— Можете орать сколько вам вздумается, миссис О'Харли!

Она прерывисто дышала. Пот катился по ее вискам, она вцепилась пальцами в края каталки и взяла себя в руки.

— Молли О'Харли не орет, давая жизнь своим детям!

Она не была крупной женщиной, но ее мелодичный, музыкальный голос, даже когда она говорила без напряжения, доносился до всех уголков просторного помещения. Ей пришлось собрать все силы, чтобы воспользоваться им. Муж привез ее в больницу всего за несколько минут до конца родов.

У нее не было времени, чтобы подготовиться, никто не шептал ей ласковых слов, никто не держал за руку. Дежурный акушер мельком осмотрел ее и велел везти в родильный зал.

Большинство женщин бы испугались, оказавшись в чужом городе, в окружении незнакомых людей, от которых зависит их жизнь и жизнь ребенка, пробивающегося в этот мир.

Ей тоже было страшно. Но будь она проклята, если признается в этом!

— Вы крепкая, да? — Доктор знаком велел медсестре вытереть ему лоб. Отопление явно пора бы уже выключить.

— Все О'Харли крепкие, — сумела ответить она, хотя ей хотелось кричать. Господи, как же ей хотелось выкрикнуть всю свою боль! Роды начались преждевременно. Оставалось только благодарить Бога, что не слишком преждевременно. Схватки следовали одна за другой, не давая ей ни минуты передышки.

— Хорошо еще, что ваш поезд не опоздал на пять минут, иначе ребенок появился бы прямо в вагоне.

Наконец показалась головка ребенка.

— Не сдерживайтесь, дышите.

Она осыпала доктора ругательствами, которые почерпнула за семь лет жизни с Фрэнсисом и еще за семь лет игры в мрачных клубах всех городков, от Лос-Анджелеса до гор Катскилл. Он лишь прищелкнул языком, когда она задышала, как паровоз, и уставился на нее.

— Прекрасно, вот теперь прекрасно! Продолжайте в том же духе, миссис О'Харли. Тужьтесь. В случае чего, чтобы облегчить первый вздох, прибегнем к помощи шлепка!

— Я вам дам шлепок, — пригрозила Молли и стала тужиться, преодолевая последнюю головокружительную боль.

Ребенок появился на свет с воплем, эхом отдавшимся от стен родильного зала. Молли сквозь текущие по лицу слезы наблюдала, как доктор повернул головку, плечи, тельце.

— Девочка! — Засмеявшись, она уронила голову на подушку. Девочка! Она это сделала! И разве Фрэнсис не будет гордиться? Измученная, Молли слушала первые крики своей дочери.

— Даже не пришлось шлепать по попке, — заметил доктор. Маленькая, подумал он, вероятно, фунтов пять в лучшем случае. — Она крошечная, миссис О'Харли, но выглядит вполне жизнеспособной.

— Ну разумеется. Послушайте, какие у нее легкие. Да она кого угодно оглушит. На несколько недель раньше срока, но… О господи!

Почувствовав новую схватку, Молли напряглась.

— Держите ее. — Доктор передал девочку медсестре, а другой знаком велел придержать Молли за плечи. — Похоже, у вашей дочери появится компания!

— Еще один? — Между болью и бредом Молли начала смеяться. В ее смехе не было ничего истерического, но что-то сильное и смелое. — Черт тебя побери, Фрэнк! Ты всегда умел удивить меня!

Это будет необычный день. Теперь, когда решение принято, должно пройти время, прежде чем жизнь вернется в обычное русло. Оставалось лишь надеяться, что она поступает правильно.

В тишине конюшни, пропитанной запахом животных, Эбби оседлала свою лошадь. Может быть, неправильно делать это в разгар дня, когда впереди еще столько дел, но ей так поступить необходимо. Целый час одиночества вдали от дома, вдали от повседневной суеты казался ей неслыханной роскошью.

Эбби заколебалась, затем качнула головой и закрепила подпругу. Воровать — так миллион, любить — так королеву! Ведь именно так сказал бы отец, подумала она и засмеялась. Кроме того, если бы мистер Йоргенсен действительно хотел купить жеребенка, он бы перезвонил. Бухгалтерские книги требовалось привести в порядок, просмотреть счета на закупку кормов. Но это она уладит позже. Сейчас же ей хотелось мчаться как можно быстрее куда глаза глядят.

Два конюшенных кота покружили вокруг нее, затем уселись в сено, наблюдая, как она выводит из конюшни чалого мерина. Он шумно пыхтел, пока она перепроверяла его подпругу.

— Едем, Джадд! — Жестом опытной наездницы она вспрыгнула в седло и поскакала на юг.

Быстрой езды не получится: снег, грязь, слякоть. Несмотря на холодный, тяжелый влажный воздух, ее не покидало счастливое предчувствие. Грядут перемены, а разве не об этом мечтает каждый человек?

Вероятно, согласие на интервью для этой книги даст ей некоторую свободу. Она очень надеялась на это. Но сомнения все-таки одолевали ее. Правильно или неправильно она поступила и каковы будут последствия? В любом случае ей придется взять ответственность на себя.

Она ехала по земле, которую любила, но все же никогда не считала своей.

Снег таял на пастбище. Еще месяц, подумала она, и жеребята смогут играть на свежей траве. Она будет заготовлять сено и сеять овес, и в этом году, может быть, наконец, в этом году, она, наконец, получит прибыль.

Чак никогда ни о чем не беспокоился. Он никогда не думал о завтрашнем дне, только о следующем моменте. О следующих гонках. Она понимала, почему он купил ферму в сельской Виргинии. Вероятно, всегда понимала. Но сейчас она могла принять его жест раскаяния за жест надежды. Способность находить нить надежды и держаться за нее не раз помогала ей за последние восемь лет.

Чак купил землю, но прожил на ней с перерывами лишь несколько недель. Он был слишком неугомонен, чтобы сидеть и смотреть, как растет трава. Энергичный, беспечный и эгоистичный Чак. Она знала это еще до того, как стала его женой. Вероятно, именно поэтому она и вышла за него замуж. Она не могла требовать, чтобы он притворялся кем-то другим. Просто она смотрела и видела то, что хотела видеть. Он ворвался в ее жизнь, как комета, и она, ослепленная и зачарованная, готова была пойти за ним на край света.

Восемнадцатилетняя Абигайль О'Харли была потрясена и увлечена романом с эффектным Чаком Рокуэллом. Когда он завоевал Гран-при, его имя не сходило со страниц газет. А еще он снискал себе славу завзятого сердцееда. Но юная Абигайль не читала бульварных газет.

Очарованная и ослепленная, она попала в водоворот его жизни в Майами. Он возбуждал ее. Возбуждение и свобода от ответственности. Не успела она перевести дыхание, как стала его женой.

Заморосил дождичек. Эбби остановила коня. Она не возражала, чтобы дождик намочил ее лицо и куртку. Он привносил акцент, который сегодня ей был так необходим. Изоляцию. Она понимала, что все это трусость, но она никогда не считала себя смелой. Она думала и будет думать только об одном — как выжить.

Местами покрытая снегом и окутанная туманом земля мягко оседала под копытами коня. Когда Джадд нетерпеливо бил копытами, она успокаивала его, похлопывая по шее. Какая красота! Она побывала в, Монте-Карло, Лондоне, Париже и Бонне, но, прожив здесь почти пять лет и работая от зари до зари, по-прежнему считала это место самым прекрасным на свете.

Дождь не переставал, значит, дороги скоро станут грязными и непроходимыми. Если температура ночью упадет, дождь превратится в снег, а на нем образуется скользкая и опасная корка льда. Но было красиво. И этим она была обязана Чаку. И даже гораздо большим.

Он был ее мужем. Теперь она его вдова. Перед тем как сгореть, он жестоко подпалил ее, но оставил ей самое главное в жизни — двоих сыновей.

Ради них она в конце концов согласилась принять писателя. В течение более чем четырех лет она отклоняла предложения издателей. Но тем не менее несанкционированная биография Чака Рокуэлла вышла в свет, а на страницах газет то и дело появлялись заметки о нем. После нескольких месяцев переосмысления своей жизни Эбби в конце концов пришла к выводу, что если она согласится сотрудничать с писателем, хорошим писателем, то сможет контролировать конечный результат. Тогда у ее сыновей останется об отце хоть какая-то память.

Дилан Кросби был очень хорошим писателем. Эбби понимала, что в этом есть как преимущества, так и недостатки. Он начнет совать свой нос в так называемые запретные зоны. Ну и пусть! Когда он это сделает, она ответит ему в своем духе и, наконец, закроет эту страницу своей жизни.

Ей придется быть благоразумной. Тряхнув головой, она пришпорила коня, и они продолжили путь. Проблема заключалась в том, что она никогда не была благоразумной, в отличие от Шантел, сестры, старшей всего на две с половиной минуты. Та всегда умела планировать, манипулировать и добиваться своего.

Была еще Мадди, другая сестра, моложе на две минуты и десять секунд. Дружелюбная, обычно добивавшаяся всего с помощью напористости и воли.

Но она была Эбби, средняя из троицы. Спокойная. Ответственная. Зависимая. От этих эпитетов она всегда морщилась.

Ее проблема заключалась не в ярлыке, присвоенном ей раньше, чем она научилась ходить. Сейчас ее проблема заключалась в Дилане Кросби, бывшем репортере, ставшем автором биографических книг о знаменитостях. В двадцать с небольшим лет он написал разоблачительную книгу о знаменитой мафиозной группировке, что помогло уничтожить один из крупнейших бандитских семейных кланов Восточного побережья. Ему не было и тридцати, когда он разрушил карьеру сенатора, обладавшего незаявленным счетом в швейцарском банке и метившего на более высокий пост. Теперь с ним придется иметь дело ей.

И она с ним справится. В конце концов, он будет на ее территории, под ее крышей. Она будет снабжать его информацией. То, что она хочет сохранить в тайне, скрыто у нее в голове и в сердце. А ключ находится только у нее.

Если даже она ничему не научилась, как средняя дочь двух странствующих артистов, то уж играть-то она умеет. И добиваться своего. Она твердо решила разыгрывать перед Диланом Кросби спектакль.

«Никогда не говори всей правды, девочка. Никто не хочет ее слышать» — так всегда твердил отец. И эти слова, с улыбкой подумала Эбби, ей придется напоминать себе в последующие несколько месяцев.

Несколько неохотно разворачиваясь на размытой дождем пустынной дороге, Эбби повернула коня и направилась обратно. Наступала пора действовать!

Проклиная дождь, Дилан снова протер ветровое стекло насквозь промокшей тряпкой. Стеклоочиститель на его стороне только гонял по стеклу струи воды, соседний и вовсе вышел из строя. Водителю одной рукой приходилось держать руль, другой поминутно протирать стекло, из-за этого ледяной дождь заливался в рукав пальто. Было безумием покупать такую старую машину, хоть это и классика. Спортивный двухместный «шевроле-корветт» почтенного возраста выглядел божественно, но ездил кошмарно.

Вероятно, ехать из Нью-Йорка в феврале было не самой лучшей идеей, но ему не терпелось прокатиться на собственной машине, какой бы она ни была. В Делавэре шел снег, переходящий в дождь по мере того, как он продвигался на юг. Дилан снова выругался, когда капли дождя проникли в открытое окно и попали ему за воротник.

Могло быть и хуже, говорил он себе. Он не мог точно сказать, что именно, но, вероятно, могло. В конце концов, он вцепился зубами в проект, которого добивался в течение трех лет. По-видимому, Абигайль О'Харли Рокуэлл решила выжать из издателя все, что можно.

Смышленая дамочка, думал он. Захомутала одного из самых успешных и богатых автогонщиков. А ведь она была совсем еще ребенок! Ей не исполнилось и девятнадцати лет, а она уже носила норковую шубу и бриллианты, а также крутила рулетку в таких местах, как Монте-Карло. Тратить чужие деньги нетрудно. В этом он убедился за восемнадцать месяцев благословенно короткого брака со своей бывшей женой.

В конце концов, коварство в природе женщины. Они созданы для того, чтобы изображать из себя беспомощных, ранимых существ. До тех пор, пока вы не попадетесь к ним на крючок. Освобождение из этих пут дается кровью. Затем, если вы умны, вы будете время от времени внимательно смотреть на шрамы, чтобы напомнить себе, что такое жизнь.

Дилан сверился с развернутой перед ним картой, крутя руль локтями, и опять выругался. Мельком оглядев заливаемую дождем дорогу, он круто развернулся. Стеклоочистители, может быть, никудышные, но «шевроле-корветт» знает свое дело.

Он не мог представить, что Чак Рокуэлл, предмет его восхищения, жил здесь, в этом захолустном уголке Виргинии. Может быть, эта маленькая женщина уговорила его купить здесь дом, как некое убежище? Наверняка последние несколько лет она живет здесь, словно в спячке.

Что же это за женщина? Чтобы написать подробную биографию мужчины, надо узнать женщину. Почти весь первый год она липла к Рокуэллу, затем, можно сказать, полностью исчезла. Может быть, ее раздражал запах бензина и дымящихся шин? Ее не было на трибунах ни при победах мужа, ни при поражениях. И самое важное, ее не было на его последних гонках, во время которых он погиб. Судя по информации, которой обладал Дилан, она появилась только спустя три дня на похоронах, но не произнесла ни слова. Даже слезинки не пролила.

Она вышла замуж за денежный мешок и закрывала глаза на его измены. Разумеется, из-за денег. Теперь, как его вдова, она, вероятно, живет в свое удовольствие. Не так уж плохо для бывшей певички, не видевшей ничего, кроме прокуренных гостиных и второразрядных клубов.

Ему пришлось замедлить скорость «шевроле-корветта», чтобы проехать по слякотной, ухабистой дороге, где указателем служил потрепанный почтовый ящик с портретом Рокуэлла.

Судя по всему, она не занималась благотворительностью! Дилан снова протер окно и заскрежетал зубами при резком ударе. Услышав, как скрипнул глушитель, он перестал ругать дождь и принялся ругать Абигайль. Он представлял ее себе обладательницей полного шкафа шелков да мехов, которая пальцем о палец не ударит, чтобы хоть немного вложиться в ремонт дороги.

Увидев дом, он немного приободрился. Он ожидал увидеть внушительный, давящий роскошью особняк. Однако перед ним стоял очаровательный, уютный дом, переднее крыльцо которого выходило прямо к скале. Ставни на окнах были покрашены в голубой цвет, образуя симпатичный контраст с белыми рамами. Второй этаж окружал балкон с двойными перилами. Было заметно, что дом нуждается в ремонте, но он не выглядел обшарпанным, просто обжитым. Из трубы тянулась струйка дыма, а под навесом крыши стоял прикрепленный к стойке велосипед. Довершал впечатление глубокий гортанный собачий лай.

Дилан нередко задумывался о том, чтобы приобрести себе нечто подобное. Место, удаленное от толпы и шума, где он смог бы спокойно работать. Этот дом напомнил ему тот Дом, в котором он жил в детстве, где всегда чувствовал себя в безопасности и усердно работал.

Когда его глушитель снова шаркнул на очередной выбоине, его восхищение прошло. Дилан припарковался за пикапом и компактным микроавтобусом и выключил мотор. Он поднял стекло и начал было открывать дверь, но тут на него обрушилась масса мокрого меха.

Собака была огромной. Может быть, с ее стороны это было дружеское приветствие, но близкий контакт с такой грязной собакой не выглядел приятным. Размером пес был, насколько оценил Дилан, примерно с небольшого бегемота. Он царапался грязными лапами об окно машины и лаял.

— Зигмунд!

И Дилан, и пес обернулись в сторону дома, Где на крыльце стояла женщина. Значит, это и есть Абигайль, подумал он. В течение нескольких лет ему довольно часто приходилось видеть ее портреты, чтобы сразу же узнать. Инженю со свежим личиком на гонках, в которых участвовал Рокуэлл. Обворожительная светская львица в Лондоне и Чикаго. Холодная, сдержанная вдова у могилы мужа. И все же он представлял ее совсем не такой. Медово-светлые волосы падали на лоб рассыпанными локонами и покрывали плечи, а выглядела очень стройной и уютной в джинсах, ботинках и объемном свитере, мешком спадающим на бедра. Сквозь дождь виднелось бледное, тонкое лицо. Он не видел цвета глаз, но видел ее полные ненакрашенные губы.

— Зигмунд, отойди сейчас же! — снова обратилась она к псу.

Пес в последний раз равнодушно гавкнул и подчинился. Дилан осторожно открыл дверцу и вышел.

— Миссис Рокуэлл?

— Да. Простите за выходку пса. Он не кусается. Как правило!

— И на том спасибо, — пробормотал Дилан хлопнул дверцу машины.

Пока он вытаскивал свои сумки, Эбби стояла застыв от нервного напряжения. Она пускала в свой дом, в свою жизнь незнакомца! может быть, следует остановить это сейчас, именно сейчас, пока он не сделал следующего шага. Он повернулся, держа в руке сумки, и посмотрел на нее. С темных волос, прилипших к его лицу, казавшихся еще темнее от влаги, стекали капли дождя. Неприятное лицо, тотчас же подумала она, вытирая ладони о бедра. В нем слишком много энергии, слишком много знания, чтобы оно было добрым. Только безумная женщина впустит такого мужчину в свою жизнь. Но тут она увидела его промокшую одежду и заляпанные грязью ботинки.

— Похоже, вам необходима чашка горячего кофе!

— Да. — Он в последний раз взглянул на собаку, фырчащую у его лодыжек. — А дорожка у вас еще та!

— Я знаю. — Она виновато улыбнулась, заметив, что его машина не в лучшем состоянии, нежели он сам. — Зима была суровой.

Он продолжал стоять на месте и разглядывал ее сквозь пелену дождя. Собрав всю свою волю, Эбби приняла решение и нервно засунула руки в карманы. Она взяла на себя обязательство перед издателем книги и не получит денег, если сейчас позволит себе струсить!

— Проходите, — пригласила она.

Взгляд ее темно-зеленых глаз мог показаться ему испуганным. Изысканность, которую он видел на расстоянии, стала еще заметнее при ближайшем рассмотрении. Изящные скулы и заостренный подбородок придавали ее треугольному лицу пикантный вид.

Бледная кожа, темные ресницы. Дилан решил, что у нее или чудодейственная косметика, или вообще никакой. От нее пахло дождем и дымом костра. Остановившись в дверях, Дилан снял ботинки.

— Думаю, в них не стоит проходить в дом.

— Очень любезно с вашей стороны. — Она держалась за дверную ручку, испытывая отчаянную неловкость, и наблюдала, как он легко прошел в дом в одних носках. — Оставьте здесь ваши вещи и проходите на кухню. Там тепло, вы обсохнете.

— Прекрасно. — Внутри дом оказался таким же неожиданным, как и снаружи. Потертые, тускловато блестящие полы. На столе у лестницы он увидел грубой работы цветок из папье-маше, сделанный, похоже, ребенком. Пока они шли, Эбби наклонилась, подняла двух маленьких пластиковых человечков в скафандрах и продолжила путь, не нарушая ритма.

— Вы приехали из Нью-Йорка?

— Да.

— Не очень-то приятно ездить в такую погоду?

— Да уж.

Он не ставил себе целью быть грубым, хотя мог, когда это ему было нужно. Сейчас дом интересовал его больше, чем короткая беседа. В раковине не было посуды, пол был безупречно чистым. Однако кухню вряд ли можно было назвать аккуратной. На дверце холодильника не осталось живого места от картинок, рисунков, записочек на память. На стойке бара лежала наполовину заполненная картинка-загадка. Несколько пар детской обуви беспорядочно валялись возле задней двери.

Но в кирпичном камине горел огонь, и на кухне стоял запах кофе.

Если он не потрудится заговорить с ней, они далеко не продвинутся, размышляла Эбби. Она обернулась и еще раз посмотрела на него. Да, лицо у него недоброе, но интригующее. Слегка небритое. Густые брови, такие же темные, как и волосы, над светло-зелеными глазами. Пристальный взгляд. Этот взгляд был ей знаком. В свое время Чак увлек ее именно своим пристальным взглядом, хотя глаза у него были карими. Взгляд этот говорил: «Я получу все, что хочу, потому что мне наплевать, чего мне это будет стоить».

И ему действительно было наплевать. Эбби очень боялась, что впускает в свою жизнь такого же человека. Но сейчас она стала старше, напомнила она себе. Бесконечно мудрее. И на этот раз не влюблена.

— Давайте я возьму ваше пальто!

Она протянула руки и подождала, когда он снимет пальто. Впервые за несколько лет Эбби поймала себя на том, что обратила внимание на высокое, поджарое мужское тело и немедленно отреагировала на него. Эбби почувствовала это, но быстро взяла себя в руки. Повернувшись, она повесила пальто на гвоздь возле двери.

— Что вам положить в кофе?

— Ничего. Просто черный кофе.

Эбби всегда знала, что любое занятие успокаивает. Ему она выбрала огромную кружку, а для себя чашку поменьше.

— Сколько же времени вы ехали?

— Всю ночь.

— Всю ночь? — Эбби искренне удивилась, глядя, как бодро он сел за стойку бара. — Вы, наверное, смертельно устали?

Но усталым он не выглядел. Несмотря на неряшливый вид, настроение у него, похоже, было боевое.

— У меня открылось второе дыхание! — Беря из ее рук кружку, Дилан заметил, что на ее длинных, тонких пальцах нет колец. Даже обручального. Он поднял глаза и цинично посмотрел на нее. — Полагаю, вам известно, что это такое?

Подняв бровь, она села напротив. Как мать, она знала, что такое провести бессонную ночь и весь день продержаться на одной силе воли.

— Да, известно. — Поскольку светская беседа его, похоже, не интересовала, она перешла прямо к делу: — Я прочла вашу книгу о Миллисент Драйсколл, мистер Кросби. Она написана резко, но аккуратно.

— Вот именно, аккуратно.

Она потягивала кофе, наблюдая за ним.

— Я это уважаю. Полагаю, что в других источниках было достаточно сантиментов? Вы знали ее лично?

— Нет, я узнал о ней только после ее самоубийства. — Он погрел руки о кружку, прислушиваясь к треску огня. — Мне пришлось перелопатить немало материала, чтобы написать книгу.

— Она была необыкновенной актрисой и необыкновенной женщиной. Но жизнь ее сложилась нелегко. Я немного знала ее через свою сестру.

— Шантел О'Харли тоже необыкновенная актриса!

Эбби улыбнулась и смягчилась.

— Да, она необыкновенная. Вы же встречались с ней, собирая материал о Миллисент?

— Коротко. — Но большого удовольствия от этого не получил. — Все три сестры О'Харли, похоже, производят неизгладимое впечатление… так или иначе.

Ее глаза встретились с его спокойным, понимающим взглядом.

— Так или иначе.

— Как вы относитесь к тому, что ваши сестры стали заметными личностями на обоих побережьях?

— Я очень горжусь ими! — ответила она, не раздумывая ни секунды.

— А сами вы не собираетесь вернуться в шоу-бизнес?

Она бы рассмеялась, если бы не уловила в, его голосе нотки цинизма.

— Нет. У меня другие приоритеты. Вы когда-нибудь видели Мадди на Бродвее?

— Пару раз. — Он сделал глоток. Кофе возвращал ему силы, утраченные во время долгого, тяжелого пути. — Вы на нее не похожи. Вы ни на одну из них не похожи!

Она привыкла к этим неизбежным сравнениям.

— Нет. Мой отец всегда считал, что, если бы мы походили друг на дружку, это была бы сенсация. Еще кофе, мистер Кросби?

— Нет, спасибо, я уже согрелся. Рассказывают, что Чак Рокуэлл, войдя в небольшой клуб, где по воле судьбы вы с вашей семьей давали представление, не обратил никакого внимания на ваших сестер! Только на вас!

— Так говорят? — Эбби отодвинула кофе и встала.

— Да. Людям свойственно сочинять романтические истории.

— Но только не вам! — Она принялась хлопотать у плиты.

— Что вы делаете?

— Начинаю готовить обед. Надеюсь, вы любите чили?

Значит, она готовит! По крайней мере, сегодня, вероятно, чтобы произвести впечатление. Дилан откинулся на спинку стула и следил, как она ловко управляется с мясом.

— Я пишу не роман, миссис Рокуэлл! Если издатель не разъяснил вам основные правила, то сейчас это сделаю я.

Она полностью погрузилась в стряпню.

— Зачем попусту тратить время?

— У меня нет времени, чтобы его тратить. Во-первых, книгу пишу я. Мне за это платят. А вам платят за сотрудничество.

Эбби посыпала мясо специями.

— Я очень признательна вам за то, что вы об этом напомнили. А что за остальные правила?

Она была так холодна, как о ней и рассказывали. Холодна и, как отмечали многие, бесчувственна.

— А вот они. Книга о Чаке Рокуэлле; вы часть его жизни. Все, что я выясню, каким бы личным это ни было, принадлежит мне. Подписав договор с издателем, вы отказались от личной жизни!

— Я отказалась от личной жизни, когда вышла за Чака, мистер Кросби! — Она помешала соус и добавила немного вина. — Я ошибаюсь или у вас возникли какие-то сомнения относительно написания этой книги?

— Не относительно книги. Относительно вас.

Она повернулась к нему, и озадаченное выражение, мелькнувшее в ее глазах, исчезло, когда она вгляделась в его лицо. Он не первый считает, будто она вышла за Чака из-за денег.

— Понятно. По крайней мере, откровенно. Что ж, вы вовсе не обязаны меня любить.

— Нет, не обязан. Это дело обоюдное. В одном я буду с вами, миссис Рокуэлл, откровенен. Я собираюсь написать самую подробную и полную биографию вашего мужа, какую только смогу. Для этого мне придется не раз гладить вас против шерсти!

Она накрыла кофейник крышкой и поднесла к барной стойке.

— Меня не так-то легко вывести из себя! Мне часто говорят, что я слишком… самоуверенна;

— Вы расстроитесь, когда прочтете законченную рукопись!

Налив в кружку еще кофе, она поставила кофейник на подставку для горячего.

— Похоже, вы этого с нетерпением ждете!

— Я не очень хорошо умею обходить подводные камни.

На этот раз Эбби рассмеялась, но быстро и почти с сожалением. Она подняла свою чашку.

— Вам когда-нибудь доводилось встречаться с Чаком?

— Нет.

— Мне кажется, вы бы очень хорошо поняли друг друга. Он был человеком, думавшим только об одном — о победе в гонках. Все остальное его не интересовало. Он был не гибким человеком.

— А вы?

Хотя вопрос был бесцеремонным, она восприняла его серьезно.

— Одной из моих проблем, когда я росла, было то, что я всегда старалась подчиняться чужой воле. — Она допила кофе. — Я покажу вам вашу комнату. Можете распаковать вещи и отдохнуть до обеда.

Она отвела его наверх, взяв один из его чемоданов, прежде чем он успел остановить ее. Он знал, что чемодан тяжелый, но, неся остальной багаж, заметил, как легко она поднимается по лестнице. Она сильнее, чем кажется на первый взгляд, думал Дилан. Еще одна причина отнестись к ней всерьез.

— В конце коридора ванная. И там всегда имеется горячая вода. — Распахнув дверь, она поставила чемодан рядом с кроватью. — Я принесла сюда стол. В доме есть что-то вроде кабинета, но я подумала, что здесь вам будет удобнее.

— Прекрасно.

Это было более чем прекрасно. В комнате стоял чуть заметный запах лимонного масла и специй, свежий и манящий. Он любил старину и узнал изголовье кровати в стиле чиппендейл и стойку для бритья, достойную быть экспонатом музея. В медном горшке на комоде стояли веточки высушенных растений с серебристо-мраморными прутьями. Шторы были отодвинуты, и из окна открывался вид на чередующиеся, покрытые снегом горы и конюшню, ставшую от времени серой.

— Здесь очень мило.

— Спасибо. — Она выглянула в окно и заметила: — Вы бы видели этот дом, когда мы его купили! Здесь было, вероятно, всего пять мест, где не протекала крыша, а водопровод был скорее желанием, нежели реальностью. Но я с первого взгляда на него поняла, что это мой дом!

— И вы выбрали его?

Дилан поставил на стол свой ноутбук. Это уже было началом его работы.

— Да.

— Почему?

Эбби все еще смотрела в окно, повернувшись к нему спиной. Дилан почувствовал ее напряжение.

— Человек должен где-то пустить корни! По крайней мере, многие так и делают!

Дилан вытащил из чемодана диктофон и поставил его рядом с компьютером.

— Такие вот длинные приготовления!

— Я никуда не тороплюсь. — Она через плечо посмотрела на приготовленное оборудование. — Больше ничего не требуется?

— Пока нет. Прежде чем мы начнем, позвольте задать вам один вопрос, миссис Рокуэлл. Почему именно сейчас вы согласились на издание биографии вашего мужа?

У нее для этого были две причины, две важные, драгоценные причины, но Эбби боялась, что Дилан не поймет ее.

— Давайте скажем так, что я не была к этому готова. Ведь Чак погиб всего пять лет тому назад!

Но за эти пять лет у нее могли кончиться деньги!

— Уверен, что дело оказалось бы прибыльным!

Она взглянула на него, и в ее глазах он не заметил ни обиды, ни гнева. Дилан предпочел бы этому взгляду холодную отповедь или нецензурную брань.

— Обед будет подан в шесть! — спокойно произнесла она. — Мы привыкли обедать рано.

— Миссис Рокуэлл, если я оскорбил вас, то готов понести заслуженное наказание!

Впервые за время их знакомства Эбби улыбнулась. Улыбка коснулась ее глаз и сделала лицо спокойным и каким-то беззащитным. Дилан почему-то почувствовал боль вины. Следом пришло осознание привлекательности этой женщины. И то и другое было для него неожиданным.

— Я не умею ругаться, поэтому всегда стараюсь избегать конфликтов!

А в это время снаружи послышалось что-то невероятное, но Эбби даже не шелохнулась. Грохот сопровождался стенающими воплями, достойными индейцев, захвативших обоз. Собака с бунтующим лаем, всей своей слоновьей массой старалась проникнуть в закрытую дверь дома.

— В ванной висят свежие полотенца, — спокойно произнесла Эбби.

— Спасибо! Не возражаете, если я спрошу, что это?

— Вы о чем?

Он впервые увидел, как озорно сверкнули ее глаза. От уязвимости не осталось и следа. Перед ним стояла женщина, которая знала, кто она такая и что она делает.

— Это похоже на вторжение. В дом кто-то ломится!

— Это и есть вторжение.

Она прошла по комнате и остановилась. Передняя дверь открылась, затем захлопнулась с такой силой, что картины на стенах затряслись.

— Мама! Вот и мы!

Приветствие эхом раздалось по всей комнате, за ним последовал топот ног и детские оживленные голоса.

— Мои дети считают, что должны всегда возвещать о своем появлении. Одному Богу известно почему. Простите, я должна попытаться спасти ковер в гостиной.

С этими словами она оставила его наедине со своими мыслями.

К тому времени, как она дошла до кухни, дети сбросили с себя куртки. От передней двери тянулась тонкая струйка воды.

— Привет, мама! — Оба мальчика широко улыбнулись ей. — Занятия окончены, мир прекрасен!

— И вам привет.

На барной стойке лежало несколько мокрых книг. Перед холодильником, где стояли оба мальчика, образовывалась небольшая лужица. В неплотно прикрытую дверь проникал холодный воздух, вытесняющий тепло, идущее от камина.

— Крис, похоже, твоя куртка валяется на полу.

Ее младший огляделся с неподдельным удивлением.

— Томми Хардинг опять попал в переплет в автобусе. — Он поднял свою куртку и повесил ее на нижний крючок возле задней двери. — Теперь ему придется целых две недели сидеть на передней парте!

— Он плюнул в Анжелу, — с удовольствием сообщил Бен, схватив кувшин с соком. — Прямо в волосы.

— Прекрасно! — Эбби подняла с пола промокшие перчатки Криса и отдала их ему. — Надеюсь, вы не принимали участия в этом безобразии?

— М-м-м… — Бен поставил кувшин с соком на стойку. — Я только сказал ей, что она уродина!

— Она только немного уродина. — Крис, всегда готовый встать на сторону обиженного, снимал мокрые ботинки.

— У нее лицо как у жабы! — Бен налил себе еще стакан сока. — А потом мы с Крисом убежали от автобуса. Я дал ему фору, но все равно победил!

— Прими мои поздравления!

— Ура! Я почти победил его! — Крис справился со вторым ботинком. — И ужасно проголодался!

— Можешь взять одно печенье!

— Нет, я просто голоден как волк! — У Криса было ангельское личико, обрамленное светлыми вьющимися волосами. Его светло-карие, почти ореховые глаза казались люминесцентными, когда он смотрел на нее.

— Два. — Да, этот будет покорителем дамских сердец!

— Я голоден! — Бен выпил сок и тыльной стороной ладони ударил себя поперек рта. Маленький язычник! Волосы Бена уже приобретали каштановый оттенок и падали густыми прядями вокруг лица. Его глаза были темными и злыми.

— Можешь взять два, — разрешила Эбби, понимая, что сын послушает ее. В семье она была главной. Пока.

Бен сунул руку в вазу с печеньем в виде утки.

— А чья эта грязная машина стоит перед входом в дом?

— Вы помните, я говорила вам о писателе? — Эбби прошла в туалет, взяла швабру и начала подтирать лужи на полу. — Это мистер Кросби.

— Тот самый, что собирается писать книгу о нашем папе?

— Правильно.

— А почему кому-то захочется читать о нем, когда он давно умер?

«Так, начинается!» — подумала Эбби. Небрежное, откровенное неприятие Чака как отца. Возможно, в этом была ее вина: вечно занятая детьми, она не сумела привить сыновьям уважение к профессии отца и просто к его личности? Нет, ее вины в этом нет.

— Ваш отец был очень известным человеком. Многие до сих пор все еще восхищаются им.

— Как Джордж Вашингтон? — спросил Крис, доедая печенье.

— Ну, не совсем! А теперь оба поднимитесь к себе и переоденьтесь к обеду. Да не тревожьте мистера Кросби! Он находится в комнате, самой близкой к лестнице! Он проделал очень длинный путь и сейчас, наверное, отдыхает.

Мальчишки переглянулись за спиной матери.

— О'кей! Не волнуйся, мы постараемся вести себя тихо!

— Буду вам очень признательна!

Когда сыновья ушли, Эбби оперлась о ручку швабры. Нет! Она все делает правильно! Она обязательно должна была сделать это!

— Не скрипи ступеньками! — Бен предупредил брата о неустойчивых ступеньках, которые обнаружил пару месяцев назад. — Иначе он поймет, что мы поднимаемся, а мама просила не беспокоить его!

Крис следовал за братом след в след.

— Но мы и не собираемся беспокоить его, мы только посмотрим на него!

— Мама же просила! — Бен сделал драматическую паузу и прошептал: — Послушай! А вдруг он на самом деле не писатель, а грабитель?

— Грабитель? — Крис вытаращил глаза.

— Да. — Воодушевленный своей выдумкой, Бен пригнулся к уху брата. — Он будет ждать, когда мы все уснем, и обчистит нас!

— И заберет все мои грузовики?

— Вероятно! — Бен вытащил последний туз: — Я уверен, что он вооружен! Поэтому нам нужно вести себя очень осторожно и внимательно следить за ним!

Одураченный Крис затих. Замирая от ужаса, оба сорванца тихо проползали последние шаги.

Положив руки в задние карманы, Дилан стоял перед окном отведенной ему комнаты и смотрел на простиравшиеся перед ним холмы. Они были почти такими же, которые виднелись из окна его детской спальни. Все еще шел дождь и клубился туман. Поблизости не было видно ни одного жилого дома. Это показалось ему неожиданным, но он любил неожиданности. Дом Рокуэллов представлялся ему образцом декоративности и изящества. Начитавшись в журналах статей об Абигайль О'Харли, он ожидал найти здесь кучу служанок и лакеев, а оказалось, что она со всем справлялась сама, а дом ее был просто удобен для жизни.

Он, конечно, знал, что у нее есть дети, но ожидал, что они или находятся на попечении няни, или воспитываются в закрытой школе. У женщины, чьи портреты он видел в своем досье, одетой в белую норковую шубу и сверкающей бриллиантами, не должно быть ни времени, ни желания воспитывать детей. Если это не та самая женщина, то кто же она? Его работа — исследовать жизнь Чака Рокуэлла, но Дилан поймал себя на том, что его больше интересует его вдова.

Она совсем не похожа на вдову, думал он, бросая один из чемоданов на кровать. Скорее на аспирантку на зимних каникулах. Но ведь она все-таки была актрисой. Вероятно, таковой и осталась.

Он откинул крышку чемодана. Вдруг его внимание привлек очень тихий звук, почти шепот. По роду своей репортерской деятельности Дилан достаточно часто оказывался во всевозможных сомнительных местах, поэтому у него выработалась особая реакция. Небрежно вынув несколько рубашек и свитеров, он взглянул в зеркало над кроватью.

Дверь в спальню чуть приоткрылась. Дилан напрягся и ждал, хотя на первый взгляд он просто продолжал распаковываться. В зеркале он увидел две пары глаз. Подойдя к платяному шкафу, услышал нервное дыхание. Когда дверь открылась чуть шире, он увидел маленькие пальчики, обхватившие край.

— Похож на грабителя, — пронизывающим шепотом произнес Бен, едва сдерживая возбуждение. — У него хитрый взгляд.

— Как ты думаешь, у него есть оружие?

— Наверное, целый арсенал. — Довольный до безумия, Бен следил за передвижением Дилана по комнате. — Он подходит к стенному шкафу, — взволнованно прошептал он. — Тише!

Только успел он произнести эти слова, как дверь широко распахнулась. Мальчишки ввалились в комнату.

Распростертый на ковре, Крис смотрел на Дилана, лицо которого, казалось, маячит на расстоянии тысячи миль. Из его нижней губы текла кровь, но глаза были сухими.

— Вы не имеете права забирать мои машинки! — Он готов был в любую минуту позвать на помощь маму.

— О'кей. — Дилан, заинтригованный, опустился на корточки. Их глаза оказались почти на одном уровне. — Но, может быть, когда-нибудь ты мне их покажешь?

Крис метнул взгляд на брата.

— Может быть. Вы грабитель?

— Крис! — Бен, охваченный стыдом, попытался отцепиться от брата и встать. — Он совсем маленький!

— Вовсе нет. Мне уже шесть лет!

— Шесть? — Дилан постарался изобразить удивление. — А тебе?

— А мне восемь. — Бен почувствовал угрызения совести. — Ну, скоро будет. Мама считает, что вы писатель.

— Иногда я тоже так считаю. — Симпатичный мальчонка, и какое подкупающее любопытство в глазах! — Меня зовут Дилан. — Он протянул руку и подождал, пока Бен раздумывал.

— А я Бен. — Он взял руку Дилана и по-мужски пожал ее. — А его зовут Крис.

— Приятно познакомиться. — Дилан протянул руку Крису, и тот с робкой довольной улыбкой пожал ее.

— Мы думали, у вас должна быть чистая машина.

— Иногда она бывает чистой.

— Бен сказал, что она, наверное, делает двести миль в час.

— Может. — Не в силах сопротивляться, он взъерошил волосы мальчика. — Не пробовал.

Крис широко улыбнулся. Ему нравился запах этого человека, так не похожий на мамин.

— Мама сказала, чтобы мы не беспокоили вас.

— Так и сказала? — Дилан поднял мальчонку с пола и встал сам. — Я скажу, когда вы мне надоедите.

Приняв его слова за чистую монету, Крис вскарабкался на постель и начал болтать, пока Дилан распаковывался. Бен держался на заднем плане, говорил мало, только наблюдал.

Не так-то легко завоевать его доверие, подумал Дилан. Хотя он разделял чувства мальчика, ему было жаль обнаружить их в таком маленьком ребенке. Малыш ему очень нравился, он был из тех, кто верит каждому твоему слову и дорого заплатит за то, чтобы это увидеть.

Крис увидел, как Дилан вынул пачку сигарет.

— Мама говорит, что курить вредно.

Дилан бросил сигареты в ящик стола:

— Мамы всегда правы.

— А вам нравятся вредные привычки?

— Мне… — Дилан решил сменить тему. — Передай мне, пожалуйста, эту камеру.

Желая понравиться, Крис вынул из чемодана компактную профессиональную камеру. Немного подержал ее, глядя на кнопки.

— Очень аккуратная.

— Спасибо.

— Вы собираетесь нас снимать?

— Могу. — Положив камеру на комод, Дилан посмотрел в зеркало и увидел, как Бен робко ощупывает его диктофон. — Интересно?

Застигнутый врасплох, Бен отдернул ручонки.

— Такими пользуются шпионы.

— Это я уже слышал. А ты когда-нибудь видел шпионов?

Бен бросил на него такой взгляд, которого он не ожидал и от мальчика вдвое старше.

— Может быть.

— Мы сначала думали, что мистер Петри, который ухаживает за нашими лошадьми, — шпион. — Крис заглянул в чемодан, надеясь увидеть там что-нибудь интересное. — Но он не шпион.

— У вас есть лошади?

— Целый табун.

— И что за лошади? Крис пожал плечами:

— В основном большие.

— Ты болван, — вздохнул Бен. — Это морганы[1]. Когда-нибудь я буду ездить на Громе, это наш жеребец. — По мере того как он говорил, опаска в его глазах исчезала, сменяясь воодушевлением. — Он у нас лучший.

Вот ключ к мальчику, подумал Дилан, который повернется, если очень захотеть.

— А у меня в детстве была теннессийская прогулочная лошадь[2].

— Прогулочная? — У Бена округлились глаза, прежде чем он вспомнил, что не следует проявлять излишнего энтузиазма. — Вероятно, он не был таким быстрым, как Гром. — Не дождавшись ответа, Бен в конце концов сдался. — Как его звали?

— Хитрец. Он всегда знал, в каком кармане лежит морковка.

Мальчишка не мог сдержать восторга.

— Бен, Крис!

Заметив в дверях мать, Бен виновато покраснел. Взгляд у нее был еще тот. Крис, не помня себя от счастья, скакал на кровати.

— Привет, мама! Я думаю, что Дилан не шпион!

— Уверена, что мы больше не услышим такой глупости. Бенджамен, разве я не просила вас не беспокоить мистера Кросби?

— Да, мэм. — Когда мать называла его Бенджаменом, к ней нужно было обращаться «мэм».

— Они меня не беспокоили! — Дилан взял пару слаксов и повесил их в ванной комнате. — Просто мы знакомились!

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответила Эбби, строго взглянув на него, и снова обратилась к сыновьям: — Вы, мальчики, наверное, забыли о своих обязанностях по хозяйству?

— Но, мама…

Она взглядом остановила сына:

— Я не собираюсь снова обсуждать с вами этот вопрос!

Дилан засунул рубашку в ящик, стараясь не смеяться. Его мать тем же тоном бесчисленное количество раз говорила ему те же слова.

— Вы должны покормить животных, — напомнила Эбби сыновьям. — А вот это, кажется, упало на пол. — В ее руках зашуршала какая-то бумажка. — Наверное, вы собирались мне ее показать?

Бен замялся, когда она ему показала «удовлетворительно» по правописанию.

— Я учил.

— М-м-м. — Она подошла и обхватила рукой его подбородок. — Паршивец!

Он улыбнулся, зная, что самое страшное позади.

— Я сегодня выучу.

— Да уж, пожалуйста. А теперь убирайтесь. Оба. — Она указала Крису на дверь, за которой только что исчез Бен.

— Бен сказал, что он может украсть мои грузовики!

Эбби подняла его за локти и беззвучно поцеловала:

— Ты очень доверчив.

— Это хорошо?

— Пока да. Иди переоденься.

В шестилетнем Крисе еще не могло быть неотразимого обаяния. Но он знал, что оно ему присуще.

— Я по-прежнему голоден как волк.

— Полагаю, вы могли бы поесть раньше, если бы выполнили свою работу!

Поняв, что печенья ему больше не дадут, он слез с постели и направился к двери. Остановился и улыбнулся Дилану:

— Пока.

— Увидимся.

Немного погодя Эбби повернулась к нему:

— Простите. Боюсь, что они привыкли чувствовать себя хозяевами дома и не думают о покое других людей.

— Они мне вовсе не мешали.

Она засмеялась и перебросила волосы через плечо.

— Обещаю вам, это не повторится. Если не возражаете, мы подождем, пока они будут работать и потом приведут себя в порядок.

— Конечно, миссис Рокуэлл.

— Мистер Кросби. — Она больше не смеялась, взгляд ее снова был спокойным и трезвым. Но его внимание привлекли ее полные, чувственные губы. — Я постараюсь оказывать вам всякое сотрудничество. Но это не распространяется на моих детей.

Он вынул из чемодана бритвенный прибор.

— Что вы имеете в виду?

— Мне не хотелось бы, чтобы вы вовлекали их в ваш проект, расспрашивали об отце.

Положив бритвенный прибор на туалетный столик, он повернулся к ней. Мягкая. Эта женщина выглядела мягкой, как масло, и голос у нее был такой же, но он чувствовал, что она может выпустить когти, если что-то будет угрожать ее детям. Что ж, это вполне справедливо.

— Я об этом даже и не помышлял. Хотя бы потому, что они еще малы, чтобы многое помнить.

Вас ждет удивление, подумала она, но кивнула.

— Тогда мы понимаем друг друга.

— Вовсе нет… Миссис Рокуэлл…

Ей было безразлично, как он на нее смотрит. Это был взгляд человека, вторгшегося в чужие владения. Что от нее останется, когда он закончит свою работу? Но она вступила в игру и согласилась с ее правилами!

— Кто-нибудь из мальчиков даст вам знать, когда они будут готовы к обеду.

Дверь скрипнула во второй раз. Дилан лежал на постели, давно не спал, и ему потребовались считанные мгновения, чтобы вспомнить, что он не на задании и не в гостиничном номере. Эти дни давно в прошлом, и пистолета, который он в течение трех лет держал под подушкой, у него нет.

— Все еще спит, — тихо, с мягким презрением прошептал Бен.

Крис выбрал лучшую позицию для обозрения.

— Как ему удается спать так долго?

— Потому что он взрослый, дурачок. А они делают то, что хотят.

— Мама уже встала. А она взрослая.

— Это другое дело. Она же мама.

— Бен, Крис! — Голос, насколько мог судить Дилан, доносился снизу. — Пошевеливайтесь! Автобус будет через десять минут.

— Идем! — Бен выпучил глаза и бросил последний взгляд на Дилана. — Пошпионим за ним попозже.

Когда дверь закрылась, Дилан открыл глаза. Он не мог считать себя знатоком детей, но начинал думать, что мальчики Рокуэллы совершенно особенные. Как и их мама. Приподнявшись, он посмотрел на часы. 7.20. Похоже, в этом доме соблюдается распорядок дня. Что ж, пора вставать.

Двадцать минут спустя Дилан сошел вниз. В доме стояла тишина. И пустота, определил он еще до того, как спустился по лестнице. Почувствовав запах кофе, он направился в кухню. Она выглядела так, словно по ней пронесся ураган.

На барной стойке стояли две открытые упаковки из-под овсяных хлопьев. Частично просыпанные, хлопья набухали в пролитой на столешнице воде. Между раковиной и плитой лежал полуоткрытый мешок с хлебом. Рядом громоздилась большая банка, как показалось Дилану, виноградного желе. Банка орехового масла, криво прикрытая крышкой, а также ножи, ложки и миски. Следы грязных лап вели от задней двери, затем резко обрывались.

«Не слишком ли я далеко зашел?» — подумал Дилан, нашел кофейную чашку и плеснул в нее еще горячего кофе. Взбодрившись с первым же глотком, он подошел к окну. В отличие от беспорядка, царившего в кухне, на дворе было полное благолепие. Прошедший вечером дождь образовал на холодной земле блестящий слой тонкого льда, сверкающего на ярком утреннем солнце. К концу дня при таком солнце все развезет, подумал он. Тумана не было, и за конюшней отчетливо просматривались горы. Если у нее и есть соседи, то их мало, да и живут они достаточно далеко. Что же заставило такую женщину похоронить себя в такой глуши? Женщину, привыкшую к блеску, мужскому вниманию, аплодисментам?

Есть и еще кое-что, очень интересовавшее Дилана. Были в ее жизни другие мужчины? Он глотнул еще кофе и пристально оглядел двор и все постройки. Конечно, женщина, похожая на Эбби, обязательно должна их иметь! Она пребывала в одиночестве уже более четырех лет и была молодой богатой вдовой. Дилан не мог не признать, что Эбби очень серьезно откосится к воспитанию сыновей, но одно другому не мешает! Два мальчика до десяти лет не могли восполнить ей настоящего мужского общества!

По некоторым признакам ему показалось, что она не прочь возложить на него заботы о ферме и семье, но тут его лицо скривилось в гримасе. Он допил кофе. Нет, он никогда ничего не принимал за чистую монету. Особенно от женщин!

И тут он увидел ее. Она вышла из маленького сарая и тщательно закрыла за собой дверь. Солнце блеснуло в ее волосах, когда она пальцами постаралась причесать их. На мгновение она остановилась, любуясь своими владениями. На ней было пальто, застегнутое до подбородка, старые подвернутые джинсы и поношенные башмаки.

Она стояла, подняв лицо к солнцу и улыбаясь. «Позирует, что ли? — подумал Дилан. — Она ведь знает, что я стою у окна и наблюдаю за ней». Однако Эбби ни разу не обернулась и не посмотрела на дом. Вот с ведром в руке она осторожно зашагала по насту к конюшне.

Ей всегда нравились атмосфера и запахи конюшни, особенно утром, когда животные только пробуждались ото сна. Стояла полутьма, слегка потягивало плесенью. Коты, жившие в конюшне, приветливо замурлыкали, собираясь вокруг нее на завтрак. Поставив ведро возле двери, Эбби включила свет и принялась за ежедневную работу.

— Привет, детка! — сказала она, заходя в первое стойло, чтобы осмотреть каштановую кобылу, готовую ожеребиться. — Знаю, знаю, ты чувствуешь себя толстой и безобразной! — Эбби нежно посмеивалась, так как кобыла, сунув морду в руки Эбби, щекотала ее своим дыханием. — Чувствую, что вы оба справитесь самостоятельно! — Эбби мягко и опытно массировала живот кобылы, которая сначала дрожала, а потом успокоилась под ласковое бормотание Эбби. — Через неделю или две все будет позади, а у тебя появится замечательный ребенок! Ты знаешь, как мистер Йоргенсен ждет твоего жеребенка? — Со вздохом Эбби прижалась щекой к шее кобылы. — Ну почему я чувствую себя работорговцем?

— Наверное, потому, что делаете это в первый раз?

Эбби не слышала, как в конюшню вошел Дилан. Она медленно повернулась, одной рукой обнимая шею кобылы. Он побрился. Теперь его лицо стало гладким и более привлекательным, но не добрее, чем вчера.

— Да, до этого я лишь покупала и перепродавала.

Он прошел в стойло, чтобы поглядеть поближе. Кобыла была красивой, сильной, склонной к полноте, с тревожными глазами и глянцевой шкурой.

— Вы выбрали ее для разведения?

— Да, она будет первой. Я назвала ее Евой. Ева положит начало моей селекционной работе. Я купила ее на аукционе совсем маленьким жеребенком, перебив цену у мистера Петри.

— Похоже, ваш мистер Петри знает толк в лошадях! Эта маленькая леди нарожает вам кучу превосходных лошадок! Планируете пустить ее на племя?

— Это идея, хотя мне она кажется не очень справедливой!

Ева нежно тыкалась мордой в плечо Эбби.

— Но ведь для этого она и предназначена!

Когда-то давным-давно Дилан сам увлекался лошадьми. Он уже отвык от запахов конюшни, забыл, как умиротворяюще действовала на него прогулка на лошади или работа с ней. Возможно, люди слишком часто действовали ему на нервы. Кобыла зашевелилась. Эбби, не отпуская ее, повернулась тоже и уткнулась прямо в него. Но контакт не был приятным.

— Сколько их у вас?

— Кого?

— Ну конечно же лошадей!

Смешно, но всегда сообразительная и хладнокровная, Эбби растерялась, словно никогда раньше не дотрагивалась до человека.

— Восемь. Один жеребец, две кобылы, у которых уже были жеребята, еще две кобылы, которые должны ожеребиться весной, и три мерина для поездок. — Последнее было роскошью, от которой Эбби не смогла отказаться. — На высшую лигу не тянет. — Эбби начала расслабляться.

— Один стоящий жеребец и четыре кобылы — это уже хорошее начало!

— Это все, что у меня есть! — Эбби щекотала Еву между ушами.

Дилан наблюдал за ней.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Мне нужно вывести лошадей в загон, чтобы убрать в стойлах.

— Вы? Одна?

Эбби прошла в следующее стойло, чтобы вывести вторую кобылу.

— Три раза в неделю ко мне приезжает мистер Петри, чтобы помочь, но сейчас он болеет гриппом, как и половина населения графства. — Девочки, идемте! — Она взяла поводки и вывела двух лошадей в загон.

Дилан стоял, засунув руки в карманы. Женщина обращалась с ним так, словно он переломился бы от лопаты с навозом! Что она хотела доказать ему? На некоторых мужчин мог бы подействовать подобный акт мученичества, но Дилан всегда считал, что в просьбе помочь нет ничего унизительного.

Заглянув в стойла, он понял, что больше не имеет права оставаться сторонним наблюдателем и позволить ей работать одной.

Эбби закрыла ворота загона и, обернувшись, увидела, что Дилан выводит двух других кобыл.

— Спасибо! — Она поспешила к нему и автоматически приняла у него поводья. Когда он взглянул на нее, она почувствовала себя глупо. — Вы только не подумайте, что я на что-то намекала! Я просто не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным помогать мне!

— А я и не чувствую! — Он взял у нее лошадей и повел их в загон.

— Мистер Кросби… Дилан, — поправилась она. — Я умею обращаться с лошадьми, а у вас, наверное, есть дела, которыми вы должны заняться этим утром! Он закрыл ворота.

— По крайней мере, не менее двух дюжин дел. А пока приступим к этим.

Она подняла бровь и поравнялась с ним.

— Хорошо, что вы оказались столь добры.

— Я славлюсь своей добротой.

— Не сомневаюсь. — Сейчас надо вывести меринов из первых трех стойл на этой стороне, а жеребца пока оставим в конюшне, чтобы он не общался с другими лошадьми. Он вполне может укусить какого-нибудь мерина или покрыть любую кобылу, не успевшую удрать от него.

— Прямо маньяк какой-то!

— Вообще-то он средний производитель, но чистых кровей, а кобыл ему здесь достаточно, я же все время прикупаю их. Эбби вела за поводок чалую лошадь, которая вдруг нагнула голову и сильно толкнула ее. Инстинктивно Дилан схватился за повод, чтобы удержать лошадь, но Эбби со смехом отпихнула ее.

— Хулиган! — смеясь воскликнула она и зарылась лицом в гриву лошади. — Он просит покататься на нем! Может быть, позже, дружище, сейчас у меня грязные руки!

Когда с лошадьми было закончено, Эбби надела рабочие перчатки, а вторую пару протянула Дилану, предварительно спросив, уверен ли он в своем желании продолжить работу.

— Вы возьмите себе левую сторону, — предложила Эбби.

Дилан выбрал вилы и пошел работать, полагая, что успеет вычистить от навоза и уложить свежим сеном все четыре стойла, пока она справится с одним.

Он уже давно не занимался физической работой. Конечно, ежедневные разминки помогали ему держать себя в форме, но тяжелый физический труд быстро показал ему, чего он стоит. Слабо тренированные мускулы буквально гудели. Наполнив тачку, он повез ее в конец конюшни и свалил содержимое в груду. Эбби, напевая под включенный приемничек, прибиралась там. Дилан сделал вид, что не заметил ее.

Эбби никогда не работала в конюшне в чьей-нибудь компании. Был, конечно, мистер Петри, но это особая статья. Он был отличным работником. Чак даже ни разу не заходил в конюшню, а ее отец… Эбби усмехнулась, раскладывая свежее сено. Всякий раз, приезжая сюда, Фрэнсис Ксавье О'Харли всегда находил себе какую-нибудь срочную работу. Конечно, нельзя забывать, что он был артистом! Эбби старалась не думать, насколько она тоскует по нему и по всей их семье.

Небольшая ферма в Виргинии не отвечала их образу жизни. Чака это не удовлетворяло. Зато удовлетворяло ее и их детей. Об этом она никогда не забывала. Несмотря на все компромиссы, на которые ей приходилось соглашаться, в своей привязанности к ферме она была несгибаема!

Дилан воткнул вилы в грязное сено и обратился к Эбби:

— Почему вы перешли сюда?

— Я там уже все сделала, — ответила она. Дилан оглянулся через плечо и увидел три полностью вычищенных стойла. Он нахмурился и вернулся к своей работе над третьим стойлом.

— Вы очень быстро работаете, — пробормотал он.

— Для меня это обычный темп. — Поскольку Эбби никогда не задумывалась о мужском эго, она начала наполнять тачку навозом из стойла, которое чистил Дилан.

— Я же сказал, что эту сторону вычищу сам!

— Да, я ценю вашу помощь. — Эбби сделала последний бросок, затем обошла тачку и схватилась за ручки.

— Поставьте.

— Она уже наполнена. Лишняя прогулка мне не повредит…

— Поставьте эту проклятую тачку на место!

Он вонзил вилы в сено и подошел к ней.

Гнев… Мужской гнев. Хотя она не испытывала его на себе уже много лет, она все же его узнала. Эбби осторожно опустила тачку и отпустила ручки.

— Хорошо, поставила.

— Я не позволю вам тащить эту штуку, пока я здесь.

— Но я…

— Вы не поднимете и двадцати фунтов конского навоза, пока я здесь! — Он сам схватился за ручки. — Понятно?

— Возможно. — Спокойная, терпеливая, Эбби оперлась на вилы. — А когда вас не будет рядом, я могу поднимать все, что хочу?

Не отвечая, он покатил тачку по покатому бетону.

— Это же глупо, — сказала она.

Он пробормотал что-то нечленораздельное. Покачав головой, она вышла из конюшни и начала заводить лошадей обратно.

После этого взрыва эмоций они работали молча. Когда Дилан закончил, Эбби вернула всех лошадей в их стойла и накормила. Остался только жеребец.

— Я выведу его. — Эбби держала повод у себя за спиной и сначала открыла только верхнюю половину стойла. — Он норовист и непредсказуем. Не хочешь, чтобы тебя запирали, да, Гром? — пробормотала она, осторожно открывая нижнюю половину и войдя внутрь. Он отскочил назад, но она продолжала говорить: — Весной ты сможешь пастись сколько тебе угодно. И развлекаться с этими двумя симпатичными кобылками. — Она накинула ему на шею повод и крепко держала, несмотря на все его раздраженные попытки вырваться.

— Нервный, — заметил Дилан.

— Если не сказать большего. Лучше отойдите. Он любит брыкаться, и ему все равно, кто перед ним стоит.

Ловя ее на слове, Дилан отошел. Гром было заартачился, но пошел на попятную, когда Эбби его побранила. Побранила точно так же, как бранила своих сыновей, подумал Дилан, глядя, как она продолжает чистить конюшню. Он взял вилы и принялся за работу. Когда Эбби вернулась, он уже почти закончил.

— Похоже, вы не чужды этой работе. — Поскольку он сбросил пальто, она увидела мускулы, переливающиеся у него на плечах. Он что-то пробормотал в ответ, но она не расслышала. Она спрашивала себя, каковы на ощупь эти гибкие, сильные руки. Прошло так много времени, невероятно много, с тех пор, как… Она опомнилась и вышла погладить одну из кобыл, которая снова стала самозабвенно жевать зерно.

— Вы разводите лошадей?

— Коров. — Дилан бросил сено на пол стойла. — Мы держали молочную ферму, но там всегда была пара лошадей. Я не разгребал навоз с шестнадцати лет.

— Похоже, вы не разучились это делать.

Нет, он не забыл. И неразумно было бы забыть, зачем он сюда приехал. И все же сейчас ему хотелось закончить начатое.

— У вас есть метла?

— Подметать конюшню входит в обязанности Бена. — Она взяла у него вилы и повесила их на крючок. — Я обычно держу Грома на выгуле, если погода не слишком скверная, так что на сегодня закончено. Свежий кофе — самое меньшее, чем я могу вас отблагодарить за то, что вы сэкономили мое время.

— Сойдет. — А затем он возьмет диктофон и ноутбук и займется тем, за чем сюда приехал.

— На кухне был страшный беспорядок, — вспомнила она. — Вы легко нашли завтрак?

— Только кофе.

Она наклонилась за корзиной. У нее немного болела спина.

— Сейчас я приготовлю вам яичницу с беконом. Яйца свежие, гарантирую.

Он посмотрел в корзину и увидел горку светло-коричневых яиц.

— У вас есть куры?

— Вон там. — Она показала на сарай, который он видел раньше. — Летом ими занимаются мальчики. Мне не хочется загружать их тяжелой работой до школы, поэтому…

Он поскользнулся. Лед быстро превратился в слякоть. Эбби протянула руку, но тоже поскользнулась. Они инстинктивно ухватились друг за друга, покачнулись и выпрямились. Она уткнулась лицом в его плечо и захихикала.

— Вы бы не стали смеяться, если бы приземлились на спину и разбили… яйца. — Он глубоко запустил руку ей в волосы. Этого не может быть, он знал, но они были мягкими, а затылок под ними таким хрупким…

— Я всегда смеюсь, когда мне удается избегать катастрофы. — По-прежнему улыбаясь, она заперла конюшню.

Она раскраснелась, глаза ее блестели. Не подумав, даже не имея возможности подумать, он крепче обхватил ее талию. Улыбка сошла с ее лица, но блеск в глазах стал ярче. Он находился в такой близости, тело его было таким крепким, и смотрел он на нее так, словно они знали друг друга не один день, а всю жизнь.

Ей бы хотелось, чтобы это было так. Ей отчаянно хотелось, чтобы они знали друг друга, чтобы он был тем человеком, с которым она могла бы поговорить, чем-то поделиться, к которому можно было бы хоть немного прильнуть. Он гладил ей затылок, и она дрожала, хотя его пальцы были теплыми.

— Должна предупредить вас… — начала она, но внезапно почувствовала, что ее сердце забилось чаще, чем ей бы хотелось.

— Предупредить меня? О чем?

Это было какое-то сумасшествие! Это было совершенно неправильно! Дилан совсем забыл о работе, охваченный внезапным, диким желанием испытать ее! Пусть сумасшествие, пусть неправильно, но ему хотелось прижаться к ее губам и получить ответ.

Нагнув голову, он наблюдал за ней. Солнце ярко освещало ее лицо, но глаза потемнели и насторожились.

— Здесь тропинка, — предупредила она, откинув на дюйм назад голову, то ли смутившись, то ли поддразнивая его. Не отрывая от него глаз, она раскрыла губы и шепнула: — Стало скользко!

— Да, я заметил. — Пальцами он обхватил ее шею и притянул к себе. Их губы оказались совсем близко. Казалось, их разделял только шепот.

Тоска, потребность… Эбби думала, что покончила с этим, но они снова вернулись к ней с новой, ужасающей силой. Ей очень хотелось уступить нахлынувшему чувству, дать волю своему темпераменту, о котором она давно забыла.

— Не надо! — сказала Эбби.

Дилан прижался губами к ее губам и почувствовал ее соблазнительную дрожь. Он знал женщин, и знал их методы соблазнения.

— Я уже! — шепнул он в ее крепко сжатые губы.

— Нет! — Эбби обмякла, ее рука спокойно лежала на его груди; — Нет, пожалуйста, не надо! — задыхаясь, произнесла она, умоляюще глядя на него полузакрытыми глазами.

Дилан почувствовал уважение к женщине, так искусно симулирующей свое нежелание, и даже некоторую вину, хотя его переполняло желание. Однако он сумел справиться с ним и отпустил ее.

— Ну что ж, как пожелаете! — проворчал он, холодно взглянув на нее.

Его тон несколько задел ее, но она не хотела сейчас об этом думать. Осторожно обходя скользкие участки, она направилась к дому. Сняв грязные ботинки у заднего входа, она набрала из корзины яиц, прошла в кухню и сложила их в раковину.

— Через несколько минут я накормлю вас горячим завтраком!

— Не торопитесь! — бросил он, проходя мимо нее к себе.

Эбби аккуратно вымыла каждое яичко. Работа помогла ей прийти в себя и немного успокоиться. А для нее самым главным было спокойствие в доме. Она не могла допустить, чтобы случайное объятие с человеком, которого едва знает, это изменило. Да и он разве не отпустил ее, не колеблясь ни секунды? Она уложила яйца в картонную коробку, которую всегда держала под раковиной. Он совершенно безопасен. Лишь один раз она пожалела об этом.

Да и вообще она никогда не отличалась особой сексуальностью. Ведь в этом ее упрекал и Чак. Она просто исполняла свой супружеский долг. Эбби вытащила из холодильника бекон и бросила несколько ломтиков на разогретую сковородку, безучастно наблюдая, как бекон начинает пузыриться и сжиматься. Она была Чаку хорошей женой, надежной, верной, ответственной и сочувствующей, но не пламенной любовницей!

Этого в ней не было. Она налила в кофейник воду. Она счастлива быть такой, как есть, и хотела такой и оставаться! Глубоко вздохнув, она разжала руки. Сверху спускался Дилан.

— Я не спросила вас, какими вы любите яйца? — начала она, заметив, что он устанавливает на стойку диктофон. — Эбби занервничала. — Вы что, собираетесь здесь работать?

— Да, по-моему, здесь прекрасно! — Дилан освободил себе место и сел. — А яйца я люблю не очень прожаренные. Послушайте, Эбби, я не жду, что вы будете кормить меня три раза в день!

— Чек, который вы выдали на расходы, вполне достаточен для этого!

Она разбила над сковородой яйцо.

— Я думал, у вас целый штат!

— Штат чего? — Она разбила второе яйцо, а затем и то, на которое он посмотрел. — Вы думали, что здесь будут горничные, повар, швейцар? — Эбби весело рассмеялась и, тряхнув волосами, сосредоточилась на готовке. — И кто же вас заставил так думать?

Он машинально включил диктофон.

— Рокуэлл был богат, вы его наследница. Большинство женщин в вашем положении имели бы одну, а то и двух служанок.

Она стояла спиной к нему, так что он не видел ее лица.

— Я не очень люблю, когда вокруг меня люди. Большую часть времени я провожу здесь. Было бы безумием, если бы кто-то за меня убирал.

— А до смерти вашего мужа у вас не было прислуги?

— Здесь не было — в Чикаго. — Она выключила огонь под сковородой. — Это было до и сразу же после рождения Бена. Мы жили в доме его матери. У нее был полный штат прислуги. Чак много путешествовал, и мы еще по-настоящему не были семьей, поэтому не решили, где поселиться.

— Его мать… Она вас не одобряла?

Эбби, не дрогнув, поставила перед ним тарелку:

— Кто вам это сказал?

— До меня доходили слухи. Это часть моей профессии. Нелегко, наверное, было жить в доме Дженис Рокуэлл, когда она не одобряла ваш брак?

— Думаю, несправедливо говорить, что она не одобряла. — Эбби снова принялась за кофе, тщательно подбирая слова. — Она была предана Чаку. Вы, вероятно, знаете, что после смерти мужа она воспитывала его одна. Чаку тогда было только семь лет. Нелегко воспитывать детей без поддержки.

— Вам это хорошо известно.

Она задержала на нем ровный взгляд:

— Да, известно. Во всяком случае, Дженис всячески опекала Чака. Он был динамичным человеком, привлекательным для женщин. А вокруг автогонщиков всегда формируются группки фанаток.

— Вы не были фанаткой?

— Я никогда не посещала гонки. Мы всегда путешествовали, играли в клубах и тому подобное. Я даже не знала, кто такой Чак, пока мы не встретились в первый раз.

— В это трудно поверить.

Она разлила кофе в чашки на стойке:

— Дженис тоже так считала.

— И обижалась на вас?

Эбби сделала успокоительный глоток кофе:

— В ваши обязанности что, входит вкладывать слова мне в рот?

Ее не так-то легко было выбить из седла. Ему казалось, что все ее ответы заготовлены заранее.

— Нет. Продолжайте.

— Дженис не обижалась лично на меня. Думаю, она ревновала бы Чака к любой женщине, отнявшей у нее сына. Но, так или иначе, мы с Чаком прожили хорошую жизнь!

Пока он не собирался развивать эту тему.

— Почему вы не рассказываете, как вы встретились с Чаком?

Это было легко. Об этом она могла рассказывать кому угодно и сколько угодно.

— Наша семья выступала с концертом в Майами. Мои родители написали небольшую комедию и несколько песенок. Мы с сестрами репетировали свои песенки под популярную тогда молодежную музыку. Боже, а какие на нас были костюмы… — Рассмеявшись, Эбби взялась за уборку кухни, продолжая свой рассказ. — Но это был наш семейный бизнес! Я всегда считала, что главную роль в ансамбле играет Шантел. Она у нас была ошеломляющей и, хотя не обладала диапазоном Мадди, умела подать песню! Проходившие гонки привлекли в город механиков, водителей, поклонниц и спонсоров. Наш зал всегда был набит до отказа!

Дилан следил, как Эбби с улыбкой суетится на кухне, предаваясь приятным воспоминаниям.

— Популярность нашего ансамбля выросла так, что каждую ночь нам приходилось отбивать от поклонников нашу Шантел! Однажды поздним вечером к нам в дом заявился Чак с Бредом Биллинджером.

— Биллинджер теперь не участвует в гонках?

— Да, он бросил это дело после гибели Чака. Они дружили. Очень крепко дружили. Я с ним не виделась несколько лет, но на день рождения и каждое Рождество он присылает мальчикам подарки. В тот вечер они устроили пирушку у нас дома. Много шумели, безобразничали почти до середины ночи. Работая в клубах, мы привыкли к такой жизни, ночным застольям, шуму, гаму, выпивкам, ну да что я вам рассказываю, будто вы сами не знаете, как это бывает!

— Могу представить!

— Мы всегда держались втроем, я присматривала за сестрами, поскольку Шантел имела обыкновение хватить лишнего, а Мадди была готова удрать с первым встречным, болтавшимся за кулисами! Поэтому я наклонялась к микрофону и отпускала какую-нибудь шутку, что-нибудь о следующем номере, который обещает быть таким опасным, что нам нужна полная тишина. На нас не обращали особого внимания, но мы продолжали. Затем мы исполняли «Где-то…» из «Вестсайдской истории». Ну, вы же знаете, о чем я?

— Да, слышал. — Дилан прислонился к спинке стула и закурил. В восемнадцать лет справляться с пьяницами и назойливыми поклонниками! Она не такая мягкая кошечка, какой кажется на первый взгляд.

— Я смотрела туда, откуда в основном доносился шум, а Чак смотрел прямо на меня. Я испытывала странное чувство. Во время концерта люди смотрят на сцену, но редко смотрят именно на тебя. Во время антракта Шантел заметила, что с меня не сводит глаз супергонщик. Так я получила первый намек на то, чем Чак зарабатывает на жизнь. Шантел всегда читала колонку сплетен.

— Теперь она сама стала их героиней.

— И получает от этого огромное удовольствие.

Порывшись в ящиках стола, Эбби извлекла крышку от стеклянной банки и подала в качестве пепельницы.

— Простите, больше у меня ничего нет.

— Крис мне уже рассказал о вашем отношении к курению. Значит, это была любовь с первого взгляда?

— Да. — Как это объяснить? Человеку, сидящему напротив нее не кухне, никогда не понять чувств наивной восемнадцатилетней девушки. — Можно сказать и так. Чак досмотрел все представление до последнего номера, затем вернулся и представился. Может быть, отчасти его обаяние заключалось в том, что я не знала, какое впечатление он должен на меня произвести. Он очень вежливо пригласил меня пообедать. Было уже за полночь, а он пригласил меня пообедать!

Она снова улыбнулась. Она была молода и, как и Крис, доверчива.

— Разумеется, папа и слышать об этом не хотел. На следующий день в мотель, где мы остановились, были доставлены две дюжины алых роз. Со мной никогда еще не случалось ничего более романтичного. А вечером он пришел снова. И продолжал приходить до тех пор, пока не очаровал маму, убедил отца и свел с ума меня. Когда он отправился на гонки, я уехала с ним. А на пальце у меня было подаренное им кольцо.

Она взглянула на свою руку. Кольца не было.

— Забавная штука жизнь, правда? — пробормотала она. — Никогда не знаешь, что она выкинет.

— Как ваша семья отнеслась к вашему замужеству?

Эбби снова занялась домашними делами. Расскажи ему достаточно, напомнила она себе, но не рассказывай все!

— Вы должны усвоить, что мои родные редко имеют на что-либо единую точку зрения. Сначала мама ругалась, затем подогнала на меня свое свадебное платье, хотя наш брак регистрировал мировой судья. Папа тоже долго кричал. В конце концов, он выдавал меня за иностранца, а это было поступком из ряда вон выходящим. — Взяв яблоко, она с отсутствующим видом протерла его о рукав. — Мадди обозвала меня безумной, но добавила, что иногда любой имеет право на безумие. А Шантел… — Она заколебалась.

— Что Шантел?

Эбби почувствовала, что пора насторожиться.

— Шантел старшая из нас троих. Она на две с половиной минуты родилась раньше меня, но все равно она старшая. Она не считала ни Чака, ни кого-либо другого достойным меня. Она собиралась иметь великое множество романов и полагала, что я своим скоропалительным замужеством перекрываю себе кислород. — Она засмеялась и откусила от яблока. — Если верить всему, что читаешь, то у Шантел было столько романов, что непонятно, как она осталась жива! Трейс узнал о нашей свадьбе только три или четыре месяца спустя. Он прислал мне из Австрии хрустальную птицу.

— Трейс? Это ваш брат? Старший брат? Я не очень много узнал о нем.

— А кто знает о нем много? Правда, сомневаюсь, что в данном случае это имеет значение. Трейс даже никогда не встречался с Чаком.

Дилан все равно сделал какую-то запись.

— И с тех пор вы увлеклись гонками? Довольно странный способ проведения медового месяца.

В некотором смысле все эти несколько лет были медовым месяцем. С другой стороны, медового месяца не было вовсе, не было времени, когда бы они уединились, чтобы притереться и узнать друг друга.

— Я и раньше путешествовала. — Она пожала плечами. — Я и родилась в пути, в буквальном смысле слова. Папа снял маму с поезда, идущего на Дулут[3], и отвез в больницу за двадцать минут до нашего рождения. Десять дней спустя мы снова отправились в путь. Пока я не поселилась здесь, я никогда не жила в одном месте более шести месяцев подряд. То одни гонки, то другие.

— Но международные соревнования вас возбуждали больше?

— В некотором смысле. Но там ради нескольких минут в свете прожекторов проливается много пота.

— Почему вы вышли за него замуж?

Она посмотрела на него. Ее глаза были достаточно спокойны, но ему показалось, что улыбнулась она довольно печально:

— Он казался рыцарем на белом коне. Я всегда верила в сказки.

Она не была с ним честна. Дилану не требовался детектор лжи, чтобы понять, что она все время увиливает от правды. Причем увиливает спокойно, глядя ему прямо в глаза. Только едва заметные изменения голоса, кратчайшие запинки давали знать, что она лжет.

Дилан ничего не имел против лжи. Фактически, в своей работе он привык сталкиваться с нею. Причины лжи бывали самые разные — самосохранение, смущение, желание получше выглядеть в глазах публики. Люди хотели подать себя в наилучшем свете, а уж его делом было найти темные пятна. Ложь или, вернее, причина лжи часто говорила ему больше, чем прямая правда. Как репортер, он твердо усвоил, что историю надо основывать на факте, подтвержденном факте, а право суждения предоставить читателю. Иногда в книге прорывалось его мнение, а вот чувства — редко.

Проблема с Эбби заключалась в том, что он никак не мог понять, что ею движет. Зачем лгать, когда правдой можно увеличить продажу книги? Сенсационность больше способствует читательскому спросу, нежели внушительный слой глянца. Она еще не созрела до того состояния, чтобы описывать свой брак в идиллических тонах, но ей, безусловно, удалось ловко миновать проблемные моменты.

А таковых было предостаточно.

Сидя в одиночестве за столом в своей комнате при свете настольной лампы, Дилан вынул из диктофона дискету. Взглянув на часы, он увидел, что уже за полночь. Все обитатели дома уже давно спали в своих кроватях, но он никогда не придерживался определенного раз и навсегда распорядка дня. Он мог работать как днем, так и ночью, сам устанавливая себе границы времени работы и отдыха. Часы работы не имели для него значения, ему был важен результат.

Вокруг стояла полная тишина, лишь слышался шум ветра за окном. Он был один, но в доме были еще трое симпатичных ему людей.

Он вспомнил, как после выговора матери очаровательные Крис с Беном со слезами ушли спать. Накормить собаку из лучшего маминого фарфора было не самой остроумной идеей, которая могла прийти им в голову. Она никогда не поднимала на них руку и даже не кричала, но от ее интонации и неодобрения мальчики повесили носы. Ловкий прием. Хотя это его забавляло, Дилан старался не сосредотачиваться на этом вопросе. Его ждала работа и женщина, загадку которой ему предстояло разгадать.

Он уже интервьюировал нескольких человек относительно Чака Рокуэлла. Мнения о нем и чувства к нему разнились, но равнодушных среди собеседников Дилана не было: люди или обожали Рокуэлла, или ненавидели его.

Вот, к примеру, Гровер П. Стенхольц. Богатый адвокат из Чикаго, любящий лошадей и связанный личными отношениями с семьей Рокуэлл, он с самого начала ставил на Чака. В течение десяти лет он выполнял при Рокуэлле роль отца, наставника и банкира. Он видел, как молодой водитель из амбициозного новичка превратился в одного из самых знаменитых автогонщиков. Только за год до его гибели Стенхольц перестал оказывать финансовую поддержку своему прославленному протеже.

Дилан быстро отыскал интересующий его фрагмент.

«— Рокуэлл был победителем, дельцом и другом», — доносился низкий и отчетливый голос Гровера. Дилан машинально приглушил звук, чтобы случайно не разбудить ребят, спящих в соседних комнатах.

«— Почему, когда он выиграл международные соревнования, вы перестали ставить на него?»

Последовало долгое молчание, затем какой-то шуршащий звук. Дилан вспомнил, что Стенхольц вынул сигару и долго ее разворачивал.

«— Как я уже объяснял, мой интерес к Чаку не был чисто финансовым. Меня связывала близкая дружба с его отцом и матерью. — Опять молчание, Стенхольц закурил сигару. — Чак с самого начала уже был победителем. Это ощущалось в его взгляде. Красавец, он питал невероятную любовь и уважение к спорту. Он был… особенным.

— В каком смысле?

— Он стремился к вершине. Ставил я на него или ему приходилось выискивать деньги на гонки, он стремился к вершине.

— А он не мог воспользоваться деньгами Рокуэллов?

— Для гонок? — Голос Стенхольца звучал хрипло. — Деньги Чака находились под надежной опекой. Дженис обожала этого мальчика. Она бы никогда не дала ему денег на то, чтобы он ездил со скоростью сто пятьдесят миль в час. Поверьте мне, она поносила меня за то, что я это делаю, но мальчик был упрям. — Вздох, задумчивый, полный сожаления. — Такие люди, Как Чак, появляются не каждый день. Гонки требуют некоторого высокомерия и некоторой скромности. Они требуют здравого смысла и презрения к опасности. Такое вот равновесие. Он был предан своей профессии и мечтал сделать себе имя. Я всегда спрашивал себя, не в том ли заключалась проблема, что он за слишком короткий срок одержал слишком много побед. Чак начал считать себя непобедимым. И неприкасаемым.

— Неприкасаемым?

Опять пауза, колебание, затем тихий вздох.

— Что бы он ни делал и как бы он это ни делал, все было правильно только потому, что это делал он. Если вы понимаете, что я хочу сказать, он забыл, что он человек. Чак Рокуэлл находился в острых разногласиях с самим собой. Если бы он не разбился в Детройте, он бы мог разбиться где угодно. Я счел, что, если перестану оказывать ему поддержку, это заставит его задуматься.

— Что вы имеете в виду «в острых разногласиях с самим собой»?

— Чак ездил на собственном моторе. Рано или поздно он бы сгорел.

— Наркотики?

— Я не могу это комментировать, — ответил собеседник сухим, бесстрастным голосом адвоката.

— Мистер Стенхольц, ходили слухи, что в течение некоторого времени перед своей гибелью Рокуэлл принимал кокаин!

— Если вы хотите найти доказательства этого, вам придется поискать в другом месте! В Чаке не умер замечательный человек, но все же что-то в нем было! Я это помню».

Недовольный, Дилан остановил запись. Другие источники, отказавшиеся говорить при включенном диктофоне, ясно рассказывали ему, что у Чака развилась опасная зависимость от наркотиков. Но во время своей последней гонки он был чист. При вскрытии это было выяснено совершенно определенно. Однако выявились и другие интересные моменты.

Следующая дискета была помечена как «Бруэр».

Лори Бруэр была сестрой человека, который спонсировал Чака весь предыдущий год. Она была разведенной бывшей моделью, очень любила рисковых мужчин и за входные билеты на гонки предпочитала расплачиваться натурой.

Во время роковой гонки в Детройте жены Рокуэлла среди зрителей не было. Но его любовница была.

Дилан вставил дискету и включил диктофон.

«— Чак был самым захватывающим, динамичным человеком из всех, кого я знала! — Голос Лори выдавал сдержанную чувственность южанки. — Чак Рокуэлл был настоящей звездой, быстрой и горячей! Он знал себе цену! Мне нравится это человеческое свойство.

— Миссис Бруэр, вы почти год были постоянной спутницей Чака.

— Любовницей! — поправила она. — И не стыжусь этого! Он был таким же страстным любовником, как и гонщиком! Ничего не делал наполовину! — Она рассмеялась теплым, сладким смехом. — Как, впрочем, и я!

— Вас не смущало, что он был женат?

— Нет! Я была с ним, а ее не было! Да и какой это брак, если люди видятся друг с другом три-четыре раза в год?

— Юридически они были женаты!

Дилан вспомнил, как при этом замечании она лишь добродушно пожала плечами.

— Так или иначе, он все равно собирался развестись с ней! Проблема была лишь в том, что она имела право полновластно распоряжаться его банковским счетом. Но адвокаты обещали урегулировать этот вопрос».

Дилан выключил диктофон. Во время бесед с Эбби он никогда не слышал от нее слова о разводе. Возможно, Чак просто обманывал Лори, но вряд ли такая женщина позволила обманывать себя столь длительное время. Если делу о разводе был дан ход, Эбби наверняка делала все, чтобы препятствовать процессу.

Дилан пока не расспрашивал об этом Эбби и не упоминал о Лори. Он понимал, что эти вопросы оттолкнут ее от него. Значит, пока эту тему нужно пропустить. Только терпеливая работа с Эбби поможет ему добиться от нее нужных сведений!

Он отложил дискеты с рассказами гонщиков, механиков, многих женщин и выбрал ту, на которой стояла отметка «Эбби». Его не смущало, что из всех дискет только эта была помечена именем. Он перестал думать о ней как о миссис Рокуэлл. Эту дискету он случайно закатил сегодня утром в угол гостиной. Эбби отправилась в прачечную, а он уже много лет не видел, как женщины выполняют эту незаметную, довольно длительную и утомительную работу. На дискете была записана какая-то незамысловатая песенка пятидесятых годов с обязательными тру-ля-ля и о-хо-хо.

Войдя в прачечную, Дилан увидел, что ее волосы собраны в «конский хвостик», элегантно подчеркивающий ее изящные скулы. Эбби была во фланелевой рубашке огромного размера, в толстых носках и раздолбанных башмаках. Сзади нее в печке полыхал огонь. Она выглядела настолько довольной и умиротворенной, что ему не захотелось тревожить ее. Но работа для него — прежде всего! Дилан снова включил диктофон.

«— Гонки как-то вредили вашему браку?

— Не забывайте, Чак уже был гонщиком, когда я стала его женой. — После медово-приторного голоска Лори Бруэр голос Эбби звучал спокойно и сдержанно. — Гонки были частью моей семейной жизни.

— Значит, вам нравилось присутствовать на гонках в качестве зрителя?

Она сделала долгую паузу, подыскивая верные слова.

— В некотором смысле, думаю, Чак бывал в наилучшей форме, когда сидел за рулем. Он был потрясающе, почти невероятно компетентным. Уверенным, — добавила она, глядя куда-то за спину Дилана, словно заглядывая в свое прошлое. — Настолько уверенным в себе, что мне никогда в голову не приходило, что он может проиграть гонки и тем более потерять контроль.

— Но после первых восьми-девяти месяцев вы перестали сопровождать мужа.

— Я ждала появления Бена. — Она чуть заметно улыбнулась, вынимая из корзины маленький поношенный свитер. — Мне стало трудно скакать из города в город, с гонок на гонки. Чак был… — Тут, заметил Дилан, ее тон несколько изменился. — Он был очень понимающим. Вскоре мы купили этот дом. Купили, имея в виду некую пристань. Мы с Чаком полагали, что Бену, а затем и Крису нужна некоторая стабильность.

— Трудно представить такого человека, как Чак Рокуэлл, в такой глуши. Но он ведь не остепенился, правда?

Она очень аккуратно сложила ярко-красную хлопчатобумажную фуфайку.

— Чаку нужна была пристань, как и любому другому. Но ему также нужны были гонки.

Мы сочетали одно с другим».

Увертки, подумал Дилан, останавливая запись. Полуправда и откровенная ложь. Что за игру она ведет? И зачем? Он уже довольно хорошо ее знал и был уверен, что она не глупа. Наверняка она знала об изменах мужа, особенно о его отношениях с Лори Бруэр. Защищает его? Казалось маловероятным, что она могла защищать человека, который ее обманывал, обманывал неприкрыто, прилюдно, даже не пытаясь это скрывать.

Была ли она женщиной, довольствующейся ролью второго плана и поддерживающей тепло семейного очага? Или у нее были далекоидущие планы?

И что за человек был Чак Рокуэлл? Эгоистичный автогонщик, щедрый любовник или понимающий муж и отец? Дилану с трудом верилось, что в человеке могут сочетаться три эти ипостаси. Только Эбби могла дать ему ответы, в которых он так нуждался.

Проведя рукой по волосам, он отодвинулся от стола. Ему хотелось кое-что записать на бумаге. Сделав это, он, может быть, увидит все в какой-то перспективе. Дилан посмотрел на свой ноутбук и на записи. Надо выпить кофе, решил он. Ночь предстоит долгая.

В коридоре горел тусклый свет. Он машинально взглянул на дверь спальни Эбби. Дверь была приоткрыта, и в комнате темно. Ему захотелось подойти и открыть дверь чуть шире, чтобы увидеть ее при свете, проникающем из коридора.

Есть ли ему дело до ее частной жизни? А ведь он въедливо, настойчиво вторгался в ее частную жизнь своими расспросами. Он обналичил чек, который давал ему это право.

Нет, плевать ему на ее частную жизнь. Вот чувство самосохранения — совсем другое дело.

Если он заглянет, ему захочется до нее дотронуться. А если дотронется, то уже не сможет отойти. Поэтому он вышел из комнаты и начал спускаться по лестнице.

Огонь в камине гостиной горел низко и ровно. Однажды вечером он наблюдал, как Эбби прикрывала его, и вынужден был признать, что она делает это лучше, чем сделал бы он. Он прошел по коридору на кухню.

Эбби сидела в темноте у барной стойки. Кухня освещалась только камином и слабым светом луны, проникающим снаружи. Она положила локти на стол, между ними стояла чашка чая. Подбородок она подпирала обеими руками, отчего показалась ему невыносимо одинокой.

— Эбби?

Она подскочила. Было бы странно, если бы он не заметил, как бледно ее лицо, еще до того, как она встревоженно посмотрела на него.

— Простите, я не хотел вас напугать.

— Я не слышала, как вы вошли. Что-то случилось?

— Нет, ничего не случилось. Просто мне захотелось кофе. — Но вместо того, чтобы подойти к плите, он направился к ней. — Я думал, вы давно спите.

— Не могу заснуть. — Она не пригладила волосы и не запахнула отвороты халата. — Вода, наверное, еще горячая, я только что заварила себе чай.

Дилан сел на табурет рядом с ней.

— Мучают проблемы?

— Нет, вина!

Дилан боролся с инстинктом репортера и желанием приголубить ее.

— Какая вина? — осторожно спросил он.

— Вина перед Крисом! Как он плакал, когда я прогнала его спать, не позволив досмотреть его любимую передачу!

Дилан не знал, смеяться ли ему над собой или над ней.

— Ну, это мелочь! Утром все забудется!

— Ну, и всего-то расколотили одну тарелку! Они мне никогда не нравились. Я редко ими пользовалась. — Эбби подняла чашку, но пить не стала.

— Угу. А может быть, отнести парочку их в конюшню для лошадей?

Эбби удивленно разинула рот, а потом рассмеялась. На этот раз она все же выпила свой чай. Это немного облегчило легкую боль в горле.

— Я бы не стала заходить так далеко! Дженис подарила их Чаку, Чаку и мне! Это веджвудский фарфор!

— Тогда к ним надо относиться с должным уважением! — Дилан не пропустил ее промаха. — Так что же за проблемы мучают вас на самом деле?

— Я очень не хочу терять самообладания!

— Вы? Но вы же никогда даже не повышали голоса!

— Чтобы потерять самообладание, вовсе незачем вопить во весь голос. — Она посмотрела в окно и пожалела, что на улице еще так холодно. Будь потеплее, она бы уселась на крыльце и смотрела на небо. — В конце концов, это была всего лишь тарелка!

— И это было всего лишь телешоу!

Эбби со вздохом откинулась на спинку стула.

— Вы считаете меня глупой?

— Нет, я считаю вас просто матерью! К сожалению, опыта отцовства у меня нет.

— С ними нужно быть достаточно твердой, поскольку приходится самой устанавливать все правила и принимать решения… и естественно, совершать ошибки. — Она неосознанно взбивала волосы, укладывая их красивыми прядями вокруг лица. — Иногда по ночам меня мучает мысль, а не слишком ли я строга с ними? Не многого ли требую от них? Они ведь еще совсем маленькие мальчики! А я вечером отослала их спать, сопевших и надувшихся…

Дилан прервал ее:

— Возможно, вы слишком строги к себе как к матери?

Эбби уставилась на него, а потом снова взялась за чай.

— Я же ответственна за них!

В тоне, которым была произнесена эта фраза, Дилан почувствовал неподдельную ответственность. Он решил прекратить этот разговор, оставив ее в покое. Что бы он ни думал о ней, он знал, что Эбби предана своим детям.

— Послушайте, Эбби! Я не очень хорошо разбираюсь в детях, но мне кажется, что они нормальные мальчишки, хорошо приспособленные к жизни. Может быть, вам следует поздравить себя, а не утирать слезы платочком!

— А я и не плачу!

— Уверен, вы в любую минуту найдете повод посыпать голову пеплом!

Эбби собиралась рассердиться, но вдруг почувствовала облегчение. Вина куда-то исчезла.

— Спасибо! — Эбби обхватила чашку, грея ладони. — Время от времени мне, наверное, нужна моральная поддержка.

— Никаких проблем! Не могу смотреть, как женщина, надувшись, сидит перед чашкой чая!

Эбби засмеялась, но Дилан не мог понять, кому из них действительно полегчало.

— Я никогда не дуюсь, но по части ощущения вины — тут я чемпион! Были времена, когда Бен учился только на двойки, а я даже не слушала свою мать, которая кричала мне, что мальчик вовсе не дурак и не собирается убивать меня своими отметками!

— А поговорить об этом с мужем было нельзя?

— Это было бы совершенно бесполезно! — Эбби осеклась, но было уже поздно, она устала и чувствовала себя беспомощной. — Я сварю вам кофе, — начала она и поднялась.

— Не хочу утруждать вас, — ответил Дилан, взяв ее за руку. Хотя контакт был достаточно легким, он позволил задержать ее возле себя.

Она почувствовала невероятное, почти невозможное желание оказаться в его объятиях. Ей очень хотелось, чтобы он прижал ее к себе и не задавал никаких вопросов. Но он всегда будет спрашивать, а она не всегда сможет ответить ему. Поэтому она взяла себя в руки и отодвинулась от него.

— Я не хочу сейчас отвечать на ваши вопросы.

— Вы никогда не рассказывали, каким отцом был Чак. Почему?

— Вы меня об этом не спрашивали.

— Ну, вот теперь я спрашиваю!

— Я уже сказала вам, что не хочу сейчас давать интервью! Уже поздно. Я устала.

— И вы лжете! — Он сжал ее руку и почувствовал, как заколотилось ее сердце.

— Я не понимаю, о чем вы говорите!

Дилан по горло был сыт ее уклончивыми ответами. Любование ее лицом не поможет выяснить правду.

— Каждый раз, когда я задаю вам некоторые вопросы, вы даете мне заранее продуманные, словно отрепетированные ответы! Почему? Почему вы упорно ретушируете образ Чака Рокуэлла?

Его пальцы, сжимавшие ее руку, причиняли ей меньше боли, чем вопросы, ответы на которые она заранее продумала, чтобы ввести его в заблуждение ради собственной безопасности и безопасности детей.

— Он был моим мужем! Такой ответ вас устроит?

В ее голосе он услышал дрожь.

— Нет! — Он уже сформулировал для себя версию и теперь ее озвучит! — Если ваш брак по всем статьям удовлетворял Дженис Рокуэлл, Она была бы счастлива! Чак был ее единственным сыном, и после его гибели кто-то должен был унаследовать все имущество семьи.

Второй раз за время их знакомства он увидел, как побледнело ее лицо, но сейчас эта бледность была вызвана не страхом, а гневом. Взрыв этого гнева он почувствовал собственными пальцами. Этого он и добивался. Ему хотелось пробить брешь в ее самообладании и добраться до правды. И до нее.

— Отпустите меня! — Ее голос явственно дрожал.

Позади них в камине треснуло полено, выбросив пучок искр за экран. Оба этого не заметили.

— Сначала я хочу получить ответ!

— По-моему, вы его уже получили!

— И вы хотите, чтобы я поверил в эту ложь?

— Я никого не ругаю, как вы думаете!

И это была самая большая ложь, которую Эбби прекрасно понимала. Она лишь заботилась о детях и себе, и его обвинения оскорбили ее. Но что толку убеждать его и нарываться на новые оскорбления?

— Хорошо! Я вам расскажу все, что вы хотели услышать, и делайте с этим что угодно. Да, я хотела эксплуатировать свой брак, нажиться на известности и репутации своего умершего мужа. Дженис Рокуэлл прочтет вашу книгу, и я хочу убедиться, что она останется довольна ею. Я хочу, чтобы она прочла, что наш брак с Чаком был прочным и дружным. А грязь, которую вы накопаете, будет исходить не от меня! Вы удовлетворены?

Дилан отпустил ее руку. В течение секунды она подтвердила все, что он думал о ней, и опровергла все, что он начинал чувствовать.

— Да, я удовлетворен.

— Прекрасно! Если у вас остались вопросы, задайте их завтра.

Дилан смотрел ей вслед, размышляя, как еще долго ему придется работать, чтобы отделить ложь от правды.

Обычно Эбби просыпалась легко, и первая половина чашки утреннего кофе приводила ее в бодрое состояние. Сегодня она задержалась в постели. Все тело ломило, в висках пульсировало. Приписав свое недомогание беспокойной ночи, она вяло погрузилась в домашние хлопоты.

Мальчики весело завтракали в кухне. Вечерняя ссора была уже забыта, ребята не отличались злопамятством. После того как Эбби проводила детей в школу, она решила побаловать себя еще чашечкой кофе, чтобы окончательно войти в норму и заняться обычными домашними делами.

Она надела пальто и вышла во двор. Светило яркое солнце, в воздухе пахло весной, но Эбби дрожала. Она даже пожалела, что пренебрегла теплым свитером. Наверное, простудилась, решила она, почувствовав боль в затылке. Но времени на болезни у нее не было. Почти на автопилоте она собрала в корзину свежие яйца и пошла в конюшню.

Нужно было убрать стойла, накормить и вычистить лошадей. Впервые за долгое время она почувствовала отвращение к работе. Она беспрестанно убирала за другими, решала неотложные проблемы. Когда же у нее появится время на себя? Время на то, чтобы свернуться калачиком с книжечкой и так провести весь день.

Книга… Почти засмеявшись над собой, она ухватила поводья. Некогда думать о книгах… особенно об этой. Она забыла, что ей можно причинить боль. Как давно она не соприкасалась с кем-то, кто мог…

Прижав пальцы к глазам, Эбби оборвала себя. Она не могла назвать свои отношения с Диланом затруднительными. Бизнес и только бизнес, выгодный для них обоих, — вот что это такое. Для нее не имело, не могло иметь значения то, что он считает ее авантюристкой. Эбби полагала, что это еще самое мягкое слово, которым он ее называет. Если она пойдет на поводу у своих задетых чувств и выгонит его, это ей ничего не даст. И вообще, она подписала бумаги и обязана его принимать.

И когда настанет конец ее обязательствам? Эбби вывела первых двух лошадей в загон, отпустила их и вернулась в конюшню. Она имела обязательства перед Чаком, перед детьми.

Теперь из-за них она снова связана обязательствами, пусть и косвенными, перед Чаком. Так что пусть Дилан Кросби думает о ней что хочет, раз он пишет книгу.

Усталая, она приложила руку к боку мерина. Его тело было прохладным и дружелюбным. Господи, как ей нужен друг! Может ли она ясно мыслить, если в голове стучит? И все же надо. Вчерашний взрыв ярости, должно быть, дорого ей обойдется. Если Дилан будет думать о ней самое плохое, не отразится ли это на тоне книги? Черт, какое ему дело до причин, по которым ему поручили писать эту книгу? Каковы бы ни были эти причины, ему за нее заплатят. Ее мотивы не имеют ничего общего с историей жизни Чака. И все же ни в коем случае их нельзя сбрасывать со счетов.

Она снова вышла и вернулась за остальными лошадьми. Может быть, когда она приберет конюшню, ее голова прояснится. Тогда она поймет, как правильно вести себя с Диланом.

Она вспомнила то утро, когда солнце ярко освещало ее лицо и он держал ее. Хотел ее. Она до сих пор помнила его взгляд, вкус его губ, когда они прикоснулись к ее губам. На мгновение, на одно короткое мгновение она имела слабость пожелать, чтобы он оказался тем человеком, на которого она могла бы положиться, которому могла бы доверять. Это было глупо. Еще до того, как они встретились, она знала, что он просто профессионал, выполняющий свою работу. Как и она.

К тому времени, как она закончила убирать первое стойло, ее лицо было покрыто потом. Она взяла вилы, чтобы приняться за второе, и они показались ей тяжелее, чем обычно.

— Мне кажется, вы могли бы нанять себе пару работников.

Дилан стоял в дверях, солнце светило ему в спину, лицо оставалось в тени. Эбби прекратила работу и искоса посмотрела на него:

— Правда? Я подумаю.

Он взял вилы, но лишь оперся на них.

— Эбби, почему бы вам не прекратить этот маскарад… ну, я имею в виду упорно исполняемую вами роль домохозяйки, которая работает от зари до зари, чтобы содержать семью?

Она снова принялась за работу.

— Я пытаюсь произвести на вас впечатление.

— Не трудитесь. Книга будет не о вас, а о Чаке Рокуэлле.

— Прекрасно. Вот только уберу этот навоз и перестану.

Итак, у нее имеются коготки. Его пальцы сжимали потрепанную деревянную рукоятку, пока он нарочно не отпустил вилы. Ему хотелось достучаться до нее, но приходилось сохранять самообладание.

— Послушайте, если мы не придем к согласию, книга не получится. Поскольку мы оба хотим, чтобы она продвигалась, давайте прекратим игру.

— О'кей. — Нуждаясь в короткой передышке, она остановилась и оперлась на вилы. — Чего вы хотите, Дилан?

— Правды или наибольшего приближения к правде. Вы были женой Рокуэлла на протяжении четырех лет. Это означает, что некоторые стороны его жизни вам известны лучше, чем кому-либо. Именно о них я и хочу от вас услышать. Вам платят за то, чтобы вы мне о них рассказали.

— Я сказала вам, что буду говорить только при включенном диктофоне, только так! — Она вернулась в стойло. — А сейчас мне нужно закончить свою работу.

— Да бросьте валять дурака! — Он схватил ее за отвороты пальто и вытащил из стойла. Ее вилы выпали из рук, стукнув о бетон. — Верните всех, кто обычно работает на вас, а сами уделите внимание мне. Я устал понапрасну тратить время!

— Вы имеете в виду мой штат прислуги? Жаль, но я всем дала месячный отпуск! Если вы хотите работать, тащите сюда всю вашу аппаратуру! Мое же дело навести порядок в конюшне!

— Кто вы, черт возьми? — спросил он, встряхнув ее. И с удивлением увидел, как подогнулись ее колени. Поддержав ее, он властно прижал ее к стенке стойла. — Что с вами?

— Ничего. — Она попыталась оттолкнуть его руки, но покачнулась. — Я не привыкла, чтобы меня хватали за грудки!

— В подземке вас толкают гораздо сильнее! — пробурчал он. Ему стало стыдно за свою грубость, и он отпустил ее.

— Подземка вам знакома больше, чем мне, — огрызнулась Эбби и нагнулась за вилами. Голова закружилась, и она была вынуждена опереться на перила стойла.

— Проклятие! — Дилан схватил ее за плечи. — Слушайте, если вы больны…

— Я не больна и вообще никогда не болею! Просто немного утомилась!

Взглянув на ее лицо, он заметил неестественную бледность. Сдернув перчатки, он приложил руку к ее лбу.

— Да вы же горите!

— У меня только небольшая температура! — ответила она немного визгливым голосом, впадая в легкую панику. Ей именно сейчас так требовалась поддержка, пусть даже от постороннего человека. — Оставьте меня в покое, мне нужно закончить работу!

— Я не могу смотреть, как вы мучаетесь! — воскликнул Дилан, хватая ее за руки.

Ирландский характер Эбби очень редко прорывался в слепом гневе. Это было привилегией ее родных. При всех жизненных трудностях и конфликтах она сохраняла спокойствие. Но сейчас она взорвалась и с невероятной силой выдернула руку и пихнула Дилана в грудь, вытолкнув его из стойла.

— Мне наплевать, на что вы можете или не можете смотреть! Мне все равно, что вы обо мне думаете! Контракт, который я подписала, не дает вам права вмешиваться в мою личную жизнь! Я сообщу, когда у меня найдется время для ответов на ваши вопросы! Считаете ли вы, что я перед вами разыгрываю спектакль или просто валяю дурака, мне все равно! У меня есть работа, которую я обязана выполнить! А теперь идите вы к черту!

Задыхаясь, она повернулась, схватила ручки тачки и приподняла ее, но тут же бессильно опустила обратно.

— Вы взяли слишком много. — Дилан уже был сыт по горло и ею, и собой, но что делать, ради книги придется терпеть! Сейчас он понимал, что леди нужно срочно уложить в постель. На сей раз, когда он взял ее за руки, она уже только сделала робкую попытку освободиться от него.

— Уберите от меня ваши руки!

— Детка, я всю неделю делал все возможное, чтобы держать их подальше от вас! — засмеялся он. Когда она споткнулась, он, выругавшись, поднял ее на руки. — На сей раз нам обоим придется потерпеть присутствие друг друга!

— Вы меня понесете? — дрожа, спросила она и уронила голову на его плечо. — Но я же еще не закончила!

— Угу. Что еще?

— Яйца!

— Я вернусь за ними, когда уложу вас в постель!

— В постель? — ужаснулась она. Сквозь меркнущее сознание она все же поняла, что они уже на крыльце. — Я не могу ложиться спать! Еще не закончено с лошадьми, а сегодня мистер Йоргенсен приедет с покупателем жеребенка. Тот хочет посмотреть на будущую маму. Мне обязательно нужно продать этого жеребенка!

— Уверен, мистер Йоргенсен не приедет за жеребенком, если узнает, что у вас грипп!

— Грипп? У меня нет никакого гриппа, просто немного знобит!

— У вас грипп! — Дилан положил ее на постель и начал стаскивать грязные ботинки. — Думаю, через несколько дней вы уже будете на ногах!

— Не глупите! — С большим усилием она приподнялась на локтях. — Мне только нужно выпить несколько таблеток аспирина!

— Вы сами разденетесь или вам помочь?

— Я не буду раздеваться, — спокойно ответила она, хотя сейчас единственным ее желанием было желание уснуть.

— Тогда я помогу вам. — Присев на кровать, Дилан начал стаскивать с нее пальто.

— Я не нуждаюсь и не хочу вашей помощи! — Стараясь сохранить достоинство, она изо всех сил пыталась удержаться сидя. — Слушайте, пусть у меня легкий грипп, но у меня двое детей, которые в три часа вернутся из школы! А до этого я должна управиться с лошадьми, в частности привести в порядок Еву перед встречей с мистером Йоргенсеном!

Дилан взглянул на ее бледное лицо и лихорадочно блестящие глаза. Лучший способ привести ее в чувство — согласиться с ней!

— Хорошо, это главное. Но, Эбби, поберегите себя и отдохните хотя бы часок!

Когда она заупрямилась, он тряхнул головой, выдвинув последний аргумент:

— Эбби, вы же напугаете мистера Йоргенсена, свалившись перед ним в обморок!

Эбби заколебалась. Спорить с ним было бесполезно. Честно говоря, она сомневалась, что сейчас смогла бы вычистить Еву скребницей. Эбби была практичной женщиной и прекрасно понимала: чтобы выполнить работу, ей нужно отдохнуть. Ее только немного раздражало, что пришлось согласиться с Диланом.

— Полежу часок, — решила она.

— Прекрасно! Ложитесь в постель, а я принесу вам пару таблеток аспирина.

— Спасибо. — Он поднялся, и она сняла пальто. — Большое вам спасибо!

— Без проблем!

Как только он ушел, она, схватившись за спинку кровати, поднялась. Тело сразу же наказало ее за это безрассудство: оно все налилось болью. Она медленно подошла к платяному шкафу и достала хлопковый халат. Стянула с себя джемпер, затем джинсы. Полностью обессиленная, стояла, покачиваясь и дрожа. Вот отдохну часок, говорила она себе, и буду в полном порядке.

Позже она не могла даже вспомнить, как надела халат и забралась в кровать.

Когда Дилан вернулся, она лежала поперек кровати в неудобной позе на животе и крепко спала. Она даже не заметила, как он хорошенько уложил ее, подоткнул шерстяное одеяло и убрал с лица налипшие волосы. Она не шевелилась почти час, а он все это время сидел в кресле возле кровати и наблюдал за ней. Наблюдал и удивлялся.

Эбби проснулась потная, очень хотелось пить. Она долго не могла понять, где она и что с ней. Сколько же времени она проспала?

Протерев кулачками глаза, она попыталась прийти в себя и собрать всю свою волю. Кожа была липкой от пота, а горло болело. Ей пришлось признать, что все же Дилан был прав и грипп одолел ее. В спальне никого не было, поэтому она позволила себе немного постонать, а потом попытаться сесть. Однако, взглянув на часы, она опять застонала.

Уже больше двух часов дня! Она проспала почти четыре часа! Эбби в отчаянии заметалась по кровати.

Немедленно начала болеть голова, боль так отчаянно пульсировала, что, казалось, сотрясается все тело! Эбби поняла, что заливается потом, но тем не менее добралась до джинсов, взяла их, встала и тут же была вынуждена схватиться за спинку кровати, чтобы переждать нахлынувший приступ слабости.

Они, возможно, еще здесь, размышляла Эбби. Возможно, они приехали позже и именно сейчас в конюшне осматривают кобылу. А Ева так и осталась невычищенной! Но это пустяки, мистер Йоргенсен уже убедился, какая она красавица! Ветеринар же обязан подтвердить, что кобыла в порядке, она сильная и здоровая. Все, что Эбби нужно сделать, — только одеться, выйти к ним и извиниться.

Именно в этот момент в комнату вошел Дилан с подносом в руках.

— Куда это вы собрались? — спросил он. — Вы хоть понимаете, что делаете?

— Но ведь уже больше двух часов!

Он поставил поднос на комод и взглянул на нее. Длинная ночная рубашка с большим вырезом обнажала красивое, гладкое плечо. Под рубашкой угадывались стройные ноги балерины и высокая, округлая грудь.

Имеет право человек, подумал Дилан, немного возбудиться, глядя на полуголую женщину и неприбранную постель? Но он не мог позволить себе, чтобы это превратилось в личные отношения.

— Интересно! — пробормотал он. — Впервые вижу вас в одежде не толще трех дюймов!

— Уверена, что выгляжу восхитительно!

— Сейчас вы выглядите настоящей ведьмой! Лучше бы вам лечь в постель, иначе рухнете в обморок.

— А как же мистер Йоргенсен?

— Мне он показался очень интересным человечком. — Дилан отобрал у нее джинсы и повесил их на спинку стула. — Он говорил о лошадях с большей страстью, чем о своей жене! — Разговаривая с Эбби, Дилан уложил ее в постель.

— Так они еще здесь? Я должна выйти и поговорить с ним!

— Они ушли. — Немного суетясь, Дилан поправил ей подушки.

— Ушли?

— Да. Откройте рот. Я нашел этот термометр среди всяких брызгалок и пластырей.

Эбби оттолкнула термометр и попробовала сосредоточиться.

— Вы объяснили этим господам, почему я не вышла? Господи, как я ждала их! А ветеринар? Что он делал?

Схватив ее за руки, Дилан сунул термометр ей в рот и скомандовал:

— Закройте рот! — Когда она начала что-то бормотать, он другой рукой легонько приподнял ее подбородок. — Слушайте, если вы хотите узнать об Йоргенсене, закройте рот и держите там эту штуку! Договорились?

Эбби резко откинулась назад, готовая надуться. Он разговаривал с ней тем же тоном, каким она говорила с сыновьями! Не видя альтернативы, она кивнула.

— Прекрасно! — Выпустив ее руки, Дилан взял поднос.

Эбби немедленно вытолкнула термометр.

— Ветеринар осмотрел Еву? Мне нужно знать…

— Верните термометр на место, иначе я уйду и оставлю вас в неведении! — Приспособив поднос на ее коленях, он стоял и ждал. Когда она подчинилась, Дилан почувствовал некоторое удовлетворение. — Ветеринар осмотрел Еву и нашел ее достаточно сильной и здоровой, чтобы спокойно ожеребиться в течение недели.

Эбби было схватилась за термометр, но он движением брови остановил ее.

— Вы хотите спросить о другой кобыле, о Глэдис?

Она кивнула, а он тряхнул головой:

— Ну и имя вы подобрали для лошади! Но с этой тоже все в порядке, и Йоргенсен просил передать вам, что если все пройдет гладко, то он сообщит вам, когда заберут жеребенка. Он также просил передать вам, что у него есть люди, заинтересованные в покупке других жеребят. Мне кажется, он хотел бы сам сказать вам об этом. Когда вы встанете на ноги, можете пригласить его снова. Удовлетворены?

Эбби закрыла глаза и кивнула. Это произошло! Наконец-то это произошло! Деньги, вырученные за жеребят, пойдут на последнюю выплату ссуды, которую она была вынуждена взять после гибели Чака. Она почти освободится от долгов, а через год или два станет совершенно обеспеченной женщиной. Ей хотелось визжать от счастья или спрятаться под одеяло и вдоволь поплакать! Она закрыла глаза и тихо лежала, стараясь взять себя в руки.

Непонятная женщина, думал Дилан, сидя возле нее. Почему она так радостно взволнована предстоящей продажей жеребят? Он был уверен, что она назначила справедливую цену, но это капля в море по сравнению с наследством, полученным от Рокуэлла. Деньги, конечно, вещь немаловажная, решил он, но будь он проклят, если видит, на что она их тратит.

Вероятно, на обстановку. Кровать у нее восемнадцатого века, такую не купишь на распродаже. И конечно, лошади. Этот жеребец наверняка обошелся ей в кругленькую сумму. Он посмотрел на ее стенной шкаф и готов был держать пари, что там тоже висят вещи не из дешевых.

Когда она снова открыла глаза, он вынул у нее изо рта термометр.

— Дилан, я не знаю, что сказать.

— Гм. Похоже, вас крепко прихватило!

— Температура высокая? — От ее благодарности не осталось и следа. — Не может быть! Мне вовсе не так плохо. Дайте мне посмотреть.

Он поспешил убрать термометр подальше.

— Вы всегда такая отвратительная пациентка?

— Я никогда не болею. Вы, должно быть, ошиблись!

Он протянул ей термометр и увидел, как у нее сдвинулись брови.

— Что ж, пусть от этого вам станет еще хуже. — Он снова взял термометр, встряхнул его и засунул в пластиковый футляр. — Ну как, сами поедите или вам помочь?

— Я справлюсь. — Она без аппетита посмотрела на уже остывший в тарелке суп. — Обычно я так рано не обедаю.

— А сегодня пообедаете. Налегаем на жидкости. Попробуйте сначала сок.

Она взяла у него стакан и вздохнула. Неудивительно, что он обращается с ней как с ее мальчиками. Она ведет себя соответственно.

— Спасибо. Простите, что капризничаю. Я не хочу быть капризной, но у меня столько дел. Лежать в постели не входит в мои планы.

— Значит, вы незаменимы?

Она снова посмотрела на него. Что-то новое промелькнуло в ее взгляде — эмоции, надежда, вопросы, правда, он не мог определить какие.

— Я нужна.

Она произнесла это с таким спокойным отчаянием, что он машинально погладил ее по щеке.

— Тогда вам нужно поберечься.

— Да. — Она взяла ложку и принялась есть суп. — Я действительно отвратительная пациентка. Простите.

— Все в порядке. Я тоже.

Чтобы сделать ему приятное, она проглотила еще несколько ложек.

— Вы тоже не выглядите человеком, который часто болеет.

— Если вам от этого станет легче, то пару лет назад у меня был грипп.

Она еле заметно усмехнулась.

— Мне стало легче. На самом деле я больше привыкла лечить. В сентябре мальчики оба свалились с ветрянкой. Дом напоминал больничную палату. Дилан… — Она уже некоторое время собиралась с силами. Теперь, лениво помешивая суп, подумала, что набралась мужества. — Простите за вчерашнюю ночь и за сегодняшнее утро.

— За что же извиняться?

Она подняла взгляд. Дилан казался таким расслабленным, таким безмятежным. По-видимому, резкие слова и аргументы не пробудили в нем чувства вины. Но он не лгал, и они оба это знали. Она подумала: а ведь ему известно, что она продолжает лгать.

— Я сказала то, чего не имела в виду. Я всегда так делаю, когда сержусь.

— Может быть, когда вы сердитесь, вы честнее, чем вам кажется. — Он был напряжен. Как бы это ни выглядело со стороны, он был озадачен ею, она не давала ему покоя. — Послушайте, Эбби, я по-прежнему намерен давить на вас, и довольно крепко. Но у меня есть совесть. Я не намерен вступать в борьбу с вами, пока вы не встанете на ноги. Она невольно улыбнулась:

— Значит, пока я болею, я в безопасности?

— Что-то вроде этого. Вы не едите.

— Простите. — Она положила ложку. — Больше не могу.

Он убрал с постели поднос.

— Вам кто-нибудь когда-нибудь говорил, что вы слишком часто извиняетесь?

— Да. — Она снова улыбнулась. — Простите.

— Интересная вы женщина, Эбби.

— Вот как? — Так приятно было просто откинуться назад. Чувствуя холодок, она выше натянула на себя одеяло. Невероятно, но она снова чувствовала усталость, такую усталость, что без особых усилий могла бы откинуться назад и провалиться в сон. — А я всегда считала себя вполне заурядной личностью. Даже занудой!

Дилан смотрел на ее изящные руки и вспоминал, как они умело управлялись в конюшне. А еще он вспоминал фотографии женщины, закутанной по самые брови в норковую шубу, со сверкающими бриллиантами в ушах. И ту же женщину он видел за стиркой в домашней прачечной! Нет, она не зануда! Она просто очень странная женщина!

— В моем компьютере есть ваша фотография из Монте-Карло. Там вы сняты в белой норковой шубке, укутанная почти до бровей.

— Белая норка… — Эбби вяло улыбнулась. — На всех фотографиях меня изображали прямо-таки принцессой! Невероятно, правда?

— А где была сделана эта фотография?

— На крыше, — пробормотала она и уснула.

На крыше? Надо быть совершенно безумной, чтобы демонстрировать шубы на крышах!

Очень интересная женщина, думал Дилан, глядя на нее после того, как устроил ее поудобнее. Все пробелы, существовавшие в его представлении о ней, постепенно заполнялись.

Когда Дилан просматривал свои записи о Рокуэлле, раздался грохот. Он сохранил файл, выключил компьютер и спустился вниз, чтобы встретить мальчиков. Держа собаку за ошейник, Крис оправдывался:

— Я не виноват! — Выбрав из своего лексикона самое оскорбительное слово, он выпалил: — Это ты идиот!

— Ты идиот! Потому что…

— В чем дело? — поинтересовался Дилан, открывая мальчикам дверь.

Глаза обоих мальчиков горели, Крис был весь вывалян в грязи. Губы его предательски дрожали. Указывая пальцем на старшего брата, он крикнул:

— Это он меня толкнул!

— Я этого не делал!

— Вот я сейчас скажу маме!

— Погодите, погодите! — Дилан прикрыл дверь, но успел получить на свои джинсы комок грязи. — Бен, разве ты не понимаешь, что ты старший и толкать брата в грязь нехорошо?

— Я его не толкал! — Бен выставил подбородок. — Он всегда на меня наговаривает! Я тоже скажу маме!

Из глаз Криса покатились крупные слезы. Ведь это он был виновником беспорядка на крыльце.

У Дилана появилось сильное, непреодолимое желание сесть на корточки и обнять мальчика.

— Все это безобразие мы отчистим! — пообещал он и щелкнул Криса по носу. — Почему вы не хотите рассказать мне, что же случилось на самом деле?

— Он толкнул меня! — Первые слезы уже высохли. Мальчик был еще очень мал, чтобы стыдиться их. — Только потому, что он больше меня!

— Да не толкал я его! — Бен уже и сам был готов заплакать. — Мы просто дурачились!

— Значит, это был несчастный случай?

— Да, — смущенно просопел Бен.

— В таком случае никогда не вредно извиниться за несчастный случай! — Дилан положил руку на плечо Бена. — Вы же уже большие мальчики!

Эбби не помнила, как она оказалась наверху, но проснулась она в своей постели довольно поздно. Рядом с ее лицом на подушке лежало что-то шершавое и теплое. Сначала она испугалась, но потом поняла, что обнимает потрепанную мягкую игрушку, собаку Криса, и растрогалась. Должно быть, он принес ее, когда она спала. Пошевелившись, она увидела большой ярко-розовый листок бумаги, прикрепленный к ее постели с надписью: «Поправляйся, мамочка».

Она узнала кривой, неровный почерк Бена, и от слез все поплыло перед глазами. Может быть, они и чудовища, но это ее чудовища, и они придут на помощь, когда потребуется.

А она? Она потерлась щекой о Мэри. Было уже около десяти утра, а она даже не приготовила детям завтрак!

Недовольная собой, Эбби слезла с кровати. Делая вид, что твердо стоит на ногах, она стянула со стула халат и отправилась в душ. Ей предстояло много сделать, а в постели ни одна работа не спорится.

Освободив ванну от грузовиков Криса, она залезла под душ. Струи воды сняли ломоту в мышцах и охладили горячую кожу. Оперевшись о плитки, Эбби подставила лицо под струю воды. Постепенно озноб прошел и мысли ее прояснились.

Дилан! Странно, что первым, о ком она подумала, был именно он! Возможно, это было правильно, но совсем не безопасно! Конечно, между ними была заключена сделка, но что ей делать дальше, она не представляла. Он, безусловно, привлекал ее, но с ее стороны самым мудрым шагом было не обращать на него внимания. Только сумеет ли она? А он?

Однажды она, почувствовав сильное влечение, рискнула, совершила безрассудный поступок, но эту ошибку не следует повторять! Она не могла сказать, сколько времени потребуется, чтобы забыть боль, причиненную ей Чаком, и не желала испытать такую боль снова. Она просто не перенесет ее! Выбор ясен! Никакое увлечение не стоит риска потери. Никто ей не нужен, кроме детей, которых она обязана вырастить и воспитать.

Сомневаясь в себе, она начала сомневаться и в правильности своего решения о заключении контракта на участие в выпуске книги, которое столкнуло ее с Диланом. Если она даст волю своему чувству к Дилану, ей будет очень трудно увиливать, лгать, скрывать.

Эбби устало выключила воду. С Диланом придется быть осторожнее, иначе ее план рискует провалиться, а ведь это был план их выживания! В конце концов, Дилан был лишь биографом отца ее детей!

Вытершись и одевшись, Эбби спустилась вниз. Беглый взгляд на кухню подтвердил, что мальчики побывали здесь. А она-то хотела сварить им кофе, приготовить завтрак, отогнать от телевизора с обычными мультяшками и плотно накормить их!

Эбби нашла их, где и ожидала: перед телевизором, транслирующим какой-то приключенческий мультфильм с погонями и свистом. Неожиданным для нее было присутствие тут же и Дилана.

— Да разве это мультипликация? — возмущался Крис, лежавший рядом с Диланом на диване, Бен удобно устроился у него в ногах так привольно, словно эта троица все субботние утра проводила вместе за телевизором.

— Это мультипликационный фильм для взрослых, — пояснил Бен. — Дело происходит на Астероиде. Джон ловит плохих парней, но ему все время мешают, особенно доктор Дизастер![5]

Дилан думал, что знает, за кого болеет Бен.

— Слушайте, вот «Безумный Кролик» — это действительно классный фильм! В нем и стиль, и остроумие, а не только лазерные лучи! Там хитрый койот охотится за большой калифорнийской совой и бежит за ней по шоссе!

Бен только фыркнул и снова принялся смотреть «Астероид Джон».

Крис дернул Дилана за рубашку:

— А я хочу смотреть «Безумного Кролика»!

Удивленный серьезным лицом мальчика, Дилан погладил его по плечам.

— Ты и сам похож на Безумного Кролика! — заявил Бен и, усмехнувшись, посмотрел на брата, явно ожидая его реакции.

Прежде чем Крис успел соскочить с дивана, Дилан исхитрился поймать его и усадить к себе на колени.

— Нет, — заявил он, внимательно изучив мордашку Криса, — уши слишком коротки! Но, Бен… — Схватив мальчишку за ухо, он потянул вниз. — Пожалуй, их можно оттянуть!

Бен схватился руками за уши, рассмеялся и перекувырнулся.

— Я — доктор Дизастер! И собираюсь взорвать планету Кратокс!

— Да? И с кем ты это собираешься сделать? — Дилан схватил Бена и поднял его вверх. — Космические разбойники, все вы одинаковы!

— Злые?

— Нет, боитесь щекотки!

Дилан ткнул пальцем под ребра Бена, и тот завизжал.

В одну минуту все трое скатились с дивана. Восхищенный, Крис уселся на плечи Дилана и только тут заметил мать, стоявшую в дверях.

— Привет, мама!

— Доброе утро! — Эбби смотрела на сыновей, только что избежавших драки и влюбленными глазами взиравших на Дилана, помятого, небритого, похожего на обычного мужчину, играющего субботним утром со своими детьми.

— Нам не разрешают забираться с ногами на диван, чтобы не портить его! — шепнул Бен на ухо Дилану.

— Правда? — спросил тот и устремил взгляд на Эбби. — Вы еще должны лежать в кровати!

— Спасибо. Я уже в порядке! — Почему он, как только она просыпается, становится таким грубым? Ее всегда привлекали нежные мужчины! — Я только хотела сварить кофе.

— Он на плите!

— О! — Ей очень не хотелось забирать детей. — Бен, Крис, как только закончится мультфильм, приходите в кухню, я накормлю вас.

— А мы уже поели! — доложил ей Бен, обрадованный тем, что мать не начала читать им лекцию по поводу порчи мебели.

— Вы уже завтракали? — удивилась она.

— Да, мы завтракали блинами! Дилан очень хорошо их делает!

— О! — Она засунула руки в карманы, почувствовав себя глупой, лишней и бесполезной. — Тогда я пойду согрею себе кофе!

— Сообщите мне, когда взорвется планета! — попросил Дилан мальчиков, а сам пошел за Эбби в кухню. — Какие-нибудь проблемы? — спросил он.

— Нет, — ответила она, включая огонь.

«Не какие-нибудь, а целый миллион», — подумала она про себя. Почему она сдерживалась, глядя, как он играет с ее детьми? Почему она сдерживалась, когда узнала, что все хозяйственные работы уже сделаны? Чтобы остаться целой, ей нельзя поддаваться на его нежность и доброту!

Когда он взял ее за плечи и развернул лицом к себе, Эбби напряглась. Глядя ей в глаза, он положил руку на ее лоб.

— У вас все еще жар!

— Я чувствую себя намного лучше!

— Ни черта подобного! — Он взял ее под локоть, подвел к стулу и приказал: — Садитесь!

— Дилан, я привыкла сама распоряжаться своей жизнью!

— Превосходно. К такому состоянию вы должны прийти к понедельнику.

— А что я буду делать до этих пор? — с вызовом спросила Эбби, но, почувствовав слабость, все же села на стул. — Я устала от лежания в кровати и от овощного супа! Я устала от бесконечного измерения температуры и питья аспирина!

— Один из первых признаков выздоровления — возвращение чувства юмора! — Он поставил перед ней стакан сока. — Пейте!

— А вы умеете командовать!

— А вы паршиво выполняете команды!

Она нахмурилась, но взяла стакан и выпила сок.

— Выпила! Удовлетворены?

Не понимая, удивляться ему или раздражаться, Дилан облокотился о стойку.

— Что вас гложет, Эбби?

— По-моему, я вам уже сказала! — Ее голос затих, потому что он взял в руки ее лицо.

— Вы не сказали и половины! Но скажете! — Не в силах сопротивляться, он погладил ее щеку большим пальцем.

— Не надо! — Она схватила его за запястье, но не оттолкнула.

— Люди — моя специальность, — пробормотал он. — Пока я переживаю трудное время, поскольку надеюсь получить с вас должок! Вы любите спорить, Эбби?

— Нет, — почти отчаянно ответила она. — Я никогда не спорю!

— А я спорю, и нахожу это занятие очень интригующим и захватывающим! — заявил он, расчесывая пальцами другой руки пряди ее влажных после душа волос. Он думал о ней всю ночь. Думал о ней и о том, чего он хочет. Чем больше он думал, тем больше верил, что это одно и то же. Он коснулся ее губ. — Вы меня возбуждаете, Эбби. Что мы будем с этим делать?

— Перестаньте. — Она изо всех сил пыталась овладеть своими чувствами, но ничего не могла поделать. — Дети.

— Если они раньше не видели, как их мама целуется с мужчиной, то пусть увидят. — Пальцы глубже залезли ей в волосы. На этот раз губы не просто коснулись ее губ, но и вовлекли в глубокий, страстный поцелуй.

Губы оказались мягче, чем она ожидала, теплее… терпеливее. Неужели вот так мужчина целует женщину, которую желает, которую любит? Неужели этого ей не хватало в жизни, к этому она стремилась, сама того не понимая? Если это так, то она не сможет долго сопротивляться. Нежность расшатывала ее оборону так, как было бы не под силу никаким требованиям. Медленно, неохотно она открылась ему. Если у нее кружилась голова, то это все от жара. Ей нужен был предлог.

Он не мог объяснить, в чем состоит ощущение невинности, исходившее от нее, но оно его возбуждало. Он не мог объяснить своего внезапного желания, но оно закипало в нем. Он хотел ее, только ее. Касаясь Эбби, он хотел видеть в ее глазах панику и страсть. Он хотел чувствовать, как ее тело медленно, постепенно тает от соприкосновения с его телом, отчасти неохотно, отчасти нетерпеливо. Он хотел слышать, как учащается ее дыхание. Это означало, что она забыла о чем угодно, кроме него. Какую бы игру она ни вела, какую бы ложь она ни несла, все это не важно, если ее губы поддаются его губам!

Он получит свои ответы. И ее ответы. И сейчас не важно, что будет вначале.

— Я хочу отнести вас в постель. — Он прошептал это прямо ей в ухо, затем прижался губами к ее лицу. — Скоро, Эбби, очень скоро.

— Дилан, я…

— Вы меряете маме температуру?

Эбби отшатнулась и взглянула на Криса. Тот с дружелюбным любопытством смотрел на них с Диланом, что было свойственно его натуре.

— Иногда, когда у меня поднимается температура, мама тоже целует мой лоб! Можно я тоже попью?

— Конечно! — Пока она подбирала слова, чтобы объясниться с Крисом, тот искал чистый стакан. — Дилан пришел сюда, чтобы уговорить меня…

— Снова лечь в постель, — закончил за нее Дилан. — А теперь вы с Беном надевайте куртки! Мы поедем в город!

— В город? — удивилась она, увидев в его глазах лишь предвкушение забавы. Собственно говоря, она была к этому готова.

— Нам надо кое-что купить, — легко ответил он и поскорее вышел, чтобы не подвергаться соблазну прильнуть к ней еще одним поцелуем.

— Мама, а можно мне купить какую-нибудь жвачку, только без сахара? — спросил Крис, помня наущения матери.

— Можно.

Не допив половины стакана сока, Крис поставил его на стойку и побежал за братом.

— Не нужно бы вам брать их с собой, — начала Эбби.

— Я люблю компанию и развлечения!

— О, это вы получите в огромном количестве! Вы когда-нибудь ездили по магазинам с двумя мальчишками?

— Я же говорил вам уже, что очень люблю вызовы!

Стараясь сохранить спокойствие, Эбби поднялась:

— Они же начнут клянчить, чтобы вы купили им всякую ерунду!

— Я буду тверд, как скала!

— И не говорите, что я вас не предупреждала!

В этот момент появились Крис с Беном, уже готовые к новым приключениям.

Эбби сдалась. У нее была работа, которую можно было сделать, сидя в постели, так как стоять ей еще было тяжело. Она собрала нужные документы и положила их рядом с собой. Самое рациональное, что она могла сделать, — это выписать счета и разобраться с чековыми книжками.

В доме стояла тишина, и Эбби включила радио возле кровати. Хотя она давно привыкла к этому бесконечному занятию, оно все же всегда приносило ей удовлетворение, показывая, как постепенно уменьшается сумма ее долгов.

Прежде всего, и так будет всегда, оплатить ссуду за дом, обеспечивающий благополучие и детей и ее самой. Запечатывая конверт, она думала: осталось еще четырнадцать лет и два месяца!

Четырнадцать лет! Ее мальчики уже станут мужчинами! А дом, где они выросли, пусть останется для них полным хороших воспоминаний, любви, смеха и ответственности. Выписывая эти чеки, она очень хотела, чтобы они поняли: важно не то, что у тебя есть, важно то, кто есть ты! Правда, ей встречались люди, не понимавшие этого.

Эбби выписала ежемесячный чек Гроверу Стенхольцу. Эта процедура всегда вызывала у нее смешанное чувство благодарности и негодования. Негодование возникало каждый раз, когда она вспоминала, что взятые у него в долг после гибели Чака деньги оказались ей настолько необходимы! Но негодование — плохой советчик.

Свои обязательства она обязана выполнять! И она выполняла их, продавая жеребят! Конечно, если бы она продавала их дороже, то быстрее освободилась бы от долга Гроверу.

Эбби, как обычно, сопроводила свой чек коротеньким письмом:

«Дорогой Гровер!

Надеюсь, что у Вас все хорошо и вы счастливы. Дети подрастают и с нетерпением ждут окончания зимы. Погода еще не установилась, то там, то здесь еще подмерзает. Благодарю Вас за приглашение присоединиться к вам во Флориде, но это невозможно, пока не закончатся школьные занятия.

Две наших кобылы скоро ожеребятся. Весна обещает быть веселой. Если Вы соберетесь поехать на север, пожалуйста, приезжайте к нам! Мне хочется показать, чего я достигла благодаря Вам!

Как всегда Ваша, Эбби».

Ей всегда казалось, что она пишет очень мало. Эбби сложила лист и вздохнула. Возможно, в прежних письмах она писала о Дилане. После заключения контракта о совместной работе над книгой ей стало известно, что Дилан уже проинтервьюировал Гровера. Самой ей до выхода книги встречаться с Гровером не хотелось. Стенхольц любил Чака, как отец, но тем не менее оставил его без поддержки. Получив от Гровера деньги в долг после гибели Чака, Эбби регулярно каждый год посылала ему фотографии мальчиков и аккуратно раз в месяц вместе с чеком — коротенькое письмецо.

Не обращая внимания на испортившееся настроение, Эбби продолжила просматривать счета. Некоторые из них требовали срочной оплаты, с другими можно повременить. Закончив изучение бумаг, Эбби обнаружила, что на ее текущем счету осталось двадцать семь долларов и сорок центов! Это не деньги.

Значит, придется залезать в чрезвычайный капитал. Но он для этого и предназначен! Мальчикам срочно нужно купить новую обувь, а двадцати семи долларов на это не хватит. Да, она приняла правильное решение, заключив контракт с издательством! Аванс, полученный от издательства, еще некоторое время позволит ей продержаться на плаву, ну а уж когда родятся жеребята…

Хватит! Эбби аккуратно сложила документы и захлопнула папку. Она не собирается каждую секунду размышлять о деньгах! Все, что ей было нужно, она узнала. Откинувшись назад, она хмуро поглядела на потолок. Хочешь или не хочешь, но придется признаться, что для занятий домашними делами у нее еще недостаточно сил. Но и валяться просто так она не желала. Когда же у нее в последние годы выдавалась свободная суббота? Эбби рассмеялась. Сколько лет она мечтала только об одном — просто ничего не делать! И вот теперь ее мечта исполнилась, а оказалось, что она ненавидит безделье!

Повернув голову, она заметила термометр. Ей не хотелось его трогать. Но рядом с ним лежал телефон. Эбби поколебалась, потом протянула руку. Она ведь уже уплатила большую часть счетов, не так ли? Почему не позволить себе маленькое излишество?

Эбби набрала номер и нетерпеливо ждала до третьего звонка.

— Привет.

Услышав это короткое приветствие, она улыбнулась:

— Мадди!

— Эбби! — Остальные слова вылетали у нее быстро, словно Мадди старалась скорее их произнести, чтобы сказать что-то еще. — Потрясающе! Я как раз думала о тебе. Должно быть, опять озарение тройняшек. В чем дело?

— У меня грипп, и я себя жалею.

— Ну-ну, не надо! Я тебя пожалею. Ты достаточно отдыхаешь и пьешь жидкости? Держу пари, ты никогда не принимаешь поливитамины, которые я тебе присылала.

— Принимаю, принимаю. — Она проглотила в общей сложности пять горошин, но в конце концов засунула баночку с витаминами в самую глубину шкафа. — Как бы то ни было, сегодня мне гораздо лучше.

Мадди перешагнула через ботинок и уселась на груду журналов.

— Как чудища?

— Великолепно. Ненавидят школу, частенько нападают друг на друга, никогда не убирают за собой и заставляют меня смеяться по меньшей мере шесть раз на дню.

— Счастливая ты.

— Я знаю. Расскажи мне о Нью-Йорке, Мадди. Я хочу хоть немного отвлечься.

— На прошлой неделе у нас шел снег. Это было прекрасно. — Мадди редко замечала, как быстро он превращается в серую слякоть. — В выходной я гуляла в Центральном парке. Словно побывала в какой-то сказочной стране. Даже уличные грабители были очаровательны!

Бесполезно было говорить Мадди, что гулять одной по этой сказочной стране неразумно.

— Как пьеса?

— Похоже, она никогда не сойдет со сцены. Ты знаешь, что мама и папа в прошлом месяце проездом были здесь? У них была пара ангажементов в Катскилле, и я уговорила их ехать через Манхэттен. У папы состоялся напряженный спор с хореографом.

— Что ж, это на него похоже. Как они?

— Мы стареем, они молодеют. Ума не приложу, как такое получается. — Пауза была такой короткой, что никто, кроме сестры, не сумел бы ее уловить. — Эбби, книга продвигается?

— Да. — Она изо всех сил старалась говорить легкомысленным тоном. — Автор уже здесь.

— Все в порядке?

— Все прекрасно.

— Мне жаль, что ни одного из вас не было с нами!

— Это не важно. Но я действительно тоскую и по тебе, и по Шантел, и по маме с папой, и по Трейсу!

— Я получила телеграмму!

— От Трейса? Где он?

— В Марокко. Он написал, что показал мою картину какому-то шейху, и тот предложил за нее двенадцать верблюдов! Как тебе это нравится?

— И он взял их?

— Я бы не удивилась! Эбби, я решила завязать с шоу!

— Но ты же говорила, что это временно!

— Почему? Я уже год выступаю с одним и тем же репертуаром. Это становится для меня слишком легким делом! — Шаря рукой по столу, Мадди наткнулась на давно пропавшую сережку и, не раздумывая, нацепила ее на ухо. — Я думаю, нужно переждать некоторое время и подготовить что-то новенькое! Если я надумаю это сделать, вы не будете возражать против моей компании? Я готова приехать к вам на несколько дней!

— О, Мадди, мы будем очень рады!

— Тогда до встречи! Передай мои поцелуи мальчикам! А сейчас мне уже пора, у меня сегодня дневной спектакль! Я скоро буду! Целую!

Эбби представила себе сестру, мечущуюся по комнате в поисках сумочки, ключей, косметички, но так и вылетающую из квартиры ненакрашенной! Это было в стиле Мадди. Ее шуточки ниже пояса шумно критиковал музыкальный Бродвей, и она хотела сбежать оттуда, чтобы немного оглядеться. Это тоже было в ее стиле.

А ей надо идти в прачечную. Вздохнув, Эбби встала с постели.

Куча накопившейся за время болезни работы позволила Эбби избежать утренней встречи с Диланом. Шорохи и звуки из его ноутбука она услышала, когда будила мальчиков, чтобы успеть отправить их в школу. Он явно вернулся к записи вчерашнего разговора, и ей очень хотелось послушать, что же она ему наговорила. Дилан работал, а его работа заключалась в том, чтобы рыться в жизни других людей и записывать все, что они ему скажут.

Доносившиеся звуки напомнили ей, что прошедшие выходные были только отсрочкой. Сегодня наступил понедельник, и все возвратится на круги своя. Снова начнутся вопросы! Жаль, что нельзя вернуться на неделю назад и ответить на его вопросы так, как было нужно ей.

Однако рутинная работа успокоила Эбби. Снова грохот сковородок, снова варка кофе, снова безумный поиск пропавшей куда-то перчатки и, наконец, спешная отправка мальчишек к школьному автобусу! Она стояла у окна, наблюдая, как они пробегают по двору, как делала это всегда. Вдруг она почувствовала какое-то необъяснимое волнение: это же ее дети! Только ее! Двое маленьких мужчин в надвинутых на лица шерстяных шапках быстро удалялись от нее. Это было очаровательное, замечательное, но немного пугающее зрелище.

Она еще долго глядела им вслед. Несмотря на все несчастья, обрушившиеся на нее, несмотря на все фокусы, что выделывала с ней жизнь, никто не отберет у нее восхищение своими детьми! День вдруг показался ей удивительно счастливым.

Дилан не мог работать. Он почти с негодованием смотрел на свой компьютер и не мог заставить себя набрать хотя бы слово. Фразы роились у него в голове. Эмоции по-прежнему переполняли его. Он вспоминал, шаг за шагом, что произошло сегодня днем и вечером.

Когда Эбби вышла из кухни, он сидел и смотрел на диктофон, продолжающий работать. Шокирован? Как он мог сказать, что он был шокирован? Он давно уже снял розовые очки. Он знал, какой неприглядной, жестокой, мелочной может быть жизнь. Он и раньше вторгался в чужие жизни, находя в них язвы, шрамы и грязные секреты. Они его не шокировали и давно уже перестали на него действовать.

Но он долго сидел на кухне, где еще стоял запах кофе. И ему было больно. Ему было больно, потому что он помнил, как побледнело ее лицо и как спокойно звучал ее голос, когда она говорила о своей драме. Он оставил ее в покое, понимая, что ей необходимо побыть одной.

Он поехал в город. Расстояние поможет, указал он себе. Журналисту нужно расстояние, так же как уединение. Только это сочетание поможет создать правдивую историю. А разве не история всегда была прежде всего?

Так могло бы продолжаться двадцать четыре часа в сутки. Утром Эбби вскочила с постели удивленная, если не сказать, ошеломленная. Наконец-то она узнала, что такое страсть! Теперь у нее есть возлюбленный! И теперь, возможно, только возможно, она сделала первый шаг к обрыву всех нитей, связывающих ее с прошлым! За это она должна благодарить Дилана, но вряд ли он снова пожелает выслушивать слова благодарности! Они его просто раздражают. Как сказать ему, что она любит его, без риска потерять только что зародившееся чувство? Пожалуй, не нужно ничего говорить, достаточно просто быть рядом с ним.

Эбби проводила мальчиков в школу, быстро справилась со всеми хозяйственными делами, приготовила Дилану завтрак, написала ему записку и прыгнула в автомобиль. Сегодня она была наполнена удесятеренной энергией.

Это утро она планировала провести за уборкой дома миссис Каттерман. Там нужно было натереть полы и навести образцовый порядок. Выполнив работу, Эбби заработает неплохие деньги на закупку продуктов. Она сочла этот заказ выгодным для себя, поскольку за время болезни гриппом ее финансы несколько истощились, а рассчитывать на деньги от продажи жеребят было преждевременно. А завтра она поедет к Смитам, у которых она также подрабатывала уборкой дома дважды в месяц. Мысленно пробежавшись по списку ежедневных работ, она поняла, что на конец недели может планировать время для поездки в магазин за обувью.

Эбби приказала себе сконцентрироваться на своих делах и не думать о прошедшей ночи. Для нее ночь страсти означала одно, а для него совсем другое. Эбби была достаточно мудра, чтобы понимать очевидные вещи. Но он дал ей то, чего она никогда не имела от мужчины прежде: уважение, привязанность, страсть. Этого она забыть не могла. Включив радио, она свернула на главную дорогу.

Спустившись вниз, Дилан направился прямо в кухню, чтобы выпить кофе. Обычно ему этого не требовалось ни после попойки, ни после бессонной ночи, но, оказывается, ночная работа и просто лежание в кровати с открытыми глазами оказывали на него разный эффект. Почему-то его что-то сильно беспокоило, хотя Эбби мирно спала рядом с ним, а дети посапывали в своих кроватках.

Его тело было расслаблено, даже безмятежно, но мозг работал активно и напряженно. Происшедшее с ними не было обычным. Отчасти он жалел об этом, отчасти радовался. Копаться в своих переживаниях он не любил, но рядом с ним спала женщина, доверившаяся ему и посвятившая его в свою тайну.

Дилан стал анализировать свое впечатление о ней, когда они только что познакомились, и сравнивать его с теми чувствами, которые испытывал к ней теперь. Что заставило женщину в норковой шубке, смеявшуюся на крыше, дрожать в его руках? Были ли они оба искренними или просто поддались настроению?

При мысли о том, что она ему рассказала, у него до сих пор леденела кровь. Впервые в жизни стремление защитить было сильнее любого другого. Он был не так глуп, чтобы чувства мешали ему видеть факты, и пытался быть объективным.

Если она подвергалась физическому и эмоциональному насилию, то почему оставалась с мужем? Чак Рокуэлл публично нарушал брачные клятвы, так что развестись с ним было бы легко. Но она не уходила. Он не мог разрешить этого противоречия, как не мог разрешить того, что происходило внутри его.

Он хотел ее так же сильно, как и раньше, нет, даже больше. В том, как она занималась любовью, была какая-то нежность, и ему не терпелось еще раз испытать это ощущение. Но было здесь и нечто большее. Закрывая глаза, он слышал, как она смеялась над собой, легко и безыскусно. Он видел, как она работает, ровно и без ожесточения. А как она обращается с детьми? Твердо, но с невероятной любовью.

Уникальная женщина. Он понимал, что только безумец может предположить, будто существуют уникальные женщины. Может быть, он становится безумцем?

Он выглянул в окно. Наверное, она на конюшне кормит лошадей. Можно подождать ее, подготовить диктофон, и они примутся за работу. Дилан представил, как она поднимает меру с зерном или подкидывает в кормушки сено. Тряхнув головой, он повернулся и хотел взять куртку. Тут он увидел записку.

«Дилан, я сегодня у миссис Каттерман. Если возникнут проблемы, телефон в книжке. Потом я съезжу в город за кое-какими покупками. Увидимся. Эбби».

Он не на шутку расстроился. Ее нет и не будет еще несколько часов. Он хотел видеть ее, посмотреть на нее утром, увидеть ее лицо после ночи, проведенной вместе. Он хотел поговорить с ней, спокойно, сообразно логике, чтобы привести в гармонию свои мысли и чувства. Хотел заняться с ней любовью при дневном свете, в большом, пустом доме.

Он хотел быть с ней.

Борясь с этими нахлынувшими на него чувствами, Дилан налил вторую чашку кофе и отправился наверх. Его ждала работа.

Домой Эбби вернулась, когда уже смеркалось. Какая гадость этот дождь, думала она, а ведь обещали ясное небо. Да и мальчишки не надели ботинки. Что ж, им все равно нужны новые, напомнила она себе, открывая дверь. На пути к кухне она подобрала два грузовика, двух пластиковых человечков и носок.

Сняв пальто, она включила портативный приемник и занялась мясным фаршем, который поставила размораживаться с утра.

— Привет.

Она слегка подскочила со сковородкой в руке. Дилан стоял всего лишь в двух футах от нее.

— Господи, как ты тихо! Я не слышала, как ты вошел.

— Ты всегда слишком громко включаешь радио.

— Ах. — Она машинально уменьшила звук. Ей было неловко, но ее ждали. — Мне нужно было купить молока. Судя по тому, сколько его пьют мальчики, давно пора завести корову. — Она принялась за обычную кухонную работу, и ей стало намного легче. — Ты работал?

— Да. — Ему было неловко. Этого он не ожидал. Ее мягкие прямые волосы были стянуты банданой. Он хотел распустить их, почувствовать на своих руках, как ночью. — Хорошо провела время?

— Что?

— Хорошо провела время? — Мясо зашипело. — С твоей подругой.

— А-а, миссис Каттерман? Она очень милая. — Эбби коротко подсчитала, сколько же предметов мебели она вычистила. Отбросив эти мысли, она принялась искать томатную пасту, чтобы приготовить соус для гарнира. — Дождь собирается, — заметила она. — Думаю, мальчики до дождя домой не доберутся.

— Тебе звонили.

— Кто?

— Какая-то Бетти из родительского комитета.

— По поводу продажи домашней выпечки? — Эбби со вздохом открыла банку с томатной пастой. Шум электрической открывалки банок звучал как землетрясение. Интересно, спрашивала она себя, как долго ей удастся таиться за рутинной работой? — Кексы?

— Три дюжины. Она уверена, что на тебя можно положиться.

— Добрая старая надежная Эбби, — насмешливо, но без сарказма произнесла она. — Когда они ей нужны?

— В следующую среду.

— О'кей. — В воцарившемся молчании она разбавила пасту и добавила специй. Любимые спагетти Бена, думала она. Он уплетает их, словно вовек еды не видал. Она сейчас не знала, сможет ли когда-нибудь есть снова. — Полагаю, ты хотел задать мне ряд вопросов?

— Несколько.

— Я закончу через минуту. Если мы сможем поговорить, пока я буду стирать… — Она осеклась, когда он коснулся ее плеча. Не зная, чего от него ожидать, она медленно повернулась. Он снова смотрел на нее, смотрел глубоко и пристально. Как бы ей хотелось понять, что он ищет?

Когда он поцеловал ее, мягко, нежно, ее сердце растаяло, словно масло.

— Ах, Дилан! — Она прерывисто задышала и обняла его. — Я боялась, ты будешь сожалеть.

— О чем? — Господи, как хорошо чувствовать ее рядом. Это не имеет значения, говорил он себе, но это имеет очень большое задание.

— О вчерашней ночи.

— Нет, я ни о чем не жалею. Я потрясен.

— Правда? — Веря ему только наполовину, она отодвинулась.

— Да, правда. — Он улыбнулся, чувствуя несказанное облегчение, и он снова поцеловал ее. — Я без тебя соскучился.

— Ну, вот и чудно! — Она провела рукой по его спине и крепче прижалась к нему. — Просто замечательно!

— Хочешь улизнуть?

Она засмеялась и запрокинула голову.

— Улизнуть?

— Именно. Похоже, ты никогда в жизни не прогуливала.

— Я никогда не задерживалась в одной школе настолько долго, чтобы стать заядлой прогульщицей. Кроме того, собирается дождь. Какая радость шататься под дождем?

— Пойдем наверх, я покажу.

Она снова засмеялась, но округлила глаза, поняв, что он говорит серьезно.

— Дилан, через пару часов ребята будут дома!

— За пару часов ты успеешь выполнить работу целого дня. — Дилан импульсивно сгреб Эбби в объятия. Ему приятно было слышать ее быстрый смех, видеть широко открытые от удивления глаза.

Ее сердце стучало, когда он вынес ее из кухни. Это было захватывающе, интимно. Эбби уткнулась лицом в его шею и пробормотала:

— Ни у кого из нас скоро не останется чистых носков!

— И только мы с тобой будем знать почему.

Они занимались любовью быстро, отчаянно, с самозабвением, которого она никогда раньше не испытывала. Одежда была беспорядочно разбросана по комнате. Занавески отдернуты, впуская в комнату мягкий предсумеречный свет. Он унес ее туда, где она никогда не бывала, туда, куда она наверняка побоялась бы отправиться с кем-нибудь другим. Как у ребенка, впервые катающегося на «Русских горках», у нее перехватывало дыхание, но она неслась все дальше и дальше.

Он чувствовал себя свободным, невероятно свободным, когда они неистовствовали, не размыкая объятий. Ее тело было горячим, как печка, и открытым ему, открытым для всего, чему он мог ее научить. Она была податлива, она была сильна. И она принадлежала ему. Поразительно ловкая, она выгибалась, теряясь в безотчетном удовольствии. Не в силах получить достаточно, он поднимался вместе с ней. В какой-то момент они оказались на постели, и их тела сливались, руки с руками, бедра с бедрами. То напряженные, то раскованные, то расслабленные, они двигались в унисон.

По окнам забарабанил медленный, ровный дождь.

Их ритм тоже замедлился и выровнялся по мере того, как страсть перерастала в нетерпение. На смену неистовству пришли тихие вздохи и мягкие движения. К чему порывистость? Постель была широкой и мягкой, тихий дождик успокаивал. Они брали друг у друга все приятное и простое, что могут дать друг другу любовники и никто больше.

Он чувствовал запах ее кожи, теплой от удовольствия, влажной от возбуждения. Никогда еще она не знала более пьянящего аромата. Ее пальцы гладили ему спину, и его мускулы податливо сжимались. Она никогда не чувствовала в себе сил, которые могли бы так возбуждать.

Они глубоко ушли в свой собственный мир, туда, где больше не слышен был дождь. Она нашла то, что ей так необходимо было найти, — доброту, сочувствие.

Сколько в ней пластов: ясность, мудрость, страсть. Он спрашивал себя, откроет ли он когда-нибудь их все. Видя одну ее сторону, он узнавал упрямую женщину, которая отбросила всякую осторожность, семью и семейные ценности ради такой мимолетной вещи, как любовь. С другой стороны, он видел уязвимость и самообладание. Он чувствовал, что обязательно должен узнать ее, сложить воедино две ее ипостаси. Эбби стала его навязчивой идеей. Но когда желания достигали наивысшей точки, а чувства плыли, значение имело только то, что она здесь, с ним.

Руки, некогда неуверенные, гладили его так, словно всегда его знали. Губы, некогда неуверенные, сливались с его губами так, будто больше никакой вкус на свете им был не нужен. Ее длинное, гибкое тело без всяких комплексов стремилось к его телу. Ее руки и ноги обволакивали его, как теплый шелк. Страсть бурлила в них, переливаясь через край…

Работая с унылой, разрушительной яростью, Дилан набросал страниц двадцать текста. Теперь Чак Рокуэлл стал для него не просто очередным персонажем, а полноценным образом. Постепенно Дилан выяснил, что это был чудаковатый, неуверенный, ушедший в себя, несдержанный человек. За мастерство, выучку и безудержную смелость некоторые называли его героем. Он родился не только с серебряной ложкой во рту, но уже обладая определенным положением в обществе. Но не пожелал стать богатым бездельником и отказался от бессмысленного титула, а решил добиться успеха своими силами. Об этом надо написать обязательно.

Чак Рокуэлл добился успеха на избранном поприще и заслужил не только уважение, но и восхищение. Коллеги, даже недоброжелатели, считали его одним из лучших. Пресса прославляла Рокуэлла на трассе или вне ее. Фанаты сделали его знаменитостью уже через год его профессиональной карьеры. Он добился всего этого, плюс имел верную жену и двух сыновей.

Затем он начал, как казалось Дилану, систематично все это разрушать.

Он потерял человека, который ставил на него, отдалился от большинства своих коллег и нанес непоправимый урон своему браку. И тем не менее Эбби описала его как рыцаря на белом коне. И она держалась за него в течение четырех лет.

Почему?

Он не был верен в браке, грубо обращался с ней и предоставил ей самостоятельно растить двоих детей. Участвуя в очередной гонке или ухаживая за очередной женщиной. Но она создала ему дом.

Почему?

Пока она не расскажет ему, пока он не припрет ее к стенке и не вытащит из нее откровения, все, что он напишет, останется пустыми словами. Пока она не доверится ему и не расскажет правду, к которой он уже подобрался довольно близко, он не успокоится! Как долго будет продолжаться эта игра? Дилан с усилием вытолкнул из пачки сигарету. Сколько времени еще можно жить с нею в одном доме, хотеть ее, отрицать, что потерял из-за нее голову? Ах, бедная потерянная голова! Дилан сам над собой смеялся, потирая руками лицо. Признаться в безумии ему было легче, чем признаться в том, что потревожено его сердце! Нет-нет, это была обычная влюбленность!

Он считал, что влюбленность означала какое-то внезапное падение, словно вы споткнулись или поскользнулись, не заметив на дороге камня или крутого обрыва. И он был прав. Сейчас он чувствовал, будто скользит, натыкается на какую-то скалу и с трудом удерживается от падения. По всей вероятности, это отразится и на его книге, и на его объективности, да и на всей его жизни.

Господи, только бы она поскорее вернулась!

Но перед ним стояла еще одна проблема. Он жил на ферме всего три недели, но уже считал этот дом своим домом! Он жил с Эбби меньше трех недель, но уже считал ее своей женщиной! Да еще и мальчики! Дилан встал из-за стола и закружил по комнате. Хорошо! Пусть его сочтут сумасшедшим, но он не мог не думать о них! Ведь он же не каменный!

Впрочем, все это не должно отражаться на работе. Слишком трудно и тяжело он работал, чтобы добиться того положения, о котором мечтал. Единственный человек, перед которым он несет ответственность — это он сам! Единственный человек, чье одобрение для него бесценно, — это он, Дилан Кросби!

Возможно, он не купался в деньгах, но сделал достаточно. Если бы ему захотелось слетать на пару недель на тропические острова, он мог бы себе это позволить. Эгоистичный? Дилан пожал плечами. Он имеет на это право! Какое-то время он доил коров, потом поступил в университет, где учиться было трудно, но он упорно работал и добился признания как профессионал и как личность. Годы, когда он вел журналистские расследования, научили его быть иногда жестоким, но он прошел и через это. Его брак точно не был заключен на небесах, но он делал все, чтобы сохранить его, пока не переполнилась чаша терпения. Теперь он свободен, за ним не тянутся любовные связи. Дилан решил составить список собственных требований. Он не собирался коренным образом менять свою жизнь только потому, что ему нравится жизнь на ферме и он привязался к мальчикам. У него уже был один не очень удачный брак, и у Эбби тоже. Они будут шикарно смотреться и без колец.

Когда же она придет домой?

Через минуту затарахтел мотор, и Дилан подскочил к окну. Но это был не внедорожник Эбби, а огромный серый лимузин.

— Ах, этот свежий воздух! Воздух страны! — Из лимузина, как на сцену, выскочил Фрэнк О'Харли. — Освежает мысли! Очищает душу! Все должны вдохнуть его! — Что он и сделал, но тут же сморщил лицо. — Боже правый, что это за запах?

— Насколько я догадываюсь, это конский навоз. — Мадди вышла из машины вслед за ним и быстро, с жадным любопытством огляделась. Ей было все равно, Пятьдесят вторая улица или собачья площадка. — Мама, моя сумочка осталась в машине?

— Вот она. — Молли, стройная и красивая, вышла из машины, опершись на руку водителя. Встав на твердую почву, она заслонила глаза от солнца. От солнечного света появляются морщинки. Нельзя сказать, чтобы она исступленно следила за собой, но ее лицо было частью ее профессии. — Ого! — То ли довольная, то ли озадаченная, она оглядела дом. — Вот это дом! Никогда мне не представить здесь нашу Эбби!

— Может быть, мы ошиблись? — спросил Фрэнк, легонько хлопнув по плечу младшую дочь.

— Перестань, папа! Эбби любит это место.

Дилан подошел к двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как из лимузина на ровно усыпанную гравием дорожку выходит Шантел. Сначала его поразило, что у Эбби такие же роскошные ноги, как и у Шантел. Он наблюдал, как красиво ее юбка обвилась вокруг ног, когда она оперлась на руку водителя, а на ее лице появилась улыбка, способная растопить любое мужское сердце.

— Спасибо, Дональд! — Ее голос чувственным дымом окутывал окружающих. — Поставьте на крыльцо сумки, и на сегодня вы свободны!

— Хорошо, мисс О'Харли.

— Как у тебя это получается? — пробормотала Мадди, когда водитель занялся багажом.

— Дорогая, я рождена для этого! — Засмеявшись и взяв сестру под руку, она вдруг заметила Дилана. — Так-так! — Это было похоже на мурлыканье, но котята не мурлычут, показывая зубки. — Это еще кто?

— Должно быть, писатель, — кратко, но ясно заключила Мадди. — Будь с ним милой.

— Дорогая, вспомни о моем имидже! — Шантел опустила на нос огромные солнечные очки и продолжила разглядывать Дилана. — Я все, что угодно, только не милая!

Когда женщины приблизились к крыльцу, Дилан уже успел составить о них свое мнение. На одной сестре были мешковатые брюки и великоватый для нее пиджак, а контраст зеленого и голубого цветов не резал глаз, а выглядел так же ярко и весело, как ее коротко подстриженные светло-рыжие волосы. Вторая являла собой образчик прохладной, сдержанной роскоши, от длинных серебристо-светлых волос до кончиков лодочек из крокодиловой кожи. Затем его взгляд упал на маленькую симпатичную женщину лет пятидесяти и юркого маленького мужчину, сделавшего театральный жест в сторону конюшни.

Первой заговорила Мадди:

— Здравствуйте, мы семья Эбби!

Она сделала по лестнице несколько шагов быстрой, пружинящей походкой прирожденной оптимистки. Сестра последовала за ней медленными, соблазняющими движениями прирожденной сирены.

— Дилан Кросби.

Шантел протянула кончики пальцев:

— Вот мы и познакомились.

— Мисс О'Харли. — Если он когда-нибудь видел женщину, которая хотела бы вонзить в него нож и точно знала, куда его нужно вонзить, то перед ним была именно такая женщина. Дилан повернулся к Мадди.

— Вы писатель? — Она удивленно и понимающе взглянула на сестру. — Эбби сказала нам, что вы здесь. А это наши родители.

— Фрэнк и Молли О'Харли. — Фрэнк обменялся с Диланом дружеским рукопожатием.

— Молли и Фрэнк, — с улыбкой поправила его жена.

Дилан понял, чем Эбби похожа на нее.

— Ее всегда волнует порядок следования! — Фрэнк чмокнул жену в щеку и снова повернулся к Дилану: — Где моя девочка?

— Эбби уехала по каким-то делам. — Дилан верил в справедливость первых впечатлений, ему сразу понравился этот маленький, подвижный человек с широкой улыбкой и приятным тембром голоса.

— Дела… — Фрэнк обнял жену и прижал к себе. — Похоже на нашу Эбби.

— И совершенно не похоже на всех нас! Здравствуйте! — Молли не протянула руки, но улыбнулась Дилану. — Вы, должно быть, писатель. Эбби говорила нам, что решила позволить издание книги.

— Это верно. — Несмотря на явное недовольство, сквозившее в ее голосе, Дилан чувствовал, что направлено оно не на него самого, а на проект. Не с каждым известным человеком сразу чувствуешь себя легко. — Я не знаю точно, когда она вернется, но…

— Нет проблем. — Фрэнк дружески похлопал его по плечу и прошел в дом. Походка у него была такая ровная, такая естественная, что Дилану потребовалась минута, чтобы понять: Фрэнк не собирается таскать багаж. Мадди взяла две сумки и подмигнула Дилану.

— В своем репертуаре, да? Идем, Шантел, как в старые времена!

Шантел смерила багаж долгим, оценивающим взглядом и выбрала маленькую кожаную сумку.

— Вся в отца! — заметила Молли, собираясь схватить сумку.

— Я вам помогу, — начал Дилан, но Молли засмеялась и сама подняла сумку.

— Я таскала чемоданы с тех пор, как научилась стоять. Не беспокойтесь обо мне, вам работы хватит, потому что, обещаю вам, они больше сюда не вернутся! Поставь кофе, Фрэнк! — крикнула она и, не обернувшись, стала подниматься по лестнице.

Дилан, пожав плечами, поднял оставшиеся сумки и последовал за ней. Да, день обещает быть интересным.

Эбби решила, что у нее мало причин сердиться на Дилана. Вероятно, это было оправданно, вероятно, в некотором смысле успокаивало ее. Но это ей ничего не давало. Дилан ей не верил. Если быть до конца честной, приходится признать, что у него не было никаких оснований верить ей. По зрелом размышлении она понимала, что не лгала ему, но и честной до конца не была. А Дилану Кросби требовалась неприкрашенная правда.

Это причиняло ей боль. Его сомнения и насмешки ранили ее. Она хотела верить, что они достигнут хоть какого-то понимания. Она надеялась, что их отношения зайдут настолько далеко, что он примет ее такой, какая она есть.

Ей хотелось слишком многого. Проблема заключалась в том, что Эбби стремилась к чему-то значительно большему. Она хотела, чтобы он ей верил, а сама доверяла ему не полностью. Она хотела его поддержки, хотя боялась подарить ему свою. Ей больше всего хотелось его любви, и тем не менее она боялась самой себе признаться в чувствах к нему.

Самообладание помогало ей держаться уверенно, но это состояние было хлипким и временным. Может быть, пришла пора привести в порядок свои чувства и дать Дилану то, что ему кажется наиболее важным, — абсолютную честность. Если она откроется и он тихо покинет ее дом, она не будет сожалеть ни о чем!

Когда Эбби ехала по дорожке, она уже решила рассказать Дилану все — о своих ошибках, сожалениях, компромиссах. Любовь без доверия лишь пустое слово. Она доверит ему свою жизнь.

В ту минуту, когда она открыла дверь в дом, ее нервы начали успокаиваться. Она должна поговорить с ним, поговорить немедленно, пока не передумала. Первое, что она увидела, — он идет в сторону от кухни. Эбби остановилась как вкопанная и подождала, пока ее решительность не окрепнет.

— Дилан! — Она перебросила сумку из руки в руку. — Нам надо поговорить!

— Да. — Сегодня утром он принял такое же решение. — Но с этим придется немного подождать.

— Нельзя. Я… — Эбби краем глаза уловила какое-то движение и повернулась к лестнице.

Там стояла Мадди, босая, глубоко засунув руки в карманы мешковатых брюк. Она широко улыбнулась, словно знала все тайны на свете и была готова поделиться ими.

— Мадди! — Не успев произнести имя сестры, Эбби кинулась в ее объятия. Сначала обе смеялись, потом разом заговорили. Почему-то в потоке слов им удавалось задавать дюжину вопросов и отвечать на них.

— Вы всегда шли след в след друг за дружкой! — На верхней ступеньке лестницы стояла Шантел.

Дилан заметил, что она выглядит такой же холодной и элегантной, как тогда, когда выходила из лимузина. Шантел мгновенно спустилась и бросилась к сестрам.

— Сестрички обе! — Эбби крепко обняла каждую сестру. От одной веяло свободой, легкостью, свежестью, другая была мрачновата и соблазнительна. — Как вам это удалось?

— Я не участвую в представлении, — засмеялась Мадди. Только сейчас, когда все было сделано, она понимала, как ей важно продолжать. — Меня подменяет моя дублерша.

— На прошлой неделе мы отсняли финальные сцены фильма. — Шантел лениво пожала плечами. — Я оставила исполнителя главной роли в расстроенных чувствах. — Она сделала шаг назад и вгляделась в лицо Эбби. Повернула голову сестры сначала в одну сторону, затем в другую. Прищурилась. — Невероятно, — пробормотала она. — Ни капли косметики! За это я тебя и ненавижу!

Эбби снова крепко обняла их обеих:

— О господи, как я рада вас видеть!

В ее голосе слышался намек, лишь намек на отчаяние. Этого было достаточно. Через голову Эбби Шантел устремила на Дилана долгий, тяжелый взгляд темно-синих глаз. Она знала силу этих глаз и умела пользоваться ею.

Чуткая к перемене настроений, Мадди уловила какую-то напряженность. По ее мнению, лучшим способом ликвидировать ее — просто не обращать внимания.

— Я очень не люблю розыгрыши, но ты все же кое-что не заметила! Иди на кухню. Как насчет кофе, Дилан?

Мадди бросила на него такой теплый, дружеский взгляд, что он засомневался, не кажется ли ему это? Ее глаза были не синими, как у Шантел, и не ярко-зелеными, как у Эбби. Они обладали уникальным теплым цветом бренди, но в них был вызов! Настороженный, Дилан вместе с сестрами пошел на кухню.

— Мама! Папа! — Ошеломленная, Эбби уставилась на родителей, уютно устроившихся за столом за завтраком.

— Ты вовремя вернулась домой, девочка!

Фрэнк повернулся на стуле и усмехнулся, распахнув объятия, которыми всегда согревал ее.

— Давай поцелуемся!

— Что вы здесь делаете? — спросила она, обнимая поочередно каждого из родителей и вдыхая знакомый и родной запах мяты и «Шанели». Отец и дня не мог обойтись без мяты, а мать, прежде чем выйти за порог, всегда прыскалась духами. — Здесь же в пределах двадцати миль нет ни одного театра!

— У нас отпуск! — Отец одарил ее еще одним смачным поцелуем. — Перед нами стоял вопрос, куда поехать: или сюда, или в Париж!

Молли пренебрежительно фыркнула, допила кофе и спросила:

— Где мальчики?

— В школе. Они вернутся домой в начале четвертого.

— Весь день сидят за книгами? Это трагедия! — Фрэнк сокрушенно покачал головой.

— Только не вздумай сказать им это! Они с радостью согласятся с тобой!

— А это что такое? — Фрэнк смахнул слезу с ее ресниц.

— Эбби имеет право быть эмоциональной! — Мадди подошла к плите, чтобы подогреть кофе. — Сейчас она больше обеспокоена, чем кормить три дня дополнительных четырех едоков! Эбби, что за хитрая у тебя плита? Я не могу включить горелку!

— Сначала нажми на кнопку, а потом крути ручку! А вы действительно можете задержаться? — Она обращалась к матери, потому что знала, за кем всегда остается последнее слово в семье.

— У нас есть еще несколько приглашений, — ответила Молли, погладив Эбби по руке. — Но, если ты выдержишь нас, мы побудем до конца недели.

— Конечно, я вас выдержу! — засмеялась Эбби, обнимая мать. — Мне жаль только, что с вами не приехал Трейс! В кои-то веки вся семья оказалась бы в одном месте!

Фрэнк зашипел:

— Тот еще мальчик! Никакой ответственности, никаких амбиций! Не могу себе представить, как я мог воспитать такого безответственного сына!

— Это тайна! — прозвучал тихий, сухой голос Шантел.

— Он же талантлив! — стукнул кулаком по стойке Фрэнк. — Я научил его всему, что знал сам! А он через десять лет забыл, где находится служебный вход в театр.

Зная, как успокоить отца, Эбби перевела разговор в другое русло:

— Я вам рассказывала, что Крис участвовал в школьном рождественском спектакле? Ему досталась роль овечки!

Фрэнк явно приободрился:

— Человек должен начинать с малого!

— Хороший ход, Эбби! — прошептала Мадди.

— Годы практики!

Она заметила, что Дилан стоит в сторонке и что-то ест, наблюдая за ними. Ей было жаль, что она не смогла понять, как он улыбался, доброжелательно, или презрительно.

— Налить вам кофе? — спросила она.

Он кивнул.

— Дилан, мой мальчик! — встрепенулся Фрэнк, увидев его. Это уже была аудитория! — Садитесь сюда! Позвольте рассказать вам о временах, когда мы играли на радио!

Шантел даже не постаралась замаскировать стон. Фрэнк немедленно сделал ей замечание:

— Прояви к отцу хоть немного уважения!

— Фрэнк, может быть, Дилан не интересуется шоу-бизнесом!

Фрэнк взглянул на жену так, словно у нее выросли рога.

— На свете нет ни единого человека, не интересующегося шоу-бизнесом! — Он положил в кофе две ложки сахара, подумал и добавил третью. — Кроме того, этот человек — писатель, а значит, интересуется историей!

— А история, — Шантел громко чмокнула отца в щеку, — это собрание небылиц!

Фрэнк вздернул подбородок:

— Садитесь, Дилан! Не обращайте на них внимания! Я сумел научить их ценить время, но не смог научить хорошим манерам!

Фрэнк рассказал свою историю, прерываемую ремарками дочерей и смешками жены. Дилан не мог определить, было ли это фактами или вымыслом, но совершенно не сомневался, что сам Фрэнк истово верит каждому своему слову.

Эбби расслабилась. Она, казалось, сливалась со странным сообществом людей, которое было ее семьей. Хотя она совершенно не походила ни на кого из них, но вписывалась в их компанию, как часть головоломки.

Они ему нравились. Они громко говорили, перекрикивая друг друга, смеялись друг над другом. Каждый из них имел привычку оказываться в центре всеобщего внимания, удерживать его и через некоторое время уступать место другому. Их истории были преувеличены и эффектны. И тем не менее некоторые из них, хоть и нелепые, содержали в себе зерно правды. Он инстинктивно ловил себя на том, что делает в уме заметки. О'Харли, каждый в отдельности и все вместе, могли бы стать героями сногсшибательной книги.

Дилан напомнил себе, что это не в его стиле. Совсем не в его стиле. Но продолжал наблюдать.

Когда пришли мальчики, в доме царил хаос. Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что семья О'Харли соперничает за внимание новой аудитории. Дилан увидел нечто более глубокое: их врожденную любовь к неразберихе и друг к другу. Бен и Крис были частью Эбби и, следовательно, частью всей семьи. Последовали объятия, возгласы, насмешки и подарки. Некоторые дети чувствовали бы себя на седьмом небе от такого неожиданного внимания. Дилан наблюдал, как Бен и Крис принимали его как должное. Насколько Дилан мог судить, мальчики нечасто видели бабушку с дедушкой и тетушек, но не испытывали ни малейшей неловкости, которой можно было бы ожидать. Крис забрался на колени к Фрэнку, словно это было его обычное место, и принялся бомбардировать дедушку историями из своей школьной жизни. Фрэнк, не долго думая, обнял мальчика за талию, чтобы защитить его. Так они сидели почти с час, слушая потрескивание огня в камине, ощущая аромат кофе и слушая эхо голосов, отскакивающих от стен кухни.

Как только Эбби начала приготовления к обеду, Фрэнк встал. Взяв внуков за руки, он попросил их отвести его наверх и показать ему их любимые игрушки.

Мадди наблюдала за ними, покачав головой:

— Все так же легок на подъем.

— Самое симпатичное в твоем отце то, что он не считает стряпню женским делом, а замену шины мужским. — Молли с улыбкой откинулась на спинку стула. — Он считает и то и другое работой, которую надо избегать любой ценой. Что я тут могу поделать, дорогая?

— Ничего. Боюсь, сегодня будет что-то очень простое. Мясной рулет.

Шантел села на табурет так, что юбка плотно облепила ее ноги.

— А вам, полагаю, хочется, чтобы я чистила картошку или что-нибудь в этом духе?

Эбби посмотрела на руки сестры с красивым маникюром. На пальцах переливались бриллианты и сапфиры, а на запястье красовались золотые часы на изящном браслете. Эбби улыбнулась, взяла из кладовки мешок с картошкой и поставила его на стойку.

— Дюжины будет достаточно.

Шантел, вздохнув, взяла нож:

— Полагаю, мне следует научиться держать язык за зубами. Ты всегда была такой педанткой.

Хотя Дилану и интересно было бы посмотреть, как голливудская принцесса чистит картошку, он решил не любопытничать.

— Пойду накормлю животных.

— Но мальчики… — начала Эбби.

— Особые обстоятельства! — Дилан схватил с крючка свой пиджак.

— Я пойду с вами! — Мадди спрыгнула с табурета и подскочила к двери. — Предпочитаю забавляться с лошадьми, а не с картофельной кожурой! — Когда поток холодного воздуха ударил ей в лицо, она откинула голову. — Надеюсь, вы знаете дорогу в конюшню? Я не найду!

— Я справлюсь сам.

Зигмунд, вывалив теплый розовый язык, немедленно бросился к ней со своими собачьими ласками. Мадди ловко увернулась от него с непринужденностью женщины, привыкшей уклоняться от людского потока на городских тротуарах. Она наклонилась к собаке и ласково потрепала обеими руками за загривок.

— Не знаю, что и думать о вас, Дилан! — Все еще лаская собаку, Мадди повернула голову и взглянула на него. — Я почти составила о вас свое мнение, пока не увидела вас с мальчиками! Вообще-то мне кажется, что дети лучшие судьи, а они явно любят вас! —

Когда он ничего не ответил, она, наконец, выпрямилась и уставилась на него. — Я специально приехала к Эбби, чтобы познакомиться с вами!

Дилан решил, что лошади могут немного подождать, и вытащил из пачки сигарету.

— Я не совсем улавливаю вашу мысль, — произнес он.

— Когда неделю назад я разговаривала с Эбби по телефону, мне показалось, что она чем-то расстроена. Чтобы расстроить Эбби, должно было произойти нечто неординарное. — Мадди засунула руки в карманы, но продолжала смотреть на Дилана пристальным взглядом. — Ей пришлось пережить многое, а ни мне, ни Шантел из-за нашей занятости не удалось оказать ей поддержки, когда она в ней больше всего нуждалась. Именно поэтому мы все теперь здесь!

Дилан выпустил длинную струю дыма.

— Мне кажется, Эбби сама может позаботиться о себе!

— Вы абсолютно правы! — Мадди боролась с ветром, трепавшим ее волосы. — Вы только посмотрите на эту ферму! Она любит ее, но не знаю, говорила ли она вам, что все здесь она сделала самостоятельно! Все! Я не знаю, что она рассказала вам о Чаке или что могла рассказать о Чаке Рокуэлле, но все здесь создано ее руками!

— Вы его не любили?

— Как актриса, я очень откровенна! Да, я его не любила, и поверьте мне, на свете найдется мало людей, о которых я сказала бы так же! Но мои чувства — это мое, а Эбби могла чувствовать иначе. Но все же я не хотела бы снова видеть ее брошенной! — Мадди слегка улыбнулась, но улыбка не смягчила ее тона. — Если что произойдет между вами, я буду ее защищать своими кулаками. Но почему-то думаю, что моя помощь не потребуется.

— Вы меня еще не знаете.

— Но я знаю Эбби! Если она о вас беспокоится, значит, на то есть причина. Предполагаю, что этого достаточно. — Мадди взяла его под руку, словно делала так много лет подряд. — Пойдем кормить лошадей!

Обед сопровождался несмолкающей болтовней. Еда, может быть, была простой, но съели ее с аппетитом до последней крошки. Когда настало время мыть посуду, Фрэнк немедленно схватил банджо и начал развлекать детей. Поскольку мальчики редко общались с дедом, Эбби отступила от заведенного порядка и приступила к мытью посуды сама. Да ей и самой было приятно послушать голос отца, звучавшего под аккомпанемент банджо, фарфора и столовых приборов.

— Позволь мне помыть посуду!

— Мама, у тебя же отпуск!

— Знаешь, когда я последний раз мыла посуду? — Молли уверенными движениями сложила стопки тарелок, демонстрируя не забытые навыки профессиональной официантки. — Бог мой! Да разве это труд? Я всегда относилась к мытью посуды как к отдыху!

Мадди, нацепив на себя несколько пар очков, бросила:

— Жаль, что ты не приезжаешь так отдыхать ко мне домой! Давай, Шантел, возьми то блюдо!

— Я чистила картошку! — Шантел критически взглянула на свои ногти. — Без резиновых перчаток я никогда не прикасаюсь к мусору!

— Самовлюбленная! — проворчала Мадди, собравшая больше тарелок. — И тщеславная!

— Имею на это право! — улыбнулась Шантел, соскальзывая с табурета. — Пойду протяну руку помощи папе!

Дилан начал укладывать тарелки в посудомоечную машину.

— Мне кажется, вы уже достаточно наработались за этот день! Почему бы вам не при сесть вместе со всеми возле вашего отца?

Одного взгляда было достаточно, чтобы напомнить о резких словах, которые он говорил утром. Чтобы избежать неприятной сцены в присутствии семьи, Эбби отступила.

— Создается впечатление, что домом управляете вы!

Из гостиной доносились звуки трехголосого пения.

— Фрэнк на седьмом небе от счастья! — прокомментировала Молли. — С ним снова поют его девочки! Иди, Мадди, мы почти все здесь сделали!

Мадди не пришлось долго уговаривать, чтобы выскользнуть из кухни и оказаться в центре внимания. Вскоре к поющим присоединился еще один голос. Фрэнк с удовольствием отбивал такт аккордами банджо.

Вытирая стойку, Молли начала:

— Возможно, я покажусь вам сентиментальной, но, когда я их слушаю, моя душа радуется!

— У вас замечательная семья, миссис О'Харли!

— О боже! Не зовите меня так! Когда меня так называют, это напоминает мне, что я слишком стара, чтобы носиться по всей стране и мазать лицо гримом! Молли, просто Молли!

Дилан захлопнул дверцу посудомоечной машины и начал разглядывать ее, действительно разглядывать. Она была прекрасна — эти ее мягкие, нежные щеки и юные полные губы. Никаких морщин он не увидел, они не оставили на ее лице следов.

— Я не сказал бы просто[9] Молли!

Она засмеялась во весь голос, контрастирующий с ее ростом и сложением.

— О, да вы остроумны и прекрасно владеете словом! Я читала вашу последнюю книгу, ту, где вы пишете об актрисе в поезде! — Она бросила кухонное полотенце на край раковины.

— И как вам? — поинтересовался Дилан, далеко не уверенный, что в ответ получит комплимент.

— Вы жесткий человек, из тех, кто видит то, на что, вероятно, лучше не обращать внимания. Но вы справедливы. — Когда она повернулась и посмотрела на него, он увидел, что глаза у нее глубокие, как у Эбби. — Будьте справедливы к моей девочке, Дилан. Это все, чего я хочу. Она сильная. Иногда меня пугает, насколько она сильная. Когда ей больно, она не обращается за помощью, а зализывает раны сама. Я хочу, чтобы ей больше не пришлось зализывать раны.

— Я приехал сюда не за тем, чтобы причинить ей боль.

— Но вы можете причинить ей боль неумышленно. — Молли тихо вздохнула. Ее дети выросли. Они уже давно предпринимают самостоятельные шаги без ее помощи. — Вы умеете петь? — спросила вдруг она.

Вопрос был слишком неожиданный. Он удивленно посмотрел на нее и засмеялся:

— Нет.

— Пора бы уже научиться. — Она взяла его за руку и повела к остальным.

Только за полночь в доме наступила тишина. Эбби подумала, что Мадди и Шантел, наверное, еще болтают и смеются в отведенной им комнате. Родители давно спали, так же сладко, как и в сотнях других незнакомых мест. Она была возбуждена, слишком возбуждена, чтобы спать, слишком возбуждена, чтобы присоединиться к сестрам. Вместо этого она набросила на халат пальто и отправилась на конюшню. Жеребенок, который так понравился Мадди, спал, довольно свернувшись в сене рядом с охраняющей его матерью. Глэдис не спала, вероятно, слишком близки были ее собственные роды. Эбби погладила ее, надеясь успокоить и себя, и кобылу.

— Тебе нужно поспать.

Ее пальцы сжали гриву кобылы, затем медленно расслабились, прежде чем она повернулась и увидела Дилана.

— Я не слышала, как ты вошел. Я думала, все спят.

— Тебе-то точно надо выспаться. У тебя усталый вид. — Он сделал несколько шагов, не решаясь подойти так близко, чтобы коснуться ее. — Я увидел, как ты выходишь из дому. Я стоял у окна.

— Я просто проверяла Глэдис. — Эбби прижалась щекой к шее кобылы. Утренний спор казался давно забытым. Похоже, прошли годы с тех пор, как она лежала рядом с ним и чувствовала, как нарастает ее возбуждение. — Пока мои здесь, следующую пару дней, думаю, нам будет трудновато работать вместе.

— Мне и одному найдется над чем поработать. Эбби… — Он хотел крепко обнять ее и делать вид, что все так же просто, как сидеть в гостиной и петь. Он хотел предложить ей ту же неограниченную поддержку, что оказывала ей ее семья, и все-таки между ними, казалось, стояла стена. — Нам нужно поговорить о сегодняшнем утре.

Она знала, что он об этом заговорит, но продолжала ласкать Глэдис.

— Хорошо. Может быть, пройдем в дом?

— Нет! — Он поймал ее, когда она повернулась, поймал, прежде чем успел вспомнить свое решение держаться от нее подальше. — Я хочу побыть с тобой наедине. Черт побери, Эбби, я хочу получить ответы на некоторые вопросы! Ты меня сводишь с ума!

— Мне жаль, что я не могу дать тебе те, которые ты хочешь услышать! — Она глубоко вздохнула и взяла его за руки, стараясь успокоить. — Дилан, когда я возвращалась сегодня домой, я решила все рассказать тебе и быть с тобой предельно откровенной! Возможно, я скажу не то, что ты хочешь услышать, но это будет правда!

Это было все, чего он так упорно от нее добивался, по крайней мере, он так думал! Дилан смотрел на нее при тусклом свете лампочки в конюшне.

— Почему ты так решила?

Она могла уклониться от ответа, и, возможно, имела право сделать это, но ведь когда-то нужно стать честной и с ним, и с самой собой.

— Потому что я люблю тебя!

Дилан не отшатнулся, но и не приблизился к ней, не сделал попытки обнять ее. Он лишь как-то странно взмахнул руками, словно скользя по ней. Эбби почувствовала, как ее тело начало наливаться напряжением.

— Я же предупредила тебя, что это может быть ответ, которого ты от меня не ждешь!

— Подожди минутку! Да подожди же ты минутку! — повторил он, когда она отвернулась. Но в эту минуту он успел заметить в ее глазах вспышку боли. — Ты же понимаешь, что твой ответ не мог не ошеломить меня!

Когда она повернулась, он не протянул к ней руки, потому что она внушала ему ужас.

— Я не знаю, что ответить!

— А тебе не нужно ничего говорить! — Ее голос звучал низко и спокойно, а в глазах появилось выражение легкой заинтересованности. — Я давным-давно знаю, что за свои чувства отвечаю только я сама! Я решила честно рассказать обо всем, потому что поняла: избегая этого и других твоих вопросов, я погружаюсь в пучину вранья, из которой потом вряд ли выберусь! Что касается сегодняшнего утра…

— К черту это утро! — Дилан взял в ладони ее лицо и уставился на него, словно впервые увидел. — Я не знаю, что с тобой делать! Черт возьми, я не понимаю, что мне теперь делать!

Эбби чувствовала, как стало бы легко, если бы можно было очутиться в его объятиях! И попросить помощи. Она прекрасно знала, что он не откажет. Тряхнув головой и заложив руки за спину, она произнесла:

— С этой проблемой я не могу тебе помочь!

Теперь она стала далекой и чужой, но Дилан еще не осознал, что сам виноват в этом.

— Я не хочу снова запутаться в отношениях с женщиной! У меня уже был один неудачный брак! Моя работа заставляет меня быть эгоистичным!

— Я не прошу у тебя никаких гарантий, Дилан! Я вообще ничего у тебя не прошу!

— Это так неприятно, черт побери! Если бы ты спросила меня, собираюсь ли я жениться на тебе, я бы попросил забыть обо всем, что было между нами! Если бы ты спросила, я бы обозначил две дюжины причин, почему наш брак оказался бы неудачным! — Эбби смотрела на него теплыми, спокойными глазами. Он ругал ее, ругал себя, а потом схватил ее в объятия. — Я хочу тебя! И кажется, ничего не могу с этим поделать!

— И не надо ничего делать!

— Замолчи, — пробормотал он и приник к ее губам.

Все было так, будто бы этого дня и не было в их жизни. Дрожь, страсть, жар были так же сильны, как прежде. Эбби расслабилась, словно поняв, что нужна ему, чтобы смягчиться. Ее губы были энергичны и голодны, реагируя на каждое его прикосновение. При тусклом свете лампочки он видел лишь порхание ее ресниц над то закрывающимися, то открывающимися глазами, подглядывающими за каждым его поцелуем. В конюшне стоял сильный дух животных и сена, но обнявшие его руки источали нежный аромат туалетного мыла.

— Я не хочу ни о чем говорить, — произнес Дилан, скользнув губами по щеке Эбби. — Я даже не хочу сейчас ни о чем думать!

— Я тоже. Но я дам тебе ответы на все твои вопросы! Обещаю!

Дилан кивнул, но тут же подумал, не ответила ли она уже на них?

В доме поднялась суматоха, когда у Глэдис начались схватки. Эбби занималась своими обычными домашними делами, отец прохлаждался возле нее. Земля снова подсохла, и на ней стали проклевываться островки новой жизни. Ботинки отца весело ступали по земле в каком-то собственном веселом ритме. Эбби никогда не утомляли его бесконечные рассказы о кочевой жизни. Даже притом, что в большинстве этих историй она уже была прямой участницей, она умела отстраняться от реальности и представлять себе эту жизнь как сплошную роскошь, возбуждение и премьеры.

— Я тебе говорю, Эбби, это шикарная жизнь! Город за городом, город за городом! Какая прекрасная возможность узнать мир!

Отец никогда не упоминал о драках, о пьянках, о вечном табачном дыме и безразличной публике. Такого в мире Фрэнка О'Харли просто не существовало, и Эбби очень уважала его за это.

— Вегас — вот достойное место! Неоновые подсветки, грохот автоматов! Люди, вальсирующие в вечерних одеждах в восемь часов утра! Ах! Я бы много дал, чтобы снова поиграть в Вегасе!

— Ты еще побываешь там, папа!

Возможно, не на Стрип[10], но он еще поиграет в Вегасе! Так же как и в других городах страны. Такой человек, как Фрэнк О'Харли, скорее перестанет дышать, чем прекратит работать! Это у него в крови, как он сам неоднократно повторял жене и дочерям. Именно поэтому он шел с дочерью в конюшню ранним утром, хотя обычно поднимался с постели не раньше полудня. За это Эбби любила его еще больше.

— Эта ферма… — Фрэнк остановился, но боялся дышать полной грудью, — предполагаю, тебе нравится? После вашей бабушки я должен был унаследовать ферму в Ирландии и никогда бы ее не оставил! — Ранние воспоминания оказались довольно болезненными, хотя в них было больше мечтаний, чем воспоминаний. — Ты счастлива, Эбби?

Она задумалась. Ей показалось, что ее ответ важен для отца. Ферма принесла ей стабильность и личное удовлетворение. Дети… Эбби улыбнулась, вспомнив их жалобы на удаленность школы и свое волнение, когда их увозил автобус. Дети — это ее корни, гордость и любовь, которую не опишешь словами. И Дилан. Он внезапно принес ей и страсть, и огонь, и спокойствие. Он наполнил ее жизнь новым смыслом, хотя она отдавала себе отчет во временном характере их отношений. Но и этого ей было достаточно!

— Теперь я более счастлива, чем много лет назад. — Это было близко к правде. — Мне нравится все, что я здесь сделала! Это для меня важно!

Фрэнк никогда не мог понять людей, счастливо живущих на одном месте. Но он всегда хотел, чтобы его дети получили то, чего они хотели больше всего. А что это было, для него не имело никакого значения!

— А твой писатель? — Фрэнк методом проб и ошибок нащупывал правильный путь. — Ну же, Эбби! Нужно быть совершенно слепым, чтобы не заметить, как ты на него смотришь!

— Я люблю его! — Странно, как легко вылетели заветные слова! Ни острой боли сожаления, ни приступа опасения!

— Я это заметил. — Фрэнк присвистнул. — Так мне следует поговорить с ним?

Эбби на мгновение остолбенела. Потом разразилась смехом.

— О, нет, папа, нет! Тебе не нужно с ним говорить! — Она остановилась и поцеловала гладко выбритую щеку отца. — Я люблю тебя, папа!

— Ты и должна меня любить. — Он ущипнул ее за подбородок. — Теперь я могу признаться, что нас с мамой беспокоит то, что ты живешь тут одна и пытаешься со всем справляться самостоятельно. — Он широко улыбнулся и поправил ей волосы. — Мама утверждает, что у нас нет причин волноваться за тебя, но я все равно волнуюсь.

— Не надо волноваться. Мы с мальчиками живем хорошо. Ведем такую жизнь, как нам хочется.

— Так легко говорить, но отец всегда беспокоится за своих дочерей. Шантел доставила нам немало неприятностей, будучи подростком, но сейчас я за нее спокоен. А Мадди заговорит зубы кому угодно.

— Как и ее папочка.

Он снова широко улыбнулся.

— Как и ее папочка. Но с тобой все иначе. В детстве ты не давала нам ни малейшего повода для беспокойства, а потом… — Он осекся. Было несправедливо сейчас рассказывать ей, сколько мучительных часов он провел в размышлениях о том, что происходило в ее жизни, о ее разбитом сердце, борьбе за существование. Будучи заботливым человеком, он никогда не горевал о своем зяте. Он лишь молился о том, чтобы у дочери был мир в душе. — Но теперь, когда я вижу, что ты, если я не ошибаюсь, встретила хорошего, достойного человека, я за тебя спокоен.

Теплый, почти нежный утренний ветерок что-то шептал ей на ухо. Как изменилась погода за последние несколько недель!

— Наши отношения с Диланом — не то, что ты думаешь, папа.

— Но ты же сама говорила…

— Я помню, папа, что я говорила. — Она поддала ногой маленький камешек на тропинке. Жаль, что с другими препятствиями нельзя справиться так же легко! — Он не останется здесь. Такая жизнь не для него. А я никуда отсюда не уеду, потому что эта жизнь для меня!

— Никогда не слышал большей ерунды!

Эбби открыла дверь конюшни, и, хотя он и не собирался заходить туда, Фрэнк все же последовал за ней. Он много лет нес свой крест, ведя свою семью по стране, всегда находя выход из трудных положений, выкручиваясь из разных ситуаций. Так разве сейчас он не должен помочь своей Эбби?

— Любящие люди обычно легко договариваются, а не жертвуют собой! — Эбби знала, что отец не признает никаких жертв. — Всегда можно найти компромисс! С одним тебе это не удалось… — Фрэнк не назвал имени Чака, оно застряло у него в глотке. — Но на компромисс должны согласиться оба! Если на компромисс идет лишь один, он становится похожим на тонкую резинку, которая в любой момент может разорваться и поломать всю конструкцию!

Эбби смотрела на отца. Он не был красив, но был очень привлекателен, с его маленьким, проворным телом и всегда оживленным лицом. Часто он играл клоунов, потому что смешить людей было его призванием, и он это чувствовал. Но он никогда не был дураком!

— Ты большой мудрец, папа! — Эбби нагнулась и поцеловала его. Она прекрасно помнила те времена, когда он поддерживал ее после гибели Чака. — Дилан совсем не такой, как Чак! И теперь я начинаю понимать, что в свое время легкомысленно выскочила замуж за увлекающегося, безответственного человека!

— Хотя бы скажи мне, как этот Дилан относится к тебе?

— Я не знаю! — Эбби включила свет. — Мне кажется, что я не хочу выходить за него замуж, это сделало бы ситуацию еще сложней. Но ты не волнуйся! — Она положила руки отцу на плечи. — Я тебе уже сказала, что счастлива здесь! Я не ищу человека, который заботился бы обо мне! Однажды я уже сделала так, папа!

— И он действительно оказался не на высоте.

Эбби засмеялась и снова поцеловала отца. Если Фрэнк О'Харли начинает выходить из себя, это нечто.

— Я не заставляла Дилана заботиться обо мне, папа, однако в это время я не могла заботиться о нем! Ты очень хорошо понимаешь, что это вовсе не похоже на брак! Просто на некоторое время мы составили одну команду, как у тебя с мамой!

— Но мальчики-то нуждаются в мужском воспитании!

— Я знаю, — виновато прошептала Эбби, — но я не могу дать им все!

Фрэнк сдержался, услышав в ее голосе и сожаление, и вину. Он сжал руки дочери.

— Ты прекрасно их воспитала! Каждый, кто скажет иначе, будет иметь дело с Фрэнком О'Харли!

Эбби засмеялась, вспомнив некоторые драки. Отец, хотя и был невелик ростом, но подраться любил.

— Папа, почему ты не помогаешь мне кормить лошадей?

Тот осторожно отодвинулся.

— Я не знаю, как это делают! Я же городской человек!

— Подойди сюда! Посмотри на жеребенка!

Фрэнк пошел к первому стойлу, но тут внимание Эбби отвлеклось на Глэдис. Быстрыми шагами она подошла к стойлу Глэдис и кинулась к рожающей кобыле.

— В чем дело? Что случилось? — суетился позади нее Фрэнк. — Это больно? А не заразно?

Эбби старалась не рассмеяться, именно в это время она осматривала кобылу.

— Рождение детей никогда не было заразным, папа! Иди на кухню, возьми мою телефонную книгу и вызови ветеринара!

Фрэнк разразился очередью американских и ирландских проклятий.

— Тебе нужна горячая вода?

— Только вызови ветеринара, папа, и перестань волноваться! В этих делах я — дока!

Тонкий мерцающий луч лунного света неярко освещал ее кровать. Хотя в доме стояла тишина, казалось, он весь был напоен звуками музыки, которая сопровождала ее семью, где бы та ни появлялась. Мать, играющая на банджо для своего танцующего мужа, отец, аккомпанирующий своим поющим дочерям… Завтра они все уедут, но Эбби верила, что эхо их голосов еще долго не покинет эти стены.

Довольная и совсем не сонная, она покоилась головой на плече Дилана, вслушиваясь в призрачную музыку.

Конечно, глупо, но, когда она находилась с Диланом, ей казалось, что она что-то украла. В доме спала ее семья, и в этом же доме был он, поэтому каждый ее шаг был осторожным, будто она шла по яичным скорлупкам. Должно быть, он чувствовал себя так же. Сегодня он пришел к ней поздно, когда все уже уснули, а ушел раньше обычного.

Они не обсуждали это. Он, по-видимому, понимал, что ей неловко. Она, взрослая женщина, вдова, мать двоих детей, почувствовала себя ребенком, когда в доме появились родители.

Позже они над этим будут смеяться, но сейчас отзывающаяся эхом тишина была прекрасна.

Дилан лежал и слушал тишину. Пока Эбби была занята своей семьей, он успел сделать несколько телефонных звонков, которые лишь добавили вопросов к загадке, заданной Эбби. Ему это не понравилось. Когда все уедут, вопросы начнутся снова. Но на некоторые из них он уже знал ответы.

Теперь для него было важно убедиться, что она полностью доверяет ему. Если это произошло, они могли бы отбросить прошлое и задуматься о будущем.

— Ты спишь?

— Нет. — Он провел губами по ее волосам. Почему-то именно сегодня ему захотелось сделать ей что-то невероятно приятное. — Я думал о твоих родителях. Никогда не встречал людей лучше их. Не уверен, что такие вообще существуют.

Эбби понравилось такое заявление. Она прикрыла глаза и предалась воспоминаниям.

— Единственное, что меня по-настоящему напугало, — это предложение твоего отца научить меня отбивать чечетку!

— Папа может научить танцевать любого! Я — живое доказательство! — Она зевнула и устроилась поудобнее.

— На автобусной станции они наймут лимузин и поедут в Чикаго.

— Три дня в кабриолете! Шантел хотела отправить их первым классом самолета, но они и слушать не стали. Мама сказала, что не отрывалась от земли уже пятьдесят лет, и не собирается изменять своим привычкам.

— Твоя мать — благоразумная женщина!

— Я знаю. И в ней совершенно не чувствуется возраст, правда? Я иногда думаю, окажись она где-нибудь в пригороде, в доме с лужайкой, обнесенным забором, она бы сошла с ума! Она нашла себе прекрасного партнера, соединившись с папой!

— Как давно они вместе?

— Уже почти тридцать пять лет.

Некоторое время Дилан молчал.

— Так вот откуда в тебе такая уверенность в институте брака.

— Думаю, одна из причин моего столь раннего замужества заключалась в том, что, судя по маме с папой, это казалось необыкновенно легко. Как мне будет их не хватать!

Он услышал в ее голосе тоску и прижал ее крепче.

— Да уж, скучать они не дадут. Я думал, ты потеряешь пару лампочек, когда Фрэнк решил учить мальчиков жонглировать.

Эбби уткнулась в его плечо и засмеялась:

— Пока Бен не научится этому в совершенстве, у нас не будет ни одного яблока, пригодного для еды.

— Но это лучше, чем бросаться ими в Криса.

— Безусловно. — Она подняла голову и, хотя по-прежнему улыбалась, смотрела на него очень серьезно. — Я рада, что ты с ними познакомился. Когда-нибудь, проезжая через какой-нибудь маленький полузабытый городишко, ты увидишь их имена на шатре и вспомнишь меня.

По привычке, уже крепко укоренившейся в нем, он запустил пальцы ей в волосы.

— Ты думаешь, мне понадобится шатер?

— Он не помешает. — Она прижалась губами к его губам, теплым и сладким. — Мне хочется думать, что ты это запомнишь. — Она провела рукой по его волосам, затем коснулась губами его виска. — И это.

— У меня хорошая память, Эбби. — Дилан обхватил пальцами ее запястья. Пульс в них участился. — Очень хорошая память.

Продолжая держать, он прижал ее к постели. На него мгновенно нахлынуло возбуждение. Он нашел губами ее губы и пока не отпускал ее руки. Он почему-то знал, что, если она сейчас дотронется до него, он взорвется, сойдет с ума, жадно захватит то, что сулит ему удовольствие. У них впереди целая ночь и многие годы. Стоит ему крепко поверить в это, они будут вместе всегда. Поэтому он чувствовал себя добровольным пленником, удерживая ее, лаская, возбуждая и маня губами.

Он сосал ее язык, глубоко затягивая себе в рот, дразня его своими губами. Стонал, чувствуя на своих губах ее дыхание. При каждом движении ее тело становилось все более податливым, настроенным на то, чтобы отдавать. По-прежнему держа ее за запястья, он покрывал поцелуями ее длинную шею, ощущая биение пульса и манящий запах. Он мог бы часами исследовать каждый дюйм ее тела. Оно дарило ему мир и отдых, страсть и возбуждение. Оставалось только взять то, чего ему больше всего не хватало. Несомненно, она его любила. Она ничего не просила и одновременно просила большего, чем он, как ему казалось, мог ей снова дать.

Он был так нежен. Эбби спрашивала себя, привыкнет ли она когда-нибудь к спокойной нежности, спрятавшейся за пламенем. Его руки гладили, ласкали. Иногда его движения были неожиданными и резкими, но затем следовали такая искренняя забота, такая неподдельная нежность…

Всякий раз, слыша, как его дыхание становится неровным, она замирала. Эбби наслаждалась, ощущая, как колышутся и напрягаются его мускулы под ее руками. Это происходило для нее, от нее, с ней. Никогда раньше, даже в мечтах, ей не встречался человек, чувствующий к ней такое непреодолимое влечение.

И все же она спрашивала себя, известно ли ему это? Даже тогда, когда они глубоко и крепко обнимали друг друга, чувствуя, как бурление крови согревает их, она спрашивала себя, знает ли он, что он не только хочет ее, но и нуждается в ней?

Если не знает, их отношения закончатся, когда он получит все ответы для своей книги. Она уже обещала дать их ему. Она не знала никаких женских уловок, никаких хитростей, никаких способов удержать мужчину и связать его с собой. Она умела лишь дарить ему свою любовь, надеясь, что этого достаточно им обоим.

Вспышки страсти, удовольствия, удивления на ее лице возбуждали Дилана сильнее, чем он мог себе представить. Он никогда не считал себя способным доставить женщине столько наслаждения. В течение многих лет он занимался любовью иногда небрежно, иногда эгоистично. Но ни с одной из женщин с ним не происходило такого, как с Эбби! Это и поразило, и удивило его.

В субботу в доме все были заняты: мальчики, конечно, кормили лошадей, взрослые паковали вещи, забывая то одно, то другое, родители давали Эбби последние наставления. А Шантел ждала своего часа. Когда Дилан пошел в конюшню, чтобы помочь мальчикам справиться с лошадьми, она, подождав несколько минут, выскочила за ним. Стоял март, и по меркам северного штата на улице было тепло, но Шантел уже соскучилась по настоящему теплу Калифорнии. Однако обязательно нужно было кое-что сделать.

Большинство лошадей уже были в загоне. Шантел прошлась вдоль ограждения, выбирая местечко, где бы опереться. Рано или поздно он выйдет. Она может и подождать.

Дилан вышел, ведя на поводу двух меринов, и сразу увидел ее. Он много дней догадывался, что Шантел давно хочет поговорить с ним. Ну вот, время настало! Он выпустил лошадей и тщательно закрыл за ними ворота. Потом подошел к ней и предложил Шантел сигарету. Она редко курила, только под настроение. Глядя на лошадей, она глубоко затянулась, выпустила длинную струю дыма и заговорила:

— Я еще не решила, нравитесь ли вы мне. На самом деле это не важно. Важны чувства Эбби!

Дилан подумал, что Шантел не могла знать, что почти в точности повторяет слова Мадди. Это было только начало разговора. Их внимание отвлек жеребенок Евы, который начал сосать мать. Кобыла спокойно стояла, ожидая, когда насытится ее малыш.

— Я хочу сказать, что вы мне не понравились, когда брали у меня интервью о Миллисент Драйсколл для вашей последней книги. Часть, этого интервью затрагивала меня лично, а остальное были ваши измышления. Вы показались мне жестким, неприятным, поэтому я не была с вами до конца откровенной. Возможно, если бы я рассказала вам больше правды, вы бы нашли в себе больше сострадания к Миллисент. Но теперь речь идет о моей сестре Эбби!

Впервые за все время разговора Шантел повернулась к нему и посмотрела в его глаза. Лицо ее было ошеломительным. Классическая овальная форма, красивые скулы, потрясающая кожа. Глядя на это лицо, невольно думалось: что еще нужно женщине? Но самым интересным на этом лице были глаза. Дилан подумал: со скольких мужчин они безжалостно содрали кожу?

— Я думаю, вы действительно беспокоитесь об Эбби, но не уверена, не слишком ли вы жестки, поднимая вновь эту историю. Я хочу рассказать вам о Чаке Рокуэлле так, как не сможет Эбби. — Шантел еще раз затянулась дымом сигареты, как бы оценивая ее вкус. — Это конфиденциально, Дилан! Если Эбби согласится, вы можете использовать кое-что из моего рассказа. Если нет, значит, нет! Согласны?

— Согласен! Рассказывайте!

— Когда Чак впервые оказался в клубе на премьере, он сразу же обратил внимание на Эбби. Первое время, возможно, он даже любил ее. Я не знаю, с женщинами какого типа он общался до встречи с ней, но могу себе представить! Эбби же, несмотря на облегающие костюмы и слои грима, была абсолютно невинна. И доверчива к убедительным словам человека, которого она совсем не понимала. Сестра была очень наивна. — Шантел улыбнулась не умной, холодной улыбкой, которую так часто использовала, а просто слегка изогнула губы, что было очень красиво. — Эбби верила в любовь и преданность до гроба! Она вошла в брак с сияющими глазами!

Дилан представил себе Эбби, невинную, доверчивую, открытую.

— А Рокуэлл?

— Я думаю, он любил ее, насколько был способен и пока был способен. Некоторые говорят, что слабость не делает человека плохим. — В глазах Шантел что-то мелькнуло, но быстро погасло. — Я с этим не согласна. Чак был слаб эмоционально. Его, конечно, можно оправдать, зная, что он был воспитан невероятно властной матерью и отцом-трудоголиком. Но лично я не буду его оправдывать!

Шантел огляделась вокруг, ожидая комментариев Дилана, но тот лишь бросил:

— Продолжайте! — Он уже ознакомился с подробностями воспитания Чака.

— Неприятности у них начались с самого начала. Эбби, конечно, старалась все скрывать, но скрыть что-нибудь от сестер-тройняшек было трудно. Она таскалась за ним и в Париж, и в Лондон, носила дорогую, красивую одежду, создавая образ, о котором мечтают многие женщины. Но не Эбби! — Шантел тряхнула головой и побарабанила пальцами по перилам ограждения. — Поначалу ей все это нравилось, но Эбби всегда мечтала о доме! Ей, как и всем О'Харли, нужно где-нибудь пустить корни!

— Поэтому она и купила эту ферму!

Шантел стряхнула пепел с сигареты и оставила дотлевать окурок.

— Эту ферму купил Чак после особенно грязной истории с девочкой-подростком. Но как только он купил ее, так сразу же потерял к ней всякий интерес. Он объяснил Эбби, что если она хочет оставить эту ферму и содержать ее, ей придется все делать самой.

— Она рассказала вам об этом?

— Нет. Это сделал Чак. — Она послала ему странный, дразнящий взгляд. — Его занесло в Лос-Анджелес, и он решил приударить за сестрой своей жены! Очаровательно, правда? Дайте еще сигарету!

Пока он разжигал спичку, Шантел взяла себя в руки.

— Я сразу поняла, что он не в моем вкусе, и, хотя мои моральные качества часто подвергаются сомнению, я все же придерживаюсь некоторых стандартов поведения. Он же любил напиваться и однажды будучи под хмелем поведал мне все проблемы, которые у него возникли дома с молодой женой. Она была ему скучна! — Шантел погасила окурок сигареты. — Она была слишком обычна, слишком проста. Она прикипела к этой ферме и держалась за нее обеими руками, а у него были более интересные идеи, во что вложить свои деньги. Если бы ей просто нужна была крыша над головой, она могла бы купить дом, но если ей нужна водопроводная система, сооруженная по современным стандартам, пусть занимается этим самостоятельно. Ему это было неинтересно. Он ума приложить не мог, как ей пришла в голову безумная идея разводить лошадей. Он смеялся над ней. — У Шантел дрогнул подбородок. Поняв, что говорит слишком быстро, она намеренно замедлила темп речи. — Я не прерывала его, потому что мне хотелось услышать все. Пока Эбби все это переживала, меня заботила только моя карьера. Я была слишком занята, чтобы придать большое значение его рассказу, хотя инстинктивно чувствовала, что у Эбби не все ладно.

А много ли внимания он сам уделял ей за последние несколько недель? Эта мысль вдруг обожгла Дилана. Он ожидал от Эбби доверия и откровенности и требовал их, а сам мог предложить ей лишь вопросы.

Он слушал Эбби, наблюдал за ней, но шестое чувство подсказывало ему, что его первоначальное мнение о ней, скорее всего, ошибочно. Но почему же все-таки она осталась с Рокуэллом? И почему он ненавидит себя за то, что ему надо это выяснить?

Дилан подался назад.

— А как вы думаете, почему он вам все это рассказал? — равнодушным тоном спросил он.

Шантел жестко посмотрела на него. Просто удивительно, как быстро меняется выражение ее лица от прохладного до холодного, и при этом ни один мускул на ее лице не дрогнет.

— Очевидно, он считал, что меня это так же позабавит, как и его. — Она снова улыбнулась и продолжила спокойнее: — По крайней мере, я от него отделалась, затем позвонила Мадди, и мы приехали сюда. Эбби жила в доме, который мог развалиться в любую минуту. Чак не давал ей ни цента, поэтому она подрабатывала неполный день в тех домах, куда могла брать Бена. Она была рада нас видеть, но не хотела слушать никаких советов относительно развода.

— Почему? — Дилан впервые прикоснулся к ней, всего лишь к ее плечу, но она почувствовала силу его реакции. — Почему она оставалась с ним?

Шантел поняла, что этот вопрос не дает покоя Дилану. Но он заботился об Эбби, и это сдерживало ее собственную неприязнь к нему.

— Я полагаю, ответ на этот вопрос вы должны получить от Эбби, но я могу рассказать вам, как обстояло дело. Она привыкла жить надеждой на лучшее будущее и полагала, что Чак вернется к ней. В это время перед ней стояла проблема ремонта дома. Мы поехали в Ричмонд и продали ее драгоценности. Первые шесть или восемь месяцев их брака Чак был очень щедр, поэтому их накопилось немало. Я купила ее норку. — Шантел забыла сказать, что в то время она за полную цену не могла себе этого позволить. — Эбби даже шутила, что однажды видела, как я ношу крышу их дома!

— Она продала норковую шубу, чтобы отремонтировать крышу? — пробормотал Дилан.

— Был сделан очень большой ремонт. Меня тогда поразило, насколько настойчиво она обустраивала дом, но теперь я понимаю, что она была права, обеспечив жильем и себя и мальчиков! После этого казалось, что в семье все успокоилось. Эбби уже вынашивала Криса. На этот счет у меня есть свои соображения, но лучше на них не останавливаться.

Дилан смотрел на нее и видел, что Шантел поняла больше, чем предполагала Эбби.

— Оставим это в покое!

— А вы мне начинаете нравиться! — Шантел немного расслабилась и бросила сигарету. — После рождения Криса дела в семье шли все хуже и хуже. Чак не скрывал своих любовных похождений. Я не ставлю это ему в заслугу, просто мне кажется, он сам подталкивал Эбби к разводу. Но, когда она сделала это, мне казалось, он понял, что потерял!

— Вы говорите, что дело о разводе возбудила Эбби?

— Совершенно верно. Возможно, она размазала его по стенке, как, безусловно, поступила бы я, но не выдвинула обвинений в прелюбодеянии и не потребовала алиментов. Все, чего она хотела, — это оставить себе ферму и некоторую сумму на содержание детей. Он тогда спутался с Лори Бруэр, и они пустились в настоящий загул. Иногда это его, должно быть, беспокоило. Потерю страсти к гонкам он компенсировал другим. У него была жена, которая была привязана к нему, и двое замечательных детей, которых он променял на стиль жизни, ведущий к разрушению. Сейчас я понимаю, что он чувствовал, потому что он звонил мне за несколько дней до своей гибели. Одному Богу известно почему. Вряд ли я ему сочувствовала. Он сказал, что звонил Эбби и просил ее передумать, но она отказалась. Он просил, чтобы я заступилась за него. Я сказала, что ему пора повзрослеть. Пару дней спустя он разбился.

— И у нее осталось чувство вины, потому что она собиралась с ним развестись?

— Вы точно удавливаете мою мысль. — Она постучала красиво накрашенным ноготком по ограждению. — Бесполезно было уговаривать ее не чувствовать себя виноватой, не позволять ей наказывать себя.

У Дилана тоже существовал комплекс вины, но он сосредоточился на последних словах Шантел.

— Что вы имеете в виду под словом «наказывать»?

— Вы когда-нибудь задумывались, как трудно содержать в порядке такой большой дом, воспитывать двоих детей? — Шантел вздохнула. — Я уж не говорю эмоционально и физически, но даже материально.

— Рокуэлл был богат.

— Рокуэлл был богат, Дженис была богата и сейчас богата. Эбби же не получила ни цента! — Она помотала головой, прежде чем он успел ее перебить. Всякий раз, думая об этом, она испытывала приступ злобы. — Она позаботилась о том, чтобы Эбби не досталось ни цента из семейного трастового фонда, ни для нее, ни для фермы, ни для детей.

Злоба Шантел стала понемногу передаваться Дилану. Он вспомнил все, что сказал Эбби, с того первого дождливого дня на кухне до того утра, когда увидел, как она укладывает в сумочку резиновые перчатки. Внутри у него все переворачивалось от мысли, что теперь ему придется с этим жить.

— Как ей удалось сохранить ферму?

— Она взяла ссуду.

Во рту у него возник привкус горечи, не имеющий никакого отношения к табаку. Он не верил в нее, не очень верил в собственные чувства. Она была слишком горда, чтобы рассказать ему то, что только что рассказала Шантел.

К черту гордость! Разве он не имеет права знать? Разве он не имеет права… Приводя в порядок свои мысли, он смотрел на огороженный участок и горы за ним. Нет, дошло вдруг до него, задета его гордость как человека, так и писателя! Она знала, что он думает о ней, и мирилась с этим…

— Почему вы мне это рассказываете?

— Потому что должен найтись человек, который мог бы внушить Эбби, что она ни в чем не виновата и не могла предотвратить случившееся! Я думаю, что вы и есть тот самый человек! Мне кажется, у вас хватит и сил, и характера, чтобы сделать ее счастливой! — Шантел вздернула подбородок, и глаза ее потемнели.

Дилан улыбнулся:

— Вы взрывоопасная женщина! Сначала я этого не заметил!

Шантел улыбнулась в ответ:

— Я тоже сначала кое-чего в вас не заметила!

Мадди выглянула из двери черного хода:

— Шантел! Лимузин уже ждет!

— Иду, иду! — Шантел отступила назад и окинула Дилана проникновенным взглядом. — Еще одно, Дилан! Если вы обидите Эбби, вам придется иметь дело со мной!

— Достаточно ясно! — Он протянул ей руку.

Словно удивившись и ему, и самой себе, Шантел крепко пожала ее:

— Удачи вам, Дилан!

— Благодарю вас!

Прощание было долгим, шумным и слезливым. Мадди подошла к Дилану и крепко и нежно обняла его, прошептав на ухо:

— Удачи вам, Дилан! Мне кажется, вы очень ей подходите! — Отступив на шаг, она произнесла: — Добро пожаловать в новую семью, Дилан!

Каждый член семьи дважды обошел лимузин, прежде чем сесть в него. Мальчишек удалось уговорить успокоиться и сесть в него только после того, как они ощупали и нажали на каждую кнопку. Опустив и подняв стекла в боковых окошках не менее полдюжины раз и включив теле- и стереосистему, они разрешили Эбби тронуться с места и подвести лимузин к крыльцу, чтобы погрузить всех отъезжающих. Безмятежный, как океанский лайнер, лимузин проехал по колее проулка.

— В следующий раз лимузин поведу я! — заявил Крис. — Надену такую же шляпу, как у мистера Дональда, и сяду на переднее сиденье!

— А я предпочитаю заднее сиденье с телевизором!

Эбби рассмеялась и взъерошила вихры Бена:

— В этом мальчике есть много от О'Харли! Не знаю, как вам, но мне хочется выпить чего-то холодного, прежде чем заняться уборкой в кухне!

— А можно нам пойти поиграть с жеребятами? — уже от крыльца спросил Бен.

— Только очень осторожно! — крикнула Эбби вслед сыновьям. Со вздохом она вернулась в дом. — Я уже по ним скучаю!

— Вот это семья!

— Чтобы не сказать больше! Ты ищешь соду?

— Нет. — Дилан беспокойно ходил по кухне. Слова Шантел все еще тяготили его. И это, и все остальное, что он узнал в последние дни, не давало ему покоя. Он недооценил Эбби, и теперь в нем поселилась неуверенность в себе. — Эбби, дом и ферма очень важны для тебя?

— После мальчиков это для меня самое главное! — Она наполнила стакан льдом.

— Ты не слабый игрок!

Он сказал это так, что заставил ее обернуться и уставиться на него.

— Мне не хочется так думать!

— Почему ты позволяла Рокуэллу третировать себя? — требовательно спросил Дилан. — Почему ты позволила его матери лишить тебя и детей всего, на что вы имели законное право?

— Погоди минутку! — Ей нужен был день или хотя бы час, чтобы снова погрузиться в эту историю. — Дженис это, фактически, не волновало, а особенно биография Чака.

— Черт с ней, с этой биографией! — Он взял ее за руки. Только в этот момент он понял, что книга ничего не значит, некоторое время уже ничего не значит. Значение имела только Эбби! Дилан понял, через что она прошла, что она сделала, что с ней сделали! Если она не питает к ним ненависти, он сам их возненавидит.

— Дженис постаралась, чтобы ты не получила ни цента из трастового фонда Рокуэллов. Если бы ты получила причитающуюся тебе по закону долю, то не пришлось бы брать ссуду и долгие годы расплачиваться. Ты и твои дети имели право на эти деньги. Почему ты допустила это?

— Не знаю, где ты накопал эту информацию. — Эбби изо всех сил старалась сохранять спокойствие, но горечь душила ее. Она не имела никакого желания снова ворошить прошлое. — Дженис имела право на контроль над фондом. Чак должен был унаследовать фонд лишь в тридцать пять лет, но он до этого не дожил. По закону это ее деньги!

— И у тебя не возникло мысли обратиться в суд?

— Нет. Чак оставил нам немного денег.

— То, что осталось после того, как он продул весь приз?

Эбби кивнула. А потом выдвинула последний аргумент, который приводила себе уже не первый год:

— Он оставил достаточно, чтобы дети смогли поступить в колледж!

— А ты все это время выплачивала ссуду, чтобы иметь крышу над головой?

Эбби побледнела. Дилан не представлял, как оскорбляло ее постоянное безденежье, а теперь смущало, что он узнал об этом.

— Дилан, это не твое дело!

— Теперь — мое! Ты — мое главное дело! Ты знаешь, что я почувствовал, узнав, что ты моешь полы в доме какой-то женщины?

Эбби нетерпеливо фыркнула:

— Какая тебе разница, чьи полы я мою?

— Для меня это большая разница, потому что я не хочу, чтобы ты… мне невыносима мысль о том, что ты… — Он выругался и предпринял еще одну попытку: — Мы могли бы быть откровенными друг с другом, может быть, не с самого начала, но позже, когда стали что-то значить друг для друга.

«Что значить?» — хотела она спросить. По крайней мере, она была откровенна относительно своих чувств. Она взяла с плиты кофейник и спокойно подошла к раковине, чтобы наполнить его мыльной водой.

— Я была так откровенна, как только могла. Если бы дело касалось только меня, я бы рассказала тебе все, но я должна была подумать о мальчиках.

— Я не сделаю ничего такого, что причинило бы им боль. Я на это не способен.

— Дилан, почему это для тебе так важно? — Эбби напряженно думала. Черт возьми, она все время не имела покоя! Она ощутила, как в ней нарастает гнев и начинает пульсировать жилка на виске. — Это всего лишь деньги! Ты не хочешь упустить их?

— Да разве речь идет только о деньгах? Нет! Если уж тебя обманули, ты должна была сказать мне об этом! — Расстроенный, он и себя винил, и сердился на нее. Внезапно перед ним возникла картина: она, как принцесса, стоит укутанная в белый мех. — Ты продала ту проклятую белую норку, чтобы восстановить крышу!

Эбби тряхнула головой:

— Вряд ли я стала бы кормить животных норкой!

— Ты же прекрасно поняла, что я думал о тебе! — Рассерженный на себя, Дилан все более распалялся. — И ты даже не постаралась переубедить меня! Даже когда я влюбился в тебя, ты не была до конца откровенна со мной! Ты и тогда продолжала лицемерить и уклоняться от ответов на мои вопросы. Ты никогда не говорила мне, что сама возбудила дело о разводе с Чаком! Ты никогда не говорила, что с трудом наскребаешь деньги, чтобы прокормить себя и детей! Ты хоть понимаешь, что я чувствую, узнавая об этом от других?

— А ты понимаешь, как себя чувствую я?! — выкрикнула Эбби. — Ты понимаешь, каково все это переносить, чувствуя себя несчастной неудачницей?

— Не смеши меня! Ты прекрасно знаешь, что это неправда!

— Я только знаю, что очень глупа!

— Эбби! — Его тон стал грубее, а руки нежнее. — Чак предал тебя, предал себя, предал своих детей! — Дилан схватил Эбби за плечи и встряхнул, чтобы заставить увидеть, что она сделала и как он ее за это уважает. — Ты же все сделала сама! Ты построила не только дом, но и свою жизнь!

— Не кричите на мою маму!

Напряженный и бледный, Бен стоял в дверях кухни. Расстроенная, Эбби не придумала ничего лучшего, чем удивленно воззриться на него:

— Бен…

— Отпустите мою маму! — Губы мальчика дрожали, но во взгляде на Дилана читалась откровенная злость. — Отпустите ее и уходите! Вы нам здесь не нужны!

Чувствуя отвращение к себе, Дилан отпустил Эбби и повернулся к ребенку.

— Я ничего плохого ей бы не сделал, Бен!

— Вы трясли ее, я видел!

— Бен! — Эбби быстро встала между ними. — Ты не понял! Мы поссорились с Диланом, а когда люди ссорятся, они часто кричат друг на друга!

Челюсть мальчика была выдвинута вперед, и сейчас он мучительно напоминал ей отца, когда тот был в гневе.

— Я не хочу, чтобы он кричал на тебя! Я не позволю ему бить тебя!

— Милый! Но ведь я и сама кричала на Дилана! — Эбби сказала это мягко, протянув руку, чтобы погладить сына. — И он не бил меня!

Глаза мальчика сверкали оскорблением и гневом.

— Возможно, ты любишь его больше, чем меня!

— Нет, малыш…

— Я не малыш! — Лицо его покраснело. — Я вам еще покажу!

Эбби почти осела на пол, когда за ним захлопнулась дверь черного хода.

— О боже! — простонала она, поднимаясь на ноги. — Я не очень хорошо обошлась с ним!

— Во всем виноват я. — Дилан схватился за голову. Он желал им только хорошего, а вместо этого сумел одновременно обидеть Эбби и оттолкнуть от себя Бена! — Позволь, я пойду и поговорю с ним!

— Не знаю, стоит ли сейчас. О боже! Бен, остановись!

Она выбежала в заднюю дверь, прежде чем Дилан успел ее удержать. Мгновение спустя он ее нагнал! Выскочив на крыльцо черного хода, оба увидели Бена, взлетающего на круп Грома. Нервный жеребец злобно взбрыкивал под неожиданным всадником.

При виде Бена, цеплявшегося за спину коня, сердце Эбби подскочило к горлу. Она даже не могла вспомнить имя коня. В какое-то мгновение ей показалось, что Бен справится с жеребцом и благополучно спрыгнет на землю, но тут Гром внезапно поднялся на дыбы. Мальчик и конь слились в одну фигуру, высоко поднявшуюся к синему небу. На фоне огромного коня мальчик казался крошечным, словно муха.

Вдруг Эбби услышала крик Бена, смешанный с пронзительным ржанием. В следующее мгновение Бен скатился на землю. Все происходило как в замедленной съемке, она завороженно следила за копытами коня, исполнявшими какой-то танец вокруг неподвижного тельца Бена, не наступая на него. Чувствуя от страха вкус ржавчины во рту, она молниеносно подбежала к сыну.

— Бен! Ох, Бен! — Эбби не плакала, а вместе с Диланом быстро ощупывала мягкое тельце Бена, ища повреждения.

— С ним все в порядке, но сейчас он без сознания! Мне кажется, у него сломана рука! — Руки Дилана тряслись. Если бы он бежал быстрее! Ведь все произошло буквально в одну секунду! — Эбби, ты сможешь подогнать автомобиль? Его нужно срочно отвезти в больницу!

Бен спокойно лежал на земле с лицом белым, как молоко. Эбби хотелось чем-нибудь накрыть его и плакать.

— Да. — Тут она заметила Криса, стоящего рядом с ней, и дрожащего как осиновый лист. — Успокойся, Крис. — Она взяла сына за руку. — Сейчас мы отвезем Бена в больницу.

— Он в порядке? С ним все будет хорошо?

— С ним все будет прекрасно! — пробормотала она, спеша к автомобилю.

— Ты в состоянии вести машину? — спросил Дилан. — Я не знаю дороги в больницу.

Нагнувшись, Эбби помогла Дилану устроить своего первенца на его коленях. Стуча зубами, она осторожно вела машину по ухабистому проулку, пугаясь каждой ямки или камня. Лишь выехав на шоссе, она нажала на газ и перестала думать о дороге.

По-видимому, проезд по ухабистому проулку встряхнул Бена, и тот начал приходить в себя. Эбби сразу же почувствовала это и чуть не заплакала от радости, но сдержалась. Первые хныкающие звуки вскоре превратились в рыдания, когда он полностью очнулся. Эбби начала говорить с ним о всякой ерунде, а Крис, сидевший сзади, протянул руку и погладил ногу брата. Не зная, как себя вести с мальчиком после случившегося, Дилан нежно перебирал его волосы.

— Мы уже почти приехали, Бен! — бормотал он. — Только держись!

— Мне больно!

— Я знаю. — Когда мальчик уткнулся лицом в его рубашку, Дилан едва сдержал слезы.

Впервые в жизни он понял, что можно реально почувствовать боль другого человека.

Эбби остановила машину возле подъезда приемного покоя и выскочила, чтобы помочь Дилану с Беном.

Минуты казались часами. Стуча зубами, Эбби сообщила клерку приемного покоя все страховые данные Бена и передала медсестре его медицинскую карту. Когда его уложили на каталку и повезли в рентгеновский кабинет, она уже еле дышала от страха и неизвестности. Ее сын, маленький Бен, своим способом постарался доказать, что он уже мужчина! Теперь он травмирован и ей остается только ждать. Около нее стоял Дилан, держа на руках Криса.

— Сядь, Эбби! Это займет некоторое время.

— Он же еще маленький мальчик! — Теперь она не могла позволить себе расклеиться. Она же нужна ему! Но слезы продолжали катиться по ее щекам. — Он был очень сердит! Иначе он никогда бы не прыгнул на жеребца!

— Эбби! Мальчишки всегда ломают себе кости! — уговаривал ее Дилан, ощущая мучительную боль от спазмов в животе.

— А что собираются делать с Беном? — Видя слезы матери, Крис тоже уже был готов разреветься.

— С ним все будет в порядке! — взяла себя в руки Эбби, вытерев слезы. — Его сейчас лечат доктора!

— Я думаю, ему наложат гипс! — Дилан взял маленькую крепкую ручку Криса, вложил в нее авторучку и сказал: — А ты, когда он высохнет, сможешь написать на нем свое имя! Крис фыркнул и задумался.

— Я могу только печатными буквами!

— Вот и прекрасно! Давайте все сядем! Эбби заставила себя успокоиться и сесть.

Когда Крис забрался к ней на колени, она с трудом удержалась, чтобы не задушить его в крепких объятиях. С каждой прошедшей минутой ее страх нарастал, опустошая душу.

Когда вышел доктор, у нее закружилась голова.

— Хороший, правильный перелом! — заявил доктор и, видя ее беспокойство, сильно сжал ей плечо. — С этим прыжком он станет героем для всей школы!

— Он… Есть ли что-то еще? — Она успела перебрать в уме все возможные повреждения, начиная от сотрясения мозга до разрывов внутренних органов.

— Он сильный, крепкий мальчик. — Рукой доктор все еще придерживал ее плечо, понимая, что этим успокаивает ее взвинченные нервы. — Его немного подташнивает, на теле кое-где видны синяки, но они только украсят его! Пусть он немного отдохнет здесь, а я пару часов послежу за ним, но у вас нет никаких причин для волнений. Мы дадим вам все рецепты и необходимые рекомендации! Я уже сказал ему, чтобы некоторое время он воздерживался от общения с норовистыми лошадьми!

— Спасибо, доктор! — На мгновение Эбби прикрыла глаза руками. Сломанная кость! С божьей помощью кости заживут! — Я могу его увидеть?

— Пожалуйста!

Бен выглядел таким маленьким на белом хирургическом столе. Эбби еле сдерживала слезы. Она не должна плакать! Ведь она пришла сюда, чтобы поддержать его!

— Бен, мальчик мой! Ты до смерти перепугал меня!

— Я сломал себе руку! — почти с гордостью заявил тот, готовясь хвастать в школе своей гипсовой повязкой.

— Очень впечатляет! — Эбби поняла, что уже прощена. Это она видела в глазах сына и чувствовала в традиционном переплетении их пальцев. — Тебе, наверное, больно?

— Мне уже гораздо легче.

К столу подошел Крис, чтобы посмотреть на белый, чистый гипс.

— Дилан сказал, что здесь я могу написать свое имя! — сообщил он брату.

— Наверное! — Бен впервые взглянул на Дилана. — Я думаю, вы могли бы все, места хватит! А Гром убежал?

— Не волнуйся о Громе! Куда он денется? — успокоила его Эбби. — Он слишком хорошо знает, где получит зерно!

Бен крутил пальцами, выражая так крайнюю степень смущения, и, наконец, произнес:

— Я очень сожалею!

— Нет! — возразила Эбби, взяв его за подбородок. — Это я сожалею! Ведь ты защищал меня! Спасибо!

Когда Эбби нагнулась и поцеловала его, он вдохнул знакомый, родной аромат. Теперь он чувствовал себя не храбрым, а очень утомленным.

— Как хорошо! — прошептал он.

— Доктор советует тебе немного отдохнуть здесь, а я в это время улажу все медицинские дела.

— Почему бы вам не сделать это вместе с Крисом, Эбби? — спросил Дилан, подойдя к столу. — А я в это время побеседовал бы с Беном.

Взглянув на лицо сына, Эбби не заметила на нем следов гнева, оно выглядело, пожалуй, немного смущенным. Она кивнула:

— Хорошо, мы постараемся сделать все быстро!

— А мне можно попить? — спросил Бен.

— Не знаю, сейчас пойду, спрошу у доктора! — ответила Эбби. Наклонившись, она расцеловала Бена в обе щеки. — Я чуть с ума не сошла от страха за тебя! Почему ты дергаешься?

Бен усмехнулся и немного смутился. Оглянувшись на дверь, Эбби увидела стоявшего там Дилана.

— Предполагаю, что ты был безумно зол на меня, Бен? — начал Дилан.

— Точно.

— Кричать на кого-то, кого ты любишь, довольно глупо. Но взрослые иногда ведут себя глупо.

Бен был с этим полностью согласен, но он осторожничал.

— Возможно.

Как восстановить контакт с мальчиком? Только сказав ему правду. Дилан понимал, что когда-нибудь настанет момент, когда ему придется сказать мальчику правду, которую тот требовал и ждал. Возможно, этот момент настал. Стоя возле стола, Дилан осторожно произнес:

— У меня возникла проблема, Бен! Я надеялся, что ты выручишь меня!

Мальчик пожал плечами и начал играть с краешком простыни. Но он слушал Дилана.

Морган — порода лошадей, выведенная в США. Название пошло от имени первого заводчика, сельского учителя Джастина Моргана. (Здесь и далее примеч. пер.)

Теннессийская (плантационная) прогулочная лошадь — популярная порода лошадей для выездки. Выведена в конце XVIII в. теннессийскими плантаторами специально для объезда своих владений.

Дулут — город в США, штат Миннесота.

Тако — горячая маисовая лепешка, свернутая в трубочку и начиненная рубленым мясом с луком, сыром и бобами. Подается с острым соусом. Испанское блюдо.

Бедствие, несчастье (англ.).

«Туинки» — название торговой марки популярного печенья, ставшей символом обжорства.

Песня «Пусть будет так» — известный хит группы «Битлз».

Первая поправка к Конституции США, гарантирующая гражданские свободы. Ратифицирована 15 декабря 1791 г.

Здесь: игра слов. Plain — и простая, и некрасивая.

Стрип — главная улица Лас-Вегаса.