им сообщил, что в пятницу ночью ожидается судно с грузом, товар первый сорт. Чарли Набс пока не знал, сколько груза будет на борту. Это становится известно только тогда, когда груз уже прибыл, потому что привозили разное количество. Их дело обеспечить наличность и оплатить груз, сколько бы его там ни было на судне. Цена зависит от чистоты наркотика. В последнее время привозили товар что надо, на этот раз тоже ожидается на девяносто процентов чистый.
— Я так понял, вам нужен самый хороший товар, — сказал Чарли, обращаясь к Эрнесто.
— Совершенно точно, — ответил тот.
— А количество?
— Две или три упаковки.
— И все? Я-то надеялся, вы возьмете побольше. Мы иногда получаем пакетов десять или двенадцать, денег надо много. Мы могли бы сколько-то отдать, так нам легче.
Заговорили еще тише. Повернулись лицом к морю и смотрели на воду. За соседним столиком какие-то женщины ели салаты. Шлюпки неслись по воде. Все так мирно и красиво, белые паруса на фоне бледно-голубого неба и темно-синее море. Над водой парят чайки. Вторник в раю.
Мужчины продолжали разговор о наркотике.
Спутник Чарли Набса сказал:
— Насчет цены так: примерно семьдесят пять за пакет. Товар что надо.
Спутника Чарли Набса звали Джимми Ларгура. Сначала Эрнесто подумал, что он латиноамериканец, по виду решил. Но он оказался итальянцем. Джимми Ларгура. Правда, Чарли Набс называл его по-другому: Джимми Ноги. Джимми Ноги то, да Джимми Ноги другое… Джимми Ноги начал рассказывать, как скоростной катер, тип «сигарета», подойдет в эту пятницу ночью к более крупному судну и примет груз. Было бы неплохо, если бы Эрнесто уже сейчас мог гарантировать своим словом покупку по меньшей мере шести пакетов. Четыреста пятьдесят за шесть штук. У них сразу станет легче на душе, если они будут знать, что шесть мешков уже пристроено.
— Мы могли бы согласиться на шесть мешков, — сказал Эрнесто, — но не за ту цену, какую вы назвали.
— Цена справедливая, — вмешался Чарли Набс. — За девяностопроцентный? Очень справедливая цена. Как ты считаешь, Джимми?
— За девяностопроцентный? — отозвался Джимми. — Вы шутите. Это дешево. За девяностопроцентный просто очень дешево.
— Если он и вправду девяностопроцентный, — возразил Эрнесто.
— Даже если в нем только восемьдесят пять, — сказал на это Чарли.
— Или даже восемьдесят, — подхватил Джимми. — Дешево даже за восемьдесят.
— Я бы согласился взять девяностопроцентный по сорок за кило, — сказал Эрнесто.
Он думал при этом, что хорошо было бы заключить такую сделку для Амароса… они с Доминго могут и не поймать девушку, это вполне вероятно. Выгодная сделка умерила бы гнев Амароса. Приобрести для него, скажем, шесть кило по сорок, это же невероятно дешево.
Если эти парни настолько глупы…
— То, что вы предлагаете, — ответил Джимми, — нет никакого смысла обсуждать. По сорок за кило? Вы шутите. Скажите мне, что это просто шутка.
— Сорок — это вполне хорошая цена, — сказал Эрнесто.
— Вы платите по семьдесят пять, — продолжал Джимми.
Эрнесто:
— Это очень дорого. Слишком дорого.
— Я говорю
Эрнесто затряс головой.
— Предположим, о'кей? Только предположим на минуту, вы же от этого не умрете… Кстати, хотите еще выпить? Или заказать ленч?
— Выпьем по новой, — предложил Чарли Набс и поманил официанта, чтобы заказать напитки для всех.
— Я говорю, предположим, вы согласились по семьдесят пять за пакет, — твердил свое Джимми. — Это же чистый выигрыш, вы за такой товар можете назначать двойную цену. Сами понимаете, что девяностопроцентный пойдет вдвое дороже при распродаже, даже больше чем вдвое.
— Этого бы я не советовал, — вставил Чарли Набс. — Слишком дорого. Тяжело продавать.
— Ты прав, совершенно прав, — согласился Джимми. — Пусть так. Вы платите по семьдесят пять…
Официант подошел к столику, и Джимми сразу переменил тему.
— Такая, как вон та, с голубыми парусами, — сказал он, — стоила бы вам по крайней мере семьдесят пять тысяч, согласны?
— Может, и больше, — добавил Чарли Набс.
Официант принес напитки и спросил, не хотят ли они посмотреть меню. Его попросили немного подождать, и как только он отошел от столика, Джимми снова понизил голос.
— Соглашайтесь на семьдесят пять и берите шесть пакетов, как условились. Всего, значит, четыреста пятьдесят, а получите за это вдвое. То есть девятьсот. По-моему, очень даже неплохо.
Эрнесто тем временем соображал, что на нынешний день цена в семьдесят пять тысяч в самом деле справедливая — если кокаин девяностопроцентной чистоты. Но ему не нужна справедливая цена, ему нужна выгодная сделка. Если он уладит это для Амароса, может, тот простит им, что не нашли девку.
— Справедливая цена сорок, — сказал он.
— Ну-ну, продолжайте в том же духе, — усмехнулся Чарли.
— Вы шутите, — повторил Джимми.
— Сорок, самое большее сорок пять. — Эрнесто повернулся к Доминго. — Cuarenta о cuarenta е sinco esta bien, no? Рог noventa рог ciento de pureza?[31]
Доминго кивнул.
— Si, por supuesto.[32]
— Ну а как насчет семидесяти? — спросил Чарли Набс у Джимми.
— Нет-нет, мы на это пойти не можем, тут и говорить не о чем. Давайте допьем и разойдемся, о'кей? По-хорошему.
Джимми улыбнулся, подтверждая тем самым, что ни о чем дурном и мысли нет.
Между ними четырьмя происходил примерно тот же разговор, какой ведется при любой торговой сделке, за исключением того, что предметом торговли был наркотик. И Джимми Ноги и Чарли Набс отлично знали, сколько товара они получат в пятницу ночью, насчет разных по количеству партий они, разумеется, врали. Привезут двадцать килограммов, и они согласились уплатить за все ровно миллион, то есть по пятьдесят тысяч за упаковку. Если они сумеют выторговать четыреста пятьдесят тысяч за шесть пакетов, значит, за остальные четырнадцать пакетов им придется выложить пятьсот пятьдесят тысяч, по тридцать девять — сорок тысяч за один пакет, что чертовски дешево.
Джимми был уверен, что спики знают цены на девяностопроцентно чистый кокаин. Или знают, или они в этом деле новички. В любом случае, предлагая по сорок тысяч за кило, пытаются втереть очки. Семьдесят пять — хорошая цена, даже не хорошая, а правильная, справедливая. Они с Чарли собирались получить на этой сделке большой профит, потому что южноамериканцы, с которыми они связались, были люди новые и хотели закрепиться во Флориде. Пятьдесят тысяч за кило — это лучше некуда. Но в нашем бизнесе пожалуйте деньги на бочку, мистер, а у них с Чарли времени в обрез, чтобы приготовить миллион. Было бы неплохо часть этих денег содрать со спиков. Но не по сорок тысяч за кило. Это просто смех.
Эрнесто и Доминго, конечно, понимали, что сорок тысяч — чистый смех. Поэтому Эрнесто сразу переменил установку и сказал «самое большее сорок пять». Что тоже было смешно. Правильная цена — семьдесят пять. Итальяшки, полагал Эрнесто, не врут, когда говорят, что не прочь принять кого-то в долю в этой сделке, но в таком случае они захотят получить цену повыше. Вопрос в том, сколько они сами согласились уплатить за кокаин; если, к примеру, по шестьдесят тысяч, что похоже, поскольку с них с Доминго они просят по семьдесят пять, то Эрнесто вряд ли добьется выгодной сделки на своих условиях. Стало быть, надо либо найти девку, либо жди расправы от Амароса. Вместо девки Амарос вполне может подвесить к потолку Эрнесто… Ai, muchacho![33] — подумал Эрнесто. Хорошо бы заполучить товарец по пятьдесят, Амарос будет счастлив.
Шансов купить по пятьдесят у него не было, потому что Джимми и Чарли сами платили эту цену. Но Эрнесто об этом не знал. Впрочем, никто из них пока не вставал из-за стола.
Официант принес меню.
Мужчины сделали заказ.
Доминго разглядывал двух нарядно одетых женщин за соседним столиком.
— Ну, так что вы скажете? — спросил Чарли Набс.
— Я уже сказал вам, что наша наивысшая цена сорок пять, — ответил Эрнесто, — но и эту цену я должен согласовать с Майами.
— Тогда у нас дело не получится, — сказал Джимми. — Меньше чем по семьдесят мы не отдадим.
Эрнесто помнил, что еще несколько минут назад Джимми исключал эту цену. Намечается прогресс.
— Снэпер[34] отменно вкусный, — похвалил Чарли Набс.
— Да, они его получают каждое утро свеженьким, — причмокнул губами Джимми.
— У вас в Майами рыба тоже хорошая? — спросил Чарли.
— Да, прекрасная, — ответил Эрнесто.
— Как насчет шестидесяти пяти? — Джимми вернулся к главному. — И вы берете восемь упаковок. Всего получится пятьсот двадцать, толково.
Эрнесто внезапно сообразил, что они платят по пятьдесят за пакет.
— Шестьдесят пять это очень дорого, — ответил он. — Я не смогу уговорить Майами.
— Ничего себе пташка высокого полета у вас в Майами! — сказал Джимми. — До шестидесяти пяти не подымается.
Эрнесто промолчал. Посмотрел на Доминго, тот покачал головой. И Джимми вдруг подумал, уж не этот ли громила с усиками и есть главный из двоих.
— Ну а до какого предела вы могли бы подняться? — спросил Чарли. — Я имею в виду, на какую самую высокую цену пойдет ваш босс в Майами?
— Я же вам говорил, — ответил Эрнесто. — Сорок пять. — Помедлил и добавил: — Может, даже пятьдесят, но это вершина.
— Я вам вот что предлагаю, — сказал Джимми. — Вы берете десять по шестьдесят, и порядок. Дело того стоит, друг, положитесь на меня. Мы сами платим столько.
Эрнесто знал, что Джимми врет.
Дойдут ли они до пятидесяти пяти? Он боялся назвать эту цифру, — вдруг обидятся и уйдут. Итальянцы люди гордые. В то же время он нюхом чуял, что им до чертиков нужны наличные.
— Давайте потолкуем насчет шестидесяти, — сказал Чарли Набс.
Джимми тем временем вел подсчеты в уме. Продать десять по шестьдесят — значит, за оставшиеся десять они платят по сорок. Отлично. Если спики на это пойдут. Если нет, он просто не знал, как быть. Возможно, парочка с самого начала собиралась отвалить по пятьдесят пять, потому они и заговорили о сорока. Продать им десять по пятьдесят пять — тогда за оставшиеся десять придется платить по сорок пять… нет, не пойдет. Шестьдесят за кило, или бери, или привет.
— Или берите, или привет вам, — произнес он вслух.
Эрнесто понял, что это окончательно.
Доминго тоже.
— Я должен позвонить в Майами, — сказал Эрнесто.
— В холле есть телефонная будка, — предложил Чарли.
— Я хочу позвонить из мотеля.
Все они понимали, что дело требует секретного разговора — не о соевых бобах или свинине пойдет речь.
— О'кей, — согласился Джимми, — свяжитесь с нами завтра в любое время до трех часов дня. После этого я буду считать, что вы в эту игру не играете.
— Хорошо, — сказал Эрнесто.
— Хорошо, — повторил Джимми.
В среду утренняя газета вышла с заголовком крупным шрифтом: «МАШИНА УБИЙЦ ОБНАРУЖЕНА».
В заметке дано было описание черного «торонадо», который полиция обнаружила в зарослях карликовых пальм возле Бей-Пойнт-роуд, рядом со старым городком Адерби. Машина, как сообщала полиция, была зарегистрирована на имя некоей Флоренс Гудел, которая заявила об ее исчезновении седьмого июня, за день до убийства Отто Самалсона. Полиция также утверждала, что мисс Гудел безусловно вне подозрений. Заметка не упоминала ни об отпечатках пальцев, ни о стреляных гильзах в машине. Не сказано было ни слова и о том, каким образом полиции стало известно, что черный «торонадо», обнаруженный в зарослях, — именно та машина, в которой находились убийцы (или убийца?) Отто.
Мэтью с кислым видом покачал головой, швырнул газету в корзину для бумаг, поднял телефонную трубку и позвонил в офис Джеймса Парчейза.
Джейми Парчейз.
Сорок шесть лет было ему в ту ночь убийств в Голдилокс, на десять лет больше, чем Мэтью. При бледном свете луны он казался моложе. Одет в бледно-голубую рубашку, белые брюки, на ногах голубые теннисные туфли. Мэтью представился полицейскому как поверенный доктора Парчейза, что соответствовало истине.
За два года до этого Джейми Парчейз был клиентом, для которого Мэтью проверял и корректировал план пансиона. В ту ночь он вернулся домой после игры в покер и обнаружил, что его жена и две маленьких дочери зверски убиты. Он позвонил единственному юристу, которого знал, — Мэтью Хоупу. Мэтью первым долгом спросил, есть ли подозреваемые, потом — не лучше ли обратиться к специалисту по уголовному праву, а не к нему, ведь он никогда не представлял чьи-либо интересы в связи с преступлением. Джейми ответил, что криминалист ему не нужен, поскольку он никого не убивал. И Мэтью очертя голову ввязался в это дело.
В прошлую пятницу Сьюзен ему сказала: «Почему бы тебе не изучить уголовное право и не применять свои знания на деле?» Чем больше он об этом думал, тем больше нравилась ему идея. Но сегодня, пока он сидел в ожидании в приемной у Джейми, ему вдруг пришло в голову, что он уже стал юристом-криминалистом в ту ночь, когда звонок Джейми взорвал тишину.
— Мистер Хоуп, — обратилась к нему медсестра — секретарь приемной, — доктор ждет вас.
— Благодарю вас.
Джейми выглядел хорошо. Два года назад его мир был полностью разрушен. Теперь, казалось, с ним все в порядке, и внешний вид вполне. Он не женился снова. Городская молва связывала его с двадцатисемилетней художницей-дизайнером, но это звучало как-то несерьезно.
— Я позвонил Натану, — сказал Джейми, имея в виду доктора Натана Шлеммера, который опознал Золушку как Мэри Джейн Хопкинс, но отказался сообщить Отто, по какому поводу она к нему обращалась. — Вы с ним знакомы?
— Нет, — ответил Мэтью.
— Ему лет пятьдесят. Седой, короткая седая бородка, голубые глаза, такие светлые, что кажутся бесцветными. — Джейми пожал плечами. — Доктор Натан Шлеммер. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы утверждать: если бы вы обратились непосредственно к нему с расспросами об этой Мэри Джейн Хопкинс, он бы вам ответил — попытаюсь воспроизвести его слова и интонацию более или менее точно: «Мистер Хоуп, подобные сведения не подлежат разглашению». В этом весь доктор Натан Шлеммер, воплощенная корректность и сдержанность. Однако…
— Так-так, — вставил Мэтью.
— Профессиональная любезность. И немного вранья. Я ему сказал, что эта девушка — моя пациентка. Спросил, почему она обратилась к нему. Спросил также, не беременна ли она.
— И оказалось, что да?
— И оказалось, что нет.
— Так зачем же она к нему приходила?
— Она предполагала, что подцепила герпес.[35]
— Так-так, — повторил Мэтью. — И подцепила?
— Да.
Судно являло собой гигантское чудовище с перекидным капитанским мостиком.
У штурвала стоял Ларкин и, осторожно лавируя, вел судно в док. Палубный матрос в фирменной рубашке с надписью
На мостике рядом с Ларкином стояли двое. Коротконогий толстяк в спортивной рубашке, пестрой, словно форма португальского военного, и дама-блондинка в желтых шортах и белой рубашке, в больших солнечных очках. Увидев на берегу Мэтью, Ларкин нахмурился. Он спустился с мостика, перепрыгнул с борта на берег и быстро подошел к Мэтью.
— Что вам здесь надо?
— Задать вам несколько вопросов, — сказал Мэтью.
— Исчезните! Я собираюсь продать судно ценой в полмиллиона.
— Я подожду.
— Ничего подобного! Убирайтесь, это частное владение!
Один из матросов помог чете покупателей сойти на берег. Первой приземлилась дама в шортах. Лет пятидесяти, очень полная, слишком сильно накрашенная и неуверенно ступающая в своих босоножках на высоком каблуке, длинные ремешки которых переплетались крест-накрест на лодыжках. С улыбкой явного облегчения она сошла на твердую землю, поблагодарила матроса за помощь и повернулась к своему спутнику, легко соскочившему на берег. Мужчина широко улыбался. Ему очень хотелось приобрести судно. У Мэтью не создалось уверенности, что блондинка разделяет его желание. Мужчина отошел на несколько шагов и, уперев руки в бока, принялся рассматривать судно.
— Я отниму у вас не больше минуты, — настаивал Мэтью.
— Мой покупатель ждет, — непреклонно отвечал Ларкин.
— Да нет же, он любуется судном.
Ларкин обернулся в ту сторону, где покупатель прохаживался вдоль борта судна, то проводя рукой по перилам из тикового дерева, то дотрагиваясь до блестящего полированного бока.
— Ну, в чем дело? — спросил Ларкин.
— Мистер Ларкин, когда я был у вас вчера, я говорил вам, что Отто…
— Я не желаю больше ничего слушать о вашем Отто. Я уже нанял другого человека, чтобы он отыскал…
— Да, я знаю, — перебил его Мэтью. — Но я узнал кое-что.
— Мне нет никакого дела до того, что вы узнали.
— Мистер Ларкин, Отто предполагал, что ваша Золушка беременна.
— Вы уже говорили мне об этом. И я ответил вам.
— Но Отто ошибался. Она посетила врача, потому что у нее был герпес.
Ларкин бросил быстрый взгляд вниз, туда, где человек в пестрой спортивной рубашке тыкал пальцем в какое-то место на транце судна и что-то объяснял женщине. Та кивала головой с непонимающим выражением на физиономии.
— Ну и что? — спросил Ларкин.
— Я вчера спрашивал, не от вас ли она забеременела.
— Дальше что?
— Сегодня я спрашиваю, не вы ли ее заразили.
— Не собираюсь вам отвечать, — сказал Ларкин.
— Но вам придется ответить. — Мэтью говорил твердо, с нажимом. — Потому что Отто убит. И это может быть причиной убийства.
— Предположим, что именно я заразил ее герпесом. Такой, понимаете ли, тип, который заражает герпесом двадцатидвухлетних девиц. Или двадцатитрехлетних. Я даже не принимаю во внимание, что она шлюха. Такая уж я низкая тварь. Но какое отношение это может иметь к убийству Отто?
— Предположим, мистер Ларкин, что кто-то из членов ее семьи — отец, брат — узнал, что она заразилась герпесом, и пожелал выяснить, от кого. Здесь у нас Флорида, как-никак. Полно неотесанной деревенщины. Таким людям очень не по нраву подобные происшествия с их родственниками.
— Но эта девушка не из деревенских.
— Однако вы не знаете, из какой она семьи.
— Чего вы добиваетесь? Она украла мои часы, вот и все…
— Да. Но Отто убит. И для меня это значительно важнее ваших часов. Я вот думал: если отец или брат узнал, что Отто за ней следит? Узнал и пришел к неверному выводу.
— Какому?
— Что именно Отто и есть человек, которого они ищут.
— А, бросьте! Ее
— Да, если это был ее отец.
— Или
— Да.
— Или кто угодно еще… не понял, что Отто — частный сыщик, и вообразил, будто он некто из
— Вот именно.
— Из настолько
— Но мы во Флориде, — повторил Мэтью.
— Предположение нереальное. Начать с того, что у проституток не бывает ни отцов, ни братьев.
— Извините, мистер Ларкин, но я не считаю все это забавным ни в малейшей степени. И вы до сих пор не ответили на мой вопрос.
Ларкин снова посмотрел вниз в док на своего клиента.
—
— Ну что ж, я все понял, — заговорил Ларкин. — Если я и есть, так сказать, ответственное лицо, если именно я заразил ее, значит, убит не тот человек, верно? Бедный Отто поплатился жизнью вместо меня. И вы явились сюда, чтобы объяснить мне, какой я беспринципный и безнравственный сукин сын. Позвольте же мне кое-что вам объяснить, мистер Хоуп, прежде чем я прикажу Кирку вышвырнуть вас отсюда, если вы не уберетесь сами.
Он кивнул в сторону дока, где один из матросов поливал судно из шланга. Здоровенный парень, могучие мышцы выпирали под рубашкой на груди, не менее могучие бицепсы играли под короткими рукавами, на правой руке татуировка — кинжал, с которого капает кровь.
— Особой, которая торговала герпесом, — и я молю Бога, чтобы больше ничем, — была сама Золушка. Дженни Санторо, или как там еще ее вонючее имя. — Ларкин снова глянул вниз и заговорил тише: — Это она им торговала, у нее я его и приобрел. Вот почему, как только я это понял, я нанял Отто, по этой причине, а вовсе не из-за часов. Я могу купить себе другие золотые часы, я могу купить себе хоть дюжину золотых часов, но во всем мире я не могу найти врача, который избавил бы меня от того, чем она меня наградила. Вам все ясно, мистер Хоуп? Вы поняли наконец? Как вы считаете, поняли вы?
Мэтью тяжело вздохнул.
— Да, — сказал он. — Благодарю вас.
Разговор шел по-испански, и говорил главным образом Эрнесто.
Их личное зашифрованное обозначение кокаина было «шляпа».
По-испански — sombrero.
По телефону Эрнесто говорил именно о шляпах. Десять сомбреро по шестьдесят долларов за каждое, качество очень хорошее. Если бы кто-то из сотрудников управления по борьбе с наркотиками подслушал их разговор, он, разумеется, сразу бы понял, что речь идет о покупке кокаина. Десять пакетов по шестьдесят тысяч долларов. Торговцы наркотиками никогда бы не стали упоминать кокаин в телефонном разговоре. Да и не только по телефону, но вообще нигде. Пользовались только особыми обозначениями. Чарли Набс и его ребята называли кокаин «машинным оборудованием». Если вы вели переговоры с шайкой Ординеса в Майами и упоминали пишущую машинку, это означало то же самое.
— Я пытался приобрести шляпы подешевле, — говорил Эрнесто, — но шестьдесят — самая низкая цена, на какую они согласны. Шляпы прекрасные, девятый размер.
То есть для понимающего — кокаин чистый на девяносто процентов.
— Когда вы должны расплатиться? — спросил Амарос.
— В субботу в час тридцать.
— Производители надежные?
— Мы постараемся тщательно проверить товар до уплаты.
— Они нуждаются в залоге?
— Об этом речи не было.
— Когда вам понадобится чек?
— Как можно скорее.
— Постараюсь оформить вовремя.
«Чек» — это, конечно, очередная липа. Никто и никогда не выписывал чеков за кокаин. Надо спятить окончательно, чтобы совершить подобную операцию. Кокаин — та же наличность, и получаете вы за него только наличные деньги. Амарос просто давал понять Эрнесто, что постарается обеспечить сделку наличностью до часа тридцати в субботу. Десять килограммов по шестьдесят тысяч стоят шестьсот тысяч долларов. Была среда, значит, у Амароса два полных деловых дня, чтобы получить наличные. Никаких проблем и оснований для беспокойства.
— Что слышно о Золушке? — спросил он.
Эрнесто впервые услышал от Амароса это прозвание, но сразу понял, о ком речь. О Дженни Санторо, или как ее там еще. Обычно Амарос говорил просто «девушка». Эрнесто решил, что по телефону босс не стал употреблять это слово, потому что оно тоже значило «кокаин».
— Пока не нашли, — ответил Эрнесто.
— Я очень признателен за шляпы, — сказал Амарос, — но я очень хочу повидаться с ней.
— Понимаю, — ответил Эрнесто.
— Так найдите ее. — С этими словами Амарос повесил трубку.
Итак, они в доме на Кей-Бискейн, многоэтажном, с верандами на каждом этаже, и все веранды с видом на море. Дом стоил ему миллиона полтора, не меньше, думает Дженни, тем более что расположен он у моря. Это она хотела бы заполучить для себя. Ее мечта. Собственный дом. Под Парижем. Дом с садом. Ее дом. Небольшой домик на тихой улочке. Ее называли бы американской леди. Соседям она рассказала бы, что была актрисой театра. Что играла главную роль в «Испытаниях». На уик-энд она будет уезжать в Париж, сидеть за столиком в кафе на бульваре, потягивать мятный ликер со льдом и гадать, кто из гуляющих по бульвару девушек занимается тем же, чем она занималась прежде. Потому что этот случай — последний в ее жизни. Если в этом доме и вправду лежит в сейфе кокаин и она сумеет его выкрасть и унести с собой, тогда она больше никогда уже не станет заниматься любовью с каким попало мужчиной.
Он наливает ей коньяк, тот же самый «Курвуазье», который она пробовала в «Касба-Лаундж», а потом — большой сюрприз! — разговор заходит о кино. Видела ли она в последнее время какие-то хорошие фильмы? Он рассказывает ей со своим сильным испанским акцентом, что иногда смотрит порнофильмы, ведь это тоже форма искусства, и многие из них сделаны куда лучше, чем фильмы, которые обычно показывают в кинотеатрах. Он, между прочим, печатается как кинокритик в «Виллидж войс». Она говорит ему, что никогда в жизни не видела порнофильмов, — чистое вранье, особенно если учесть, что она сама играла однажды в сцене оргии в одном таком фильме, который «выстреливали» в Лос-Анджелесе, и совокуплялась сразу с двумя парнями, один под ней, а другой сзади, — и ей было бы безумно стыдно. О нет, уверяет он, если фильм сделан со вкусом, то ничуть не стыдно.
Слово за слово, и вот он уже ведет ее к себе в спальню на другом конце здания и показывает ей великолепный видеокомплекс, а порнофильмы, которые он смотрит «иногда», на деле превращаются в целую коллекцию — сто, а может, и больше кассет; он держит их в гардеробной на особой полке. Гардеробная очень большая. По левую сторону висят пиджаки и костюмы, по правую — брюки и спортивные рубашки, а над ними та самая полка с порнофильмами в кассетах. Сейф стоит слева от двери, большой, пожалуй, даже слишком большой для частного дома. Дженни надеется, что Ким не рассказывала им волшебную сказку и в сейфе действительно лежит кокаин.
Он спрашивает, не хочет ли она посмотреть порнофильм, снятый с большим вкусом. Она соглашается — если и в самом деле фильм со вкусом.
— Конечно, — уверяет он.
Она делает большие невинные глаза. Он, кажется, говорил, что у него есть кокаин.
Прямо сейчас нюхать кокаин не стоило бы — ей нужна совершенно ясная голова. Этот тип выглядит словно маленький сладкий пончик, ткни его в животик — захихикает, но вряд ли он сохранит веселый и любезный вид, если увидит, что она поперла его кокаин. Первое, что надо установить: есть ли в сейфе кокаин и достаточно ли его там, чтобы идти на риск.
У нее с собой большая голубая сумка, не совсем подходящая к изысканному туалету и изящным туфелькам, но она в разговоре как бы вскользь упомянула, что после вечеринки собиралась остаться ночевать у своих друзей и захватила необходимые вещи. Даже показала ему кое-что из этих вещей: коротенькую ночную рубашку цвета спелого персика и в тон ей трусики-бикини, а еще домашние туфли на высоком каблуке с помпончиками.
Он идет в гардеробную и опускается на колени перед сейфом.
Так, теперь подглядеть, заперто ли по всем правилам: четыре налево, три направо, два налево, медленно повернуть вправо, как там еще? Или он просто сдвинул на несколько цифр с последнего номера диск, как обычно люди делают, если им приходится открывать сейф каждые десять минут? Грабители называют это «дневная комбинация».
Ким утверждала, что сейф был заперт именно так.
Дженни ждет затаив дыхание.
Он просто поворачивает диск один раз вправо.
Дневная…
Хорошо.
Он ныряет в сейф.
Ее мечта может храниться в этом сейфе. Билет в Париж может лежать там, в сейфе. Раньше я была театральной актрисой.
Она смотрит ему через плечо.
О мой Бог!
О сладчайший Иисусе!
В сейфе четыре пакета с кокаином!
Ну-с, теперь они немножечко понюхают, посмотрят, как Джонни Холмс разматывает свой садовый шланг…
— Как ты думаешь, у кого больше? — спрашивает толстяк. — У него или у меня?
— Ты шутишь, у тебя же он огромный! — говорит она, а через десять минут подсыпает хлоралгидрат ему в стакан.
Сейф снова заперт на «дневную комбинацию», он повернул диск на то же количество цифр влево, что-то десять или двенадцать номеров от последнего номера комбинации. Она заходит в гардеробную и медленно вращает диск вправо, и диск останавливается на последнем номере — восемьдесят. Она нажимает ручку, сейф открыт, и она протягивает руку за сладким белым порошком.
Через пять минут она бежит по газону к воротам с полной сумкой.
Время только-только перевалило за полночь.
«Кадиллака» за воротами уже нет.
На его месте стоит синий «форд».
Едва усевшись в машину, она произносит два слова:
— Четыре кило.
Винсент — это он взмахнул волшебной палочкой и превратил ее в принцессу — одет уже не в ливрею шофера.
Он закатывает глаза и говорит:
— Я умер и попал на небеса.
Обеим девушкам, выбиравшим джинсы у Куперсмита, было лет по двадцать с небольшим; одна брюнетка с волосами до плеч, у второй рыжевато-каштановые волосы коротко острижены.
Брюнетка носила широкую юбку, блузку в деревенском стиле и плоские сандалеты. Глаза у нее были карие; похожа на итальянку. Звали ее Мэрили Джеймс.
Рыженькая была одета в брючки цвета загара, коричневую блузку и светло-коричневые туфли на широком каблуке. Глаза голубые; похожа на ирландку. Она именовалась Сэнди Дженнингс.
Магазин Куперсмита — один из лучших в Калузе. Девушки могли бы подобрать себе модные джинсы в другом магазине — «Глобал» на Саут-Трейл, где вещи продавали со скидкой, но ни одна из них и помыслить бы не пожелала об этом.
Обе они были девушки по вызову.
В Калузе таких девушек было не много. Город неподходящий: сюда не съезжаются искатели приключений и развлечений, игорных заведений в Калузе нет. Небольшой курортный городок для семейного отдыха в хорошую погоду. Мужчины не стремились сюда за утехами у шлюх. Холостяки, приезжавшие в Калузу, предпочитали женщин-одиночек, которые не прочь провести ночь или две в свое удовольствие. Женатые отдыхали вместе с женами и детьми. И потому настоящие девушки по вызову — сто долларов за час — встречались здесь почти так же редко, как снежные хлопья. Были в Калузе девицы, готовые за десять долларов доставить радость желторотым юнцам — где-нибудь в кузове пикапа. Реже попадалась бывалая проститутка лет под сорок; тощая и колченогая, она коротала время в баре, потягивая имбирное пиво в ожидании, что кто-нибудь обратит на нее вожделеющий взор и согласится оплатить ее ласки.
Но Мэрили и Сэнди были настоящие девушки по вызову.
Они познакомились с месяц назад. Мэрили сказала, что приехала в Калузу на отдых, а работает в Нью-Орлеане программисткой в компании «Шелл». Так она представилась Сэнди, но та в долгу не осталась: она сообщила, что кончает Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, по специальности психолог. Во Флориду приехала познакомиться со здешними университетами, так как ей бы хотелось устроиться здесь преподавателем, как только она получит диплом.
Сэнди сразу заподозрила, что ее новая знакомая — шлюха, такое же подозрение относительно Сэнди возникло у Мэрили, но ни та, ни другая об этом не упоминали вплоть до того дождливого дня, когда они вместе пошли на пятичасовой фильм. Билеты на этот сеанс стоили всего два доллара. Одним из персонажей фильма оказалась проститутка, и Сэнди с Мэрили позже за обедом стали говорить о ней, а потом как-то всплыло само собой в разговоре, что они тоже этим занимаются, такие вот дела.
Мэрили закрепилась в Калузе более или менее прочно, работала больше по ночам, и потому могла ходить в кино не позже, чем на пятичасовой сеанс. На Фэтбек-Кей у нее была парочка постоянных клиентов, ей казалось, что один из них в нее влюблен. Хотя, может, он шутил? Он часто говорил, что собирается пригласить ее на обед или даже на уик-энд, что купит ей драгоценности и тому подобное. Только никогда ничего такого не делал. Однажды она спросила, не ревнует ли он ее к другим мужчинам, с которыми она занимается любовью. Она не сказала «трахается», она вообще не употребляла грязных слов, когда была с ним. На ее вопрос он ответил, что, конечно, ревнует, ведь он ее очень любит. Но перейти к нему на постоянное содержание не предлагал, хотя был вдовцом. Сэнди сказала на это, что ей такие штучки знакомы, плевать на них надо. Не принимать близко к сердцу.
Сегодня, пока они находились в примерочной, девушки в разговоре не касались своей профессии, разве что упоминали вскользь. И о мужчинах не говорили, и это было тем более странно, что большинство женщин, оставшись наедине, только о мужчинах и болтают.
Обсуждали они планы на будущее.
Сэнди собиралась, едва лишь уладит кое-какие денежные дела в Калузе, немедленно покинуть Флориду. Вообще уехать из страны. У нее очень большие планы на будущее, и они отнюдь не включают в себя минет для женатых бизнесменов. В Калузе она крутится лишь постольку, поскольку ее дела пока этого требуют, вот и все. Тут неплохо ждать, местечко ей нравится, так она сказала Мэрили.
Мэрили предполагала заниматься своим нынешним промыслом до тридцати лет. У нее уже отложено пятьдесят тысяч в банке Дрейфуса, там платят хороший процент. Она надеется, что за шесть лет — ей сейчас двадцать четыре — сумеет увеличить счет, и если процентные ставки сохранятся, то у нее будет капитал в пятьсот, а то и шестьсот тысяч. Куча денег. С такими деньгами многое можно сделать.
У нее, например, есть в Калузе один знакомый, Мартин Клемент, родился в Лондоне, но теперь он американский гражданин. Держит ресторан на Люси-Кей. Мартин долго жил на островах в Карибском море. Сначала у него был отель на Антигуа, потом ресторан на Сент-Томасе, потом еще ресторан на Гренаде, а после он переехал во Флориду и осел в Калузе. Здесь у него тоже ресторан, называется «Весна», там все зеленое или белое и всегда свежие цветы, дело пошло очень успешно с первого дня, как ресторан открылся шесть лет назад, — может, потому, что в штате Флорида вообще не бывает настоящей весны, хотя местные жители из старожилов могут определить, когда меняется время года.
Мартину года пятьдесят три, он великан, шесть футов три дюйма, волосы белые и усы белые, отвисшие, как у моржа, на обеих руках татуировка, значит, водились за ним темные делишки в прошедшие времена. На деньги жадный, ни одного пенни не упустит, старый черт.
Прошлым вечером Мэрили заскочила к нему в ресторан поглядеть, как там и что, — у Мартина в баре часто ошиваются ребята, с которыми можно иметь интерес, — так Мартин сам вышел к ней, поставил выпивку за свой счет, они вдвоем посидели, поболтали. Мартин к ней всегда хорошо относился, и ей он нравится. У него до сих пор британский выговор, и словечки забавные отпускает, тоже британские. Когда они только познакомились, Мартин пробовал ее научить сленгу лондонских кокни,[36] но у нее ничего не выходило, только с тем и отошла, что запомнила: «хлеб и мед» у них значит «деньги», а ее кроме денег вообще ничто не интересует.
Ну, сначала они поговорили о погоде, какая жара стоит и как она отражается на делах ресторана. У Мартина своя теория, может, и верная, что в жару люди стараются поесть не дома, потому как хозяйкам неохота торчать у плиты, когда на улице девяносто градусов.
То да се, и вдруг Мартин спрашивает:
— Ты была на Сабал-Бич после того, как там строгости пошли?
— Нет, не была, — ответила Мэрили.
— Они пока разрешают женщинам ходить без лифчиков, но всех голозадых задерживают, мужчин и женщин, и прямо суют в полицейский фургон.
— Поганая у них там полиция, — сказала Мэрили.
— Могли бы тратить время потолковей, верно?
— Конечно, — согласилась Мэрили.
— Дел для них полным-полно, похлеще, чем гоняться за нудистами на пляже. Ты читала про большие аресты в Майами из-за наркотиков?
— Нет, не читала.
— Управление по борьбе с наркотиками готовило дело целый год, зато рыба им попалась крупная. И много. Я тебе скажу, что я лично ничуть не удивился бы, если бы торговцы этим товаром после тамошнего разгрома перебрались к нам в Калузу. Да уж, полиции есть чем заняться, кроме охоты за нудистами.
— Ну, у нас в Калузе с этим делом глухо, — сказала Мэрили, — то есть с наркотиками.
— По правде говоря, я еще не видел, чтобы у меня в ресторане кто-нибудь открыто курил марихуану, — согласился Мартин. — Но признаюсь по секрету, Мер, что застал случайно в мужском туалете парней, которые баловались кокаином. Не такая это редкость у нас, как ты думаешь?
— Наверно.
— Я задавал себе самому раза два один вопрос. — Мартин понизил голос.
— Какой вопрос?
— Где бы мне раздобыть этой отравы?
— Да что ты?
— Понимаешь, тут как-то недавно приходили ко мне поздно вечером два кубинца, говорили, что ищут, где купить хороший по качеству кокаин, готовы уплатить за него кучу денег. Я бы хотел им поспособствовать. Видишь ли, Мер… но мне ведь не надо тебя предупреждать?
— Могила, — коротко ответила Мэрили.
— Много лет назад, когда у меня был ресторан на Гренаде, я участвовал… как бы тебе объяснить? В общем, это можно назвать распределением, примерно так. Ты помогаешь переправлять товар из одного места в другое, и тебе за это платят. Отправляешь судно с бананами из Южной Америки, но везет оно не только бананы, а кое-что еще. Ты объявляешь груз, которым можно беспрепятственно торговать, переправляешь его на Барбадос, оттуда он уходит на Гваделупу или Мартинику, дальше по цепочке на Гаити и оттуда наконец во Флориду. Все это происходило ох как давно, лет шесть или семь назад, Мер. От Гренады до Венесуэлы можно камень добросить, а поскольку ты британский подданный, все дороги в Карибском море тебе открыты. Денежки только и ждали, чтобы ты их сгребал… Да, были времена! Ну а теперь вернемся к тому делу, о котором я тебе сказал. Тебе нужен товар для переправки, так? Вот за этим и пришли сюда ко мне эти двое. Уселись в баре, заказали выпивку, немного, потом обронили словцо, что будто бы слышали обо мне. Слухом земля полнится, им сказал какой-то колумбиец, что Мартин Клемент, у которого был ресторан «Трубадур» на Гренаде, а теперь ресторан во Флориде, так вот он будто бы может оказать содействие.
— Вполне понятно, — вставила Мэрили.
— Но я и в самом деле хотел бы им помочь, — продолжал Мартин. — Они говорили всерьез. Деньги хорошие. Если ты что-нибудь услышишь, дай мне знать.
Мэрили, пересказывая Сэнди этот разговор, вертелась перед зеркалом в примерочной. Изо всех сил пыталась застегнуть «молнию» на очень тесных джинсах. Ей пришлось подпрыгнуть, чтобы молния наконец закрылась.
— Подумать только, что через шесть лет я буду такая же богатая, как эти два испанца, — сказала она. — Прихвачу с собой хорошую пачку зеленых и нагряну сюда, в Калузу. Приду к Мартину и спрошу, нельзя ли купить через него побольше наркотика… Тебе не кажется, что они мне узковаты?
— Да, немножко есть, — ответила Сэнди.
— Мы не должны выглядеть как дешевка, правда?
Девицы захихикали. Мэрили сняла джинсы и начала примерять другую пару, расправляя ладонью материю на бедрах. Поворачиваясь перед зеркалом, она продолжала рассказывать о Мартине.
— Мартин все-все знает. Если у тебя ресторан, в него приходят разные люди. Он первый в Калузе догадался, что я шлюха. Ты была вторая, но это понятно, ты сама такая. Ты знаешь, что такое la moglia del barbiere? Это по-итальянски. Значит «городские сплетни». Если точно перевести, так это попросту «жена парикмахера». Ведь парикмахер от своих клиентов узнает обо всем, что происходит вокруг, и рассказывает дома своей жене, а жена разносит сплетни и слухи по соседям. Владельцам ресторанов и хозяевам баров посетители тоже обо всем рассказывают. Мартин много чего слышит от людей. Кстати о парикмахерах, ты когда остриглась?
— В позапрошлую субботу.
— Надоели длинные волосы?
— Вроде того.
— Думаешь, рыжие тебе больше к лицу, чем светлые?
— Вроде того, — повторила Сэнди и замолчала, прислушиваясь к сильному биению собственного сердца. Потом спросила небрежно: — И много они хотят купить?
Ее глаза встретились в зеркале с глазами Мэрили.
Днем в четверг Мэтью припарковался на стоянке у жилого комплекса 1237, Гасиенда-роуд. Желтые флажки и флаги мотались от ветра на зданиях комплекса; над входом в контору, где заключались сделки, висело огромное объявление:
Фрэнк говорил ему, что правительство штата в принудительном порядке лишило подрядчиков-строителей прав владения и практически раздавало квартиры, чтобы только от них избавиться. Всего в комплексе шестьдесят квартир, двадцать четыре еще не проданы. На прошлой неделе Отто опросил жильцов в семнадцати. Семнадцать квартир плюс двадцать четыре равняются сорока одной. Девятнадцать вместо шестидесяти. Обойти придется девятнадцать квартир. Если, конечно, Фрэнк не ошибся, называя количество непроданных.
Фрэнк рассказал ему и последний анекдот о покупке квартиры.
Некий джентльмен приезжает во Флориду с намерением присмотреть себе жилье. Припарковывает машину на ближайшей площадке и отправляется на поиски конторы по заключению арендных сделок. Навстречу ему идет какая-то дама, он к ней: «Вы не могли бы мне сказать, где тут у вас контора? Я хотел бы осмотреть одну из квартир». — «А зачем вам контора? — говорит дама. — Я живу здесь, вы можете осмотреть мою квартиру». Джентльмен благодарит и следует за ней в ее апартаменты. «Не хотите ли выпить?» — предлагает дама. «Благодарю вас, с удовольствием». Дама приносит выпивку, они усаживаются в гостиной и пьют. «Немножко секса?» — предлагает хозяйка. «Я бы не отказался, благодарю вас». — «Секс эксцентричный», — предупреждает она. «Прекрасно, благодарю вас». — «Расстегните ширинку». Он расстегивает. «Положите ваш член на мою левую ладонь». Выполняет и это приказание. Дама начинает сильно шлепать правой рукой по беззащитному «предмету» на ее левой ладони — шлеп… шлеп… шлеп… и с каждым шлепком приговаривает: «Больше… никогда… не паркуйте… вашу… машину… на моей… площадке!»
Мэтью надеялся, что не совершил подобного опасного шага.
Он отворил дверь в небольшую приемную, где стояли письменный стол и стул, но не было ни души. Час дня — Мэтью решил, что служащий ушел на ленч.
— Я здесь! — послышался чей-то голос.
Мэтью понял это как приглашение войти и оказался в гораздо большей комнате, где стоял и письменный стол побольше. Привлекательная брюнетка сидела за столом. Мэтью предположил, что ей либо сильно за тридцать, либо слегка за сорок. Милая улыбка, карие глаза изучали его через очки в черепаховой оправе. На стене за спиной у женщины висел арендный реестр-диаграмма, размеченная по сезонам отрезками разноцветной клейкой ленты.
— Чем могу вам помочь? — спросила женщина.
— Мое имя Мэтью Хоуп, — представился он.
— Энн Лангнер, — в свою очередь назвала себя она. — Садитесь, пожалуйста.
— Спасибо. — Мэтью уселся на стул у стола. — Мисс Лангнер, не знаю, помните ли вы… шестого июня, то есть уже две недели назад, в пятницу… некий Отто Самалсон…
— Да-да, — живо откликнулась она.
— Вы его помните?
— Конечно. Как же забыть, о нем столько говорили и писали. Телевидение и газеты. Да, конечно, помню. Он расспрашивал о красивой молодой женщине, я сейчас не могу припомнить ее имя.
— Я уверен, что он называл несколько имен.
— Верно, теперь, когда вы об этом сказали, я вспомнила, что так и было. Я, к сожалению, не опознала девушку на фотографии, которую он мне показывал. В нашем комплексе она не является ни владелицей квартиры, ни съемщицей.
— А вы бы узнали ее?
— О да.
— Даже если бы она жила у кого-то?
— Что вы имеете в виду?
— Не владелица и не арендатор, но проживает у кого-то, кто является либо тем, либо другим.
— Ах, вот что… право, не знаю. У нас шестьдесят квартир, двадцать четыре еще не проданы, остальные находятся в частном владении или сданы в аренду. Было бы трудно…
— Сколько квартир занимают собственники?
— Девятнадцать.
— Живут круглый год?
— Кто как. Семь человек живут по два-три месяца в год, но предпочитают в остальное время не сдавать квартиры другим жильцам.
— Значит, двенадцать владельцев живут постоянно?
— Да.
— Кто из семи «непостоянных» сейчас здесь?
— Не могу сказать. Дома не на полном обслуживании, и мы не следим за приездом и отъездом тех жильцов, которые не являются арендаторами.
— Сколько же квартир занимают сейчас арендаторы?
— Все, кто нанимают жилье на сезон, уже уехали, они обычно исчезают сразу после Пасхи, самое позднее — в начале мая. Три квартиры сняты на лето, но это необычно. Остальные снимают жилье на год, это люди, которые приехали сюда работать и, пока не осмотрелись и не обзавелись собственным домом, арендуют квартиры у нас.
— Скажите тогда, сколько всего квартир занято на сегодняшний день?
— Двенадцать собственных, три в летнюю аренду, шесть в круглогодичную.
— Выходит, двадцать одна.
Он сообразил, что Отто посетил семнадцать из двадцати одной, но какие именно?
— Прибавьте собственников, которые приезжают и уезжают нерегулярно и вполне могут оказаться здесь.
Еще того не легче, подумал Мэтью.
— Вы не будете возражать, если я постучусь в некоторые двери? — спросил он.
— У нас свободная страна. — Женщина приподняла одну бровь. — Нужна вам моя помощь?
Мэтью был хорошо знаком этот мимический прием.
— Возможно, она понадобится. — Он улыбнулся. — Я тогда обращусь к вам.
Мальчишкой в Чикаго Мэтью больше всего ненавидел сопровождать свою сестренку Глорию, когда она ходила по домам и предлагала приобрести лакомства, приготовленные герлскаутами. Мать не могла допустить и мысли, что маленькая Глория будет одна стучаться в чужие двери. Мало ли кто может оказаться за каждой такой дверью!
Мэтью отправлялся в обход с весьма недовольной Глорией — очень надо, чтобы противный старший брат сопровождал ее как маленькую, она же герлскаут, она умеет разжигать огонь трением одной палочки о другую и еще много всего! — и стучал в двери и слушал, как сестрица заводит свою песню: «Доброе утро, мэм, не хотите ли приобрести замечательные лакомства, приготовленные герлскаутами?» Он чувствовал себя дурак дураком, тем более что никто и никогда не пытался изнасиловать или убить Глорию…
…К трем часам Мэтью постучался в двенадцать квартир.
В двух из них на стук не ответили.
В четырех ему сказали, что уже отвечали на вопросы о девушке-блондинке с длинными волосами. Один жилец спросил, не конкурс ли это и какой приз ждет победителя.
В пяти, когда он описывал девушку, которая могла называть себя Анжелой Уэст, Джоди Кармоди, Мелиссой Блэйр, Мэри Джейн Хопкинс и Дженни Санторо, ему отвечали, что вроде есть нечто знакомое, но хорошо бы взглянуть на фотографию.
В последней квартире дверь захлопнули, прежде чем он успел открыть рот.
С глубоким вздохом он позвонил в квартиру под номером 2С.
Из-за двери доносилась рок-музыка.
— Кто там? — послышалось из квартиры.
— Мое имя Мэтью Хоуп, — ответил он. — Прошу вас уделить мне всего несколько минут.
— Кто?
— Мэтью Хоуп.
— Чего вам надо, Мэтью Хоуп?
Все это из-за двери.
— Мне нужно найти одного человека.
— Обратитесь в офис управляющего.
— Я только что оттуда. Мисс, посмотрите в глазок на двери и убедитесь, что я не убийца с топором или нечто вроде.
За дверью засмеялись.
Он ждал.
Наконец цепочку сняли. Повернулась ручка. Дверь открылась.
За дверью стояла девушка в отлично сшитых джинсах и зеленом «топике» без бретелек, босая. Рост примерно пять футов девять дюймов. Рыжие волосы коротко пострижены, челка на лбу длинная, закрывает верхнюю часть больших солнечных очков. На губах легкая усмешка. Никакой помады. Она стояла немного откинувшись назад и уперев руку в бок. Возраст определить трудно. Выглядела она как подросток, невольно хотелось спросить, дома ли мама.
— О'кей, Мэтью Хоуп, — сказала она.
Голос совсем юный.
— Простите, что беспокою вас.
— Никакого беспокойства.
— Я адвокат.
— Так-так, — заметила она.
Это прозвучало с некоей долей юмора. Губы по-прежнему улыбаются, а глаза скрыты темными очками.
— Я ищу одного человека по поручению моего клиента, — солгал он.
Девушка продолжала разглядывать его все с той же усмешкой.
— К сожалению, у меня нет фотографии, — сказал он, — но это девушка лет двадцати двух или трех, длинные светлые волосы, голубые глаза, очень привлекательна. Она, возможно, живет здесь, в «Башнях Кэмелота». Вам она не знакома по описанию?
— Нет. — Небольшая пауза. — А как ее имя?
— Она пользуется несколькими именами.
— Да? Ее разыскивает полиция или?..
— Нет-нет.
— Да, правильно, вы же сказали, что ищете ее по поручению клиента. Какие у нее имена?
— Дженни Санторо…
Девушка покачала головой.
— Мелисса Блэйр…
Тот же самый жест.
— Джоди Кармоди… Анжела Уэст… Мэри Джейн Хопкинс…
— Множество имен.
— Какие-то из них вам знакомы?
— Извините, нет.
— И вы не знаете никого, кто подходил бы под описание?
— К сожалению, нет.
— Встречали при входе в дом или, наоборот, при выходе из него?
— Нет.
— В лифте?
— Да нет же! — Она снова качает головой. — Извините.
— Вы живете здесь? — спросил он.
— Я в гостях у моего друга.
— Она дома?
— Он. Нет, его сейчас нет.
— Видите ли, я подумал…
— Да?
— Может быть, он встречал особу, которую я ищу.
— Этого я, конечно, не знаю. Спрошу его, хотите?
— О, пожалуйста! Вот моя визитная карточка… — Мэтью долго рылся в бумажнике, черт побери эти карточки, ни одной не найдешь, когда надо! Наконец-то! — Он может позвонить мне, если думает, что знаком с ней или видел где-то.
Она взяла карточку и посмотрела на нее.
— Я ему скажу.
— Спасибо.
— Не за что, — ответила она и закрыла дверь.
На табличке стояла фамилия Холлистер.
Она застала Мартина Клемента только в шесть вечера. Звонила раньше в этот его ресторан «Весна» — неподходящее название для ресторана, скорее годится для питомника, где торгуют саженцами, — ей сказали, что Клемент появится в обеденное время. Она спросила, какое время считать обеденным. Разные люди в разное время обедают. Заносчивая и грубая девчонка, которая ответила на телефонный звонок, смилостивилась и сообщила, что они начинают обслуживать с шести тридцати.
Дженни решила попробовать еще раз в шесть — терять нечего, может, и повезет.
Когда Клемент подошел к телефону, она сказала:
— Вам звонит Сэнди Дженнингс, я сегодня слышала от моей подруги Мэрили Джеймс интересную историю про двух испанских джентльменов.
— В самом деле?
В вопросе, заданном по-британски сдержанно и вежливо, звучала настороженность.
— Мне кажется, я могла бы им помочь, — продолжала она.
— Я вам перезвоню, — предложил Клемент.
— Нет, это я вам перезвоню. Что вы намерены делать? Связаться с Мэрили?
— Если вы не возражаете.
— Я перезвоню вам через полчаса. — Дженни повесила трубку.
Она никому не могла дать этот номер телефона. Ни единой живой душе. Ни этого, ни того, который в отеле. Она не хотела, чтобы Клемент или его приятели-спики — вообще кто бы то ни было — разнюхали о кокаине больше, чем следует.
Когда же Винсент явится домой?
Утром она говорила с ним по телефону, и он сказал, что последний клиент у него назначен на два тридцать, значит, дома он будет в половине четвертого. Она пришла сразу после встречи с Мэрили, надеясь, что он уже дома. Постучала — не достучалась, пришлось открывать своим ключом. Позвонила в «Единорог», там сказали, что он уже ушел. Где его черти носят? Уже шесть часов. До зарезу нужно сообщить ему о том, что она узнала от Мэрили, первая хорошая новость с тех пор, как они приехали в Калузу.
Сидишь тут на четырех проклятых мешках с кокаином и ждешь у моря погоды. Покупатель не вылезет, как таракан, из кухонного шкафчика.
В газету объявление не дашь, мол, продаю четыре кило девяностопроцентного кокаина, звоните по такому-то номеру…
Просто безвыходное положение.
Держишь ушки на макушке, прислушиваешься, но не можешь ни с кем поделиться своей тайной. В штате Флорида ты можешь быстро очутиться на самом дне океана, если кто-нибудь догадается, что у тебя есть четыре килограмма кокаина. Держи свои карты поближе к себе, чтобы никто в них не заглянул. Пока сидишь, накрывшись хвостом, успеваешь узнать, что цена — семьдесят, а то и семьдесят пять за кило. Но ты не можешь обратить свой проклятый товар в наличность.
Да где же запропастился Винсент, так его и перетак!
Когда постучался адвокат, она подумала, что это наконец Винсент.
С какого бока законник влез в это дело?
Если он действительно тот, за кого себя выдавал.
Прямо какой-то рок ее преследует.
Но ведь он дал ей свою визитную карточку, значит, и вправду адвокат.
«Саммервилл и Хоуп».
Поддавшись внезапному импульсу, она набрала номер.
— Добрый вечер, «Саммервилл и Хоуп»!
И сразу повесила трубку.
Кто нанял этого адвоката?
Снова Ларкин. Уж ни в коем случае не сделал этого толстяк Луи из Майами. Если вы сопрете у кого-нибудь кокаин, пострадавший не станет обращаться к помощи закона. Должно быть, все-таки Ларкин. Тот первый тип шастал тут по квартирам с ее фотографией. Расспрашивал: вам не знакома эта девушка? Винсент потом описал ей фотографию. Она снята в том самом платье, которое в первый раз надела для встречи с Амаросом, а во второй уже здесь, на бал Джакаранды. Пошла туда с девушкой, с которой познакомилась в «Шератоне». Она не рассказала Винсенту о ночи, проведенной с Ларкином. И о том, что утащила «Ролекс». Не хотела слушать бабий визг разозленного педераста. Зачем его доводить, педики — они злые, как змеюки.
Она молча смотрела на него, когда он ей рассказывал про сыщика.
— Это Амарос, — решил он.
Но она-то знала, что не Амарос, а Ларкин.
Ларкин хочет разделаться с ней за то, чем она его наградила.
Дорожка ведет к Амаросу.
Маленький приятный подарок от этой сволочи.
И она молчала.
Пожалуй, четыре кило кокаина стоят герпеса.
Может быть.
— Где он тебя сфотографировал? — спросил Винсент.
— Не помню.
— А ты вспомни, очень советую! Разве не понимаешь, что он выследил нас здесь?
Голос высокий и резкий. Винсент нервничает. Начал ходить взад и вперед по комнате, кусая губы, как в ту пятницу пару недель назад. Нервный, как кошка. И глаза горят.
— Я не помню, — повторила она.
Дура она, что ли, рассказывать ему про Ларкина и «роллекс», а потом слушать бешеные вопли ошалелого пидера.
Потому она и нервничала сама перед разговором с Клементом; ей необходимо было сначала все обсудить с Винсентом, но она боялась нового припадка. Истерика у педераста — это, я вам скажу, нечто трудновыносимое. А вдруг это реальные покупатели…
Адвокат… Верно ли, что он от Ларкина?
Знает все ее имена, даже то, какое она взяла в шестнадцать лет!
Она посмотрела на часы. Хоть бы Винсент явился до того, как ей надо будет снова звонить Клементу.
В шесть тридцать его не было, и она начала беспокоиться. Может, авария с машиной или еще что-нибудь такое? Последний клиент в два тридцать, теперь уже половина седьмого, где же он?
Она набрала номер ресторана «Весна».
— Попросите, пожалуйста, мистера Клемента.
— Кто его спрашивает?
Та же самая зараза, что и днем. Кто спрашивает, скажи на милость!
— Сэнди Дженнингс.
Перевертыш из Дженни Санторо, так она на этот раз придумала себе имя.
— Хэлло! — Голос Клемента.
— Вы связались с Мэрили? Она подтвердила, что я существую?
— Когда мы можем встретиться? — спросил Клемент.
— Никогда, — ответила Дженни. — Вы мне скажете, какой берете процент, а потом дадите номер телефона. Вот таким образом.
Подбирай хвост. Она научилась прятать хвост еще в Лос-Анджелесе, а здесь это было куда важнее. Четыре кило высшего качества? Берегись!
— Простите, — сказал Клемент, — но я так дела не делаю.
— Вы не единственный участник.
— Это верно.
— Так будем договариваться или нет?
— Моя доля десять процентов.
— Пять, иначе оставим наш разговор.
— Терпеть не могу торговаться, как лавочник.
— Я тоже.
— Семь с половиной.
— Идет. Как мне связаться с вашими людьми?
— Но мы договорились?
— Да. Оплата во время сделки.
— Нет, я присутствовать не собираюсь.
— Тогда возьмите ваши деньги авансом.
— Простите?
— У ваших людей. Как только мы столкуемся о цене.
— Большинство профессионалов не совершает подобные сделки по телефону.
— К счастью, я всего лишь любитель, — сказала Дженни. — Давайте номер телефона.
Он продиктовал номер.
До сих пор Винсент только один раз увлекся клиентом — в те времена, когда работал у Видала Сэссуна в Нью-Йорке. Звали клиента Мелвином, он был немножко смешон, но великолепен! Длинные белокурые локоны, и васильковые глаза, и мускулы, которые он, несомненно, тренировал каждый уик-энд у Черри Гроува… чего бы не дал Винсент, чтобы переспать с юным Мелвином!
В то время Винсент обычно проводил уик-энд у своих добрых друзей; у них был свой дом в Паунд-Ридж рядом с гостиницей «Эмили Шоу». Мелвин приводил в порядок свое золотое руно по средам. В одну из таких сред Винсент и совершил ошибку: предложил Мелвину провести уик-энд вместе, немного развлечься в приятном обществе симпатичных молодых людей. Как Мелвин на это посмотрит? Мелвин скромно опустил свои синие очи и, положив руку Винсенту на плечо, извинился: «Дорогой мой, это очень любезно с вашей стороны, но я сейчас вовлечен в очень сложные отношения».
Надо же, чтобы так вышло! Объект «сложных отношений» появился именно в этот момент — захотел убедиться, что его любимый маленький мальчик пострижен как надо. Фигура самых устрашающих размеров, черная шляпа, огромные туфли на высоком каблуке, рот намазан кроваво-красной помадой, что делало его похожим на знаменитого вампира Дракулу.
В ту же минуту Винсент дал себе зарок.
Никогда не строить куры клиенту.
Постриг волосы, поболтал о том о сем — и привет!
Но этим вечером в шесть часов сорок семь минут, когда Дженни просила соединить ее с кабиной номер три в мотеле «Солнечный щит», Винсент занимался любовью в номере отеля «Убежище пирата» с неким Джорджем Андерсом, тем самым клиентом, встреча с которым состоялась в два тридцать.
Андерс был женатый человек, врач-ортодонт по специальности.
Хихикая, Винсент говорил ему, что у него неправильный прикус.
И в эту же минуту Сьюзен Хоуп поднялась на веранду ресторана в Стоун-Крэб-Шорс и сразу увидела Мэтью, который сидел за столиком и глядел на море.
Она улыбнулась и быстро подошла к нему.
Чудовищный акцент человека на другом конце провода свидетельствовал скорее всего о том, что начинал он свой путь на банановой плантации на Кубе с двадцатью пятью центами в кармане.
— Сонди Хеннингс? — переспросил он.
— Да, — ответила она. — Мартин Клемент попросил меня позвонить вам.
— Ax, si,[37] — сказал он.
— Это Эрнесто?
— Si.
Без фамилии. Мартин не сообщил никаких фамилий, а она не спрашивала. Ее не интересовало, сколько ее имен и фамилий он знает, черт с ними, Сэнди — это липа и Дженнингс тоже.
— Я слышала, что вы хотели бы приобрести хороший фарфор.
Мартин велел ей именно так сказать по телефону. Хороший фарфор. Чепуха какая-то, подумала она. Так же считал Эрнесто. Доминго растянулся на кровати и рассматривал июльский номер «Пентхауза».
— Совершенно верно, — ответил Эрнесто.
— У меня четыре тарелки, которые могут вас заинтересовать.
— Какие они?
— Мне говорили, что они изготовлены в тысяча восемьсот девяностом году.
— Девяностом?
— Да, в девяностом.
Никого этим не одурачишь, думала она. Мы говорим о девяностопроцентном кокаине, оба понимаем это, и точно так же поймет любой, кто подслушает.
— Какая цена этих тарелок? — спросил Эрнесто.
— Семьдесят пять долларов. За четыре тарелки я хочу получить триста долларов.
— Очень дорого.
— Сколько бы вы предложили?
— Пятьдесят.
— Тогда до свидания.
— Подождите минуту, — попросил он.
Разговор прервался, слышны были только помехи на линии.
Дождь возобновился.
Она почти видела, как медленно поворачиваются колесики у него в мозгах и цепляются одна за другую шестеренки, но не знала почему.
Может, он обдумывает более реальную цену? Пятьдесят — это просто смех. В ее профессии такие штучки происходили сплошь да рядом. Говоришь: сто за час, он начинает торговаться, предлагает шестьдесят или даже сорок. Ты желаешь ему всего хорошего и поворачиваешься спиной, но он тебя останавливает: «Минуточку».
Правда, там пауза куда короче. Она ждала.
— Где вы взяли эти тарелки? — раздался наконец вопрос.
Вопрос совершенно дурацкий. Пыхтел, пыхтел — и надумал.
— Это нелепый вопрос, — сказала она. — Где вы берете ваши деньги?
— Мои деньги — это деньги из Майами.
— Оттуда же и тарелки.
— Вы получили их в Майами?
— Послушайте, вас устраивает цена по семьдесят пять за тарелку?
— Нас они могли бы заинтересовать. Но мы хотим быть уверены, что их качество высокое. — Пауза. — У кого вы взяли их в Майами? У людей Ординеса?
Он высказал все это на чудовищном английском языке, но Дженни его поняла.
— Вы задаете слишком много вопросов, — сказала она. — Я вешаю трубку.
— Нет-нет, пожалуйста, por favor, нет, не делайте этого, señorita. — Снова пауза. — Если мы предложим шестьдесят?
— Мало.
— Можем мы обсудить вопрос при личной встрече?
— Нет.
— Хотелось бы увидеться с вами лицом к лицу.
— Увидимся при передаче товара. Прежде всего нам надо установить цену. Этого хочет и мистер Клемент. Он получает семь с половиной процентов.
— Нам?
— Что?
— Что значит «нам»?
— Моему партнеру и мне.
— А кто ваш партнер?
— А ваш? — Дженни повесила трубку.
И немедленно позвонила в «Весну». Когда Клемент подошел к телефону, сказала:
— Что это такое? Ловушка?
— В чем дело? Нет. Что случилось?
— Ваши люди задают слишком много вопросов. Я хочу договориться о цене и все. Никаких вопросов.
— Сколько вы хотели бы получить реально?
— Без трепотни?
— Ваша цена?
— Шестьдесят пять. И не торговаться.
— Я им скажу.
— Четыре. Вам остается семь с половиной.
— Понимаю.
— Я хочу покончить с этим не позже, чем через пять минут.
— Попытаюсь.
Через пять минут она позвонила снова.
— Они согласны на вашу цену, — сказал Клемент. — Ждут вашего звонка.
Дождь начался так внезапно, что все, кто сидел на веранде, были захвачены врасплох. Только что ярко светило солнце — и вдруг дождь, хлещет так, что брызги летят во все стороны. Посетители спешили прихватить с собой стаканы с напитками и свои сумки, испытывая то моментальное чувство товарищества, которое возникает во время внезапных катастрофических происшествий или неожиданных радостных событий. Крики удивления, смех, звук отодвигаемых стульев, беготня — и скоро на веранде остались только пустые столики, на которых хлопали от ветра мокрые концы белых скатертей, и стулья, стоически мокнущие под дождем.
Дождь налетел с моря, принесенный длинной темно-серой тучей.
— Я вся промокла, — сказала Сьюзен.
Она выглядела восхитительно. Желтое летнее платье с низким вырезом плотно обтягивало талию и бедра. Промокла она не слишком, но лицо и волосы были влажными от дождя, а губы улыбались.
Официанты суетились, рассаживая посетителей за столиками в зале, который гудел от оживленных разговоров, — каждый спешил удивиться тому, как быстро и неожиданно разразился дождь.
— Мне это что-то напоминает, — сказал Мэтью.
— Да, и мне тоже, — откликнулась Сьюзен и сжала ему руку.
— Но не могу понять, что именно.
— Мистер Хоуп? — К ним подошел метрдотель. — Прошу вас вот сюда.
Он подвел их к столику у раздвижных стеклянных дверей. Снаружи помощники официантов поспешно убирали посуду и серебряные приборы. Ветер налетал сильными порывами, и скатерти продолжали трепыхаться, словно жаждали улететь.
— Что-то в Чикаго? — подсказала Сьюзен.
— Да.
— Из-за чего мы смеялись?
— Да.
— Но что?
— Не могу сообразить. Как твой стакан, в порядке?
— Я пролила половину.
Мэтью помахал официанту. В зале уже все успокоилось. Мэтью продолжал припоминать, что же было в Чикаго. Или бывало столь часто, что потеряло свой особенный, отдельный смысл.
Официант принял у них новый заказ.
Сьюзен примолкла, потом вдруг сказала:
— Нам следует прекратить такие встречи.
Оба рассмеялись.
— Правда, Мэтью, ведь это абсурд.
— Ты права.
— Я чувствую себя так, словно мы обманываем твою жену! Тебе не кажется, что все это заводит Электру слишком далеко? Послушал бы ты, какие вопросы она задавала мне, пока я собиралась. Чего это я вырядилась и тому подобное.
— Ты выглядишь прекрасно, — сказал он.
— Спасибо… И куда это я намыливаюсь, и с кем, и так далее. Знаешь их жаргон?
— Что же ты ей ответила?
— Ответила, что это не ее дело.
— Ответ не слишком удачный.
— Еще бы! Она рассвирепела. Как ты догадался?
— Я ей сказал примерно то же самое, и реакция была такая же.
— Ну хорошо, а что, по-твоему, я должна была ей сказать? Думаю, мы с тобой приняли правильное решение держать это пока что в секрете от нее.
— Да.
— В то же время мне не хочется ей лгать.
— Понимаю.
— Я чуть было не сказала ей, что собираюсь встретиться с Питером в даунтауне.
— Но ведь обычно он заезжает за тобой? Или как?
— Заезжает.
— И потом, ведь он может позвонить в твое отсутствие.
— Прислушайтесь к мнению эксперта, — съязвила Сьюзен.
— Извини, — сказал Мэтью, и за столом воцарилось молчание.
Сьюзен, опустив глаза, смотрела в свой бокал.
— Ты причинил мне очень сильную боль, — сказала она наконец.
Впервые она заговорила об этом. После той ночи, когда все открылось, разговоры на эту тему велись только через юристов. И после развода обсуждали в основном соглашение о Джоанне. Но сегодня, встретившись друг с другом втайне от Джоанны, они, кажется, оба готовы были нарушить неписаный запрет и объясниться наконец.
— Потому что я очень тебя любила, — добавила Сьюзен.
Любила. Прошедшее время.
— Я тоже любил тебя.
— Но не слишком, правда? — В улыбке Сьюзен была боль. — В противном случае не появилась бы другая женщина.
— Я сам не знаю, как это случилось, — совершенно искренне сказал Мэтью.
— И она была первая?
Глаза по-прежнему опущены. Рука медленно-медленно размешивает соломинкой коктейль.
— Да.
Мэтью очень внимательно смотрел в лицо Сьюзен.
— Я ведь знала, что наш брак в опасности, — сказала она. — Из него ушло веселье. Нам было так весело вдвоем, Мэтью, и вдруг…
Сьюзен внезапно подняла на него глаза.
— Что было первым, Мэтью? Веселье покинуло нас перед тем, как ты ее встретил? Или оно исчезло потому, что ты встретил ее?
— Я помню только боль, — ответил он.
Сьюзен удивленно приподняла брови.
Он не знал, чем объяснить полное отсутствие радостных воспоминаний. Лишь нерассуждающее влечение и бессмысленное страдание, ведущее к новому приступу страсти и к новой боли.
— Я был глуп, — уныло произнес он.
Сьюзен смотрела на него. Ни кивком, ни выражением лица она не показала, как относится к его признанию, к этому публичному покаянию в переполненном зале ресторана, где слегка пахло намокшей одеждой и дождь хлестал в окна, а на веранде скатерти на столах намокли и сделались серыми. Время оправдания не наступило. Она просто смотрела на него.
— Что же нам делать теперь? — спросил он.
— Посмотрим, — ответила Сьюзен.
Эрнесто и Доминго тоже рассчитывали посмотреть — в ином смысле слова.
Они полагали, что в этом городишке не так уж много молодых девушек — голос по телефону был явно молодой, — которые обладают четырьмя килограммами кокаина. Поистине примечательным совпадением оказалось бы, что такая девушка здесь не одна. В этом-то царстве Мики Мауса? Бросьте!
Вся беда заключалась в том, что она не желала с ними встречаться до момента купли-продажи.
Как им узнать до субботы, когда они должны явиться перед ней уже с деньгами, та ли это девица, которую Амарос собирался подвесить к потолку за одно место?
Возникала куча проблем.
Первая: предположим, что это все-таки не та девушка, которую они ищут.
Они согласились выплатить ей по шестьдесят пять тысяч за каждый из четырех пакетов кокаина, а в целом выходило двести шестьдесят тысяч долларов. Не слишком блестящая сделка. Ни в какое сравнение не идет с той, которую они заключали с Джимми Ноги и Чарли Набсом, им они платят только по шестьдесят и покупают по этой цене десять пакетов. Получается в итоге шестьсот тысяч долларов, но не забудьте — за десять килограммов. В то время как они почти половину этой суммы должны будут отдать всего за четыре пакета, если девушка окажется не той, кого они ищут.
Если они увидят, что она совсем не та блондинка с голубыми глазами…
В таком случае кому она нужна со своим кокаином? Прощай, сестрица, приятно было познакомиться. И пошла ты в задницу!
Однако это может плохо кончиться.
Потому что девушка скорее всего просто посредница для телефонных переговоров и за ее спиной стоят очень влиятельные люди, им совсем не понравится, если вы откажетесь от товара, за который уже согласились заплатить. Как бы не скормили они вас акулам за такие шуточки.
Вполне возможный вариант.
Вторая проблема: они согласились выплатить англичанину его семь с половиной процентов до завершения сделки. Он хотел получить их авансом и категорически отказывался появляться даже близко к тому месту, где должны встретиться покупатели и продавец, — таков был его способ сохранить жизнь, занимаясь подобным бизнесом.
Но это же неслыханно.
Платить деньги авансом, не зная, покупаешь ли настоящий кокаин или мел, сахар и Бог знает что еще вместо кокаина.
Решили попробовать уговорить англичанина, чтобы подождал свои девятнадцать с половиной тысяч, пусть побудут у кого-то в залоге, пока они не проверят товар.
Но была еще и третья проблема.
Если девушка, которая звонила по телефону, и есть Золушка, то первое, что они делают, это хватают ее, хватают кокаин и не платят ей ни цента, потому что кокаин не ее, он принадлежит Амаросу. И тогда им тем более нет никакого смысла выплачивать англичанину девятнадцать с половиной тысяч за их же собственный кокаин.
Но и на этом проблемы не кончались.
Они договорились встретиться с девушкой и завершить сделку в субботу в двенадцать.
В тот же самый день в половине второго они должны были кончить дело с Джимми Ноги и Чарли Набсом.
Но если девушка окажется той самой, которую они ищут, нет никакой нужды покупать дешевый кокаин Джимми Ноги — Чарли Набса, поскольку он предназначался лишь в виде утешительного и умиротворяющего приза Амаросу за неудачу с девушкой.
Однако и отказаться небезопасно.
Джимми Ноги и Чарли Набс ни в коей мере не походили на людей, которые доброжелательно и спокойно отнесутся к такому способу вести дела.
Эрнесто и Доминго, раскинув мозгами, приняли следующий план: если девушка окажется той самой, они хватают ее, хватают украденный ею у Амароса кокаин и прямиком дуют в Майами, пусть итальяшки подождут с товаром на руках.
Может быть, даже если девка та, они как-нибудь исхитрятся купить кокаин у итальяшек.
Десять пакетов по шестьдесят — это очень выгодно. Просто исключительно удачная сделка.
Но Эрнесто сказал Доминго, что хотелось бы иметь поменьше проблем.
Наступил уже вечер четверга, а Амарос еще не сообщил им, где нужно получить деньги. А без денег в этом деле ни туда ни сюда.
Мнение Доминго: у них еще день впереди.
Он предложил Эрнесто пойти куда-нибудь и расслабиться.
Луис Амарос держал деньги в банке, владелец которого был не прочь вести дела с воротилами наркобизнеса.
Ему пришлись по душе их необычайная любезность, несколько старомодные манеры и мягкий испанский акцент. Как, например, у Луиса Амароса. Все в городе считали Амароса отпрыском старинной кубинской фамилии, сбежавшим от преследований Кастро и вложившим свои средства в соевые плантации в Луизиане. Однако Роберт Уэйр подозревал, что он обыкновенный проходимец из Колумбии, тесно связанный с подпольным бизнесом.
Впрочем, Уэйру не было до этого никакого дела.
Торговцы наркотиками вкладывали в банк очень большие деньги. Миллионы долларов. На счета эти деньги поступали суммами меньше пяти тысяч, следовательно, о них можно было не докладывать в контролирующие органы. Дельцы от наркобизнеса никогда не обращались в банк за ссудами. Деньги держали на счетах подолгу, хотя время от времени и снимали крупные суммы, о чем всегда предупреждали заранее, с большим запасом времени.
За редкими исключениями.
Как, например, сегодня.
В дождливую пятницу двадцатого июня Луис Амарос в девять часов утра явился к Уэйру и, усевшись в кресло возле его письменного стола, с милой улыбкой попросил банкира о переводе шестисот тысяч долларов с его счета в один из банков Калузы.
Уэйр был весьма удивлен.
Начать с того, что он терпеть не мог дождливых дней. В дождливую погоду не ездил из Питтсбурга, штат Пенсильвания, во Флориду. К тому же нынче утром у него вышла целая баталия с женой. Не слишком разумно обращаться к банкиру с необычной и неожиданной просьбой, если банкир поссорился с супругой перед самым приходом на службу. Даже если вы делец от наркобизнеса с колоссальным счетом в этом банке. И потому в голосе банкира, когда он, преодолев удивление, заговорил с клиентом, прозвучало некоторое неудовольствие.
— Я полагаю, мы это сможем уладить, мистер Амарос, — сказал Уэйр, — хотя времени очень и очень мало.
С упреком, но и с улыбкой. Меньше всего на свете он бы хотел, чтобы Амарос перевел свой счет в банк на противоположной стороне улицы.
— О да, я понимаю. — Лицо у Амароса сделалось прямо-таки скорбное. — Прошу прощения. — Он всплеснул маленькими пухлыми ручками. — Непредвиденные семейные обстоятельства.
— Это может случиться с любым из нас. — Уэйр изобразил полное понимание. — Вы имеете в виду какой-либо определенный банк? Или вполне подойдет наше отделение в Калузе?
— Где оно находится?
Амарос сохранял на лице скорбное выражение — по поводу непредвиденных семейных обстоятельств. И говорил извиняющимся тоном. Словно был чрезвычайно виноват, что, увы, не знает, где находится отделение банка Уэйра в Калузе.
— В даунтауне, — ответил Уэйр. — Один квартал к северу от Мэйн-стрит. Центральное местоположение.
— Это поблизости от мотеля «Солнечный щит»? — спросил Амарос.
— Н-ну, я… не знаю. Но я могу попросить свою секретаршу выяснить это. «Солнечный щит», так вы сказали? Я уверен, что…
— Нет-нет, не беспокойтесь, — остановил его Амарос. — Ваше отделение на Мэйн-стрит вполне подходит.
— Если вы предпочитаете другой банк, то никаких проблем.
— Нет, все отлично. Центральное местоположение?
— О да. Не на самой Мэйн-стрит, но всего один квартал к северу.
— Прекрасно. Хотелось бы узнать точный адрес.
— Разумеется.
— Значит, я могу сказать моему двоюродному брату, что он может получить наличные…
— Да, какое время вас устроит?
— Сегодня до конца рабочего дня.
— Никаких проблем, — заверил Уэйр. — Итак, вы хотите, чтобы шестьсот тысяч долларов были переведены немедленно и выплачены сегодня же. Обычный телеграфный перевод.
— Совершенно верно. Я желаю, чтобы вы перевели телеграфом шестьсот тысяч долларов для выплаты их наличными сегодня до конца рабочего дня в отделении вашего банка в Калузе, — подтвердил Амарос.
— Вы можете сообщить мне имя вашего двоюродного брата? Ни я, ни вы, конечно, не хотели бы, чтобы такие крупные деньги попали не в те руки, не правда ли?
— Совершенно с вами согласен. Его зовут Эрнесто Морено.
Уэйр принялся записывать, протяжно выговаривая каждый звук: М-о-р-е-н-о. И поставил точку.
— Я сообщу также, что выплата должна быть сделана после тщательной идентификации. Вам ясно, что я имею в виду?
— Конечно.
— Значит, вы дадите мне специальные инструкции? Все-таки очень крупная сумма, поймите меня.
— Специальные инструкции? Какого рода? — спросил Амарос.
— Ну, например, мы можем сообщить в банк, чтобы там задали вашему кузену вопрос, на который только он может дать ответ. Имя его матери или что-то в этом роде.
— Я не знаю имени его матери.
— День его рождения…
— Мне он неизвестен.
— Ну что-то еще…
Амарос задумался, потом сказал:
— Пусть его спросят, как мы называем девушку-блондинку по-испански.
— Простите?
— Запишите, — предложил Амарос. — Как мы называем девушку-блондинку по-испански.
Уэйр записал, снова повторяя вслух написанное.
— А что он должен ответить?
— Cenicienta, — сказал Амарос.
— Произнесите, пожалуйста, по буквам, — попросил Уэйр.
Телеграфный перевод был сделан за семь минут. Чуть меньше времени ушло у Амароса на то, чтобы сообщить Эрнесто в мотель, что деньги уже в пути. В Калузе тоже шел дождь, когда в банке на первой улице получили перевод и инструкции. Вообще во всей Флориде этот день был дождливый. Время тропических циклонов начиналось в июле и кончалось в октябре, но в этом году, как говорили, оно наступит раньше. Впрочем, так говорили каждый год.
В своей квартире на втором этаже в «Башнях Кэмелота» Винсент ходил туда-сюда от дивана к окну, по которому струился дождь, от окна к дивану и так далее. Удивительно, что он не протоптал ковер до дыр, думала Дженни, глядя на Винсента.
Винсента весьма обеспокоил вчерашний визит адвоката Мэтью Хоупа. Он требовал, чтобы Дженни повторила, что она сказала Хоупу. Слово в слово передала весь разговор. В последний раз она видела Винсента таким встревоженным, когда он рассказывал ей о человеке, который ходил по квартирам с ее фотографией в руках. Она поняла, что того человека послал Ларкин, но не сказала об этом Винсенту, потому что Винсент даже не знал о существовании Ларкина. Разумеется, не сказала и об украденном у Ларкина золотом «роллексе», который лежал в ее личном сейфе в отеле «Шератон», где она зарегистрировалась под именем Джулии Кармайкл. Она со спокойной душой утаивала от Винсента многие вещи и считала, что и он поступает так же по отношению к ней. В конце концов, они ничем, кроме дела, не связаны, и она не собирается после завтрашнего дня с ним встречаться.
— Мы должны убраться из этого города как можно скорее, — твердил Винсент. — Закончим завтра дело и немедленно слиняем. Здесь становится слишком горячо.
Она терпеть не могла, когда он начинал разговаривать, словно бывалый гангстер. В его женственных устах такие слова звучали попросту смешно. Правда, она где-то читала, что убийцы-гомосексуалисты — самые жестокие среди убийц. И это ей тоже казалось нелепым. Стоило вообразить, как Винсент пытается кого-то застрелить, и ей начинало казаться, что он ранит себя же в ногу или что-то в этом роде.
— Когда ты должна с ними встретиться? — спросил Винсент.
— В двенадцать.
— Где?
— Они живут в мотеле «Солнечный щит».
— Где это, черт побери?
— На Норт-Трейл, рядом с аэропортом, так они говорили.
— Да все мотели находятся по дороге к аэропорту.
— Ну и что такого? В это время года там почти никого нет.
— Я просто так говорю, — ответил он и возобновил свое безостановочное хождение от дивана к окну и обратно. Он носил очень тесные джинсы, и вся его механика выделялась спереди как нельзя лучше. А талия какая тонкая, подумала она.
— Меня они не ждут? — спросил он.
— Я о тебе ничего не говорила. Они ждут четыре кило кокаина и больше ничего.
— Ты сказала им, что возьмешь только наличные?
— Они и сами знают. Если они заняты этим бизнесом, то не пользуются ничем, кроме наличности. Я велела им принести двести сорок тысяч пятьсот долларов. С вычетом семи с половиной процентов для Клемента.
— Какими?
— Что какими?
— Какими банкнотами?
— Я не уточняла.
— Надо было им сказать, чтобы стодолларовыми.
— Надо было тебе находиться здесь, а не обсасывать петушок у любовника, — отпарировала Дженни.
Винсент пожал плечами.
— Они могут принести тысячедолларовые бумажки.
— Ну и что? В Париже не разменивают тысячедолларовые?
— В Париже?
— Я собираюсь туда, если у нас все сойдет гладко.
До сих пор она никому не открывала свою тайную мечту. Мэрили она сказала, что собирается покинуть страну, но не упомянула Париж и маленький домик в пригороде. Она боялась, что над ней станут смеяться, если она расскажет кому-нибудь об этом. Но сейчас она так близка к осуществлению своей мечты, так близка! Винсент долго смотрел на нее молча, словно пытался представить себе ее в Париже. Она даже начала думать, что напрасно проговорилась. Не потому, что Винсент станет над ней смеяться, он бы не стал. Но вдруг Господь Бог услышит и захочет лишить ее радости. Похитит ее мечту. Именно потому, что она сказала о ней вслух.
— Амаросу не так уж трудно отыскать тебя в Париже.
— Спасибо, это очень утешительно! Сукин сын наградил меня герпесом, я ему отрежу его вонючий кол!
— Ну это уж чрезмерно, — сказал Винсент, — и к тому же крайне вульгарно.
— Пожалуйста, не изображай из себя гомика передо мной! — Дженни скривила рот. — Ненавижу, когда ты говоришь как педераст.
— Но я и есть педераст, милая.
— Прекрасно! Поди исповедуйся своей мамочке. Только при мне перестань кривляться.
— Я лично отправлюсь в Гонконг, — сказал Винсент. — Пусть Амарос отыщет меня там, если ему захочется. Найму пару китайцев-головорезов, они его пришьют в лучшем виде.
— Ты все еще думаешь, что за нами охотится Амарос?
— Ну подумай, радость моя, кто еще может напустить на нас частных сыщиков? А теперь еще этот адвокат! Все законно и открыто, пока он выслеживает нас. А когда выследит, мы можем ожидать визита наемных убийц. Амарос желает получить назад свое лакомство для носа. Ему сильно не нравится, что мы у него это лакомство увели…
— Я. Это я одна его увела. Не стоит говорить «мы».
— Частный сыщик приходил на эту квартиру. И поэтому я говорю «мы». Адвокат приходил тоже сюда. Значит, речь идет опять-таки о нас. И если явятся наемные убийцы, они явятся к нам обоим. Вот почему я собираюсь в Гонконг.
— Откуда ты взял, что это был частный сыщик?
— Кого ты имеешь в виду, милочка?
— Парня, который шатался по дому с моей карточкой.
— Он сказал, что он частный сыщик.
— Но ты мне этого не говорил.
— Когда?
— Тогда. Когда я сюда пришла. В тот день, когда он тебе показывал мою фотографию.
— Я уверен, что сказал тебе.
— Ничего подобного! Ты тогда сказал, что приходил какой-то тип с моей фотографией и что его, конечно, послал Амарос.
— Именно так?
— Именно.
— Ладно, кто может помнить, столько времени прошло! Во всяком случае, пускай попробует отыскать меня в Гонконге.
— Я гораздо больше беспокоюсь из-за этих двух спиков, с которыми мне завтра встречаться, чем из-за Амароса, — призналась Дженни. — Но я не особенно боюсь идти к ним в их вшивый мотель, думаю, это безопаснее всего. Если бы мы позвали их сюда или в «Шератон», они могли бы явиться потом еще разок и постараться украсть деньги, понимаешь? А так мы отдаем товар, получаем денежки и смываемся.
— Точно, — согласился Винсент.
— Кто знает, что это за типы. Может, настоящие бандиты, как говорится, рыцари ножа, приплыли в город, разузнали, у кого есть кокаин на продажу, а потом дадут тебе по башке и заберут товар даром.
— Да, тут не узнаешь, с кем имеешь дело.
— Вот я и говорю, — продолжала Дженни. — В Лос-Анджелесе у меня были клиенты, которые приглашали к себе в номер, в самые роскошные отели. Куда там Беверли-Хиллз, Беверли-Уилшир, даже Белл-Эр или Эрмитажу! Идешь с ними в номер, а некоторые из них здоровенные, прямо гориллы, и еще дверь запирают, ублюдки. Я носила с собой в сумке опасную бритву, но такая горилла вышибет из тебя дух — глазом моргнуть не успеешь. Изнасилует, отберет деньги и вышвырнет в холл.
— О-о-о, это звучит потрясно! — заявил Винсент.
— Прекрати свои ужимки, сколько можно просить! Я шутить не собираюсь, говорю вполне серьезно. Многие девушки работают со сводниками, чтобы защитить себя от этих громил, понятно? Предположим, я пойду завтра туда, а у этих типов ни цента в кармане, не говоря уже о шестидесяти пяти тысячах за кило. У них в голове совсем-совсем другой план — попросту Лупи-и-Хватай. Лупи меня по башке и хватай кокаин. Вот чего я по-настоящему боюсь.
— Ты права.
— Тогда слушай, что я придумала.
— Понимаешь, какая штука, — говорил Джимми Ноги своему брату. — Я думаю, часы еще у нее, она не отдавала их в заклад и не пыталась сбыть, по крайней мере, так считает Гарри Стэг, а он знает всех скупщиков краденого в городе, и ломбардов здесь только два.
— Да, — коротко откликнулся Ларкин.
Он был занят приготовлением соуса для спагетти к сегодняшнему ужину. Домой пришлось вернуться рано. В дождливую погоду почему-то — Ларкин не мог понять почему — никто из покупателей к нему в док не заглядывал. Так какого черта торчать там попусту, хозяин фирмы вполне может устроить себе отдых на полдня. Сейчас Ларкин резал лук, глаза у него слезились. Джимми сидел на стуле возле кухонного стола и потягивал джин с тоником. Раздвижные стеклянные двери, которые вели на веранду, были мокрые от дождя. Над верандой виднелось небо — серое и какое-то зловещее.
— Мама, да покоится она в мире, делала самый лучший на свете соус к спагетти, — сказал Джимми.
— Да, — согласился Ларкин. — Значит, ты думаешь, часы у нее?
— Вопроса нет.
— Тогда ты, может, прошвырнешься в тот дом?
— Какой?
— На Гасиенда-роуд.
— А что там?
— Этот паршивый стряпчий, знаешь?
— Ну?
— Мэтью Хоуп?
— Ну?
— Он снова приходил и сказал, что парень, которого шлепнули…
— Частная ищейка?
— Да, Самалсон. Он, Хоуп то есть, сказал, что Самалсон выследил ее до этого дома. Вернее, там несколько домов, называются «Башни Кэмелота», на Гасиенда-роуд, номер дома я забыл.
— Ну и что? Она там? Это ты хочешь сказать?
— Я не знаю, там она или нет. Это адрес, который она оставила в кабинете у врача. Самалсон собирался наведаться туда в понедельник, но его убили.
— Да.
Джимми отхлебнул джина.
Ларкин продолжал резать лук и проливать слезы.
— Все дело в чесноке, — заметил Джимми. — Мама всегда добавляла в соус чеснок.
— Я обязательно положу чеснок, — сказал Ларкин.
— Чеснок прогоняет ангела смерти. — Джимми расхохотался.
Ларкин тоже засмеялся, не переставая в то же время плакать.
— Стало быть, — заговорил, отсмеявшись, Джимми, — он получил свое как раз тогда, когда надеялся выяснить дело до конца.
— Да, в ночь на воскресенье.
— До того, как выяснил?
— Да.
— И ты хочешь, чтобы я отправился туда с фотокарточкой?
— А она у тебя разве есть?
— Да, Стэг вернул ее мне. Его настоящая фамилия Стаджоне, ты знаешь?
— До сих пор не знал.
— Потому что ни один порядочный итальянец не станет менять фамилию.
— Что ты имеешь в виду, черт побери?
— Люди считают, что фамилии меняют те, кто вынужден скрываться. Или сбежавшие из дому сыновья. И евреи, которые стали звездами в кино. Пол Ньюмен еврей, если хочешь знать. Думаешь, это его настоящее имя, Ньюмен?
— Не знаю, — ответил Ларкин. — Вообще-то еврей может иметь такую фамилию.
Он был еще сердит на брата за то, что тот снова поднял дурацкий вопрос о перемене фамилии.
— И Кирк Дуглас, — продолжал Джимми. — Его по-настоящему зовут Израэль Как-то-там. Боб Дилан тоже. А Джона Гарфилда помнишь? Он тоже был еврей. Скажу тебе, что для еврея из него вышел неплохой гангстер. Богарт тоже.
— Тоже еврей?
— Нет, кто тебе сказал, что он еврей?
— Мне так показалось, что ты…
— Нет, Богарт просто был отличный гангстер. Евреем был Гарфилд. Жюль Гарфинкель по-настоящему. Или Гарфейн. Как тебе понравится такое паршивое имя?
— Ларгура тоже не подарок.
— Папа перевернулся в гробу от твоих слов. Ладно, не будем горячиться, о'кей?
— О'кей, — согласился Ларкин.
Они помолчали, слушая, как дождь барабанит по твердым листьям пальм.
— Так ты хочешь или не хочешь, чтобы я туда наведался? — спросил Джимми.
— Ну, я думаю, нет ничего сложного. Покрутись там, поспрашивай.
— Нет-нет, это может быть полезно.
— Когда же ты этим займешься?
— Может, завтра после обеда, если перестанет лить как из ведра. Нет, погоди, лучше в воскресенье, завтра у меня кое-какие дела. Для меня важные.
Ларкин теперь бросал в кипяток помидоры.
— Ты зачем это делаешь? — спросил Джимми.
— Кожу с них хочу снять.
— И как это делается?
— Как видишь.
Джимми посмотрел.
— Что-то незаметно, чтобы кожа слезала, — заметил он.
— Надо подержать их в кипятке одну минуту, — объяснил Ларкин.
— А потом?
Ларкин посмотрел на свои часы и поморщился.
— Какая дешевка этот «тимекс»! Поймать бы эту гадину…
— Ну как она, слезает, шкура-то? — поинтересовался Джимми.
Ларкин вылил из кастрюли кипяток и подставил ее под холодную воду. Джимми внимательно следил, как он очищает помидоры.
— Да будь я сукин сын! — выразил он свой восторг.
— Мама пользовалась газовой горелкой, — сказал Ларкин. — Накалывала помидор на вилку и держала над огнем, пока шкура не облупится. У меня здесь электрическая плита, поэтому я пользуюсь кипятком.
— Будь я сукин сын! — повторил Джимми.
Покачивая головой, удивляясь и восторгаясь, он продолжал следить за таинственными манипуляциями брата.
— У тебя еще есть такой джин? — спросил он.
— Да, вон там в шкафчике, — кивнул Ларкин.
Джимми пошарил в шкафчике, достал непочатую бутылку джина.
— Не возражаешь, я ее открою?
— А для чего же она?
Джимми налил себе много джина. Добавил тоник. Разрезал пополам лимон и выжал сок в стакан.
— Ты где покупаешь лимоны? — спросил он у брата.
— Одна леди по соседству выращивает, — ответил тот.
— Привет! — сказал Джимми и выпил. — Ах-х-х, — выдохнул он и глотнул еще. — От лимонного сока джин с тоником делается в сто раз вкуснее. Прекрасный сок! — Он выпил еще. — Нынче у нас двадцатое, ты помнишь?
— Да? Ну и что, если двадцатое?
— Лодка.
— Ах да, я забыл.
— Одну из «сигарет», помнишь?
— Возьми какую хочешь. На тебе ключ.
— Спасибо, — поблагодарил Джимми и посмотрел на море. — Я думаю, дождь перестанет. Мы обработали парочку спиков из Майами, получим с них шестьсот тысяч.
— Я не хочу об этом слышать, — прервал его Ларкин.
Дождь и не думал переставать.
«Башни Кэмелота» стояли на Уиспер-Кей высокие, серые, уродливые, больше похожие на федеральную тюрьму, чем на помещение, в котором кому-то захочется поселиться, — несмотря на все льготы, какие сулило объявление о «распродаже века».
Мэтью припарковал машину на площадке с надписью
На этот раз на ней не было солнечных очков.
Так сказать, без маски.
Глаза голубые, как цветки цикория.
Вчера — в джинсах и «топике» без бретелек — она показалась ему почти подростком.
Сегодня — в три часа дня, в коротком блестящем ярко-красном дождевике, надетом на белое платье с юбкой в складку, в ярко-красных блестящих сапожках, с голубым шарфиком на рыжих волосах — она выглядела года на двадцать три — двадцать четыре.
— Хэлло! — поздоровался он.
Голубые глаза сверкнули.
— Мэтью Хоуп, — напомнил он.
— Кто?
Но она его узнала, он сразу
— Вчера, — сказан он.
— О да. — Это прозвучало резко и неприветливо.
Она повернулась и вышла под дождь.
Сотворение чуда. Субботнее утро. Дождь барабанит в оконные стекла. Сверкают молнии, и гремит гром. И Сьюзен рядом с ним в постели.
— Ты рад, что Джоанна решила ночевать у друзей?
— Да, — ответил Мэтью. — Во сколько ты должна?..
— В одиннадцать.
— Тогда у нас…
— Еще уйма времени.
Дождь бушует за окнами.
Мокрый шелест автомобильных шин по асфальту.
— Много женщин побывало в этой постели после нашего развода?
— Не слишком, — честно ответил Мэтью.
— Как это вышло, что ты не купил себе мотоцикл?
— Я их боюсь до смерти. К тому же это мне не по карману.
— Ах, несчастный бедняк! — сказала Сьюзен. — И это все алименты. Вот почему ты строишь мне куры! Чтобы не платить…
— Строю тебе куры?
— Да, а что? Как это иначе назвать? Назначаешь мне свидания? Терпеть не могу это выражение — назначать свидание. Фу! — Она сделала круглые глаза. — Строить куры куда лучше. Во всяком случае, этим ты и занимаешься. Я даже посмотрела в словаре.
— Да что ты говоришь? Когда?
— Когда ты это начал.
Он чуть не расхохотался… Какое же это счастье, лежать вот так рядом с ней и слушать, как она болтает милый вздор.
— Нисколько я тебе не строю куры, — сказал он и на этот раз не удержался от смеха.
— Строишь, строишь. — Сьюзен тоже рассмеялась. — Согласись, что я права. Это так — и бесконечно более серьезно…
— О да, бесконечно!
— …чем в нашей юности. Тогда были
— Как определяется это слово в словаре?
— Как определяется… Ну, оно значит «ухаживать» или даже «свататься».
— Бог ты мой! Свататься! — Мэтью снова разразился смехом.
— Это не мое определение, я его нашла в «Американском наследии».
— Строить куры?
— Точно. Там еще сказано: стараться завоевать расположение или любовь.
— И я этим занимаюсь?
— А разве нет?
— Да, — сказал он.
— Конечно. — Сьюзен вздернула подбородок. — А хочешь знать происхождение этого выражения?
— Жажду.
— От старофранцузского cort. В латинском было слово cohors, от него образовалось cohort, перешло во французский и превратилось в cort.
— Так и запишем.
— Слово «куртизан» имеет, кстати, тот же корень.
— А что ты думаешь о моем корне?
— Что ты самый непристойный мужик на свете, вот что я думаю.
— Знаешь, что я хочу сказать?
— Не надо это говорить.
— Разве ты угадала?
— Нет. То есть да. Но не хочу, чтобы ты говорил об этом. Пока.
— Ладно, — согласился он.
Они примолкли и долго слушали дробный стук дождя по листьям пальм.
— Почему же ты не позволяешь мне сказать? — спросил он.
— Потому что, быть может, это вовсе не я, не мы, может быть, это… Я не знаю, Мэтью, право, не знаю. Возможно, это моя новая прическа, она изменила мою внешность, я стала другая, и ты…
Она оборвала фразу, но потом все-таки продолжила:
— Может быть, ты увлекся женщиной, которая
— Я люблю тебя, Сьюзен, — сказал он.
— Ведь ты именно это хотел сказать? — Сьюзен вдруг расплакалась.
Он обнял ее.
— Я тоже люблю тебя, — произнесла она.
И снова всхлипнула.
— Я всегда любила тебя.
Слезы текли у нее по лицу.
— Возьми меня.
Она ушла минут десять назад, но он продолжал думать о ней и о том, что она сказала.
Пока брился, размышлял, права ли она. В конце концов, могла сыграть свою роль и новая прическа — внешняя перемена, заслонившая все ту же прежнюю Сьюзен, женщину, которая — со времени их развода — была совершенно чужой девушке из Чикаго, его будущей жене. Чужой она стала и для Мэтью — какой-то незнакомой и малосимпатичной.
Но сегодня она была здесь и здесь осталась — не физически, ибо в это время она уже ехала за Джоанной, — но в его воображении такая, какой стала за прошедшие два года. Меньше часу назад он сказал ей, что любит ее. Мэтью не считал себя человеком, для которого эти слова — расхожий товар на базаре житейской суеты. Он выразил словами то, что на самом деле чувствовал, но он удивлялся своему чувству к женщине, которую знал и любил, потом знал и не любил, еще позже знал и покинул, а теперь узнал снова (узнал ли?) и снова полюбил (полюбил ли?).
Может быть, он и вправду влюбился в новую прическу, черт побери!
Меняя женщине прическу, вы изменяете самое женщину.
Сделайте ей короткую стрижку, наденьте на нее желтое платье, и она даже из церкви выйдет с видом куртизанки.
И, однако, в сущности своей она осталась все та же. Должна остаться. Час назад ты смотрел в темные, полные слез глаза и видел Сьюзен, и никого больше. Люди, с которыми она встречается ежедневно, — скажем, ее коллеги по работе, — скорее всего даже не обратили внимания, что она коротко остригла волосы и изменила весь свой стиль. Но не кто иной, как он сам, испытал то, что произошло на вечеринке у Лангерманов. Попросту не узнал ее, пока в глазах у нее не вспыхнули знакомые искры, — и тогда перед ним возникла Сьюзен.
Глаза всегда остаются те же.
Остриги волосы, намажь ногти пурпурным лаком, — это изменит тебя лишь для тех, кто знает тебя поверхностно, встречает изредка. Глаза — ключ к тебе такой, какая ты была, есть и будешь всегда. Глаза. Карие, зеленые, голубые…
Глаза.
Голубые.
Хорошо бы иметь при себе фотографию, но она исчезла после ограбления офиса Отто.
Ему хотелось бы держать в руке этот снимок, когда она откроет дверь. Взглянуть на ее лицо, увидеть голубые глаза и, не обращая внимания на рыжие волосы, сравнить глаза с глазами на снимке, нос с носом, щеки со щеками, лицо с лицом.
Но фотографии у него нет, и он может полагаться лишь на свою зрительную память.
На его часах было одиннадцать тридцать, дождь поливал и поливал Уиспер-Кей, потоки воды с небес низвергались на бухту, тонкие струи насквозь прохлестывали открытую галерею, которая шла вокруг «Башен Кэмелота». Он постучал в дверь квартиры 2С, раз, потом другой.
— Кто там? — голос из-за двери.
Мужчина. Должно быть, тот самый, к которому она приходила в четверг, когда Мэтью впервые побывал здесь.
— Мэтью Хоуп, — ответил он. — Вы меня не знаете.
За дверью тишина.
Он постучал снова и окликнул: «Хэлло?»
— Одну минуту.
Подождал.
Мужчина, отворивший наконец-то дверь, был в модных джинсах и красной рубашке с длинными рукавами, закатанными до локтя. Лет ему было под тридцать, овальное лицо, светло-карие глаза, высокие скулы, изящный полногубый рот. Черные волосы зачесаны вверх почти в стиле панков. Гомик?
— Да? — произнес мужчина.
Одна рука на бедре, выражение лица пренебрежительно-скучающее.
Он ли это?
— Я был здесь в четверг, — сказал Мэтью, — и говорил с молодой женщиной.
— Здесь нет никаких молодых женщин, — резко возразил мужчина.
— Она сказала, что пришла навестить…
— Вы, должно быть, ошиблись квартирой.
— Уверен, что не ошибся. — Мэтью заглянул в перечень фамилий, которые внес в свой список внизу в приемной. — Холлистер. Квартира 2С. Вы мистер Холлистер?
— Да, это я.
— В четверг здесь находилась девушка…
— Извините, но вы ошиблись.
— Молодая девушка с голубыми глазами и рыжими волосами.
— Нет.
— Мистер Холлистер…
— Вы меня раздражаете. — Холлистер захлопнул дверь.
Табличка с его фамилией была прикреплена к двери на уровне глаз.
Мэтью некоторое время изучал табличку, решая, стоит ли постучаться еще раз. Не стоит. Вместо этого он спустился к своей машине, взглянул на галерею второго этажа, влез в машину, посидел за рулем, подумал. Потом кивнул, включил мотор и отъехал на такое расстояние, чтобы одновременно видеть и лестницу на галерею, и вход в подъезд.
Он, разумеется, не мог знать, находится ли рыжая у Холлистера.
Если так, он подождет, пока она выйдет.
Возможно, сейчас она и не в квартире, но Холлистер ждет ее сегодня.
Тогда придется подождать ее приезда.
Одно Мэтью знал точно: Холлистер ему лгал.
Каждый килограмм кокаина был упакован в коричневый бумажный пакет.
Прошлой ночью, когда Джимми Ноги увидел эти бумажные пакеты, он выругался: «Вонючки дешевые, у вас что, денег не хватило на пластиковые пакеты?»
Теперь каждый килограмм кокаина следовало пересыпать в пластиковый пакет, а пакет перетянуть узкой клейкой лентой. Джимми и Чарли этим и занимались — пересыпали в полиэтиленовые мешки двадцать килограммов кокаина из бумажных пакетов, в которые упаковала кокаин серая деревенщина.
Ночью понадобилось ровно пять минут, чтобы выйти за пределы трехмильной зоны; там их ждало судно, зарегистрированное в Панаме, проржавевшая неповоротливая посудина. Ни панамское судно, ни быстроходная «сигарета», заимствованная Джимми в доке Ларкина, не зажигали бортовых огней, хоть и находились за пределами береговой охраняемой зоны. Впрочем, если бы катер береговой охраны и засек «сигарету», то она, имея скорость сто миль в час, запросто ушла бы от погони. На судне их встретили два бородатых парня, похожих на Кастро и его братца, нервные, как драные кошки. «Хотим первое дело видеть деньги». По-английски еле-еле. Глаза жадные, руки дергаются. «Хотим видеть деньги».
Джимми им сказал, что деньги они получат, когда кокаин будет проверен.
Джимми и Чарли были вооружены. На «сигарете», где находились деньги, оставалось еще трое ребят, тоже вооруженных.
Спустились в каюту.
На судне спиков стояла невообразимая вонь. Ото всего воняло. Джимми не мог разобрать, хуже воняет от бородатых дельцов наркобизнеса или от их ржавой посудины. В каюте оказалось еще пятеро бородатых. Плохое соотношение — семь к двум. Джимми очень было не по душе торчать посреди Мексиканского залива в компании семерых отпетых типов, похожих на bandidos[38] из фильма «Сокровище Сьерра-Морены». Впрочем, можно рассчитывать на то, что они в деле новички и постараются произвести хорошее впечатление на опытных дельцов. Так оно и было, они изо всех сил изображали любезность, тем более что миллион баксов пока что находился на «сигарете» под охраной вооруженной тройки. Если кокаин окажется качественным, будет произведен постепенный обмен пакетов на деньги, такой, при котором ни деньги, ни кокаин, ни участники операции не понесут ущерба.
Придется проверять двадцать пакетов.
Пользовались тремя тестами.
Для каких-то пакетов довольствовались одним тестом, для других — двумя, а иногда использовали все три в комбинации. Пусть толстозадые деревенские кретины из джунглей Южной Америки усекут, что имеют дело с профессионалами.
Для первого теста употребляли тиоцианат кобальта — добавляли его к наркотику, и если кокаин делался от такой примеси ярко-синим, значит, он высокого качества.
Второй тест — с обыкновенной водой.
Зачерпываете из коричневого пакета ложку наркотика и насыпаете в несколько унций воды. Если порошок сразу растворяется — все в порядке, вы имеете чистый гидрохлорид кокаина, а если часть порошка не растворяется, значит, в кокаин подмешан сахар.
Третий тест — с хлороксом, это такое вещество, от которого вода желтеет. В стеклянный кувшин наливают воду с хлороксом, бросают туда ложку порошка из пакета, и если в воде вокруг порошка появляется белая муть, тогда все о'кей. А если за порошком потянется красный хвост, тогда, пардон, в кокаин намешана синтетика.
Времени на тесты ушло порядком.
Довольные тем, что весь кокаин оказался на уровне, Чарли и Джимми пожали руки бородатым фермерам, переправили кокаин на свое судно, а деньги — на ржавую посудину и уплыли восвояси.
Нынче, в субботу двадцать первого июня, они сделали несколько открытий.
Прежде всего они открыли истину, что невозможно быть слишком осторожными, если вы имеете дело с ребятишками, которые на вид этакие деревенские простаки, в глаза не видавшие обыкновенной уборной (вот почему на их лоханке стояла такая вонь!). Вы должны зарубить на носу: в наркобизнесе ничего нельзя принимать на веру, какими бы нервными и неопытными ни выглядели те, кто продает вам наркотик. Потому что, как Джимми и Чарли только что обнаружили, вонючие жулики наполнили пакеты на три четверти кокаином, а на четверть — сахаром, который в особой обертке лежал на дне пакетов.
Наивные фермеры не воспользовались полиэтиленовыми мешочками не потому, что пожалели денег, а потому, что полиэтилен прозрачен, сквозь него все видно.
Джимми припомнил, что они положили на стол в каюте несколько коричневых пакетов, чтобы показать деревенщине, какие они ловкие и предусмотрительные — могут проверить кокаин из любого пакета, имейте в виду.
Но Чарли Набс припомнил другое: как раз фермеры-то и передавали эти пакеты для проверки, один за другим. Первые пять пакетов — они ведь понимали, что их будут проверять дотошней, чем другие, — содержали кокаин без добавки. Нате, глядите, вываливаем вам все на стол, мы честные люди.
Джимми и Чарли оба вспомнили, что после того, как на стол были выложены три или четыре пакета, бородатые больше ничего не добавляли. Их двадцать штук, если их сразу выложить, завалишь весь стол. К тому же разве можно не доверять простакам, которые привезли кокаин в бумажных пакетах, кивают вам, широко улыбаются в то время, как вы берете пробы, — спасибо, спасибо, что проверяете наш кокаин, сердечная вам благодарность за то, что не брезгуете иметь дело с недостойными, с нами, деревенскими, от которых так плохо пахнет.
Джимми и Чарли обнаружили только пять пакетов, полных кокаина, в остальных пятнадцати кокаина было где семьдесят пять, а где даже шестьдесят процентов, остальное — завернутый отдельно сахар на дне пакетов.
Миллион баксов они отдали за двадцать пакетов кокаина, но получили за свои денежки шестнадцать, остальные четыре оказались липой. Вместо пятидесяти тысяч они, выходит, платили по шестьдесят две тысячи пятьсот, как посчитал Чарли на своем карманном калькуляторе. Более того, они согласились продать десять пакетов двум спикам из Майами по шестьдесят тысяч, что теперь приносило двадцать пять тысяч убытка.
Джимми в сердцах поклялся: если удастся отловить этих фермеров, он лично отчикнет им яйца.
Более практичный Чарли думал о том, как быть со спиками из Майами.
— Пересыпать порошок снова в бумажные пакеты, — предложил Джимми. — Но мы им устроим фокус получше, потому что мы не фермеры. В каждом пакете будет только половина кокаина, пятьдесят на пятьдесят. Выходит, продадим вместо десяти пять и за каждый получим по сто двадцать тысяч, а это тебе не собачий хвост.
Чарли согласился, что это не собачий хвост.
Холлистер спустился по лестнице бегом; на нем по-прежнему были джинсы и красная рубашка, на которую он накинул желтую ветровку, полузастегнутую на «молнию».
Адски спешит, подумал Мэтью, глядя на то, как Холлистер шпарит под дождем к синему «форду», припаркованному рядов через шесть по диагонали оттуда, где стояла машина Мэтью. Холлистер открыл дверцу, сел за руль и тут же сорвался с места. Мэтью всего лишь секунду колебался — ехать за ним или нет. Включил зажигание. Может, девица осталась в квартире? «Форд» понесся по мокрой мостовой, Мэтью за ним.
Регистрационный номер штата Флорида.
16D — 13346.
Часы на приборной доске перед Мэтью показывали одиннадцать сорок.
Дождь полосовал по окнам, гулко тарахтел по крыше. Ветровое стекло запотело, Мэтью протер его тыльной стороной руки. Он продолжал преследовать «форд», который резко повернул налево — на Южный мост. На воде не было ни одной лодки. «Форд» снова сделал левый поворот — на сорок первую дорогу. Помчался на север. Вспыхнули передние фары, зажглись красные задние огни. Миновав поворот на Северный мост, «форд» продолжал двигаться по сорок первой дороге на север со скоростью пятьдесят миль в час, то есть на пять миль выше дозволенной в этой части Трейл. Так, дамба к Фламинго-Кей осталась слева, дорога к Коровьему броду — справа. Дальше и дальше на север. Впереди слева Мемориальный зал Хелен Готлиб, сразу за ним у самого берега — новый отель «Шератон».
«Форд» свернул влево.
Часы на приборной доске показывали одиннадцать пятьдесят две.
Мэтью наблюдал за тем, как «форд» въехал на стоянку.
Холлистер вышел из машины и быстро двинулся ко входу в отель.
Мэтью остановился в некотором отдалении.
В мотеле «Солнечный щит» Доминго посмотрел на часы и сказал по-испански:
— Без пяти двенадцать, где же девушка?
— Не беспокойся, — ответил Эрнесто. — Шестьдесят пять за кило — хорошие деньги. Я уверен, что она придет.
За деньгами в банк он ездил вчера. Когда ему задали вопрос, как называют девушку-блондинку по-испански, он сперва растерялся. Какое прозвание он должен употребить? Ladrona, то есть «воровка», что соответствовало действительности, или puta — «проститутка», что тоже было справедливо? Но тут его осенило: он вспомнил последний разговор с Амаросом, когда тот назвал девушку Cenicienta — Золушка.
И он сказал управляющему:
— Cenicienta.
Тот улыбнулся.
— Совершенно верно. А что это значит по-английски?
Эрнесто пожал плечами.
— Я не знаю, как это сказать по-английски.
— Да, я понимаю, — еще раз улыбнулся управляющий. По-испански он не знал ни слова.
Теперь, в мотеле, Доминго лежал на кровати и глядел в потолок, дождь лил за окном, а Эрнесто гадал, окажется ли девушка той, кого они ищут.
Доминго, словно прочитав его мысли, предложил:
— Мы должны посмотреть на снимки, верно?
— Да, — согласился Эрнесто.
Она вышла из отеля в том же самом коротком блестящем ярко-красном дождевике, что и вчера, на этот раз поверх голубого платья, в тех же красных сапожках, но с непокрытой головой и без солнечных очков — они ни к чему в дождь. Голубые глаза так и сияли, когда она спускалась по ступеням, а потом шла к стоянке машин.
Она прошла мимо машины Мэтью, и он отвернулся.
Но девушка не обратила на него внимания. Остановилась возле белой «тойоты», припаркованной неподалеку, примерно за четыре машины слева от Мэтью.
Ну и что дальше делать?
Ждать, когда появится Холлистер?
Ехать за ней?
Да. Ведь именно ее выслеживал Отто.
Мэтью включил мотор.
Выехал со стоянки одновременно с ней.
«Тойота» имела номер 201-ZHW, и на заднем бампере был прикреплен знак прокатной фирмы Герца.
Девушка повернула налево и поехала по сорок первой дороге к северу.
Мэтью не отставал.
Чуть позже вышел из отеля Холлистер.
Он нес с собой сумку.
Мотель «Солнечный щит».
Дряхлый офис. Плавательный бассейн размером с наперсток. Посыпанная гравием дорога ведет к восьми домикам, расстояние между которыми не больше десяти футов. Напротив домиков асфальтированная площадка, на которой с трудом можно разместить дюжину машин.
Расстояние от въезда на территорию мотеля до шоссейной дороги ярдов пятьдесят. У Винсента сложилось впечатление — он им поделился с Дженни прошлым вечером, когда они нанимали помещение, — что это заведение облюбовано парочками в поисках теплой постели на часок-другой после посещения бара по соседству.
Восхитительно.
Он ей сказал, что боится здесь до чего-нибудь дотрагиваться, — мало ли какую заразу можно подцепить, но тут же извинился, вспомнив, что сама она подцепила герпес от Амароса.
По дороге домой отсюда он объяснил ей план действий.
Она появляется в двенадцать. Домик номер три, как было указано.
Просит предъявить деньги.
Считает их.
Двести сорок тысяч пятьсот долларов — с вычетом из двухсот шестидесяти тысяч семи с половиной процентов Клемента.
Если с деньгами все о'кей и они не похожи на те, с которыми играют в «монополию»,[39] то она остается в домике номер три с одним из покупателей и деньгами, а второй покупатель направляется в домик номер пять, где его будет ожидать Винсент с кокаином в сумке.
Может, они не захотят проверять кокаин, но Винсент в этом сомневался. Если вы платите по шестьдесят пять кусков за пакет, то, конечно, захотите предварительно проверить, что за товар вам продают.
Если кокаин хороший, а это так и есть, они звонят по телефону — домик пять домику три — и Дженни выходит оттуда с деньгами, а покупатель возвращается к себе с товаром.
Никаких возможностей для обмана.
Но на всякий случай Винсент сунул кольт тридцать восьмого калибра за ремень джинсов под ветровку.
Мотель «Солнечный щит».
Реклама при дороге. Телевизоры. Плавательный бассейн. Кондиционеры. Низкие цены.
И столбик с табличкой: «Свободные места».
«Тойота» проскочила перекресток на сорок первой дороге, свернула влево и скрылась из глаз на подъездной дорожке мотеля. Мэтью ждал, пока переместится поток машин с юга, тоже пересек дорогу и подъехал к мотелю как раз вовремя, чтобы увидеть, как девушка стучит в дверь домика номер три. Дверь отворил мужчина. Они обменялись несколькими словами, и девушка вошла в домик.
Мэтью провел машину по дорожке мимо амебообразной дыры в земле, которая, как он догадался, изображала плавательный бассейн, упомянутый в рекламе, а повернулся так, чтобы видеть домик, но в это время из офиса вышел высокий и дородный мужчина в сером дождевике и направился прямиком к его машине. Мэтью опустил стекло.
— Могу вам помочь? — спросил мужчина.
— М-м… да, — ответил Мэтью. — Мне нужна комната.
Эрнесто в домике номер три находился в нерешительности.
Девушка совсем не была похожа на ту, которую изображали фотографии, взятые у мачехи Дженни Санторо. Та — очень светлая и очень соблазнительная блондинка. Эта — рыжая, с короткой стрижкой, причем рыжие волосы успели намокнуть, пока она шла от машины к домику, и торчали, словно птичьи перья. Никакой косметики и ничуть не соблазнительна в своем красном дождевике и красных сапогах. Ничего общего с Золушкой на балу.
Тон у нее был жутко деловой.
— Я хотела бы увидеть деньги, — сказала она.
— А мы хотели бы увидеть товар, — ответил Эрнесто.
— Сначала деньги.
Эрнесто поглядел на Доминго.
— Боитесь, что я тресну вас по голове и отберу деньги? — Она улыбнулась и сразу сделалась похожей на девушку на фотографиях. Та же улыбка и голубые глаза. — Итак? — сказала она.
Эрнесто только теперь увидел, что с ней нет никакой сумки. Где же наркотик?
— У вас нет кокаина?
— Он на подходе.
— На подходе?
— Его привезет мой друг.
— Друг?
— В машине. Будет здесь через несколько минут.
Эрнесто подошел к окну, раздвинул пальцами планки жалюзи и стал смотреть в щелку. Он увидел высокого черноволосого мужчину, который вышел из офиса мотеля и сел в бронзово-коричневую машину явно иностранной марки. Дверца захлопнулась за ним, и машина двинулась с места.
— Это он? — спросил Эрнесто.
Девушка подошла к окну, поглядела.
— Нет, — ответила она, — мой друг ездит в синем «форде».
Машина медленно двигалась мимо домика, поливаемая дождем. Девушка отошла от окна.
— Ну? — сказала она. — Увижу я деньги или попрощаемся и забудем эту историю?
Дженни отлично вела свою роль, с большой выдержкой, — тем большей, что она так сильно хотела благополучного окончания дела. Это было ее долгожданной целью с тех пор, как она приехала в Калузу в начале апреля. А быть может, и с тех самых пор, как она приехала в Калифорнию, чтобы стать величайшей кинозвездой. Господи, молилась она про себя, не допусти, чтобы дело сорвалось.
Эрнесто тем временем думал, что если она не та девушка, то на кой черт им сдался ее кокаин по шестьдесят пять тысяч за кило? Есть другие люди, готовые продать по шестьдесят.
Доминго размышлял о том же самом.
— Так что вы скажете? — Дженни продолжала играть свою роль. — Будем заниматься делом или торчать тут и глазеть друг на друга?
— Давай деньги, — обратился Эрнесто к Доминго.
Ему хотелось подольше поглядеть на ее лицо, чтобы уверенно принять решение.
А спровадить ее они всегда успеют.
В комнате у Мэтью воняло лизолом. Здесь возвышался комод с многочисленными следами от погашенных о него сигарет. На комоде — облупленное зеркало. В окно встроен кондиционер. Кровать накрыта пледом. Возле кровати на ночном столике телефон. В ванной на умывальной раковине стоял пластмассовый стакан, на сиденье унитаза наклеена полоска бумаги, извещавшая, что дезинфекция сделана. Мэтью подошел к окну и приподнял жалюзи. Домик номер три отсюда не виден. Он мог видеть асфальтированную площадку для машин, не более того. Там стояла его машина, а также белая «тойота» и красный «ле-барон».
Он хотел было опустить жалюзи, но в эту минуту на стоянке появился синий «форд».
Холлистер.
И сумка при нем.
Деньги в стодолларовых банкнотах аккуратными пачками лежали в чемоданчике. Дженни вынимала пачки и пересчитывала банкноты. Винсент как раз хотел, чтобы бумажки были стодолларовые, но зато считать их просто морока. Она считала, а мужчины наблюдали за ней очень внимательно. Не за ее руками, перебиравшими банкноты. За лицом.
Смотрели и смотрели на ее лицо.
Пачки банкнот были перехвачены узкими бумажными полосками, по тысяче долларов пачка, но Дженни не хотела допустить ни одного шанса на обман или ошибку. Она пересчитывала все банкноты в каждой пачке. Двести сорок маленьких пачечек со штампиком «$ 1000» на обертке. Плюс пятьсот долларов, не оклеенных бумажной полоской, которые она сосчитала в самом начале.
А мужчины продолжали наблюдать за ней.
Один из них сказал что-то другому по-испански.
Она продолжала считать.
Пересчитала уже сто пять тысяч, когда худощавый вдруг спросил:
— Мисс Санторо?
Ее руки замерли.
И сердце остановилось.
Она перевела глаза с денежных пачек на край стола.
Толстый спик с тоненькими усиками стоял возле стола с раскрытым складным ножом в руке.
В другой руке у него была зажата фотография.
— Это вы? — спросил он.
У Винсента на часах двенадцать тридцать пять, но никто не стучит в дверь.
Что там у них, черт побери, происходит?
Сколько времени надо человеку, чтобы пересчитать двести сорок тысяч долларов? И сколько-то там мелочи. Может, у них деньги в однодолларовых купюрах? Сорвали банк в «чижика»!
Должно быть, она все-таки считает до сих пор, потому что собиралась при малейшей неувязке смыться оттуда.
Значит, деньги там есть, и деньги реальные, иначе она уже была бы тут.
Пересчитать деньги необходимо. Но почему так долго?
— Вот еще одна. — Эрнесто показал ей другую фотографию.
— Но это же не я, — сказала она.
Это была она, собственной персоной. В Лос-Анджелесе, на вечеринке у продюсера, с которым она трахалась потом в туалетной комнате за триста баксов. Первый снимок сделан на пляже в Малибу, там ее подруга… где он откопал эти снимки?
— Меня зовут Сэнди Дженнингс, — заговорила она снова. — Я понятия не имею, кто эта девушка…
— А вот еще. — Эрнесто протянул ей третий снимок.
Да, еще. В Сан-Симеоне, куда она ездила с той же подругой, тоже проституткой. Снимок Дженни послала матери, кажется, в прошлом году, дурацкий снимок, она стоит перед…
— Не мои это фотографии, — сказала она.
— Ваши.
— Ну знаете, или делать дело, или рассматривать какие-то…
Доминго ударил ее ножом.
Когда Винсент услышал вопль, единственное, о чем он сразу подумал, — деньги в опасности. Ему не было дела до Дженни. Все его мысли и заботы сосредоточились на деньгах, которые нужно было получить за наркотик. Он столько сделал для того, чтобы раздобыть кокаин и выручить за него крупную сумму, что не мог позволить двум испанским джентльменам улизнуть с деньгами, которые он практически считал уже своей собственностью.
Винсент достал из-за пояса кольт, выскочил из дома под дождь и кинулся бегом к домику номер три.
Владелец мотеля сидел и читал утреннюю газету, когда раздался второй вопль. Серый дождевик владельца мотеля и шляпа висели на вбитом в стену крюке слева от письменного стола. На стене висел также календарь, а рядом — портрет совершенно голой певицы Мадонны, пения которой владелец мотеля никогда не слышал.
Что он решил делать? Он решил не обращать внимания на вопли.
Бывало это не раз и не два: кто-то колотил девчонку в одном из домиков мотеля, она вопила и ругалась, но в конечном счете все улаживалось само собой. Одна из важнейших истин, которую вы должны первым долгом усвоить, если содержите мотель, — все так или иначе улаживается само собой. Перемелется — мука будет, вот и вся премудрость. Он никогда не вызывал полицию, если кто-нибудь начинал вопить или кричать.
Одна из лампочек на распределительном щите внезапно вспыхнула.
Домик номер восемь.
Тот самый, который нанял высокий человек, приехавший в машине иностранной марки.
Первое, что увидел Винсент, когда ворвался в дом, вернее, первое, что он жаждал увидеть, были деньги на столе. Множество хрустящих зеленых бумажек в маленьких пачках с надпечаткой «$ 1000». И открытый плоский чемоданчик рядом с деньгами.
Второе, что он увидел, была Дженни.
Она лежала на кровати. Вся в крови. Лицо, руки, ноги в тех местах, где задралось платье.
Огромный мужик стоял над ней спиной к двери. Он обернулся. В руке нож. Лезвие ножа сплошь в крови.
Винсент успел подумать, что зашел достаточно далеко, чтобы отступать, и всадил испанцу пулю между глаз. Тот рухнул на кровать, придавив Дженни. Второй испанец сунул руку за борт пиджака. Винсент сообразил, что испанец полез за пистолетом, и пристрелил его тоже.
Потом он кинулся к столу и начал швырять пачки денег в чемоданчик. Собрав все, защелкнул крышку.
— Помоги мне, — послышался с кровати шепот Дженни.
— Привет, дорогая! — ответил Винсент.
— Прошу тебя, — снова прошептала она.
Но Винсент уже был таков.
В тот первый и единственный раз, когда Мэтью был ранен, детектив Морис Блум дал ему совет.
— Мэтью, — сказал он, — никогда не стой на пути у человека с оружием в руках. Если ты увидишь, что прямо к тебе направляется вооруженный человек, отскочи в сторону и пропусти его. Если тебе нравится быть героем, догоняй его, когда он пробежит мимо. Но никогда не преграждай ему дорогу.
Мэтью не особенно стремился в герои.
Но он услышал два выстрела, когда говорил по телефону с полицией, сопоставил их с криками, раздавшимися раньше, и этого оказалось достаточно, чтобы выбежать под дождь из домика номер восемь и ринуться во всю прыть к домику номер три, на крыльце которого он увидел Холлистера с чемоданчиком в одной руке и пистолетом в другой.
Холлистер побежал к домику номер пять.
И Мэтью поступил так, как ему советовал Блум.
Он пропустил Холлистера мимо себя.
А потом, хоть и не слишком стремился ощутить себя героем, нагнал его и сшиб с ног.
Когда Холлистер шлепнулся во весь рост на гравий, Мэтью треснул его по голове.
Этому его тоже научил Блум.
Это началось в воскресенье и в воскресенье закончилось.
Как однажды заметил Дэниел Неттингтон, у полицейских в Калузе нет никакого уважения к воскресенью.
Мэтью был в бассейне, когда в десять утра позвонили в дверь. Он вылез из воды, прошел мокрый через дом, оставляя на полу влажные следы, и отворил дверь детективам Хакеру и Роулзу; оба были одеты по-деловому и при галстуках.
— Можно войти? — спросил Роулз.
— Конечно.
Все трое прошли через дом и уселись возле бассейна. Солнце светило ярко. Жара, влажность, знойная дымка делали свое общее дело. Детективы задыхались в плотных одеяниях, но по каким-то непонятным причинам такая одежда давала им в собственных глазах реальное или воображаемое преимущество. Деловой костюм против купального, работа против игры.
Никто не поблагодарил Мэтью за то, что он накануне позвонил в полицию.
Роулз хотел узнать лишь одно: сказал Холлистер что-нибудь Мэтью или нет?
— Нет, — ответил Мэтью.
— Так-таки ничего и не сказал?
— Ничего. Ни слова.
— Расскажите мне обо всем еще раз, — попросил Роулз.
— Я услышал крики из домика номер три, — начал Мэтью, — и немедленно позволил в полицию.
По-прежнему ни слова благодарности за его благородный поступок.
— В то время как я говорил по телефону, раздались выстрелы. Я выбежал из домика и направился туда, но тут мне повстречался Холлистер, который нес с собой…
— Вы знали его фамилию, не так ли?
— Да.
— Откуда она стала вам известна?
— Это долгая история.
— У меня много времени.
— Но у меня его нет, — отрезал Мэтью. — Если вы хотите узнать подоплеку…
— Мы имеем право узнать, почему вы оказались вчера в мотеле, где были убиты двое мужчин, тяжело ранена ножом женщина, а еще один мужчина получил сильный удар по голове.
— Это я его ударил.
— Да, вы это нам говорили. Но почему вы его ударили?
— Блум в свое время посоветовал мне поступить именно так, если я догоню и сшибу с ног вооруженного человека.
Роулз поднял на Мэтью глаза.
— Почему же вы сбили его с ног?
— Я был вынужден к этому обстоятельствами.
— Я хочу знать, откуда вам известно его имя, — снова потребовал Роулз.
— Буду счастлив обо всем рассказать вам во время официального дознания, — ответил Мэтью, — но не здесь и не теперь.
— Когда же?
— Назначьте сами.
— Завтра утром в девять.
— Буду у вас.
Роулз кивнул. Мэтью тоже.
Хакер поглядел на них и передернул плечами.
— Итак, вы побежали к домику… — Роулз вернулся к прежней теме.
— Да, и в это время он вышел на крыльцо с чемоданчиком и пистолетом. Мне показалось, что он направляется к другому домику…
— Номер пять, — вставил Хакер.
— Где находился кокаин, — добавил Роулз.
— Четыре пакета.
— Высшего качества.
— Я об этом не знал, — сказал Мэтью.
— А было ли вам тогда известно, что находится в чемоданчике? — спросил Хакер.
— Нет.
— Двести сорок тысяч долларов и мелочь, — сказал Хакер.
— Так мне потом сообщили, — сказал Мэтью и подумал: ничего себе «мелочь» — пятьсот долларов!
— Холлистер угрожал вам оружием? — спросил Роулз.
— Нет.
— И ничего вам не сказал?
— Нет.
— Так почему же вы за ним погнались?
— Мне казалось, что именно так следует поступить.
— Ударить человека по голове, сбив его предварительно с ног?
— Да. Если я не хотел, чтобы он застрелил меня. А я не хотел.
— Он, между прочим, заявляет, что это мы его покалечили, — снова вмешался Хакер.
— Но это легко опровергнуть, — сказал Мэтью.
— Он и в самом деле не сказал вам ни слова? — повторил Роулз свой вопрос.
— Ни слова.
— Он и с нами не желает разговаривать, — пояснил Хакер. — Потребовал адвоката, поднял крик о жестокости полицейских, а потом замолчал.
— Судя по всему, — заговорил Роулз, — это он прикончил двух проходимцев из Майами, но мы не можем утверждать окончательно, пока не получим результаты баллистической экспертизы.
— Ну а как насчет Отто? Вы проводили баллистическую экспертизу?
— Отто? — Роулз насторожился. — Вы имеете в виду Самалсона?
— Так ведь в этом все дело, — сказал Мэтью. — Кто-то же убил Отто Самалсона, верно?
— Значит, в этом дело? — спросил Роулз с нажимом.
— Новость для нас, — поддержал его Хакер.
— Мы-то думаем, что дело совсем в другом, что главное тут четыре килограмма кокаина и двести сорок тысяч долларов плюс еще педераст.
Мэтью взглянул на него.
— Детектив Роулз, — заговорил он спокойно и размеренно, — были в машине Отто Самалсона обнаружены пули?
— Одна в машине, — ответил Роулз, — другая все еще у него в голове.
— Тогда проведите сравнительную экспертизу с пулями из пистолета Холлистера.
— Зачем? С какой стати вы его связываете с Отто?
— Отто его расспрашивал.
— О чем?
— О девушке.
— О той, которую так изрезали?
— Да. Вы уже с ней беседовали?
— Она утверждает, что шла вдоль сорок первой дороги по своим личным делам, когда эти двое испанцев подъехали в красном «ле-бароне», втолкнули ее в машину и привезли в мотель.
— Так-так, — пробурчал Мэтью.
— Заявляет, что они пытались ее изнасиловать, — добавил Хакер.
— Так-так, — повторил Мэтью. — А как она объясняет присутствие «тойоты»?
— Какой «тойоты»?
— Белой «тойоты» под номером 201-ZHW. Машина арендована у Герца на имя Дженни Санторо, которое может быть, а может и не быть настоящим именем этой девицы.
— Откуда вы все это знаете?
— Отто знал все это. Во всяком случае, она сама приехала в мотель. Я следил за ней.
Роулз уставился на него.
— Возможно, нам следует провести дознание сегодня днем, — сказал он.
— Как угодно.
— В три часа вас устраивает?
— Вполне.
— Девушка ничего не знает о делах с наркотиками, — сказал Хакер. — По крайней мере, так она утверждает.
— И говорит, что была свидетельницей того, как Холлистер убил двух испанцев, — добавил Роулз.
— В таком случае Холлистер изобличен, — сказал Мэтью.
— Я подозреваю, что она проститутка. — Роулз покачал головой. — Присяжные, как правило, не верят показаниям проституток. Я предпочел бы иметь в качестве доказательства результаты баллистической экспертизы.
— А когда они у вас будут?
— Возможно, сегодня. Еще до того, как явитесь вы.
— Вы можете попросить их обследовать другие пули?
— Конечно. Только что это даст? Ведь мы во Флориде. Убийство, совершенное лицом, замешанным также в ограблении, является уголовным преступлением первой степени и карается смертной казнью.
— Я это знаю.
— Если мы предъявим Холлистеру обвинение в убийстве по двум пунктам…
— Это было бы существенно для меня лично, — сказал Мэтью.
Вскоре после ухода полицейских позвонила Сьюзен.
Звонок его удивил и обрадовал.
— Привет! — сказал он. — А я только что собирался сам тебе позвонить.
— Правда?
— Пригласить тебя позавтракать со мной.
— Джоанна дома, ты же знаешь.
— Я думал, мы позавтракаем втроем.
Долгое молчание.
— Сьюзен?
— Да?
— Видишь ли, мне кажется, пора… то есть я хотел сказать, что Джоанна слишком умна для всего этого. Давай просто скажем ей, что мы встречаемся. Что я строю тебе куры. То есть сватаюсь к тебе. — Он рассмеялся. — Что мы изучаем возможность…
— Я звоню тебе как раз из-за этого, — перебила его Сьюзен.
— Ты считаешь, что я прав?
— Да, но…
— Так давай объявим ей за завтраком.
— Но я не смогу принять твое приглашение, — сказала Сьюзен. — Я занята.
— Вот как?
— Да, у меня другие планы.
— Я считал…
— Знаю, но…
— Когда ты вчера уходила…
— Да, Мэтью, я помню, только…
— Мы договорились, что проведем сегодняшний день вместе.
— Но возникли обстоятельства…
Она снова замолчала.
Мэтью ждал.
Это было все равно что сидеть в застрявшей на железнодорожных рельсах машине и ждать, когда вспыхнут в ночной тьме огни локомотива, несущегося прямо на тебя.
— Я еду с Питером в Сэнибел, — наконец заговорила она.
Поезд врезался в машину. Взрыв и столб огня.
Мэтью был счастлив, что она не может видеть его лицо.
— Питер попросил меня поехать вместе с ним, — сказала Сьюзен.
Мэтью сидел и качал головой.
— Мэтью?
— Да, Сьюзен.
— Мэтью, я должна все это обдумать, должна подумать о нас… понять, что… я просто не понимаю, что происходит, Мэтью.
Он хотел напомнить: «Ты говорила, что любишь меня».
Но не напомнил.
Он хотел сказать: «Ты говорила, что любила меня всегда».
Но не сказал.
Он ждал.
— Ты можешь дать мне немного времени, Мэтью?
Он почти произнес: «У нас с тобой все время в мире», — но это было бы одновременно и готовым клише, и ложью.
И он не сказал ничего.
— Мэтью… пожалуйста.
— Конечно, — выговорил он.
— Как только я смогу…
— Разумеется.
— Мы посмотрим.
— Да, Сьюзен.
— Как это получится.
— Да.
— Я хочу поцеловать тебя прямо сию минуту, — сказала она и повесила трубку.
Все получается не так, как ты ждешь, думал он.
Ты имеешь шанс, ты имеешь шанс наконец-то заполучить большие деньги, но тут обязательно происходит осечка, и все летит к чертям.
Что нашло на этих двух ублюдков?
Чего ради они набросились на Дженни?
Исполосовав ее так ужасно! Спятили?
Адвоката он мог объяснить.
Это снова Амарос.
Сначала частный сыщик, потом адвокат.
Крупный делец от наркобизнеса, набитый деньгами, он может оплатить помощь любого сыщика или адвоката, но их он нанимает лишь для того, чтобы установить личности похитителей, чтобы выследить, а дальше… дальше вступают в дело не люди — гориллы, чья задача, мой милый, не просто отобрать украденный наркотик, но искалечить, — не связывайтесь, друзья, ой не связывайтесь с сеньором Армадилло, не посягайте на его собственность.
Ведь Амарос видел его.
Амарос знал, как он выглядит.
Разглядел в тот самый вечер в Касба-Лаундж, когда Винсент в ливрее шофера появлялся перед ним каждые пять минут. Мисс Кармоди? Вы собираетесь ждать еще? Или мы едем на прием?
Мисс Кармоди?
Мисс Кармоди, должен ли я подавать машину?
И в результате маленький лысый человечек стоит перед дверью с фотокарточкой Дженни в руке, она в зеленовато-голубом платье, брошь с бриллиантами и сапфиром на пышной груди, и человечек задает вопросы, и конечно же, он от Амароса, его нанял и направил Амарос.
Человечек называет себя.
Отто Самалсон.
Бюро расследований Самалсона.
Даунтаун Калузы.
Да, мистер Самалсон. Вы, мистер Самалсон, сами подписали свой смертный приговор, потому что человек, к которому вы обратились, не может допустить, чтобы вы доложили о нем Амаросу, вы чересчур близки к цели, мистер Самалсон, и вы должны уйти.
А ведь они были так предусмотрительны и осторожны!
Она улетела самолетом, в аэропорту взяла напрокат машину, заняла номер в «Шератоне», заказанный заранее. Он приехал в синем «форде», кокаин был спрятан в багажнике, никаких остановок, никаких пробок по дороге из Майами сюда, никакой опасности, — кто мог догадаться, что в небольшом плоском чемоданчике лежит наркотик? Остановился в «Шератоне». Разумеется, в другом номере. Дженни осталась в отеле, когда он снял квартиру на лето в «Башнях Кэмелота», — вы же понимаете, что шлюха принцесса никак не может поселиться в многоквартирном доходном доме!
И вдруг появился человек с фотографией в руке.
Вас разыскать очень просто, мистер Самалсон, вы же сообщили свой адрес в «деловой» Калузе, и так же просто угнать машину, мистер Самалсон, и последовать в этой машине за вами, и всадить парочку пуль вам в голову, мистер Самалсон, бам, бам, до свидания, мистер Самалсон, приятно было с вами познакомиться, и прощальный привет Луису Амаросу!
Проклятый адвокат!
Надо было прикончить его вчера, но пришлось бы стрелять на бегу, рискованно, можно промазать. Остановиться и прицелиться? Нет, о нет, милый мой! Лучше убежать. От Дженни, от адвоката. Убежать. Захватить сумку с кокаином, которая осталась в домике, ни в коем случае не следует бросать сладкий порошок! Швырнуть в синий «форд» сумку с кокаином и чемоданчик с деньгами — и прочь отсюда, скорее прочь к буйной голубизне, к жаркому солнцу, в Гонконг, мистер, в рай, настоящий рай.
Но все получается не так, как задумано.
Вместо Гонконга ты сидишь в клетке шесть на восемь, за решеткой из стальных прутьев толщиной с твой член, твои предшественники украсили стену идиотскими надписями, а когда ты усаживаешься на унитаз, любой может пялить на тебя глаза через решетку… нет, ничего и никогда не получается так, как было задумано.
Нельзя полагаться на женщин.
В то же воскресенье в половине третьего, когда Мэтью уже собирался ехать в полицейское управление, ему позвонил Дэниел Неттингтон. Карла Неттингтон держала трубку второго аппарата.
— Мистер Хоуп, простите, что беспокою вас дома, — извинился Неттингтон.
— Пожалуйста.
— У нас с Дэниелом был долгий разговор, — это сказала Карла.
— Очень долгий, — подтвердил Дэниел.
— Мы хотели бы обратиться к вам с просьбой, — продолжала Карла, — чтобы вы подготовили и оформили для нас документ о том, что в случае развода имущество мы делим пополам.
— Понятно, — сказал Мэтью.
Неттингтон:
— Это не значит, что мы планируем развод.
Карла:
— Но это обеспечит нам обоим свободу действий.
Дэниел:
— И не будет нужды нанимать частных детективов для слежки.
Карла:
— Свободный и открытый брак.
Дэниел:
— В какое время вы могли бы встретиться с нами завтра?
— Ни в какое, — ответил Мэтью и повесил трубку.
Она отперла дверь своим ключом.
Пришла сюда только затем, чтобы как следует обчистить Винсента.
«Привет, милая!»
А она тем временем истекала кровью на кровати.
У него было много драгоценностей, он вешал на себя больше побрякушек, чем женщины. Она решила забрать их все, увезти с собой в «Шератон», там достать из сейфа «Ролекс» и немедленно смыться из города.
Никогда не собиралась давать показания против Винсента, даже если дело до этого дойдет.
Но кое-что сказала копам — от злости.
Ее больше не беспокоило, что будет с Винсентом, она думала только о себе.
«Привет, милая!»
Шесть швов над глазом.
Еще четыре на внутренней стороне бедра.
Она боялась одного: Амарос станет снова и снова подсылать к ней своих головорезов.
Надо исчезнуть.
Поскорее.
Уехать из Флориды, из Америки, удрать от этой жизни.
Забрать все, что было у Винсента, и в Париж. Начать все сначала. Найти работу в каком-нибудь маленьком театре, в провинции, где много деревьев и ручейков. Она еще молода и красива…
В дверь постучали.
Джимми Ноги понял, что спикам верить нельзя.
Он и Чарли ждали в условленном месте два часа, а спики так и не явились. Нет, спикам доверять никак нельзя.
А нынче прекрасный солнечный день, он приехал сюда, к «Башням Кэмелота», ходит по квартирам и предъявляет фотографию девки в голубом платье.
Дверь открылась.
Он только собирался сказать: «Извините, мисс, я только хотел…» — но взглянул в эти ее голубые глаза и сразу понял — она самая, даром что волосы рыжие. Та девка, которая стырила часы у его брата.
Он сунул фотографию ей под нос.
— Вы себя узнаете?
Господи, еще одна фотография! Где они их берут, где достают?
— Мой брат хотел бы, чтобы ему вернули его часы, — сказал Джимми и втолкнул ее в квартиру.
Глядя, как он запирает дверь, она подумала: «Меня всегда впускали в бальный зал, но потанцевать не давали».
Слова chanty — «песня моряков» — и shanty — «хижина», «лачуга» — произносятся почти одинаково.
День отца — праздник в честь отцов, отмечается в США в третье воскресенье июня. Упомянутый дальше День матери отмечается во второе воскресенье мая.
Anno domini — в год такой-то от Рождества Христова
День поминовения отмечается в Америке 30 мая и посвящен памяти американцев, погибших в сражениях.
Сэм Спейд и Филип Марлоу — герои книжных сериалов о детективах.
Frère Jagues (Братец Жак) — имя, упоминаемое в первой строчке французской песенки (Frère Jagues, Frère Jagues, dormez-vous, dormez-vous — Братец Жак, Братец Жак, спишь ли ты, спишь ли ты?); по правилам французского стихосложения в конце слов произносится опускаемое в обычной речи так называемое
Так прозвали жители Нью-Йорка свой город.
Имеется в виду четвертое июля, когда в США празднуется День независимости.
Спики — пренебрежительное прозвище кубинцев.
Твоя сестра
Ее зовут Дженни?
Будьте любезны
Он испанец? Это испанское имя?
По Цельсию — около тридцати градусов.
Вы хорошо говорите по-испански
Верно?
Моя родная сестра
Говорила о ее сестре
Пошли
Наконец-то
Малютка
Багз Банни — персонаж мультфильмов, веселый кролик.
Речь идет об Американской академии кинематографических искусств и наук, которая ежегодно вручает актерам и другим деятелям кино всемирно известные призы «Оскар».
«Бифитер» — марка джина.
Иглу — куполообразный дом эскимосов Заполярья, сложенный из кусков льда.
Валентинов день — праздник влюбленных, 14 февраля; в этот день посылают друг другу шуточные любовные письма, подарки.
Граун-ап
Наружность обманчива
Вулворт — универсальный магазин в Нью-Йорке, где в основном продаются стандартные товары.
Кэмелот — легендарная резиденция героя древних британских сказаний короля Артура.
Сорок или сорок пять вполне достаточно, верно? За девяносто процентов чистоты?
Да, примерно
Ай, мальчик!
Снэпер — рыба семейства lutjanidae, водится у берегов Флориды.
Речь идет о генитальном герпесе — вирусном неизлечимом венерическом заболевании.
Кокни — лондонец из низов; этим словом обозначают и лондонское просторечие.
Да
Бандиты
«Монополия» — популярная в США настольная игра.