Эта книга не научный экскурс в историю Средних веков. Ни в коем случае! Хотя большинство персонажей романа — реально существовавшие люди. И не просто люди, а, можно даже сказать, герои и титаны русской истории.

Но любой роман — прежде всего фантазия автора. Он задумывается, рождается, растет и развивается, следуя своей собственной внутренней логике, зачастую имеющей мало общего с логикой развития реальной истории. Даже Л. Н. Толстого знатоки наполеоновских войн укоряли за неточности, несоответствия, а порой и противоречия, допущенные им в «Войне и мире» — этом величайшем романе всех времен и народов. Что уж тогда говорить обо мне, грешном… Тем более что мир, в который я поселил своих героев, — это мир «новой хронологии» академика Фоменко.

Вполне возможно, что как официальные историки, так и специалисты по «новой хронологии» найдут массу поводов для того, чтобы уличить автора в искажении «исторической действительности». Но, повторюсь, это не научный труд, это — роман, плод моей фантазии, и герои его живут и действуют не столько в мире истории, сколько в мире приключений. И да простят меня суровые критики, если моя фантазия порой покажется им слишком буйной.

Итак, добро пожаловать в миры «новой хронологии». Эти миры ничуть не лучше и не хуже любого другого из миров, выдуманных авторами фантастических романов. И прошу вас, уважаемый читатель, именно так к ним и относиться. Надеюсь, что вы полюбите моих героев и с удовольствием и интересом, из книги в книгу, будете внимательно следить за их приключениями.

Сопровождающий закрыл за собой дверь, и Виталий Голиков остался в полном одиночестве, если, конечно, не считать человеческий череп на столе, ощерившийся в грустной улыбке. По обе стороны от него стояли подсвечники с горящими свечами, а перед черепом — тоненькая стопка бумаги и бронзовая чернильница с торчащим из нее гусиным пером. Виталий прошелся по комнате, заглянул за стол и, увидев открытый гроб, заполненный костями, усмехнулся, подумав: «Небось ради этого пришлось обчистить всю анатомичку в Первом меде».

Вообще-то комнатка была еще та. Стены и пол — черные-пречерные, как в детской страшилке, которую мальчишки и девчонки, сидя ночью у костра, пересказывают друг другу зловещим шепотом. Гроб, человеческие останки — все это должно было, видимо, навести соискателя на мысли о бренности человеческого бытия и неизбежности смерти. Но у старшего лейтенанта ФСБ, неоднократно видевшего реальную, а не бутафорскую смерть, эти атрибуты не могли вызвать ничего, кроме усмешки.

Виталий присел за стол, пододвинул к себе бумагу и, вынув перо из чернильницы, попробовал написать на листе заголовок. Но… чернильница оказалась пуста. Такой же муляж, как и все остальное в этой комнате. Тогда он достал из кармана свою авторучку и бисерным почерком, строка за строкой, принялся быстро заполнять лист. Текст он заранее заучил наизусть и теперь писал, не думая, — что называется, на автопилоте. В голове зароились обрывки каких-то дурацких, совершенно не соответствующих важности и торжественности момента мыслей. Потом почему-то всплыла картинка из далекого детства и заслонила собой все остальное.

Отец, вернувшийся с работы, пытается что-то объяснить, виновато улыбаясь. Мать с истерической ноткой в голосе причитает:

— Ты чё? Не можешь тряхнуть этого Мельника? Третий месяц, сволочь, зарплату задерживает!

— Люсь, ну чё ты… Как все, так и мы…

— Как все, да? Как все? А на базаре с тряпками ты стоишь, да? От людей стыдно уже! Чё я, как базарная какая, должна там… Мне, думаешь, хорошо там? На базаре-то? А? У Витальки уже весь пуховик полез, а ты — чё, чё…

Картинка получилась такой живой и красочной и настолько полно заняла все сознание Виталия, что поток заученного текста, только что щедро изливавшийся на бумагу, вдруг пресекся и Виталий, до того спокойный и уверенный в себе, испугался и запаниковал. Он безуспешно рылся в своей памяти, пытаясь разыскать ускользнувшую нить зазубренного текста, когда в комнату вошел сопровождающий и принялся задавать вопросы. Ответы на них выплывали откуда-то из глубин подсознания, и Виталий выпалил их, даже не вдумываясь в смысл произносимых слов. Сопровождающий, произнеся короткую речь о целях общества, вышел, и текст завещания вдруг вспомнился сам собой. Виталий вновь успокоился, быстро дописал завещание и, не дожидаясь поручителя, принялся раздеваться. Он снял пиджак, галстук и выложил на стол часы, перстень, бумажник, зажигалку и мелочь, завалявшуюся в карманах. Расстегнув рубаху, он обнажил левую сторону груди, после чего снял левый ботинок и закатал правую штанину и правый рукав рубахи.

Вскоре в комнату вошел поручитель и, увидев уже приготовившегося к дальнейшему прохождению обряда Виталия, задал вопрос о твердости его намерения вступить в общество. Получив утвердительный ответ, он надел ему на шею веревочную петлю, свободный конец которой забросил ему за спину, закрыл глаза бархатной повязкой и, приставив к его обнаженной груди кинжал, повел Виталия из комнаты. Они долго шли какими-то коридорами и переходами, один раз даже пришлось преодолеть несколько ступенек. Виталий споткнулся, но поручитель успел его поддержать, однако при этом он умудрился проколоть ему кожу на груди своим кинжалом. И теперь Виталий чувствовал, как по его животу медленно ползет вниз горячая кровяная капля. Наконец его привели в комнату, где он услышал шепот многих голосов. Его поставили и, взяв за правую руку, положили ее на что-то. В левую ему дали циркуль и велели приставить его к груди, после чего властный голос спросил:

— Веруешь ли ты в Бога?

— Да!

— Разделяешь ли ты цели Братства?

— Да!

— Тогда клянись!

Рядом кто-то забубнил, монотонно читая заготовленный текст, а Виталий громко повторял его:

— Клянусь, во имя Верховного строителя всех миров, никогда и никому не открывать без приказания ордена тайны знаков, прикосновений, слов доктрины и обычаев ордена, обещаю и клянусь… — Повторяя за читающим эти слова, он вдруг вспомнил, как принимал воинскую присягу, и ему стало смешно от стремления организаторов подобных церемоний сделать их как можно более торжественными, в результате чего они, эти церемонии, превращаются в некое подобие детской игры. Чтобы не дать себе рассмеяться, Виталий принялся покусывать губы и язык, от чего речь его стала замедленной и косноязычной: —…да сожгут и испепелят мне уста раскаленным железом, да вырвут у меня изо рта язык, да перережут мне горло, да будет подвешен мой труп посреди ложи при посвящении нового брата как предмет проклятия и ужаса, да сожгут его потом и да рассеют пепел по воздуху, чтобы на земле не осталось ни следа, ни памяти изменника.

Смеяться больше не хотелось.

— Покажите ему свет, — услышал Виталий, и кто-то сдернул у него с глаз повязку.

Яркий белый свет ударил в глаза, заставив его крепко зажмуриться. Перед глазами поплыли сверкающие разноцветные круги. Но вот источник света, бивший прямо в глаза, погас, и Виталий, приоткрыв глаза и попривыкнув к яркому освещению, принялся оглядывать зал и людей, в нем находившихся. Все они были в белых перчатках и белых же кожаных фартуках — запонах. Большинство — незнакомые, но кое-кого он знал. И то, что эти люди находились здесь, в этом зале, рядом с ним, наполнило его душу безграничной уверенностью и надеждой. Уверенностью в правильности сделанного шага и надеждой на будущее.

Один из Братьев подошел к нему и, взяв одной рукой его под руку, второй стал указывать на знаки, изображенные на ковре, на котором стоял Виталий. Он объяснял значение каждого символа, а Виталий зачем-то кивал головой, как будто кто-то требовал от него согласия или одобрения. Он слушал, не слыша и не воспринимая никакой информации; настолько был взволнован и погружен в собственные эмоции. Другой Брат, приблизившись, надел на него белый кожаный фартук, еще один вручил ему белые перчатки и серебряный мастерок. «Теперь посмотрим, — торжествуя, думал Виталий, — так ли уж безнадежен в смысле карьеры старший лейтенант Голиков. Уж теперь-то всем этим начальственным сынкам, зятькам и прочим племянникам придется потесниться, чтобы пропустить вперед меня, простого парня с рабочей окраины».

Сегодня они были особенно наглы и назойливы, как никогда ранее. И это было неплохо. Можно даже сказать, что это хорошо, ибо могло означать только одно: исчезновение семьи полковника Ракитина из поля их зрения стало для них полнейшей неожиданностью. А раз так, то руки у полковника, считай, ничем не связаны и он может приступить к заключительной части своего плана, а именно — к устройству собственного исчезновения.

«Хвост» привязался к полковнику, едва он вышел из дверей управления. Их было двое, и они держали дистанцию не более пяти метров. Не торопясь полковник шагал по тротуару, а перед самым входом в метро резко ускорился и ввинтился в толпу. Проскочил вестибюль, сбежал вниз по эскалатору и успел вскочить в отходящий поезд, после чего внимательно огляделся. Вот они, эти двое, никуда не делись. Один справа, другой слева. И держатся теперь еще ближе к объекту наблюдения. К слежке за последний месяц Ракитин уже успел привыкнуть, но эти… Глаз не отводят, взгляд жесткий, решительный. «Пожалуй, это не филеры, — решил полковник. — Это — убийцы. Они проморгали мою семью и решили, что хватит со мной чикаться. Получается, что я сам спровоцировал их на решительные действия. Что ж… Тем лучше. Мы еще посмотрим, кто кого».

Несколько месяцев назад полковника Ракитина вызвал к себе генерал Буровский и, вручив ему тоненькую папочку, попросил:

— Слава, я хочу, чтобы именно ты занялся этим делом.

Давние друзья, оставаясь наедине, они были на «ты», без экивоков.

Ракитин раскрыл папку, полистал дело и, удивленно подняв брови, поглядел на генерала.

— Коля, так это же не по нашему ведомству. Хозяйственное дело, чистой воды уголовщина… Ну коррупция… Или у тебя личный интерес?

— Считай, что личный, — закуривая, ответил генерал. — Именно поэтому я прошу тебя никого больше к нему не привлекать. Ты позанимайся им чуток, а потом мы с тобой еще побеседуем на предмет — наше оно или не наше.

И Ракитин им позанимался, как выразился генерал, «чуток». Отдельно взятый случай коррумпированности некрупного государственного чиновника катастрофически быстро разрастался в грандиознейшее дело о коррупции как системном пороке, поразившем весь государственный организм. Через какое-то время полковнику начали позванивать коллеги из других силовых ведомств и интересоваться, как идет расследование, на что Ракитин неизменно отвечал недоуменным вопросом: «Простите, но с чего вы взяли, что именно я занимаюсь этим делом?» Это уже был звоночек. И Ракитин вновь отправился к Буровскому.

— Дело принес? — поинтересовался генерал, когда Ракитин бухнул на стол два толстенных тома. — Ну и как? Наше оно или нет?

— Это организация, Коля, — с твердой убежденностью в голосе ответил полковник. — Это не бессистемное хапанье вконец обнаглевших ворюг. Это целенаправленный и хорошо организованный подрыв экономики и обороноспособности страны. Сотни иностранных шпионов не смогли бы нанести такой ущерб. Они везде, Коля. В каждом силовом ведомстве, в каждом министерстве, возможно, и в армии тоже. Я пока не разобрался до конца и не вышел еще на их верхушку… Хотя кое-какие наметки у меня уже есть…

— Ты когда последний раз разговаривал с этим… — оборвал Ракитина генерал. — Ну, с которого все началось…

— С Чижиковым?

— Да, да, с ним.

— Два дня назад вызывал его к себе.

— Брать под арест его не собирался?

— Попытался получить ордер у прокурора, но там мне ответили, что нет пока оснований. Запросили дополнительные материалы, но я до поры до времени решил попридержать информацию. Так что пока не получилось.

— И не получится уже. — Левое верхнее веко Буровского задергалось в нервном тике, и он, закрыв глаз, прикрыл его ладонью.

— То есть? — От удивления полковник даже привстал.

— Сегодня ночью Чижиков скончался. Инсульт. — Генерал вышел из-за стола, открыл сейф и под удивленным взглядом Ракитина спрятал туда тома с чижиковским делом. — В связи со смертью главного фигуранта я получил приказ дело закрыть. Вот так вот.

— Ты подожди, подожди… Коль… Так что ж это получается? Они и у нас?

Генерал усмехнулся и, покачав головой, постучал себя согнутым пальцем по лбу.

— Можете идти, полковник Ракитин. Дело окончено, забудьте.

Но так это дело они с генералом конечно же не оставили. Ракитин продолжал потихоньку копать, правда, уже неофициально, а встречи свои им приходилось организовывать по всем правилам конспирации. Но несколько дней назад у Буровского случился обширнейший инфаркт прямо в рабочем кабинете. «Скорая» успела довезти его до госпиталя, но… Медицина, как говорится, оказалась бессильна.

Неподалеку от полковника освободилось место, и он сел. Громилы тут же переместились вслед за ним. Один, взявшись обеими руками за верхний поручень, встал прямо напротив Ракитина, буквально нависая над ним. На наглой роже — глумливая улыбка, смотрит глаза в глаза, будто желая морально подавить свою жертву, лишить ее воли к сопротивлению. «Оч-чень хорошо», — подумал полковник, сосредотачиваясь и пристальным взглядом, не мигая, вглядываясь в самые зрачки своего преследователя. Тот вначале как-то забеспокоился, переступил с ноги на ногу, опустил одну руку, потом другую, но взгляда отвести так и не сумел. Лицо его стало неподвижным, как у статуи, тело, наоборот, расслабилось, обмякло. Посторонний взгляд вряд ли мог обнаружить эти внешние изменения, но полковник Ракитин уже знал — он полностью контролирует волю этого человека. Поезд начал замедлять ход, въезжая на станцию. Ракитин поднялся и стал пробираться к выходу. Один из громил тут же последовал за ним, но его товарищ повис на нем, сдавив его шею железной хваткой. В вагоне началась полная неразбериха и толкотня. Один поток выливается из вагона, другой вливается, а между ними — двое вцепившихся друг в друга, как питбули. Полковник вышел на перрон, дождался, пока закроются двери и поезд уйдет, после чего перешел на другую сторону перрона и поехал обратно.

Он несколько раз переходил с линии на линию, прокатился по кольцевой, пока окончательно не убедился — слежки нет. Тогда он поднялся наверх и решил взять такси. Прибегать к услугам профессиональных «бомбил», постоянно отирающихся у метро, полковник не стал и, отойдя чуть в сторону, проголосовал. Первую машину, подъехавшую к нему, он отправил, сделав вид, что его не устраивает цена и, не торгуясь, сел во вторую.

— Голиков?! Вот так встреча!

За рулем остановившейся машины сидел офицер из его, ракитинского, отдела.

— Я же живу в этом районе, товарищ полковник. По дороге домой иногда и подвезешь кого-нибудь. Зарплата у нас, сами знаете, не так чтобы уж очень… Так что…

— Ладно, ладно, не смущайся, капитан. — Полковник по-дружески хлопнул Голикова по колену. — Все, что ни делается, все к лучшему. Тебя мне, видимо, сам Бог послал; не придется на перекладных добираться. Давай-ка, Виталий, выруливай на Варшавку и дуй прямиком в Тулу.

— В Тулу-у? — с сомнением в голосе переспросил капитан.

— Что, далековато? Небось дома жена ждет?

— А… Поехали, товарищ полковник. — Капитан включил передачу. — Полтора часа туда, полтора обратно… Я дома раньше по-любому не буду.

Машина плавно набрала ход и скрылась за ближайшим поворотом, увозя полковника Ракитина в неизвестность. Сегодняшним вечером все складывалось для него очень удачно. Может быть, даже слишком удачно.

Это было обычное рабочее утро, не сулившее никаких сюрпризов. Солнышко уже светит, но еще не греет. Свежий майский ветерок весело гуляет по салону, врываясь в приоткрытое окно; и даже пробки и заторы были в это утро самыми заурядными, привычными и почти нераздражающими. Сюрпризы начались со звонком Верочки — помощницы и секретаря.

— Доброе утро, Роман Михайлович. Вы уже приехали или еще едете?

Хороший вопрос. Особенно в такой формулировке. Такой вопрос может означать все что угодно, — от всемирного потопа до завалившейся за плинтус скрепки; а тот, кто его задает, имеет одну цель — подготовить спрашиваемого к той информации, которую ему сейчас предстоит получить.

— Привет, Вера. Я буду через десять минут. Что там у тебя приключилось?

— Через десять минут? А… Десять минут я потерплю.

И отбой. В последовавшие за этим звонком минуты Роману Михайловичу Лобову, 45 лет от роду, владельцу и директору небольшой консалтинговой фирмы, стало казаться, что сидит он не в удобном кресле своего автомобиля, а на раскаленной сковородке.

— Что у вас приключилось, Вера? — выпалил Лобов, влетая в свой офис.

— У меня? — Вера сделала круглые глаза. — У меня ничего не приключилось. А что вы знаете о… — Она перевернула листок на перекидном календаре и прочитала:…«South Caucasus Telecommunications»?

— Ничего не знаю. Да не томите Вера, говорите толком.

— А кто такой Шадикян Александр Мовсесович, тоже не знаете?

— Нет, не знаю. Вера!

— А что — Вера? Я вам все по порядку рассказываю. Этот самый Шадикян — генеральный директор вышеупомянутых «Коммьюникейшнс». Он прислал вам проект договора и билеты — в Тбилиси и обратно.

— Интересно… — Лобов был так удивлен, что даже не прошел в свой кабинет, а, бросив портфель на пол, взял стул и уселся рядом с Верой, за ее компьютер.

— Но самое интересное еще впереди, — интригующе улыбаясь, заявила Вера.

— То есть? — На сегодня, похоже, сюрпризы еще не закончились.

— Этот самый Шадикян в качестве аванса перечислил нам сто двадцать тысяч долларов. Я уже звонила в банк, деньги зачислены на наш счет.

Вот это сюрприз так сюрприз! В последнее время дела у лобовской фирмы шли ни шатко ни валко. Вообще-то услуги такого рода на российском рынке были весьма и весьма востребованы, ибо Роман Михайлович Лобов занимался тем, что избавлял своих клиентов от проблем, вызванных явлением, называемым на новорусском «наезд». Он никогда не рекламировал свою деятельность, и новые клиенты у него появлялись лишь по рекомендации тех людей, с которыми он уже когда-то имел дело. Роман Михайлович помогал отражать попытки рейдерских захватов, причем делал это весьма успешно. Обычно, когда клиент приходил к нему в офис со своей проблемой, Лобов внимательно выслушивал его, иногда просил принести какие-нибудь документы и приглашал зайти дней через десять. Как правило, этого времени хватало на то, чтобы хищные рейдеры отказались от любых попыток захвата чужого имущества. Через десять дней счастливый клиент расплачивался с Лобовым. Результат был стопроцентным. Как он этого достигал, никто не знал, хотя некоторые клиенты, проявляя неуместную настойчивость, иногда пробовали заводить разговор на эту тему, но Лобов жестко пресекал подобного рода попытки. Конечно, пожелай того Роман Михайлович, он был бы весьма состоятельным человеком, миллионером как минимум. Но принципиальная позиция его состояла в том, что работал он исключительно с людьми маленькими — с лавочниками, владельцами небольших оптовых фирм, хозяевами заводиков, мастерских и фабричек. Он прекрасно понимал, что выход на более высокий уровень клиентуры неизбежно повлечет за собой широкую огласку. И тогда ему не только не сохранить в тайне своего метода и технологий, но и самому не обойтись без покровителей, без того, что ныне именуется кратким, но емким словом «крыша». А вот этого-то Роман Михайлович как раз и не желал, ибо превыше всего в жизни ценил свободу и независимость.

Поэтому получение столь крупной суммы, как сегодня утром, явилось для него обстоятельством не только необычным, но и тревожным.

— Какое-нибудь сопроводительное письмо он хотя бы прислал, этот Шадикян? — поинтересовался Лобов у своей помощницы. Вера пощелкала «мышью», и на экране появился короткий текст, всего несколько строк. — Рекомендация-то хоть у него есть?

— Да, его рекомендует Акопов, — утвердительно кивнула Вера. — Помните такого?

— Кажется, дрожжевой завод в Тверской области. Правильно? — Вера вновь кивнула, подтверждая сказанное. — Ну, это уже кое-что. Хотя… Такая сумма… Акопов не мог ему не сказать, сколько стоят наши услуги.

— Ну и что сумма, Роман Михайлович? Да у них там, на Кавказе, свои мерки, свои масштабы. К тому же он просит, чтобы вы к нему вылетели, а не он к нам. Вот за это и платит. Да и, в конце концов, все это происходит в Грузии. У нас с ней и дипломатических отношений-то нет. Даже будь он там местный олигарх, все равно сюда никакая информация не дойдет. И… Ну что мы теряем, Роман Михайлович? Слетаете в Тбилиси, не понравится вам что-то, вернем ему деньги. А? — Верочке очень не хотелось отказываться от столь соблазнительной суммы, могущей обеспечить фирме много месяцев спокойного, безмятежного существования. — К тому же, Роман Михайлович, вы ведь давно собирались генераторы поменять, я уж не говорю о медоборудовании, которого явно недостаточно. А тут можно будет сразу, одним махом…

— Ладно. Уговорила. Когда лететь? Да… И как там с визой?

— Завтра. Утром туда, вечером обратно. — Верочка просто-таки светилась от удовлетворения, став от этого еще краше. — Насчет визы я уже все узнала. Получите по прилете, в аэропорту.

В Тбилиси Лобова встречал человек, державший над головой табличку с надписью: Лобов Р. М.

— Вы Шадикян? — на всякий случай поинтересовался Роман Михайлович, подходя к нему.

— Нет, господин Шадикян ждет вас в отеле, я только должен довезти вас туда, — ответил встречающий.

В гостинице Лобов даже не стал заходить в забронированный номер, а поднялся сразу на второй этаж, в ресторан, где, как ему сказали, его ждет Шадикян. Роман Михайлович окинул взглядом небольшой зал. Все столики были свободны, кроме двух. В дальнем углу, экспрессивно жестикулируя и дымя массивными сигарами, что-то шумно обсуждали два грузина, а за третьим столиком от входа сидел одинокий мужчина и не торопясь поглощал яичницу с беконом, запивая ее соком. Он был примерно одних с Лобовым лет, может, чуть старше. Сухопарый, подтянутый, с европейским типом лица. Увидев в дверях Лобова, мужчина сделал приветственный жест рукой. «Значит, это и есть Шадикян, — понял Роман Михайлович. — Хотя, судя по облику, на Шадикяна-то он меньше всего и похож».

— Здравствуйте. Я — Лобов, — представился Роман Михайлович и сел за стол, следуя приглашающему жесту.

— Александр, — Шадикян протянул руку для рукопожатия. — Завтракать будете? — По-русски он говорил безукоризненно, без малейшего акцента.

— Нет, спасибо. Стакан сока.

— Может быть, кофе?

— Не хочу. Давайте ближе к делу.

— Замечательно. Тогда допиваем сок, а потом совершим небольшую загородную прогулку; там и поговорим.

Лобов кивнул, соглашаясь с тем, что серьезный разговор лучше вести если уж и не в проверенном помещении, то тогда на природе.

— Это дачное местечко называется Коджори, — сказал Шадикян, паркуя машину на обочине. — Удобно, всего полчаса от центра, и мы уже здесь. Люблю это место, здесь воздух хороший. Давайте пройдемся.

Они вышли из машины и мимо дачных заборов двинулись в глубь леса. Осмотревшись, Лобов не мог не признать, что место для разговора выбрано очень удачно. Старый сосновый бор, чистый, без подлеска, он просматривался далеко, на много десятков метров вокруг; не говоря уже о том, что здешний горный воздух, напоенный ароматом разогретой хвои, был действительно замечателен.

— Для начала хотел бы извиниться перед вами, господин Лобов, — начал Шадикян, когда они отошли уже достаточно далеко, так что их не было видно ни с дач, ни с дороги, — за ту маленькую мистификацию, к которой мне пришлось прибегнуть для того, чтобы организовать встречу с вами.

— Зовите меня просто Роман, — предложил Лобов. — Александр — это ваше настоящее имя?

— Да. — Шадикян кивнул, и они вновь обменялись рукопожатием, как бы знакомясь вновь. — Дело в том, что я четыре года проработал в посольстве США в Москве, и там меня, как говорится, каждая собака знает. Поэтому я был вынужден для нашей встречи вытащить вас сюда.

— Нечто подобное я и предполагал, — пробурчал себе под нос Лобов. — Ну правильно… А в Тбилиси… Одним американским шпионом меньше, одним больше… Кто ж их здесь считал? Логично, — заключил он.

— Самое главное, — Александр негромко вежливо рассмеялся, — здесь нет русской контрразведки. Но… В данном случае я беспокоился не о себе, а о вас. — (Лобов сделал удивленные глаза.) — Это в ваших интересах, чтобы о нашей с вами встрече никто не узнал.

— Ну… Если уж вы устроили нашу встречу, то наверняка потрудились изучить мою биографию. Как вы, наверное, знаете, определенное количество лет своей жизни я потратил на службу в разведке и с тех пор получил стойкую идиосинкразию ко всякого рода шпионским штучкам и приемчикам. Теперь я частное лицо и веду жизнь, которая меня устраивает. Я одинок, у меня нет близких, и даже если бы вы нашли, чем можно меня шантажировать, то вам все равно не удалось бы меня завербовать. И не удастся. Именно по причине вышеупомянутой идиосинкразии.

Александр вновь негромко рассмеялся.

— Я вам еще ничего не предложил, а вы уже произнесли целую речь. Я знаю, что вы занимаетесь наукой. Вернее, работаете на стыке науки и мистики. Это, кажется, называется ноэтика? Так? — (Лобов молчал, дожидаясь, пока выскажется собеседник.) — А чтобы иметь деньги для ваших экспериментов, вы делаете небольшой бизнес, помогая людям, как это у вас сейчас говорят, разруливать ситуацию. Так?

Лобов скептически скривил губы:

— Не думаю, что это достаточно прочная платформа, с которой можно вести вербовку агента.

— Да что вы все заладили: вербовка, вербовка. Не собираюсь я вас вербовать. Я обратился к вам по просьбе вашего покойного друга полковника Ракитина.

— Вячеслав… Вы с ним были знакомы?

— Да. Мы весьма плодотворно сотрудничали.

— Вы хотите сказать, что…

— Нет, нет. Ни он, ни я не были ничьими агентами. Мы просто сотрудничали и были друзьями. Ваш опыт работы в разведке должен вам подсказать, что такое взаимовыгодное сотрудничество возможно.

— Не знаю, может быть… — Лобов пожал плечами. — Он погиб во время командировки на Северный Кавказ, а я слишком поздно узнал об этом и даже не был на его похоронах.

— Это хорошо, что вас не было на его похоронах, — с удовлетворением констатировал Александр, и Лобов в который уже раз с удивлением на него посмотрел. — Это хорошо, потому что ничто в настоящем не связывает вас с полковником Ракитиным. А совместная служба десять лет назад… Это ничто. Да мало ли кто служил вместе с Ракитиным за всю его долгую карьеру.

— Не понимаю вас, потрудитесь объясниться.

— Полковник Ракитин погиб не во время командировки на Северный Кавказ. Я думаю, его убили в Москве. Незадолго до своей смерти он передал мне информацию и свою просьбу — передать эту информацию вам, подполковник Лобов.

— В отставке, — уточнил Лобов.

Не реагируя на эту поправку, американец продолжал:

— Видимо, Вячеслав перед своей смертью находился под тотальным контролем, поэтому он не мог связаться с вами без риска засветить вас. Эта ситуация заставила его воспользоваться экстраординарным каналом связи, который существовал у него со мной. Похоже, на тот момент он уже не мог доверять никому из своих московских знакомых.

— Прямо-таки чертовщина какая-то. — Лобов все еще не верил американцу, решив, что тот просто готовит почву для вербовочного предложения.

— Пару лет назад полковник Ракитин начал некое дело. Коррупция, бизнес, откаты, распилы и т. д. Обычное хозяйственное дело, как ему вначале казалось, совершенно случайно попавшее в ФСБ. Но, чем глубже он копал, тем более интересная картина перед ним представала. Он наткнулся на организацию, разветвленной сетью проникшую во все сферы русского государства и русского общества. Их цели и методы мало назвать подрывными. Скорее, здесь ведется война на полное уничтожение.

— Эта организация действует легально?

— Сложный вопрос. Подавляющее большинство членов этой организации ведет вполне легальный образ жизни и вроде бы не делает ничего антигосударственного. Но вкупе их деятельность создает тот эффект, о котором я вам говорил. Более того, далеко не каждый из них знает или подозревает, что он входит в состав некой единой тайной организации. Данная конспиративная структура задумана и исполнена так, чтобы активно использовать легальные структуры в качестве своих подразделений.

— Например?

— Например, масоны.

Лобов усмехнулся:

— Опять масонский заговор?

— А вы не смейтесь, — вполне серьезно сказал Александр. — Масоны — отличное прикрытие и орудие для некой закулисной силы, имеющей глобальные цели. Вы хотя бы немного знакомы с масонством?

— Скорее нет, чем да. — Лобов сопроводил свой ответ недоуменным пожатием плеч.

— Так вот. У каждого масона есть три задачи, которые перед ним ставит Братство. Первая — хранить и оберегать древнюю тайну, доверенную масонам от первых людей, от Адама. Вторая — совершенствоваться самому, чтобы когда-нибудь достичь уровня совершенства, при котором тебя наконец-то посвятят в эту самую тайну. И третья — способствовать совершенствованию окружающих и общества, в котором ты живешь. При этом, имейте в виду, эту самую тайну раскрывают только масонам, достигшим самого высшего, тридцать третьего градуса посвящения. Но 99,99 процентов масонов никогда не поднимаются выше третьего градуса посвящения. Подавляющее большинство лож возглавляют масоны третьего градуса. Масоны же высших степеней составляют особые ложи, действительно глубоко законспирированные, о существовании которых можно только догадываться. Итак, подавляющее большинство масонов клянется хранить и защищать тайну, которой они не знают и никогда не узнают. Просто идеальные исполнители. Пчелы. Недаром символом масонской ложи является пчелиный рой. Итак, подполковник, у вас еще не возникло желание приспособить масонов для решения каких-нибудь своих задач?

— Да уж… — только и смог вымолвить Лобов.

Александр достал из бумажника флэшкарту и несколько сложенных вчетверо листков и передал их Лобову.

— Здесь материалы дела, над которым работал Ракитин. Их мне переслал Вячеслав. Не думаю, что мне стоило переправлять эту информацию или вам тащить ее через границу. Я специально для вас распечатал эти три листа. На них имена и должности людей, входящих в эту организацию. Красным подчеркнуты десять фамилий, запомните их, а бумагу потом уничтожьте. Вячеслав считал, что среди этих десяти и находятся главные негодяи.

Развернув листки, Роман Михайлович бегло просмотрел их и воскликнул:

— Ого! Какие люди… До отлета у меня будет предостаточно времени, чтобы внимательно изучить все материалы. — Он свернул листы и спрятал их вместе с флэшкой в карман. — Хорошо. Но что же это все-таки за тайна такая страшная? Версии хотя бы есть?

— Как не быть. Хоть отбавляй, — поддержал Александр игривый тон, предложенный Лобовым. — Версии выдвигают все — от серьезных аналитиков до беллетристов. Одна из них гласит, что изначальной тайной масонов как профессиональной корпорации архитекторов и строителей были формулы, пропорции и соотношения, которые и составляют суть современной инженерной науки, позволяющей рассчитывать и возводить здания любой величины. Но здесь, что называется, уже проехали. Все это уже давно не тайна, осталось только надувание щек, архаичные ритуалы и детская возня в песочнице. Вторая версия, самая идиотская, — масоны хранят Библию. Ибо в Библии зашифровано все будущее человечества. Зачем прятать то, что есть в каждом доме? Таким образом, мы возвращаемся к надуванию щек и песочнице. То есть масонство — это пустышка, просто клуб для элиты, объединяющий карьеристов. Наверное, кому-то выгодно, чтобы все именно так и считали. Третья версия, вернее группа версий, — эзотерическая. Сюда входят всякие тайны бытия, изначальное устройство мира, познание Бога и т. п. Суммировав, можно сказать, что наш мир — это ад, куда посылается душа, чтобы пройти соответствующий цикл страданий. Отбыв срок, душа устремляется к свету, а свет — это Бог. Частично это объясняет столь важное значение света в масонских ритуалах. Душа объединяется с Богом, и Бог, таким образом, находится в состоянии перманентного роста. Раскрыть эту тайну никак нельзя, ибо все одномоментно покончат жизнь самоубийством и тут же устремятся к Богу. Сие действо прекратит круговорот душ, а следовательно, разрушит основу мироздания. Но это все, как вы понимаете, лирика. Для людей нашей с вами профессии важно другое. Те, кто артикулирует подобного рода версии, утверждают, что масоны тридцать третьего градуса умеют покидать свое бренное тело, оставляя его в нашем, материальном мире, и путешествуют по миру духовно-нематериальному, где они якобы имеют возможность прямого контакта с Создателем. Может быть, это и есть главная тайна масонства?

— Гм, гм, — хмыкнул Роман Михайлович, — не бог весть какое умение. На роль главной тайны как-то не тянет.

— Вы хотите сказать, что умеете делать нечто подобное? — мгновенно отреагировал Александр.

— Беседа с Создателем — это, скорее всего, искусственная картинка, извлеченная из подсознания некой экзальтированной личности и имплантированная с помощью определенных психотехник в ее же сознание. Никакой мистики.

— Как бы то ни было. Кстати, в подобном умении подозревают и каббалистов, и розенкрейцеров…

— А каббалисты-то здесь при чем?

— Черт его знает, кто здесь при чем. В этом-то вам и предстоит разобраться. Но и у каббалистов, и у масонов чрезвычайное значение придается нумерологии. Особенно и те, и другие почему-то любят цифру девять. Число белого тигра, как говорят китайцы. Что это такое и какой в этом смысл, я вам не скажу. Не знаю. Разве что повторю вам белиберду, которую вы и сами можете прочесть в любом из справочников. Пожалуй, это все, чем я могу быть вам полезен. Я честно выполнил последнюю волю своего погибшего товарища. А уж вам выяснять, кто они такие: масоны, каббалисты, гермесисты, розенкрейцеры, тамплиеры, иоанниты, международные финансовые воротилы, олигархи или черт с рогами. Кстати, деньги, вами полученные, это его, Вячеслава, средства, и предназначались они для вас. Ввязываться ли вам в это дело или нет — смотрите сами. Я бы предпочел остаться в стороне. Влезть в эту кашу — чистое самоубийство.

— Скажите, Александр… — Лобов медлил, тщательно подбирая слова для вопроса, который хотел задать. — У них, у этой организации… Короче говоря, меня интересуют их связи за пределами России.

— Широкие связи с международными финансовыми организациями. Но… ведь вы имеете в виду… Не являются ли они проводниками чьих-то инонациональных интересов? Если вы имеете в виду разведсообщество, то… — Александр задумался. — У наших ума не хватит, а у британцев — финансирования. Про остальных и говорить смешно. Да и… Помилуйте, какому из правительств мировых держав будет выгодна черная дыра размером в пятнадцать процентов земной суши? Брр… Нам и Афганистана-то хватит за глаза. Ну… Разве что инопланетянам каким-нибудь.

— А то же самое масонство? Насколько мне известно, оно интернационально по сути своей.

— Знаете… На протяжении последних нескольких сот лет человеческой истории масоны не были замечены в заведомо деструктивных, античеловеческих действиях. Да, они устраивали революции, да, они создавали новые государства и вели их к вершинам прогресса, как мое богоспасаемое отечество…

— Никакого прогресса не существует, — не совсем вежливо перебил Александра Лобов. — Это еще Бердяев доказал.

— Ох… — тяжело вздохнул американец. — Все у вас не как у людей.

Оставшееся до отлета время Роман Михайлович провел в гостиничном номере, работая с полученной информацией. Уже дома, засыпая, Лобов вспомнил слова Александра, сказанные при расставании: «Может быть, они начали с вас, русских, а потом займутся и остальными. Но сейчас это — ваша война, и я не записываюсь на нее добровольцем, да и, сказать честно, вам не советую. Но если вы все-таки решитесь выйти один против огромной силищи, то помните, что ваше Временное правительство в тысяча девятьсот семнадцатом целиком состояло из масонов, но они не смогли противостоять железной воле всего лишь одного человека».

Коридор был длинный-предлинный, тянущийся на многие сотни метров, иногда плавно сворачивающий направо или налево, а иногда резко обрывающийся вниз или прыгающий вверх. В коридоре горел приглушенный голубоватый свет, сочившийся прямо из мягких, податливых стен. Справа и слева тянулись двери, одна за другой, одна за другой; бесчисленное количество дверей. Нина Федоровна никогда не плутала, она всегда знала, какая именно дверь ей нужна. Вот и сегодня она быстро достигла нужной и открыла ее. За дверью оказался небольшой уютный зальчик в японском ресторане. Вернее, даже не зальчик, а просто отдельный кабинет. Ее клиент обедает вместе с каким-то мужчиной, оба ловко орудуют деревянными палочками. Нина Федоровна никак не могла понять этого нашего обезьянничанья. Во времена ее молодости говорили: «низкопоклонство перед Западом». А это и не Запад никакой даже, а самый что ни на есть Восток. Ну едят они там деревянными спицами, так это от бедности. Зачем же за ними повторять? Ну не едим же мы свои, русские щи и кашу деревянными ложками… Ладно, пусть что хотят, то и делают; ей-то уж не так и много осталось денечков-то, чтобы тратить их на воспитание этих, нынешних… Да даже если бы и хотела перевоспитать… Кому она может что-нибудь сказать? И кто даст ей сказать? Это не то что раньше, когда можно было на партсобрании в цеху вылезти на трибуну перед пятью сотнями человек и врезать, что думаешь. Правда, и тогда не особо давали… Но ей рот никому не удавалось закрыть!

«Нина Федоровна, у вас все в порядке? Объект перед вами, Нина Федоровна. Вам что-то мешает?» — Это Роман Михайлович. Беспокоится. И действительно, что-то она сегодня отвлеклась, замечталась. Неужто старческий маразм начинается? Рановато вроде. Шестьдесят пять — разве это возраст? Нина Федоровна продефилировала по зальчику и пристроилась рядом с клиентом, выжидая удобного мгновения. Вторжение — самый ответственный момент. Проведешь его неудачно, и у клиента так голова разболится, что он не то что говорить — думать ничего не сможет. Тогда, считай, вся работа насмарку. Нина Федоровна примерилась и, изловчившись, проникла к нему в голову. Клиент даже не дернулся нисколечко.

Сегодня у нее легкое задание. Не надо ломать личность клиента, программировать на определенные действия либо жестко допрашивать, подвергая насилию его сознание и считывая всю хранящуюся там информацию. Сегодняшнее задание — сидеть и слушать. Слушать, что говорит, слушать, что думает. Сегодня, как выразился Роман Михайлович, ей придется покопаться в голове у одного телевизионного деятеля.

Нина Федоровна лежала на низкой широкой кушетке. На голове у нее был надет шлем с датчиками, провода от которых тянулись к энцефалографу. Судя по тому, как расслабились ее мышцы, Лобов понял, что она уже вступила в контакт. Быстрое мелькание зрачка в узкой прорези не до конца прикрытых век свидетельствовало о том, что она находится в фазе быстрого сна. Губы ее задвигались, быстрой скороговоркой она что-то принялась шептать. Лобов, привстав с табурета, склонился над ней и еще раз проверил крепление ларингофона у нее на шее, потом, повернувшись к монитору, — качество записи. Все работало штатно. Вообще-то во время сеанса оператор должен постоянно контролировать ситуацию, не отходя ни на шаг от слипера, но Нина Федоровна была старым, испытанным кадром, более двадцати лет работающим с Лобовым. К тому же у нее несложное задание. Только наблюдение. Наблюдение и запись. Да и то, признаться, более сложных заданий он давно ей не давал. Шестьдесят пять лет все-таки. Несмотря на прекрасное для этого возраста здоровье, Лобов боялся рисковать, оберегая своего самого опытного слипера. Она работала с ним с самого первого дня, с того момента, когда он, только начиная эксперименты по измененным состояниям сознания, набрал первую группу людей с экстрасенсорными способностями. Людей, которым еще предстояло научиться быть слиперами. Из этой первой группы у него осталась одна Нина Федоровна. Она работала с Лобовым, когда он еще был кадровым офицером разведки, не изменила его делу, когда финансирование проекта прикрыли и Лобов ушел в отставку. С тех пор Роман Михайлович далеко продвинулся вперед — от робких экспериментов до практического применения технологий измененного состояния сознания.

Внимательно прислушавшись к мерному жужжанию генераторов электромагнитных полей и бросив еще один цепкий взгляд на спящую Нину Федоровну, Лобов вышел в соседнюю комнату. Не отрываясь от монитора, Вера задала ему дежурный вопрос:

— Ну как там? Все нормально?

— Угу, — хмыкнул Лобов.

Для того чтобы сделать свой личный выбор после встречи с Александром, Роману Михайловичу потребовалось не так уж много времени. Хватило двух с половиной часов, проведенных в самолете. Не считая, конечно, того времени, что Лобов, запершись в гостиничном номере, потратил на изучение собранных Ракитиным материалов. Дело в том, что ему, Лобову Роману Михайловичу, страшно не нравилось то, что ныне претендовало на гордое звание его, лобовской, Родины. Более того, его, умного, образованного, трудолюбивого русского мужика в глубине души оскорбляло, что это воровливое и непотребное государство, ежедневно и ежечасно лишающее русский народ еще одного шанса на выживание, носит царственное имя — Россия. Теперь же, после ознакомления с ракитинскими материалами, все встало на свои места. Не нужно ни для кого искать оправданий, пытаясь объяснить необъяснимое. Это просто иго. Новое иго, только глубоко замаскированное и законспирированное. Поэтому для себя Лобов решил, что будет драться с ними до последнего вздоха. Веру он посвятил почти во все тонкости предстоящего им дела, и она, не раздумывая, дала Лобову свое согласие. Без Веры ему было бы сложно, ведь она — не только помощник и секретарь, но и дипломированный врач, опытный реаниматор, несколько лет проработавший в «Скорой».

Каждый сеанс отнимает у слипера довольно много сил, и нужно умело помочь ему восстановиться. Кроме того, возможны всякие непредвиденные обстоятельства. Слипер может столкнуться с сопротивлением и противодействием, а иногда и с агрессией. Короче говоря, в долгой лобовской практике бывали случаи, когда слипера удавалось спасти только благодаря точным и своевременным действиям врача. А был у него также случай (правда, это было еще на заре лобовских изысканий в духовно-нематериальном мире), когда слипера спасти не удалось. Эта трагедия осталась его личным крестом, который нести ему до конца дней своих. Хотя… Никто его тогда не винил, он даже получил правительственную награду за ту операцию вместе со своим погибшим слипером, награжденным посмертно. Но все же… Ни забыть этой смерти, ни простить ее себе Лобов не мог. Так что без толкового, опытного врача ему никак не обойтись. Был еще один маленький аспектик в отношениях Веры и Лобова, и, знай о нем Роман, он мог бы ни о чем ее не спрашивать. Потому что ее «да» всегда лежало в его кармане. Но Роман Михайлович даже мысли не допускал, что его особа может заинтересовать такую молодую (все-таки на семнадцать лет младше него), эффектную женщину, как Вера. Между тем она влюблена была без памяти в этого седоусого крепыша, что, однако, не мешало ей, а может быть, и способствовало, подтрунивать над ним по всякому поводу и без.

Со слиперами было несколько сложнее. На тот момент их было у Лобова четверо, считая и Нину Федоровну. Кандидатуру одного из них Лобов отверг сразу же, даже не сделав ему никакого предложения. Этот человек работал с ними исключительно из-за денег и для задуманного Лобовым дела не годился по определению. Еще один отказался сразу же, как только Роман сказал ему, что новый заказ существенно опаснее их обычной работы. Остались у него Нина Федоровна и Валентин, причем для серьезной, активной работы годился лишь Валентин.

Для того чтобы разработать и подготовить операцию против столь могущественного противника, нужны были время и люди. Ни того, ни другого у Лобова не имелось. Самое печальное, что у него не было ни одного оперативника. Поэтому рассчитывать он мог лишь на себя и своих слиперов. Слиперам он сказал, что работать в этот раз они будут на государство, что речь идет о государственной безопасности и режим секретности еще строже, чем обычно. Люди поняли и согласились, хотя строже, чем обычно, трудно себе представить. Ибо слиперы в обычной жизни были немы как рыбы, прекрасно понимая, что даже крупица информации о роде их занятий может стоить им жизни.

Как уже говорилось, у Лобова не имелось особых возможностей для тщательного планирования операции. Поэтому он решил действовать по сценарию, которым они пользовались, когда отражали наезды рейдеров и рэкетиров. Нина Федоровна старается собрать максимум информации и определить зачинщиков и главарей. После чего в битву вступает Валентин и программирует сознание бандитских боссов на отказ от первоначально поставленных ими целей.

…Нина Федоровна едва заметно зашевелила руками и ногами. «Окончила сеанс, возвращается, — глядя на нее, подумал Лобов. Не доверяя своим ощущениям, глянул на монитор компьютера. — Так и есть. Скоро она будет здесь». Он выключил генераторы и начал отсчет. Посчитав до десяти, негромко хлопнул в ладоши.

— Нина Федоровна, просыпайтесь. Раз, два, три, проснулись!

Она открыла глаза и улыбнулась. Поднявшись, села на кушетке, опустив ноги. Сняв с головы обруч с датчиками и отлепив с шеи ларингофон, она с возмущением произнесла:

— Если б вы знали, Роман Михайлович, что за грязные мысли у этого типа! Брр! — Ее аж передернуло. — Извращенец самый настоящий!

— Все узнаем, Нина Федоровна, — усмехнулся Лобов. — Запись лишь только расшифруем. А по делу… Что-то интересное было?

— Было кое-что… Сами увидите. Но… — Она замялась и принялась поправлять прическу, примявшуюся от лежания на жесткой подушке. — Вы только не смейтесь над старухой…

— Помилуйте, — Роман всплеснул руками, — да какая вы старуха, Нина Федоровна!

— Аура у них у всех, за кем я следила, какая-то странная… Во-первых, она всегда правильная по форме. В любых обстоятельствах. Знаете, как бывает, понервничаешь, позлишься, поругаешься с кем или даже позавидует тебе кто… Аура вся рваная, в клочьях, в дырах. И цвет соответственно меняется. А у этих — всегда ровная, что бы ни случилось. И еще цвет. Он никогда не меняется. Это во-вторых. И цвет… — Она покрутила головой вокруг себя в поисках подходящего цвета. — Цвет такой типа кофе с молоком, но кофе там больше, чем молока. Я такого раньше ни у кого не видела, а у этих — сплошь. У всех одинаковая.

— У всех у всех? — скептически улыбнувшись, осведомился Лобов.

— Нет, у тех, к которым вы меня посылали в самом начале, была обычная. Плохая, но обычная, человеческая. А у этих…

Вначале Нина Федоровна работала с теми, кого Лобов отнес к категории рядовых исполнителей, которые и об организации-то ничего могли не знать, а руководствовались лишь гипертрофированной жадностью и корыстью. В настоящий же момент он ее подсылал к тем, кого Ракитин и он сам выделяли как руководителей низшего и среднего звена.

— И что вы об этом думаете? — поинтересовался Роман.

— Да нелюди это какие-то! Если бы сплетничала со своей соседкой по площадке, так бы и сказала ей — нечистая сила. А вот вам не знаю, как сказать…

— Спасибо за наблюдение, Нина Федоровна. Вы как себя чувствуете? Вас домой довезти?

— Да не… Сама дойду.

— Хорошо. Только я все равно Веру пришлю, пусть она вас посмотрит.

И Лобов вышел из комнаты.

Валентин окинул взглядом чердак. Это его чердак, и он знаком здесь с каждой пылинкой. Сегодня, впрочем как и всегда, все было в порядке. И бабушкин сундук, и старая мамина швейная машинка, и коробки с его игрушками, и даже пластиковая новогодняя елка в длинной несуразной коробке — все находилось на своих местах. Он поднял голову и посмотрел на крышу. Она вся была испещрена маленькими дырочками, откуда к нему тянулись тонкие солнечные лучики. Валентин стал гладить лучи ладонями, пока не нашел тот, что был ему нужен. Он поднял руки и полетел вдоль луча, просочился сквозь отверстие в крыше и поплыл в белом, плотном, как молоко, тумане. Десяток уверенных гребков — и он очутился в огромном, богато обставленном кабинете. Валентин внимательно огляделся, но нигде не обнаружил хозяина кабинета. Он уж было подумал, что ошибся, когда в дальнем углу кабинета открылась незаметная дверь, и в кабинете появился его хозяин. Он вдруг сбился с шага и резко повернул голову в ту сторону, где находился Валентин. Если бы Валентин не был уверен в том, что это невозможно, он бы подумал, что этот человек его видит. Валентин мягко оттолкнулся и медленно поплыл вдоль стены. Хозяин кабинета также медленно поворачивал голову, как будто внимательно следил за передвижениями Валентина по помещению.

«Ах, дьявол! Он меня видит! Как же такое может быть?!» — испугался Валентин. В животе у него вдруг образовался кусок льда, и холод от него пополз по всему телу.

Хозяин кабинета сделал жест рукой, и прямо перед ним в воздухе образовались две фиолетовые кляксообразные сущности. Они переливались и вибрировали, как желе, постоянно меняя форму. Одна из них начала принимать вид здорового черного мужика с бицепсами молотобойца. В кого превратится вторая, Валентин дожидаться не стал. Он просочился сквозь стену, но оказался не в привычном белом тумане, а во вполне реальном офисном коридоре. Валентин помчался по нему сломя голову, пролетая сквозь спешащих по делам клерков и медленно шествующих степенных господ. Он выскочил на лестничную площадку, пролетел вниз до первого этажа и только тут посмотрел наверх. Там, откуда он только что слетел, маячила черная физиономия преследователя. Мимо поста охраны, через весь холл и на улицу! «Черт, где же я? — И вот тут Валентин испугался по-настоящему. — Где находится мой дом? И куда мне бежать? И смогу ли я без тумана попасть на крышу?» Охваченный ужасом, ледяной лапой сдавившим его сердце, Валентин закричал что есть мочи:

— Михалыч, выручай! Туман пропал, тумана нету!

Проезжавшая мимо машина фыркнула, и из ее выхлопной трубы вылетело огромное облако белого дыма. Уже прыгнув в облако, Валентин оглянулся. Два черных атлета были метрах в десяти от него. «Но теперь фигушки, не достанете, — уверенно подумал он, ощутив под ногами родную крышу. Он скользнул сквозь отверстие на чердак и, ступив на лестницу, ведущую вниз, закрыл люк, заложив его массивным брусом. — Теперь в безопасности, — решил он, и тут же на крышку люка посыпались тяжелые удары. — Можете стучать сколько угодно. Такого бруса вам не переломить».

Удары сверху прекратились. Что и требовалось доказать. Оставалось спуститься со второго этажа на первый и выйти на улицу. Там-то его и ожидает Михалыч. Не спеша Валентин двинулся в сторону лестницы, и тут на крышку люка обрушились новые могучие удары. Теперь они сопровождались жалобным металлическим звяканьем. «Мамина машинка!» — успел сообразить Валентин и в ужасе бросился вниз. Брус треснул и с грохотом полетел вниз, крышка отвалилась, и на чердачной лестнице показались ноги преследователя. Валентин заметался по первому этажу. Наружу выходить нельзя, так он их приведет к Михалычу. Он заскочил на кухню. В окно? Нет, в окно тоже нельзя. Значит, придется драться. Он выдернул ящик из тумбы и вывернул его содержимое на пол. Ножи — как раз то, что нужно Валентину. Он схватил самый большой тесак и, прыгнув к двери, прижался к стене рядом с входом. Он рубанул что есть силы, слева направо, едва заметив скошенным взглядом, как в проеме появился преследователь. Разрубая упругие ткани живота, тесак погрузился в мягкое чрево врага. Враг завыл, застонал, завопил, мягко заваливаясь назад, на спину и освобождая смертельную сталь для нового удара. Валентин вновь отвел назад руку тесаком, с которого стекала черная кровь, и изготовился для нового удара.

Но второй преследователь не был столь беспечен. Он учел ошибку своего товарища и не вошел, а вкатился в кухню кубарем, проскочив под Валентиновым тесаком. Он тут же вскочил на ноги, приняв боевую стойку, и принялся озираться по сторонам в поисках оружия. Ножи, высыпанные Валентином на пол, были далеко, в другом конце кухни. Валентин поймал его взгляд и, прыгнув от двери на середину кухни, преградил ему путь. Выставив перед собой тесак, стоя на полусогнутых, напружиненных ногах, он внимательно следил за каждым движением соперника. Да, он был вооружен, но соперник был больше, массивнее и, судя по всему, существенно сильнее физически. Не говоря уже об опыте и мастерстве рукопашного боя. Последний раз Валентину довелось драться лет семь назад; а уж холодного-то оружия он и в руках никогда не держал. Но то, как ловко он разделался с одним из врагов, вдохновило его.

Резко бросая руку с тесаком из стороны в сторону, он осторожно, по четверть шажочка, двинулся на противника, стараясь зажать его в угол. В какой-то момент противник дернулся, пытаясь проскользнуть налево, и открыл свой правый бок для удара. Валентин сделал выпад, уже предвкушая услышать треск разрубаемой плоти, но противник захватил его руку и, заворачивая ее назад, локтем нанес ему удар в челюсть. Валентин потерял равновесие и стал заваливаться назад, а противник дожал его правую руку, вонзив тесак Валентину в бок. Валентин покатился кубарем, вскочил на ноги и сгоряча, еще не чувствуя боли, попытался вытянуть тесак из своего тела. Тут-то он и почувствовал, что такое адская боль. Из последних сил он заскочил за обеденный стол, как бы отгораживаясь им от врага. А тот, глумливо ухмыляясь, неторопливо, фланирующей походкой приближался к Валентину.

Стук в окно. Обернувшись назад, сквозь мутное, давно не мытое стекло Валентин узрел смутный абрис человеческого лица. Это Михалыч. Он что-то кричит и тычет пальцем вверх, указывая Валентину на подвесной шкафчик. Превозмогая боль, почти теряя сознание, Валентин потянулся к шкафчику, открыл дверку. Пистолет. Он схватил его. Противник прыгнул через стол. Валентин трижды нажал на спусковой крючок, и черную тушу силой выстрела отбросило к стене. Валентин уронил пистолет, ноги его подкосились, и он мягким кулем свалился на пол.

«Валя, Валя, Валентин! — Это Михалыч. Он колотит костяшками пальцев в стекло и орет что есть мочи. По крайней мере, Валентин теперь его слышит гораздо лучше. — Вставай, не смей лежать! Возьми пистолет!»

Валентин послушался его и, взяв в руку пистолет, встал на четвереньки. Как же у него все болит! Кажется, в теле не осталось ни единой клеточки, которая не стонала бы от рвущей ее на части боли. Он подполз к поверженному врагу. «Стреляй в голову!» — слышится крик Михалыча. Валентин приставил пистолет к черной голове и нажал на спуск. Голова дернулась, и тут же враг начал таять, уменьшаться в размерах, превращаясь в струйку едкого черного дыма, устремившегося вверх. «Ищи второго!» — И Валентин пополз, подчиняясь команде. За кухонной дверью — черный кровяной след. Валентин пополз вдоль него, пачкая колени и кисти рук в этой мерзкой, черной, липкой крови. Второго он нашел у лестницы, ведущей наверх. Он так же выстрелил ему в голову, и тот так же истаял черной дымной струйкой на глазах у Валентина. «Быстрее, Валя, быстрей на выход, пока они еще кого-нибудь не послали!» — услышал он тревожные крики.

Валентин дополз до входной двери, ухватился за ручку и, подтянувшись, встал на ноги. «Пистолет, выбрось пистолет!» Ох, черт, он забыл главную заповедь слипера — ничего не тащить из того мира в этот. Отшвырнув пистолет, он открыл дверь и перешагнул через порог. «Скорее закрывай дверь!» Валентин прислонился к ней спиной, и она под его весом захлопнулась, звонко щелкнув замком. Теперь никто сюда следом за ним не просочится. Валентин сделал шаг навстречу Михалычу и рухнул наземь, теряя сознание.

— Вентиляция… Разряд… Вентиляция… Разряд… Есть пульс! Вентиляция! Дышит самостоятельно! Роман Михайлович, выводите его из сна.

Реанимационная суета вокруг безжизненно лежащего тела закончилась, и Валентин даже попробовал открыть глаза, повинуясь условному знаку, поданному Лобовым.

— Слава богу, — с облегчением вздохнул Лобов. — А вы молодцом, Верочка, не потеряли ни секунды. К сожалению, на этом чрезвычайная ситуация у нас с вами не закончилась.

Вера, сидящая на кушетке рядом с Валентином, подняла на Романа Михайловича изумленные глаза.

— Что вы имеете в виду?

— Я не могу дать гарантий, что вслед за Валентином не просочился кто-нибудь еще. Да, я очень тщательно следил, но… Он был в ужасном состоянии… На грани. Вполне так может статься, что через десяток-другой минут здесь кто-нибудь появится по нашу душу. Готовьте носилки для Валентина, я сейчас подгоню машину к входу. На сборы у нас пять минут. Забираем компьютеры и все носители.

Через семь минут микроавтобус с красными крестами на бортах и надписью «Ambulance», миновав пост охраны, выехал с территории бывшего завода «Микродвигатель».

— Ну как он? — не оборачиваясь, громко спросил Лобов.

— Спит. Пульс в норме, давление слегка повышенное… В целом нормально, — ответила Вера. — Куда мы едем, Роман Михайлович?

— На запасную базу, — все так же не оборачиваясь, пояснил он. — Вера, ни вам, ни мне какое-то время нельзя будет появляться дома.

— Да уж… Догадываюсь. Что ж… Как говорится, нет худа без добра. Может быть, хоть теперь вы наконец-то обратите на меня внимание, — двусмысленно пошутила она.

— Что вы имеете в виду? — Роман Михайлович сделал попытку обернуться и чуть было не въехал в идущую впереди машину. — Вера, я только хотел сказать, что должен сначала убедиться, что наши противники нас не раскрыли. На это потребуется какое-то время. Наверное, три-четыре дня.

— Тимоша, мил дружок, что же ты стоишь? Вон ребята уж на речку убежали…

Перед Сашкой стояла странно одетая тетка лет сорока пяти-пятидесяти. Это она обращалась к какому-то Тимоше. Сашка оглянулся. Рядом с ним — никого, только какие-то пацаны в паре сотен метров бегут по лугу, направляясь вниз, к реке. Значит, это она его, Сашку, назвала Тимошей. Он хотел ей ответить, что он никакой не Тимоша и какого черта, он, взрослый мужик двадцати трех лет от роду, спецназовец, старший сержант, командир отделения, должен бежать за какими-то сопляками, но в горле у него так пересохло, что разбухший шершавый язык буквально прилип к небу. Сашка откашлялся, прочищая горло, но вновь не успел ничего сказать. Странная тетка шагнула к нему, весьма фамильярно взяла его обеими руками за голову и, наклонив к себе, поцеловала в лоб.

— Уж не жар ли у тебя? Какой-то ты странный сегодня… — промолвила она, с удивлением глядя на отскочившего назад Сашку. — Нигде ничего не болит? — Сашка отрицательно помотал головой. Откуда-то из бесчисленных складок широкой юбки она извлекла леденец и протянула его Сашке. — На, батюшка, петушок. Покушай. Сладкий…

Сам не зная, зачем он это делает, он взял у нее из рук красного карамельного петуха, сидевшего на гладко оструганной палочке, и лизнул его. И вкусом своим (вкусом пережженного сахара), и внешним видом петух точь-в-точь походил на те леденцы, которые в годы раннего Сашкиного детства продавали у станций метро подозрительного вида личности. Регулярно он канючил, упрашивая мать купить леденец, и столь же регулярно получал отказ. Сашка вновь лизнул приторно-сладкий леденец.

— Ну вот и молодец, — непонятно чему обрадовалась тетка. — Заболталась я с тобой, Тимоша, а мне еще с обедом хлопотать. Вон солнце уже как высоко. — Сашка задрал голову вверх — солнце действительно стояло в зените. Тетка неожиданно погрозила ему пальцем. — Но ты, батюшка, смотри, один со двора никуда не ходи, раз уж отстал от мальчишек… Не пойдешь? — Он отрицательно помотал головой. — Молодец… Поспешу я.

Она подхватила свою длинную юбку (ни дать ни взять участница фольклорного ансамбля песни и пляски в полном концертном облачении) и спорым шагом, чуть ли не бегом направилась к… Только теперь Сашка рассмотрел строение, перед которым он увидел эту странно одетую женщину. Большущий домина с крытой верандой, тянущейся по периметру всего второго этажа. На веранду ведет высокое крыльцо с шатровой крышей. Первый этаж сложен из белого камня, а второй — бревенчатый. Крыша, вся изломанная шатрами, бочками и причудливыми переходами, казалась (впрочем, как и весь дом) взятой из какой-то сказки. Справа от дома, чуть поодаль, тянулись вдоль наезженной грунтовой дороги какие-то хозпостройки, флигеля… И тоже поставлены не как-нибудь, а с придумкой, со вкусом. Слева, километрах в полутора виднелась деревня, за деревней — лес. Дорога же от деревни, мимо дома, мимо хозпостроек бежала вниз, к неширокой речке, перебрасывалась мостом на ту сторону и терялась в большом хлебном поле.

«Какой-то любитель русской старины дачку себе отгрохал в таком чудном месте, — подумал Сашка. — Впрочем, сейчас и не такое можно увидеть. Но… Как меня сюда занесло?»

Он прекрасно помнил все события последнего времени: и последние дни армейской службы, и возвращение домой на поезде «Адлер-Санкт-Петербург», и… Стоп! А вот домой-то он как раз и не доехал. В поезде он встретил мужика, представившегося старинным другом и сослуживцем отца. Мужик обещал ему рассказать об обстоятельствах гибели отца. Сашка позвонил матери, сказал, что на какое-то время задержится, и сошел с поезда в Москве. «А кстати, — вспомнил он, — где мой телефон?» Обнаружив, что до сих пор держит в руках леденец, Сашка, брезгливо поморщившись, отшвырнул его в сторону. Он полез в задний карман джинсов за телефоном и только тут обнаружил, что одет в длинную, чуть не до полу, хламиду без рукавов. Раздвинув в стороны полы пресловутой хламиды, Сашка внимательно оглядел себя. Белая рубаха без пуговиц и красные штаны — это, конечно, круто. Но красные сапожки с короткими голенищами и загнутыми кверху носами — это вообще жесть. Пошарив по себе руками, он наконец-то нашел карман и запустил туда руку, но вместо телефона извлек оттуда еще один липкий леденец. Этот, в отличие от только что выброшенного, был уже наполовину обсосан.

Что все это значило, было для Сашки полнейшей загадкой. Еще больше изумился он, когда из дома выбежала босая девица, одетая в длинное прямое платье, и, ухватив его за руку, со словами: «Трапезничать, батюшка Тимофей Васильевич, государыня-матушка ждут», — потащила его в дом. Она повела его через первый этаж; через кухню, подсобные помещения, потом по узкой крутой лестнице. Не столько симпатичная мордашка и гибкий, соблазнительный стан, сколько длинная (аж до самой попы), в руку толщиной коса и мелькающие из-под длинного подола голые ступни раззадорили Сашку до чрезвычайности. Он крепко сжал ладонь девицы в своей и, резко притянув ее к себе, притиснул к стенке, жадно шаря другой рукой по ее аппетитному телу.

— Слышь, тебя как зовут-то? — хрипло зашептал он, почти касаясь губами самого ее ушка.

— Фленушкой, государь, — так же шепотом ответила она.

В ее глазах не было ни испуга, ни возмущения. А вот удивление Сашкиными действиями прямо-таки читалось на ее простодушной мордашке. Огорошенный такой реакцией, Сашка несколько ослабил натиск, сообразив, что в данной ситуации он больше похож на насильника, чем на нежно влюбленного, пытающегося добиться расположения у объекта своей страсти.

— Слышь, Фленушка, ну его, этот обед. Пойдем лучше к тебе. — Долгие месяцы армейской службы отразились-таки на Сашкиных способностях к общению с противоположным полом. Прорываться к цели он теперь мог только кратчайшим путем.

— Что вы, батюшка, что вы… Нельзя обед пропускать. Матушка вас заругает. Да и меня Манефа-ключница прибьет… — зашептала она. — Я лучше сегодня ночью к вам сама приду.

Обнадеженный ее обещанием, Сашка попытался сорвать с ее губ поцелуй, но лишь мазнул губами по румяной, как персик, щечке. Фленушка увернулась и потащила его за руку наверх.

Большую часть комнаты, в которую они вошли (дверной проем был так низок, что Сашке пришлось пригибаться), занимал длинный, покрытый скатертью стол. Во главе стола сидела нестарая еще, властного вида женщина. Рядом с ней — девчушка и пацан — погодки, совсем мелкие. Чуть поодаль, прямо напротив двери, — парень лет двадцати пяти с русой ухоженной бородкой и девчонка где-то тех же годов. Полувзгляда на нее было достаточно, чтобы определить ее место в здешней иерархии — невестка. Фленушка споро перекрестилась на красный угол и поклонилась в пояс. Сашка на автомате (значит, в этой игре такие правила) повторил за ней, лишь в пояс кланяться не стал, а всего лишь учтиво склонил голову.

— Подойди, Тимоша, поздоровайся с матушкой, — сказала властная женщина и протянула для поцелуя унизанную перстнями руку.

Сашка только открыл рот, чтобы заявить, что он никакой не Тимоша и что здесь, вообще, путаница какая-то, но тут его легонечко толкнула в бок Фленушка, и он вспомнил, что на сегодняшнюю ночь у него назначено с ней свидание, а если начать разбираться и объяснять, что ты не тот, за кого тебя здесь принимают, то можно запросто вылететь из этого дома и остаться и без свидания, и без обеда с ужином в придачу. Он подошел и, поцеловав протянутую руку, сказал:

— Здравствуйте, государыня-матушка.

Она посмотрела на него с таким изумлением, что у Сашки екнуло сердце. «Не то что-то сделал. И что их так всех удивляет? Может, все-таки видят, что я не их Тимоша? Вот сейчас как дадут по одному месту мешалкой… И придется катиться отсюда. Плакало тогда мое ночное свидание…» Но женщина лишь сказала:

— Ступай, садись на свое место.

Свободных стульев было только два: один — рядом с этой женщиной, а второй — напротив супружеской пары. Решив, что ему лучше держаться подальше от этой тетки, Сашка выбрал дальний и исподтишка осмотрелся. Мебели в комнате было немного, и вся она была массивной, тяжелой, угловатой. Еще до армии ему довелось видеть такую в одном пафосном мебельном магазине на Петроградской стороне. Они с матерью отправились подыскивать мебель для новой квартиры и случайно забрели в этот заповедник красивой жизни. Как объяснил тогда продавец, мебель эта — имитация средневековой. Четырнадцатый-пятнадцатый век. Стиль, кажется, называется «рустик». Мебель та стоила, по Сашкиным понятиям, просто-таки запредельных денег.

— Николай, где Иван? — грозным тоном поинтересовалась женщина. — Он что, не собирается обедать?

— Откуда мне знать, мама? — с легким раздражением ответил вопросом на вопрос сидящий напротив парень. — Он передо мной не отчитывается.

— Баба, кушать хочется… — заканючила мелкая.

— Манефа, — распорядилась хозяйка, — подавай.

«Ага, понятно, — сообразил Сашка, — кто есть ху. Жесткая тетка — хозяйка дома, Тимофей и Николай — ее сыновья, а мелкие — детишки Николая и его молчаливой спутницы. С Манефой-ключницей я познакомился во дворе, а с девчонками… С девчонками я еще перезнакомлюсь. Со всеми», — твердо решил он.

Распоряжалась подачей блюд ключница, а прислуживали четверо симпатичных, молоденьких (лет по семнадцать-восемнадцать) девчонок. Споро подав на стол, они, как вышколенные официанты в приличном ресторане, застыли каждая на своем посту, причем две из них встали за мелкими, а Фленушка — за Сашкой. Мелким повязали на шею широкие салфетки, и то же самое Фленушка проделала с Сашкой. Никому больше салфеток не повязывали. «Да меня что здесь… с мелкими равняют, что ли?»

Он хотел было возмутиться, но, поразмыслив пару секунд, счел за лучшее не лезть в чужой монастырь со своим уставом.

На первое подали уху.

— Помолимся, — громко провозгласила хозяйка и принялась читать молитву.

Все остальные, склонив головы, то ли шепотом повторяли за ней, то ли делали вид, что повторяют. Сашка-то точно только делал вид, что повторяет, ибо толком так и не удосужился выучить ни одной настоящей молитвы. Вернее, одну молитву он все-таки знал, но она сюда никак не подходила, так как, во-первых, была сугубо военной, а во-вторых, была исключительно Сашкиного собственного сочинения. Сочинил он ее, когда его отделение, охотясь в дагестанских горах на боевиков, устроило им засаду. И боевики таки в засаду ту попали. Вот только было их раз в шесть больше, чем Сашкиных парней.

Молитва закончилась, и все зазвенели ложками. Ложки, кстати, как и вся остальная посуда, были металлическими, то ли оловянными, то ли серебряными, точнее он не разобрал. Девчонки, стоящие за мелкими, помогали им есть, следя за тем, чтобы те ложку мимо рта не проносили. Тем же самым, похоже, собиралась заниматься и Фленушка, но Сашка прекрасно управлялся сам, чем в очередной раз, кажется, удивил всех присутствующих. Трапеза протекала чинно, неспешно и завершилась банальным, осточертевшим Сашке за время армейской службы, компотом из сухофруктов.

— Так где все-таки Иван?

В невольно возникшей после окончания обеда тишине этот невинный с виду вопрос почему-то повис пудовой гирей в сгустившемся, как кисель, воздухе.

Николай, всем своим видом демонстрируя, что этот вопрос его не касается, аккуратно обстругивал огромным кинжалом какую-то палочку, потом самозабвенно ковырялся ею в зубах, время от времени цокая языком. Похоже, он только и ждал удобного момента, чтобы смыться из-за стола.

— Да он с утра еще уехал на пристань, на Москву-реку, — наконец-то не выдержала его супруга. С начала обеда это были ее первые слова. И, как оказалось, не последние. — Все с этим купчишкой сурожским… С Некоматкой… Подбивает тот его на нехорошее… С утра завтрашнего отплывать собираются… В Сарай… И мой с ними…

— Зачем? — Голос хозяйки, казалось, оледенел настолько, что Сашке даже послышался холодный звон соприкоснувшихся льдинок. — Николай, слышишь? Отвечай!

— Ну что вы, мама… — Николаю все же отмолчаться не удалось. — Почему сразу нехорошее?.. И Некомат Сурожанин вполне достойный человек… Он Ивана деньгами ссужает.

— Для чего Ивану деньги? И зачем вы едете в Сарай? — продолжала давить на сына хозяйка дома.

«Ох, крута тетенька, — подумал Сашка. — Навроде нашего комбата, подполковника Кубасова». Наконец Николай, как будто решившись на нечто важное, глубоко вздохнул и, словно боясь, что его перебьют, скороговоркой выпалил:

— Иван решил отъехать в Орду и объявить там себя темником.[1] А деньги нужны ему, чтобы раздать нужным людям.

На удивление, голос матери потеплел, в нем даже зазвучала игривая нотка:

— То-то он второй день как вернулся от князя Дмитрия, а времени не нашел и двух слов матери сказать. Темником, говоришь… Небось не только темником, но и царем. Да?

— Да! — запальчиво выкрикнул Николай. — Он имеет на это право! Наш отец был и темником, и царем! Целый год ждал Иван после смерти отца. По-хорошему хотел все сделать. И чего дождался? Отменил князь Дмитрий своим указом сан тысяцкого![2] Теперь сам Дмитрий будет в Костроме великим князем, а в Орде — тысяцким и царем.

— Так ведь исстари так было, с самого Георгия Даниловича, хана Кингиса, — усталым голосом мудрого, много видавшего человека перебила мать его.

— Исстари разное было. И так, и эдак. Да что нам исстари… Отец наш был тысяцким и объявил себя царем. А мы наследуем ему!

— Наследуете ему… Понятно… Ох-хо-хо, грехи мои тяжкие… — Она оглянулась на Манефу и негромко распорядилась: — Детей забери. — Дождавшись, пока прислуга исчезнет и в зале останутся одни взрослые, она тихонечко осведомилась: — А не думал ли ты, дорогой мой сынок, что ваш отец, если б хотел того, то не помер бы в одночасье, не оставив после себя духовной?[3] — И вдруг взревела, как ротный на плацу: — Дурак! Ты понимаешь, что это — война?

— Подумаешь, — легкомысленно пожав плечами, ответил Николай, — война. А то князья друг с другом мало дерутся…

— Ты что же, не видишь разницы? Одно дело, когда князья наскакивают друг на друга с дружиной в две-три тысячи человек, и совсем другое, когда вся стотысячная Орда на Русь явится. Да со стороны князя Дмитрия столько же… Так после такой войны от Руси, почитай, ничего и не останется. Над кем царствовать тогда будете? — Николай молчал. — Отец ваш царем себя в Орде провозгласил, потому что княжонок Дмитрий тогда одиннадцатилетним мальчонкой был, алчными соседями-родственниками окруженный, аки волками голодными. Смуты ваш отец старался не допустить. Чтоб князья не разорвали Русь на части, не залили ее кровью.

Запал у Николая несколько поугас, но он все-таки продолжал упорствовать:

— Все равно, неправ князь Дмитрий. Испокон веков род Вельяминовых носил сан тысяцкого и место темника в Орде занимал. Не имел он права нас сана лишать! Это за что же? За честную службу?

— Ты прав, сынок, испокон веков Вельяминовы были тысяцкими. Но чего не водилось в роду Вельяминовых-Воронцовых, так это дураков и предателей.

— О чем вы говорите, мама? — возмутился Николай. — О каких предателях?

— Брат твой Иван Вельяминов предатель и есть. А как еще назвать человека, на иноземные деньги собирающего войско, чтобы привести его к порогу родного дома? А ты, Николаша? Дурак — это ты. И дурнее тебя нету на всем белом свете. Иван-то хоть царем станет. А ты кем? Жар для него будешь из огня загребать? — Она перевела дух и вновь изменила тон с насмешливого на грозный. — Можете ехать, но знай… Прокляну! И наследства себе никакого не ждите! Все отдам Тимофею вон да внуку.

«В интересные игры они тут играют», — подумалось Сашке. Но теперь уже он и сам не знал, в каком смысле употребил слово «игры» — в прямом или переносном. На короткое время в разговоре возникла пауза, и тут же вклинилась с очередной ябедой Николашина женушка.

— А еще, мама, Иван задумал боговоплощенным и богоравным себя провозгласить, наподобие ромейского императора. И идолов своих ставить, как в Ромее это заведено, и заставлять народ себе поклоняться, как Богу.

— Ох… — только и смогла произнести в один миг постаревшая на целое десятилетие женщина. Она сползла со стула на колени и, повернувшись к иконе, висевшей в красном углу, запричитала: — Прости меня, Матерь Божья… Кого на белый свет привела, кого выродила… Мамайка, чертов сын, что удумал-то! Опоганиться решил и Русь в поганых язычников превратить… Не приведи увидеть такое, Пресвятая Дева, прости меня, прости… За грехи мои… За грехи…

— Ну что вы, матушка… — Николай казался смущенным, такая реакция матери, похоже, совсем его оконфузила. — Да не убивайтесь вы так… Это же… Ну, как бы сказать… Понарошку, что ли. Ну чтоб народ попривык, чтоб достоинство свое царское упрочить. Ну не взаправду ж он себя богоравным считает. Просто этим он обозначает, что наш род тоже от Исуса происходит, а не только Рюриковичи. Да и… Все равно они там, в Орде, все язычники поганые, ну будут еще одному идолу кланяться — Мамаю-Ивану нашему. Подумаешь…

Мать тяжело поднялась на ноги и в последний раз размашисто осенила себя крестным знамением.

— Прости, дурака, Пресвятая Дева, ибо сам не ведает, что говорит. — Она повернулась к сыну, опершись руками о стол и слегка подавшись вперед. — И в Орде не все язычники. В Сарае епископ сидит святой православной апостольской церкви нашей. Такими вещами не играют, сынок. Люди за истинную православную веру на муки смертные идут, а ты… понарошку… Страшное дело замыслил наш Иван. Сначала в Орде резня начнется, а потом и досюда докатится. — Она села на стул и, устало прикрыв глаза, велела: — Поезжай к нему, Николаша, попробуй вернуть его. Скажи: не послушает, родового наследства лишу и прокляну его. Тогда не сын он мне больше.

Николай, обрадованный тем, что экзекуция над ним, похоже, закончилась и он может куда-то бежать, что-то делать, а главное — не чувствовать более на своем загривке могучую материнскую руку, рванулся к выходу, но был остановлен ее словами:

— Тимошу возьми с собой, пусть старший брат поглядит на убогого да вспомнит, кого воевать собрался.

Николай послушно кивнул и, ухватив Сашку за рукав рубахи, потянул за собой. Они дружно шагали в ногу через анфиладу комнат, пока Сашка не зацепился носком за один из порогов. Он сбился с шага, притормозил, и Николай из-за него едва не полетел на пол.

— Тьфу ты! — в сердцах плюнул он. — Навязала дурачка на мою голову. — Догоняй, Тимоха!

И двинулся дальше, оставив брата подтягивать чуть не слетевший с ноги сапог. Николая Сашка настиг уже на крыльце, где тот орал во все горло:

— Адаш!

Как из-под земли выскочил здоровенный малый, бритый, но с длинными вислыми усищами и казачьим оселедцем.

— Я тут, государь.

«Ну вот, — отметил про себя Сашка, — на сцене появляются запорожцы. Интересно, что там будет дальше». Но Николай, ничуть не удивившись, распорядился:

— Вели седлать коней, да вот… — он кивнул на Сашку, — запрягать бричку.

— Сколько людей брать с собой?

— Троих достаточно.

Через пять минут кавалькада неслась вскачь по дороге, поднимая за собой столб сухой белой пыли, невесомой кисеей повисающей в воздухе. Пристань — это мостки метра полтора шириной, вдающиеся в русло реки метров на десять, да несколько амбаров и жилая изба при них. Рядом с амбарами, на большой поляне стояли три палатки, а к мосткам были причалены борт о борт три то ли больших лодки, то ли небольших корабля. По мосткам от амбаров к кораблям и обратно сновал народ, перетаскивающий различные грузы. Кавалькаду заметили, видимо, издалека, потому что народ побросал работу и сгрудился на берегу, ожидая всадников. Когда они подъехали, из толпы вышел человек, выделяющийся из общей массы и величественной осанкой, и богатством одежды своей, и молвил:

— А вот и братья мои. — Он раскрыл объятия подходящим к нему Сашке и Николаю, а стоявшие за ним люди вернулись к своей работе.

— Матушка ругается, брат, на чем свет стоит, — сказал Николай, обнимаясь с Иваном. — Грозится проклясть тебя и родового наследства лишить.

— А тебя?

— А что меня… — Николай замялся. — Я остаюсь.

Иван рассмеялся, мотая непокрытой головой.

— Ну, раз ты остаешься, то мне нет смысла завтрашней зари ждать. Это я тебе хотел дать возможность последний раз с женой поночевать, подкатиться к ней под теплый бочок. — Он возвысил голос так, чтобы его слышали все. — А наших жен с нами нету! Сабля вострая — наша жена! Верно говорю, господа казаки?!

— Да-а! — дружно грянуло ему в ответ.

— Настало время вершить великие дела! — вновь громко крикнул Иван. — Сворачивай шатры! Уходим сейчас!

— Ура нашему атаману! — в ответ выкрикнул кто-то, и все остальные разом подхватили: — У-ра! У-ра! У-ра!

Народ засуетился еще пуще прежнего, и минут через десять от шатров на поляне остались лишь следы кострищ.

— Сейчас закончим погрузку и сразу отчалим. Обнимемся напоследок, — обратился Иван к братьям.

— А может, ты того… Отменишь все? А, Мамай? — робко поинтересовался Николай.

— Нет, Микула, — ответил ему брат. — Поздно. Дмитрий уже обо всем знает. Останусь — не жить мне. Прощайте, братья. Простите меня. И ты, матушка, прости. — Он поклонился в пояс в сторону родового поместья Воронцовых-Вельяминовых. — Не поминайте лихом. — Обернувшись, он посмотрел на корабли. Погрузка уже закончилась, гребцы рассаживались по местам и разбирали весла. — Пора. Вон уже и Некомат взошел на струг.

Человека, которого Иван назвал Некоматом, Сашка приметил давно. Он заметно отличался от остальных своим нарядом и, стоя у начала мостков, лишь следил за процессом погрузки, в то время как все остальные таскали различные грузы. Судя по тому, что Сашке довелось сегодня увидеть и услышать, именно он и был тем самым иностранным купцом, финансирующим Иванову авантюру.

Братья троекратно расцеловались, и Иван пошел к кораблю. Два других уже отвалили от пристани и, разгоняемые дружными движениями гребцов, устремились вниз по течению. Иван перепрыгнул через борт и, пройдя на корму, помахал братьям. Его струг, плавно набирая скорость, выбрался на стремнину и последовал за ушедшими вперед кораблями.

Остаток дня прошел в траурном молчании. Даже за ужином никто не проронил ни слова. Спать легли засветло. Сашка с трудом дождался темноты. Когда в дверь его комнаты кто-то осторожненько поскребся, он одним прыжком выскочил из кровати и, дрожа от нетерпения, рванул дверь на себя.

— Это я, Фленушка… — возбуждающим шепотом приветствовала его душная темнота.

— Ну ты это… Как тебе, а? — стараясь казаться небрежным и незаинтересованным, буркнул Сашка, в очередной раз сваливаясь с податливого девичьего тела в жаркие объятия пухлой перины.

— Хорошо. Наверное… — Фленушка ответила так скромненько, словно у нее поинтересовались, достаточно ли сахару в ее чае.

Развивать эту тему Сашке сразу же расхотелось, но говорить о чем-то все ж таки надо было, и он спросил:

— Слушай, Фленушка, а чего это сегодня вы все на меня таращились глазищами такими… удивленными? И ты, и Манефа, и матушка…

— Так ведь, Тимофей Васильевич… — теперь уже ее голосок звучал не только скромно, но и смущенно.

— Давай без этих… без величаний. Попросту, — перебил ее Сашка. — Мы все ж таки с тобой теперь… Странная ты девчонка какая-то. К другой не успеешь еще под юбку залезть, а она уже с тобой запанибрата. А ты… Васильевич. Зови меня просто Са… То есть Тимофей или Тимоха, как тебе больше нравится.

— Да, да, да… — Она резко повернулась к нему и, крепко обняв, жарко зашептала ему прямо в ухо: — Тимоша, ненаглядный мой, любимый, единственный… — И еще целую кучу слов, которые в подобных ситуациях говорят друг другу влюбленные.

«Эк ее прорвало-то, — с легкой досадой подумал Сашка. — Это, пожалуй что, уже лишнее».

— Ты подожди, подожди, — пытаясь слегка отстраниться, оборвал он Фленушку. — Ты мне не ответила, чем же я всех сегодня удивил.

— Так ведь вы…

— Ты.

— Ты. Ты же… — Она вновь замялась, не решаясь выговорить следующее слово.

— Что я же? Дурачок, да? — решил помочь ей Сашка.

— Ну да, — охотно согласилась Фленушка. — Ты раньше плохо разговаривал, все мычал и гукал больше. И еще слюни пускал. И пальцем в носу ковырялся.

— Па-анятно, — подытожил он. — Идиот, значит. Слушай, а я всегда такой был?

— Да.

— А-а… Одеваетесь вы всегда так? Ну ты, Манефа, другие девчонки, матушка, брат мой?

— Конечно, а как еще? Лето ведь. Жарко. Подожди, вот придет зима, полушубок и валенки надену. А матушка твоя — шубу парчовую на соболях.

— Да я не о зиме…

— А о чем?

— Ладно, проехали.

«Да она просто не поняла моего вопроса, — сообразил Сашка. — Так куда ж все-таки я попал?»

В Сашкиной памяти зияла нескромной пустотой не то что огромная пробоина, но самая настоящая черная дыра. С того самого момента, как он вышел из поезда на перрон Курского вокзала, и до сегодняшнего дня Сашка не помнил ничегошеньки. Ему неоднократно доводилось слышать истории о внезапно пропавших, а потом столь же внезапно обнаружившихся людях. Причем память о собственной персоне у них отсутствовала напрочь, так, как будто кто-то ее специально стер. Нечто подобное он усматривал и в своем случае. Правда, себя он помнил, но только до определенного момента.

«Судя по всему, — подумал он, стараясь критически оценить ситуацию, — я попал в какое-то реалити-шоу. Эти допотопные наряды, лошади, запорожцы, струги — все это аксессуары какого-то представления на историческую тему. Хозяйка сегодня все поминала князя Дмитрия. Это какой еще Дмитрий? Донской, что ли? И Мамай… Мой брат Иван — Мамай. Точно. Мамай — враг Донского. Только… ведь Мамай — татаро-монгол. А тут… Мамай — Иван Вельяминов — русский, значит. Ерунда какая-то получается. Что, у них нет консультанта-историка? Впрочем, это не мое дело. Главное, чтобы бабки заплатили. — Мысль о предстоящей оплате его участия в шоу не только согрела радостью Сашкино сердце, но и кое-что прояснила относительно мотивов его дотоле необъяснимых поступков. — Точно. Скорее всего, так и было. Кто-то в поезде или на вокзале предложил мне подзаработать, поучаствовав в шоу. Видимо, деньги неплохие предложили, раз я согласился. Может быть, тот самый мужик и предложил, который со мной об отце говорил. А чего не согласиться? Роль несложная, текста никакого. Подумаешь, идиота играть. Только мычи да слюни пускай. А интересно, сколько ж все-таки обещались заплатить?»

— Фленушка, а сколько здесь платят? — поинтересовался Сашка.

— Чего?

— Ну, денег ты сколько за роль получаешь?

— Каких денег? Ничего я не получаю. Я дворовая.

— Я понял, понял, — начал раздражаться Сашка. — Ты — дворовая. Прислуга. Рабыня. Но дурой-то зачем прикидываться? Ты ж не из любви к искусству тут тусуешься! Зарплата у тебя какая?

Совершенно неожиданно для него она расплакалась и сквозь частые всхлипы загундосила:

— Чем прогневала я вас, государь? Что не так сделала? — Горе ее, казалось, было беспредельно и искренно настолько, что Сашке пришлось утешать ее, осушая поцелуями слезы.

«Ну актриса! — с восхищением подумал он. — Изобразила так, что я чуть было ей не поверил. Хотя… И чего запираться? Партизанка… — В поисках причины столь странного поведения своей партнерши он перебирал в памяти все события сегодняшнего дня и вдруг сообразил, что за весь день не видел ни одной камеры, ни одного человека в нормальной человеческой одежде. — Скрытая камера… Здесь всюду натыканы скрытые камеры! И прямая трансляция в Интернете… Поэтому она и не колется даже сейчас. Постой, постой… Это значит, что и сейчас нас видят? То есть… Как мы кувыркались — это видел весь мир? Прикольно. Но… То, что я вышел из роли мычащего полудурка, это ничего? Выходит, ничего. Иначе бы она ко мне не пришла. Значит, этой линии и буду придерживаться. Но интересно, сколько еще продлится шоу? Спросить у нее? Ведь не ответит… Надо хотя бы побольше разузнать об общей ситуации и других участниках».

На Сашкины вопросы о других участниках шоу, вернее об их персонажах, Фленушка рассказывала охотно, не запираясь. Девчонка она оказалась неглупая, наблюдательная, а положение прислуги, живущей постоянно в хозяйском доме, давало ей возможность быть в курсе всех семейных дел. И из ее ответов перед Сашкиным мысленным взором предстала следующая картинка. Бояре Вельяминовы — один из знатнейших и богатейших родов на Руси. Пожалуй, побогаче великих князей и по знатности им не уступают. Владения Вельяминовых обширны и разбросаны по всему миру (она так и сказала: «… по всему миру»). Глава рода, Василий Васильевич Вельяминов помер год назад. Родовое поместье Вельяминовых называется Воронцово, так же зовется и большая деревня рядом. Вдова Василия, Мария Ивановна, твердой рукой ведет немалое хозяйство и руководит семьей. Но старший сын, Иван Мамай, с ними не живет. Он вдовец, бездетный и почти все время проводит в Орде. Второй сын, Николай, женат на родной сестре великой княгини. Человек он мягкий, домашний, любящий уют и комфорт и не очень охочий до ратных трудов. Мать его из-под своей руки не выпускает, да он не особо и рвется. Положение Николая в доме несколько комично и, судя по тому, что об этом судачит и подхихикивает прислуга, не совсем прилично и достойно. Дело в том, что дом (его вернее было бы назвать дворцом) делится в соответствии с местными обычаями на две половины: мужскую и женскую. Причем в женскую половину любой мужчина, за исключением хозяина, может попасть только по приглашению хозяйки дома. А поскольку и хозяйкой, и хозяином дома является матушка Марья Ивановна, то Николаю, чтобы попасть в спальню к собственной жене, каждый раз приходилось просить разрешения у матери. Может быть, поэтому, а может быть, по какой-то иной причине, ночевать он предпочитает на мужской половине, в собственной спальне. Это-то и создает повод для смешков и пересудов. Ну а с Тимофеем и так все ясно. Идиот он и есть идиот.

Сашка попробовал у нее выяснить хоть что-то о монголах и Орде, но толком ничего не добился. Похоже, Фленушка так и не поняла его вопросов. Знай только твердит: «Орда — войско значит». Местная география (или познания в ней самой Фленушки) была весьма своеобразной. Поместье Вельяминовых стояло над речкой под названием Яуза. А пристань, на которой успел побывать Сашка, находилась на реке под названием Москва. Из городов Фленушка знала Дмитров, Коломну, Рязань, Нижний Новгород и даже Казань, а вот о Москве ничего не слышала, хотя ей, по всему, надлежало находиться на том самом месте, где сейчас и лежала Фленушка в обнимку с Сашкой. «Ну и ладно, — мысленно согласился с ней Сашка. — Нет Москвы, и не надо. Значит, в этом шоу такие правила».

Пропели петухи, и Фленушка спохватилась. Она соскочила с пуховой постели и, присев на корточки, принялась шарить рукой по полу в поисках своего сарафана. Лунный свет, вливаясь в раскрытое окно, серебрил ее длинные русые волосы, рассыпавшиеся по спине, делая ее похожей на русалку. Сашка, не удержавшись от мгновенно возникшего соблазна, перекатился по перине, подхватил Фленушку на руки и, бросив ее на кровать, вновь подмял под себя. Он впился в ее свежие губки долгим страстным поцелуем, заражая ее своей страстью и вожделением.

— Ты похожа на русалку. Тебе никто об этом не говорил? — спросил он, перебирая пальцами ее длинные волосы, когда они уже опять лежали бок о бок.

— Нет. — Она засмеялась тихим переливчатым смехом, похожим на звон серебряного колокольчика. — Русалкой меня еще никто не называл. Разве это хорошо — быть русалкой? Русалки и навки — нечистая сила. Я что, похожа на нечистую силу?

— Ты похожа на самую чистую-пречистую силу, — успокоил он ее, погладив рукой по голове.

Она вновь тихонечко рассмеялась.

— Так меня мама гладила по голове, когда я была совсем маленькой. Только она называла меня кошечкой, а не русалкой. Меня ведь забрали в хозяйский дом от родителей еще маленькой, — пояснила она. — Так вот, мама гладила меня по голове, плакала и приговаривала: «Meine liebe Katze…» Это по-немецки. Моя любимая кошечка, значит. Она вообще со мной по-немецки говорила. Я его тогда хорошо знала, а теперь почти все забыла.

Сашкины познания в области иностранных языков были почти нулевыми, но еще в те времена, когда был жив его отец, полковник ФСБ Ракитин, когда они всей семьей еще жили в Москве, а он, Сашка был не бойцом спецназа, а студентом авиационного института, у него была девчонка из «Мориса Тореза».[4] Это самое «Meine liebe…» ему от нее частенько доводилось слышать. Но не сами немецкие слова, произнесенные дворовой девкой, поразили его, а то, как на их фоне звучала русская речь Фленушки. Она, несомненно, говорила по-русски. Но это был очень странный русский язык. Это был не язык Пушкина и Чехова. И не язык Солженицына. И даже не язык Сашкиного комбата, подполковника Кубасова. Он больше походил на тот самый церковнославянский, на котором вел службу их полковой поп, отец Михаил. Все эти бяху, бяше, бысть… Короче говоря, понятно через два слова на третье. А Фленушку он прекрасно понимал и, впрочем, она его тоже. Сказать, что Сашка был изумлен, значило ничего не сказать. Подумать только… Попасть в реалити-шоу на историческую тему, где все персонажи разговаривают по-старославянски. Понятно, что ему в таких условиях, как человеку неподготовленному, досталась роль мычащего полудурка. Но почему же все-таки он все понимает без каких-либо затруднений? Более того, он и сам говорит на этом языке. И это для него просто и естественно.

— А почему твоя мать говорила с тобой по-немецки? — теперь-то он отдавал себе отчет в том, что сказал это по-старославянски, а не по-русски. Более того, он сконцентрировался, сделал над собой усилие и попробовал сформулировать то же самое на языке, на котором говорил с младенчества. Но… У него не получилось ничего, кроме нечленораздельного мычания.

— Что с тобой, милый? — испугалась Фленушка, услышав его мычание. — У тебя опять началось?

— Нет, нет, все в порядке, — успокоил ее Сашка. — Это я так… Пошутил. Не обращай внимания. — Количество открытий и плохо объяснимых фактов, свалившихся на него за последние сутки, явно превысило любой вообразимый предел, и ему теперь настоятельно требовалось время и спокойствие, чтобы все обдумать, увязать одно с другим и постараться хоть как-то объяснить себе произошедшее. Еще полчаса назад он сам остановил девушку, когда она порывалась от него уйти, но теперь самым большим Сашкиным желанием было остаться в одиночестве. — Слушай, Фленушка… Кстати, что за имя у тебя такое странное? Это тебя так родители назвали? Ты знаешь что… Ты иди, а то скоро светать начнет.

Но она, казалось, и не услышала его последних слов. Ластясь к его могучему плечу, она, растягивая слова, нежно мурлыкала, как большая пушистая кошка:

— Н-нет, Фленушкой меня государыня назвала, когда в дом взяла. А мама меня звала Герти, Гертруда то есть. Она у меня немка. А батюшка венгр. Но они уже здесь родились, в имении. Отец родного языка и не знает, а мама хорошо по-немецки говорит. Они на скотном дворе работают и на огороде. Черные люди, смерды, одно слово. А меня государыня к себе взяла, в господский дом. Здесь хорошо, и работа нетяжелая. Ах, Тимоша, — расчувствовавшись, мечтательно вздохнула она, — как же я люблю тебя. Ты всегда мне глянулся, даже когда дурачком еще был. А уж сегодня… Ты как взял меня, так я прям вся и обомлела. Ноженьки мои подкосились…

Насколько помнилось Сашке, ее реакция на его первый приступ была совсем не такой, как она сейчас расписывала. Но это в настоящий момент и неважно. Новые факты, выданные Фленушкой-Гертрудой, кирпичами свалились на его голову и никак не хотели укладываться в правильную, ровную кладку.

— Так твои родители иностранцы? — осторожно попробовал уточнить он.

— Н-нет, — вновь промурлыкала она. — Они не иноземцы. Они же здесь родились. А вот родители моих родителей были иноземцы. Их в плен взяли во время большой войны. Мамин отец у себя дома, в Саксонии, маркграфом был. Вот… — мечтательно пропела она, — раньше, говорят, закон был, чтоб пленных дольше семи лет в рабстве не держать. Я бы маркграфиней была… — Она вздохнула. — Вот Манефа…

— А что Манефа? — по инерции переспросил Сашка.

— Она ведь тоже из ордынских, из пленников, значит. Но она ромейка, то есть почти своя. Семь лет отбыла в рабстве, а теперь — свободная. Могла бы давно на родину вернуться, но предпочла остаться в дому у государыни, твоей матушки. Она вообще-то добрая, государыня Марья Ивановна, зря не обидит.

Она, наверное, еще долго могла бы удивлять Сашку своими затейливыми россказнями, если бы не петух. Он вновь заголосил срывающимся, хриплым со сна фальцетом.

— Ox… — испугалась Гертруда-Фленушка, — совсем я припозднилась. Побегу.

В этот раз Сашка даже и не подумал ее задерживать.

Разбудило Сашку не жаркое солнце, щедро вливавшееся в распахнутое окно, и не утренняя распевка скворцов, и даже не громкие голоса, доносившиеся со двора, а едва слышная, слегка шаркающая поступь человека, подкрадывавшегося к входной двери. Наверное, сказалась армейская привычка, выработавшаяся за многие месяцы рейдирования и свободного поиска в Кавказских горах — опасаться того, кто старается не шуметь. Сашка на автомате вылетел из постели и прижался к стене, рядом с дверью.

Человек едва переступил порог спальни, как был схвачен за горло железными Сашкиными пальцами, готовыми в любой момент переломить трахею.

— Г-государь… Т-тимофей Вас… — только и сумел прохрипеть вошедший.

Тьфу ты черт… Это был вчерашний дедок — камердинер, слуга, бог знает, как его тут называют. Именно он вчерашним вечером отвел Сашку в спальню, приготовил постель и все норовил помочь ему раздеться. Лысоватый, седенький, тщедушный человечек (что называется, божий одуванчик) на седьмом десятке лет, уже еле-еле таскающий ноги. Поэтому-то Сашке спросонья и показалось, что за дверью кто-то крадется.

Он отпустил горло несчастного старика. «Пора завязывать с армейскими привычками и привыкать к мирной жизни, — подумал он, досадуя на собственные инстинкты, срабатывающие быстрее сознания. — Едва не порешил старика. Но организаторы тоже хороши. Зачем было брать в шоу такого старпера?»

— Умываться, господин, — все еще хриплым голосом сказал дед. В руках у него был тяжелый кувшин, видимо, с водой. Он опустил его на пол, вытащил откуда-то широкую миску, поставил ее на низенький столик и, кивнув в сторону миски, вновь сказал: — Умываться.

Сашка склонился над миской и подставил ладони, сложив их лодочкой, под тугую водяную струю, хлынувшую из кувшина. Ох, как же здорово разгоряченную, потную со сна кожу освежить холодной водой. Еще лучше это было бы сделать рядом с колодцем, окатывая себя с головы до ног прямо из ведра. А еще лучше — принять нормальный человеческий душ в нормальных, цивилизованных условиях. Но здесь уж ничего не поделаешь. Сам виноват. Подписался на это шоу, теперь живи по его правилам.

Умывая лицо, Сашка неожиданно ощутил под своими ладонями нежный пушок вместо привычной уже мужественной щетины. «Надо ж, оброс как, — подумалось ему. — И когда только успел? И выросло-то черт знает что, а не борода. Перья какие-то…» Ему никогда еще не доводилось отпускать бороду, и та несолидная растительность, наличествующая сейчас на его лице, свидетельствовала о том, что лучше этого ему не делать и в дальнейшем.

Сашка тронул слугу за плечо, пару раз гукнул, изображая из себя идиота, и сделал несколько жестов, пытаясь изобразить как можно нагляднее процесс бритья.

— Бриться? Господин хочет побриться? — переспросил камердинер, обрадовавшийся собственной догадливости. — Я мигом, одна нога здесь, другая там. Побрею вас в лучшем виде, батюшка Тимофей Васильевич.

Дедок как мог энергично затрусил вон из комнаты. Вернее, энергичнее обычного задвигалась верхняя половина его тела, а ноги так же шаркали и цеплялись за пол, как и при более спокойном способе передвижения. Сашка не мудрствуя лукаво тут же вновь завалился на кровать, верный старому армейскому принципу — лучше сидеть, чем стоять, и лучше лежать, чем сидеть. И правильно сделал, потому что дедок вновь заявился не ранее чем через пятнадцать минут.

— В лучшем виде, все сделаем в лучшем виде, — бормотал он себе под нос, усаживая Сашку на стул и обвязывая вокруг шеи полотенце.

Второе полотенце он окунул в принесенную керамическую посудину с кипятком и, отжав и охладив его парой взмахов, обернул Сашкину физиономию. Пока компресс распаривал кожу (Сашке еще ни разу в жизни не доводилось баловать себя подобными процедурами), дедок накапал воды в чашку с серым порошком и взбил его пышной кистью с костяной рукоятью, покрытой причудливой резьбой. Сашка так засмотрелся на эту резьбу, где были и фантастические, сказочные звери, и виноградная лоза с искусно вырезанными мелкими листиками, что не заметил, как камердинер снял с лица компресс, намазал его серой пеной, и опомнился лишь тогда, когда узрел прямо перед собой огромную бритву, размерами и формой больше походившую на косу. Руки у деда тряслись мелкой дрожью, и жуткая бритва так и ходила вверх-вниз перед Сашкиными глазами.

— Эй-эй-эй! — заорал Сашка. — Осторожнее! — Он выхватил бритву у деда из рук. — Спасибо, но я лучше сам. Зеркало где?

— Ай-яй, — засуетился камердинер, удивленный Сашкиной реакцией, — а зеркала-то и не принес. Я сейчас… Одна нога здесь, другая там.

— Стой, я сам, — попытался остановить его Сашка, но куда там. Дед уже скрылся за дверью.

Судя по уже имеющемуся опыту, ждать придется достаточно долго, поэтому Сашка снял с шеи полотенце, стер со щек пену и отправился самостоятельно искать зеркало.

Вчерашним вечером ему показалось, что он уже более-менее изучил топографию дома, но сегодня, спустившись из своего терема, никак не мог попасть на тот этаж, который вчера обозначил для себя как второй. Толкнулся с лестницы в одну дверь и попал на чердак, сунулся в другую, оказался на веранде. Той двери, которая ему была нужна, на месте не оказалось. Тогда он вышел на веранду, прошел по ней до ближайшей двери, ведущей в дом, и открыл ее. Но прохода на второй этаж и здесь не оказалось. Была лишь лестничная площадка и лестница, ведущая вверх и вниз. «Пойду вниз, выйду во двор, — решил он, — а уж там я легко найду вход, в который заходил вчера». Он спустился еще на этаж, отворил дверь и… оказался в людской.

— Ой-ой, мамочки, больше не буду, ой-ой, родненькие, не надо… — со всхлипами причитал девичий голос.

Свет проникал в комнату лишь через одно небольшое окошко, но и этого было достаточно, чтобы Сашка разглядел во всех деталях представшую перед ним весьма неприглядную картину. Посреди комнаты на лавке лежала девушка. Подол у нее был задран и завернут на голову. За плечи ее держала одна девица, на ногах сидела другая. По обе стороны лавки навытяжку, как солдаты на плацу, стояли еще две. В руках у них были прутья, которые они попеременно, с оттяжкой опускали на спину наказываемой, следуя командам Манефы, считавшей удары:

— Семь… Восемь…

— Ой-ой-ой, — орала Фленушка. В том, что это была именно она, у Сашки не осталось ни малейшего сомнения.

— Манефа! Прекрати сейчас же! — как можно грознее постарался прокричать он.

— А? Тимоша? — Повернувшись на крик, она увидела Сашку. — Слушаюсь, батюшка. Прекращаю. Девять… Десять. Хватит, девушки. Идите по своим работам.

Девки по одной стали покидать людскую, поднялась и Фленушка, поспешно оправляя сарафан. Не глядя на Сашку, вытирая рукавом зареванное лицо, вышла вслед за остальными.

— Манефа, тебя матушка вызывает, — соврал Сашка. — За что ты ее так? — сурово спросил он.

— Вам ли не знать, господин, — состроив постную мину и поджав губы, ответила она, проходя мимо Сашки.

Обычно ласковая и приветливая со своим любимым Тимошей, теперь она выглядела обиженной до глубины души и даже перешла с ним на «вы», чтобы особо подчеркнуть эту свою обиду на него. «Ничего, ничего, — про себя решил Сашка, — обижайся, сколько хочешь, но я это так не оставлю. Да это похлеще всякой армейской дедовщины! Что это еще за шоу такое — с телесными наказаниями?» Он последовал за Манефой, и они, ничуть, к его удивлению, не блуждая, сразу попали туда, куда и было нужно. Хозяйку дома они встретили у дверей, ведущих на женскую половину.

— Вызывали меня, государыня Марья Ивановна?

— Матушка, да она над людьми измывается, — постарался опередить Манефу Сашка. — Сейчас вот только что Фленушку приказала выпороть!

— Да какая ж это порка, — с укоризной произнесла Манефа, — Тимофей Васильевич. Так… Поучила девчонку чуток, чтоб не забывалась, себя блюла…

— Доброе утро, Тимоша, — перебила ее хозяйка. — Ты, гляжу, с каждым днем разговариваешь все лучше.

— Доброе утро, матушка, — ответил Сашка, досадуя на самого себя, что вновь не удержался и вышел из роли.

— Да уж, государыня, — ядовито добавила Манефа, — и не только разговаривает.

— Ты иди к себе, Тимоша, — ласково сказала Марья Ивановна, — я пришлю за тобой звать к завтраку.

— Не хочу я есть, нездоровится что-то, — обиженно буркнул он.

— Хорошо, иди к себе, я велю принести завтрак к тебе в комнату.

Сашка, сделав вид, что уходит, дождался, пока матушка, а вслед за ней и Манефа скроются на женской половине, подкрался к двери и приник ухом к замочной скважине.

— А ежели забрюхатеет? Что с ней делать? — поинтересовалась Манефа.

— Хм, — хмыкнула Марья Ивановна. — И забрюхатеет — невелика беда. Выдашь ее замуж. За любого из дворовых. Нет… Дам ей вольную. Все-таки мое семя растить будет. Найдешь мужа ей из крестьян. Я за ней приданое дам. Рублей пять… Или семь. С таким приданым любой рад будет. Найдешь. Хоть в Воронцове, хоть в Садах, а хоть и в Семеновском.

— С таким приданым оно конечно, матушка, — охотно согласилась Манефа, — любой рад будет. Не то крестьянин, а и дружинник любой.

— Дружинника со службы отпускать придется, Николаша ворчать будет. А оставлять у себя дома незаконное дитя не хочу. Но… Не будем загадывать, Манефа. Главное, что сынок мой любимый разговаривать начал. Сейчас учителей бы надо к нему пригласить. После завтрака вели запрячь бричку, поеду в монастырь — поговорю с отцом настоятелем…

Дальше Сашка подслушивать не стал и на цыпочках двинулся к лестнице, ведущей в его терем. Ситуация никак не хотела становиться яснее.

— Как же, государь… Прихожу, а вас нету. Я уж и зеркало принес, где, думаю, государь мой… — засуетился старый камердинер, когда Сашка наконец-то поднялся в свою спальню.

— Ты иди, дед. Посиди где-нибудь, отдохни. Я сам побреюсь и… И одеваться буду сам, и постель стелить — все сам.

Неожиданно дед заплакал. Заплакал по-настоящему, искренне, так как плачут от большого горя, всхлипывая и роняя слезы.

— Знать, смерть моя пришла, — шмурыгая носом, произнес дед.

— Ты чего, дед? — удивился Сашка. — Ты пойди, отдохни…

— Да как же ж мне отдыхать? Ежели я вашей светлости не нужен, меня в другие работы определят; на конюшню, либо на огороды… Манефа найдет куда. А я стар уже, другую работу не перенесу — загнусь. Столько лет я на батюшку вашего работал; стекло варил, пузыри и сосуды всякие выдувал, а сейчас старый стал, слабый…

— Подожди, дед… Тебя как зовут?

— Все меня кличут здесь дед Брунок. А вообще-то имя мое — Бруно.

— Тоже немец? — на всякий случай уточнил Сашка.

— Не… Фрязин я. С острова Мурано родом. Из стеклодувов. Попал в ордынский полон, а оттуда меня батюшка ваш, Василий Васильевич, светлая ему память, взял и в имение свое родовое определил. И столько лет уж я тут; и стекло варил, и… Вы уж, государь, разрешите мне хотя бы постель стелить-застилать. — Дед Брунок с надеждой посмотрел на Сашку. И тут же на его лице появилась довольная улыбка, свидетельствующая о том, что он вспомнил нечто важное для себя. — А одежду почистить? А в прачечную отнести-принести? А в шкафу развесить? Опять же сапоги начистить…

— Конечно, конечно, — охотно согласился Сашка. — А… Спишь ты обычно здесь, у меня?

— Ну да, — кивнул дед на стоящую в дальнем углу скамью, подтверждая Сашкино предположение.

— Спать я теперь буду один. С матушкой поговорю, чтоб тебе хорошее спальное место выделили. Ну а в остальном… Одним словом, не беспокойся. Остаешься моим личным слугой. А сейчас иди, я один побыть хочу.

Успокоившийся, переставший трястись за свою дальнейшую судьбу старый слуга послушно удалился, оставив Сашку в одиночестве.

Информации, свалившейся на него за вчерашний день и сегодняшнее бурное утро, было предостаточно, пожалуй, даже больше, чем достаточно. Сашка пытался уложить ее в прокрустово ложе то одной схемы, то другой, то третьей… Но никак не получалось уместить сразу все, увязать все имеющиеся факты, и хоть как-то объяснить результат с точки зрения здравого смысла, формальной логики и жизненного опыта. Спасительная версия про реалити-шоу, поначалу хоть как-то объяснявшая происходящее, трещала по швам. Уж слишком много нестыковок получалось.

В конце концов, жизнь продолжалась. Дед Брунок принес завтрак на расписном деревянном подносе и вновь удалился. Сашка вспомнил о своем желании побриться, поискал глазами зеркало, взял его в руки и… О ужас! Из зеркала на него смотрел совершенно незнакомый, чужой человек. Был он юн (лет на пять-шесть младше Сашки) и нисколечко не похож на того человека, которого Сашка привык видеть в зеркале, бреясь по утрам. Он ощупал лицо рукой, одновременно наблюдая за этим в зеркале. Никаких сомнений быть не могло. Человек, про которого Сашка мог бы сказать «я», в то же время не был этим самым «я». Да, молодой человек был неплохо от природы одарен физически, ростом и фигурой действительно походил на него. Но лицо! Лицо совершенно иное! И возраст… Мальчишке лет семнадцать-восемнадцать. Соответственно — пух на щеках какой-то клочковатый, похожий на перья. Это был не Сашка. И в то же время — Сашка, потому что Сашка мысленно приказывал: «Подними правую руку! — И человек поднимал. — Сделай стойку на руках! — И человек делал. — Колесо! — И человек делал колесо. — Когда мой день рождения? — И человек называл правильную дату. — День рождения мамы? — И опять правильный ответ. — Фамилия девчонки, с которой я сидел вместе в первом классе? — Тер-Накалян». Последний ответ его убедил окончательно в том, что незнакомец — это все-таки он, Сашка. Ибо такую фамилию не придумаешь и случайно не назовешь. Такое надо знать. И он, этот сопляк с перьями на щеках вместо щетины, ее знал.

Сашка отложил зеркало и завалился на кровать, заложив руки за голову. Если вся предыдущая информация, полученная им, хоть как-то была объяснима, то его последнее открытие не лезло ни в какие ворота. Ему сделали пластическую операцию с одновременным омоложением? Но зачем, господи? Зачем?

Голова от всех этих мыслей у него просто-таки раскалилась и, казалось, была готова разлететься на тысячи мельчайших кусочков. В конце концов Сашка принял единственно верное в этой ситуации, как ему показалось, решение. Надо принять эту действительность целиком без изъятий, такой, какая она есть, и не пытаться найти объяснение каждому фактику, соотнося его с реальной жизнью. Это, конечно, никакое не шоу. Кто, интересно, ради какого-то шоу станет делать пластическую операцию с кардинальным изменением личности? Здесь все, видимо, гораздо серьезнее. Надо жить, вести себя осторожно, осмотрительно и ждать, когда вернется память. Ибо в том самом временном промежутке, выпавшем из его памяти, и заключена была, видимо, вся соль происходящего с ним. Это Сашка чувствовал. Нутром. А чутье у него было просто-таки звериное. Это признавал даже его комбат подполковник Кубасов.

Он еще раз попробовал мысленно вернуться в тот день, на котором и обрывалась его память. Он с Витькой Тараном в поезде. Обычный плацкартный вагон. Они занимали две верхние полки. На нижних — две немолодые тетки. На боковых — муж с женой лет по тридцати пяти. Они были постоянно заняты друг другом и с соседями практически не контачили. Бабки же, наоборот, словоохотливые, общительные. Всю дорогу подкармливали солдатиков — его с Витькой. Бабки как бабки. Вполне себе нормальные. У обеих — билеты до Питера. В Туле Таран вышел. Попрощались, как водится. Адресами, телефонами обменялись заранее. В Туле же в вагон вошел тот мужик. Занял Витькино место. Спустя полчаса после Тулы Сашка слез со своей полки и, прихватив с собой детективчик, отправился в тамбур — прошвырнуться. В тамбуре его догнал новый сосед.

— Меня зовут Роман Михайлович, — представился он. — Я, Саша, близкий друг и сослуживец вашего покойного отца, полковника Ракитина. Я даже бывал у вас дома в Беляеве. Вы, наверное, меня не помните, так как были тогда слишком юны, а вот ваша мама Елизавета Игоревна меня знает очень хорошо.

То, что этот человек знал его настоящую фамилию, заставило Сашку насторожиться. Незадолго до своей гибели его отец, полковник Ракитин, организовал переезд жены и сына в Питер, одновременно сменив им документы. На новом месте жительства Сашка почти сразу же, по настоятельному предложению отца, отправился в военкомат. Так московский студент Саша Ракитин превратился в питерского призывника Сашку Ремизова. Их-то с матерью отец сумел спасти от грозящей опасности, а вот сам не уберегся.

И вот появляется случайный человек и в один миг раскрывает всю Сашкину конспирацию. Конечно, он мог быть и другом отца, но мог быть и одним из отцовских врагов. Второе, кстати, менее вероятно, чем первое. Когда был жив полковник Ракитин, его жена и сын могли быть интересны для его врагов как средство шантажа и оказания давления на полковника. Но после его смерти кому они могли быть интересны? Тайн они никаких не знали и вряд ли могли представлять опасность для кого-либо. Мать недавно даже обсуждала с Сашей вопрос о возвращении в Москву и смене нынешней фамилии на их прежнюю. Опять же появится возможность в МАИ восстановиться…

Сашка попробовал «прощупать» незнакомца ментально. Кое-какие экстрасенсорные способности у него были, и отец в свое время пробовал даже с ним заниматься, но быстро охладел к этому занятию. Как он тогда заявил, способности Сашкины достаточно ограниченны, к тому же весьма специфичны. Сашка работал как приемник, то есть мог чувствовать, воспринимать чужое воздействие, но не действовать активно сам. Отцу тогда это было неинтересно, а может быть, не хотел втягивать мальчишку в опасные игры. За годы армейской службы эта легкая Сашкина сверхчувствительность развилась в некое подобие звериного чутья на опасность.

От Романа Михайловича опасностью не пахло. Он сразу же признался, что специально организовал эту встречу с Сашкой. Спросил, хочет ли он узнать правду о гибели отца, о его врагах, о деле, над которым работал полковник. Сашка утвердительно кивнул. Тогда Роман Михайлович спросил, хочет ли он отомстить за смерть отца? И вновь Сашка согласился.

— Что ж, — сказал тогда Роман Михайлович, — возвращайтесь на свое место как ни в чем не бывало. В Москве сойдете с поезда. На стоянке перед вокзалом — черный «Авенсис», номер восемьсот шестьдесят шесть. Я буду ждать вас там.

В Москве Сашка вышел на перрон, позвонил матери и сказал, что задержится на несколько дней у друзей. Выйдя на привокзальную площадь, сразу же заметил нужную машину. За рулем сидела молодая женщина, Роман Михайлович находился сзади. Сашка сел в машину, и они поехали. Не столько ехали, сколько торчали в пробках и заторах. Роман Михайлович принялся рассказывать. Как ни странно, но, о чем они говорили, Сашка помнит смутно. Приехали в какую-то промзону. Он хорошо запомнил, как въезжали на территорию завода «Микродвигатель». Прошли в какой-то офис. Странный такой офис, больше похожий на научную лабораторию. Потом обедали. Сашка вспомнил, что имя той женщины — Вера. После обеда беседа продолжилась, причем теперь это была уже не просто беседа, а скорее урок. Роман Михайлович его чему-то учил. Чему? Бог весть. Вообще, получалось так, что, начиная с того самого момента, как он сел в машину к Роману Михайловичу, Сашкина память начала давать сбои. Он помнил события, действия и не помнил разговоров, то есть своих и чужих слов, сказанных во время этих действий и между ними.

Потом они с Романом Михайловичем зачем-то ходили в церковь. Церковь находилась недалеко от офиса, прямо на территории завода. Что было в церкви, о чем они там говорили, он вспомнить не мог. Вспомнил только надгробную плиту над могилой героев Куликовской битвы Осляби и Пересвета. Поздним вечером Роман Михайлович и Вера уехали. Сашка ночевал в офисе. Он прекрасно помнит то чувство радостного ожидания, с которым он проснулся утром. В офисе вскоре появилась Вера, а сразу следом за ней — Роман Михайлович. Что было дальше? А вот этого-то он и не помнил. Дальнейшие его воспоминания начинались со встречи с Манефой-ключницей. С этого момента он помнил все. Абсолютно все, без каких-либо купюр и изъятий.

«Итак, — мысленно подытожил Сашка, — проблемы с памятью у меня начались с появлением этого самого Романа Михайловича. А с его исчезновением из моей жизни память восстановилась и функционирует вполне себе нормальненько. Получается, что это он заманил меня рассказами об отце, переделал мне внешность и засунул сюда в это… Шоу! Нет, не шоу. Параллельная реальность? Прошлое? Будущее? Бред! А что же тогда? А вот это-то мне и надо узнать. Недаром всплыла вновь история с последним делом моего отца. Его врагами, судя по всему, были весьма нехилые ребята. Иначе бы он не прятал нас с матерью. Как бы то ни было, поздравляю! Ты снова на войне, старший сержант Ремизов».

Дни потекли один за другим, и каждый нес с собой что-то новое, в то же время кардинально ничего не меняя и не разъясняя в Сашкином нынешнем положении. Марья Ивановна таки добилась своего. К Вельяминовым начал ездить учитель — монах Симоновой обители Макарий. Теперь каждый новый день начинался для Сашки со школьной скамьи. Сашка попробовал было отлынивать, но матушка оставалась непреклонна — негоже Вельяминову оставаться неучем. Да и то сказать, чему, казалось бы, может научить человека с почти законченным высшим образованием простой монах? Оказалось, что может. Начали с простейшего — с азбуки. И здесь Сашка оказался вполне на уровне убогого Тимоши, то есть местной азбуки он не знал совершенно. Конечно, написание некоторых букв совпадало с современными русскими, но кроме славянских букв они писали еще и вязью, которую он всегда считал арабской, так что учиться читать и писать ему пришлось заново. Еще смешнее обстояло дело со счетом, вернее арифметикой. У них и цифры оказались незнакомые, вернее, не цифры, а те же самые буквы, только со значками, называемыми титлами, над ними. После успешного овладения учеником навыками чтения, письма и счета Макарий вознамерился учить его еще и геометрии, но тут несостоявшийся выпускник авиационного института встал на дыбы. Заявив, что геометрия воину не нужна, Сашка тут же доказал изумленному учителю теорему Пифагора. Мол, чего тут изучать, и так все ясно. Познания Макария в географии были весьма своеобразны и основывались главным образом на личном опыте. Старый византийский монах в молодые годы попутешествовал изрядно, но в основном из монастыря в монастырь. Он мог долго рассказывать байки об особенностях богослужения, монастырского устава и быта в том или ином монастыре, но практически ничего не знал об особенностях той или иной местности и жизни людей, ее населяющих. Урок истории начался с Адама, продолжить его Макарий норовил рассказом про Иафета, Хама и Сима, но Сашка и тут активно воспротивился подобной бездарной трате времени, вновь сославшись на свое воинское призвание и предназначение. Единственная полезная историческая информация, полученная им от Макария, — это ответ на вопрос: «Какой же нынче год?» Но от знания того, что сейчас 6883-й от Сотворения мира,[5] а следующий, 6884-й, год начнется 1-го марта, ему было ни тепло ни холодно. Привязать его к привычной «нашей эре» Сашка не смог ни сам, ни с помощью Макария. Когда Сашка у него спрашивал: «Сколько ж это получается от Рождества Христова?» — Макарий лишь потел, чесал лысину и с виноватым видом разводил руки в стороны. Такое создавалось впечатление, что он просто не понимает, о чем его Сашка спрашивает.

Так что в ежедневном школьном «меню» у боярского недоросля Тимофея Вельяминова осталось лишь чтение Священного Писания и греческий. Сашка, решив, что семь бед — один ответ (греческий давался ему неимоверно тяжело, а если уж быть до конца честным, то не давался никак), предложил изучать параллельно латинский, немецкий или французский (в надежде, что хоть какой-нибудь из них пойдет легче). На что Макарий ответил, что сих варварских языков не знает и молодому боярину не советует тратить время впустую. Конечно, все, что Сашка мог получить от Макария, он уже получил, и продолжение занятий было мероприятием достаточно бессмысленным. Но, по Сашкиному мнению, затрачиваемые им ежедневно час-полтора были невысокой платой за то, чтобы боярыня Марья Ивановна Вельяминова была довольна своим младшеньким и не мешала заниматься тем, чем хочется ему.

А хотелось ему заниматься тем, что еще несколько месяцев назад он ненавидел всей душой — боевой подготовкой. Буквально с остервенением он овладевал холодным оружием, рубясь часами в тренировочных боях. В имении постоянно жила сотня воинов. Сотником у них был Адаш. Служба у них, как, приглядевшись, заключил Сашка, была непыльная. В имении никого не сторожились и ниоткуда лиха не ждали. Сотня здоровых, закаленных во многих битвах солдат выполняла скорее церемониальные функции. Существовал лишь один постоянный пост — у главных ворот в имение, от которых тянулся на юго-восток Воронцовский шлях. Двое закованных в броню воинов, с полным вооружением, сменяясь каждые два часа, несли службу. Да ночью четверо конных объезжали имение по периметру. Делалось это более для порядка, чем для обеспечения безопасности. А основная работа сотни — сопровождать хозяев во время выездов, чтобы все видели, что едет не абы кто, а первейшие бояре государства. Еще гонцом сгонять куда-нибудь — привезти-отвезти. А ранней осенью сотня разъезжалась по ближним вельяминовским деревням, селам и слободам — собирать оброк. Одним словом, работенка — самое оно для лежебок и лентяев.

Поэтому, когда Сашка попросил Адаша научить его фехтованию, тот даже обрадовался. Ежедневно после занятий с Макарием Сашка являлся в гридню за Адашем, они выходили во двор и начинались занятия. Интерес у Сашки был сугубо практический. «Так как я не знаю, что это за мир, что за действительность, как я сюда попал и надолго ли, я должен быть готов встретить любого врага, любую неожиданность, — решил он. — А для начала надо овладеть местным оружием».

— Вот спасибо, государь, за то, что напомнил мне, — хитро улыбаясь, поблагодарил Сашку Адаш. — Ведь командую я сотней воинов, а не баб толстомясых.

Начиная со второго занятия, он выгнал во двор и всех своих подчиненных, свободных от несения службы.

— Работаем сначала попарно, а потом десяток на десяток! — распорядился он.

Занимались с тренировочным деревянным оружием. Сначала с ленцой и неохотой, больше обозначая активность, а потом — все более и более раззадоривая себя, с неподдельным пылом и отнюдь не спортивной злостью. «Ваше счастье, — усмехаясь про себя, думал Сашка, — что Адаш не знает, что такое строевая подготовка».

Зато Адаш прекрасно знал, что такое тактическая подготовка. Своих парней и в пешем, и в конном строю гонял он нещадно, давая разные вводные и заставляя осуществлять всевозможные перестроения и прочие воинские экзерсиции. Отрабатывать наступление — еще ничего, терпимо. А вот оборона или засада — здесь уж никак без лопаты не обходилось. Порой даже Сашка жалел, что выпустил этого джинна из бутылки. Для стрельбы из лука и арбалета соорудили специальное стрельбище. Стреляли на разные дистанции; и стоя, и с колена, и с сокращением дистанции, и на скаку вперед, и на скаку с оборотом назад. Не забывали и о кавалерийской подготовке. Уже через пару месяцев Сашка чувствовал себя в седле как настоящий природный казак. А еще он выучил их играть в регби, и эта силовая, истинно мужская игра тут же стала общим любимым развлечением.

Как-то раз, привлеченный всей этой суетой, даже Николай вышел во двор — поглядеть. Постоял, посмотрел, покрутил головой, предварительно постучав себя указательным пальцем по лбу, развернулся и пошел в свои покои. Кого он имел в виду: то ли братца Тимошу, то ли сотника Адаша, так и осталось невыясненным. Зато матушка Марья Ивановна нарадоваться не могла на своего Тимошу. Однажды, посреди вот такой вот тренировочной суеты, царившей на заднем дворе, фактически превращенном в полигон, Сашку кто-то тронул за плечо.

— Государь! Матушка вас к себе кличут. — Это дед Брунок, рискуя быть зашибленным, пробрался в самую гущу схватки.

Сашка, как был потный, грязный, не снимая старых, посеченных доспехов, последовал за ним, слегка досадуя, что оторвали его от дела в самый интересный момент: еще чуть-чуть и его команда окончательно бы дожала команду Адаша.

— Звали, матушка? — не отдышавшись, с порога выкрикнул Сашка.

Улыбаясь, она внимательно оглядела его с головы до ног, подошла, сняла с головы шлем, притянула его голову к себе и поцеловала в лоб.

— Смотри, какой у меня красавец-сын вырос, — похвалилась она, оборачиваясь к стоявшей за ней невестке. — Вот бы и тебе таких ладных да разумных сынов растить, как мой Тимоша.

— Как Бог даст, матушка, — состроив постную физиономию, ответила та.

Но Марья Ивановна как будто и не расслышала этого лицемерного ответа.

— Смотри, сынок, что я тебе приготовила…

Только теперь Сашка заметил, что прямо на полу, застеленном пестрым персидским ковром, разложены новенькие, сверкающие доспехи. Местами поверх стали было нанесено золочение, а по золоту шли надписи черной арабской вязью. Сашка взял в руки панцирь и прочитал:

— Да хранит тебя сия броня в лютой сече. Во имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь. — Он был несколько ошарашен и неожиданностью момента, и столь откровенной, даже вызывающей роскошью этого подарка. — Спасибо, матушка…

— Поди, поди примерь, сынок. Дед Брунок, помоги Тимофею!

Сбросив бывшие на нем доспехи и надев новые, Сашка вновь появился перед Марьей Ивановной и Микулиной женой.

— Каков, а? — вновь обратилась она к невестке, как бы предлагая ей порадоваться вместе с ней, и тут же, неожиданно сменив тон, с легкой грустинкой в голосе произнесла, адресуясь уже к сыну: — Жениться тебе пора, Тимоша.

— Ж-жениться? — От такого резкого поворота Сашка даже заикаться начал. — Р-рано мне еще жениться.

— Как же рано? — удивилась Марья Ивановна. — Девятнадцатый годок пошел. Если б не болезнь душевная, я бы тебя года два-три назад оженила.

В это время в комнату вошел Николай и, видимо неприятно пораженный внешним видом младшего брата, с притворным удивлением воскликнул:

— Ах, что за сиятельный рыцарь нас посетил? А-а… Это же наш Тимоша убогий… — Он пару раз хлопнул Сашку по закованному в сталь плечу и как бы невзначай поинтересовался у матери:

— Неужто у нас делали? Хороша броня…

— Нет, — жестко ответила ему мать, — не у нас делали. В Ярославле, у тамошних мастеров заказывала. Да не о том сейчас речь. Жениться пора Тимофею.

— Что ж, дело хорошее. Самое время, — поддержал ее Николай. — А то он не знает, куда силу девать. Целыми днями с казаками то рубится, то скачет, то в игры свои дурацкие играет.

— Сложно невесту искать, сидя в деревне. Я тут списалась кое с кем… — Она достала портрет, писанный красками на небольшой доске овальной формы, пояснила: — Сегодня гонец привез. Подойди, взгляни, Тимоша…

Не успел Сашка сделать и шага, как к матери подскочил Николай, выхватил портрет у нее из рук и, перейдя к своей супруге, вместе с ней стал разглядывать изображение. Поинтересовался:

— Кто такая?

— Тютчевых дочь. Перед самым Рождеством как раз четырнадцать исполнится. Если поторопиться, то на Святки можно и свадьбу сыграть.

— Фи-и, — одновременно скривили губы Николай и его жена. — Тютчевы…

«Мне еще педофилии недоставало», — с ужасом подумал Сашка, так и не взглянув на портрет. Ну не мог же он им открыто заявить, что его в принципе устраивает и Фленушка-Гертруда, но женитьба никак не входит в его планы на ближайшую пятилетку. И исключительно ради того, чтобы замотать вопрос и похоронить его в абсурде тщательных поисков достойной кандидатуры, он предложил:

— А может быть, поискать среди дочерей франкского или кастильского короля?

Предложенные кандидатуры были названы им, исходя лишь из одного параметра — максимальной удаленности от вельяминовского поместья.

Николай коротко хохотнул:

— Ай да Тимоша! Он уже и шутить выучился… Право слово, мама, если уж мы до бояр Тютчевых докатились, то, может быть, действительно нам стоит и среди дочерей франкского короля поискать? Или, того лучше, герцога баварского?

— Не вижу оснований для ерничанья. Не то сейчас время. Да тебе мы с отцом достойную жену подобрали. Дочь нижегородского князя Дмитрия Константиновича, родную сестру жены великого князя Дмитрия. Но после ваших с Иваном выходок даже из имения боязно нос высунуть, не то что невесту достойную искать. А бояре Тютчевы — род хоть и не очень знатный, но многочисленный. А это обстоятельство немаловажное в нынешние смутные времена. — Она поднялась с кресла, подошла к Николаю и, отобрав у него портрет, передала его Сашке. — Держи, Тимоша, знакомься. Это твоя невеста.

Ох, тяжело спорить с боярыней Вельяминовой. Да Сашка и пробовать не стал. Забрал портрет и ушел к себе — разоблачаться.

Но на сегодня события, как оказалось, еще не закончились. Вечером к Сашке в комнату заявилась матушка самолично.

— На, Тимоша, читай. — Она протянула Сашке письмо. — Гонец прибыл из Сарая, от Ивана. Среди его ближних людей мой доверенный человек есть, — пояснила она. — Он и пишет.

В письме сообщалось, что Иван, прибыв в Сарай, провозгласил себя царем и был поддержан всей Ордой. Ярлык на великое княжение Владимирское, выданный его отцом князю Дмитрию Ивановичу, объявлен утратившим силу. Новый ярлык на великое княжение Владимирское выписан на имя Михаила Тверского, и Некомат Сурожанин уже отвез его в Царьград.

— Кто такой Михаил Тверской? — оторвав от письма взгляд, спросил Сашка.

Марья Ивановна от удивления сделала брови домиком, но потом, вспомнив, что ее Тимоша лишь несколько месяцев назад начал знакомиться с миром, объяснила:

— Михаил Тверской — цезарь ромейский. По-русски — Тверь, а по-гречески — Тивериада, она же Византия. Такое было в стародавние времена, еще до Троянской войны. Тогда Русь была византийской провинцией. Да тогда весь мир был византийской провинцией. Они ведь принесли в самые отдаленные уголки свою цивилизацию, действуя не столько мечом, сколько книжным словом. А сейчас это даже не смешно. Михаил мог решиться принять ярлык только в одном случае — если Орда посадит его на великокняжеский трон.

— Это война? Да, матушка?

— Да, сынок. Если мы с тобой ее не предотвратим.

— Мы-ы? Каким образом?

— Эту интригу плетет Некомат. Он спит и видит, чтобы столкнуть лбами русских людей. Сам ли он до этого додумался или заказ чей-то выполняет, не знаю. Знаю только одно: врагов у Руси много. Силой сладить с нами они не могут, вот и плетут интриги, чтобы русскими же руками залить Русь кровью. И мы с тобою, Тимофей, в этом виноваты тоже.

— А мы-то каким боком, матушка? — возмутился Сашка.

— А таким, что Мамай наш, брат твой и мой сын, у этих людей на поводу пошел.

— Ну Дмитрий этот самый тоже хорош. Не имел он права род наш сана тысяцкого лишать. По-твоему, это справедливо?

— Справедливо — несправедливо… Вопрос этот мы должны были между собой в семейном кругу решить.

— Это в каком смысле — в семейном?

— Ну да, я все забываю… Дмитрий-то Иванович — двоюродный брат ваш. Мать его, покойница Александра, приходилась родной сестрой твоему отцу. Ох-хо-хо… — Она тяжело вздохнула. — Конечно, Дмитрий неправ. Надо было сесть за стол да решить все полюбовно. Отец-то ваш, когда Дмитрий мальчишкой был, права его на трон оберегал, никому обидеть не давал. А желающих много было. Тот же тестюшко его да Микулин, князь нижегородский… А помер наш Василий Васильевич, вот Дмитрий таким образом и отблагодарил нас. Да Ивана еще гордыня обуяла безмерная… А исправлять, Тимоша, нам с тобой. В том вижу знак свыше, что в самую тяжелую минуту Господь тебе разум даровал, сынок. Поедешь к князю Дмитрию. Николай для этого дела негоден. Слишком мягок да и неумен. Убедишь Дмитрия вернуть Мамаю причитающийся ему сан. Да десятину, которую он со всей Руси собирает, да пошлины мытные, что с купцов иноземных берет за торговлю на Ярославском торжище, пусть не забывает в Орду отправлять. Войско свое кормить надо, иначе оно чужим служить начнет.

— Так здесь еще и деньги замешаны… — Сашка хотел присвистнуть, но вовремя сдержался и только почесал затылок. Его скромный жизненный опыт свидетельствовал, что за деньги, тем более за большие деньги власть предержащие у нас готовы на все. Даже несколько сот тысяч русских людей положить — это для них как два пальца об асфальт. — Боюсь, матушка, ничего у нас не получится.

— Получится, сынок, ты только постарайся, а я молиться за тебя буду. По дороге заедешь в Троицу, к преподобному Сергию. Письмо тебе к нему дам. И князю Дмитрию напишу. Может, послушает тетку. Да Сергий еще ему напишет, слово свое скажет. Вот с этими письмами и поедешь, Тимоша. А уговоришь Дмитрия, поедешь в Сарай — Мамайку, чертова сына, уговаривать. Нет, заедешь домой, сама с тобой поеду. А сейчас ложись спать, Тимофей. Завтра выедешь. Адаш подготовит все необходимое. Он поедет с тобой.

Рабочий день в «Комоко Интернешнл Рус» начинался в девять, но склад открывался на час позже и соответственно на час позже закрывался. Но коллективный опыт нескольких поколений складских работников, переросший в предание, гласил, что раньше двенадцати ни один клиент на складе не появляется. Поэтому сменная складская бригада, состоящая из трех человек, устраивала своим членам, соблюдая очередность, небольшую разгрузку. Один приходил к десяти и открывал склад, а двое других — к двенадцати. Все складские, как правило, являлись студентами, и эти два часа не были лишними ни для кого. Непосредственное начальство знало о сложившейся традиции и, поскольку это не отражалось на работе фирмы, закрывало глаза на столь вопиющее нарушение трудовой дисциплины.

Шурик Пудовалов появился на проходной без десяти двенадцать и, не прикладывая пропуск к считывающему устройству, попросил вахтера:

— Открой.

— Еще чего! Давай суй пропуск куда положено.

На вахте сегодня сидел Федотыч, препротивнейший старикашка, отношения с которым у Шурика не сложились с первой же их встречи. Любой другой вахтер без всяких возражений нажал бы кнопку и пропустил Шурика на территорию. Дело в том, что, прикладывая пропуск к считывающему устройству, работник автоматически фиксировал время прихода на работу. Когда вводилась эта система, предполагалось, что сведения с нее будут поступать в бухгалтерию, на основании чего и будет начисляться зарплата. Но жизнь показала, что система частенько выходила из строя (то ли сама по себе, то ли стараниями некоторых особо умелых работников), и бухгалтерии все равно приходилось собирать табеля по подразделениям и отделам. Но показания системы в бухгалтерии все же проглядывали, и в те дни, когда она работала, вносили поправки в показания, представляемые руководителями подразделений.

Терять оплату за два часа Шурику из-за идиотской принципиальности Федотыча совсем не хотелось, поэтому он вновь обратился к вахтеру с просьбой, сформулировав ее с максимально доступной ему степенью вежливости.

— Слышь, Федотыч, пусти, а… Да хорош тебе… Что ты ко мне прицепился, а?

— Ничего я к тебе не прицепился. Суй пропуск и иди себе.

За спиной с шумом распахнулась дверь, ведущая на улицу. Шурик обернулся в надежде увидеть своего напарника Ваську Ларионова. У Васьки нормальные отношения с Федотычем, и Шурик рассчитывал, что уж Ваське-то вахтер откроет турникет, а за Васькой проскочит и он. Но, обернувшись, Шурик увидел не друга Ваську, а толпу людей в черной униформе с автоматами и в масках, закрывающих лица. Черной лавиной они пронеслись на территорию, перепрыгнув через турникет и отшвырнув Шурика в сторону, как тряпичную куклу.

«Маски-шоу»! — молнией мелькнула догадка в Шуркиной непутевой голове. Он поднялся на ноги. Двое «черных» выволакивали из вахтерской будки упиравшегося что есть мочи Федотыча. Шурик воспользовался тем, что за турникетом никто не приглядывает и, тоже перепрыгнув через него, направился на свой склад. На складе еще ничего не знали про «маски-шоу». Позвонили в офис. Ответил незнакомый голос, велел сидеть на месте и никуда не уходить. Через десять минут к ним пришли. Склад опечатали, а парней препроводили в зал, где обычно проводились презентации для клиентов. В зале уже сидели все работники фирмы, за исключением директора, его заместителей и главбуха. Все, пугливо оглядываясь, перешептывались друг с другом, словно боясь говорить в полный голос. Поговаривали, что все руководство арестовали и уже увезли в СИЗО, и вообще, якобы накрыли не только центральную контору, но и филиалы. Всеобщее недоумение было безгранично. Кому может быть интересна фирма, распространяющая биодобавки с помощью сетевого маркетинга? Раз «маски-шоу» — значит, рейдерский наезд. То, что «наезд» правоохранительных органов мог быть вызван какими-либо нарушениями законодательства, никому и в голову не приходило. Через некоторое время сотрудников поодиночке стали вызывать на допрос. Народу в зале сидело человек семьдесят. Мероприятие грозило затянуться до поздней ночи. «Ну и болван же я! — разозлился сам на себя Шурик. — Федотыч, святая душа, как чувствовал, не пуская меня сегодня на работу. А я, придурок, все равно пролез. Вот и вляпался!»

Сегодняшняя сессия ложи прошла вполне рутинно. Даже прием в Братство сразу трех новых членов нельзя было назвать неординарным. В последние несколько месяцев каждую сессию принимали по три человека. В Москве, поговаривали Братья, на прием в Братство выстроилась целая очередь, такая огромная, что даже если принимать каждый раз по три человека, то все равно желающих хватит на несколько лет.

Сегодня перед сессией Мастер попросил Виталия заглянуть к нему в кабинет. Это могло означать все что угодно, но, скорее всего, у Мастера имелось для него новое задание. Майор Голиков спрятал в шкафчик свои масонские атрибуты и, кинув на ходу: «До встречи», — расходившимся Братьям, направился в кабинет Мастера.

Мастер был у себя, но, вопреки ожиданиям Виталия, сидел не на своем обычном месте — за массивным письменным столом, а рядом с ним, на приставном стульчике. За столом же сидел человек, которого майор Голиков никогда не видел в их ложе. Подавляющее большинство молодежи, интересующееся только деньгами и развлечениями, которые можно за эти деньги получить, вряд ли опознало бы этого человека. Но не таков был Виталий Голиков. Политика, жизнь и устройство государственной машины интересовали его с самого детства. Может быть, именно поэтому он и пошел служить в ФСБ. Так вот, Виталий прекрасно помнил этого человека. В девяностые, особенно в их начале, он иногда мелькал на экране телевизора. Виталий не помнил точно, какие посты он тогда занимал, но то, что его, Виталия, родители люто ненавидели этого типа, считая его причиной всех своих бед и несчастий, это он помнил абсолютно точно. Сейчас же он был где-то на десятых ролях, работая чиновником средней руки то ли в правительстве, то ли в связанных с ним государственных бизнес-структурах.

«Надо будет пробить его биографию, — отметил про себя Виталий. — Абы кого Мастер на свое место не посадит, тем более не из Братства. У нас целые министры на цырлах ходят и с благоговением ловят каждый жест Мастера. А этому типу такой почет! С чего бы?»

Гость вперился в Виталия пристальным взглядом немигающих глаз.

— Я пойду, Юрий Анатольевич, — полувопросительно-полуутвердительно промолвил хозяин кабинета.

— Хорошо. — Гость кивнул, как бы позволяя этим жестом хозяину кабинета оставить их с Виталием наедине. — Мы с майором обсудим интересующие нас проблемы без вашего участия. — Хозяйским жестом он указал Виталию на стул, с которого только что поднялся Мастер.

Мастер беззвучно выскользнул из собственного кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, чем окончательно поразил Виталия. Он до этого момента даже чисто теоретически представить себе не мог, что в этом мире существует такой человек, с которым Мастер будет столь подобострастен.

— Рыбас, — представился человек, протянув Виталию руку для рукопожатия. — Юрий Анатольевич.

— Майор Голиков…

— Я с вами заочно знаком, майор. Мастер подробно мне о вас рассказывал. Более того, я прекрасно осведомлен об услугах, которые вы оказывали Братству. — Рыбас взял со стола Мастера малахитовую пирамидку с врезанным в ее вершину глазом из лазурита и, поставив на один из углов, принялся вращать ее. Он, видимо, относился к тем людям, которым во время разговора обязательно нужно было чем-то занять свои руки. Голиков неоднократно видел таких. Кто-то из них перекладывал бумаги на рабочем столе, кто-то крутил в руках очки или авторучку, ну а этот прицепился к масонской пирамидке. — Должен констатировать, что я впечатлен даже не столько вашей эффективностью, сколько той выдумкой и изобретательностью, которые вы проявили при выполнении поручений. Именно поэтому я захотел встретиться с вами лично. — Рыбас наконец оставил в покое пирамидку и скрестил руки на груди. — Майор, у меня сегодня для вас несколько поручений. Они достаточно сложны, и вам может показаться, что вам, в силу вашей невысокой должности, они не под силу, что правильнее было бы мне обратиться к другим членам Братства, носящим в миру большие звезды и занимающим высокие посты. Но… По ряду причин я предпочитаю, чтобы этими вопросами занялись вы. Я предпочитаю добавить вам полномочий, чем разбираться с этими бестолковыми боровами. — Виталий промолчал, но сказанное произвело на него соответствующее впечатление. — Итак… Как вы, майор, наверное, знаете, мы контролируем целый ряд различных бизнесов. — Голиков, подтверждая сказанное, согласно кивнул. — Причем некоторые из них практически не приносят прибыли, выполняя организационную, структурную или иную функцию. К таким, в частности, относятся фирмы, распространяющие среди населения определенные продукты с использованием методов сетевого маркетинга. Это «Комоко», «Бейджинг Старз» и ряд других. Их координаты вы найдете в материалах, которые я вам передам позже. Служебную же функцию выполняет и фирма «Атлас девелопмент». Говоря попросту, она занимается рейдерскими захватами. В наших интересах, естественно. Так вот… В чем, собственно, дело… Вышеперечисленные фирмы, за исключением «Атласа» конечно, подверглись уголовному преследованию со стороны прокуратуры. Это неприятно, хлопотно, но не более. Как говорится, вопрос решаемый. Неприятно здесь другое. Как нам удалось выяснить, наезд прокуратуры на наши сетевые фирмы заказала наша же рейдерская компания «Атлас».

— Гм, гм, — хмыкнул Виталий, удивленный такой несуразицей.

— Вы что-то хотели сказать? — поинтересовался Рыбас.

— Нет, нет. Продолжайте, я весь внимание.

— Конечно, — продолжил Рыбас, — в этой ситуации самое простое — наказать руководство «Атласа» и постараться как можно быстрее отозвать прокуратуру, чтобы она оставила в покое наших сетевиков. Но… Мы не стали пока этого делать, ибо главное сейчас — понять мотивы, которыми руководствуются наши люди из «Атласа». Я вам скажу больше. За последнюю пару лет на некоторые наши фирмы, причем солидные — нефтяников, металлургов, иных сырьевиков, были предприняты рейдерские наезды. Где-то мы отбились, где-то это нам не удалось… Так вот, после случая с «Атласом» у нас появились сомнения. А не были ли предыдущие попытки захватов скоординированы из единого центра? То есть результат ли это целенаправленной деятельности каких-то, пока неизвестных нам, врагов?

Такой грандиозной задачи перед Виталием еще не ставили. Несомненно, силенок для ее решения у майора было не то что маловато — их не было вовсе. От волнения у него даже в горле пересохло.

— Гм, — вновь хмыкнул он, пытаясь прочистить севшее от волнения горло. — Можно мне ознакомиться с материалами? — Признаваться в том, что это не его уровень, ему чертовски не хотелось.

— Да, материалы вы получите после окончания нашей беседы. — Рыбас вновь принялся вертеть малахитовую пирамидку. — Но это еще не все. У меня к вам есть еще два поручения.

— Таких же глобальных? — пытаясь улыбнуться, спросил Виталий. Он вовсю пытался демонстрировать уверенность в собственных силах, хотя на душе у него кошки скреблись. Благодаря Братству он в рекордные сроки стал майором и надеялся на столь же успешное продолжение карьеры. Этот чертов Рыбас своими заданиями грозил поставить жирный крест на надеждах майора Голикова.

Прищурившись, Рыбас пристально глядел прямо в глаза Виталию, как будто стараясь через них заглянуть в самую его душу.

— Мне понятны ваши сомнения, майор, — наконец произнес он. — У вас действительно маловато возможностей и полномочий. Но я кое-что предпринял в этом направлении. Ознакомьтесь… — Он достал ксерокопию какого-то документа и протянул ее Виталию.

Это был приказ о назначении майора Голикова Виталия Ивановича начальником восемьдесят первого отдела Федеральной службы безопасности. Что такой отдел существует, знали даже не все сотрудники этого уважаемого ведомства. А уж о том, где он располагается и тем более чем занимается, знали, наверное, вообще единицы. Виталий только слышал краем уха, что есть такой отдел, чертовски засекреченный. Чем он занимается, Виталий не знал, да и не стремился знать, исходя из житейской мудрости сотрудников спецслужб: меньше знаешь, крепче спишь. Он только предполагал, что отдел этот создан для проведения особо деликатных операций как внутри страны, так и за рубежом. И вот — на тебе! Рыбас объявляет о его назначении начальником того самого 81-го отдела.

— Но ведь это же полковничья должность! — в смущении воскликнул майор Голиков.

— Генеральская, — поправил его Рыбас. — Формально начальник 81-го отдела подчиняется только директору Службы, но на самом деле — только мне. Отдел небольшой. В нем всего лишь шесть кадровых сотрудников, включая начальника отдела. Но это действительно доверенные люди. В случае необходимости для выполнения отдельных разовых поручений вы можете привлекать любое количество сотрудников как центрального аппарата, так и территориальных управлений. Надеюсь, теперь-то вы не будете сетовать на отсутствие сил и полномочий?

Виталий не произносил этого вслух, он лишь подумал об этом, а у Рыбаса, оказывается, и ответ заранее заготовлен на все его сомнения. У молодого перспективного майора аж дух захватило от открывающихся перед ним перспектив.

— Я… Ведь… — Виталий от волнения совсем смешался и не нашел ничего лучшего, как выпалить: — Служу Отечеству!

— Вот и замечательно, — рассмеялся Рыбас. — Он повернул стоящий на столе лэптоп так, чтобы Виталию был виден его экран. — Вам хорошо видно?

Виталий утвердительно кивнул. На экране был рисованный портрет молодого мужчины. От обычных словесных портретов, рассылаемых в оперативных ориентировках на разыскиваемых и подозреваемых, этот отличался особой тщательностью в прорисовке деталей. Он был скорее похож на рисунок, выполненный уличным художником с натуры, чем на словесный портрет, сделанный полицейским рисовальщиком. У этого в целом отличного портрета был один недостаток. Он зафиксировал лицо человека в данный конкретный момент. А оно у этого парня было… мультинациональным, что ли. Узкий овал, мелкие правильные черты, темные волосы. Такие лица встречаются и у славян, и у кавказцев, и у семитов, и у татар, и даже у таджиков. Этот момент чрезвычайно затруднит поиски, потому что национальные особенности все-таки существуют. Иной ракурс, иной поворот головы, иное освещение — и перед вами уже человек, совершенно непохожий на изображение.

— Мне нужен этот человек, — сказал Рыбас и вновь внимательно поглядел на Виталия. — Живьем…

— Координаты, контакты, связи, особые приметы? — осторожно поинтересовался Голиков. — Портрет очень подробен, но все же…

— Да, портрет хорош, — подтвердил Рыбас. — Лучшие полицейские рисовальщики делали его с моих слов. И я свидетельствую, что этот молодой человек получился у них один к одному с оригиналом. Что касается ваших уточняющих вопросов… Никаких данных, кроме портрета, у меня нет. Разве что… Сухощав, подтянут, возраст — двадцать семь-двадцать девять, рост… Рост от ста семидесяти до ста восьмидесяти пяти. Точнее не скажу.

— Придется задействовать полицию, — неохотно признался майор Голиков. — Прочесывать широким бреднем — это не совсем наш профиль.

— Да, я понимаю, — согласился Рыбас. — Попробуйте повзаимодействовать с ними на низшем и среднем уровнях.

— Может быть, — Виталий кивнул на входную дверь, — привлечь кого-то из наших? У нас тут до черта ментовских генералов ошива… обретается.

— Нет-нет-нет, только не их. Слишком продажны и жадны, чтобы им можно было доверить серьезное дело. Сегодня ты его купишь за миллион, а завтра он тебя продаст за тысячу. Это патология, понимаете? Они продаются даже себе во вред, потому что не могут не продаваться. А я не могу, да и не хочу покупать их ежедневно. Правильнее всего было бы их… утилизировать. Но тогда мы останемся вовсе без полиции. — Рыбас рассмеялся. — А она пока нам нужна. Так что… давайте обойдемся без полицейских генералов.

— Понятно, Юрий Анатольевич. Будет сделано.

Рыбас пощелкал по клавиатуре, и на экране портрет молодого человека сменился картой Москвы. Картой не совсем обычной, вернее, совсем необычной. Вся площадь города и примыкающая к нему территория была, как лоскутное одеяло, окрашена в различные цвета.

— Это карта распределения электромагнитного излучения по территории города, — пояснил Рыбас. — Различные уровни излучения указаны различными цветами. Там не одна карта. Потом посмотрите. Интенсивность изменяется в зависимости от времени суток, времени года и так далее. Нас интересует не вся территория, а только районы, обозначенные темно-зеленым цветом. А кроме разноцветных участков на карте имеются точки, рядом с которыми указаны джи-пи-эс-координаты. Видите?

Виталий привстал со стула, склонившись поближе к экрану.

— Вижу. — Облепленная этими точками карта походила на бабушкино зеркало, засиженное мухами.

— В этих точках происходили скачки интенсивности электромагнитного поля интересующей нас величины. Но опять же… Посмотрите потом сами… Нас интересуют точки, где скачки происходили до 23.00, и в первую очередь — расположенные на темно-зеленом фоне. Однако… С меньшей вероятностью, но… это могут быть также точки, расположенные на светло-зеленом и желтом фоне. Совсем уж почти невероятно, но… в исключительном случае это могут быть и точки, расположенные на розовом фоне. Понимаете?

— Да. Разрешите уточнить… — поинтересовался Виталий. — Что мы ищем?

— Это… Некое учреждение, похожее… на научную лабораторию. И в то же время — на небольшое медицинское учреждение. Медицинский пункт, вот. Эдакая научно-медицинская лаборатория. Вот такое определение, пожалуй, будет наиболее правильным. Скорее всего, это будет какой-то офис в каком-нибудь офисном центре, но вполне вероятно, что это окажется и квартира.

— Мы ищем там каких-то конкретных людей?

— О! Я бы очень желал познакомиться с этими людьми. Скорее всего, там окажется молодой человек, которого вы видели на словесном портрете. Прошу вас, доставьте этих людей ко мне.

— Простите… А эта лаборатория, которую мы ищем, она что-нибудь производит? Наркотики, например, лекарства?..

— Нет, ничего.

— Может быть, они ведут прием населения?

— Нет. Исключительно наука и научные эксперименты.

— А она… точно находится в Москве? По определению?

— В принципе, — Рыбас скривил губы в недовольной гримасе, — она может находиться где угодно. Но надо же с чего-то начать. Давайте начнем с Москвы и ближайших окрестностей.

— Понятно. Приступаю к исполнению. — Виталий бодро улыбнулся, хотя на самом деле ему хотелось реветь благим матом от того объема работы, который на него повесили.

— Минуточку. — Рыбас вытащил из компьютера флэшку и отдал ее Голикову. — Здесь все необходимые вам материалы. Кстати, месторасположение вашего нового отдела найдете там же. — Виталий уже поднялся, собравшись уходить, но Рыбас остановил его. — И последнее, майор. — Он поднял вверх указательный палец. — По очередности, но не по значению. КГБ СССР активно работал в области паранормальных явлений и эзотерики. Разузнайте, где эти люди и чем они сейчас заняты. Что из этого общего наследства досталось конторам — наследницам КГБ? Кому именно? Ведутся ли сейчас эти работы? Что за люди их ведут? Чего достигли? На каком уровне находятся? Понятно?

— Так точно! — Виталий встал по стойке «смирно» и даже щелкнул каблуками. — Разрешите приступить к исполнению?

— Приступайте. — Рыбас вяло махнул ладонью, показывая, что Виталий может быть свободен.

Выйдя из кабинета, Виталий аккуратно прикрыл дверь и, привалившись к ней спиной, наконец-то перевел дух.

Зычное эхо троицкого колокола, отражаясь от подмерзшей земли, катилось по широким монастырским полям, застревая в голых сучьях бесстыдно обнажившегося, не прикрытого еще первым снежком леса. Уже виден был монастырский частокол, и надвратная церковь над главным входом манила усталых путников, обещая скорый отдых.

Перед полуприкрытыми воротами Адаш и Сашка спешились и, ведя за собой лошадей в поводу, прошли внутрь. Остановились у коновязи, осмотрелись. Большой двор пустынен: вся братия была на вечерней службе. И лишь через мгновение путешественники заметили чернеца, спускавшегося к ним сверху, из башни.

— Эй, монах, — крикнул Адаш, — позаботься о лошадях, мы к преподобному Сергию с письмом от боярыни Вельяминовой!

— Вся братия на службе и преподобный там же, — ответил монах, откидывая назад капюшон.

— Ба-а! Брат Ослябя! — радостно завопил Адаш. — Ты ли это?! Сколько лет, сколько зим! — Старые знакомые крепко обнялись и троекратно расцеловались. — Вот уж где не ожидал встретить старого вояку!

— Где ж мне еще быть, как не в монастыре? — грустно усмехнувшись, ответствовал монах. — Не завел семью вовремя, деток не нарожал, теперь приходится встречать старость в монастыре. Но ты-то как, брат Адаш? Где умудрился приткнуть свои старые кости?

— Это я-то старый? — захорохорился Адаш, подкручивая одной рукой длинный вислый ус, а второй хлопая по плечу старого товарища. — Да мне только прошлым летом сорок исполнилось. Я еще и жениться успею и сынов себе завести. Ты-то постарше меня годков на десять будешь? А, старый греховодник?

— На одиннадцать… Э-эх-хе-хе, грехи мои тяжкие, — притворно завздыхал монах. — Так, где теперь службу несешь, Адаш?

— Вот, — Адаш указал на Сашку, — сынок нашего тысяцкого, Тимофей Васильевич.

— Ну-у… Похож, похож. — Ослябя поклонился Сашке, а когда тот протянул для рукопожатия руку, несколько замешкался, видимо от неожиданности, но потом, спохватившись, ответил крепким рукопожатием хваткой еще руки.

«Е-мое, — тем временем думал Сашка, — тот самый Ослябя! Ведь это ж я его могилу видел!»

— Добрый воин растет, — похвалил своего воспитанника Адаш, — весь в отца. Ему бы только разок в большой битве побывать, чтобы опыту поднабраться, и…

— Гм, гм-гм, — закашлялся Ослябя, перебивая товарища. — Поговаривают, что недолго больших битв ждать осталось. Это правда?

— О том и говорить с преподобным присланы, — опередил Сашка Адаша.

— Знаете что… — Ослябя заложил в рот два пальца и лихо, по-разбойничьи, свистнул. — Паисий, поди сюда. — Вечерние сумерки уже сгустились настолько, что только по грохоту подкованных сапог о ступени можно было догадаться, что с башни кто-то спускается.

— Да, отец Андрей… — раздался ломкий юношеский басок, столь неожиданный при такой мелкой и тощей фигуре, как у приближающегося к ним монашка.

— Запирай ворота, Паисий, да отведи коней в конюшню, да подпругу не забудь ослабить, да выводи их…

— Да знаю все… — обиженно загудел Паисий. — Сделаю.

— Вот и хорошо, — согласился с ним Ослябя. — А я путников в странноприимный дом провожу. Действуй, Паисий. Пойдемте, — сказал он, обращаясь уже к Сашке и Адашу. — Нет вам смысла преподобного дожидаться. Службы у нас длинные, а сегодня особенно. Потрапезничаете да спать ляжете. С дороги-то устали небось. А завтра утром и с преподобным поговорите.

Путники, согласившись с Ослябей, последовали за ним.

— А скажи-ка, брат Ослябя, извини, отец Андрей, — начал издалека Адаш, — не благословишь ли уставших путников на принятие толики хлебного вина под трапезу? А? — Он выразительно похлопал себя по бедру, где у него висела пристегнутая к поясу внушительного вида фляга.

— А что ж не благословить? Благословлю. Вино и монаси приемлют. А вы люди вольные, никаким уставам неподотчетные.

— Может быть, и ты, отец Андрей, как-нибудь…

— Эх-хе-хе, — завздыхал старый солдат, — да уж замолю как-нибудь.

Кострома стала первым городом, увиденным Сашкой в этой своей новой жизни, где кто-то зачем-то поменял ему не только имя и биографию, но даже и внешность. Если бы только это… Но сменилась и эпоха! По чьей-то злой (или доброй) воле ему пришлось срочно переквалифицироваться из рядового жителя постиндустриального мегаполиса в вельможу-феодала, втянутого в распри и интриги, кипящие на самом верху государственной власти. И как скверно все началось! Сквернее не бывает. С одной стороны, можно, конечно, сказать, что парень оказался просто не готов к столь ответственной миссии, а с другой… Ведь это ж надо — умудриться потерять важные документы! Но ведь любому горожанину известно (неважно, XXI это век или XIV) в дороге рот не разевай — чемоданы уведут.

Размышляя подобным невеселым образом, Сашка входил в столицу великого князя Дмитрия Ивановича. Город был окружен широким рвом, за которым высился высокий земляной вал, ощетинившийся в несколько рядов частоколом. Улицы были широки и просторны (береглись пожаров), дома велики, добротны и в то же время изысканны. Видно было, что простого народишку среди жителей столицы нет. Те, кто победней да поплоше, селились в слободах, за крепостным рвом. Сашка и Адаш наугад сунулись в какой-то переулок, из него попали на оживленную улицу, приведшую их на большую площадь, заставленную торговыми рядами. За площадью высились могучие белокаменные стены великокняжеского кремля.

— Одного не пойму, — сказал Сашка, любуясь величественными кремлевскими укреплениями, — если он великий князь Владимирский, то какого черта столица его в Костроме, а не во Владимире?

— Ваш вопрос, юноша, тешит мое самолюбие. — Адаш снял шапку и погладил себя по бритой голове, как бы стараясь пригладить всклокоченный оселедец. — Я нахожу там, где никогда не искал. Оказывается, я, в смысле знаний и образованности, могу дать сто очков вперед ученому монаху, имеющему наглость выступать в роли учителя. Владимирский, юноша, он не потому, что сидит во Владимире, а потому, что владеет миром. Понятно? Влади-мир. Владеть миром то есть.

— Спасибо, что объяснил. Я действительно не знал, — поблагодарил Сашка. — Ну что, двинули во дворец к Дмитрию?

— Окстись, государь, — урезонил его Адаш. — Незнамо какие люди, без поручителей, без грамот… Да охрана нас в бердыши возьмет.

«Что ж это я? — удивился сам себе Сашка. — Боярыня Тютчева, что ли, так на меня подействовала? Совсем башкой поплохел. И то верно, какая ж охрана на режимный объект пропустит двух никому не известных людей, да еще без документов? Здесь хоть и не XXI век, но доверчивых идиотов, кроме нас с Адашем, похоже, не наблюдается».

— Постой, хлопчик. — Адаш ухватил за воротник потасканного кожушка пробегавшего мимо мальчишку. — Дом боярина Федора Вельяминова знаешь где?

— Это который Воронец, что ли? — шмыгнул носом мальчишка.

— Он самый.

— Дашь копейку, провожу. Да воротник отпусти, деревня. Я тебе не смерд какой-нибудь…

Сашка одной рукой перехватил руку Адаша, уже вознамерившегося отвесить подзатыльник свободолюбивому столичному жителю, а второй бросил пацану медную монету:

— На! Веди.

Мальчишка мгновенно вывернулся из Адашевых лапищ и, с ловкостью цирковой обезьяны поймав монетку, сунул ее за щеку.

— Давай, дядьки, не отставай! — и дунул во всю прыть.

Остановился он минут через десять напротив богатого дома, размерами не намного уступавшего родному дому Тимофея Вельяминова.

Адаш только собрался обрушить свой кулачище на воронцовскую калитку, как Сашка остановил его. Над калиткой он заметил висящее на шнурке кольцо. Сашка трижды дернул его, и где-то вдалеке ему заливисто ответил колокольчик. Адаш с удивлением поглядел на Сашку. С подобным нововведением он сталкивался впервые. Раздался шум хлопнувшей двери и хрусткий звук шагов по утоптанному снегу.

— Кто таков? По какому делу?

— Самко, ты, что ли? — обрадовался Адаш, узнавший голос старого сослуживца.

— Адаш?..

— Я. И младший боярин Вельяминов — Тимофей — со мной.

Калитка распахнулась, два усача крепко обнялись.

— А это — господин мой, боярин Тимофей, — представил Сашку Адаш. — А то — сотник Самко.

— Здравствуйте, государь, — поклонился Сашке Самко. — Пожалуйте в дом. Боярин дома и братец ваш тоже… — И добавил как бы между прочим: — Сотник-то сотник, да только без сотни.

— Почему? — удивился Сашка.

— Великий князь запретил боярам держать в городе больше десяти воинов.

— Как же так? — Тут уж настал черед удивляться Адашу. — А если враг к городу приступит?

— Ну на то у него и свои люди есть… Да и не боится великий князь внешних врагов. Милости просим! — Самко широко отворил перед гостями входную дверь и негромко добавил: — Он нас боится.

Встреча родственников была бурной и шумной; с объятиями, поцелуями и радостными восклицаниями. Боярин Федор хоть и давно не видел Тимофея, но племянника признал сразу. Всеобщий же восторг вызывало то, что убогий Тимофей наконец-таки заговорил. И не просто заговорил, а научился излагать свои мысли столь четко и правильно, что не то что образованному боярину, но и не каждому ученому монаху по силам с ним тягаться. А уж когда Сашка поведал, что прислан матушкой для переговоров с великим князем, то все тут окончательно его зауважали. Только дядька сразу стал задумчивым и печальным.

— Ох… — тяжело вздохнул он. — Давай-ка, дорогой племянничек, сядем рядком да поговорим ладком.

Сели рядком за обеденный стол, за которым могли бы насытиться, наверное, с полсотни человек. Но сели за стол лишь пятеро: Сашка, дядька Федор, его сын, стало быть, Тимофеев двоюродный брат Иван (Сашка в очередной раз мучительно напрягал свою память, но вспомнить не смог ни того, ни другого), Адаш и Самко. Ели мало, пили того меньше, так что это застолье более походило не на пир, не на торжественный обед, а на военный совет.

— То, что письмо ко мне утеряно, — невелика беда, — подытожил боярин Федор, выслушав Сашкин рассказ. — О чем писала-то матушка, знаешь?

— Ну да… Чтоб любил да жаловал. И помогал, чем можешь.

— Это и без письма ясно. Да и утрата письма самой боярыни Марьи к великому князю хоть и неприятна, но не смертельна. Все равно вести переговоры с великим князем тебе. Ты ею уполномочен. А возникнет какой-нибудь вопрос, будем думать и решать вместе. На это тебя матушка тоже уполномочила. Ну а представить тебя великому князю — так я представлю. Главное — чтоб он принять нас согласился.

— А что? Может и не принять? — быстро переспросил Сашка.

— Может.

— Ну и порядки здесь завелись… — покачал бритой головой Адаш. — Не по-ордынски это.

— У нас сейчас многое не по ордынским обычаям, — подтвердил Иван. — А после того как Мамай себя в Орде царем объявил, мы с отцом не очень-то желанные гости в великокняжеском дворце. Попадаем туда только по особым случаям, когда Дмитрий всех бояр собирает.

— И скоро ль такой случай предвидится? — поинтересовался Сашка.

— Бог знает. Может, послы какие-нибудь приедут или Большую Думу князь надумает собрать… Да… А вот то, что ты письмо преподобного Сергия потерял — вот то беда настоящая. — Федор Васильевич пригубил вина из кубка, погонял его во рту, почмокал губами, после чего, сокрушаясь, покачал головой. — Поганый купчишка… — Пояснил остальным: — Ивашка Саркисов в дар бочку кахетинского вина прислал. Врал, что лучше византийского да фряжского… Дрянь! — заключил он и тут же вновь вернулся к обсуждавшейся теме: — Князь Дмитрий остался сиротой, будучи еще совсем мальцом. Нам бы взять его в Орду да воспитать его в наших стародавних воинских обычаях, да как-то… не сообразили мы. Вот он и рос боярами своими да купчишками, в том числе и иноземными, окруженный. В Орде не бывал, она для него что-то малопонятное и чужое. Вот пока мы в Орде государственный интерес блюли, пасли покоренные страны и народы, Дмитрий тут взрослел и опыта набирался в драках с родственничками-князьями. Дождался смерти нашего царя, брата моего старшего Василия Васильевича, и… Если бы он объявил себя царем, поехал в Орду и возглавил ее, я бы его понял. И все бы поняли. Но он решил иначе. Он решил, что ему Орда не нужна, что Руси она не нужна. Нет, мол, у Руси врагов. Все народы покорены до самого последнего моря. Сам император ромейский у великого князя Владимирского в холопах числится, и никто его иначе, как Мишка Тверской, и не называет. А если так, то зачем тратить деньги на такое огромное войско? Зачем столько орд содержать? Достаточно того войска, что тут у великого князя имеется в непосредственном подчинении. А раз так, то… Десятину теперь Дмитрий в Орду не отсылает, оставляет себе. Да весь мытный налог,[6] что иноземные купцы, приехавшие на ярославское торжище, платят, тоже себе берет. Еще немного, и в Орде голодать начнут.

— Не начнут, — буркнул Самко. — В прежние времена тоже такие умники иногда объявлялись, да очень скоро их на место ставили.

— Не совсем так, — поправил его Адаш. — То были удельные князья, великому князю платить отказавшиеся. А ныне великий князь выступает против своего же войска.

— Вот теперь я все понял. Князь Дмитрий решил государство реформировать. Ох уж эти мне реформаторы… — не удержался от тяжкого вздоха Сашка. У людей его поколения слово «реформы» устойчиво ассоциировалось с нищетой, лишениями, войной на Северном Кавказе, терроризмом и прочими большими и малыми бедами и неприятностями.

— Это что еще за реформы такие? — прищурившись, с подозрением спросил боярин Федор.

— Это… — Сашка наморщил лоб, соображая, как бы покороче и почетче сформулировать свою мысль. — Это все равно что все государство перелопатить, все с ног на голову перевернуть так, чтобы кучка нечистых на руку людей, пробравшаяся к государственному кормилу, стала безмерно богата, а все остальные — нищими.

— И что… Было такое когда-нибудь? — с недоверием поинтересовался Иван.

— Было, — уверенно ответил Сашка. — Можете не сомневаться.

— Откуда ж ты про такое слышал, государь? — это уже Адаш. Настал и его черед усомниться в жизнеспособности подобного сценария.

— Ученый монах из Симонова монастыря рассказывал, — быстро нашелся с ответом Сашка. — Тот самый, который меня истории учил. Такое в Византии случилось, еще в стародавние времена.

— Ну раз в Византии такое случалось, то может быть и у нас, — согласился Самко. — Все Некоматка, бесов сын, да немцы его басурманские воду мутят. Они и лапы нагреют, а русаков-дураков по миру пустят. Не сумели силой противостоять, так они теперь хитростью…

— Не бывать этому! — взревел боярин Федор и хлопнул кулаком по столу так, что посуда жалостно звякнула. — Не допущу! Не будь я Федор Воронец…

Над столом повисла гнетущая тишина.

— Дядя Федор, а откуда у нас прозвище такое — Воронец? — поинтересовался Сашка лишь для того, чтобы несколько разрядить непонятную ситуацию, возникшую после вспышки боярского гнева.

— А-а… Это прозвище старше нашей фамилии. Расскажи Иван. — Похоже, боярин Федор начал уже успокаиваться.

— Было это очень давно, — начал Иван, — еще до Исуса, лет четыреста, а может, и пятьсот назад. Поехал наш предок в Царьград, его тогда еще Еросалимом и Троей называли. А иные говорили: Ром или Византия, как и ныне. Как звали нашего предка до той поездки, бог весть. Предание не сохранило его прежнего имени. А поехал он наниматься к ромейскому императору на воинскую службу. Тогда много русаков в Роме служило. Сошел на пристани с корабля — видит стены пред собой высокие и град велик. — Иван, видимо, не первый раз рассказывал эту историю, любил это дело и, рассказывая, начинал подражать профессиональным сказителям, поющим свои древние песни под гусли на площадях, в трактирах и иных людных местах. — Подходит к страже у ворот и говорит: я, мол, с Руси, прибыл на службу к вашему императору наниматься. «Проходи», — говорят. Идет он по городу и дивится. Улицы камнем мощенные, а дома вокруг каменные тож, да по три, по четыре, а то и по шесть и семь этажей. А самое чудное — нигде ни одной живой души. Заходи в любой дом, бери, что тебе по нраву и иди себе с богом. Но не таков наш предок был. Да тогда и в заводе у русских людей такого не было. Что такое воровство, татьба или разбой — слыхом не слыхивали. Ну вот, идет он по улице, ведет коня в поводу, и даже дорогу к императорскому дворцу не у кого спросить. И тут слышит рев страшен, как от тысячеголового зверя. «Эге-ге, — решил он, — понятно теперь, куда народ подевался. Непонятно только, почему стража у ворот ничего не знает. Что ж, делать нечего — надо со зверем бой принимать». Снимает со своего боевого коня поклажу, достает оттуда броню, облачается сам, облачает доспехом и коня своего. Оружие — на изготовку, и тронулся в ту сторону, откуда страшный рев раздается. С каждым шагом рев все сильнее, и ясно уже добру молодцу, что у зверя не одна тысяча голов. Хоть и страшно ему, но едет. И подъехал к самому логову зверя. Домище огромный, такого он еще в городе не видел. И стены у него не прямые, а бегут криво, как бы по кругу. А тут рев как раз замолк, и стало тихо-тихо. Муха за квартал отсюда пролетит — и то услышишь. И вдруг голос человеческий кричит что-то не по-нашему, потом еще один и еще, и снова страшный рык тысячеголового зверя. Поехал наш предок крутом, вдоль стены чудного дома. Глядь, ворота. Он только хотел толкнуть копьем створку, а она перед ним сама отворилась. Проехал он ворота, не оглядываясь, только услышал, как они за ним со стуком закрылись. Едет по узкому темному проходу, а впереди свет брезжит. И снова тишина установилась. Выезжает он из узкого прохода, а свет такой яркий, что ослепило его на миг, чувствует лишь, что вокруг него широко, просторно стало. И тут вновь такой рев раздался, что он на мгновение не только ослеп, но и оглох. Только к нему зрение вернулось, глядь — а уж зверь перед ним. Обрадовался казак. Он-то думал, что зверь величиной с дом, а тот всего лишь раза в четыре больше нашего волка обычного. Да с гривой густой вокруг морды. Кинулся зверь на предка, тот и вонзил ему копье прямо в пасть. Только успел копье освободить, как второй зверь подоспел. Пронзил он его копьем, да не увидел, что сзади на коня запрыгнул еще один. Когти зверя — как ножи острые. Но не пробили они толстую кояру,[7] коня покрывавшую, да и предка доспех защитил. Но присел конь со страху на задние ноги, спрыгнул зверь на землю, тут и предок с седла соскользнул, правда, копье, во втором звере застрявшее, ему бросить пришлось. Глядит, а вокруг него семь таких зверей расположились полукругом. «Не дай бог, — думает, — коня задерут. Где ж я тут такого боевого коня раздобуду?» Только успел коня по крупу хлопнуть, чтоб тот обратно в проход убегал, да меч с боевым топором обнажить, как кинулись на него сразу три зверя. Только с ними расправился, как бросились на него еще четыре зверя. Со всех четырех сторон. Будь, конечно, на казаке доспех похуже, не устоять бы ему. Но броня у него была добрая, из вороненой стали, в масле, то есть закаленная. А сталь от такой закалки становится черной как вороново крыло. И конь у него был вороной, и кояра на коне черного цвета.

Встретил одного зверя топором прямо в череп, да так, что засел там топор — не выдернуть. Второму вонзил меч в грудь по самую рукоять. Но двое других сбили его с ног, катают по земле. Не выдержали ремни. Уж шлем слетел с него, нагрудник на одном честном слове держался. Один зверь предка за руку прихватил и тянет в сторону. Сверху ему наручник мешает, а снизу зверь уже плоть разорвал и вот-вот кость сломает. А казак не может от него отбиться, ибо второй рукой мечом машет, от другого зверя отбивается. Изловчился он и отсек зверю лапу. Тот взвыл, отбежал в сторону. Тут уж он и вонзил меч прямо в шею, в гриву густую тому зверю, что руку его терзал. Пал тот замертво, кровью истекая. Высвободил предок руку из пасти и подошел к трехлапому зверю. Тот не убегал, словно желая смерти. Пожалел его казак: все одно без лапы не жилец — и ударил его точнехонько в сердце. Повалился зверь наземь, и раздался тут такой рев, что понял предок — вот теперь-то и начнется настоящая битва. А то, что было, — это так, разминка. Поднял он голову, чтобы наконец-то осмотреться. Батюшки-светы! До самого неба поднимаются крутые склоны! А на склонах — скамейки рядами, и на них — люди. И все орут, руками машут… — Тут Иван сделал паузу, переводя дух. Все, без всякого сомнения, кроме Сашки, слышали эту историю уже не один раз. В этой паузе, видимо, всем полагалось рассмеяться. И Адаш с Самко очень даже натурально изобразили короткий смешок. Даже боярин Федор Васильевич улыбнулся. — Это был Колизеум, — торжественно провозгласил Иван и для Сашки пояснил: — Это ристалище такое каменное с местами для многих зрителей. Все жители Царьграда могут в нем уместиться. Представляешь? — Сашка очень даже представлял, поэтому спокойно кивнул головой. Иван, судя по всему, ожидал от него несколько иной реакции, но, в конце концов сделав скидку на эмоциональную недоразвитость младшего брата, продолжил: — Огляделся предок вокруг. Нет никакого зверя. Все звери побитые на ристалище лежат, а еще — трупы людей, зверьми разорванных. А народ на скамейках кричит, победителя славит. Как я уже говорил, наших в те времена немало в Царьграде было. И все они в тот день вместе со всеми жителями были в Колизеуме. Кто-то крикнул: «Молодец, воронец!» Другие подхватили, и скоро уже все кричали в лад: «Молодец, воронец!» Воронец — в смысле черный весь, вороной то есть. Бегут тут к предку служки, ведут его под руки к императору. А император, оказывается, объявил, что, если сыщется такой храбрец, который львов победит, получит от него большую награду. Львы к тому времени уже много бойцов разорвали, а тут предок наш ненароком в Колизеум забрел.

Ну вот… Подводят предка к императору, тот и спрашивает: как, мол, зовут храбреца. А тот по-гречески не понимает, молчит. А охрана у императора была сплошь из наших. Вот они и кричат за него: «Молодец, Воронец!» Получил казак свою награду, записался в императорскую гвардию. А записали его так: имя — Молодец, прозвище — Воронец. Вот с тех самых пор наш род и носит это славное прозвище в память о своем доблестном родоначальнике.

— Славная история! — с восхищением сказал Сашка.

— Славная, — охотно согласился с ним Иван. — А нам бы надо сделать так, чтобы и ныне не оплошать.

— Может быть, надо начинать с великой княгини? — предположил Сашка.

— То есть? — не понял Федор Васильевич.

— Письмо к великой княгине от ее сестры у меня-то сохранилось, — пояснил он. — Обратиться к ней, передать письмо, а через нее и на Дмитрия попробовать воздействовать.

— Что ж, мысль неплохая, — поддержал Федор Васильевич. — Упросить Дмитрия, чтоб принял нас, она сможет, но помощи он нее не жди. Женщина она неглупая, но в политику не лезет.

— Вот и отлично, — обрадовался Сашка. — Пусть только устроит встречу с Дмитрием, а дальше мы сами разберемся. Вот сейчас и пойдем к ней…

— Не получится сейчас. Великая княгиня еще вчера на богомолье в Ростов уехала, — урезонил его Иван. — Это я точно знаю.

— То-то она боярыню Тютчеву домой отпустила, — сообразил Адаш.

— А вы что, и с Тютчевой Ольгой успели познакомиться? — удивился Иван.

— А как же. Не дале как вчера вечером Тимофей Васильевич ее собственноручно из полыньи выловил. Кабы не он, померла б боярыня лютой смертью.

При упоминании Тютчевой Сашка почувствовал, что кровь вновь прилила к его щекам. Хорошо еще, что собеседники, занятые разговором, не обратили на это никакого внимания.

— Великая княгиня уехала дня на три-четыре. Это она специально, чтобы в завтрашнем цирке не участвовать, — пояснил Иван. — Не любит она эти жестокие забавы.

— В каком еще цирке? — не понял Адаш.

— Некоматка гладиаторов иноземных привез. Те сражаются друг с другом, публика смотрит. Великий князь, видать, и у нас хочет этот обычай завести.

— Тьфу, срам какой… — не удержался Федор Васильевич. — Разве война — это забава? А воины — разве обезьяны?

Но его риторические вопросы остались без ответа.

— Стало быть, игрище[8] завтра будет… — Адаш, усиленно размышляя, поскреб пальцами затылок. — И великий князь обязательно будет там. А кто же будет хозяйкой турнира, если великая княгиня отсутствует?

— Это самое интересное. Похоже, ею будет боярыня Тютчева. — На лице Ивана появилась кривая ухмылка.

— То-то я гляжу, — воскликнул Адаш, — великой княгини в столице еще несколько дней не будет, а Тютчева дома побыла денек и уж вечером обратно в Кострому надумала возвращаться. Хм… Но с чего это ей честь такая? Хоть и понарошку, хоть на несколько часов, но место великой княгини занять?

— Слушок ходит… Поговаривают, что князь Дмитрий к ней неравнодушен. — Ухмылка Ивана стала еще скабрезнее.

— Я знаю, как надо действовать! — громко заявил Сашка, прерывая этот диалог. — Перед тем как наградить победителя, великий князь должен предложить сразиться с ним любому желающему. Нет? Ведь так же наш предок Воронец на ристалище попал?

— Ну, есть такое правило, — согласился с ним Иван. — Только никто не выйдет. Нет в том чести для русского человека — гладиатора в цирке победить.

— Зато победитель сможет говорить с великим князем, — возразил Сашка. — Я побью гладиатора, и Дмитрий будет вынужден выслушать меня.

— Позорно это для боярина Вельяминова, — покачал головой Федор Васильевич.

— А как же наш предок Воронец? Для него не позорно было биться в Колизеуме? Ведь мы же гордимся таким славным предком.

— Не забывай, племянник, что это было пятьсот лет назад. К тому же Воронец был простым казаком, а не сыном ордынского царя.

— Времена меняются. И мы их не выбираем. Мы лишь можем постараться честно прожить свою жизнь и умереть во славу отчизны. А в том, что может быть полезным для Руси, позора нет и быть не может.

Ночью подул северо-западный ветер и нагнал с Балтики целое стадо свинцово-серых, брюхатых туч, сплошной мягкой пеленой укутавших костромскую землю. В одну ночь лютый мороз сменился оттепелью. Снег сразу стал рыхлым, ноздреватым, а стены крестьянских изб и стволы деревьев в лесу — черными и влажными. С крыш то и дело съезжали вниз целые пласты снега, ненароком грозя придавить зазевавшегося прохожего.

Воинские игрища в честь Марса Децемврийского, затеянные князем Дмитрием по подсказке Некомата Сурожанина, должны были стать прологом к большому празднику, долженствующему, по мнению Некомата, побудить народ еще сильнее сплотиться вокруг своего князя. После циркового представления великий князь намеревался выставить народу бочки с дармовыми медами и пивом. По всей Костроме и окрестным слободам должны были быть накрыты столы с обильным угощением. К празднику готовились загодя. Как только установились морозы, в государевых вотчинах начали забивать скот и свозить его в столицу. Уже заготовили к празднику не менее пятисот бычков и тысячи свиней, а уж птицы всякой — несчитано.

Немного смущало великого князя то, что праздник приходился аккурат на предрождественский пост. Но Некомат успокаивал, говоря: «Оно и к лучшему, ваше величество. Лучше сразу брать быка за рога. Надо дать понять попам, что вы не нуждаетесь в посредниках, чтобы общаться со своим народом. А уж для общения с Создателем вам тем более посредники не нужны, ибо это вы Исусова рода, а не они. Сейчас самый подходящий момент. Митрополит Алексей помер, надо ставить своего митрополита. Поп Митяй — чем не кандидатура? Нельзя позволить, чтоб митрополита нам из Царьграда навязали. В конце концов, Михаил Тверской ваш холоп, а не вы его. Почему же он шлет вам митрополита? Поставим своего митрополита и веру подправим. Невыгодна вам эта апостольская православная вера, государь. Это церковь и вера подлого люда, простонародья. Вы же потомок богов. Почему вы должны стоять со смердами на одной ступени? Вон на Западе все правители — все холопы ваши, а народ их чтит, как богов. Ордынский царь тоже себя богом объявил. Чем же вы хуже?»

Понимал великий князь, что прав, ох прав Некоматка, да только боялся до дрожи в коленках, до желудочных колик того момента, когда новость сия известна станет преподобному Сергию. Ох, не избежать тогда неприятного разговора. Конечно, у него, у великого князя, сила физическая. Может взять любого и в бараний рог свернуть. Но как вспомнит о нечеловеческих глазищах преподобного, о его взгляде, в самую душу проникающем, самые сокровенные твои мысли и задумки, спрятанные в темные углы и лабиринты, читающем, так сразу не по себе делается. Недаром говорят, что Сергия даже медведи боятся. Да, тяжелый предстоит разговор. Но — неизбежный, ибо не ужиться двум медведям в одной берлоге, так же, как и двум хозяйкам у одной печи. Вот и получается, что прав Некомат. Ныне — самый подходящий момент.

Ристалище для цирка соорудили на широком заливном лугу, за городом. Утоптали снег, обнесли изгородью. С двух сторон соорудили леса с лавками для сидения: одну — для знати, другую — для людишек поплоше: купцов и мастеровых. С третьей стороны был крутой склон, на котором по задумке должен был собраться черный народишко. С четвертой стороны находились ворота, открывающие путь на ристалище. В дальнем углу установили шатры — для гладиаторов и коновязь — для лошадей.

О предстоящем празднике, и гладиаторских состязаниях в частности, объявлялось широко и заранее. Поэтому в назначенный день народ на ристалище собирался с самого утра. Сначала заполнилась трибуна для простонародья и склон холма, а вскоре начали прибывать и бояре с детьми боярскими и дворянами. Последним приехал великий князь в сопровождении своих ближних: Некомата и бояр Боброка, Бренко и Тютчева. С Тютчевым была и красавица-жена. Некомат уселся по правую руку от князя. Слева сидела Ольга Тютчева, исполнявшая сегодня формальные обязанности хозяйки турнира. Именно ей предстояло возложить лавровый венок на голову победителя. Бренко, Боброк и Тютчев сидели сзади. Публика, уже слегка подмерзшая, волновалась и требовала начала представления.

Распорядителем выступал Некомат. Спросив у великого князя разрешения начинать, он поднялся и взмахнул платочком, давая знак трубачам. Трубачи тут же вздели к небу длиннющие рога и затрубили, извлекая из своих инструментов жуткий рев, подобный зову матерого изюбря во время гона.

Из шатров появились гладиаторы, закованные в броню. Взобравшись на своих коней, они выстроились друг за другом, составив целую процессию. Перед каждым гладиатором шел оруженосец со штандартом, на котором был изображен родовой герб этого гладиатора. Оруженосцы были наряжены в разноцветные одежды, соответствующие цветам их господ. Процессия, приветствуемая зрителями, обошла кругом все ристалище, после чего гладиаторы спешились и разошлись по своим шатрам. Трубачи протрубили вновь, Некомат объявил первую пару сражающихся, глашатаи, равномерно расставленные вдоль всего ограждения, криками, один за другим, известили о том всех зрителей.

Простонародью забава понравилась, трибуны возбужденно гудели. Гладиаторы сражались один на один, пара на пару и даже пяток на пяток. Сражались и конными, и пешими. Ревели трубы, звенели мечи и боевые топоры, трещали разбиваемые щиты и сломанные копья. Бились не до смерти, а до первой крови или до тех пор, пока один из бойцов не попросит пощады. У публики уже появились любимцы, и их повторное появление на ристалище она встречала громовым ревом.

Великий князь, глядя на происходящее, думал о том, что Некомат вновь (уже в который раз!) оказался прав. Народу забава понравилась, хотя с воинской точки зрения в ней не было никакой пользы, скорее даже — вред, ибо боец, думающий о красоте своих действий — плохой боец. В настоящем бою, на настоящей войне он не жилец. Всего Некомат привез сорок гладиаторов, не считая оруженосцев, в основном из Англии, но были среди них и немцы, и франки, и брабантцы, и даже один венгр. «Хлеба и зрелищ, — не уставая, твердил великому князю Некомат. — Если ваш народ будет регулярно иметь бесплатные развлечения, благодаря попечительству вашего величества (а что может быть лучше гладиаторских боев?), и раза три-четыре в год бесплатное угощение, то он будет вас так обожать, что вам никакая Орда не страшна. По первому же зову под ваши знамена встанет двести, триста, нет, пятьсот тысяч человек. Вам только придется обеспечить их хоть каким-нибудь элементарным оружием и командирами. А с командирами как раз беда. Большинство ваших бояр и дворян либо выходцы из Орды, либо связаны с ней кровными узами. А вам нужны люди верные, как псы. Люди, которые будут обязаны вам всем, что они имеют».

Вот эту-то задачу и призваны решить привезенные Некоматом гладиаторы. Каждый из них получит поместье на личных землях великого князя, становясь таким образом его прямым холопом. А года через два-три, буде все пойдет нормально, можно и оруженосцам поместьица выделить. Это еще с полсотни верных людей. Каждый из них должен будет навербовать, вооружить, обучить и содержать не менее двадцати бойцов. А смогут более — пожалуйста. Хоть триста, хоть пятьсот. Вот вам и готовые командиры, да еще с собственными дружинами, которые станут ядром вновь формируемых подразделений. А строптивых, заносчивых бояр… Куда — в ссылку, на плаху? — там будет видно. «Да, Некомат — голова, — подумал великий князь. — Это ж надо такое придумать… И войско огромное не надо содержать, и в то же время щелкнул пальцами — и у тебя под окном уже стоит войско в несколько сот тысяч человек. И главное, что это войско будет послушно лишь одному человеку. Мне. Всех удельных князей — к ногтю, всех бояр — к ногтю. Никто мне не нужен. Буду единственный господин всея Руси, а следовательно, и всего мира. — Великий князь мечтательно улыбнулся. — Лучше Некомата никто цены деньгам не знает. Как сэкономить рубль да как из него два сделать, он умеет лучше всех. Именно деньги правят миром, а не грубая сила. Наверное, сам Бог послал мне такого советчика».

Турнир продолжался уже несколько часов. Великий князь слегка замерз, проголодался, да и от доброй чарки не отказался бы. Возня, происходящая на ристалище, несколько утомила его. Он чуть склонился в сторону Некомата:

— Долго еще?

— Последний бой, ваше величество, — с почтением ответил Некомат. — Обратите ваше внимание на рыцаря с розовым плюмажем на шлеме. Он будет победителем. Барон Монморанси. Весьма доблестный воин. Отличный воевода из него получится.

— Монмо… Кто?

— Монморанси.

В этот момент бойцы вновь скрестили мечи в могучем ударе, от чего клинки разлетелись и у того, и у другого. Гладиаторы схватились за боевые топоры. «Оружие у них дрянь, надо будет их нашим вооружить, — подумал великий князь. — И тут же из какого-то темного уголка сознания выскользнула мерзкая мыслишка: ведь сегодня какая-нибудь сволочь обязательно донесет Сергию». Настроение у великого князя мгновенно испортилось.

Боец с розовым плюмажем наседал. Он уже выбил щит из рук противника. Тот, беспорядочно и неловко отражая удары, отступал. Наконец, сделав неверный шаг, упал на спину. Противник занес топор для решающего удара. Публика в восторге заревела: «Бей!» Поверженный заколотил рукой по земле, подавая знак: «Сдаюсь».

Некомат встал и, подняв обе руки, призвал публику к тишине.

— Победил барон Монморанси! — объявил он, дождавшись относительной тишины. — Но прежде чем на голову победителя будет возложен лавровый венок, в согласии с древней традицией турниров великий князь повелел мне спросить вас: нет ли желающего сразиться с победителем?

Глашатаи, повторяя, понесли эту весть дальше, по всем трибунам.

— Некомат, ты же сказал: последний бой, — дернул советника за одежду великий князь. — Хватит, надоело…

— Так положено, ваше величество, это традиция, — слегка понизив голос, ответил Некомат. — Да увидите, не будет желающих. Сейчас пригласим сюда Монморанси, боярыня Тютчева наденет ему на голову венок, а вы вручите кошель с наградой. И все. Можно будет ехать отсюда.

Некомат был прав, как всегда. Желающих не находилось. Глашатаи уже заканчивали выкликать победителя, практически замкнув круг, и великий князь поднялся, уже готовый сделать приглашающий жест Монморанси, когда на дальнем конце ристалища из-за ворот раздался требовательный зов боевого рожка. Служки открыли ворота, и на ристалище въехали два всадника.

Один из них, в полном боевом облачении, послал коня легким аллюром к великокняжеской ложе. Второй же, в простой одежде, остался ждать у ворот.

— Рыцарь, ты принимаешь вызов барона Монморанси? — спросил Некомат у подъехавшего к ложе всадника.

— Не я. Мой господин.

— Как его имя?

— Зачем тебе сейчас его имя? Если он проиграет, его имя никому будет не интересно. Если же выиграет, то он назовет свое имя великому князю.

— Но достаточно ли он знатен, чтобы сражаться с бароном Монморанси? — засомневался Некомат.

— Достаточно.

— Кто за это может поручиться?

— Я. Слово ордынского мурзы.[9]

При этих словах незнакомца великий князь, ткнув Некомата кулаком в бок, даже зубами заскрипел. «Занесла сюда нелегкая ордынскую сволочь». Растерянность Некомата длилась не более секунды:

— Вам отведут шатер. Готовьтесь к бою.

Подняв коня на дыбы и заставив его сделать прыжок, сотник Адаш, ибо это был конечно же он, галопом направился к ожидавшему его Сашке.

Сидя в отведенном им шатре, Адаш и Сашка ожидали посредника для согласования условий поединка и вяло препирались:

— А если он не согласится на смертный бой? — сомневался Сашка.

— Согласится, государь, не сомневайся. Еще сам предложит. Я ему сейчас такое послание передам… Я ведь первейший мастер по матерной ругани. В их варварском языке и слов-то таких нету, чтобы описать все, что я думаю про его родню. Бывало, ваш батюшка меня всегда вперед посылал, за боевые порядки, когда надо было специально раздразнить врага…

Тут в шатре появился посредник и, не теряя времени, деловито принялся излагать условия:

— Барон Монморанси предлагает биться на конях копьями без боевых наконечников. Съезжаться до тех пор, пока один из соперников не будет выбит из седла. Победителем считается тот, кто останется на коне.

— Да кто он, вообще, такой, этот твой барон Мон… — грозно начал Адаш, вращая, как бы для забавы, обнаженный меч. — Это надо еще проверить, что он за барон. Эдак любой может приехать черт знает откуда и назваться бароном. А самого голодранца, который небось и не ел никогда досыта, пьяная подзаборная потаскуха-мать родила в сточной канаве…

— Простите, господин, — засуетился посредник, — может быть, вы сами согласуете условия поединка? А я помогу вам перевести.

— Что ж, давай, — охотно согласился Адаш и, вложив меч в ножны, вышел из шатра. Посредник поспешил за ним следом.

Адаш отсутствовал недолго, минут пять, по крайней мере так показалось Сашке. Вернувшись, он с удовлетворением объявил:

— Драться будете до смерти любым оружием. Надеется тебя убить, чтобы потом драться еще и со мной.

— Отлично. Готовь коня, еще раз проверь — хорошо ли приторочен колчан со стрелами да легко ли выхватывается лук из саадака.[10] А то вчера пришлось пару раз его буквально выдергивать оттуда. А это — время…

— Это волнение, государь. Все проверено сто раз, все нормально, но… Может быть, будешь биться обычно, без выкрутасов?

— Нет, сделаем, как задумали. Раз попали в цирк, то будем давать цирковое представление.

— Хорошо, только шлем надень и хотя бы кольчугу.

— Лишних двенадцать кило.

— Что? — не понял Адаш.

— Вес, говорю, прибавляется, прыгать будет тяжело.

— Ничего, ты малый крепкий, выпрыгнешь. Но шлем и кольчугу надень. Прямым ударом он тебя, конечно, не достанет, но царапнуть случайно может. И на старуху бывает проруха. Нехорошо это, да и некрасиво. Хорош будет победитель… Весь в окровавленном тряпье…

— Ладно, ладно, не ворчи. Надену… — успокоил его Сашка.

Появление соперников на ристалище публика встретила ревом восторга. Разъехавшись от шатров, они двинулись вдоль ограждения и остановились друг против друга в самом широком месте ристалища. Сашка оказался рядом со склоном, на котором расположилось простонародье. Он повернулся к зрителям и, подняв вверх руки, поприветствовал их. Всем стало видно, что у молодца нет с собой ни копья, ни щита, да и из защиты на нем только шлем без забрала да легкая кольчужка. Противостоял же ему полностью закованный в броню рыцарь, вдобавок прикрытый еще и мощным щитом. Публика разом смолкла. Заметили это несоответствие в вооружении противников и в великокняжеской ложе.

— Сумасшедший какой-то, — недоуменно пожал плечами Некомат. — Сейчас барон нанижет его на копье, как букашку на иголку.

— Нет, не сумасшедший, — покачал головой воевода великокняжеской дружины Бренко. — Это старые ордынские штучки, только далеко не каждому под силу такое проделать.

Некомат подал знак, трубачи затрубили, и разъяренный, как носорог, барон галопом рванулся навстречу сопернику. Сашка же, послав коня шагом, выхватил из саадака лук и одну задругой послал в барона шесть стрел. Все они застряли в его щите. Последняя стрела сошла с Сашкиного лука, когда острие копья барона было всего лишь в нескольких метрах от незащищенной Сашкиной груди. Сашка спрыгнул с седла, пробежал десяток шагов, держась за седельную луку и, вновь запрыгнув на коня, галопом доскакал до противоположной стороны ристалища. Копье барона просвистело в метре над его головой. Их с Адашем расчет оказался верен. Тяжелый рыцарь, когда цель внезапно исчезла из поля его зрения, не смог ни моментально остановиться, ни развернуться. Остановился он только у самой изгороди, развернул коня и теперь давал ему отдышаться перед новым броском.

Публика не то что ревела — она стонала от восхищения удалым молодцом, объегорившим барона.

— Бренко, это что еще за сукин сын смеет из почтенного воина скомороха делать? — недовольно морщась, спросил великий князь. — Ты его знаешь?

— Нет, государь.

Единственным человеком в великокняжеской ложе, узнавшим дерзкого храбреца, была боярыня Тютчева. Но она сидела молча, обомлев, потеряв дар речи от страха за глупого мальчишку, устроившего рискованную игру в прятки со смертью.

Барон вновь пустил коня в галоп. Выставив вперед длинное копье, он склонился к самой шее своего коня и закрылся щитом, постаравшись не оставить никаких шансов противнику. Держа лук с наложенной на него стрелой в руках, Сашка одним движением, как разжавшаяся пружина, взметнулся вверх и встал ногами на седло. Конь его стоял на месте, не шевелясь. Публика замерла в абсолютном молчании. Сашка тщательно и неспешно прицелился, натянув лук, и, когда между соперниками оставалось чуть более пары десятков метров, спустил тетиву.

В детстве он обожал ходить в никулинский цирк на Цветном. И больше всего ему там нравились гимнасты-наездники. Ой, что выделывали эти бесшабашные ребята! Как оказалось, все эти цирковые трюки не выдуманы на пустом месте, не взяты из воздуха. За ними — многовековая традиция казачества, традиция, укрепившаяся в бесчисленных битвах, традиция совместной боевой работы наездника и коня. И теперь на глазах тысяч зрителей Сашка с изяществом и легкостью демонстрировал то, чему его обучил Адаш. Конечно, риск был огромен. Сашка понимал, что второй попытки у него не будет. Колчан со стрелами остался там, внизу, притороченным к седлу. Нагнуться и достать оттуда стрелу он уже не успеет.

Сашка спрыгнул с седла в одну сторону, конь прянул в другую, а между ними промчался заваливающийся назад барон. Стрела с булатным игольчатым наконечником вошла прямо в прорезь его забрала и, пробив шлем вместе с черепом, засела в нем. Проломив изгородь, конь барона вылетел в чистое поле, а его мертвый хозяин, выброшенный из седла, свалился на ристалище. Сашка поднял руки и низко поклонился публике, после чего подошел к поверженному противнику и поднял его щит. Подозвав свистом коня, он вскочил в седло и поскакал вдоль трибун, демонстрируя щит барона Монморанси. Стрелы, пущенные Сашкиной рукой, засели в щите, образовав букву «Д», первую букву имени великого князя. Такого рева многих тысяч глоток костромская земля еще не слышала.

Сашка остановился у великокняжеской ложи и, не дожидаясь, когда будет объявлен победителем, смело пошел наверх. Напрасно Некомат, размахивая руками, пытался утихомирить публику. Рев не стихал.

Великий князь поднялся на ноги, вслед за ним и его приближенные. Только теперь Некомат разглядел, что же за соперник был сегодня у барона Монморанси. Не теряя времени, он тут же спрятался за спинами Бренко и Боброка.

— В твою честь, государь, — произнес Сашка, подойдя к барьеру и протягивая ему щит Монморанси с торчащими в нем шестью стрелами. Только слепой мог не увидеть образовавшуюся букву «Д».

— Ты как посмел убить моего человека?! — гневно спросил Дмитрий.

— Таковы были условия поединка, — спокойно ответствовал Сашка. — А я и не знал, что ты иноземцев уже своими считаешь, братец.

Никогда Сашка не отличался особой кичливостью или заносчивостью. Рос обычным московским мальчишкой в обычной средней московской семье, в обычном московском спальнике. Ну, был его отец офицером ФСБ. И что? Да мало ли в Москве народу повыше да покруче его отца… А тут… Горячей волной кровь кинулась ему в голову, будто он действительно потомок ордынских царей, а не сын среднего московского служащего. Умом Сашка понимал, что не стоит ему переть в дурь, не стоит называть великого князя братцем, да еще и прилюдно, но поделать с собой уже ничего не мог. Что называется, закусил удила…

— Кто таков?! — взревел Дмитрий, хватаясь за меч. — Имя!

— Тимофей Васильевич Вельяминов! Что, не признал, брат? — Бренко, Боброк и Тютчев тоже ухватились за рукояти своих мечей, Некомат забился в дальний угол ложи, а Ольга окаменела, как изваяние, держа в протянутых руках венок, приготовленный для победителя. — Я, брат, прислан к тебе теткой твоей, моей матушкой Марьей Ивановной, да преподобным Сергием — о важных вещах говорить, о судьбах родины нашей. Говорю не сам по себе, а от имени и по поручению матушки моей и преподобного. Вез тебе, брат, от них письма, да в дороге у меня их похитили. А похитил вот он! — Сашка вытянул руку и пальцем указал на Некомата. — Змею ты пригрел на своей груди, брат. Я его видел вместе с Мамаем. Вместе они в Орду уезжали. Он же твоему брату Мамаю и деньги дал, он же в Царьград ездил — Михаилу ярлык на великое княжение отвозил.

— Не верьте, ваше величество! — раздался из дальнего угла ложи голос Некомата. — Все врет! Где доказательства? Преподобный Сергий не посылал его сюда! Это ложь! Хитрая выдумка бунтовщиков! Он брат главного бунтовщика, ваше величество, и сам бунтовщик! Обмануть вас хотят, в ловушку заманить.

Ближние к ложе зрители уже повскакивали с мест и во все глаза глядели на происходящее, почуяв, что что-то пошло не так — вместо награждения возникла какая-то ссора. И с кем! С самим великим князем! Остальные, не понимая, что происходит, недовольно свистели.

В глубине души Сашка чувствовал, что надо бы сбавить тон, но то ли сам вид Дмитрия, крупного, грузного мужика с уже обозначившимся, несмотря на молодость, пузом, был ему неприятен, то ли его задела сплетня об особых отношениях князя с боярыней Тютчевой, то ли он за последние несколько месяцев действительно напитался феодальной спесью и гонором Вельяминовых, но вместо того, чтобы дипломатично повернуть беседу в более спокойное русло (видела бы боярыня Вельяминова, как справляется ее любимый сынок с дипломатической миссией), Сашка вдруг гаркнул:

— Уйми свою шавку, брат! Не то…

У Тютчева отвисла челюсть, руки безвольно обвисли, как плети. Дмитрий же, Бренко и Боброк потянули мечи из ножен. Время, как обычно бывало у спецназовца Ремизова перед смертельной рукопашной схваткой, потекло, как при замедленной съемке, чтобы потом свернуться и спрессоваться в самой схватке. «Перелетаю через барьер, крайнему — ногой в горло, Дмитрия — в сонную, тому, что в середине, — в глаза. В ложе тесно. Мечи выхватить не успеют. Потом воспользоваться чужим оружием — добить еще живых», — со скоростью компьютера диктовал ему мозг. Что будет дальше? Так далеко в тот момент он не заглядывал. Еще доля секунды — и замедленный фильм превратился бы в ускоренный.

Но тут Ольга Тютчева, словно выйдя из летаргического сна, потянулась к Сашке и надела ему на голову венок победителя, после чего трижды по-русскому обычаю расцеловала. Сашка опешил. Судя по всему, для всех остальных участников этой сцены поступок боярыни тоже стал неожиданностью. Той приятной неожиданностью, которая дала возможность всем не переступить роковой черты. Публика же возликовала, видя столь счастливое разрешение непонятной ей ситуации. Руки отпустили рукояти мечей, тела расслабились.

— Государь, я прошу у тебя встречи с глазу на глаз, — как можно мягче попытался сказать Сашка. — Мне есть что рассказать. Это действительно важно.

— Ты где остановился?

— У дядьки Федора.

— Жди. Пришлю за тобой. — Дмитрий развернулся и вышел из ложи.

Письмо было длинным. Кроме нескольких строк о Сашке, то есть Тимофее, и просьбы помочь ему, оно содержало целый ворох информации того сорта, которая обычно содержится в письме одной сестры к другой, учитывая, что они уже несколько лет не виделись друг с другом. Великая княгиня читала не торопясь, обстоятельно, видимо по нескольку раз перечитывая каждый абзац, иногда недоуменно морща лоб, а иногда улыбаясь. Сашка уже успел показать фокус двум непоседливым отпрыскам княгини, пройдясь за ее спиной колесом через всю комнату. И теперь пацаны, к ужасу своей няньки, пытались повторить увиденное.

Великая княгиня принимала Сашку по-домашнему. Из всей ее свиты присутствовала лишь боярыня Тютчева, которую, судя по всему, с великой княгиней связывали скорее дружеские, чем просто формальные, отношения государыни и придворной боярыни. Сейчас она стояла за креслом княгини и пожирала жадными глазами Сашку, вместо того чтобы читать письмо вместе с княгиней, выполняя ее просьбу. А Сашка, быстро нашедший, чем занять мальчишек, чтоб они ему не мешали, теперь сидел, как сфинкс, и в свою очередь пожирал глазами Ольгу. Почему-то именно сейчас, когда он своими глазами увидел взаимную дружескую привязанность Тютчевой и великой княгини, у него возникло твердое убеждение — Дмитрий может стараться, как хочет, но от Оленьки Тютчевой ничего ему не обломится. И все сплетни, утверждающие, что между ними что-то есть, — полная ерунда. Нет, со стороны Дмитрия, скорее всего, есть посыл, но со стороны Ольги — никоим образом.

Великая княгиня завершила чтение и отложила письмо, тут же свернувшееся рулончиком на столе.

— Государыня Евдокия Дмитриевна… — начал было Сашка, стараясь на этот раз быть как можно более вежливым и аккуратным.

— Да будет тебе, Тимоша, — прервала она его. — Будь моим младшим братцем. — Зови меня Евдокией или Авдотьей, но лучше — просто сестрицей. — Она лукаво улыбнулась и, подняв голову, обменялась взглядами с Тютчевой. — А заслужишь, сможешь звать меня Дусей.

«Черт их поймет, этих баб с их хитрыми переглядками, — подумал Сашка. — Что-то, похоже, она ей рассказала. Как я ее из полыньи вытащил? Или что-то еще? А разве было что-то еще? Не было. Или было? Вот так вот неверно истолкуешь эдакую двусмысленность и попадешь впросак. А мне нужно быть предельно осторожным и дипломатичным. Дело прежде всего».

Посыльного от великого князя с приглашением на переговоры они ждали день, ждали два, ждали три. На четвертый срочно собрали семейный совет и порешили — идти Тимофею к великой княгине с просьбой о помощи.

У входа на половину великой княгини охрана — стильные такие девчонки. Эклектичное сочетание белого меха, серебристых доспехов и белой кожи. И все это в дополнение к длинным ногам и симпатичным мордахам. «Прям Пако Рабан какой-то. Или Миучия Прада», — дерзко усмехаясь, мысленно окрестил их Сашка и, не удержавшись, легонечко двинул Адаша локтем в бок:

— Вот это охрана. Я б с удовольствием пошел в такую служить.

— Тебя не возьмут, — совершенно серьезно, не поняв подначки, ответил ему Адаш. — Это же амазонки.

— Кто-о?

— Амазонки. Ты что, никогда про них не слышал? Ах да… Дай-ка мне письмо. — Адаш взял у Сашки письмо и протянул охранницам. Солидная печать Федора Воронца, которой теперь было запечатано письмо к великой княгине, производила на охрану весьма благоприятное впечатление, что и показала проверка на входе в Кремль. — У нас письмо к великой княгине.

Охранница взяла письмо, поглядела на печать и, достав откуда-то серебряный свисток, коротко, но резко свистнула. Через несколько секунд на крыльце появилась еще одна «Миучия Прада», взяла письмо и куда-то ушла. «Ага, — сообразил Сашка, — разводящая или начальница караула». Не прошло и пяти минут, как «Миучия» вернулась вместе с еще одной… Нет, не «Миучией». Это была заматеревшая тетка лет под сорок. Их письмо было у нее в руках.

— Куни-ца, — ошеломленно охнул Адаш.

Она внимательно на него посмотрела и, никак не прореагировав на этот полувсхлип-полувздох, спросила у Сашки:

— Письмо к великой княгине писано боярином Федором Вельяминовым?

— Да, — кивнул Сашка.

— А почему он сам не явился?

— Ну… Это рекомендательное письмо. Там про меня написано. — Взгляд у тетки был такой жесткий и проницательный, что Сашка под этим рентгеновским взглядом засуетился, на миг потеряв контроль над собственным языком. — Вообще-то это письмо от Елены Вельяминовой, сестры великой княгини, но, понимаете, она его забыла запечатать. Ну… Растеряха она. Вернее, она моя невестка, то есть жена брата. А я — Тимофей Вельяминов. Вот я… Мы… дядькину печать и поставили.

Она криво усмехнулась, переводя взгляд с Сашки на Адаша.

— Понятно, — презрительно процедила сквозь зубы. — Во дворце есть кто-нибудь, кто может засвидетельствовать вашу личность?

— Ну?

— Боярыня Тютчева, — мгновенно нашелся Адаш.

Тетка ушла. Прошло минут двадцать, а они так и топтались у крыльца.

— Черт, — выругался Сашка, — ну и волокиту развели.

— У них всегда так, — спокойно ответил Адаш. — Всем известно, что амазонки лучше всех караульную службу несут.

— Какие еще, к черту, амазонки… Амазонки жили несколько тысяч лет назад.

— Удивляюсь, — Адаш всплеснул руками, — чему тебя учил этот монах? Как его… Манасия?

— Макарий.

— Вот-вот. Неуч он, видимо, каких свет не видывал. Амазонки — это по-гречески, а по-нашему — просто казачки. Но им нравится себя амазонками называть. Так и прижилось это словечко.

— И много их? — все еще с недоверием поинтересовался Сашка.

— Немного. Но есть. Ведь и среди баб имеются охочие до удалой жизни.

— И что, они совсем без мужчин обходятся? — спросил Сашка, с трудом припоминая школьный курс истории.

— Угу. Если не считать оказий, связанных с восполнением естественной убыли.

— То есть?

— Понимаешь, они по-разному пробовали. Взрослую девку возьмешь — ну какой из нее вояка? Из нее воина уже не сделаешь. Это у мужика кровожадность в натуре, а им надо ее прививать специально. Маленькую девчонку оторвать от матери — тоже ничего путного не получишь. Вот они и стали сами себе девчонок рожать.

— А если мальчик родится?

— Растят до семи лет, а потом нам передают.

— Дикость какая-то, — пробурчал себе под нос Сашка.

— Раз в год, — продолжал Адаш, не замечая Сашкиного бурчания, — лучшие из них получают разрешение на встречу с лучшими из казаков. Вот дня три-четыре и встречаются… Так и получается, что каждая амазонка растит себе дочь на замену.

— Так это что… Раз в жизни, что ли?

— Ну если мальчишки получаются, то чаще. Но, как правило, если мальчонку родила, то ей больше уж и не разрешают. Но им это и не мешает. Они вообще-то мужиков не любят.

Сашка с неприязнью посмотрел на симпатичных девчонок, охраняющих вход во дворец.

— Лесбиянки хреновы…

— Что? — не понял Адаш.

Не успел Сашка объяснить ему, что он имел в виду, как на крыльце появилась боярыня Тютчева в сопровождении амазонской начальницы, которую Адаш ранее назвал Куницей.

— Да, я знаю этих людей. Это действительно боярин Тимофей Вельяминов и сотник Адаш с ним. Пропустите их, великая княгиня хочет видеть боярина Вельяминова.

— Ты иди один, государь, — шепнул Адаш Сашке на ухо, когда они вошли во дворец. — Не по чину мне пред ясны очи великой княгини представать. Я тебя здесь подожду.

Сашка лишь пожал плечами и побежал догонять боярыню Тютчеву. Только догнал, едва успел начать заранее заготовленную речь:

— Оленька…

— Тсс. — Она приложила пальчик к губам. — Потом. — И открыла дверь в комнату, где их ждала великая княгиня.

В целом великая княгиня отнеслась к Сашке весьма милостиво. Может быть, здесь сказалась и их дружба с Ольгой Тютчевой. Видимо, хорошо отзывалась боярыня Тютчева о Тимофее Вельяминове. Во всяком случае, даже когда зашла речь о недавнем гладиаторском турнире, она и не подумала пожурить Сашку за дерзкое поведение. И даже наоборот.

— Весь город гудит, рассказывая о твоих подвигах, Тимоша. — Она улыбнулась. Она вообще часто улыбалась, порой лишь одними уголками губ. — Очень народу понравилось, что ты иноземцам их место указал.

— Спасибо, сестрица. Я лишь хотел одержать победу, чтобы иметь возможность поговорить с великим князем, — скромно ответил Сашка. — Но после боя разгорячен был, видно, и говорил, наверное, слишком резко. Боюсь, князь Дмитрий на меня в обиде.

— Я наслышана.

— Не знаю, сестрица, можно ли говорить с тобой об этом… О государственных делах. Говорят, ты ими не интересуешься.

— А ты попробуй, братец, — милостиво разрешила великая княгиня.

И Сашка не торопясь, обстоятельно принялся описывать панораму государственной жизни такой, какой она виделась из вельяминовского поместья, что на Воронцовом холме над Яузой. Великая княгиня слушала внимательно, иногда что-то уточняла, о чем-то переспрашивала. Она действительно оказалась весьма неглупой женщиной, как и говорил двоюродный брат Иван. По крайней мере, Сашке удалось донести до нее все то, что он вообще-то должен был изложить великому князю. Выслушав Сашку, она в свою очередь попыталась показать ему, как видится страна и мир отсюда, из стольного града великого князя. И Сашка не мог не признать, что у Дмитрия были свои резоны, причем весьма весомые. Государство содержит огромную армию. Это при том, что соответствующей военной угрозы не существует. В этих условиях армия становится самодостаточной силой, и уже не собака виляет хвостом, а хвост собакой. Не имея реального врага, армия ищет его и находит… внутри себя. Разборки между командующими перерастают в настоящие войны, которые ордынцы устроили между собой в Средней Азии, Иране, Закавказье. В завоеванной Европе вчерашние ордынцы, ставшие местной знатью, еще поколение-два назад были однозначно своими. Ныне же, смешавшие свою кровь с местным населением, чьи они теперь? Да, они еще признают Русь своей метрополией. Но это сегодня, а что будет завтра? Они уже создали армии из местного населения и пробуют силы друг на друге, пытаясь изменить границы между собой. У них уже есть свой Рим, свой папа и своя вера. И все это выросло из ордынских войск, завоевавших эти земли и осевших там. Так имеют ли смысл завоевания как таковые? Особенно если невозможно заселить эти земли своими людьми. Вот и получается, что для обороны такая армия явно избыточна, а завоевания как факт крайне сомнительны, ибо русского населения не хватает, даже чтобы основательно освоить территорию самой метрополии. В то же время Ярославль стал центром мировой торговли. Сюда приезжают купцы с севера, юга, востока и запада. Сюда же везут и русские товары. И все платят великому князю сборы и пошлины. И государство от этого богатеет больше, чем от самой успешной захватнической войны. Поэтому великому князю выгоден мир, а не война, и поддержание существующего status quo в международных отношениях. Да, для этого нужна армия. Но не очень большая и подчиняющаяся непосредственно великому князю.

— Ну хорошо, сестрица, — спокойно сказал Сашка, выслушав доводы великой княгини. — Почему же тогда Дмитрий не пригласил моих братьев и не поговорил с ними так вот, как мы сейчас с тобой? Я тебя уверяю, они бы все поняли. Вельяминовы — не самые тупые люди в этой стране. Не хотел с ними, поговорил бы со своей теткой, моей матушкой.

— А почему ты в цирке принялся дразнить великого князя, чуть было бойню в великокняжеской ложе не устроил? — хитро улыбаясь, спросила у него княгиня Евдокия.

— И устроил бы, — поддакнула Тютчева, — если бы не я. Вовремя вмешалась. Я видела, какие у него глазищи были. Небось уже представлял себе, каким образом он там с каждым расправится.

Сашка смутился — все-таки напомнили чертовы бабы ему о его промашке.

— Красиво получилось бы, — поддержала ее Евдокия. — Представители двух древнейших русских родов кромсают друг друга на куски на глазах у беснующейся толпы. — Она с недоумением пожала плечами. — Уж такие вы, мужчины. Нет, ты не подумай, — спохватилась она, — я не пытаюсь сказать, что женщины лучше… Вы ж нас и глупыми курицами называете, и еще по-всякому… Но умишко у нас хоть мал, хотя бы иногда пытаемся им воспользоваться, вместо того чтобы глотки рвать друг дружке.

«Сегодня в бане женский день, — с тоской подумал Сашка. — Но она права: я вел себя как идиот. И начинать мне надо было не с Дмитрия, а идти прямо сюда».

— Сестрица, я был неправ, — скрепя сердце, выдавил из себя Сашка. — Говорить хотел о справедливости и обидах, а вместо этого сам обидел. Но я готов начать все сначала, ведь дело не в нас и наших обидах, а в нашей стране. Нам надо только начать друг с другом говорить, и мы найдем верное решение, чтобы оно устроило и великого князя, и Орду. Но… Что-то слишком много вокруг всей этой истории иноземцев вьется. А уж Некомат — это истинный поджигатель войны. Все, что я рассказал тебе про него, — чистая правда. Он — и вашим и нашим.

— Да, — задумалась великая княгиня, — Некомат, конечно, субъект пренеприятный. Раньше я считала, что видит он свою пользу в том, что Дмитрий задумал. Ну хочет руки человек нагреть, оказавшись первым на раздаче. На то он и купец. Его дело — прибыль искать. А теперь вижу, что не это его привлекает. Его задача — русских людей друг на дружку натравить.

— Вот-вот, — поддержал ее Сашка, — и я о том же. А вот этого никак нельзя допустить.

— Хорошо, братец, что мы сегодня поняли друг друга. Великий князь уверен, что ты заодно со своим старшим братом. Буду стараться переубедить его. Но придется чуток подождать, сам понимаешь. Разрубить легко, а соединить вновь очень трудно. Но вода камень точит, хоть медленно, но верно. — Перегнувшись через подлокотник своего кресла, она обернулась назад. — Мальчики, подойдите попрощаться с вашим дядей.

Сашка поднялся, поняв, что аудиенция окончена. Попрощался с великой княгиней, потрепал за вихры мальчишек и, сопровождаемый Ольгой Тютчевой, вышел из княгининой комнаты.

— Тимоша, не могу больше ждать. Приходи сюда завтра вечером, — обжигая ему ухо жаркими словами, прошептала Ольга.

От этого страстного шепота, от прикосновения ее руки, от смысла сказанных ею слов его словно током ударило. Он попытался ее обнять, но она выскользнула из его рук и, вновь приложив пальчик к губам, прошептала:

— Тсс. Завтра…

— Как же я попаду сюда? — в отчаянии воскликнул Сашка. — Меня ж даже в Кремль не пустят.

— На входе в Кремль скажешь пароль. Завтрашний — секира. Княгинины палаты обойдешь кругом. Там со стороны часовни Николы Чудотворца есть черный ход. Вот тебе от него ключ. Войдешь — увидишь три двери и винтовую лестницу. В двери не ходи. Поднимешься — попадешь на третий этаж. Это этаж для прислуги. Спустишься сюда вот по этой лестнице. — Она указала на лестницу. Вот детская, вот спальня великой княгини, вот моя. А теперь пойдем.

Они спустились вниз, прошли к выходу из дворца, где Сашка вновь попытался обнять Ольгу, но она, остановив его строгим взглядом, шепнула:

— Завтра… — и убежала наверх.

Сашка вышел на крыльцо, покрутив головой, обнаружил Адаша и, пройдя мимо амазонок, спустился к нему.

— Ну как, государь? — поинтересовался Адаш.

— Нормально поговорили, — с удовлетворением констатировал Сашка. — Завтра опять пойду.

Они вышли из Кремля и не торопясь направились в дом боярина Федора Воронца.

— Государь, возьмешь меня завтра с собой? — поинтересовался Адаш.

— Нет, я вечером пойду один.

— Как же ты в Кремль пройдешь? А я пароль знаю.

— И я знаю, — похвалился Сашка.

— Гм, — хмыкнул Адаш. — Сдается мне, государь, что не государственные дела тебя завтра в Кремль ведут. Уж не к боярыне ли Тютчевой собрался?

— А ты зачем? Старых знакомых проведать? — в тон ему отреагировал Сашка. — Уж не амазонка какая тебя зацепила?

— Да, понимаешь, государь, — неожиданно засмущался старый вояка. — Ты ж начальницу стражи видел…

— Куницу-то?

— Ее самую. Семнадцать лет назад мы… Дочка у нас есть. Обещала показать.

— Ну что с тобой поделаешь. — Сашка рассмеялся и по-дружески хлопнул своего наставника по плечу. — Придется брать тебя с собой, старый черт.

В Кремле царила суета. Ржание лошадей, заливистый лай собак, громкие голоса и беготня, беготня, беготня… Великий князь собирался на охоту. Как всегда, в самый последний момент вспоминалось, что забыто нечто важное, посылался человек… Казалось, этому не будет конца. Охота намечалась долгой, на неделю, не меньше, — князь выезжал с большой свитой в лесную заимку. Наконец тронулись, и из ворот потянулась целая процессия размером с небольшое войско с обозом, выступившее в дальний поход.

Харлампий Тютчев в охоте не участвовал — удалось отговориться, сославшись на сильную простуду. Но по роду службы своей при сборах не только присутствовал, но и принимал самое деятельное участие. Боярин Тютчев надзирал за великокняжеской кухней и кухонным хозяйством, отвечая за то, чтобы в этом большом и сложном организме под названием «двор великого князя Владимирского» все были ежедневно и не менее трех раз в день досыта накормлены и довольны. Начиная с самого князя Дмитрия и до последней кошки Мурки, обитающей в острожном подвале.

Тютчев был из новых, так называемых молодых бояр. Боярский сан он получил от князя Дмитрия. Молодой великий князь не доверял старым родам, тесно связанным с Ордой, предпочитая опираться на новых, своих людей. И свежеиспеченный боярин отвечал на княжеское доверие неизбывной верностью и усердием. Да и вся многочисленная родня его (у Харлампия было шесть братьев и две сестры, а уж двоюродных — не счесть) тянулась за ним, неукоснительно следуя слову удачливого родственника. И не зря. Один из братьев уже стал начальником кремлевской стражи. Остальные братья и зятья пока ходят простыми дружинниками в великокняжеской дружине, но и это неплохо. Стабильное жалованье дружинника — мечта каждого мелкого помещика.

Велики милости князя Дмитрия: боярский сан и приличное жалованье, да и должность сама по себе неплоха. Стать поставщиком для обеденного стола самого великого князя стремится каждый купчишка. И все они идут на поклон к боярину Харлампию. Одна беда — жадны купчишки до неприличия. Все норовят долю боярина Тютчева не от своей цены отнять, а в цену великому князю надбавить. Но с такими Харлампий расстается без всякого сожаления. Но… Растут доходы, так ведь растут и расходы. Дети простого дворянина обошлись бы без всякого образования (дай бог, читать научились бы у местного попа), а столичный боярин Тютчев, хочешь не хочешь — должен нанимать детям учителей. А разве можно жить в той избе, которую еще дед ставил? Пришлось в имении новые хоромы возводить. Да и в Костроме дом нужен, ведь не все ж время во дворце отираться, ночевать рядом с прислугой; хочется и в собственной постельке на пуховых перинах понежиться рядом с женушкой. А женушка… С одной стороны, конечно, хорошо, что великая княгиня ее в свою свиту взяла, постельничей назначила. Но с другой… Дети, как сироты, растут, не видят ни отца, ни матери. Обычно Ольга хоть через день дома ночевала, а тут всю неделю дома не была. А с отъездом великого князя на охоту — тем более великая княгиня ее не отпустит. Опять же няньку пришлось нанять, чтоб за малыми присматривала. И не какую-нибудь, а из Англии, как нынче модно. И все денег стоит. А одежду взять? Во дворец абы в чем не походишь. Правда, и здесь князь жалует. Вот соболиную шубу подарил со своего плеча. Но князь Дмитрий высок и тучен, а Харлампий мелок и тощ. Вот и лежит княжеская шуба в сундуке. Что с ней делать? Ну не продавать же (не приведи господь, великий князь узнает). Может, детишки подрастут — сгодится кому. Старым родам хорошо. У тех меха из поколения в поколение переходят. А что делать Харлампию? Все приходится приобретать наново. И все расходы, расходы, расходы… Слава богу, Некомат, добрый человек, иногда деньгами ссужает, но… их рано или поздно все одно отдавать придется.

Так и стоял на обочине боярин Тютчев, погруженный в раздумья о собственной жизни, а охотничья кавалькада все тянулась перед ним, как воинская колонна перед воеводой, принимающим парад.

— А ты, Харлампий Бяконтович, что ж не на охоте? — Кто-то тронул боярина за плечо. Харлампий оглянулся. Некомат. Стоит — кутается в свой иноземный плащик.

— Простыл я. — Тютчев пару раз шмурыгнул носом, потом достал из кармана шубы платок и тщательно, демонстративно высморкался. — Жар у меня, так все кости и ломит.

— В баню бы тебе надо, — с сочувствием посоветовал Некомат.

— Да вот, сейчас великого князя провожу и отправлюсь домой. И в баньку схожу, и отлежусь после.

— В городе останешься или в деревню к себе поедешь?

— Да уж поеду, пожалуй, в деревню. Банька там у меня знатная. Боярыня моя, наверное, с великой княгиней останется. Так что… Да, в деревню поеду.

— Ты погоди — в деревню, Харлампий Бяконтович. Разговор у меня к тебе есть. Обожди чуть-чуть здесь, в Костроме.

Харлампий вспомнил о долге, отчего настроение его из озабоченно-делового стало просто скверным.

— Ежели дело есть, говори сейчас.

— Нет, — отказался Некомат. — Не здесь и не сейчас. Чуть попозже заеду к тебе домой.

Харлампий, понятно, в баню не пошел (какая баня с таким настроением). Приехал домой и, не обедавши, расположился в горнице — дожидаться незваного гостя. Некомат явился вскоре, долго ждать себя не заставил.

— Ты погляди, чтоб чужих ушей не было, — попросил он Тютчева.

Харлампий выглянул за дверь, потом запер ее на ключ и провел гостя в дальнюю комнату, служившую ему кабинетом.

— Здесь можешь говорить спокойно, никто не услышит, — успокоил он Некомата.

— Слышал, что собираешься дочь свою старшую за Тимофея Вельяминова отдавать.

Харлампий аж крякнул при упоминании об этом своем намерении. С той самой минуты, когда он увидел своего будущего зятя впервые, не было ни одного часа, чтобы он не вспомнил об этом молодом человеке.

— А ты-то откуда об этом знаешь, Некомат Параизович?

— Сорока на хвосте принесла.

Харлампий тяжело вздохнул.

— Скажу тебе как на духу. — Он даже приложил левую руку к сердцу. — Была такая мысль. И даже договорились вроде о сватовстве. Сам знаешь, какие у меня дела. Великий князь дает много, но много и тратить приходится. А деревенек у меня всего две; одна три двора, другая — пять. Сквернее, чем у самого захудалого дворянчика. Жить-то с чего? Спасибо тебе, выручаешь иногда деньгами. Но… Опять же отдавать надо. А с чего? Думал, дочь хорошо замуж выдам, глядишь, и мне что-нибудь обломится. Вельяминовы-то люди богатейшие. Выторгую у них сельцо дворов на сто лично для себя. Вот и новый поворот в жизни будет. Но… — Харлампий замолчал, поскреб козлиную бородку пятерней, вновь тяжело вздохнул. — Поглядел я на этого женишка тогда вот в цирке, вместе с тобой вот… Подумал-подумал… Боюсь, что с таким родственничком скорее государственным преступником сделаешься, чем разбогатеешь. Так что… Будет засылать сватов, я им сделаю от ворот поворот. А что?

— Да нет, ничего. Это хорошо, что ты так решил. Значит, ничто тебя не связывает с этим оболтусом. Это хорошо. Было бы гораздо хуже, если б ты на него надеялся, рассчитывал, а тут такое…

— Да какое такое? Говори ты толком, Некомат Параизович. Чего крутишь?

— Видишь ли, Харлампий Бяконтович… Жена твоя когда последний раз дома была?

— Да уже неделю как… — От нехорошего предчувствия Харлампий даже в лице переменился. — А что?

— Всю эту неделю молодой Вельяминов по ночам шастает во дворец. И проводит он эти ночи в одной и той же спальне. И это спальня твоей жены, Харлампий.

— Брешешь, — хрипло выдавил из себя Тютчев.

— Брешет кобель за забором, — жестко отрезал Некомат. — А я всегда дело говорю. Информация у меня верная и не единожды проверенная.

— Убью с-суку, — прошипел Харлампий и вдруг неожиданно взревел, как раненый зверь: — У-убью! И его и ее убью!

— Тише, тише, — принялся успокаивать его Некомат, — конечно, убьешь. Но надо подумать, как это лучше сделать. Как ты помнишь, это не такое уж и легкое дело. А если учесть, что во дворец с ним ходит и его телохранитель, этот ордынский сотник, то задача становится совсем непростой.

— И этот ходит к моей жене?

— Хуже. К начальнице амазонок. Если мы разворошим это осиное гнездо, то… Поэтому, Харлампий Бяконтович, обидчиков своих ты обязательно убьешь, но только если будешь действовать хитро и осторожно. С холодной и трезвой головой.

Тютчев вскочил со стула и принялся мерить комнату из угла в угол большими, энергичными шагами. Некомат молчал, Тютчев тоже. Так продолжалось несколько минут, пока Харлампий не остановился посреди комнаты.

— Знаю, как нужно действовать, — уже совершенно спокойно заявил он. — Начальник кремлевской стражи вызовет к себе главную амазонку и объявит ей, что по случаю отъезда князя, а вместе с ним и большей части дружины в Кремле вводится усиленный режим охраны.

— Нет-нет-нет, — запротестовал Некомат. — Нам нужно, чтобы он обязательно проник во дворец. Кремль закрывать нельзя. Нужно взять их с поличным.

— Ты не понял. Не собираюсь я закрывать Кремль. Усиленный режим подразумевает, что на стены поднимется многочисленная стража, а не пара дозорных. Контроль над входами передается амазонкам. Всем известно, что в охране — они лучшие. Таким образом, всех амазонок из дворца уберем. Останется там только их начальница — ночевать. Мы же из кремлевской стражи определим во дворец человек тридцать.

— Лучше пятьдесят.

— Хорошо, пусть будет пятьдесят. Как они проникают во дворец? Их амазонки пропускают?

— Нет. Через черный вход. У них есть ключ. Обычно там есть пост, но на эти дни старшая амазонка его убрала.

— Понятно, — обрадовался Тютчев. — Вот за дверью черного входа мы и будем их ждать.

— Ни в коем случае. Надо дать им возможность проникнуть на второй этаж. Во-первых — они разделятся. Сотник останется на третьем, а Вельяминов спустится на второй. Вам будет проще действовать. Возьмете сначала Вельяминова, а потом сотника. И, во-вторых — на каком основании ты его задерживаешь? Потому что он направляется в спальню твоей жены?

— Я не собираюсь его задерживать, — гордо ответил Тютчев. — Я его заколю на месте, как барана.

— Оч-чень хорошо. Боярин Тютчев заколол любовника своей неверной жены на женской половине великокняжеского дворца. Интересно, что скажет на это великий князь, когда вернется с охоты? Не знаю, что после этого будет с твоей карьерой, но боярыне Ольге уж точно не быть больше придворной дамой.

— Как же быть? — Харлампий Тютчев выглядел растерянным. Его великолепный, хорошо продуманный план Некомат разрушил одним мизинцем.

— Ты не будешь никого убивать на месте, — принялся объяснять Некомат, диктуя Харлампию почти что по слогам. — Ты никому не говоришь о неверности своей жены. В том числе и ей самой. Ты арестовываешь государственных преступников, пробравшихся во дворец с целью убить великую княгиню и наследников великого князя. Бунтовщик Вельяминов хотел вырезать семью великого князя и, воспользовавшись его отсутствием, провозгласить себя самого великим князем Владимирским. А вот и ордынский ярлык о его признании великим князем. — Некомат вытащил из плаща свиток с подвешенной к нему тамгой.[11] — Ты изъял этот документ у преступника. Возьми и спрячь его хорошенько. Потом отдашь великому князю. Вельяминова, сотника и амазонскую начальницу арестуешь и посадишь в кремлевский острог до прибытия великого князя. Вот тебе и целый заговор. Понятно?

От величественной красоты Некоматова плана у Харлампия дух захватило.

— П-понятно. — Он даже стал слегка заикаться.

— Сделаешь все правильно, прощу тебе долг. Да что там долг… Думаю, Дмитрий Иванович тебя так наградит, что этот долг покажется тебе сущей безделицей.

Харлампий явственно представил, как будет вручать князю Дмитрию ордынский ярлык, свидетельствующий о злодейских замыслах Тимофея Вельяминова. Раскрыть государственный заговор, спасти от лютой смерти семью великого князя — это вам не безделица какая-нибудь. Эдак, глядишь, он повыше всех встанет. Первым после великого князя.

— А что же ты сам не скажешь великому князю, Некомат Параизович? — стараясь казаться равнодушным, спросил Тютчев. Больше всего в этот момент он опасался, что Некомат скажет: «Ты прав, Харлампий, давай сюда ярлык. Сам отдам его Дмитрию», — но не спросить его об этом не мог, уж больно щедрый подарок делал ему Некомат. — Великий князь тебе доверяет больше всех, ты у него первый советчик.

— Недосуг мне дожидаться князя Дмитрия. Срочно надо ехать по торговым делам в Холмогоры, а оттуда в Англию. — Некомат усмехнулся. — Ты не сомневайся, Харлампий Бяконтович, ярлык подлинный. Мне его лично в руки Мамай давал. Только запомни хорошенько: ты его у Тимофея Вельяминова изъял, когда того на месте преступления задержал, а не от меня получил. Великая княгиня всю последнюю неделю пилила Дмитрия: «Выслушай Тимофея да выслушай Тимофея… Не верь Некомату да не верь…» Так что, Харлампий, негоже мне светиться в этом деле. Тебе и карты в руки — спаси великую княгиню, пусть она осознает, как была неправа. А о неверности своей жены молчи. Молчи год, молчи два, а лучше — всю жизнь. На старости лет с ней разберешься. — Некомат поднялся. — Проводи меня, Харлампий Бяконтович. И езжай в Кремль, к своему брату. Срочно, не откладывая ни на минуту.

Вся прошедшая неделя пролетела для Сашки, как в хмельном угаре. Жаркие ночи, проводимые с Ольгой, полные неги и страсти, сменялись полуобморочным, как в дурмане, дневным существованием. Под утро Сашка возвращался в дядюшкин дом и заваливался спать. В середине дня просыпался, чем-то нехотя перекусывал, уступая настоятельным просьбам тетки, и опять спал до самого вечера, когда можно было наконец начинать собираться к любимой.

Сашку впервые в жизни посетила большая любовь, причем в той самой своей форме, которая больше похожа на тяжелую болезнь, чем на радостное и светлое чувство; когда полностью отключается мозг и поведением человека начинают управлять инстинкты и страсти. В этом состоянии мужчина не способен думать ни о чем больше, кроме как об обладании телом своей возлюбленной. Именно телом, потому что душа ее и без того постоянно с ним. За эту неделю он похудел и высох, под глазами залегли синие круги, а в зрачках то и дело вспыхивали искорки безумия. Казалось, страсть сжигает его изнутри. Но ему хотя бы удавалось днем выспаться, в отличие от Ольги, которой приходилось весь день исполнять обязанности придворной боярыни. В седьмую их ночь она уже была, как сомнамбула, то и дело норовя отключиться и впасть в забытье. Когда Сашка уже уходил, она попросила:

— Не приходи завтра, пожалуйста. Я буду спать.

— Ничего, — попытался успокоить он ее. — Спи на здоровье, а я просто посижу рядом, держа тебя за руку.

— Ну да, — вздохнула она, — дашь ты поспать… — и провалилась в глубокий сон.

Как бы то ни было, но Сашка намеревался идти во дворец и сегодня. Двоюродный брат Иван, глядя на него, лишь хитро ухмылялся в пышные усы и подбадривал: «Давай, давай, брат. Столица на то и столица, чтобы оттянуться тут по полной». Дядька же явно Сашкиного поведения не одобрял, но вслух ничего не говорил, лишь осуждающе покачивал головой. А тетка безуспешно пыталась подкормить стремительно худеющего племянника.

Адашу же ночные свидания с Куницей явно пошли на пользу. Он выглядел спокойным и довольным, как толстый ленивый кот, только что обожравшийся чужой сметаны.

В назначенный час они вышли из дома боярина Федора и направились в Кремль. Идти было недалеко, поэтому герои наши предпочитали передвигаться пешком, да и с точки зрения конспирации так было гораздо удобнее. У кремлевских ворот вместо привычной уже стражи они увидели серебристо-белых амазонок. Огненные блики от зажженных факелов горели на их блестящих доспехах. Сашка назвал пароль и уж собрался продефилировать мимо пикета, как дорогу ему преградили две скрещенные секиры.

— Куда следуете? — строго спросила одна из амазонок.

Сашка хотел соврать, что они дружинники, возвращаются к себе в гридню из города, но Адаш опередил его:

— Мы к благочинному Антонию, встретить его после службы и сопроводить домой.

— Сдайте оружие.

Сашка только хотел возмутиться, но снова Адаш опередил его:

— Мы же люди благородного звания… Как же нам без оружия?

— С сегодняшнего дня в Кремль с оружием нельзя. Будете выходить — получите его обратно. А сейчас сдайте.

Адаш знал, что великий князь уехал из города и дружина с ним, а великая княгиня с детьми осталась в Кремле, поэтому новый порядок его нисколько не насторожил. Он отстегнул свой меч и взглядом предложил Сашке сделать то же самое. Не успели они оглянуться, как две амазонки ловко их обшарили и извлекли из-под одежды спрятанные там кинжалы.

— Можете проходить.

— Черт знает что такое, — пробурчал Сашка, когда они миновали караул. — Зачем они забрали у нас оружие? Это что-то новое…

— Просто женщина осталась одна дома, вот и принимает меры предосторожности, — успокоил его Адаш, имея в виду великую княгиню. — По-моему это нормально.

— А как мы получим обратно свои клинки? Ведь мы же не пойдем сейчас обратно с этим попом, о котором ты им наврал.

— Ерунда. Завтра утром Куница проводит нас и вернет нам наше оружие.

— Ох, — тяжело вздохнул Сашка, — чувствую, зря идем…

Адаш тут же остановился и, схватив своего подопечного за руку, заставил остановиться и его. Ранее Сашка как-то упоминал, что у него острое чутье на опасность, и Адаш тогда отнесся к его словам весьма серьезно.

— Ты чувствуешь опасность, государь? — В голосе Адаша звучала тревога.

— Да нет, не то чтобы опасность… — начал мяться Сашка. — Просто зря идем. И эти дуры на входе, и… Понимаешь, Ольга сказала: не приходи, буду спать — а я иду. Зачем иду? Сам не знаю.

Адаш расхохотался.

— Эх, молодо-зелено, мне бы твои заботы. Конечно, уморил бабу совсем. Сам-то у дядьки дрыхнешь целыми днями, а она постоянно при великой княгине… Ничего, пойдем-пойдем… Ну, и сам поспишь рядом со своей любушкой. Не беспокойся, я тебя разбужу.

— Да не хочу я спать, — буркнул Сашка, но пошел вперед.

— Сон для воина лишним не бывает, — разглагольствовал Адаш. — Высыпаться надо впрок, пока есть возможность.

Беседуя подобным образом, они обошли дворец и, минуя караулы, прокрались к черному входу. Дверь бесшумно раскрылась, пропуская ночных гостей. Дальше — вверх по винтовой лестнице, и вот уже они на третьем этаже.

— Ложись и спи спокойно, государь. Я тебя разбужу, — шепотом заверил Адаш, когда они расставались у дверей комнаты Куницы.

Но Сашка уже не слышал его. Находясь так близко от Ольги, он уже ничего не видел и не слышал, а думать мог только о своей возлюбленной, ее прекрасном чувственном теле и жарких ласках, которыми она сейчас его наградит. На цыпочках бегом он преодолел два лестничных пролета, отделяющих третий этаж от второго. Вот уже и дверь Ольгиной спальни. Кровь громко стучит в висках, сердце так и выскакивает из груди. На мгновение в душе его ворохнулось какое-то смутное предчувствие, Сашка чуть притормозил перед дверью, намереваясь оглянуться, но в этот момент на его голову обрушилось что-то тяжелое, в мозгу вспыхнул яркий свет и… Все. Сознание отключилось.

— Готов. Вяжи его, — послышался зловещий шепот, и тут же от стен отделились серые тени и сгрудились над лежащим Сашкой. — Четверо, тащите его в острог, остальные наверх. — Прозвучала команда, отданная все тем же голосом.

Серые тени бесшумно потекли вверх по лестнице, скапливаясь перед нужной дверью.

— Пошел, — послышалась команда, и две тени, коротко разбежавшись, грузно ударили в дверь. Дверь, сорванная с петель, провалилась внутрь, и в коридор хлынул неяркий свет из комнаты.

Адаш и Куница мирно сидели за столом, на котором была разложена нехитрая снедь, и возвышалась могучая фляга Адаша. Два арбалетчика, держа оружие на изготовку, заскочили внутрь и заняли позиции в углах комнаты, и тут же дверной проем ощетинился целым кустом копий.

— Эх, чувствовал же Тимофей Ва… — только и успел произнести Адаш.

В зубы ему воткнули кляп, навалились, заломили руки за спину. Не оставили без внимания и Куницу.

— Тащи и этих в острог, — скомандовал голос. — Да и дверь на место поставьте.

Кто-то из прислуги, привлеченный невнятным шумом, выглянул в коридор, но начальственный голос так на него цыкнул, что дверь тут же захлопнулась. Вновь воцарилось абсолютное спокойствие и тишина. Ночь. Все спят.

…Сашка открыл глаза. Темнота. Он попробовал пошевелиться. Ничего, только голова чуть-чуть побаливает. Сел, пошарил вокруг себя руками. Он сидит на чем-то деревянном, а вот каменная стена уходит вертикально вверх. Глаза уже попривыкли к темноте, и Сашка смог осмотреться. Это тюремная камера! Вверху, под потолком, маленькое оконце, откуда еле сочится серый сумеречный свет. Он сидит на нарах, прислонясь спиной к холодной каменной стене. Сашка вспомнил яркую вспышку и острую боль в голове. Кто-то огрел его по башке перед Ольгиной дверью, и вот — он уже в камере. Сколько времени он был в отключке? Где Адаш? И кто ему врезал по голове? Слава богу, на голове у него была меховая шапка. Она-то, видимо, и спасла его бедную головушку.

Не успел Сашка еще до конца освоиться со своим новым положением, когда в двери со стуком открылось небольшое окошко, и камеру осветил горящий факел. В окошко кто-то заглянул и, глумливо захохотав, спросил:

— Что, очухался уже, герой? Принимай гостей.

Окошко захлопнулось, и в камере вновь воцарилась темнота. Заскрипела открываемая дверь, и появилась фигура в широком монашеском балахоне с капюшоном, надвинутым на лицо. Дверь захлопнулась, и из-за нее донесся голос:

— Постучите потом, выпущу.

— Милый, где ты? — раздался Ольгин голос. — Я ничего не вижу.

Сашка подскочил к возлюбленной и сжал ее в объятиях.

— Что случилось, любимая? Где мы находимся? Почему мы здесь?

Ольга зашептала ему на ухо:

— Ты в кремлевском остроге. Я заплатила стражникам, чтоб они меня к тебе ненадолго пустили. Бери мою рясу и беги отсюда, а я останусь вместо тебя.

— Ольга, не говори ерунды. Никуда я не побегу. Объясни мне все по порядку. Я ничего не понимаю.

— Вчерашней ночью мой муж вместе с кремлевской стражей захватил тебя, Адаша и Куницу. Я подслушала, как он сегодня говорил с великой княгиней. Харлампий утверждает, что вы втроем собирались убить семью великого князя. У него якобы есть доказательства. Но великая княгиня ему не поверила, хотя и сделала вид, что верит всему, что он говорит. Она знала, что ты ходишь ко мне. Но не скажет же она об этом Тютчеву! И про Адаша с Куницей тоже знала. А мой дурак выдумал какой-то заговор.

— Заговор? — переспросил Сашка.

— Ну да, заговор. И как он только придумал такое?

— Может быть, кто-то ему подсказал? Уж не Некоматовых ли рук это дело?

— Не знаю. Некомат вчера днем уехал из Костромы. Может, и он надоумил Харлампия. Одно знаю точно: Харлампий такое сам бы не придумал. Да и не его это дело — смотреть за тем, кто ходит во дворец и зачем. А уж тем более — заговоры раскрывать.

— Ах Некомат, сволочь, опять обскакал! — Сашка с досады готов был проломить и каменную стену.

— Как бы то ни было, милый, Харлампий носится с этим заговором, как курица с яйцом. Хотел гонца к великому князю посылать, но княгиня не велела. «Не надо, — говорит, — беспокоить его сейчас, доложишь, когда он вернется». Тебе надо бежать, Тимоша, и спрятаться, чтобы под горячую руку князю Дмитрию не попасть. Надо выждать некоторое время: во-первых, посмотреть, что за доказательства у Харлампия, а во-вторых, дать возможность великой княгине Дмитрия переубедить. Не получится — признаюсь в супружеской неверности, всю вину на себя возьму.

— Этого еще не хватало! — возмутился Сашка. Он не знал точно, что в этом мире полагается за супружескую измену, но подозревал, что ничего хорошего. — Успокойся и иди к великой княгине. Со мной ничего не будет, я и сам сумею убежать. Помни только, что я люблю тебя. Стража! — Громко крикнул он. — Посетитель уходит!

— Тимоша… — жалобно шепнула Ольга, но уже заскрипели петли, и дверь приоткрылась.

— Отойди к стене! — громко скомандовал стражник.

Сашка выполнил его команду. Дверь заскрипела, пропуская Ольгу, и вновь воцарилась полная темнота. «Опять я вляпался, — с досадой подумал он. — А ведь люди на меня надеялись, посылая сюда. Но, видимо, не моя это стезя. Передвигаться по коридорам власти совсем не то же самое, что гоняться по лесам за бандитами. — Сашке стало грустно. Осознание собственной неумелости, никчемности и какой-то просто-таки хронической неудачливости угнетало его в гораздо большей степени, чем вполне конкретная проблема — потеря свободы и обвинение в государственном заговоре. — Адаш тоже хорош. Вместо того чтобы где-то подсказать, где-то поправить, а где-то и запретить мне делать что-то, он только и делает, что потворствует, да еще и сам пускается со мной во все тяжкие. Он может научить верно держать меч и правильно пускать стрелу. Но он не советчик в придворных интригах и кознях. Он такой же прямодушный солдат, как и я. Вот нам и надо заниматься тем, что мы умеем лучше всего, — преследовать врагов и уничтожать их, а не отираться во дворцах. — Сашку внезапно осенило. — Надо догнать Некомата и прикончить его. Это лучшее, что мы с Адашем можем сделать. По крайней мере, Некомат — враг, однозначно. Это он стравливает Мамая и Дмитрия, это он украл у нас письма, это он, похоже, упрятал меня в каталажку и подводит под статью. Итак, решено. Главная цель — Некомат, а дальше посмотрим, что из этого получится. А политику и интриги оставим на долю великой княгини. Она на нашей стороне».

Вновь, открываясь, стукнуло окошко на двери.

— Ужин, — равнодушно объявил стражник.

Забирая миску с едой, Сашка наклонился и заглянул в окошко. Освещение за дверью камеры было не ахти какое, но ему все же удалось рассмотреть своего тюремщика.

— Послушай, — обратился к нему Сашка, — мои друзья Адаш и Куница тоже здесь?

— Не болтай. Забирай жратву и отваливай.

Это был крупный, немолодой уже человек с большой окладистой бородой; рассмотреть его тщательней не удалось — света было маловато. Сашка забрал миску и вернулся на нары. Окошко захлопнулось. Глотая скользкую кашу, Сашка принялся прикидывать возможные варианты своего освобождения. Одинарная дверь камеры, откидывающееся окошко в принципе давали ему кое-какие шансы. Конечно, неизвестно, сколько народу там за дверью, но попробовать ухватить стража за бороду либо еще как-то при очередном открытии окошка можно было. Придушить слегка, вытащить у него ключи, оружие… По крайней мере надо дождаться светлого времени суток и действовать по обстоятельствам. Но тут Сашке припомнились уроки, которые ему пробовал давать отец. Уроки по обучению методам подчинения себе чужой воли. Тогда у Сашки не очень получалось, хотя отец признал, что кое-какие способности у него есть. С тех пор прошло уже много лет, Сашка стал старше, возмужал, приобрел боевой опыт. К тому же он находится сейчас в совершенно удивительных обстоятельствах, фактически в иной реальности. Все это могло повлиять на его способности. Во всяком случае, надо дождаться светлого времени суток. Сашка закончил есть, поставил миску на пол и, памятуя слова Адаша о том, что воину надлежит высыпаться впрок, завалился спать.

Утром, едва проснувшись, он попробовал помедитировать, как в свое время учил отец. Попробовал отключиться от внешних ощущений и раздражителей, собрать всю внутреннюю энергию в один пучок, а потом послать его в заданную точку. Теоретически вроде получилось. Что получится на деле, покажет время.

Борясь с собственным нетерпением и желанием немедленно действовать, от чего буквально чесались ладони, Сашка с трудом дождался, когда наконец-то открылось окошко и грубый голос пробасил:

— Жратва прибыла. Миску давай.

Он мгновенно подскочил к двери, нагнулся и через открытое окошко поймал своим взглядом мутные (то ли больные, то ли с бодуна) глаза стражника. На мгновение тот застыл, как бы желая избавиться от невесть откуда навалившегося на него морока. У Сашки аж в висках заломило от напряжения, но стражник сопротивлялся, не желая выполнять отдаваемую ему мысленно команду. По неизвестно откуда сошедшему на него наитию Сашка сообразил усилить мысленный импульс еще и речевым воздействием.

— Ближе, — шепотом скомандовал он. — Еще ближе…

Уже не отводя взгляда, стражник начал склоняться к окошку и остановился, когда их разделяло не больше двадцати сантиметров. Теперь уже Сашка видел, что стражник полностью подчинен его воле.

— Открой дверь, — распорядился он.

Стражник загремел ключами, и наконец дважды щелкнул проворачиваемый механизм замка. Сашка рванул дверь, втащил в камеру стражника и коротким ударом ребром ладони по шее отправил того в нокаут минимум на полчаса. Обыскав его, ничего не обнаружил, кроме связки ключей. Осторожно выглянул в коридор и осмотрелся. Никого. Тогда он поднял с пола котелок с едой, переставил его в камеру и запер дверь. Быстро пробежался по коридору, открывая смотровые окошки камер и заглядывая в них.

— Адаш! — радостно воскликнул он, обнаружив за предпоследней дверью своего наставника.

— Что-то припозднился ты, государь, — принялся ворчать тот, пока Сашка открывал дверь. — День и целых две ночи пришлось просидеть в этом чертовом подвале.

— А с чего это ты решил, что мне удастся выбраться? — спросил Сашка, удивленный такой реакцией старого воина.

— А как же иначе? Всему, что я знал и умел, я тебя научил, а способностей у тебя — на десятерых таких, как я, хватит. Ладно, будет болтать. Давай выпустим и Куницу на волю.

— Послушайте, — попросил Сашка, когда и Куница оказалась вместе с ними в коридоре, — только давайте без крови, хорошо? А то на нас и так уже много чего вешают. Государственную измену, например.

— Хорошо, — слегка придуриваясь, согласился Адаш. — Без крови — это как? Душить, что ли, каждого?

— Это значит — без смертей. Свои ж все-таки.

— Ладно. А ты смотрителя допросил? Сколько там людей за дверью?

— Ч-черт… — Сашке стало стыдно за столь очевидную промашку.

— Эх, молодо-зелено, — вздохнул Адаш. — Так идем, допросим. Где он у тебя? В камере?

— Не получится. Он не скоро очухается.

Неизвестно, сколько б еще продолжалась эта пикировка между наставником и его учеником, если бы дверь в торце коридора не приоткрылась и оттуда не показался охранник с бердышом в руках. Он увидел беглецов, но едва успел открыть рот, чтобы закричать, как в горло его врезалась миска, пущенная меткой рукой Куницы. Единственная из своих сотоварищей, она догадалась вооружиться этим предметом.

Адаш рванулся вперед и подхватил бердыш оседающего на пол стражника, не дав ему загреметь. Ситуация разрешилась сама собой; времени на прикидки и подсчеты не оставалось, приходилось действовать с ходу. Сашка выскочил из коридора вслед за Адашем. Прямо — десяток ступенек вверх и дверь, ведущая, видимо, на улицу, слева — караульное помещение. Ударом ноги Адаш распахнул дверь. Трое стражников мирно сидели за столом, коротая время за игрой в кости. Тому, что слева, Адаш врезал в челюсть рукоятью бердыша с такой силой, что та с хрустом обломилась. Того, что сидел прямо перед ним, он так прижал торцом стола к стене, что тот, отключившись, уронил на стол голову. Правого взял на себя Сашка. Памятуя о своей промашке, он осторожненько взял его шею в захват и быстренько выволок в коридор, вытащив его буквально из-под самой руки разбушевавшегося Адаша. Спросил:

— Это дверь во двор? — Стражник кивнул, видимо потеряв с испугу голос. — Сколько там людей?

— Один, — хрипло ответил стражник.

— Он из вашего караула?

Снова последовал кивок. Куница и Адаш тем временем деловито связывали стражников и распихивали их по камерам.

— Забирай и этого, — сказал Сашка, передавая стражника в руки Кунице.

Взлетев в два прыжка по лестнице, Сашка легонечко приоткрыл дверь и в образовавшуюся щелку попытался обозреть окрестности. Стражника в поле зрения не было. Сашка весь обратился в слух, ловя малейший шорох, доносящийся из-за двери. Звук шагов… Стражник не стоит на месте, он ходит. Прошел в одну сторону, стукнул рукоятью бердыша о землю, прошел в другую, снова удар рукоятью о землю. Теперь уже Сашка его увидел. Выждав, когда он промарширует еще раз и окажется как раз напротив двери, Сашка выскочил наружу, схватил стражника одной рукой за ворот кафтана и рванул на себя, одновременно подсекая его левой ногой. Второй рукой подхватил бердыш.

Потеря равновесия была для стражника столь неожиданна, что он, так и не осознав, что с ним происходит, успел только крякнуть. Сашка же, втянув его внутрь, придал ему коленом еще и ускорение, отправив кубарем вниз по лестнице.

— Эй-эй, полегче, государь, — запротестовал снизу Адаш. — Шею ему сломаешь. Договорились же без смертоубивства.

— Ничего с ним не будет, — легкомысленно ответил Сашка.

Все шло как по маслу, поэтому настроение у него было на пять с плюсом. Он только повернулся, чтобы закрыть оставшуюся распахнутой дверь, как столкнулся лицом к лицу с новым соперником. Меньше всего, видимо, тот ожидал увидеть одного из пленников у самой входной двери. Растерянность его продолжалась всего лишь долю секунды, но именно она спасла Сашке жизнь. Когда он обернулся, смертоносная сталь уже летела, направленная твердой рукой, прямо ему в живот. Каким-то чудом, провернув рукоять бердыша, Сашка успел отбить клинок соперника в сторону.

— Харлампий, помогай! — что есть сил заорал тот и на этот раз нанес удар сверху.

Сашка вновь сблокировал его, а тут перед ним появился и второй соперник с обнаженным мечом — Харлампий Тютчев собственной персоной.

— Руби его, брат! — с каким-то злорадным сладострастием завопил он и замахнулся мечом, видимо намереваясь одним ударом располовинить ненавистного соперника.

Сашка снова отразил бердышом удар Харлампиева брата, поднырнул под руку Харлампию и, сделав ему переднюю подсечку, легонечко пихнул локтем в грудь. Харлампий всплеснул руками, роняя меч, и, потеряв равновесие, полетел с площадки вниз. Оставшись с его братом один на один, Сашка влепил ему плашмя бердышом, выбив меч из рук, а затем мощным ударом ноги отправил вниз по лестнице, после чего аккуратно прикрыл дверь.

— Молодец, — похвалил снизу Адаш. Он уже вязал Харлампиева брата.

— А этот того… — раздался голос Куницы. Сашка посмотрел с площадки вниз. Она пыталась нащупать пульс на шее Харлампия Тютчева. — Жмурик, — констатировала она.

— Не может быть, — испугался Сашка.

— Может. Сломал шею при падении. Сам посмотри.

Сашка снова глянул с площадки вниз. Поза Тютчева не оставляла никаких сомнений — мертвее самого мертвого.

— Как же так… — растерянно промолвил Сашка. — Я же его легонечко… — Кто теперь поверит, что молодой любовник боярыни Тютчевой не специально расправился с ее мужем?

— Всех запер? — поинтересовалась Куница, когда Адаш оттащил в караулку Тютчева.

— Угу.

— Давай ключи. Некогда нам здесь прохлаждаться. — Она выглянула наружу и, убедившись в отсутствии опасности, выпустила Сашку и Адаша, следом выскользнула сама и заперла входную дверь.

— Теперь вон из Кремля, — произнесла она, пряча в карман связку ключей. — У Троицких ворот должны мои девчонки стоять, идем туда.

Никем не остановленные, без всяких приключений беглецы добрались до Троицкой башни и, не задерживаясь, зашли в караулку амазонок.

— Куница, Куница, мать Куница, — радостно загалдели девчонки.

— Так, девоньки, я вынуждена вас покинуть. Я ухожу, — заявила она.

— Насовсем?

— Насовсем. Старшей вместо себя назначаю Былину. Передайте это всем остальным. Вернется с охоты великий князь, требуйте, чтобы вас вернули во дворец. Мы подряжались великую княгиню охранять, а не кремлевские стены. Откажет великий князь, требуйте расчета и уходите домой.

— А если Дмитрий обманет и не заплатит? — шепотом спросил Сашка у Адаша.

— Заплатит, — так же шепотом ответил тот. — До сих пор еще ни один владыка не решался амазонок обмануть.

— Подруги, — продолжала Куница, — знайте: станут про меня дурное говорить, то — неправда, злобный навет. Не верьте им. Я честно исполняла свой долг перед князем и княгиней. А уезжаю, потому что амазонки не доверяют ничьему суду, кроме своего собственного. Пусть это даже будет суд великого князя. Ну… Прощайте!

Она обнялась со всеми девчонками, бывшими в караулке. С одной из них она задержалась чуть подоле. «Дочь», — сообразил Сашка. С ней же, кряхтя и смущаясь, обнялся Адаш.

— Ну что? — задала сакраментальный вопрос Куница, когда они уже очутились за кремлевской стеной, на площади, среди торговых рядов. — В острог могут войти в любой момент и хватиться нас. Надо как можно быстрей уходить из города.

— Без коней, снаряжения и денег мы далеко не уйдем, — резонно заметил Адаш. — Да и надо еще сообразить, куда уходить.

— К дядьке Воронцу надо, — подсказал Сашка. — У него и разживемся всем необходимым.

— Нет, мне туда не с руки, — отказалась Куница. — Буду ждать вас за городом, на постоялом дворе в Ямской слободе. Удастся взять лошадок и на мою долю, приму с благодарностью. Нет — и так не обижусь.

Они расстались. Куница двинулась к выходу из города, а Сашка с Адашем — к боярину Федору. У дядьки их встретили с радостью — не знали что и думать — куда только мог непутевый племянник подеваться, не сообщив никому о своем отъезде. После того как Сашка описал сложившуюся ситуацию, разложив перед домашним военным советом весь имеющийся в наличии пасьянс, дядька Федор только глухо крякнул и принялся теребить хохол на макушке. Глубоко задумался. Двоюродный же брат Иван загорелся:

— Я с вами! Догоним это дьявольское отродье! У Некомата два дня форы. Возьмем по три лошади на каждого, загоним их вусмерть, но достанем мерзавца!

— Я не против, — согласился Сашка. — Лишний меч не помешает. Кто знает, какая у него с собой охрана. А нам надо с ним покончить раз и навсегда.

Наконец изрек свое веское слово боярин Федор:

— Я с тобой согласен, Тимофей. Уничтожишь Некомата, и воздух станет чище, и положение станет яснее, и проблем у нас, Вельяминовых, будет меньше. Надо только так сделать, чтобы не было при этом лишних глаз. Без свидетелей. Мол, пропал Некомат, и бог с ним. Волки, может, в дороге загрызли. Так что, Тимофей, бери с собой все, что тебе нужно, и отправляйся в погоню. А с другой стороны, имей в виду, что и за тобой погоню наладить могут. Уезжать вам нужно быстрей. А тебе, Иван, вот что скажу: не поедешь ты с ними. Случись что, на кого оставишь своих деток малых да стариков-родителей? При таком раскладе лучше и нам из столицы уехать, переждать несколько месяцев. Сегодня будем собираться, а завтра с утра и выедем. Поедем подальше отсюда, в свое имение на Черниговщине.

По сути, Федор Васильевич расставил все точки над «i». Оставалось только собрать все необходимое и отправиться в путь. С Куницей они встретились уже через час.

— Поехали с нами, Куница, — предложил Сашка.

— Нет, я домой, на юг.

— Не поедет, — покачал головой Адаш, — не может она с мужчинами. Все их правила идиотские. Ты слышишь, Куница, дождись меня. Покончу с этим Некоматом, уйду со службы. Отпустишь, Тимофей Васильевич?

— Конечно, отпущу, — согласился Сашка.

— Вот… Обвенчаемся, уйдем в татары, поселимся на Брянщине, мне там землица от Орды полагается. Детишек будем растить.

— Нам нельзя венчаться. — Амазонка криво усмехнулась. — О чем говоришь, Адаш? Две старые боевые клячи… Какое хозяйство, какие детки? Наша доля — сдохнуть в какой-нибудь сече. А не повезет — придется доживать свои дни в каком-нибудь монастыре.

— Ты увидишь, — заверил ее Адаш. — Все будет по-другому. Ты только дождись меня. А я тебя обязательно найду.

— Дождусь, — обещала она и, как гибкий хищный зверь, имя которого носила, взвилась в седло. — Н-но, милая! — Хлестнула лошадь нагайкой и взяла с места в карьер.

— Вот черт! — Адаш длинно и затейливо выругался. — С этими бабами всегда так… Ладно, пора и нам в путь, государь.

— Сейчас поедем, ты только объясни… А то любопытство разбирает, сил нет терпеть. В какие еще татары ты собрался уходить, да еще на Брянщине? Разве татары живут не в Казани?

— Ох, — тяжело вздохнул Адаш. — Этот Манасия, что тебя учил, был олух царя небесного. В Казани живут болгары. А татары — это казаки, не несущие строевой службы. Живут они своим хозяйством, а не на ордынский счет. А как большая война случается, так их сразу в войско и призывают. Потому они и селятся невдалеке от Орды. Понятно?

— Понятно. Вроде как запас первой очереди, — обрадовался Сашка. Еще одна маленькая тайна этого мира открылась перед ним. — Ну, теперь можно и Некомата догонять.

— Слава богу. А я думал, будем продолжать урок географии отечества.

Сашкина лошадь пала перед самой пристанью. Он, уже готовый к такому исходу, вовремя соскочил с нее и, не останавливаясь ни на секунду, бросился туда, где среди рыбацких суденышек возвышались два пузатых, больших корабля.

— Эй, эй, на корабле! — заорал Сашка, подлетев к одному из них.

Из-за борта свесилась рыжая лохматая башка — видимо, вахтенный.

— What do you want, sir?[12]

— Некомат… on board?[13] — спросил Сашка, с трудом припоминая институтский курс английского.

— New commode?[14]

— Да, да, Некомат!

Но вахтенный только развел руками, не в силах взять в толк, чего от него хотят.

— I don’t understand…[15]

С досады выругавшись, Сашка рванул ко второму кораблю — может быть, там повезет больше.

— Эй! — вновь заорал он. — На корабле!

Снова из-за борта появилась физиономия. На этот раз коротко остриженная и бритая, но такая же веснушчатая и рыжая, как и первая.

— Некомат, купец Некомат… Businessman Некомат… hear? — Сашка ткнул указательным пальцем в направлении рыжей морды.

— Moment, — последовал ответ, и вахтенный куда-то смылся.

«Если бы не знал, что такое невозможно, решил бы, что передо мной Уэйн Руни[16]», — подумал Сашка. Через некоторое время «Руни» объявился вновь вместе с еще одним моряком постарше. Тот говорил по-русски довольно-таки сносно.

— Некомат Сурожанин? — переспросил он, выслушав Сашкин вопрос. — Его корабль ушел восемь часов назад.

— Ч-черт… Послушай, приятель, ты можешь передать капитану мои слова?

— Я и есть кэптэн, сэр.

— Отлично, капитан. Вы могли бы взять на борт двух пассажиров и догнать корабль Некомата? — Сашка извлек из-за пазухи увесистый кожаный кошель и покачал его на руке, как бы демонстрируя его немалый вес. — Здесь только золото. Никакого серебра.

— С удовольствием, сэр. Но для этого надо срочно отваливать от стенки.

— Вас что-то держит? Погрузка?

Капитан отрицательно покачал головой.

— Загружен под завязку. — Он широко улыбнулся и провел воображаемую линию над своей головой. Похоже, ему очень нравилось это русское выражение. — Местный администрэйшн должен дать мне буксирный бот и лоцман. — Он усмехнулся. — Я хожу этот порт три раза в год. И знаю местные мели лучше любой лоцман.

— Так за чем же дело стало? — Сашка вновь подбросил кошель на руке.

— Администрэйшн не дает мой документ.

— Наплевать. Я добавлю премию.

Капитан покачал головой.

— Не могу без документ. Я хожу сюда три раза в год.

Сашка подумал несколько секунд и, видимо на что-то решившись, спросил:

— Как вас зовут?

— Кэптэн Кроули, сэр.

— Где находится администрация?

Капитан махнул рукой вдоль пристани, указывая на самый дальний ее конец.

— Готовьтесь к отплытию. Максимум через полчаса ваши бумаги будут у вас.

— ОК! — Капитан в знак согласия поднял правую руку.

Сашка же побежал вдоль пристани в сторону, указанную моряком.

Помещением для администрации служила, судя по всему, единственная жилая изба, выделяющаяся своими окошками и относительно небольшими размерами на фоне здоровенных складов с глухими стенами. Пройдя пустые сени, Сашка оказался внутри. У большой пузатой печки, прислонясь к ней спиной, стоял невысокий толстенький человечек с рыжей козлиной бородкой. Кроме печки в комнатенке хватило места для большого письменного стола, на торце которого пристроился молодой человек с пером в руках, и еще больших размеров шкафа, скорее даже стеллажа. Полки его были загружены большими толстыми книгами и пергаментными и бумажными свитками.

— Мир вам, — вполне миролюбиво поздоровался Сашка.

— Мир и тебе, странник, — ответил за двоих козлобородый. — Что за нужда привела тебя к нам?

— Вы администрация? — на всякий случай решил уточнить Сашка.

— Иноземцы нас так называют. Дьяк Семужный, — представился козлобородый. — Чем могу служить?

— Отсюда восемь часов назад отошел корабль. В Англию. На этом корабле находится купец Некомат Сурожанин. Мне необходимо догнать его.

— Зачем?

— Я должен передать ему послание великого князя.

— Чем вы можете подтвердить свои слова? Где это послание?

— Это секретное послание. Я не могу его предъявлять каждому встречному-поперечному.

Дьяк лишь пожал плечами и, отвернувшись от Сашки, сказал, обращаясь к молодому человеку:

— Продолжим.

Сашка понял, что перед ним твердый орешек. Эдакого опытного бюрократа на мякине не проведешь.

— Послушайте… — Сашка достал золотой и, подбросив его к самому потолку, мастерски поймал, не дав монетке упасть на пол. Глаза Семужного и его подьячего синхронно проследили за монетой. — Мне всего лишь нужны бумаги капитана Кроули. И все.

Дьяк тяжело вздохнул и покачал головой.

— Сегодня из порта никто не выйдет. Опасно. Только завтра, с восходом солнца.

Сашка пребывал в растерянности от необычности (в его понимании) поведения должностного лица, и неизвестно, сколько бы он находился в этом состоянии, если бы в сенях не раздался громкий топот. Дверь в комнату отворилась, и в помещение ввалился Адаш. С грохотом сбросив с плеч переметные сумы, снятые со своей и Сашкиной павших лошадей, он наконец-то выдохнул:

— Фу-у, уморился. — Адаш снял папаху. От его давно не бритой головы повалил пар, как от загнанной лошади. — Ну что, государь? Когда отплываем?

— Нам нужны документы капитана Кроули. А этот не дает, — мотнув подбородком в сторону дьяка, совсем как школьник пожаловался Сашка. — И денег не берет.

— А чему ты удивляешься? Ему ж Некомат уже отвалил, — запросто разъяснил ситуацию Адаш. — Да и боится он Некомата. Тот вернется, если что не так — сгноит заживо. — Адаш вытащил меч из ножен и приставил его к шее дьяка. — Давай документы, старый козел. Некомат когда еще будет, а я с тебя сейчас шкуру спущу.

— Делайте, что хотите. — Дьяк с видом полнейшего безучастия пожал плечами. — Я вам не мешаю. Ищите. — Он мотнул головой в сторону шкафа. — А я не знаю, где его документы.

От такого поворота растерялся и Адаш. Ну не резать же действительно ремни со спины этого упрямца!

— А два золотых дадите? — вдруг прорезался голос у дотоле хранившего молчание подьячего.

— Дам, не вопрос! — обрадовался Сашка.

Молодой человек проворно, как обезьянка, вскарабкался на самый верх стеллажа.

— Вот его документы! — торжественно объявил он, держа в вытянутой руке плотный бумажный свиток.

— Рыська, подлец, с государственными преступниками снюхался! В остроге сгною!

Молодой человек ловко соскочил вниз.

— А я и ждать не буду. Сегодня же с рыбаками уйду, и поминай как звали. Давай золотые. — Протянул он Сашке свиток.

— Постой, постой, дружок. Пойдешь с нами. Капитан сам проверит свои документы. А ты, дядя, посиди пока. — Адаш огрел дьяка плашмя мечом по голове, отчего тот, закатив глаза, сполз на пол.

Последние двое суток Сашка и Адаш скакали, не отдыхая. Загнали лошадей, и сами были едва живы. Поэтому, едва добравшись до парусиновых гамаков в каюте, любезно предоставленной им капитаном, они завалились спать и проспали почти сутки. Проснувшись, Сашка вывалился из гамака и отправился наверх. Только ступив на обледенелую палубу, он поскользнулся и едва сумел сохранить равновесие, вцепившись в покрытый ледяной коркой фал. Потрясенный величественной красотой стихии, он изумленно глядел на длинные ряды черных волн, там и здесь усеянных мелкими льдинками. Слева в молочной кисее тумана смутно виднелся низменный лапландский берег, отороченный кромкой ледяного припоя. Свежий бриз щедро надувал паруса, гоня на северо-запад ныряющий с волны на волну тяжелый корабль.

— Здравствуйте, сэр! — раздался откуда-то сверху голос капитана. — Хороший ветер, сэр, идем очень быстро. Я взял мористее, чтобы избежать больших льдин. Не придется тратить время на лишнее маневрирование. Клянусь Нептуном, еще пара-тройка дней, и мы их нагоним.

— Отлично, капитан, — похвалил Сашка, но тут же, вспомнив о судьбе злополучного «Титаника», забеспокоился: — А айсберги нам не грозят?

— Здесь айсбергов не бывает. Они встречаются на ост-норд-ост, — успокоил его капитан. — А мелкие льдины нам не опасны. У «Shooting Star» отличная дубовая обшивка.

— А мы не проскочим мимо?

— Нет, сэр. Даже в кромешной тьме мы заметим их кормовой фонарь.

С каждым днем плавания солнце появлялось на небосклоне все позднее и оставалось на нем все меньше. Некоматово судно они не догнали ни через два дня, ни через три. На пятый день путешествия солнце уже не взошло.

— Да хранит нас Пресвятая Богородица и Никола Угодник! Третий раз в своей грешной жизни путешествую по морю и каждый раз себя чувствую сквернее, чем в самой ужасной битве. Как слепой котенок, которого кошка потеряла, — жаловался на судьбу Адаш. — А тут забрались в самый кромешный ад, даже солнца нет. Остается только молиться да поминать святых угодников. Пойди, государь, подергай этого капитана. Обещал через два дня, а уж четвертый с тех пор заканчивается. Проскочили мимо небось. Эдак мы и в Англию приплывем. Что, там Некомата искать будем?

— Тоже вариант, — ничуть не расстроился Сашка, но к капитану все же сходил.

Тот его снова заверил, что проскочить мимо они никак не могли. И на носу, и на марсе у него вахту несут самые проверенные матросы. Просто так сложилось. Это море. И остается только ждать, молиться Нептуну и надеяться. Через два дня вновь появилось солнце и стало немного поспокойнее. Но недовольство пассажиров, видимо, все-таки произвело на капитана впечатление (кошель с золотом Сашка обещал отдать ему только тогда, когда они покинут его судно, ограничившись в качестве аванса всего лишь пятью золотыми), ибо в начале одиннадцатых суток путешествия пассажиров разбудил самолично капитан.

— Впереди виден огонь, — радостно доложил он. — Через пару часов мы их догоним.

— Отлично, — проворчал Адаш. — Вот когда догонишь, тогда деньги и получишь. Пойдем наверх, государь.

Но Сашка уже выбрался из гамака и, опередив и Адаша, и капитана, выбежал из каюты. Впереди по курсу действительно горел огонек. Несмотря на то что небо было звездным, красный огонек нельзя было спутать ни с какой звездой. Это, несомненно, был кормовой фонарь корабля.

Сашка поднялся на бак. У румпеля стоял сам капитан. Здесь же находился и Адаш, ухватившийся обеими руками за свисающие фалы. Изрядно качало. Море было неспокойно, Дул свежий ветер.

— Когда догоним их, я не смогу стать с ним борт о борт. Большая качка. Придется спускать шлюпку.

Сашка не возражал, шлюпку так шлюпку. Может быть, даже и лучше. И хорошо, что это происходит ночью. Все-таки часть команды спит. Меньше будет ненужных смертей совершенно ни в чем не повинных людей. Да и им самим команда понадобится. Надо же как-то будет добираться до ближайшего порта.

— Есть здесь поблизости порт? — спросил Сашка у капитана.

— Да, совсем близко. Завтра мы увидим его в устье реки Нидельвы. Норги и свей зовут его Нидарус, а саамы — Ранте.[17]

— Может Некомат зайти в него? — поинтересовался на всякий случай Сашка. Для них с Адашем эта ситуация была бы идеальной.

— Вряд ли. Мы заходим сюда, когда возникают какие-нибудь проблемы. Но, судя по скорости, с которой они идут, проблем у них нет.

К ним поднялся боцман и почтительно, но настойчиво, повторяя «sir» через каждые два слова, принялся в чем-то убеждать капитана, указывая правой рукой на север. Капитан его внимательно выслушал и ответил решительно и коротко:

— Go out![18]

Сашка посмотрел в ту сторону, куда указывал боцман. С севера на них наползала зловещая брюхатая туча, контуры которой отчетливо прорисовывались в ярком лунном свете на фоне звездного неба.

— Чего он хотел? — поинтересовался Сашка.

— Он боится этой тучи, — мотнул в ее сторону головой капитан. — Говорит, что мы идем слишком близко к берегу. — Сашка поглядел туда, куда указал капитан. Высокий берег выделялся широкой черной полосой на фоне неба и моря. — Здесь действительно много скалистых рифов вдоль берега, но мы идем далеко от них. Боцман же предлагает держать курс в открытое море и сбросить паруса. Но тогда мы можем потерять идущий впереди корабль! Эдакий болван! Взялся меня учить…

— Вам виднее, вы капитан, — скромно заметил Сашка.

Расстояние до огонька уже уменьшилось вдвое, но и ветер усилился. Качка же стала такой, что напоминала Сашке американские горки. Корабль уже не вскарабкивался с волны на волну, а зарывался в нее носом, и тогда всех находящихся наверху окатывал водяной вал, грозя смыть с палубы. Хуже того, ветер стал налетать короткими яростными шквалами, внезапно меняя направление. Паруса то внезапно обвисали, то надувались, хлопая и издавая при этом звук, сопоставимый с пушечным выстрелом. И тогда судно поворачивало вдоль волны, и через борт обрушивался вал, грозя перевернуть корабль. Капитан энергично орудовал румпелем, стараясь удержать судно, но в конце концов перестал упорствовать и сдался, проорав матросам какую-то команду. Те, несмотря на качку и гигантские волны, забегали, засуетились, и вскорости все паруса были убраны, за исключением одного косого. Повинуясь командам капитана, матросы мигом перебрасывали гик с единственным парусом с борта на борт. Поперечные волны перестали захлестывать корабль, и на душе у путешественников стало поспокойнее, хотя о своей цели — настигнуть Некоматов корабль — они уже оставили и думать. Никакого огонька ни спереди, ни сбоку, ни сзади видно не было. То ли корабль Некомата ушел далеко вперед, то ли они, борясь с постоянно меняющим направление ветром, сбились с курса. Во всяком случае, Сашке уже начинало казаться, что боцман был не так уж и неправ.

Внезапно с марса раздался тревожный вопль впередсмотрящего, тут же подхваченный матросами на палубе. Сашка мигом спустился с бака и бросился вперед. Прямо по курсу, на расстоянии пары сотен метров из воды торчала скала, похожая на клык морского хищника. Даже скудного ночного освещения хватило, чтобы разобрать, какие острые и рваные у нее грани и как яростно пенится вода у ее основания, обозначая длинную гряду рифов, уходящую вправо от скалы.

«Shooting Star» лег на другой галс, забирая влево, но все же его неумолимо несло на скалу. Казалось, все усилия команды тщетны, но у самой скалы, слегка коснувшись ее правым бортом, корабль на мгновение замер и двинулся вдоль опасной гряды. Раздался жуткий скрип отдираемой от борта планки, а сама планка, свившаяся спиралью, взлетела в небо выше мачт, разворачиваясь, как пружина.

Раздалось громкое дружное: «Хэй!» — команда, счастливо избежавшая неминуемой, казалось, гибели, отметила таким образом свой успех. И тут с марса снова раздался громкий крик, предупреждающий о новой опасности. Впереди теперь высилась целая гряда рифов. Они не были такими большими, как та скала, которую им только что счастливо удалось миновать, но от этого не становились менее опасными. Снова забегали матросы, повинуясь командам, и корабль вновь начал менять галс, поворачивая теперь вправо. На этот раз они разошлись с рифами даже с запасом, и практически сразу же после этого Сашка почувствовал, что волнение на море почти улеглось, да и ветер вроде бы стих. Сырой, холодный воздух наполнился радостными воплями матросов, за которыми Сашка не расслышал капитанской команды. А команду капитан, по всей видимости, отдал, потому что матросы дружно бросились к якорным камням и стали бросать их за борт.[19] В это время в прореху меж туч выглянула луна, позволив Сашке разглядеть то, что уже узрела вся команда.

И с правого, и с левого борта на расстоянии полета стрелы от них высились высокие скалистые берега. Корабль плавно скользил внутри длинного узкого фьорда. Самое страшное было уже позади. Здесь можно было спокойно переждать бурю. Теперь победные крики моряков гремели не переставая.

Не успел Сашка обрадоваться, как явственно услышал то, что обычно называется внутренним голосом: «Быстро спустись в свою каюту!» Наученный горьким опытом, он не стал пренебрегать тем, что сам для себя обозначал как «чутье на опасность». Не медля ни секунды, бросился на бак и, позвав Адаша, спустился в каюту.

— Ты что, государь? — удивился тот, спустившись вниз вслед за Сашкой. — Вроде как пронесло.

— Ты моему чутью доверяешь?

— Прошлый раз не поверил, так пришлось в великокняжеском остроге погостевать.

— Ну вот. А я так чувствую, что надо нам сейчас сидеть именно здесь.

Не успел Адаш ответить ему, как раздался душераздирающий треск ломающейся обшивки, и корабль, содрогнувшись всем корпусом, внезапно остановился, от чего и Сашка, и Адаш полетели на пол, сбитые с ног.

— Разрази меня гром! — вскричал Адаш. — А что сейчас подсказывает твое чувство?

— Ничего.

— Значит, сидим здесь.

В наступившей разом тишине вдруг стало слышно, как поскрипывает корпус корабля и пронзительно пищат встревоженные крысы. Пол каюты начал уходить из-под ног. Судя по всему, корабль после полученного удара начал резко крениться вперед. Поднявшийся топот и истошные крики моряков свидетельствовали о том, что среди команды началась паника. Послышалось несколько глухих ударов в борт — похоже, команда спускала за борт шлюпки. Минут через десять всякая суета прекратилась, даже крысы покинули корабль. Какое-то время пол каюты еще продолжал медленно крениться, но через час, кажется, наступило равновесие.

— Что теперь? — осведомился Адаш.

Сашка пожал плечами.

— Вроде ничего.

— Тогда ложимся спать, — уверенно сказал Адаш. — Семи смертям не бывать, а одной не миновать. Знаешь, государь, если уж выбирать себе конец, то лучше утонуть во сне, чем, набарахтавшись вдоволь в ледяной воде, замерзнуть на берегу. Где греться, чем, как? Нет. Я уж лучше здесь. Тем более что твой внутренний голос молчит. Ладно… Утро вечера мудренее. А над нашей жизнью и смертью властен один Господь. — Он забрался в гамак и тут же захрапел. Сашка еще посидел несколько минут, ожидая развития событий, а потом последовал примеру Адаша.

Проснулся Сашка от непонятных звуков, доносящихся с палубы.

— Адаш! — позвал он и вывалился из гамака.

Осмотревшись, они сползли по коридору вниз. Трап, по которому они обычно поднимались на палубу, теперь располагался горизонтально.

Сашка приоткрыл дверь и выглянул наружу. Стояла безоблачная, яркая солнечная погода. Палуба корабля под углом градусов в тридцать уходила под воду, плескавшуюся в пяти метрах от Сашки, а на оставшемся не залитым пятачке толкались четыре человека, одетых в тюленьи шкуры, лоснящиеся на солнце. Они сгрудились над открытым трюмным люком и громко переговаривались с кем-то, находящимся, видимо, внутри.

— Эй, люди, — обратился к ним Сашка, — нам бы на берег перебраться.

Обнаженный меч в это время он вполне миролюбиво держал острием вниз, опираясь на него, как на трость. Но одетые в непромокаемую одежду из шкур, бородатые, длинноволосые люди весьма неадекватно (по Сашкиному мнению) отреагировали на его слова. Они вскочили на ноги и явно с агрессивными намерениями расположились вокруг входа в корабельную надстройку, на пороге которого балансировал Сашка. У двоих из них в руках были весьма увесистые дубины.

— Эй… — повторил Сашка, не делая никаких резких движений. — Перевезите нас на берег, я вам хорошо заплачу.

Он только сунул руку в карман, намереваясь достать оттуда несколько медных монет и продемонстрировать их этим странным субъектам, как двое с дубинами перешли к активным действиям. Один из них махнул длинной дубиной справа налево и, не отклонись Сашка чуть назад, его череп был бы размозжен страшным ударом. Не дожидаясь, пока закончит замах второй, он легонечко кольнул его мечом в правое предплечье, а первому нанес удар плашмя по кистям обеих рук, вцепившихся в дубину. Оба молодца тут же выпустили из рук оружие и отступили к трюмному люку. За ними последовали и двое безоружных. Свирепость на их лицах сменилась страхом и растерянностью.

Сашка сделал пару шагов вперед, теперь уже предусмотрительно держа меч перед собой. Адаш, до того вынужденный томиться за его спиной, выскочил наружу и сразу же бросился к борту, не дав сбежать одному из волосатиков (так он их мысленно окрестил). По дороге к борту Адаш ловко подсек его ударом ноги, от чего тот растянулся на пузе и на четвереньках быстро ретировался к люку, нырнув в него вниз головой. Сашка сделал ложный взмах мечом, и остальные трое последовали за своим товарищем, спрыгнув в трюм.

— Государь, тут лодка, — констатировал Адаш, поглядев за левый борт.

Сашка закрыл люк, заперев его бруском и, уже не ожидая никаких неприятных сюрпризов, осмотрелся. Их корабль, видимо, налетел на подводный риф. По инерции он еще проскочил чуть-чуть, но, к счастью, с рифа так и не слез, иначе тут же и затонул бы. Теперь же две трети корпуса ушли под воду, а корма с надстройкой резко поднялись вверх, полностью выйдя из воды.

Фьорд тянулся в глубь суши, и конца ему не было видно. Только за полтора-два километра отсюда он поворачивал вправо, не давая возможности увидеть, как далеко до его конца. Справа скалы вставали на тридцатиметровую высоту прямо из воды, а слева — от уреза воды их отделяло несколько метров узкого песчаного пляжа, сейчас покрытого снегом. Поверху скалы венчали хилые, скрюченные северными ветрами, уродливые ели. И нигде — даже намека на тропинку, ведущую наверх. Ни корабельных лодок, ни кого-либо из экипажа «Shooting Star» окрест также не было видно.

— Наверное, они приплыли оттуда. — Сашка указал рукой на левый берег, имея в виду людей, которых он только что запер в трюме.

— Местные жители, — согласился с ним Адаш. — Решили проверить, чем можно поживиться на разбившемся корабле. Может, они и команду корабельную порешили, чтобы не было лишних свидетелей. А ты, государь, запер их в трюме… Они там не того… не утонут? — вдруг начал он проявлять человеколюбие. — Нам с местными особо ссориться-то не с руки.

— Нет, — успокоил его Сашка. — Там достаточно сухого места. Там их человек десять.

— То-то я гляжу: лодка большая причалена. На двенадцать гребцов. — Адаш подыскал подходящий канат и перебросил его через борт. — Больно тонка веревочка-то, — пояснил он Сашке, демонстрируя веревку, с помощью которой местные жители взобрались на корабль.

Лодка была действительно большая и к тому же тяжелая, вдвоем управляться с ней, тем более без привычки, оказалось непросто. Она то и дело рыскала из стороны в сторону, и через гребок приходилось постоянно выправлять ее, опуская в воду то правое, то левое весло. Так что сто метров, которые предстояло пройти им до берега, показались не такой уж и плевой дистанцией. Но они старались держать курс перпендикулярно к борту корабля и хоть и медленно, но уверенно двигались к берегу.

— Who are you?[20] — послышалось с берега, когда лодка, с хрустом обломив прибрежный ледок, ткнулась носом в песок и остановилась.

Не вставая с банки, Сашка оглянулся через плечо. На берегу, метрах в десяти от них стояли шестеро вооруженных воинов. У пятерых из доспехов были лишь длинные кольчуги с наголовниками, надетыми на теплые шапки. Шестой же, сидевший верхом на старой мосластой кляче, имел доспехи посолиднее, но явно не самого лучшего качества. Нагрудник его весь «расцвел» ржавыми звездочками. Круглые деревянные щиты и длинные прямые мечи дополняли вооружение незнакомцев.

Не успел Сашка бросить весло и подняться на ноги, не говоря уже о том, чтобы обнажить меч, как Адаш выпрыгнул из лодки, держа наготове свой меч и, заслонив собой Сашку, разразился длинной матерной тирадой с причудливыми коленцами и забористыми поворотами. Количество приключений на единицу времени явно превысило его обычную норму, и теперь старый вояка хотел только одного — простоты и ясности. Теперь каждый, кто держал в руках оружие, становился его личным врагом, и он, устав разбираться в хитросплетениях человеческих взаимоотношений, готов был сокрушить любого, кто осмелился бы встать на его пути.

Замок Бьорклунд представлял собой довольно-таки мрачное сооружение, сложенное из грубых, плохо обработанных каменных глыб. В плане это был большой квадрат, обнесенный по периметру восьмиметровыми стенами. Одним углом Бьорклунд выходил на море. И этот угол, опиравшийся на скалу, слегка выдававшуюся в море, венчал, собственно, сам господский дом, возвышавшийся на четыре этажа. Стены по своему виду и фактуре настолько сливались со скалой, на которой стоял дом, что с моря его можно было заметить только по узким окнам, больше похожим на бойницы. Две стены выходили на море, а две других — во внутренний двор, образованный крепостными стенами. Они примыкали к углам дома, образуя с ним единое целое. Три других угла замка венчали десятиметровые зубчатые башни. Хозяйственные постройки, сложенные из такого же камня, только поменьше, лепились вдоль крепостных стен, оставляя центральную часть двора свободной, а в башне, расположенной напротив господского дома, находились единственные ворота, ведущие в замок.

Замок стоял у самого входа в Бьорклунд-фьорд, на его восточном берегу, и несчастный корабль, напоровшийся на подводный риф в коварном фьорде, несомненно, был виден из его окон. Более того, Сашка, достаточно хорошо ознакомившись с местной топографией, уже не был уверен, что в ночь крушения видел перед собой огонь кормового фонаря некоматовского корабля, а не свет в одном из окон замка.

Ни команды, покинувшей несчастный «Shooting Star», ни каких-либо ее следов на берегу Сашке и Адашу обнаружить не удалось. Даже корабельные шлюпки куда-то бесследно исчезли. Барон Бьорклунд объяснял сей странный факт тем, что команда прямо после высадки на берег (ночью, не попробовав развести костров для обогрева, без попыток найти человеческое жилье) отправилась пешком в Нидарус. Ведь любой порт для моряка что дом родной. Там они, видимо, надеялись найти попутный корабль, идущий на родину. Либо что-то в этом роде. Сашка и Адаш кивали, делая вид, что соглашаются с доводами барона, но на самом деле подозревали, что без участия барона либо его крепостных здесь не обошлось. Уж больно серьезный приз им достался — трюм большого грузового корабля, доверху забитый зерном. Стоил такой груз, судя по всему, немало, и владелец либо капитан корабля вполне могли бы попытаться спасти его. В сложившейся ситуации барон неожиданно стал хозяином бесхозного имущества, и его крестьяне целых четыре дня перевозили мешки с зерном с корабля во двор замка. А опустошенный корабль сожгли дотла. Барон был, похоже, весьма рачительным хозяином, ибо после этого его люди весьма аккуратно обыскали крестьянские закрома и свезли во двор замка зерно, которым крепостные сумели разжиться под самым баронским носом.

— Вот мерзкие смерды! — возмущался барон. — Никак не могут без воровства! Нет чтобы самим хлебушек выращивать — все уворовать у меня норовят. Вы бы знали, сколько я с ними бился, обучая рожь выращивать, — жаловался он Сашке. — Сущие дикари! Только и знают, что жрать свою рыбу. Как животные! Вырядятся в звериные шкуры и знай себе рыбу эту свою распроклятущую ловят. Я уж на их треску и смотреть не могу. А хлебушка от них и не добьешься! А тут, значит, мне Господь хлебушка послал, так оказалось, что они тоже не прочь им полакомиться.

За последние две недели, когда они «гостили» в баронском замке, Сашке неоднократно приходилось видеть баронских крепостных-норгов. Это были забитые, сумрачного вида существа, со страхом глядевшие на каждого человека, одетого в чистую одежду, а не в шкуры, как они. Жили они в землянках, топившихся по-черному, поэтому их изначально светлые волосы были темно-бурыми, а лица — постоянно чумазыми. Земли у барона хватало, но в основном леса и поляны, загроможденные скальными обломками. Говорить о каком-либо значимом хлебопашестве в таких условиях было, конечно, несерьезно.

Крепостных у барона более трехсот душ, и десятка три из них ежедневно занимались просушкой намокшего зерна. Во дворе замка развели четыре больших костра, и на площадке между ними крепостные беспрестанно провеивали зерно. Высушенное ссыпали в мешки и уносили, раскладывая по амбарам. Уж теперь хлебушка барону должно было хватить на многие годы.

Официально Сашка и Адаш числились гостями барона. Никто даже не пробовал отобрать у них оружие, в замке им предоставили самые лучшие покои и кормили треской и лососем во всевозможных видах до отвала. В перемещениях их также никто почти не ограничивал, но только в пределах баронских владений. Да и то, куда бы ни направились на прогулку Сашка с Адашем, за ними непременно следовали восемь-десять баронских воинов. Якобы для безопасности. Но уж больно подобное «гостеприимство» смахивало на замаскированный плен.

Поначалу Сашка сразу же хотел идти в Нидарус, до которого здесь было верст сорок, чтобы там сесть на корабль, идущий в Англию, и продолжить преследование Некомата. Но барон упросил его погостить, как он выразился, несколько дней. Хозяин собирался устроить пир в честь своих гостей и созвать на него всех своих русских соседей. Грех упускать такую возможность — пообщаться с русским человеком, приехавшим из самой Руси.

Барона Бьорклунда звали Внук Второй. Его дед, простой ордынский воин, получил эту землю в награду за службу во время Великого Покорения Европы. Собственно, здесь, в Норвегии, и покорять-то особо никого не пришлось. Местные племена норгов находились еще на стадии родоплеменного общества и о государстве, о так называемых прогрессе и цивилизации понятия не имели. Им и без них жилось неплохо. Завоеватели вместе с цивилизацией принесли государство, подати и… рабство.

Дед барона получил огромный кусок этой бедной северной земли и две сотни крепостных из местных жителей. Взял в жены норвежку, нарожал с ней детей. Его старший сын, унаследовавший поместье, женился уже на такой же полукровке, как и он сам. Младшие братья были вынуждены взять в руки мечи и отправиться искать счастья по белу свету. Один из них даже вернулся в Орду, а другой отправился служить византийскому императору. Трое других искали своего счастья в компании с такими же, как они, неприкаянными удальцами в дерзких морских набегах на более богатых южных соседей. Норвежская земля скудна, поэтому делить ее между детьми не имело смысла — не прокормишься.

Внук Второй женился уже не на соседке, а привез себе в жены свейскую дворянку — тоже полукровку по имени Бирюсинка. Сейчас у них росли четыре дочери, и старшая уже заневестилась — ей шел пятнадцатый год. Сашка было даже подумал — уж не собирается ли барон выдать ее за него замуж? Может быть, поэтому и задерживает их у себя под всякими надуманными предлогами, надеясь, что между его старшенькой и Сашкой пробежит искра? Но все-таки после долгого совещания с Адашем они пришли к выводу, что барон руководствуется гораздо более приземленным и меркантильным интересом. Он боится выпускать свидетелей своего грабежа. Тем более что стремятся они в Нидарус. Среди моряков слух может распространиться очень быстро, и тогда один бог знает, каких последствий можно ожидать. Убить своих гостей в открытом бою барон не решается, а исподтишка не выходит — те постоянно настороже.

Вот и тянет барон время, видимо надеясь надежно припрятать зерно либо же сыскать на него покупателей.

Сашка и Адаш давно бы ушли сами, но без проводника это путешествие становилось практически нереальным. Идти вдоль берега, изрезанного длинными фьордами, — получится не сорок, а все сто пятьдесят верст. Напрямую же, без дорог, по дикой местности — заблудишься и сгинешь. Так что сложилась у них с бароном патовая ситуация. Вот и приходилось «гостить» уже третью неделю.

Но в одно прекрасное утро Сашка, выглянув в окно, увидел три гребных посудины, входящих в Бьорклунд-фьорд. Как оказалось, барон даром времени не терял, активно, судя по результату, занимаясь поисками покупателя на зерно. Теперь его таскали в обратном направлении — из замка на берег фьорда. Галеры грузились и уходили в сторону Нидаруса. Три дня продолжалась эта операция, и с одной из последних галер собрались уходить и гости барона, о чем вежливо, но твердо поставили его в известность.

— Спасибо за гостеприимство, барон, — поблагодарил его Сашка, — но сейчас мы спустимся вниз, на берег, и уйдем в Нидарус на грузящейся галере. Со шкипером мы уже договорились. Это решение окончательное. И не пытайтесь нас удерживать, барон, — положив обе руки на крыж меча, грозно молвил Сашка.

Адаш, громко хмыкнув, повторил тот же жест.

— Что же вы, гости дорогие, — всплеснув руками, запричитал барон, — сегодня наконец-таки соберутся все приглашенные. Люди проделали долгий путь лишь для того, чтобы взглянуть на вас да иметь возможность поговорить с людьми, только что приехавшими с родины. Вот уж и брат с сестрой моей баронессы прибыли вчера, а сегодня пожалуют остальные гости. Уж и актеры из Нидаруса приехали… Прошу вас, останьтесь еще на день, будет очень весело! А завтра утром я дам вам проводника и лошадей, и припасов для путешествия.

Это было чистой правдой. Баронессина родня в сопровождении нескольких слуг приехала вчера в Бьорклунд, а сегодня утром во дворе замка появилась крытая повозка с какими-то оборванцами. Может, действительно актеры… Сашка, переглянувшись с Адашем, подумал немного и, решив, что теперь, когда барон удачно сплавил с рук награбленное, у него нет резона их опасаться, согласился.

— Ладно, барон. Но только сегодня. Завтрашним утром мы уходим в любом случае.

А приготовления к пиру уже шли полным ходом. В большом зале замка расставили столы, из баронского загашника извлекались всевозможные припасы, и, как оказалось, в этом загашнике имелись и мясо, и птица, и благородные вина.

— Ах, сволочь! — возмущался Адаш, имея в виду барона. — Восемнадцать дней кормить благородных гостей одной рыбой и поить родниковой водой, когда у него и мясо, и винцо припрятаны.

— Так ведь пост, — подзадорил его Сашка, — что ж ты хочешь…

— Какой еще пост… — пуще прежнего разошелся старый рубака. — Для воина постов не бывает! Я когда начинал службу, у нас поп был. Так тот так и говорил: как мечом препоясался, так забудь про всякие посты. Не-эт, я тебе скажу, государь, не русские здесь они. Ты себе можешь представить русского человека, который бы так подло гостей привечал? А? Да русский человек рубаху последнюю снимет, а гостя накормит от пуза. Нет, не русские они. Столько десятков лет живут среди норгов и свеев, что сами уже стали такими же, как эти норги и свей. Так… Язык еще помнят, а нрав уже совсем другой. Да ты возьми хотя бы баронских дружинников. Тоже ведь мнят себя русскими. А говорят по-русски через пень-колоду. Да и как иначе? Ведь у каждого из них и мать, и бабка норгского племени. А начало их роды берут от тех незаконных ублюдков, которых баронов дед местным бабам настрогал. Тоже мне дворяне… Нет, ты как хочешь, государь, а я за пределами Руси жить не согласен. Я лучше вон на Брянщине землицу получу да сам пахать ее буду. Может, повезет, сманю у кого-нибудь крестьян да сдам им землю в аренду. И то лучше, чем иметь крепостных рабов да за каменными стенами от них прятаться. А ты заметил, что барон без пяти дружинников из замка и не выезжает? Заметил? То-то. Боится он их, смердов своих. Презирает и боится.

«А ведь верно подметил Адаш, — сообразил Сашка. — Сколько ехали по Руси — нигде бояре от крестьян за стенами не прячутся. А в Западной Европе дворянские замки — это убежища захватчиков, где они вынуждены сторожиться местного населения».

А гости меж тем прибывали. Каждого из них барон представлял Сашке и Адашу, бывшими сегодня «гвоздем» вечера. Барон Бьорклунд сиял и лучился, являя собой образчик человека, у которого в жизни не то чтобы все хорошо — нет, у него все просто-таки отлично.

Всего за стол уселось человек сорок. Сашку и Адаша барон усадил на самые почетные места, и застолье началось со здравицы, провозглашенной в их честь хозяином. Потом пили за здоровье великого князя Владимирского, за великую княгиню и их деток, за святую Русь и ее доблестное воинство… Вино лилось рекой. А потом явились развлекать гостей музыканты, и подвыпившие гости ударились в пляс.

Сашка, исподтишка наблюдая за происходящим, невольно сравнивал обычаи и манеры этих русских людей и тех, которые жили на родине. И не мог не признать правоты Адаша. Эти, норвежские и шведские, русские своими повадками походили, скорее, на Сашкиных современников, людей двадцать первого века, а не на своих соплеменников, живущих на родине. Они были более суетливы, что ли, и менее чопорны. И — более демократичны, но только между собой. К местному населению они относились совершенно иначе. Сашке довелось услышать, как барон жаловался своему соседу: «Уж сколько лет мы этим скотам несем слово Христово, а они тайком продолжают исполнять свои дьявольские обряды. Не дале как вчера поймал пятерых в лесу. Устроили там тайное капище. Поклонялись своему идолищу деревянному и мазали губы ему кровью. Пришлось схватить их и бросить в подвал. Завтра буду публично наказывать. А идолище поганое мои люди изрубили и сожгли».

После танцев барон пригласил гостей во двор — смотреть представление заезжих актеров. Это была пьеса о том, как брат убивает короля и женится на его вдове, а сын убитого начинает мстить за отца. «Видимо, расхожий сюжет для Средневековья», — заключил Сашка, вспоминая «Гамлета». Но местная публика явно не была поклонницей Мельпомены. С середины спектакля ближайшие соседи начали откланиваться и собираться домой, ссылаясь на позднее время. Театральное представление было скомкано. Напрасно уговаривал их барон задержаться и дождаться того самого сюрприза, который он заготовил гостям. Но гости были непреклонны, решив ночевать у себя дома, а не в гостях у барона.

И тогда барон, слегка раздосадованный тем, что ему подпортили сценарий вечера, все-таки отдал команду, и вслед выезжавшим за ворота замка гостям с одной из башен полетели в ночное небо фейерверки. Все, и те, кто остался, и те, кто уже выехал из замка, пораскрывали рты, глядя на такое роскошное зрелище. Кое-кто крестился и приговаривал: «Свят, свят, свят». Сашка же мысленно задал себе вопрос: сколько же богатых торговых кораблей попало в ловушку к этому пройдохе, барону Бьорклунду?

— Государь, — толкнул его локтем в бок Адаш, неотрывно смотревший вверх, туда, где разрывались яркие звезды фейерверков, — это что ж такое будет?

— Это порох. В основном. Пороховой заряд плюс кое-какие добавки, которые, сгорая, образуют подобие звезд.

— Порох? Гм… Важная штука, — покачал головой Адаш. — Слышать раньше доводилось, а вот видеть своими глазами — нет. Слушай, государь, а в нашем, военном, деле его как-нибудь приспособить можно?

— Еще как!

— Гм… Толковая штука. А где его добывают? Не сказывал этот твой учитель Манасия?

— Его не добывают, Адаш. Его делают алхимики в своих лабораториях.

— Где-где?

— В лабораториях.

— А-а…

Весь остаток вечера Адаш промолчал, видимо размышляя о полезных свойствах пороха и его применении в военном деле. Первыми его словами, сказанными после длительной паузы, были:

— Дверь подопри, государь.

— Зачем? — легкомысленно спросил Сашка, залезая под одеяло. Когда барон поселил их у себя в замке, они поставили условие, что спать будут в одной комнате и что комната эта будет запираться. Каждую ночь осторожный Адаш, опасаясь вероломства барона, не только запирал замок на ключ, но и подпирал дверь солидным брусом. Это была гарантия того, что они не будут застигнуты врасплох во время сна. — У барона уже нет причин нас опасаться. К тому же он показал нас всем соседям. Не будет же он после этого пытаться нас убить. Да и… Он скорее мошенник, чем убийца.

— Да? А куда же интересно подевались моряки со всех тех судов, которые он ограбил? А судя по содержанию его кладовки, пограбил он немало.

— Ну… Здесь ты, наверное, прав… Хотя может быть всякое. Но увидишь, утром он не только не будет нам препятствовать, но и даст и коней, и проводника, и припасы.

— Ничего. Береженого Бог бережет. — Адаш выбрался из постели и подпер дверь брусом точно так же, как делал это предыдущие семнадцать ночей, проведенных «в гостях» у барона Бьорклунда.

Сашка проснулся среди ночи с таким чувством, будто кто-то только что, дотронувшись до его плеча, шепнул на ухо: «Проснись!» Откинув в сторону одеяло, прислушался, перед тем как встать с кровати. Тихо, спокойно, нигде ни звука, даже море не шумит сегодня за закрытым окном. Но то самое пресловутое чувство опасности, которому он привык доверять, гонит его из теплой постели, заставляя подняться на ноги.

— Адаш, — негромко позвал Сашка.

— Что… Да, государь. — У старого солдата был чуткий сон. — Что случилось?

— Ничего пока не случилось, но, чувствую, готовится что-то нехорошее. Поднимайся. — Сам Сашка уже оделся и сейчас натягивал сапоги. — Наши вещи…

— Давно собраны. Деньги в целости. Перед сном проверял. Бери сумки на плечо, меч в руку — и вперед.

— Отлично. — Сашка открыл окно, выходящее на море и поглядел вниз. Темно хоть глаз выколи. Облака черно-серой пеленой затянули небо, скрыв от глаз и луну, и звезды. Он перешел к другому окну, выходящему во двор замка. Вроде бы все спокойно. Но тут Сашке показалось, что от воротной башни через весь двор метнулась какая-то тень, через десяток секунд еще одна. — Адаш, — позвал он. — Глянь-ка сюда. Ничего подозрительного не замечаешь?

Сашка раскрыл окно, и они вместе высунулись наружу.

— Замечаю, — сказал Адаш. — Охрана над воротной башней всегда факел зажженный держит. А сейчас его нет.

— Ах, черт, — негромко выругался Сашка, — я и не заметил. А ты тени видишь? Вот, сейчас…

— Точно… — подтвердил Адаш. — Это человек. Крадется, согнувшись в три погибели. — Он вытащил меч из ножен. — Я иду в голове, ты хвост прикрываешь. Идем по коридору налево. Давай, открывай дверь, Тимофей Васильевич.

Но не успел Сашка и слова сказать в ответ, как на их дверь обрушился тяжелый удар. Не будь она подперта брусом, замок не выдержал бы.

— Не успели, — констатировал Адаш. — А ты говорил, что барон не убийца.

— Это не барон. Разве бароновы дружинники стали бы красться по двору? Они бы шли спокойно, не прячась, и не вызвали бы у нас подозрений. А зачем им было гасить факелы над главной башней?

— И то верно. А кто же это?

— Пока не знаю.

В это время дверь потряс новый удар, и она снова выдержала.

— Что ж, примем бой здесь, — решил Адаш. — Сузим фронт. Ты справа от двери, я — слева. Сволакивай тряпье с кроватей, бросим его между нами. Будут влетать в комнату и путаться в нем.

Новый удар. Дверь стоит, даже нигде не треснув.

— Нет, Адаш. Мы поступим по-другому. — Сашка снова выглянул в окно, оценивая обстановку. Крепостная стена примыкает к углу дома. Из окна до нее метра три, не больше, причем, если встать на окно, — окажешься на одном уровне с верхней площадкой стены. Сашка взял сумки и перебросил их на стену. Следом последовал его меч. — Иди сюда. Мы перепрыгнем на стену.

Ба-бах… ба-бах… Удары стали обрушиваться на дверь вдвое чаще. С той стороны начали орудовать топором. Затрещало дерево. Адаш тяжело вздохнул.

— Что я тебе, государь, кузнечик, что ли?

— Будет тебе, старый ворчун. Да что здесь прыгать? Всего ничего.

— Так и мне не двадцать лет… С моим-то пузом…

Сашка отстегнул его меч и забросил на стену, после чего взобрался на окно и прыгнул. Допрыгнуть до стены для него никакого труда не составило.

— Ну, давай… — позвал он со стены.

У Адаша другого варианта уже не оставалось — только прыгать. Кряхтя, он взобрался на подоконник, посмотрел вниз, потом на стену, где уже стоял Сашка. Покачал головой (все-таки третий этаж), тяжко вздохнул и, перекрестившись, прыгнул. Одной ступней он попал на край площадки, забалансировал руками, но Сашка ухватил его за плечи и втянул на площадку.

— Ну вот, а ты боялся… — Сашка протянул ему меч.

Пригнувшись, чтобы быть менее заметными снизу, они побежали по стене. Добежали до башни, там — никого. Теперь у них появилась возможность осмотреться. Во всех окнах замка прыгали огни, как будто там, внутри, кто-то метался с факелом в руках.

И тут внизу вспыхнул костер. Огонь еще только разгорался, но света было уже достаточно, чтобы разглядеть троих баронских дружинников, усевшихся рядом с огромной кучей хвороста, которую они только что подпалили.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Адаш.

— Пока нет.

В это время распахнулось окно на последнем, четвертом этаже и наружу высунулась волосатая физиономия, что-то радостно прооравшая по-норгски дружинникам. После чего физиономия исчезла, и в окне показался большой белый куль, выпихиваемый кем-то наружу. Куль полетел во двор, развернувшись в полете. Это была женщина в длинной белой рубахе. Видимо, уже мертвая.

— Спаси, Господи, — перекрестился Адаш. — Женщина!

— Это Бирюсинка, — добавил Сашка.

В окне вновь появился лохматый зубоскал и, обменявшись репликами с дружинниками, выбросил из окна труп барона Бьорклунда. Огромный костер уж разгорелся, и двор замка был освещен, как днем. Из баронского дома повалила толпа. Все были вооружены: кто дубиной, кто топором, кто молотом, а кто просто косой либо вилами. Каждый наткнувшийся на трупы барона и баронессы считал своим долгом пнуть их ногой, потоптаться, попрыгать или, самое меньшее, просто плюнуть на них.

— И дружинники с ними, — добавил Адаш. — Я тебе говорил — не русские они. Так и оказалось. Без предательства здесь не обошлось.

— Не все предатели. Смотри!

Из дома начали выводить пленных. Сначала показались дружинники со связанными руками, со следами крови на одежде. Их было семеро, восьмым шел брат Бирюсинки. Толпа встретила пленников улюлюканьем и плевками. Бабы, к этому моменту уже набившиеся во двор замка, окружив пленных, набросились на них, как злобные фурии, и наверняка забили бы до смерти. Но у главарей этой бойни, видимо, на их счет были несколько иные планы. Пленных заперли в пустом амбаре. Когда на крыльце показались бароновы дочери и сестра Бирюсинки, толпа взорвалась радостными возгласами. Девушки, рыдая в голос, задержались у трупов своих родных, но им не дали остановиться. Толчками в спину их погнали дальше, но тут какой-то молодчик подхватил сестру Бирюсинки, забросил себе на плечо и попробовал удрать, но почти сразу же был остановлен своими же товарищами. Девушку вернули к остальным пленницам. Тут же между несколькими молодыми смердами разгорелся спор. Судя по всему, они делили между собой девиц. Но в спор вмешался немолодой крупный норг. Он прикрикнул на молодежь, и те притихли. Девиц же заперли в другом амбаре, рядом с тем, где уже находились дружинники.

А в окне четвертого этажа вновь появился веселый норг и, выкрикнув очередную шутку, отправил в полет следующую жертву. Это был один из гостей, оставшихся ночевать в замке.

— Слава богу, что ночевать остались только две супружеские пары, а все остальные уехали, — сказал Адаш. — Да хорошо еще, что местный попик домой ушел.

— Никуда он не ушел, — поправил его Сашка. — Смотри.

Двое дикарей волокли по земле труп несчастного попа и под радостные крики толпы бросили его к остальным убитым.

— У барона было двадцать дружинников, — принялся считать Сашка. — Плюс восемь тех, что прибыли с гостями. В амбаре заперто семь плюс трое предателей. Следовательно, восемнадцать они перебили.

— Ах, мерзавцы…

Полеты из окна под громкие вопли беснующейся толпы продолжались.

— Как думаешь, Адаш, сколько их здесь?

— Ну, мужиков, не считая детишек и баб, сотня-то точно будет.

— Какой-нибудь пацан, да и баба, могут так залепить камнем, что мало не покажется.

— Тоже верно, — согласился Адаш.

— Ну что? Пока норги празднуют свою победу, мы можем тихонечко по стене добраться до надвратной башни. Там есть лестница вниз. Ворота открыты. Спускаемся — и бегом марш. Встретить мы там можем двух-трех человек. Никто нам не помешает. Даже если толпа нас заметит… Пока бросятся в погоню… Ну как?

— Стар я уже бегать, — мрачно ответил Адаш.

— Будет тебе. В Холмогорах бежал, так совсем чуть-чуть отстал от моей лошади.

— Извини, государь, но не привык я своих в беде бросать.

— Какие ж они свои, Адаш? — продолжал подначивать сотника Сашка. — Бароновы дружинники да родственницы-соплюхи. А барон — негодяй и убийца. Да и не русские они вовсе. Сам говорил.

— Может, они и не совсем русские, так я русский! — Адаш уже начал сердиться. — Прости, государь, но не могу за тобой последовать. Я должен остаться — поквитаться с этой сволочью за смерть русских людей. Да и девчонок спасать надо.

— Это ты извини меня, Адаш, — покаялся Сашка. — Просто я пытался тебя разыграть таким образом. Наверное, не очень умно.

— Да уж… Подходящее время для шуток ты выбрал, Тимофей Васильевич.

— Но ползти в надвратную башню тебе все равно придется.

— Зачем?

— На стену можно подняться в двух местах. Одна лестница в надвратной башне, а вторая, как ты видишь, возле дома, в том месте, где мы с тобой на стену перепрыгивали. Ты занимаешь надвратную башню и блокируешь лестницу. Там узко. На лестнице больше одного человека не поместится. Ты сможешь удерживать этот выход хоть сто лет, а я проберусь ко второй лестнице, спущусь вниз. Амбары там рядом. Выпущу пленников. Нас наверняка заметят. Пока пленники поднимутся на стену и будут бежать к тебе, я, постепенно отступая, буду сдерживать нападающих. Когда доберусь до надвратной башни, буду удерживать вход со стороны стены, а ты — со стороны лестницы.

— Но там есть еще один вход — на оставшуюся часть стены.

— На эту часть стены можно попасть, только перепрыгнув на нее из дома. Пока они сообразят, я думаю, у нас уже будет лишнее оружие, и этот вход возьмут на себя бароновы дружинники. Так мы сможем выдерживать осаду сколь угодно долго.

— Пока от жажды либо от голода не помрем, — поправил Адаш.

— Что-нибудь потом придумаем, — легкомысленно сказал Сашка. — В конце концов, мы имеем дело со смердами, а не с воинами. Они разграбят бароново имущество, и им станет и скучно, и незачем здесь сидеть.

— Хороший план, — похвалил Адаш. — Но с одной маленькой поправкой. Ты идешь в надвратную башню, а я — выручать пленников.

— Не-эт, — хитро улыбаясь, отверг его предложение Сашка. — Не пойдет. Ты бегать не можешь, а там надо быстро бегать. Иначе не успеть.

Адаш еще чуток поупрямился, но в конце концов согласился с Сашкиными доводами. Большинство норгов еще развлекалось, с удовольствием наблюдая за падениями из окна своих поверженных врагов, но часть из них, наиболее шустрых, уже разбрелись по дому и хозяйственным постройкам в поисках добычи. Следовало поторопиться.

— Ну, с богом, — сказал Адаш, и они с Сашкой, ударив по рукам, расползлись в разные стороны.

Юркой ящерицей прополз Сашка по стене почти до самого угла баронского дома и огляделся. Каменная лестница, ведущая со стены вниз, заканчивалась недалеко от амбара. Это был амбар, в котором были заперты дружинники. В следующем находились баронские дочери. Это был самый дальний угол от того места, где собралась толпа. Когда они его заметят, между ними будет метров тридцать.

Он спустился вниз, прополз мимо первого амбара и замер у второго. Как он и думал, вместо замка в проушине торчала обычная деревянная затычка, но, чтобы ее вытащить, пришлось подняться на ноги.

— Девушки, бегом на стену, — сказал Сашка, рванув на себя дверь. Дожидаться результата времени не было. Он бросился к соседнему амбару и, открыв дверь, скомандовал: — На стену бегом марш! — и занял боевую позицию у начала лестницы.

Их уже заметили, и к Сашке бежали сразу несколько человек, но главное — и девчонки, и дружинники успели за его спиной проскользнуть к лестнице и броситься наверх.

— Бегом в надвратную башню, вас там ждут, — крикнул Сашка и, не выпуская из поля зрения приближающихся противников, успел подняться на несколько ступеней.

Первого бородача, уже занесшего топор для удара, Сашка кольнул острием меча прямо в бороду, и тот захрипел, заваливаясь назад и освобождая меч. Второго пришлось почти одновременно встретить ударом ноги в грудь, после чего последовал полуоборот меча справа налево, и еще двое упали, держась руками за распоротые животы. Сашка поднялся еще на несколько ступеней и осмотрелся. Это был авангард. От основной массы преследователей его отделяло метров пять-шесть. Всего один прыжок. А беглецы тем временем уже подбегали к спасительной башне. Внизу спохватились и начали обстреливать их камнями, но, к счастью, слишком поздно.

Часть толпы, рванувшейся поначалу преследовать беглецов, уже сообразила, что их провели. Взбешенные норги взревели и бросились в надвратную башню. Теперь Сашка со спокойной совестью мог позволить себе оставить свой пост, что он с удовольствием и сделал, бросившись бегом наверх. Когда толпа была у подножия лестницы, он — уже почти на стене. До угловой башни добежал беспрепятственно, причем расстояние между ним и преследователями даже увеличилось.

Но стоило ему выбежать из-под прикрытия этой башни, как на него обрушился целый град камней. Кидали довольно-таки прицельно, и сами камни были достаточно увесистыми. Сашке пришлось пригнуть голову, постаравшись прикрыться рукой и плечом. На какое-то мгновение он сбавил ход, и тут в него попало сразу два острых скальных обломка. Один ударил по ребрам, а второй — в ногу. Сила ударов была такова, что они сбили его с ног. Перекувыркнувшись, он с трудом удержался на стене. Преследователи приближались, и Сашка едва успел вскочить на ноги и сделать ложный выпад. Это сдержало погоню и дало ему возможность сделать шаг назад, но тут же нападавшие снова попытались приблизиться. Массовый обстрел камнями прекратился из опасения поразить своих, и Сашка уже самонадеянно подумал, что так вот он и доковыляет до цели, сдерживая нападающих взмахами меча.

Но среди собравшихся внизу, под стеной, норгов нашелся кто-то, бросавший камни с точностью настоящего снайпера. Первый удар пришелся в плечо, и Сашке вновь пришлось втянуть голову в плечи и прикрыться левой рукой. Он сделал пару шагов назад, отбивая в сторону копья преследователей, но второй камень попал в правую руку, едва не заставив его выронить меч. До надвратной башни было еще далеко. Если двигаться с такой черепашьей скоростью, то этот путь займет минут десять-пятнадцать. С ужасающей отчетливостью Сашка представил себе, что за это время либо умелец там, внизу, изловчится и все-таки попадет ему в голову, либо, если он начнет отслеживать броски и уворачиваться от камней, кто-то из преследователей, воспользовавшись моментом, воткнет в него свое импровизированное копье.

Помощь пришла оттуда, откуда он и не ожидал.

— Держитесь, господин, я уже иду, — услышал он крик позади себя.

Голос был незнакомый. Едва он успел это отметить про себя, как ему в затылок кто-то тяжело задышал. Не выпуская из поля зрения противников, Сашка чуть повернул голову. За ним стоял один из баронских дружинников. В руках он держал большой прямоугольный некрашеный деревянный щит, прикрыв им одновременно и себя, и Сашку от обстрела камнями. Вернее, это был даже не щит, а крышка большого ящика.

— Держите, господин, свою сторону, не то я буду вам мешать.

Сашка схватил левой рукой крышку, правой же он мог теперь спокойно работать мечом. Согласованно, нога в ногу, они вместе с дружинником стали отступать к надвратной башне. Толпа внизу взвыла от ярости. Забыв об осторожности, норги принялись осыпать их камнями. Но если Сашку и идущего перед ним дружинника защитил деревянный щит, то их преследователям досталось сполна. Ушибленные камнями норги завопили, видимо призывая своих прекратить камнеметание.

Эта заминка преследователей дала возможность Сашке оторваться от них, а вслед за этим развернуться под прикрытием щита лицом к башне и добежать до нее в считаные секунды.

— Со счастливым прибытием, государь, — поздравил его Адаш. — У нас все спокойно. Сначала они поперли по лестнице, но после того как я зарубил троих, желание драться у них иссякло. Да и оружием мы разжились. Уже вернул его хозяевам. — Он кивнул на дружинников. Двое из них были с мечами, а брат баронессы — с топором.

— Спасибо, Адаш, что сообразил мне щит прислать, — поблагодарил Сашка. — Я уж думал — забьют камнями.

— Не меня, его благодари. — Адаш указал на дружинника, помогавшего отступать Сашке.

— Мы с Ангусом пускали летающие огни с этой башни, когда стали разъезжаться гости, — пояснил дружинник. — Бедный Ангус… Эти варвары раскроили ему голову каменным топором на моих глазах. — Воспоминание о погибшем товарище повергло его в глубокую печаль. Он сокрушенно покачал головой. — Надеюсь, Один хорошо его встретил. Налил добрую чащу пенистого пива, дал ему крепкого коня и лучший меч. Бедняга Ангус… Ты не заслужил такой смерти…

— Мы еще помянем наших павших товарищей. Обязательно, — постарался утешить дружинника Сашка. — Так что там насчет летающих огней?

— Летающие огни лежали в большом ящике. Хороший такой ящик. Я когда его открывал, еще подумал, что барону он вряд ли нужен, а мне сгодится для каких-либо целей. Я не придумал, как его использовать, но уж больно хорош ящик. А тут, когда вас, господин, стали забрасывать камнями, я вспомнил про этот прекрасный ящик и его прочную крышку. Так что… сгодился.

— Покажи мне этот ящик, — попросил Сашка. — Адаш, пойдем с нами.

— Следите за входами, — приказал дружинникам Адаш и направился вслед за Сашкой.

Они поднялись на крышу башни, и первое, что бросилось Сашке в глаза, — тот самый пресловутый ящик. Действительно хороший и ладный, напоминающий собой скорее большую шкатулку, чем обычную одноразовую тару. Изнутри он был выстлан сероватой рисовой бумагой, а на боковой стенке ящика красовалось выжженное клеймо с иероглифами.

— И здесь китайцы подсуетились, — пробурчал себе под нос Сашка.

— Что, государь? — не разобрал Адаш.

— Ничего. Это я так…

На дне ящика лежало несколько бамбуковых трубочек одинаковой длины. Сашка нагнулся и взял одну из них в руки. Все то же самое, что и в XXI веке, только вместо картона бамбук. Усмехнувшись, Сашка подумал: «Надо поискать повнимательнее. Может, там и мобилка бамбуковая завалялась?»

— Осталось вот несколько штук, — подал голос дружинник. — Не успели все запустить, гости слишком быстро разъехались.

— Жаль.

— Да, жаль, — согласился с Сашкой дружинник. — Это было очень красиво. Но барон сказал, что раз они уезжают, то незачем расходовать летающие огни. Барон был экономный человек.

— Жаль не то, что вы не выпустили все летающие огни, — пояснил Сашка, — а то, что вы их выпустили слишком много. Если бы их оставалось хотя бы с пол-ящика, они бы сейчас нам очень помогли.

— Так есть еще один ящик, господин. Он там, внизу. Как барон сказал прекратить, так мы и прекратили. А второй ящик даже и не стали поднимать на крышу.

— Отлично! — Сашка заметно повеселел. — Слава богу, что барон был рачительным хозяином, а не транжирой каким-нибудь.

Спрятавшись за башенный зубец, он глянул вниз. Огромный костер, разложенный норгами, еще горел. Рассвет уже вступал в свои права, и, хотя плотная облачная пелена не давала возможности небесному светилу явить людям свой животворящий лик, надобность в искусственном освещении уже отпала. Языки пламени, пожравшего уже не одну вязанку валежника, теперь не рвались с ревом и треском в небо, а скромненько так перебегали небольшими огоньками с головешки на головешку, то пропадая вовсе, то безуспешно тщась разгореться, когда с моря вдруг налетал легкий капризный бриз. Рядом с костром, почти под самой надвратной башней собралась толпа смердов, яростно спорящих друг с другом. В этой толпе были одни мужчины. Бабы же и детишки вовсю занимались сбором трофеев. Многие из них, взвалив на спину увязанное в большие узлы баронское добро, уже покинули замок, поторапливаясь, видимо, снести награбленное домой и вернуться за новой порцией добычи.

— О чем они говорят? — спросил Сашка у дружинника.

Тот подошел поближе и прислушался.

— Одни говорят, что надо выделить охрану, которая будет следить за тем, чтобы мы не вырвались из башни, а всем остальным заняться поисками золота, которое барон получил за зерно. А другие говорят, что это опасно. Нельзя нас так оставлять. Надо сначала с нами покончить, а уж потом заняться поисками.

— Отлично. Не будем терять времени. Пойдем вниз, покажешь ящик с летающими огнями.

— Ты что задумал, государь? — поинтересовался Адаш, когда они спустились с крыши и дружинник указал им на ящик, один в один как тот, что стоял на крыше.

— Ты хотел увидеть, как можно использовать порох в военном деле?

— Д-да…

— Сейчас я тебе продемонстрирую один из способов. Самый примитивный.

Сашка нагнулся, ухватил с торцов ящик и попробовал приподнять, чтобы оценить его вес. Ящик был не очень тяжел, в самый раз, чтобы двое нехилых парней смогли точно метнуть его в цель. Но, разгибаясь, Сашка вдруг почувствовал такую резкую боль в левом боку, что вынужден был присесть, так и не разогнувшись.

— Ф-фу… — наконец выдохнул он. — Дыхание перехватило.

— Что с тобой, государь? — забеспокоился Адаш. — Рана?

— Ерунда, — отмахнулся Сашка, держась рукой за левый бок. — Камнем попали. Наверное, ребро сломали. Ничего, заживет как на собаке. Дай-ка руку, Адаш.

— Ты посиди пока, государь. Переведи дух, — с сомнением глядя на своего подопечного, сказал Адаш. — Мне доводилось видеть, как после пустякового удара камнем человек отправлялся в лучший мир. А ведь и раны-то никакой особой не было. Лекарю б тебе показаться, государь.

— Да брось ты ерунду говорить. — Сашка махнул рукой, и вновь острая боль пронзила его левый бок. — Ох… Помоги лучше подняться.

— Посиди. — Адаш был непреклонен. — Лучше говори, что делать.

— Надо будет бросить этот ящик в костер, пока они там все толкутся. Чтобы он при ударе не развалился, надо хорошо его обвязать веревками.

Дружинники мигом бросились выполнять его указание.

— И горючкой какой-нибудь его надо бы… Бензина здесь быть не может…

— Чего? — не понял Сашку Адаш.

— Понимаешь, когда мы бросим его в костер, надо, чтобы он дружно загорелся. А то пока дерево займется…

— Масло, — обрадованно сообщил один из дружинников. — У нас тут большой кувшин с маслом есть. На случай осады. Лить горящее масло на осаждающих.

— Замечательно. — Сашка несколько раз вдохнул полной грудью и осторожно, стараясь не разбудить притаившуюся боль, встал на ноги. — Обливайте ящик хорошенько со всех сторон маслом и тащите его на крышу.

Когда подготовленный снаряд был доставлен на крышу, Адаш выглянул наружу и сказал:

— Еще спорят.

— Отлично. Ну что, воины, — обратился Сашка к дружинникам, — посмотрите внимательно вниз, оцените расстояние до костра и постарайтесь забросить ящик прямо в его середину.

— Нет уж, — возразил Адаш, отстраняя в сторону двух дружинников, взявшихся за ящик. — Я сам.

Он еще раз выглянул наружу, поднял ящик и, слегка отклонившись назад, метнул его через парапет, сопровождая бросок движением всего своего могучего тела. И Сашка, и Адаш, и оба дружинника тут же выглянули наружу. Ящик угодил точнехонько в костер, и промасленное дерево мгновенно охватил огонь. Смерды сначала удивленно воззрились на свалившийся с неба ящик, потом, разглядев между зубцами башни своих врагов, принялись что-то грозно выкрикивать, размахивая кулаками.

— Вниз! — скомандовал Сашка и первым устремился к лестнице, ведущей во внутреннее помещение башни. — Всем лечь на пол! Голову закрыть руками! Вот так! — И сам продемонстрировал, как надо выполнять его команду.

Сашка повернулся на бок и приподнял голову. «Адаш молодец, старый хрыч. Лег у самой лестницы и меч не выпускает из рук. Мне остается лишь следить за выходом на стену». Не успел он досчитать до десяти, как раздался взрыв такой силы, что башня, казалось, заходила ходуном. Сверху на них посыпалась сухая известка, все помещение наполнилось мелкой, как пудра, висящей в воздухе пылью. Снизу, со двора, по узкой каменной лестнице, как по дымоходу, к ним потянуло едкий белесый дым.

— Всем на крышу!

Кашляя и вытирая слезящиеся глаза, осажденные один за другим выбирались на крышу. Сашка отчетливо представлял, какую картину им предстоит увидеть, поэтому поднялся по лестнице последним. Дружинники, свесившись между зубцов башни, молча глядели на то, что осталось от толпы взбунтовавшихся смердов.

— Я и представить не мог, что такое возможно. — Такими словами встретил Сашку Адаш. — Наверное, когда эта штука будет у всех, люди перестанут воевать. Ибо тогда война из достойного занятия благородных людей превратится в бойню — удел мясников.

— Ох, поверь мне, Адаш, не перестанут.

— Печально. Пойдем в дом, государь. Тебе надо отдохнуть. А я постараюсь найти какого-нибудь лекаря.

— Ерунда, Адаш. Я в порядке. Берем лошадей, одного дружинника в качестве проводника и едем в Нидарус. И так столько времени уже потеряли…

Произнеся эти слова, Сашка побледнел, схватился за левый бок и тряпичной куклой повалился на камни.

Солнце наконец-то пробилось сквозь плотную пелену туч словно бы для того, чтобы напомнить путникам, что даже в этих северных краях зима не вечна и что весна уже не за горами. Три всадника свернули с тропинки, протоптанной в снегу не одним десятком ног, и углубились в лес. Ни дороги, ни тропы здесь уже не было, поэтому ехавший первым долго осматривался, прежде чем найти место, где снег был не так глубок. Наконец он взобрался на невысокий гранитный пояс, причудливой складкой выперший из земли, с которого северо-западный ветер сдул почти весь снег, и направил своего коня прямо по нему. Теперь всадники были почти вровень с верхушками хилых, искривленных жестокими зимними ветрами елей, уродливо раскинувших в стороны свои корявые руки-сучья.

— Во-он дым, видите? — указал рукой проводник. — Это дом Вещей Готы. Мы почти доедем до него по этому камню. Как по мощеной дороге. Я такие дороги видел в Ватикане.

Проводник был человеком бывалым. До того как наняться дружинником к барону Бьорклунду, он немало попутешествовал по Европе, восемь лет разбойничая с ватагой таких же, как он, вольных варягов на различных морях и реках. И наверняка сколотил бы себе кое-какое состояние, как некоторые его товарищи, более здравомыслящие и рачительные, если бы не был столь охоч до хорошего вина, азартных игр и жарких ласк продажных женщин. При рождении ему дали имя Ольг, но все товарищи называли его Везучий Оле или просто Везунчик.

— Да тут не боле версты будет, — сказал Адаш, глядя из-под ладони в направлении, указанном проводником.

Как ни настаивал Адаш, но уговорить Сашку отлежаться еще денек-другой в замке Бьорклунд не сумел. После обморока, случившегося с ним на крыше надвратной башни, Сашка быстро пришел в себя, и только необычная бледность свидетельствовала о том, что с ним не все в порядке. А ведь и лекарь поблизости имелся. Вернее, лекарка. Еще вернее, знахарка. А если уж быть до конца правдивым, то самая настоящая ведьма. Местные жители, относившиеся к ней с чрезвычайным почтением, говорили, что лечит она не столько отварами и мазями, сколько заговорами и простым наложением рук. Конечно, всей этой чертовщине Адаш предпочел бы рядового ордынского хирурга, хоть и не умеющего лечить одним наложением рук на больного, зато умеющего грамотно зашить рану и вправить поломанную кость. Но на безрыбье, как говорится, и рак — рыба.

Максимум, на что соглашался Сашка, это заехать к знахарке по дороге в Нидарус, благо что жила она в семи верстах от замка Бьорклунд, и для визита к ней приходилось сделать совсем небольшой крюк. Звали знахарку-колдунью Вещая Гота. Никто не помнил, когда она тут поселилась. Создавалось такое впечатление, что жила она здесь всегда, хотя в то же время говаривали, что происходит она из знатного ордынского рода и могла бы безбедно жить как на Руси, так и на любой из подвластных Руси территорий с более благодатным, более мягким климатом, но по какой-то неведомой людям причине Вещая Гота выбрала для местожительства именно этот суровый северный край. А еще про нее поговаривали, что может она не только вылечить больного, но и предсказать будущее, снять сглаз или порчу, приворожить любимого, сделать заговор на удачу и еще много всякой подобной ерунды, которую обычно говорят про людей, знающихся с какими-то неведомыми и непонятными нормальному человеку силами.

Адаш, может быть, и настоял бы на своем, заставив Сашку лечь в постель, но тут в замке, во дворе которого еще лежали незахороненные трупы, началось то, что брат Бирюсинки Акинф, ставший фактическим владельцем Бьорклунда, назвал «нормализацией обстановки» — отлов и наказание виновных в мятеже. Адаш видел многое, его не смущала человеческая кровь, и даже очень большая кровь. Но его вольная казачья натура не позволяла ему спокойно взирать на то, как одни люди секут и наказывают других людей на том лишь основании (весьма небесспорном с его точки зрения), что первые являются владельцами вторых. Конечно, видел он такое не впервые, но каждый раз подобное зрелище не доставляло ему удовольствия. А потому, когда Сашка твердо заявил, что и мгновения лишнего не останется в злосчастном замке и лучше сам пойдет к знахарке, чем будет ждать ее здесь, Адаш, наскоро попрощавшись с хозяевами, сам оседлал лошадей и попросил одного из дружинников быть их проводником. Не задерживаясь, они покинули замок Бьорклунд.

— Спуститься с камня лучше вот здесь. — Проводник показал нагайкой туда, где, по его мнению, коням будет удобнее сойти вниз. — Вы идите, а я вас здесь подожду.

— Что так? — ухмыляясь, осведомился у него Адаш. — Неужто колдуньи боишься?

— Не то чтобы боюсь, но так… оберегаюсь на всякий случай. Вещая Гота не любит, когда ее почем зря беспокоят.

Адаш отпустил поводья и дал коню самому найти удобный спуск с камня. Перед ними, шагах в пятидесяти, стоял каменный домик без окон. Стены его были засыпаны снегом чуть не под самую крышу. Но возле двери снег был убран, и от самой двери до камня тянулась тщательно расчищенная дорожка.

— Ишь, — вновь съехидничал Адаш, указывая на тропинку, — ведьма-то по земле ходит, а не по воздуху летает. Может, она и не ведьма вовсе и зря ты ее опасаешься?

Но проводник был непреклонен.

— Нет-нет, вы идите, а я подожду вас здесь. Сколько надо будет, столько и буду ждать.

— Не замерзнешь?

Теперь настал черед проводника усмехнуться:

— Разве это мороз?

Адаш и Сашка спешились у самого дома и, привязав коней к ближайшей ели, вежливо постучали в дверь.

— Входите, — послышался из-за двери молодой задорный голос.

Адаш толкнул дверь и первым шагнул через порог. После яркого солнечного света здесь, казалось, царила непроглядная темнота. Сашка, слегка подпихнув Адаша в спину, вошел вслед за ним, захлопнув за собой дверь.

— Спасибо, хоть дверь наконец закрыли. А то уж думала, весь дом мне выстудите, — снова услышали они женский голос.

— Мир вам, Вещая Гота, — поздоровался Сашка.

— Доброго вам здоровья, — поддержал его Адаш.

— И вам не хворать, — ответила невидимая женщина. — Я уж давно вас почувствовала. Как только вы на камень ступили. А что ж ваш товарищ не зашел?

— Ему без надобности, а попусту не хотел вас беспокоить своим присутствием, — пояснил Адаш.

Постепенно глаза привыкали к полумраку, и Сашка уже мог различить силуэт сидевшей за столом женщины. Видимо желая им помочь, она встала со своего места, открыла печную заслонку и вытащила оттуда тлеющий уголек. Уголек она запросто держала двумя пальцами, как будто он погас еще позавчера. Дуя на него, она подпалила несколько лучин, отчего в доме сразу стало заметно светлее. Теперь-то они могли рассмотреть и саму хозяйку, и ее жилище.

Вещая Гота, вопреки своему молодому голосу, оказалась невысокой бабулькой самого что ни на есть добродушного вида, с которым ну никак не вязалось само слово «колдунья».

— А у вас что за надобность? — улыбаясь, спросила она.

— Да вот… — Адаш мотнул головой в сторону Сашки. — Рану бы надо поглядеть… Не опасна ли? Камнем ему по ребрам угодили, — добавил он.

Бабулька подошла к Сашке, велела:

— Ну-ка присядь, отрок.

Сашка послушно сел на лавку, а Вещая Гота принялась водить ладошками вдоль и поперек его тела, как бы сканируя его.

— Понятно, — только и молвила она, закончив эту процедуру. — Раздевайся.

Пока Сашка сбрасывал с себя одежду, колдунья достала несколько посудин и расставила их в ряд на столе. Из одной она зачерпнула мази и нанесла ее на Сашкины ребра, из другой — намазала ему грудь и спину, а из третьей — все остальные места, помеченные ссадинами и синяками. В заключение нацедила из кувшина какой-то жидкости и сказала:

— Пей, милок.

Тягучая жидкость отдавала клюквой, хвоей и еще чем-то пряным. Сашка жадно махнул одним глотком целую кружку и потянулся за добавкой.

— Налейте еще, пить хочется.

— Хватит тебе на сегодня, — жестко отрезала старуха. — А вот это, — она нацедила вкусного отвара в маленькую бутылочку и, заткнув ее деревянной затычкой, протянула Адашу, — дашь ему завтра. Обмороки не будут его больше мучить, и сердце будет работать надежно и ровно.

— Спасибо вам, Вещая Гота. — Адаш почтительно поклонился старухе. — Дам обязательно, не забуду.

— Это все? — несколько легкомысленно спросил Сашка. — Мы можем идти?

— Можете, конечно, если вы явились ко мне только лишь для того, чтобы здоровье поправить, — загадочно улыбаясь, ответила Вещая Гота.

— Мы многое слышали о вас, но не всегда в людских рассказах можно отличить правду от вымысла. — Когда надо, Адаш умел быть истинным дипломатом. — Если бы вы взялись помочь нам… — Он сделал многозначительную паузу. — Судьбе было угодно привести нас сюда, в эту дикую и далекую от Руси землю. Может быть, для того чтобы мы могли встретиться с вами, Вещая Гота.

— Говори. — Она кивнула в знак того, что готова выслушать его просьбу.

— У нас есть враг, — начал Адаш. — Это очень могущественный человек. И он не только наш враг, но и враг всей Руси. Но об этом, к великому прискорбию, знаем только мы. — Он указал пальцем на себя и Сашку. — Мы задумали лишить его жизни и преследовали его. Но наш корабль разбился на скалах Бьорклунд-фьорда, а наш враг поплыл себе дальше, в Англию. Это случилось почти три недели назад. Нынче мы едем в Нидарус, чтобы сесть там на корабль, идущий в Англию. Сможем ли мы найти его там? И что нам делать, если не найдем его в Англии, где и как искать?

Колдунья сделала гостям приглашающий жест рукой, указывая на стол.

— Садитесь. Как зовут вашего врага? — Она взяла Адаша и Сашку за руки.

— Некомат Сурожанин. Под таким именем его знают на Руси.

Вещая Гота прикрыла глаза, продолжая держать своих посетителей за руки.

— Его уже нет в Англии. Вам не надо туда плыть. Только зря потеряете время. Он сейчас в Ренте, но и там долго не задержится.

— Что же нам делать? — растерянно переспросил Сашка. — Ведь где-то ж можно все-таки его перехватить?

Старушка поднялась и подошла к печке. От печной трубы в один из углов комнаты тянулся наискось тонкий деревянный шест, на котором гроздьями висели пучки сухих трав и кореньев. Неторопливо перебирая узловатыми старческими пальцами каждый пучок и каждый корешочек, она отбирала нужное и складывала в передник. Покончив с этой процедурой, подошла к столу и высыпала на него содержимое передника. После этого, покопавшись в висевшем на стене шкафчике, извлекла оттуда пузырек, а откуда-то из-за плиты достала большое глиняное блюдо. Все это она поставила на стол и, усевшись на высокий табурет, принялась перебирать заготовленную траву и складывать ее на блюдо.

— Низринь-трава, отринь-трава, возвысь-трава, уймись-трава… — принялась бормотать Вещая Гота.

Чем дальше, тем больше ее бормотание становилось неразличимым, сливаясь в некий звук, подобный шелесту алюминиевой фольги. Эти две вибрирующие ноты, казалось, повисли в воздухе, наполняя все пространство комнаты негромким, но жестким, металлическим звуком. Губы старушки уже перестали шевелиться, а неприятный, раздражающий звук продолжал наполнять комнату, гуляя от стены к стене.

Колдунья взяла пузырек и, держа его над блюдом, капнула из него на разложенную траву пять раз, как бы задавая вершины пентаграммы. Трава вспыхнула и тут же погасла, и с блюда вверх, к потолку потянулась тонкая струйка белого дыма. Она медленно, как бы нехотя поднялась к потолку, свернув там к печной трубе, трижды грациозно обернулась вокруг нее и, скользнув вниз, юркнула в приоткрытую заслонку. Назойливый металлический звук исчез, а комната наполнилась сладкими, дурманящими ароматами.

— Дайте ваши руки, — приказала Вещая Гота.

Заторможенные, слегка одуревшие от непривычных, резких ароматов Сашка и Адаш протянули пятерни. Старуха накрыла их своими сухонькими ладошками и, закрыв глаза, заговорила:

— Враг ваш поистине могуществен. Но силен он не золотом, не имуществом своим, не знакомством и дружбой с сильными мира сего, хотя все это у него есть. А силен он службой своей, ибо служит князю мира сего.

— Это кто ж такой? — попробовал уточнить Сашка. — Дмитрий, что ли? — Сашке казалось, что он буквально выпалил эту фразу, но на самом деле его вопрос прозвучал, как при замедленном воспроизведении. Голос стал тягучим и низким.

— Ох, неуч… — Покачал головой Адаш. Теперь и он говорил под стать Сашке. — Князь мира сего — это дьявол, враг рода человеческого.

— Найти его сложно, настичь очень трудно, застать врасплох невозможно, ибо чувствует он и слежку, и погоню, — продолжала Вещая Гота.

— Так, может, его и убить невозможно? — спросил Адаш.

— Нет, убить его можно. Тело его так же слабо и уязвимо, как и тело человека.

— Что значит «как человека»? — перебил ее Сашка. — А он что, не человек?

— Нет. Он не человек.

— А кто?

— Не знаю. Нет ответа. Не вижу.

— Только этого нам не хватало! Слуга дьявола, блин! Но убить его все-таки можно? — еще раз уточнил Сашка.

— Да, можно, — подтвердила колдунья. — Хотя он очень силен и повелевает духами и стихиями.

— Психотронное и климатическое оружие! — вскричал Сашка. — Да кто ж он все-таки такой, этот сукин сын Некомат?

— Теперь понятно, отчего разыгрался шторм в ту ужасную ночь, — с грустью в голосе заключил Адаш. — А мы-то хотели его взять нашармачка.

— Скажите, Вещая Гота, — попросил Сашка, — можем ли мы навредить ему каким-то иным способом? Как нам показать великому князю Дмитрию подлые замыслы Некомата? Как доказать, что он не друг Руси, а враг? Что хочет он погубить Русь и извести русский народ, устроив братоубийственную войну?

Колдунья задумалась, помолчав некоторое время, прежде чем ответить.

— У него нет дома и нет семьи. У него нет никого, кого бы он любил или был хотя бы немного привязан. Но есть на земле три места, которые ему никак не миновать. Это Генуя, Саутгемптон и Колывань.[21] Там спрятано его золото. Там грузятся и разгружаются его корабли. Туда приходят и уходят его обозы и караваны. Там собираются и копятся его товары. Его корабли приходят и в другие порты, но только в этих трех есть его конторы. И, приезжая туда, он чувствует себя там как дома. Там, в этих конторах, записана вся его жизнь. Ибо жизнь купца — это деньги. Купец пользуется деньгами, как другие воздухом. Каждый шаг купца, каждое его действие — это трата либо обретение какой-то суммы. И все это записывается в конторские книги. Вся жизнь его в этих книгах. Что бы он ни сделал, какой бы поступок ни совершил — отражение всего этого вы найдете в конторских книгах. — Она вновь замолчала на непродолжительное время. — Вам надо в Колывань. Все, что вам нужно, вы обнаружите там.

— Но как мы разберемся в этой купеческой премудрости? — испугался Адаш.

— Ничего, он разберется. — Не открывая глаз, одним подбородком, она указала на Сашку. — К тому же… Там найдется человек. Он вам поможет.

— Вещая Гота… Вы же можете заглянуть в будущее… Что ждет меня? И смогу ли я вернуться когда-нибудь туда, откуда прибыл? — осторожно спросил Сашка.

Она открыла глаза и внимательно посмотрела на него.

— Зачем тебе это, отрок? С такими знаниями тяжело жить. К тому же я могу и ошибиться. Ведь есть будущее, а есть и инаковозможное…

— Должен же я хотя бы знать — пытаться ли мне убить Некомата или не тратить на это силы и время, поскольку все равно не получится? — ляпнул Сашка первое, что пришло на ум.

Меньше всего его интересовал ответ на этот вопрос. Все прочие события и свершения, ожидающие его на жизненном пути, волновали его примерно в той же степени, так как впитанная им с молоком матери житейская мудрость — что посеешь, то и пожнешь, — подтверждалась практическим опытом каждого прожитого им дня. А вот когда с ним приключилось нечто необъяснимое, когда он неведомым образом перескочил из двадцать первого века черт знает в какую седую старину, тогда бесполезными оказались и вся народная мудрость, и весь его жизненный опыт. Что же ждет его впереди? Останется ли он Тимофеем Вельяминовым, средневековым вельможей, наследником знатного рода? Или же ему удастся вновь стать простым московским обывателем, студентом МАИ Сашей Ракитиным, ну на крайний случай петербуржцем Сашкой Ремизовым, старшим сержантом запаса? Задать этот вопрос напрямую, по вполне понятным причинам, он не мог, но ответа именно на него и ждал Сашка от Вещей Готы.

Колдунья встала из-за стола, вновь порылась в своих снадобьях, оторвала с шеста еще какой-то травки и, вернувшись за стол, подбросила ее на блюдо. Отсыпав себе на ладонь какого-то порошка, она принялась читать нараспев заклинания на незнакомом языке. При этом время от времени брала с ладони щепотку порошка и крест-накрест посыпала тлеющую траву. Поднимающийся к потолку дым стал менять цвет, становясь попеременно то синим, то оранжевым, то зеленым, то желтым. К тому моменту когда Вещая Гота закончила свою заунывную песнь, дым вновь стал белым.

— Тебя ждет славное будущее, отрок, — почему-то тяжело вздохнув, вымолвила наконец она. — Тебя ждет почет, уважение и слава, но меньше, чем ты того заслужишь. Ты будешь не раз командовать многими ордами. Выиграешь множество боев и битв. И за это тебе будет почет и слава. Но ты выиграешь два великих сражения, которые останутся в памяти людской до тех пор, пока существует человечество. И никто не будет помнить, что именно ты выиграл эти два сражения. Ты заложишь два города. Это будут два великих города, два Рома. И никто не будет помнить, что именно ты был их основателем. Таким будет твое будущее, отрок.

— И это все? — Сашка был разочарован. Ответа на интересующий его вопрос он не получил.

— Все. Чего ж тебе еще надо, беспокойный отрок?

— А Некомат?..

— Не знаю. — Вещая Гота покачала головой. — Вижу лишь, что занес ты свой меч над его головой. Дальше не вижу.

Не получив ожидаемого ответа, Сашка решил схитрить, подойдя к интересующему его вопросу с другой стороны.

— Уважаемая Вещая Гота, можно ли вам задать еще один вопрос? Последний, — очень вежливо спросил он.

— Спрашивай.

— Некоторое время назад… Если точно, то восемь месяцев назад в моей жизни был период… Небольшой, несколько дней, может быть, неделя… Но память об этом времени полностью исчезла из моей головы. Ну совсем… Ничегошеньки не помню.

— Тебе обязательно нужно это вспомнить?

— Да, да…

— Хорошо.

Кряхтя, Вещая Гота слезла с табурета и отправилась за новым снадобьем. Эту порцию колдовского зелья, не экономя и не рассчитывая, она щедро высыпала на блюдо, опустошив корчагу, в которой оно хранилось. Над блюдом вспыхнул огненный шар, подобный шаровой молнии. Он слегка поднялся и завис в воздухе, переливаясь и мерцая всеми цветами радуги.

— Ты должен вспомнить сам, я лишь помогу тебе, — сказала старуха.

Сашка почувствовал, что голова его закружилась, табурет, на котором он сидел, куда-то пополз, выскальзывая из-под него. Он попытался ухватиться за край стола, но тот оказался мягким и тянущимся, как резина. Сашка протянул руку к Адашу, надеясь найти в нем опору, но тот, отдаляясь от своего воспитанника, стал как бы таять, растворяться в воздухе. Вслед за ним стали раздвигаться и таять стены домика Вещей Готы, а она сама, съежившись до размеров горошины, влетела в печь и вместе с ней размылась, истаяла, как комок снега. Сашку подняло, перевернуло вокруг одной оси, вокруг другой и куда-то стремительно кинуло. И уже не было вокруг ни стен ведьминого домика, ни снега, ни скал, ни уродливых елей. Был лишь плотный, белый, как молоко, туман, холодный и влажный. Кувыркаясь, Сашка летел сквозь него в пустоту, и стремительному падению этому, казалось, не будет конца.

Отвернувшись от монитора, Вера крепко зажмурилась и прикрыла глаза ладонями, но тут же, вспомнив о неснятом макияже, отдернула их от лица. Вытащив из ящика стола зеркальце, окинула себя внимательным взглядом. Лицо помятое, глаза красные, как у кролика, но макияж в целости и сохранности. Надо бы снять его и пойти умыться, да и не наносить больше. По крайней мере до тех пор, пока приходится ночи напролет проводить у компьютера. Все равно этот бесчувственный чурбан Роман Михайлович не реагирует ни на броский макияж, ни на новые прически, ни на вызывающе сексуальные туалеты. То у него голова забита его обожаемой психотроникой вкупе с его драгоценными слиперами, то спасение Отчизны от негодяев-заговорщиков занимает без остатка все его мысли. А ведь сорок шестой год мужику. И все один. По крайней мере за последние три года, что они работают вместе, она могла ручаться. Ну хорошо, обжегся по молодости, ну не хочется ему заводить семью или некое ее подобие, но, в конце концов, неужели ему просто, по-первобытному, не хочется бабу?

Вера потянулась, не вставая со стула, сладко зевнула, прикрывая ротик ладошкой. Вновь глянула в зеркальце и обругала себя: «Дура я, дура, — но тут же поправилась: — Нет, просто несчастная. Ведь таких — большинство, по-настоящему-то счастливых — единицы. — И тут же, разозлившись на себя за упаднические настроения, обругала Лобова: — Старый хрыч! Ему предлагает себя молодая, красивая… Я ведь красивая? — Она вновь бросила взгляд в зеркало. — Конечно, в двадцать мордаха так не опухала после пары бессонных ночей, и под глазами не залегали круги в пол-лица… Все равно ничего. А ножки? Какие у меня ножки! Никакого намека на целлюлит. А грудь? Нынче дурехи специально под нож ложатся, чтобы такую себе сделать. А у меня все свое, все естественное. Этот же пенек трухлявый даже намека на какую-либо заинтересованность никогда не сделает. Ну что мне, в конце концов, самой брать его за шиворот и тащить к себе в постель? Ой, а может быть, у него проблемы с этим? Глупенький… Сейчас же это все решаемо. Нет ничего невозможного. Было бы желание. — Вера улыбнулась собственным мыслям. — Утром, как только он появится в кабинете, я ему так прямо и скажу: Роман Михайлович, вы же знаете, я хороший врач, все ваши сексуальные проблемы решу на раз-два-три… Нет, все-таки я дура. Угораздило же меня влюбиться в старика».

Никаким, конечно, стариком, а уж тем более пеньком трухлявым Роман Михайлович не был. Мужчина в самом, что называется, расцвете сил. И нельзя сказать, что он не замечал броской, прямо-таки вызывающей Вериной красоты. Но для абсолютно корректного и даже холодноватого, отстраненно-вежливого поведения со своей подчиненной у Романа Михайловича было несколько причин. Во-первых, та самая пресловутая красота. Отставной разведчик и мысли не допускал, что человек с заурядной, среднестатистической внешностью может заинтересовать такую красавицу, как Вера. Во-вторых, разница в возрасте. С его точки зрения, она была огромна. Он себя чувствовал если не отцом, то, по крайней мере, старшим братом, наставником по отношению к Вере. А в любовных отношениях он всегда предпочитал равенство. И в-третьих. Он настолько высоко ценил безоглядную преданность Веры их совершенно секретной организации и ее высочайший профессионализм, что, даже если когда-то по околице его сознания и пробегала нескромная мыслишка, стараясь запустить в действие механизм химии любви, он, стремясь сохранить существующее равновесие, тут же натравливал на нее злобных псов самодисциплины. А нынче, когда им приходилось почти сутки напролет проводить вместе, Роману Михайловичу все чаще приходилось прибегать к помощи этих верных слуг самоконтроля.

Вера сходила в ванную за тоником и теперь, поглядывая на экран монитора, тщательно удаляла с лица надоевший грим. Камеры транслировали на экран изображение двух ее подопечных. За Валентином Сафоновым в принципе можно было бы уже и не приглядывать. Он просто спал. Спал, как все обычные люди. У него уже все было в порядке. После возвращения Вера, опасаясь за его здоровье вообще и состояние разума в частности, продержала Валентина пять дней в искусственной коме. Он был еще очень слаб, с ним, конечно, придется повозиться, но самое страшное уже позади. Последний выход в слиперский полет останется для него без последствий. Он даже через некоторое время сможет продолжать работу, если захочет, конечно. Все-таки последнее задание чуть было не стало для него роковым. Ценой огромных усилий ему тогда удалось отбиться и вернуться в свое тело.

После возвращения Валентина с задания у Лобова возникли опасения, что вслед за ним мог проникнуть вражеский соглядатай, поэтому они, бросив свою лабораторию и погрузив в реанимобиль слипера, в пожарном порядке перебрались на запасную базу. Там пробыли семь дней. За это время Лобов проверил и физически, и ментально основную базу. Там так никто и не появился. Следовательно, Валентин за собой не привел «хвоста». Они вернулись в свою лабораторию на «Микродвигателе».

Ракитин же пребывал в полете. Он находился в этом состоянии уже девятые сутки. Такого в их с Лобовым практике еще не бывало. Обычно сон слипера продолжался несколько часов, максимум сутки. Но и задание у Саши было весьма необычным. Суть его Лобов сформулировал для Ракитина после долгого разговора с уже пришедшим в себя Валентином и нескольких уточняющих полетов Нины Федоровны.

Лобов с чего-то взял, что главные их противники живут не только сейчас, но и в прошлом, причем в прошлом они должны быть уязвимее, чем в настоящем. А поскольку в духовно-нематериальном мире прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, то можно попытаться нанести удар негодяям-заговорщикам лет эдак за семьсот-восемьсот от настоящего момента, воспользовавшись их тогдашней относительной слабостью. Лобов настойчиво пытался донести до Веры теорию этого вопроса, но она, пропустив большую часть услышанного мимо ушей, попросила оставить ее в покое. Ее рациональная женская сущность буквально протестовала против любых попыток подвести теоретическую базу под эти чудеса в решете. Ей, собственно, и практических чудес за глаза достаточно. Не хватало еще думать над тем, почему именно они происходят. И так ум за разум заходит. Рассказать кому, чем они на работе занимаются, — не поверят. А если поверят, то сразу в дурку определят, а то и еще куда-нибудь похлеще.

Методики отправки слиперов в прошлое у них не было никакой. Так вот, Лобов выдвинул гипотезу, что если слипер перед выполнением задания установит контакт с неким материальным объектом древнего происхождения, то при выходе в мир духовно-нематериальный он сможет использовать этот объект как якорь. И сумеет перенестись во время, когда этот объект был создан. А дальше — по обстоятельствам. Надо найти подходящего носителя, встроиться в него и взять под контроль его разум. Поскольку Валентин был еще очень слаб и не мог работать, отрабатывать методику путешествия в прошлое Лобов решил с Ракитиным.

«Микродвигатель» находился на территории древнего Старо-Симонова монастыря. Удивительно, но судьба пощадила монастырский собор Рождества Пресвятой Богородицы, построенный в конце XIV века. Как большевики его не взорвали, оставив на заводской территории, одному Богу известно. Вот в этот-то собор Лобов и водил Ракитина перед выходом на задание «якорь забрасывать».

Вера вновь зевнула. Почти четыре утра — самое тяжелое время. Отдежурив вчерашнюю ночь, она, сжалившись над Романом Михайловичем, предложила сегодня подменить его на пару часов. Он обрадовался: «Ой, спасибо, Верочка», — и тут же завалился спать. И дрыхнет до сих пор без всяких зазрений совести. Ну не будить же его. Ох и эксплуатируют же мужики русских баб, пользуясь их безотказностью и природным человеколюбием.

Валентин повернулся с бока на живот. Все жизненные показатели в норме, как и должно быть у нормально спящего человека. А вот Ракитин лежит неподвижно на спине, уставившись закрытыми глазами в потолок. Датчики, фиксирующие движение, выдают на монитор сплошные ровные линии. Все показатели близки к нулю, и лишь энцефалограмма бушует, как у человека, ведущего интенсивную интеллектуальную деятельность. Все правильно. Он и ведет там активную жизнь. И так уже девять суток. Только энцефалограмма и свидетельствует, что он жив и просто спит, а не превратился в овощ. Лобов не знал, сколько может продлиться первый слиперский полет Ракитина. И задание трудное, необычное, и Ракитин неопытен. Всяких тревог и опасений был целый ворох. Вплоть до того, что Ракитин может потеряться при возвращении, несмотря на ментальный якорь — церковь Рождества Богородицы. Это было бы катастрофой, более того, это было бы настолько ужасно, что даже думать об этом не хотелось. Как бы то ни было, их круглосуточные бдения с Лобовым продолжались, и конца им не было видно.

Вера отложила в сторону тампон и взялась за мышь. Ей показалось или нет? Кажется, Ракитин едва заметно шевельнул рукой. Так и есть, вот небольшой всплеск на диаграмме. Она вернулась в режим реального времени. Еще один всплеск, на этот раз с большей амплитудой.

— Роман Михайлович! — инстинктивно закричала она, но, вспомнив, что у них в лаборатории отличная звукоизоляция, нажала кнопку звонка, проведенного в комнату отдыха.

Оставив свой пост, Вера бросилась в бокс к Ракитину. Включила верхний свет, у Ракитина дернулись веки, и он зашевелил ногами. Только успела подумать: «Он уже здесь», — как в бокс влетел заспанный, всклоченный, полуодетый Лобов и тут же укорил:

— Ну что же вы, Вера, почему не разбудили меня раньше?

«Это тебе вместо благодарности, дуреха», — мысленно пожалела она себя. Но особо времени на жалость не оставалось. Надо было работать. Лобов уже начал:

— Саша, это я, Роман Михайлович Лобов. Ты слышишь меня? — Ракитин с силой несколько раз сжал веки. Контакт установлен. — Саша, я сейчас начну считать до десяти. На счет «десять» ты проснешься и откроешь глаза. Один, два…

Вера контролировала показатели. Пульс растет, давление растет, а энцефалограмма, наоборот, стабилизировалась. Человек спит. Просто спит, но вот-вот проснется.

— Десять…

Ракитин открыл глаза, перевел взгляд с Веры на Лобова, потом обратно.

— Где я?

Нехороший вопрос. Если в ближайшие несколько секунд ситуация не прояснится, придется вводить его в кому.

— Саша, я — Вера, а это — Роман Михайлович. Мы находимся в Москве, на «Микродвигателе», в лаборатории, рядом с церковью Рождества Богородицы. Ты вернулся из слиперского полета.

В его глазах загорелся задорный огонек узнавания.

— Вера, Роман Михайлович… Так это… двадцать первый век? Точно?

— Да, да, Саша, это двадцать первый век. Ты вернулся домой, — вступил в разговор Роман Михайлович.

— Ух ты черт! — радостно выдохнул Сашка и сделал попытку сесть. — Наконец-то!

— Лежи, лежи… — Удержала его Вера. — Не торопись, последим за твоим физическим состоянием.

Энцефалограмма прыгает, но это и понятно. Пульс бешеный, давление критическое. Одно хорошо — похоже, уже стабилизировалось.

— Как себя чувствуешь? — спросила Вера, вводя иглу в вену.

— Шикарно. Но… Если честно, то… Слабость, голова кружится. Подташнивает. Как будто перебрал.

— А ты и перебрал. — Это Лобов. — Шутка ли… почти девять суток слиперского полета. Тем более незнамо куда… Ничего, сейчас легче станет.

— Роман Михайлович, — попросила Вера, — дайте ему полчаса покоя. Потом будете расспрашивать.

— Нет, нет, — запротестовал Сашка. — Не надо покоя, мне так будет только хуже. У меня у самого куча вопросов накопилась.

— Хорошо, — согласился Лобов, — спрашивай.

— У меня был провал в памяти, — радостно заявил Сашка. — Ну, после того момента, как мы с вами были в церкви и еще видели там надгробье Осляби и Пересвета. Я, кстати, с ним познакомился.

— С кем? — в один голос воскликнули Вера и Лобов.

— С Ослябей. Но… Теперь-то я вспомнил, что вы меня отправили в прошлое, но… Я не помню, зачем.

«Боже, — мысленно ужаснулся Лобов, — все зря. Парень не помнит не только задания, но и того, чем это задание вызвано. Любой провал в памяти — это психическая травма. Еще неизвестно, насколько она серьезна».

— Саша, — осторожно начал Лобов, — ты помнишь, что я сослуживец твоего отца? Речь идет о расследовании деятельности тайной организации, по приказу которой он был убит.

— Все! — вскричал он. — Вспомнил! Все вспомнил!

— И задание тоже? — с легким недоверием переспросил Лобов.

— Да! Я должен был соорудить портал перехода, потом долететь до церкви, определить там вектор течения времени и, двигаясь вдоль него в обратном направлении, достичь одной из прошлых реальностей. Зафиксироваться там и попробовать проконтактировать с каким-нибудь представителем местного населения. Войти в него и взять под контроль его разум. После этого выйти и проделать весь путь в обратном направлении вплоть до портала. А там уж вы меня должны были ждать.

— Молодец, — похвалил Лобов, — действительно все вспомнил. А что же случилось на самом деле? Куда ты исчез на девять суток? Причем я потерял контакт с тобой сразу же, как ты провалился в сон.

— Так я спал всего лишь девять суток? — уточнил Сашка.

— Почти, — ответила Вера.

— Ничего себе, всего лишь! — возмутился Роман Михайлович.

— А там я прожил… — слегка склонив голову набок, Сашка принялся что-то подсчитывать в уме. — Попал я туда в июле, а сейчас… Семь месяцев!

— Ого! — в один голос воскликнули Лобов с Верой. — Так где там? Где ты был?

— Шесть тысяч восемьсот восемьдесят третий год от Сотворения мира. Скоро уже восемьдесят четвертый начнется. У них там новый год первого марта начинается. А как это в нашем летоисчислении будет, я не знаю. Там оно как-то не пользуется популярностью, — попробовал пошутить Сашка.

— Значит, тебе все-таки удалось побывать в прошлом. И прожил ты там семь месяцев, а у нас здесь прошло всего лишь восемь дней… — Осмысливая полученную информацию, Лобов принялся яростно мять свой небритый подбородок. — Д-да… Парадоксы времени. Я всегда был уверен, что в духовно-нематериальном мире время ведет себя иначе, чем в материальном. А здесь… Духовно-нематериальный мир, как переходный портал, некий шлюз между двумя материальными мирами. Д-да… Кстати, ты соорудил себе портал перехода? Почему я его не чувствую? Что за чертовщину ты там нагородил, что я не могу в него пробиться?

— Так я… — смущенно начал Сашка. — Я… забыл.

— То есть? — не понял его Лобов.

— Ну… Я тогда как заснул, ну, то есть… Отделился от тела, увидел себя, вас… Ну, так легко мне стало, радостно… Как будто кайф словил. И забыл я про этот портал, про все позабыл. Ощущение счастья полнейшее. И еще… Ощущение переполняющей меня силы, как будто я все могу, на все способен. Ну я и рванул, куда глаза глядят. На счастье, уперся в церковь и вспомнил о задании. Но только никакого вектора времени я там не увидел. Я лишь подлетел к надгробью, коснулся его, и все там начало меняться. Все стало полупрозрачным, нереальным каким-то. Что-то вокруг стало исчезать, что-то появляться, как при быстрой прокрутке диска. И вот уже церковь строительными лесами обросла, куполов на ней еще нет… А я стою и глазею на происходящие изменения. Это я рассказываю долго, а там все в одно мгновение произошло. И тут поднимаю взгляд вверх, а оттуда, с лесов, доска здоровенная сорвалась и летит прямо на меня. Я со страху ка-ак прыгну в сторону… И — все.

— Что все?

— И я уже оказался в человеческом теле.

— Ну… — Лобов покачал головой. — Ну, парень… Видно, на роду тебе написано прожить долгую жизнь.

— То есть? — На этот раз настал Сашкин черед удивляться.

— Ты должен был, находясь во сне, создать свой портал перехода и с помощью Романа Михайловича выйти из него в духовно-нематериальный мир, — пояснила Вера. — А тот путь, которым ты проследовал — прямой выход в наш материальный мир, — это путь, который проделывает душа, покидая умирающее тело. Тебя спасло то, что ты быстро нашел церковь. А надгробье, на которое ты натолкнулся, каким-то образом сыграло роль портала. — Она грустно улыбнулась. — В противном случае тебе уже некуда было бы возвращаться. Тело твое покоилось бы уже в могиле, а душа пополнила бы сонм неупокоенных душ, неприкаянно слоняющихся по земле. — Она улыбнулась еще грустнее. — Но здесь я уже лезу не в свою епархию. Извините, Роман Михайлович.

«Черт возьми, до чего же она похожа на Ольгу Тютчеву. — Внезапное прозрение, как удар током, настигло Сашку. Теперь, после этой печальной улыбки, он явственно увидел сходство Веры с Ольгой. Улыбаться так могла только Ольга, одновременно радуясь близости к своему любимому и печалясь от необходимости лгать, притворяться и скрывать свою радость от окружающих. — Если бы не короткая современная стрижка и простенькая маечка с джинсами, то — вылитая Ольга. Один в один».

— И после этого ты позабыл, каким образом и с какой целью оказался там, где оказался? — уточнил Лобов.

— Ну да…

— Ты пробыл там семь месяцев и… — продолжал Роман Михайлович. — Как же ты сообразил, что можешь вернуться, и каким образом ты это осуществил? Опять с помощью надгробья?

— Н-нет. Ничего я не сообразил. И к надгробью я не возвращался. — Сашка замялся, словно не зная, говорить ли ему следующую фразу или нет. — Меня колдунья вернула. Вещая Гота. Она живет в Норвегии, и я только что был у нее на сеансе… на приеме…

— Час от часу не легче! — всплеснула руками Вера. — Нам еще древних ведьм не хватало!

— В конце концов, все хорошо, что хорошо кончается, — с глубокомысленным видом изрек Роман Михайлович. — Главное — что ты вернулся обратно. А если нам в этом помогла норвежская женщина с паранормальными способностями, жившая в… В каком году?

— В шесть тысяч восемьсот восемьдесят третьем от Сотворения мира, — подсказал Лобову Сашка, стараясь хоть как-то загладить свою вину. Сказать, что он чувствовал себя виноватым, значило ничего не сказать. Он, спецназовец, разведчик с немалым боевым опытом, кавалер ордена Мужества, провалил, по сути, боевое задание. Это еще хорошо, что задание было на отработку и испытание приема и методов. Здесь его промашка не стала фатальной. Максимум, чем он рисковал, это собственной жизнью. Все равно. Как-то не очень… Сашке припомнилось, каким орлом он держался перед Лобовым, когда тот предложил ему поучаствовать в секретной операции: «Тоже мне, мститель нашелся… Защитник Отечества. Это ж надо было так обделаться, как салаге зеленому! Заявлялся орлом, а оказался цыпленком…» — Да и не норвежка она вовсе, она русская, хотя и живет в Норвегии, — добавил он.

— А в Норвегию-то тебя как занесло, дружок? — удивился Роман Михайлович и тут же, не удержавшись, взорвался: — Вера, сколько можно вас просить? Ну поройтесь в поисковиках — как перевести этот шесть тысяч какой-то год в нашу эру!

Вера, ошарашенная столь явной несправедливостью, не говоря ни слова, вышла из бокса. Сашка, прекрасно поняв, что причиной этой вспышки гнева был он, а отнюдь не Вера, сделал попытку сесть, но сил хватило только на то, чтобы приподняться, опершись на локоть.

— Роман Михайлович… Товарищ подполковник, я понимаю, что провалил задание и готов нести ответственность…

Все-таки восемь суток — это восемь суток. В боевой обстановке — целая вечность. Мало ли что здесь за это время могло произойти.

— Да будет тебе, Саша. — Лобов, приобняв Сашку за плечи, заставил его вновь лечь на кушетку. — Все нормально, успокойся. Это я сорвался из-за злости на самого себя. Чуть тебя не погубил. А до этого — такой прокол с Валентином! Парень едва жив остался. Нельзя было тебя в первый же раз отправлять в прошлое. Надо было сделать хотя бы пару-тройку учебных полетов, чтобы ты необходимыми навыками овладел. И на Веру я наорал зря. Пойду перед ней извинюсь. Ты лежи, отдыхай пока.

Но никуда Лобову уходить не пришлось, поскольку Вера вновь появилась в боксе и четко, по-военному доложила:

— Одна тысяча триста семьдесят пятый год.

— Спасибо, Вера. Вы меня извините, сорвался… — замялся Лобов.

— Бывает…

Чувствуя, что еще до конца не прощен, Роман Михайлович продолжил заискивающим тоном:

— Верочка, наверное, надо бы его покормить? А? Как вы думаете? Найдем мы что-нибудь для него в наших закромах?

— Ох, Роман Михайлович, — вздохнула Вера и покачала головой. — Что бы вы без меня делали?

— Сам не знаю, Верочка.

— Ладно. Сейчас посмотрю.

Вера вновь вышла из бокса. Примирение состоялось.

— Так как же ты оказался в Норвегии, Саша? — Теперь это был уже совсем другой Лобов — успокоившийся и расслабленный, можно даже сказать, вальяжный.

— Врага преследовал, Роман Михайлович. — Теперь говорить о своей жизни в четырнадцатом веке Сашке было неловко, как будто он там занимался сущей ерундой, в то время как здесь люди делали важное, серьезное дело.

Лобов хохотнул:

— Ого, ты даже там врагов завести успел.

— На самом деле, — Сашка тяжело вздохнул, — там все очень даже серьезно.

— Вот и ладно. Пусть они там решают свои проблемы, а мы будем решать свои, — многозначительно изрек Лобов и принялся излагать Сашке план дальнейших действий: — Твой первый испытательный полет приказываю считать успешным. Возможность перемещения в прошлое практически доказана. Все огрехи и недочеты мы учтем при подготовке ко второму полету. Там тебе придется искать вполне конкретных персонажей и взаимодействовать с ними. А попросту говоря, тебе придется их убрать. А сейчас — отдыхай. Неделю тебе на восстановление. Наберешься сил, восстановишь форму, потом — пару дней на подготовку — и снова в полет.

В принципе ничего нового для себя Сашка не услышал, примерно так он и представлял свою дальнейшую деятельность, но тут вдруг ему вспомнился Адаш, и на душе у него заскреблось по меньшей мере две сотни кошек одновременно. Стоило ему представить старого солдата, оставшегося с убогим Тимошей на руках за несколько тысяч километров от родины, как ему тотчас же стало стыдно.

— Роман Михайлович, — попросил Сашка, — а можно на себя в зеркало посмотреть?

Лобов, даже если он и удивился этой просьбе, то ничем не показал этого. Он выглянул из бокса и громким голосом справился:

— Верочка, а мы могли бы для Саши зеркало организовать?

Не прошло и десяти секунд, как в боксе появилась Вера с зеркальцем в руках. Сашке стоило бросить в него лишь один взгляд, чтобы убедиться — да, это он, Саша Ракитин, он же — старший сержант Ремизов.

— Решил удостовериться — ты это или не ты? — рассмеялся Лобов.

Сашка лишь пожал плечами. Все правильно. Он здесь, в Москве двадцать первого века, а Адаш в Норвегии вместе с Тимофеем, вновь ставшим гугнивым, мычащим, пускающим слюни придурком тотчас же после того, как Сашка покинул его тело. Неожиданно для самого себя ему стало жаль того Сашку. Сашку, нежданно-негаданно попавшего в четырнадцатый век и поначалу воспринимавшего окружающую действительность как некое экзотическое реалити-шоу, а впоследствии ощутившего себя настоящим Воронцовым-Вельяминовым, представителем рода, стоящего у самой вершины власти. Ему стало жаль, что он не оправдал надежд Марьи Ивановны и преподобного Сергия, жаль, что не сумел покончить с Некоматом, жаль потерянной Ольгиной любви, жаль, что так и не поговорил по-человечески с князем Дмитрием, жаль, что так и не сумел довести до конца ни одного начатого им дела. Ему стало жаль русских людей, с которыми он там познакомился — Марью Ивановну и преподобного, Адаша и Куницу, Ольгу Тютчеву и великую княгиню, своих братьев Мамая и Микулу, Фленушку, монаха Ослябю и многих других. Ему стало жаль ту Россию, застывшую в священном ужасе в одном шаге от гражданской войны.

— Роман Михайлович, — смущаясь, начал Сашка, — а нельзя ли… Короче говоря, зачем мне неделю отдыхать? Я и сейчас готов, я здоровый, выдержу… Роман Михайлович, жалко бросать ту действительность. Я уже там освоился, акклиматизировался, можно сказать. Может, вы дадите задание, а я начну оттуда, из четырнадцатого века. Ведь мы же не знаем, где точно их надо искать?

— Нет, не знаем, — подтвердил Лобов.

— Ну вот, — вдохновился полученным ответом Сашка, — оттуда и начнем. И будем потихоньку двигаться по направлению к нашему времени, пока их всех не уничтожим. К тому же я теперь все сделаю правильно. Портал создам… Короче, часто буду возвращаться.

— Это рискованно, Саша, — с самым серьезным видом сказала Вера. — У вас попросту могут иссякнуть силы. Я против, Роман Михайлович.

— А вы меня подкормите. Ведь вы же эти девять суток что-то мне кололи?

Вера кивнула, подтверждая сказанное. Роман Михайлович пристально поглядел на нее и наконец промолвил:

— В конце концов, мы должны доверять самоощущению слипера. Если он говорит, что способен на новый полет, то… Почему бы нет? Опять же теперь у нас все-таки будет связь.

— Как хотите, Роман Михайлович, но я умываю руки. — Вера была непреклонна.

— Роман Михайлович, нельзя упускать такой шанс, — затараторил Сашка. — Сейчас я в том мире вхож на самые верха, элита, так сказать. Типа нынешний Абрамович или Дерипаска какой-нибудь. Так у меня больше шансов разыскать заговорщиков. А где гарантия, что после отдыха я вновь сумею занять такое выгодное положение?

— В этом есть смысл, — поддержал его Лобов. — Минуточку. — Он вышел из бокса и через некоторое время вернулся с пачкой фотографий в руках. — Смотри, Саша. — Он разложил перед ним десяток фотографий. — Это верхушка организации. Среди них, как полагал твой отец, находится и руководитель заговорщиков, но, как нам удалось выяснить, его здесь нет.

Сашка внимательно перебрал все десять фотографий, тщательно вглядываясь и запоминая каждое лицо.

— А кто руководитель? — уточнил он. — Вам удалось его вычислить?

— Да, это — Рыбас Юрий Анатольевич, заместитель руководителя федеральной службы стратегических резервов. — Лобов протянул Сашке фотографию.

— Да это же Некомат! — вскричал ошеломленный слипер.

— Кто? — не понял Лобов.

— Некомат Сурожанин, купец. Первейшая сволочь и мой личный враг по совместительству. Он там стравливает моего брата Мамая и великого князя Дмитрия. Гражданскую войну, гад, хочет устроить.

— Саша, ты ничего не путаешь? — засомневался Лобов. — Какая гражданская война? Это ты о Куликовской битве? Так там сражались русские под предводительством Дмитрия Донского и монголо-татары, которых возглавлял Мамай.

— Все не так, Роман Михайлович. Нет там никаких монголов. То, что нам рассказывали в школе, — чушь сплошная и враки. Но давайте не будем отвлекаться от дела. Про историю я вам потом как-нибудь расскажу.

— Что ж… Это действительно большая удача — в первом же пробном полете случайно встретить своего главного противника. Пожалуй, ты прав и тебя надо срочно отправлять обратно.

— А я о чем… — обрадовался Сашка. — Тем более что мне на него Вещая Гота точную наводку дала. Достану гада и выпушу ему кишки.

Вера, до того молча наблюдавшая за происходящим, наконец видя, как эти двое впадают в боевой раж, не выдержала и, громко фыркнув, вышла из бокса. Верина реакция слегка отрезвила отставного подполковника.

— Саша, этот человек очень опасен. Валентин от него еле ноги унес. Правда, есть надежда, что в четырнадцатом веке он несколько слабее, чем сейчас, но все же… Поэтому, Саша, прошу тебя, будь там предельно осторожен.

— Да, мне про него все уже рассказали. Он повелевает духами и стихиями и вообще он не человек.

— И ты туда же… — тяжело вздохнул Лобов. — Нина Федоровна мне уже давно твердит, что они не люди. Кто же он тогда, этот Рыбас?

— Слуга дьявола, — ляпнул Сашка и тут же поправился: — Это так Вещая Гота его определяет. Про духов и стихии — она же. Делая скидку на средневековое сознание, можно предположить, что он обладает климатическим и психотронным оружием.

— Видишь ли, Саша… — В задумчивости Роман Михайлович почесал кончик носа. — То, чем мы здесь занимаемся, — он обвел рукой вокруг себя, — с точки зрения официальной науки даже лженаукой не является. Это — бред сумасшедшего, шаманство, шарлатанство, мошенничество и так далее. Но… это существует. Мы делаем это на практике. А теории нам не хватает. Понимаешь? — Сашка кивнул, соглашаясь. — Для средневековой колдуньи, вполне возможно, термин «слуга дьявола» наполнен определенным смыслом. Он, может быть, предполагает набор определенных качеств, которыми обладает данный субъект. Мне же хотелось бы иметь более, скажем так, научное определение изучаемого субъекта и его свойств. Что такое дьявол? Что такое слуга дьявола? Мы не знаем. Потеряв веру как природную связь со сверхъестественным, мы разучились ощущать действительность, а научных знаний у нас катастрофически не хватает. В конце концов, этого слугу дьявола, может, и невозможно физически уничтожить. Тогда я тебя отправляю на верную смерть.

— Убить его можно, — уверенно сказал Сашка. — Это Вещая Гота знает точно.

Лобов вздохнул и достал из кармана еще несколько фотографий.

— Ну, нынешнего Рыбаса ты уже видел. А это — Клименко Порфирий Петрович, заместитель министра сельского хозяйства. Сопровождает руководителя государства Брежнева в поездке на целину. Тысяча девятьсот семьдесят первый год. — Лобов продемонстрировал следующую фотографию. — Заместитель начальника Главного управления лагерей, руководитель спецстройуправления железных дорог Абрамзон Израиль Борисович на прокладке железной дороги в районе Сталинграда. Тысяча девятьсот сорок второй год. — Еще одна фотография. — Генерал Прозоров Илья Прокопьевич, заместитель начальника Генерального штаба. Тысяча девятьсот тринадцатый год. Дает пояснения государю императору на маневрах в Киевском военном округе. И везде… — Лобов потряс собранными в пачку фотографиями у Сашки перед носом. — Везде твой Некомат. Одно и то же лицо. Меняются только прически и форма растительности на лице в соответствии с модой. Он не становится ни на йоту старше. На всех фотографиях ему 40–45 лет.

— Ну да. И Некомату столько же. Но там он носит эспаньолку и короткие усики, — подтвердил Сашка.

— Вот видишь. И это на протяжении шестисот с лишним лет. Он что же, вечный? Или просто долгоживущий, как Мафусаил? Мы не знаем. А может быть, он биоробот с огромным сроком службы? Мы не знаем. Каковы его стратегические цели? Чего он добивается, в конце концов? И этого мы тоже не знаем. Кстати, обрати внимание — он всегда при власти. При любых режимах. Не на самых высших должностях, но все же…

— А может, он как Горец? Ну как в кино… — перебил Сашка Лобова. — Но вы не беспокойтесь, я это учту и срублю ему башку, чтобы он ненароком не ожил.

— Как бы то ни было, Саша, желательно его не только устранить физически, но и получить от него хоть какую-то информацию.

— Я все понял, Роман Михайлович. Не будем терять времени. Отправляйте меня обратно. Я готов.

Умом Лобов понимал, что не имеет права нарушать им же установленные правила работы со слиперами, не имеет права рисковать чужой жизнью и здоровьем, но сердцем чувствовал, что Саша Ракитин — не обычный слипер. У него сил и здоровья действительно хватит на троих. А с другой стороны, посылать своих подчиненных на смерть — это тяжкая обязанность любого командира во время войны. А в том, что они ведут самую настоящую войну не на жизнь, а на смерть, Лобов не сомневался ни секунды. Эти нелюди, не задумываясь, уничтожили Сашиного отца, полковника Ракитина и точно так же готовы стереть с лица земли Лобова с его командой, как и любого, вставшего у них на пути.

Экипаж автомобиля патрульно-постовой службы в составе сержанта Смирнитского и лейтенанта Оголева уже сделал несколько кругов по своему маршруту и теперь остановился у гастронома — у лейтенанта Оголева закончились сигареты. В районе было все спокойно, да другого и трудно было ожидать. В утренние часы здесь всегда спокойно.

Лейтенант вернулся к машине. Раскрыл блок «Винстона», сунул одну пачку в карман, а остальные пристроил в бардачок.

— Первый, первый, говорит семнадцатый. У нас все спокойно, без происшествий, — доложился он.

— Принято, — прохрипела в ответ рация.

Лейтенант открыл пачку, выудил оттуда сигарету и с удовольствием закурил, выпустив струю дыма в раскрытое окно.

— Ну что? Прошвырнемся к метро? — предложил сержант.

— Давай, — охотно согласился Оголев.

Станции метро — это нервные узлы города. Здесь всегда толпится народ, здесь постоянно что-то происходит, одним словом, именно здесь только и можно ощутить истинный пульс города.

Машину оставили около гастронома, чтобы не светить ее у метро, поскольку станция к их участку все-таки не относится. Проще пройти пять минут пешком, чем оправдываться потом перед начальством.

Едва они подошли к вестибюлю, как прямо на них вывалилась целая толпа гастарбайтеров — человек восемь-девять. Лейтенант легонечко дернул сержанта за рукав и улыбнулся, что должно было, наверное, означать: «Вот это удача! Теперь не зевай!» Сержант шагнул навстречу гастарбайтерам и, представившись, потребовал:

— Ваши документы!

Гастарбайтеры, нимало не смутившись, полезли за пазуху — доставать свои бумажки, а лейтенант, наблюдая за тем, как уверенно они это делают, сразу же понял, что здесь дохлый номер — ничего не обломится. Так оно и оказалось после тщательной проверки: документы у всех были в полнейшем порядке. Пришлось отпускать всю эту ораву, а самим оставаться несолоно хлебавши. Лейтенант так разозлился на «госпожу удачу», вначале поманившую, а в конце концов показавшую кукиш, что буркнул Смирнитскому:

— Хорош… Пойдем к машине. Вернемся сюда через пару часов.

— Счас, Серег, еще пару попыток, а? — заканючил сержант.

— Давай, только недолго, — дал добро Оголев.

Сержант пробежался наметанным взглядом по площадке перед вестибюлем, вычислил нужного человечка и, подскочив к нему, попросил:

— Ваши документы!

Это был худой, темноволосый молодой человек среднего роста, не вызывающий никаких подозрений. Он мучительно долго рыскал по своим карманам, но так и не нашел никакого, даже самого завалящего документика.

— Проедемте в отделение.

Молодой человек послушно пошел с сержантом, не возражая и не пытаясь договориться, что называется, «на месте».

Закрыв молодого человека в обезьяннике, экипаж занял свои места.

— Какого черта ты к нему привязался? — с недоумением спросил лейтенант. — Вот увидишь, парень окажется москвичом и добропорядочным гражданином. Просто забыл документы дома. Ничего ты с него не поимеешь.

— Не-э, — покачал головой сержант, заводя двигатель, — что-то здесь есть. Где-то я эту рожу видел. Надо бы просмотреть разыскиваемых. Зуб даю, он проходил по ориентировкам.

Лейтенант включил компьютер и внимательно проглядел раздел «Розыск». Естественно, как он и ожидал, молодого человека, сидевшего сейчас у них в «обезьяннике», среди разыскиваемых московской полицией не было.

А молодой человек, нежданно-негаданно оказавшийся под замком, нажал нужную кнопку на своем мобильнике и, дождавшись, когда ему ответит женский голос, сообщил:

— Верунчик, привет! Это Валентин.

— Привет. Почему звонишь? Что-нибудь случилось? — ответил женский голос.

— Да нет. Вроде ничего. Но… Меня в ментовку везут. Вышел из дому, а документы забыл. — Валентин был уверен, что в участке его немного помаринуют и, установив личность, в конце концов отпустят. Ничего тревожного в самом факте задержания он не видел, но позвонил, потому что так у них было заведено. Любой контакт с правоохранительными органами, тем более задержание, считается экстраординарной ситуацией. Валентин услышал, как Вера пересказывает услышанное Лобову.

— Какое отделение? Знаешь?

— Нет. Меня взяли у метро «Медведково».

— Жди. Мы тебя вытащим. Как себя вести — знаешь, — напомнила Валентину Вера.

— Понял. Жду. — В трубке зазвучал сигнал отбоя.

Колывань поразила Сашку какой-то неуемной суетой и разноплеменностью, напомнив ему этими своими качествами современную Москву. Добирались они сюда, что называется, на перекладных, вдоволь наплававшись чуть ли не вокруг всей Северной Европы и оказавшись наконец в пункте назначения лишь в конце апреля. Последним портом, в котором они побывали до прибытия в Колывань, был Росток. Росток, впрочем, тоже поразил Сашку. Но не тем, чем Колывань, а, можно даже сказать, совсем наоборот. В этом, как он раньше считал, немецком городе он не видел ни одного немца. А встречались им с Адашем в основном русские и поляки. В Колывани же этих самых немцев было хоть отбавляй, впрочем, также, как и свеев, данов и представителей многих других народов.

Приобретенный опыт морских путешествий не прошел даром. Сашку до коликов в животе рассмешил Адаш, продемонстрировавший походку бывалого морского волка, когда им наконец удалось сменить зыбкую палубу корабля на твердую землю.

Предстоящее им в Колывани дело не представлялось Сашке сколько-нибудь сложным. Вроде бы все было ясно. Пришел, увидел, победил. Тем более что, как предсказала Вещая Гота, в Колывани найдется человек, который им поможет. Они даже не удосужились за эти два месяца, проведенных больше в ожидании попутных кораблей, чем, собственно, в плавании, обсудить возможный план действий.

С «пришел» вопросов не было. В нужный город они наконец-то добрались. А вот с «увидел» начались проблемы. Причем начались они практически сразу же, как Адаш с Сашкой ступили на колыванскую землю.

— Эй, приятель! — Адаш ухватил за плечо пробегавшего мимо них невысокого шустрого малого. — Как нам найти контору купца Некомата Сурожанина?

— Не понимайт, — отбрехнулся малый и попытался вырваться из лапищ Адаша.

— Ах ты, немчура бестолковая, — возмутился Адаш. Придется тебя поучить хорошему тону.

Он схватил парня за шкирку и, слегка встряхнув, поднял вверх так, что его деревянные башмаки, соскользнув с ног, глухо стукнули о мостовую.

— Helfen! Helfen![22] — заверещал во все горло немец.

То ли немец орал слишком громко, то ли еще по какой-то причине, но Сашка вдруг почувствовал, что его буквально сверлят сотни пристальных взглядов. На ближайшем к ним корабле даже разгрузка прекратилась. Грузчики с мешками на плечах так и застыли на сходнях, внимательно наблюдая за происходящим. Сашка тронул Адаша за плечо.

— Оставь его. Пойдем быстрей отсюда.

Адаш отпустил горластого немца, и они быстро зашагали вдоль пристани. Вокруг царила деловая суета: вереницы грузчиков тащили тюки, ящики и мешки с кораблей в амбары и из амбаров на корабли. У одного из портовых кабаков компания пьяных матросов, едва сойдя с крыльца, устроила потасовку. Две портовые шлюхи попытались разнять дерущихся, но, получив по паре оплеух, поплелись в другой кабак, проклиная матросню сразу на нескольких языках. И хоть бы кто из окружающих голову повернул!

Увидев у дверей одного из амбаров приказчика с конторской книгой в руках, в которой он помечал каждый вынесенный из амбара тюк, Сашка решил попытать счастья.

— Здравствуйте, уважаемый.

— Страствуй-те, каспадин, — благожелательно ответствовал приказчик, улыбнувшись при этом так широко, что на его пухлых румяных щеках образовались ямочки.

— Мы ищем контору купца Некомата Сурожанина. Не подскажете?

— Ничефо не знайт. — Приказчик продолжал солнечно улыбаться.

Сашка едва успел ухватить за рукав Адаша, уже собиравшегося применить свои методы к этому представителю торгового сословия.

— Пойдем, пойдем. — Они отошли от амбара, и Сашка принялся выкладывать Адашу свои умозаключения: — Ты посмотри, матросы дерутся, а никто на них не обращает внимания. Почему? Да потому, что они здесь свои. Ты погляди на нас и на окружающих. Видишь? Мы здесь как белые вороны. Поэтому, когда пристаем к местным с расспросами, то вызываем у них подозрение. Думаю, нам надо уходить из порта и наводить справки в городе. Да и с чего мы взяли, что у него контора в порту? С тем же успехом она может находиться и в городе.

Не успели они отойти и сотни шагов от улыбчивого приказчика, как услышали за спиной грозный оклик:

— Эй, вы, двое, стоять на месте!

Полчаса, которые Сашка и Адаш провели в Колыванском порту, были явно не самыми удачными в их жизни. Адаш, взбешенный столь неучтивым обращением, уже схватился за меч, но Сашке удалось удержать его от решительных действий. Сашка обернулся. К ним приближались четверо бородачей в кирасах, шлемах, с бердышами в руках.

— Портовая стража, — представился старший. — Кто такие? Чего шляетесь по территории порта? Чего вынюхиваете?

— Да выход мы разыскиваем, — как можно добродушнее ответил Сашка. — Домой возвращаемся. С корабля сошли, а как в город пройти, найти не можем. Сказали нам: за складом какого-то Мамата направо. Ни склада найти не можем, ни поворота.

— Голтяй, выведи их отсюда, — распорядился старший, сменив гнев на милость.

— Айда за мной, — махнул рукой один из стражников.

Стражник оказался малым словоохотливым, и Сашка не преминул разговорить его на интересующую их тему.

— А скажи-ка, уважаемый, что за порядки у вас в городе — ни к кому не обратись да ни о чем не спроси? Разве за спрос бьют?

— Видишь ли, — отвечал стражник, чуть-чуть сбавив шаг, — Колывань — город торговый. Население в нем — считай, одно купечество. Одни приезжают, другие уезжают… Местных почти что и нету. Разве что работники торговые да мы — стражники портовые и городовые. Но мы супротив городовых, как щенята против волкодавов. Те — строги, спасу нет. Вот наш старшой вас отпустил да еще провожатого дал, а те тут же загребли б вас в околоток. А там бы уж разбирались. Боится купечество грабителей, воров да мошенников, вот и просит городскую управу сторожиться пуще… — Он подумал-подумал, пытаясь подыскать соответствующее сравнение, и, не найдя, видимо, подходящего слова, продолжил: — Шибко опасается купечество за имущество свое да и за денежки… Ведь Колывань не просто торговый город, в нем большая перевалка происходит. Положим, привез купец на корабле товар. Он не хочет время терять да везти его еще до Ярославля, да там расторговывать его по мелочовке. Он за это время еще один корабль лучше пригонит. Вот этот купец, чтобы время не терять, здесь продает свой товар крупными иль малыми партиями другим купцам. Повезет, с одного разу весь корабль продаст. А взамен покупает себе товар, из Ярославля привезенный, русский либо индийский, либо еще какой. А для того чтобы было проще покупать-продавать, в городе биржа устроена, на ней купцы свои товары представляют. Понимаешь? Большие деньги из полы в полу переходят. И у многих купцов в городе свои склады и конторы. А там товары и золотишко хранятся. Понимаешь? Поэтому и не любят в городе чужаков, да еще таких, которые все выспрашивают да вынюхивают. А тут вы… С мечами за поясом, фу ты ну ты разодеты… Раз с мечами, значит, дворяне. А дворянин, с точки зрения купца, все одно что голодранец. Только не простой голодранец, а голодранец, которому все время нужны деньги, то есть человек шибко опасный, привычный добывать деньги своим мечом. Вот и получается, что если даже ты сегодня еще не грабитель, то завтра можешь им запросто стать.

— Ах, мерзавцы, — проворчал Адаш, скрипнув зубами.

— Извиняйте, глуховат, не расслышал…

— Ничего, ничего, это он так… — пояснил стражнику Сашка. — Про погоду. Погода, говорит, здесь больно мерзкая.

— Эт-точно, — охотно согласился стражник. — Ежедневно и ежечасно хляби небесные разверзаются. А вот и портовые ворота. Дальше вы уж сами…

— Спасибо, приятель. — Сашка достал из кармана монету и протянул стражнику. — Милейший, а не проводишь ли ты нас до постоялого двора, чтобы нам в городе никого расспросами не беспокоить?

— Что вы, господин, нам денег не надо, — отказался стражник. — Мы свою работу делаем. А до постоялого двора дойти очень даже просто. Пойдете по этой улице, — он указал рукой направление, — упретесь в биржу. Дом такой большой, с колоннами. А справа от биржи и будет постоялый двор.

— Спасибо, — поблагодарил Сашка, и они с Адашем зашагали в указанном направлении, но, едва поравнялись с первой лавкой, на вывеске которой красовалось нечто, отдаленно напоминающее верхнюю мужскую одежду, Сашка остановился и потянул на себя входную дверь.

Тлинь-динь, звякнул колокольчик.

— Ты что, государь? — удивился Адаш.

— Нам с тобой надо переодеться, — уверенно заявил Сашка и шагнул внутрь лавки.

Следующий час он потратил на выбор и примерку купеческого платья. Сначала хотел обрядиться, как какой-нибудь немец, но потом сообразил, что это перебор. Без знания языка он лишь сделается еще более подозрительным. Поэтому в конце концов Сашка выбрал себе русскую одежду и теперь выглядел как самый натуральный молоденький купчик. Меч его был запакован и спрятан среди вещей, на пояс же себе он повесил короткий кинжал, как и положено купцу, отправившемуся в дальнее странствие. Для вещей Сашка приобрел два больших кожаных сундука с навесными замками. И пусть они не были заполнены и на четверть — не беда, главное — производили соответствующее впечатление. Чтобы одежда не казалась совсем уж новой, он старательно помял, потоптал ее, а потом велел лавочнику ее почистить. И все бы хорошо, если б не упорство Адаша. Сашкин план — выдать себя за купцов, чтобы не вызывать у окружающих излишних вопросов и подозрений — летел в тартарары. Нет, в принципе переодеться в купеческую одежду Адаш не отказывался. Но подкоротить свои свисающие ниже подбородка усищи, а тем более сбрить оселедец отказался категорически. Предложил Сашке лучше уж сразу лишить его жизни, для чего протянул ему обнаженный меч, но не подвергать его такому позору. Сашке пришлось уступить. Это, конечно, внесло изменения в его план, но не отменило его совсем. Как бы то ни было, но из лавки они выходили уже в виде маленькой процессии. Впереди двое мальчишек катили на тележках сундуки с багажом, за ними следовал Адаш, грозно поглядывающий по сторонам, а замыкал процессию Сашка, выглядевший настоящим молодым купцом. У входа на постоялый двор, когда мальчишки сгрузили сундуки, Сашка бросил им монетку.

— Данке, данке, каспадин купец, — загалдели мальчишки, поймав монету.

Сашка решил еще раз попытать счастья и бросил мальчишкам еще один медяк, тут же ими и пойманный.

— Скажите-ка, мальцы, а где находится контора Некомата Сурожанина?

— Ничего не знайт, ничего не знайт, — испуганно затараторили мальчишки и, сорвавшись с места, тут же умчались, грохоча своими тележками. Вторая монета, брошенная им Сашкой, валялась на мостовой, застряв в щели между бревнами.

— Да, Адаш, чувствую: непросто нам тут будет.

Номер, отведенный им на постоялом дворе, был тесноват, что вновь послужило поводом для проявления недовольства со стороны Адаша. Он было принялся высказывать Сашке, что думает о купечестве вообще, и о хозяине данного постоялого двора в частности, но тот не стал слушать старого ворчуна.

— Адаш, сиди здесь и носа за дверь не высовывай, а я — на разведку.

Он спустился вниз и, принюхавшись, определил местонахождение местного трактира. В большом полуподвальном помещении (восемь ступеней вниз) было сумрачно и шумно. Света, проникавшего в зал через маленькие окошки, расположенные под самым сводчатым потолком, было явно недостаточно, и кое-где на столах стояли горящие свечи в заплывших воском глиняных или деревянных поставцах. Еще от входа он заметил одну компанию и теперь, несмотря на свободные места за другими столами, направился именно туда.

— Здравствуйте, дяденьки. Хлеб да соль. Можно мне тут с вами сесть? — жалобно попросил Сашка.

— Здравствуй, сынок. Садись, от нас не убудет, — ответил ему самый старший.

Несмотря на завидный рост и широкие плечи, Тимофей выглядел моложе своих лет. А сейчас, гладковыбритый, да еще в купеческой одежде, по самой сути своей призванной подчеркивать основательность и солидность, казался совсем юнцом. Компания же, к которой он подошел, состояла из трех русских купцов: двоим было где-то под сорок, а третьему — сильно за пятьдесят.

Сашка не заставил себя долго упрашивать и тут же расположился напротив пожилого купца.

— Первый день в Колывани я, — радостно сообщил он собеседникам. — Уж подскажите, сделайте милость, что б тут такого заказать, чтобы для русского человека было съедобно. А то накормят басурмане черт-те чем и, сам не зная, оскоромишься. Пост ведь…

— Для страждущих и странствующих нет нужды посты блюсти. Бери кровяные колбаски, уж больно хороши они здесь. — Купцы с веселым любопытством разглядывали Сашку, как некий забавный артефакт.

— А скажи-ка, вьюнош, — поинтересовался один из купцов, — один ты здесь, с компанией или, может, с родителем своим?

Отправляясь, как он выразился, на разведку, Сашка не имел конкретного плана. Он лишь исходил из того, что любой человек, будучи сытым, становится более общительным и разговорчивым. С этой точки зрения трактир при постоялом дворе для разведки был идеальным местом. Когда же он заметил трех русских купцов, сидящих в углу зала, понял, что судьба сегодня благоволит к нему.

— Я, дяденьки, в Колывань приплыл из Ростока вместе с одним ордынцем, который до недавнего времени в Норгской земле был бароном, — ответил Сашка, наивно хлопая ресницами.

Как он и ожидал, такой ответ заинтриговал собеседников.

— Как же у вас такая компания необычная образовалась? — Купцы даже перестали жевать и опустили кружки на стол. В этот момент к столу как раз подоспел половой с полудюжиной кружек пива, и один из купцов распорядился: — Эй, любезный, кровяных колбасок с тушеной капустой нашему другу.

Сашка отхлебнул пива из кружки, отер с губ пену и ответил:

— Это, дяденьки, длинная история. Не знаю, будет ли вам интересно ее слушать.

— Давай, давай, сынок, рассказывай, — подбодрил Сашку самый старший. — Мы хоть люди и занятые, но любим интересные истории послушать. А твоя история, чую, будет шибко интересная.

— Ну хорошо, — послушно ответил Сашка и вновь отхлебнул пива. — Я из старой купеческой семьи. Батюшка мой имел хлебную торговлю в Холмогорах. Дело они вели с товарищем и продавали зерно англичанам. Но на все Божья воля, и год назад батюшка мой помер. Не успели мы справить сороковины, как явился батюшкин товарищ и говорит, что в их совместном с батюшкой деле нашей доли ничуть не осталось. И заемные письма показывает, якобы батюшка у него денег занимал под свою долю. А я уж батюшке вовсю помогал, хоть мне тогда и семнадцати годков не было. Обо всех делах батюшка мне рассказывал, и я доподлинно знаю, что он у товарища никаких денег не занимал. Хотя рука в письмах вроде и батюшкина. Как он их смастерил эти письма-то, товарищ-то батюшкин, не знаю. Судились мы в княжеском суде, и суд все батюшкину товарищу присудил. Матушка моя от таких известий едва жива осталась. Но что поделаешь, жить надо — у нее кроме меня еще пятеро мал-мала меньше. Все у нас отобрали, осталась только у матушки толика денег небольшая, припасенная на черный день. Вот этот черный день и наступил.

— Ах, подлец! Ах, мерзавец! — завозмущались купцы. — Не по-русски это, не по-купецки.

Особенно близко к сердцу принял Сашкину историю самый младший из них:

— Вот так вот, товарищей-то в дело пускать! А батянька-то твой не болел?

— Нет, не болел. В одночасье помер. Кровь к голове прикинулась, вот кондрашка его и хватил. Лекарь потом приходил, сказал, что ежели б кровь вовремя пустить, то, может, и жив остался бы.

— А ведь, наверное, не старше меня был?

— Нет, не старше, аккурат в таком же возрасте.

Младший купец, впечатленный такой печальной жизненной ситуацией, может быть, и дальше продолжал бы донимать Сашку вопросами, но двое других его перебили, прося продолжить рассказ:

— Ты давай, вьюнош, рассказывай дальше, не останавливайся.

— Ну, — вновь начал Сашка свою историю, — собрала матушка оставленные на черный день деньги, назанимала у соседей и знакомых и говорит мне: «Давай, Тимофей…» — Тимофей — это я. — Пояснил Сашка. — «Давай, Тимофей, закупай зерно. Вновь дело начнем, авось с Божьей помощью опять на ноги встанем». А я ей и отвечаю: «Так, матушка, мы не скоро оклемаемся. Надо корабль нанимать и самим зерно в Англию везти. Тогда за один раз и с долгами рассчитаемся, и у самих деньги останутся, чтоб батюшкино дело возродить».

— Экий ты рисковый, паря! — заохали купцы. — А сам-то когда по морю ходил раньше? А в местах иных, кроме дома родного, бывал ли?

— Ездил пару раз с батянькой в Ярославль да по ближним городам — зерно закупать. А куда подале — нет, не ездил. А что делать? — Сашка сделал небольшую паузу, внимательно наблюдая за реакцией собеседников. — Наняли мы, значит, корабль — как иноземцы говорят, сделали фрахт. Забили его зерном и отплыли в море. Две недели плыли нормально, без приключений. Шли мы вдоль норгского берега, держа его в виду, и уж до Англии меньше недели ходу оставалось, как разразился ужасный шторм, и стало сносить нас прямо на скалы. Капитан у нас был опытный, и так он ловко от этих скал уходил, что любо-дорого было смотреть. И в тот самый момент, когда перед нами открылась тихая заводь, скрытая скалами от ветра, и я уж начал возносить благодарственную молитву Николе-угоднику, корабль и напоролся на подводный камень. Треск раздался ужасный, и корабль стал тонуть. Паника поднялась: крики, вопли, матросы за борт сигают… А я как сидел в своей каюте, так и сижу. Думаю — лучше я здесь смерть приму, чем в кромешной тьме в ледяную воду по собственной воле сигать буду. Лег в свою койку и молюсь Николе-угоднику. И не заметил, как заснул. — Сашка вновь сделал паузу. Купцы слушали его внимательно, позабыв про свое пиво. — Просыпаюсь… Светло уже. Пол в каюте дыбом стоит, но воды в ней нет. Поднимаюсь на палубу — передняя часть корабля под воду ушла, а задняя держится на том самом камне, на который корабль напоролся. На корабле — ни души. Вся команда сгинула, как в преисподнюю провалилась. Гляжу — лодка ко мне плывет, а в лодке барон местный оказался. Бывший ордынец, тот самый, что со мной сейчас. Обрадовался он, что довелось ему русского человека спасти. Отвел к себе в дом, принял со всем радушием. Зерно с корабля его смерды все в имение перевезли, просушили и уже сухим вновь по мешкам рассыпали да по бароновым кладовым разложили. А у барона дочь была. Уж такая раскрасавица… — Здесь Сашка несколько раз шмурыгнул носом и смахнул с глаз рукой несуществующую слезу. — Полюбила она меня, и я ее полюбил. Попросил у барона ее руки. Барон-то и рад. Я хоть и не из благородных, но все ж таки своего роду-племени. Уж больно барон не хотел ее за какого-нибудь норга или свея выдавать. Вот барон и говорит: «Сыграем свадьбу, Тимоха, наймем в Нидарусе корабль, загрузим в него зерно и отправимся все вместе, втроем, значит, в Англию. Зерно продадим и отвезем деньги твоей матушке, а потом вернемся в мое имение. Будете с молодой женой жить у меня, ведь должен же я кому-то имение свое оставить». Я и согласился. Только к свадьбе стали готовиться, а тут из Нидаруса купец английский приезжает. Прослышали там, стало быть, про мое зерно. Вот англичанин этот и предлагает зерно мое купить. Но цену за него дает такую, что я только деньги свои верну и без барыша останусь. Подумали мы с бароном, подумали… Что делать? И зерно подмоченное, и в Англию его еще везти надо… А вдруг опять шторм или что иное приключится? Барон и советует мне: «Отдавай зерно, сынок. Деньги эти мы твоей матери отвезем, чтоб с долгами она, значит, расплатилась. А потом мы ее и братьев-сестер твоих сюда заберем. Будем все вместе в моем имении жить. Все больше русских людей на норгской земле станет». Я и согласился. Лучше так, чем вновь судьбу испытывать, думаю. Опять же, думаю, может, барон матушке моей глянется. Глядишь, и она счастье свое найдет. Барон-то тоже вдовец. А нет — тоже неплохо. В тепле да сытости рядом с сыном век свой доживет.

Короче говоря, продал я зерно этому англичанину. Утром сделку совершили, зерно отгрузили, а в обед мы уже с голубкой моей повенчались. Свадьбу сыграли скромненько, по-домашнему. А среди ночи врываются к нам в спальню какие-то люди, хватают нас, бьют, вяжут, волокут куда-то. Это бароновы смерды бунт подняли. Бросили нас с молодой женой в каменный подвал уже беспамятными.

Очнулся я от того, что кто-то за плечи меня трясет. Открываю глаза — барон. Кинулся я к своей голубке, а она бездыханная лежит, вся кровью оплыла. Когда кинули нас в подвал, видно, головой об ступеньку ударилась и так и скончалась, будучи в беспамятстве. Вынесли мы ее с бароном из подвала, огляделся я вокруг — страсть что творится. Дом баронов сгорел дотла. Во дворе горы трупов. Ничего у барона не осталось: ни дома, ни дочери, ни дружинников. Да и смерды — все побитые лежат. А кто жив из них остался, так в леса и горы сбежали. Но самое подозрительное, что были среди бунтовщиков какие-то посторонние люди, сражавшиеся не как смерды неумелые, а как самые настоящие воины. Они-то, похоже, и подбили смердов на бунт. Тяжело было биться барону и его дружинникам. Большинство дружинников погибло. Но, как вышли из боя эти посторонние люди, так барон быстро над смердами верх одержал. Однако вместе с этими неизвестными исчезли и мои деньги. То ли это разбойники были, о сделке нашей случайно узнавшие, то ли люди английского купца, решившего таким образом вернуть свое золото. Как бы то ни было, остались мы с бароном ни с чем. Похоронили нашу голубку ненаглядную, — Сашка здесь вновь зашмурыгал носом, завздыхал и, стараясь залить свое горе, сделал добрый глоток пива, — и отправились с бароном в Нидарус. Барон перед уходом откопал на заднем дворе клад, припрятанный на черный день. «Бери, — говорит, — сынок. — Мне сейчас они ни к чему. Я обратно на Русь отправлюсь, в Орду. Может, в одной из битв сложу свою буйную головушку. А ты возьми эти деньги, начни торговать. Здесь, правда, только четвертая часть того, что у тебя изначально было. Но, может, наторгуешь, отвезешь матушке своей, чтоб она долги свои сумела раздать».

Пришли мы с бароном в Нидарус, попробовали купца того английского найти — да где там! Его уж и след простыл. Добрые люди посоветовали нам плыть в Колывань, дескать, товар здесь можно взять дешево, да в Ярославле его продать задорого. Уговорил я барона с собой пока побыть — деньги-то надо стеречь. А то я по молодости да по глупости своей опять попаду в какую-нибудь историю… Вот барон со мной и остался, а я, значит, должен теперь думать, какой товар тут покупать…

— Ты слышь, вьюнош, — подал голос самый старший из купцов, — ты барона не отпускай. Ты его к матушке свези. Уж больно люди настрадались… Должно же и у них счастья хоть немножко быть. А по поводу торговли не сомневайся. Все тебе подскажем и всему научим.

Что ж, ради этих слов стоило разыгрывать перед соплеменниками целый спектакль с пусканием слезы и размазыванием соплей по лицу. Сашка еще и сообразить не успел, как ему вырулить на интересующую его тему, как купцы устроили между собой целое совещание, имеющее целью помощь бедному «вьюношу».

— Надо парню так помочь, чтобы он не болтался между Колыванью и Ярославлем незнамо сколько, — задал тон обсуждению самый старший из купцов, — а чтобы с одного раза деньги, ему необходимые для раздачи долгов, заработал. А не то опять с ним что-нибудь приключится.

— Есть только один товар, на котором можно и наварить вчетверо, и продать его в Ярославле быстро и без хлопот. Это английская шерсть, — подал реплику второй купец.

— Эка хватил! — оборвал второго самый молодой из купцов. — Некомат, сволочь, всю английскую шерсть к рукам прибрал. Редко кому из английских купцов удается в обход него шерсть в Колывань привезти. А ежели и привозят, так за нее на бирже целая битва и всю партию забирают тут же. Никто ее мелким оптом отдавать не будет. Да и ждать привоза незнамо сколько придется. А Некомат своей шерстью в Колывани не торгует, все сам в Ярославль везет.

— А, может, сукно фландрское? — снова подал идею второй купец.

— Не-э! — вновь запротестовал третий. — Замучаешься продавать. В Ярославле его знаешь сколько? Каждую штуку придется самолично покупателю впаривать. Надо здесь, в Колывани, взять бархата на все деньги да обменять его в Ярославле на шелк. Кызылбаши[23] охотно его на бархат меняют. А шелк уже в Колывани продать на бирже. Вот и получится четыре к одному.

— Эка задумал! — возмутился самый старший. — Да чтоб малец такую сделку провернул… Придумал я, как действовать. У Некомата немец один работает. Он на бирже Некомата представляет. Гансом его зовут. А прозвище у него — Шустрый. Это потому, что он на бирже всегда умудряется свою заявку первым подать. Я с ним вот так за столом не раз сиживал. Пойду я с мальцом в Некоматову контору да поговорю с Гансом. Расскажу ему всю историю, помочь попрошу. Пусть продаст малую толику шерсти.

— Да что ты! — замахали на него руками сразу двое других купцов. — Будут они там с тобой разговаривать! Собак скорее натравят, чем слушать тебя станут!

Сашка почувствовал, что вот здесь-то и наступил момент истины.

— Дяденьки, — прочувствованно обратился он к купцам, — спасибо вам за заботу и внимание к моим бедам и страданиям, но я не могу допустить, чтобы таких уважаемых людей, как вы, травили собаками. Вы уж лучше объясните мне, как контору ту найти, да черкните записку к этому самому Гансу. А я сам счастья попытаю. Ко мне, может, они скорее сочувствием проникнутся. А то, не дай бог, подумают еще, что вы в этом деле свой корыстный интерес имеете.

— А что, малец дело говорит, — поддержал Сашку младший купец.

Начиная с этой минуты, Сашка приступил, что называется, к сворачиванию операции. Он спокойно допил свое пиво, доел колбаски и, душевно распрощавшись с компанией купцов, покинул трактир, унося с собой записку к вышеупомянутому Гансу и схему расположения Некоматовой конторы.

Еще через десять минут они с Адашем бодро маршировали по улицам Колывани, направляясь к конторе Некомата Сурожанина. Контора занимала целый городской квартал, выходя фасадом на широкую богатую улицу. Задами же она выходила на параллельную улицу, попроще и поплоше. Фасад был трехэтажным, все же остальные здания конторы — одноэтажными. Окна прорезаны только по фасаду, другие стены были глухими. Парадная двустворчатая дверь находилась с фасадной стороны, а с параллельной улицы можно было въехать в контору через крепкие дубовые ворота.

Сашкину идею — занять наблюдательный пункт рядом с врагом и организовать круглосуточное наблюдение — нельзя было назвать оригинальной. Но, когда ты ничего не знаешь о противнике, можно ли придумать что-либо более действенное? Разве что разведку боем, на чем и настаивал нетерпеливый Адаш. Старый солдат предлагал постучаться в дверь, дождаться, пока откроют, вломиться в дом, завязать драку, а там — будь что будет. Но это уже и не разведка боем получается, а самый что ни на есть штурм. Причем штурм неподготовленный. Как бы то ни было, идею эту Сашка отверг с порога.

Адаша он отправил изучать периметр «объекта», а сам, нацепив на себя как можно более благодушную личину, пошел искать сдающуюся комнату. Как ни удивительно, поиск его увенчался успехом практически мгновенно. Хозяйка дома напротив была готова сдать комнату двум солидным господам за приличную плату. Деньги потребовала за месяц вперед, но это Сашку нисколечко не смутило. Комната, правда, на поверку оказалась слегка подремонтированным чердаком, но для целей разведки и сбора информации о противнике это было не минусом, а огромным плюсом. Из маленького окошка прекрасно был виден не только главный дом Некоматовой конторы, но и внутренний двор, и одноэтажные строения (судя по всему, склады), тянущиеся по периметру квартала. Отыскав в переулках Адаша, Сашка тут же отправил его на постоялый двор за багажом, а сам занял место у окошка.

Два дня наблюдений показали, что в конторе постоянно находятся тридцать солдат. Они, сменяя друг друга, стоят на часах у ворот и, вероятно, внутри дома. Свободные от службы либо слоняются по двору, либо, имитируя усердие, занимаются фехтованием под руководством своего командира. Но никто из них за эти два дня не покидал территорию конторы. Да и штатские, коих было человек десять-пятнадцать (определить их число точнее Сашка не мог, так как во дворе они появлялись лишь изредка и на короткое время, что не давало возможности запомнить их фигуры и лица), сидели в конторе безвылазно. Единственным человеком, выходившим из конторы и возвращавшимся обратно, была молодая, жизнерадостная, пышнотелая чухонка,[24] утром отправлявшаяся на рынок, а часа через полтора-два возвращавшаяся в сопровождении вереницы мальчишек, тащивших в больших корзинах закупленную ею провизию.

Ее выход на улицу и возвращение в дом были обставлены целой церемонией, свидетельствующей о том, что объект охраняется по-серьезному. Сначала открывалась дверь, и на улицу выходили два солдата, становившихся по обе стороны двери, а следом за ними с гиппопотамовой грацией на улицу выпархивала прекрасная чухонка. Она чмокала солдат в щечку и отправлялась по своим делам, а солдаты возвращались в дом и затворяли дверь. Похожая процедура происходила и при ее возвращении. Она расплачивалась с мальчишками, сгружавшими корзины возле двери, а когда те убегали, дергала за шнурок дверного колокола. Открывалась дверь, и на улицу выходили уже четверо солдат. Двое их них стояли у двери, а двое таскали в дом корзины. После этого все заходили внутрь, и на улице вновь воцарялись тишина и спокойствие.

Обращаться в контору в поисках Ганса, которому написал записку старший купец, или же дожидаться, пока тот в конце концов выйдет из дома и отправится на биржу, Сашка не стал. Вариант с веселой чухонкой показался ему более жизнеспособным. Может быть, она и есть тот человек, который, как предсказывала Вещая Гота, поможет им в Колывани?

Утром третьего дня Сашка заранее покинул свой наблюдательный пункт и поджидал ее в конце улицы, спрятавшись за угол. Предшествующим вечером он долго ломал голову, выгадывая, как ему удачнее подкатиться к Некоматовой кухарке. В конце концов так и не придумав ничего оригинального, он решил остановиться на достаточно избитом сюжете — благородный прохожий защищает прекрасную незнакомку от грабителя. Роль грабителя при этом раскладе отводилась Адашу, и Сашке пришлось изрядно повозиться, чтобы уговорить того на столь недостойную миссию. Меч ему пришлось оставить дома, на голову ему Сашка нахлобучил колпак, позаимствованный у квартирной хозяйки, а лицо его спереди должен был закрывать шейный платок, подвязанный под самые глаза.

Маршрут от дома до рынка они с Адашем изучили заранее и выбрали для нападения глухой переулочек. Чухонка не заставила себя долго ждать, с видом человека, делающего важное дело, прошествовав мимо Сашки. Выждав немного, он последовал за ней, соблюдая дистанцию шагов в пятьдесят. Его жертва шла уверенным шагом человека, каждый день курсирующего по одному и тому же маршруту. Вот она уже свернула в нужный переулок, и Сашка заторопился. Завернув за угол, он увидел комичную картину — наряженный разбойником Адаш безуспешно пытается отнять кошель у слабой женщины. Сашке пришлось еще ускорить шаг, ибо смущенный своей ролью Адаш так вяло нападал, а храбрая чухонка так активно защищалась, что, не подоспей он вовремя, женщина справилась бы и без Сашкиной помощи.

— Ах, мерзавец! — Сашка с разбегу врезал Адашу кулаком в плечо.

Адаш, облегченно вздохнув, выпустил из рук кошель и пустился в бегство.

— Сударыня, с вами все в порядке? Вы не ранены? — забеспокоился Сашка.

— О-о!.. — воскликнула она, обернувшись к нему. — Как-коф мер-са-вец! — И тут же без всякого перехода, расцеловав Сашку в обе щеки, выпалила: — Спасибо! — А вслед за этим, получше рассмотрев своего спасителя, крепко обхватила его руками за шею и впилась в губы долгим сладострастным поцелуем. — Как-кой крас-саф-чик! — С чувством произнесла она, наконец оторвавшись от Сашкиных губ. — Меня зовут Айя. А тебя?

Начало знакомству было положено. А развивалось оно так стремительно, как нельзя было предположить даже в самых смелых мечтах. За двадцать минут совместной прогулки он не только узнал, что она одинока и служит ключницей у очень важного человека, но и выслушал от нее признание в любви и получил приглашение на ужин. Правда, Айя живет в доме хозяина, поэтому Сашке, если он хочет ее посетить сегодня, придется соблюдать осторожность; в дверь не колотить, под окнами не шуметь и т. д. и т. п. Лучшего нельзя было и желать.

В назначенное время Сашка стоял у заветной двери и тихонечко скребся, как мог бы скрестись приблудившийся щенок. Дверь приоткрылась, в темноте появилась белая пухлая рука и, ухватив Сашку за рукав, втянула внутрь.

— Тсс… — шикнула Айя. — Иди за мной.

У двери, сидя прямо на полу и сладко похрапывая, спали двое охранников. Сашка, осторожно ставя ноги, переступил через одного из них.

— Не бойся, — прошептала Айя, — вся охрана спит. Я им подсыпала сегодня в еду сонный порошок. Но шуметь не надо. — Она приложила пальчик к губам.

Дом был большой, и дверей в нем было много. Проходя мимо очередной двери, Сашка попытался выяснить у Айи, что за ней находится. Столь настойчивые попытки насторожили бы кого угодно, но только не Айю. Она упорно тянула своего героя к намеченной цели — в собственную спальню, попутно отвечая на заданные вопросы. Так что к тому моменту, когда он оказался у нее в постели, Сашка уже более-менее ориентировался в доме, служившем конторой Некомату Сурожанину.

В постели же пылкая чухонка оказалась не столько страстной и изобретательной, сколько требовательной к своему партнеру. Сашкины надежды на то, что его новообретенная любовница уснет, а он сумеет осмотреть дом, улетучились как дым. Уже забрезжил рассвет, и Айя, жалостно вздохнув, шепнула Сашке на ухо:

— Ах, милый, как же с тобой хорошо… Но пора тебе уходить. Сейчас они проснутся.

— А как же… — спохватился Сашка. — Айя, я тебя люблю, знаешь как… Когда к тебе можно снова будет прийти?

— Сегодня и приходи. В то же время. Я опять их усыплю.

Второе их свидание прошло по тому же сценарию, с небольшой поправкой — перед рассветом Айя все-таки задремала и Сашке удалось осмотреть второй этаж. За одной из дверей он наконец обнаружил то, ради чего, собственно, и проник сюда. Рабочие столы, заваленные бумагами, счеты и стеллаж вдоль одной из стен, плотно заставленный гроссбухами. Типичная бухгалтерия — она и сегодня такая же, как и сотни лет назад.

Сделав это открытие, Сашка поспешил к своей неугомонной любовнице.

— Милая, — тронул он ее за плечо, — светает. — Мне пора уходить.

— Ах, какой ты замечательный! — потягиваясь, мечтательно промолвила Айя. — Надеюсь, ты придешь сегодня?

— Конечно, милая, — успокоил ее Сашка. — Жди меня в то же время.

На этот раз он решил не доверять дело случаю и подготовился основательно. В захваченной им с собой фляге плескалось вино с убойной дозой снотворного. Быстренько завершив с Айей, он наконец-таки добрался до заветной комнаты.

Прошерстить такое огромное количество гроссбухов за два-три часа, имевшиеся у него в запасе, было абсолютно нереально. Поэтому Сашка для начала попробовал найти нужный ему год — шесть тысяч восемьсот восемьдесят третий, тот самый год, когда Некомат профинансировал сначала Мамая, а потом и Михаила Тверского. Задаться такой целью было просто, гораздо сложнее оказалось решить эту задачу, потому что никаких отметок, похожих на обозначение года, на бухгалтерских книгах не оказалось.

Озадаченный, Сашка уселся на ближайший к стеллажу стол, поставил рядом с собой подсвечник и, взяв первый попавшийся том, принялся листать его. В принципе систему, по которой велись записи, он понял достаточно быстро и, просматривая сейчас графу расходов, искал суммы, на несколько порядков отличающиеся от среднестатистических. В конце концов, даже если он не сообразит, как расставлены книги по годам, за три-четыре таких посещения он переберет весь стеллаж. Итак, решение было принято и теперь только оставалось его осуществить. Перелистывая книгу, наконец-то он наткнулся на обозначение месяца, а затем и на год. Получалось, что на одну книгу приходилось три с половиной — четыре месяца.

Сашка только собрался слезть со стола, чтобы определиться с местонахождением нужного гроссбуха, как услышал негромко произнесенную, но четкую команду:

— Сидеть на месте! Не шевелиться! — Он не видел человека, отдавшего эту команду, а видел лишь яркий пучок света, бьющий ему прямо в глаза. Видимо, лампа, которой воспользовался этот человек, была оснащена отражателем. — У меня в руках заряженный арбалет. Малейшая попытка сдвинуться с места — и я всажу в тебя стрелу.

Голос говорившего был спокойным и уверенным, и Сашка сразу же поверил, что именно так он и поступит. Первым его побуждением было соскользнуть со стола на пол, но Сашка себя остановил. Если б человек хотел убить его, он бы это уже сделал. Раз не сделал, значит, хочет о чем-то поговорить. Следовательно, у Сашки еще будет уйма возможностей расправиться с ним. Его противник действительно оказался и любопытным, и словоохотливым.

— Так кто ты такой? Зачем забрался в бухгалтерию и что ищешь в конторских книгах? — Вопросов было слишком много, но человек и не дал Сашке возможности на них ответить, а продолжал говорить сам: — В городе все считают, что в подвалах Некомата хранятся несметные сокровища. И не реже одного раза в год находится смельчак, готовый туда проникнуть и поживиться Некоматовым добром. Все они, как люди неизобретательные и примитивные, предпочитают действовать через нашу Айю. Бог даровал ей безграничное чувство любви, а дьявол сделал так, что она лишена возможности забеременеть. В результате получилась настоящая фурия, способная своей любовью довести до смерти любого мужчину. Все наши знают об этом, поэтому ведут себя так, чтобы не дать Айе ни малейшего намека на заинтересованность в ней. Но иногда все-таки ее глаза начинают светиться дьявольским огнем — это значит, что у нее появился объект, на который она теперь может излить бездонную чашу своей любви. Бедная Айя! Хоть бы раз ей попался приличный человек. Так нет же! Все мошенники и грабители. С помощью Айи они легко попадали в дом и надеялись, что так же легко попадут в подвал, где хранится золото. Но редко кому из них удавалось вырваться из ее объятий. А если кому и удавалось, то он, к своему несчастью, встречался со мной. Дело в том, что я не пью пива. А снотворное Айя имеет обыкновение подсыпать именно туда. Так что тот, кто так рвется в Некоматовы подвалы, так в них навечно и остается.

Ты же оказался совсем непохож на других. Мало того что сумел так легко избавиться от нашей красавицы, так ты еще и пошел в другую сторону. Ты заинтересовал меня. Ты пошел не в подвал, а в бухгалтерию. Что тебе здесь надо и кто ты?

— Ну да, — легкомысленно ответил Сашка, — я тебе скажу, а ты меня тут же и пришьешь. Так что помучайся. Ничего ты от меня не услышишь.

— Гм… — На этот раз в голосе уже прозвучали нотки сомнения. — Ты ведешь себя так, как будто знаешь всю правду. В колыванской конторе Некомат никогда не держал много денег. А два с небольшим года назад и эти малые средства были увезены отсюда. Так что в нашем подвале пусто.

— А я знаю, — усмехнувшись, уверенно сказал Сашка. — Я даже знаю, куда пошли увезенные отсюда деньги. Мамаю и Михаилу Тверскому.

— От… Откуда ты знаешь, незнакомец? Кто ты? — Теперь в голосе явственно завибрировала струнка страха и неуверенности.

Впоследствии Сашка и сам не мог понять, что именно заставило его ответить так, как он ответил. Разве что пресловутый внутренний голос? Как бы то ни было, но ответ его прозвучал внушительно и грозно.

— Я Тимофей Воронцов-Вельяминов, сын последнего законного ордынского царя Василия Васильевича Воронцова-Вельяминова. А ищу я доказательства измены подлеца Некоматки.

Луч света дрогнул и перестал бить прямо в глаза.

— Ваше величество… Государь, прости меня грешного, что не распознал тебя. Я — холоп твой, Оська Жидовин. Служу у Некомата Сурожанина управляющим колыванской конторой.

Послышался глухой стук, видимо, человек положил на пол арбалет и опустил фонарь. Сашка поднял вверх свой подсвечник. У противоположной стены распростерся на полу коленопреклоненный человек.

— Встань, Осип, — повелел Сашка. — Поедешь со мной к князю Дмитрию. И захвати с собой книги, где записаны траты на Мамая и Михаила Тверского.

Некомат, по словам Осипа, должен был находиться сейчас в Костроме, поэтому всю дорогу гнали день и ночь, не задерживаясь на ямских станциях и приплачивая за содействие станционным смотрителям и за лихость — ямщикам. В великокняжеской столице были ранним воскресным утром, войдя в город сразу же после открытия городских ворот. По улицам плыл густой колокольный звон, сзывая прихожан на заутреню. Хлопали калитки и двери, выпуская на улицу празднично наряженных горожан, целыми семействами направлявшихся в церкви.

Кремлевские ворота распахнулись прямо перед путниками, как бы приглашая их войти, но, как только они приблизились к воротам, дорогу им преградили скрещенные бердыши, опущенные стражниками.

— Слово! — грозно потребовали они.

— Не знаем мы слова, — с досадой ответил Сашка. — Прибыли мы издалека с важным делом к великой княгине.

— Отойди в сторону, не загораживай проход, — потребовал один из стражников.

Из караулки, видя, что у ворот произошла какая-то заминка, вышли еще двое стражников.

— Эй, кмет,[25] — командирским голосом потребовал Адаш, — вызови-ка мне начальника караула.

Начальника караула и вызывать не пришлось, так как он уже вышел из караулки и подходил к своим воинам.

— Что тут происходит? — поинтересовался он.

— Слушай-ка, милейший, — попросил его Сашка, — доложи великой княгине, что прибыл из Колывани Тимофей Вельяминов и просит срочно принять его.

— Не положено нам, — буркнул начальник караула. — Да и на заутрене великая княгиня… — Он тут же вспомнил историю двухлетней давности с арестом и последующим побегом из-под стражи этого самого Тимофея Вельяминова. Вроде он тогда государственный переворот хотел учинить и великую княгиню зарезать. Помнится, великого князя тогда в Кремле не было. А вернулся великий князь, и начальник кремлевской стражи Еремей Тютчев тотчас в опалу попал, места своего лишился. Кто-то поговаривал — за то, что арестовал, а кто-то — что упустил. Начальник караула уже пожил на белом свете и в Кремле служил не первый год, так что видел всякое. Политика ведь дело скользкое; сегодня ты государственный преступник номер один, а завтра — национальный герой и великокняжеский фаворит. — Подождите, милостивые государи, я человека пошлю. А вы отойдите, пожалуйста, в сторонку, пока ответ придет. Не положено в проходе-то… — Он виновато улыбнулся и пожал плечами.

Когда посланный вернулся, начальник караула в душе возликовал: чутье его не подвело. Великая княгиня потребовала срочно сопроводить к ней Тимофея Вельяминова и его спутников.

Великая княгиня приняла Сашку в той же комнате, что и прошлый раз, только теперь вместо Тютчевой с ней были две незнакомых ему боярыни.

— Здравствуй, братец. — Великая княгиня встретила Сашку у самых дверей.

— Здравствуй, сестрица. — Сашка склонил к ней голову и княгиня Евдокия трижды его поцеловала.

— Ты где пропадал два года, Тимоша? У нас тут такие дела творятся…

— Я, сестрица, привез великому князю доказательства измены Некомата. Осип! — позвал Сашка. — Подойди сюда. — Некоматовский управляющий уже за несколько шагов хотел бухнуться ниц, но Сашка не дал ему возможности исполнить в точности церемониальный обряд приветствия лиц царствующего дома. — Да некогда, Осип. Иди ближе. — Осип приблизился, и Сашка представил его: — Это Осип Жидовин, Управляющий колыванской конторы Некомата. Говори, Осип, — приказал Сашка.

— Ваше величество, — с глубочайшим почтением начал тот, — я свидетельствую, что Некомат Сурожанин предоставил безвозмездный кредит Михаилу, императору Царьградскому и Мамаю Вельяминову. Мамаю деньги отправляли мы три раза, о чем свидетельствуют записи в конторских книгах. — Он извлек толстый гроссбух и, раскрыв его, принялся листать. — Вот запись, ваше величество… И вот еще запись…

— Довольно, — остановила его великая княгиня. — Мне все понятно.

— Некомат в Костроме? — спросил у нее Сашка.

— Вчера был в Кремле. Вроде бы никуда уезжать не собирался.

— Так он в Кремле? — обрадовался Сашка. — Сестрица, вели срочно запереть ворота и никого не выпускать.

Но великая княгиня и слова не успела сказать, как с шумом распахнулась дверь, и в комнату вошел в сопровождении бояр Бренка и Боброка князь Дмитрий.

— Авдотьюшка, ты куда так спешно со службы убежала? Кто это у тебя?

Великая княгиня быстро подошла к Дмитрию и, взяв его под руку, отвела в сторону. Несколько минут она что-то тихо, но настойчиво ему говорила, после чего поманила к себе рукой.

— Осип, поди сюда.

Некоматовский управляющий осторожно приблизился к венценосной чете и замер в паре метров от них. Не церемонясь, великий князь ухватил его за рукав и чуть ли не насильно подтащил к себе. Разговор шепотом продолжился, но теперь уже втроем. Все остальные участники этой сцены замерли на месте как каменные изваяния, пытаясь уловить хотя бы обрывки фраз. Но тщетно, из дальнего угла комнаты, где князь с княгиней допрашивали Осипа, не было слышно ни звука. Наконец князь, как бы с досады, резко махнул рукой и, повернувшись к своим свитским, приказал:

— Бренко, срочно закрыть все выходы из Кремля до моего личного повеления! Боброк, схватить Некомата! Если его нет в Кремле, сразу же отправляйся к нему домой!

— Дозволь, великий князь, я с ним! — крикнул уже на бегу Сашка, кинувшийся вслед за Боброком, не дожидаясь великокняжеского разрешения.

В покоях, отведенных Некомату в Кремле, застигнуть его не удалось — ночевал Некомат якобы в городе. Но и в доме, выстроенном Некоматом за кремлевскими стенами, захватить его не получилось. Прислуга, перепуганная нашествием такого количества вооруженных людей, в один голос твердила, что Некомат поднялся еще затемно, быстро собрался и уехал в сопровождении лишь двух доверенных слуг. Сашка аж зубами заскрежетал с досады. Получалось, что либо городская стража пропустила его в неурочное время, либо он отсиживался где-то в городе, дожидаясь, пока откроются ворота.

— Вели их всех повязать и посадить в кремлевский острог, — обратился он к Боброку. — Потом на досуге допросим поподробнее.

— Думаешь, врут? — засомневался Боброк, но, встретив жесткий Сашкин взгляд, тут же отдал соответствующую команду своим людям.

— Я въезжал в город, когда ворота только открылись, — сказал Сашка Боброку. — Никто навстречу мне не попадался. Уж Некомата-то я бы не пропустил. Я вслед за ним пол-Европы объездил.

Боброк тут же принялся распределять своих людей; кому по какой дороге в погоню за Некоматом отправляться, а кому ехать в городовую стражу — поднимать ее на ноги. К городским воротам Боброк с Сашкой отправились самолично — разбираться. Собрали всех стоявших на часах в эту ночь. Но все разрешилось очень быстро, особого дознания и проводить не пришлось. Часовые, не запираясь, признались, что, едва забрезжил рассвет, к воротам подъехали трое конных (самого Некомата, великокняжеского любимца, стражники сразу узнали) с заводными лошадьми в поводу и предъявили охранную грамоту с великокняжеской печатью. Грамота гласила, что ее предъявителю, Некомату Сурожанину, все находящиеся на великокняжеской службе должны оказывать всяческую помощь. В том числе вышеозначенный Некомат имеет право в любое время въезжать и выезжать из города. Получалось, что Некомат оторвался от погони на шесть часов. Бросаться за ним самолично на этот раз Сашка не собирался. Бог весть куда он направился. На юг? На север? На запад? А может быть, на восток?

«Похоже, — решил Сашка, — великий князь на этот раз на моей стороне. Чтобы организовать эффективное преследование, надо находиться в столице, а не мчаться самому неизвестно куда. Боброк уже направил преследователей по всем дорогам, надо теперь вернуться к Дмитрию и с его помощью организовать на каждую дорогу по солидному отряду преследования. Да чтоб у каждого не меньше трех заводных лошадей было. А еще нужен указ, объявляющий Некомата преступником. И огласить его по всем городам. А по близлежащим деревням и лесам отправить сыщиков. На тот случай, если Некомат решит где-нибудь отсидеться. Да! И самое главное! Подобрать быстроходные суда и отправить погоню вверх и вниз по Волге!» Пока ехали обратно в Кремль, Сашка все это высказал Боброку, и тот, едва они въехали в кремлевские ворота, с жаром принялся за организацию погони.

На этот раз стоило Сашке ступить на территорию кремля, как тут же объявился посланец с напоминанием, что великий князь ожидает боярина Тимофея Васильевича.

Дмитрий встретил его один, без свиты. Подошел, пожал руку и, хлопнув по плечу, сказал:

— Здравствуй, брат.

— Здравствуй, великий князь, — ответил Сашка.

— Чего бежал-то два года назад, меня не дождавшись?

— Не очень-то ты мне тогда благоволил, брат. — Сашка пожал плечами. — А меня Тютчев с подачи Некомата обвинил в государственной измене. Да еще утверждал, что у него доказательства имеются.

— Никто тех доказательств так и не видел.

— А если б видел, ты б им поверил?

— Может быть…

— Вот видишь…

— Хорошо, не доверял мне, так обратился б к великой княгине. Она-то ведь поддерживала тебя.

— У беглых государственных преступников, брат, время ограничено. — Сашка усмехнулся. — К тому же я понимал, что корень всех моих личных бед и бед моей страны — Некомат. Вот и пустился за ним в погоню.

— Не поймал? — На этот раз настал черед Дмитрия усмехнуться.

— Не поймал, — с горечью в голосе ответил Сашка.

— А Тютчева ты убил?

— Нет. Он с лестницы сверзился и шею сломал.

— Да-а?… А Ольга Тютчева решила, что ты. Уехала она к себе в имение — вдовствовать. — (Сашка промолчал, не желая обсуждать эту тему.) — Да… А на Некоматову контору кто тебя нагрянуть надоумил?

— Никто. — Сашка скривил губы и вновь пожал плечами. — Сам сообразил.

— Да… — Было похоже, что есть нечто такое, о чем великий князь говорить очень не хочет, но обстоятельства вынуждают его сделать это, поэтому-то он и мнется, и время тянет. — Слушай, Тимофей Васильевич… Я вот все это время думал, о чем ты тогда, два года назад, говорил, с боярами своими советовался, с княгиней Евдокией не раз обсуждал… Конечно, политика — не женского ума дело. Но… Иногда, глядишь, и они могут что-нибудь путное присоветовать.

Сашка не выдержал этих экивоков и задал вопрос, что называется, в лоб:

— Я долгое время провел на чужбине и не имел вестей с родины. Но в последние дни слышал, что война уже началась. Это правда?

— Да. — Дмитрий с облегчением вздохнул, как будто у него с души камень свалился. — В прошлом году ордынцы под командой мурзы Арапши разбили мое войско на реке Пьяне. Брат великой княгини там погиб. Меня там не было. К сожалению… После этого Арапша взял Нижний Новгород и разграбил его, а потом прошелся, грабя и уничтожая все, что на глаза попадется от Нижнего до Рязани. Рязань мало того что взял, но стер с лица земли. Князь Дмитрий Константинович, тесть мой еле спасся, бежав из Нижнего. Так же и Ольг Рязанский. Мордва и булгары приняли сторону ордынцев. Ну… Я немножко поучил их. А ныне, есть сведения, Мамай готовит новый поход на Нижний. А там, глядишь, и на Кострому двинуть орды свои соберется… — Дмитрий сделал паузу, словно давая высказаться своему собеседнику. Но тот молчал. Волей-неволей великому князю вновь пришлось взять слово: — Помнится, два года назад ты говорил о миротворчестве. Обещался поехать к Мамаю, говорить с ним, если я… Я… Я готов со своей стороны выполнять те условия и обычаи, что существовали исстари — платить десятину и половину мыта[26] с ярославского торжища. Но… Но тогда они пусть перестанут обдирать купцов, что через их земли едут! — Великий князь перевел дух. Нелегко ему, видно, дались эти слова. — И сан тысяцкого я верну вашему роду. Пусть Мамай продолжает командовать в Орде. Но… Но пусть он царское звание с себя сложит! Законным царем могу быть только я!

— У тебя был целый год, брат, чтобы объявить себя царем. Ты же не сделал этого… Год прошел с того дня, как умер наш батюшка, Василий Васильевич. Орда начала волноваться. Войско не может существовать без главнокомандующего. Ты молчал… Да еще и обиду нанес нашему роду, лишив родового сана. Вот Мамай и решился. — Теперь настала очередь Сашки взять паузу. Но молчал и Дмитрий. — Вольно тебе, князь, поступать как хочется. Я не в попрек тебе все это сказал. Просто напомнил, как события складывались. А с тех пор, как я миротворцем предлагал стать, прошло два с лишним года. Много воды утекло. Я и дома-то не был и, что матушка моя скажет сейчас, не знаю. А без нее я брата Мамая уговорить не смогу. Да и… Боюсь, поздно уже миротворчеством заниматься.

— Положение это гибельно для всех. И для государства, и для народа, и для войска. Победителей среди нас не будет. Выиграют только наши враги. Уже сейчас холопы наши головы поднимать начали. И Михаил Царьградский, и Александр Литовский… А о том, что яицкое, сибирское и семиреченское казачество отказались повиноваться Мамаю, знаешь?

— Первый раз слышу.

— Они и меня признавать не хотят. — Дмитрий тяжело вздохнул. — Тимофей… — Он полез в стол и извлек оттуда скрученную в тугой свиток грамоту. — Это мой указ о присвоении тебе титула окольничего и назначении тебя великим воеводой. Великому воеводе будут отныне подчиняться все вооруженные силы государства Русского. От княжеских дружин и ополчения до казачьих и татарских орд. С последними, как ты сам понимаешь, еще придется повозиться. Но… Сан этот не будет наследственным, каким был сан тысяцкого. Ты не сможешь передать его по наследству. Отныне великого воеводу будут назначать великие князья. Но во время войны великий воевода, как и прежде, будет главным лицом в государстве.

— Почему ты предлагаешь это мне, а не, скажем, брату моему Николаю?

— Для Мамая это уже слишком мало. Для Микулы — слишком много. Уж больно он любит спокойную домашнюю жизнь. А для тебя — в самый раз. Ты младший в семье. При любом раскладе от отцовского сана тебе ничего не досталось бы. А тут…

— Так я не понял… Ты меня покупаешь, что ли? — Такого откровенного цинизма Сашка не выдержал, мгновенно сменив язык высокой политики на язык московских подворотен.

Но Дмитрий нисколько не смутился этим мальчишеским наскоком.

— Почему сразу «покупаешь»? Просто вы, Вельяминовы, заварили эту кашу, вам ее и расхлебывать. Уговоришь ли ты Мамая или в честном бою одолеешь — какая разница? Был бы результат. У тебя это получится лучше всех. Тебя и матушка твоя поддерживает, и преподобный Сергий на то благословил…

— Не на то меня преподобный благословил… — недовольно буркнул Сашка. — Как ты не понимаешь, Дим… — В сердцах он чуть было не брякнул «Димка», но вовремя спохватился. Подобной панибратской формы имени Дмитрий ему здесь не доводилось слышать, и бог весть, как это было бы воспринято собеседником. — Как ты не понимаешь, Дмитрий, что суть нынешних событий не в семействе Вельяминовых-Воронцовых, не в тебе или Михаиле Тверском, а в самом устройстве нашего государства кроется. Может быть, в характере нашем национальном… А всякие сволочи вроде Некомата пользуются этим. Кстати… — Тут Сашка вспомнил, что его задача — убрать Некомата, а уж со своими проблемами люди четырнадцатого века справятся как-нибудь сами. — О Некомате. Я Дмитрию Михайловичу Боброку предложил от твоего имени кое-какие меры по розыску и поимке Некомата и его людей. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Нет. Еще и добавлю. Все имущество его в моих владениях конфискую, а во владениях моих холопов велю им конфисковать. Людей же Некоматовых всех в железо ковать и слать в Кострому для розыска. Но… — Дмитрий поднял свернутую в рулончик грамоту на уровень Сашкиного лица. — Если б принял ты мое предложение, став великим воеводой, то просто отдал бы сейчас приказ Боброку и разрешения моего не спрашивал.

— Это ты здорово придумал, — проворчал Сашка. — Брат на брата. Классика.

Но князь Дмитрий как будто и не слышал этих слов.

— Так что, Тимофей, какой из вариантов тебе больше по сердцу?

Сашка заерзал на стуле, как будто он внезапно превратился в раскаленную жаровню. И посоветоваться-то не с кем. Был дядька Федор в Костроме, так и тот съехал, опасаясь великокняжеской опалы. И тут его как осенило: «Как это не с кем? А Лобов? Ведь теперь я могу посоветоваться с Лобовым!»

— Дашь денек на размышление?

— Отчего ж не дать? Дам, — охотно согласился Дмитрий. — Но не больше. Времени у нас на раздумья уже нет. Надо новое войско собирать.

На том и закончился разговор двоюродных братьев.

Если кто-то надеялся, что Тимофей Вельяминов, заняв пост великого воеводы, в силу своей молодости будет лишь церемониальной фигурой, то он жестоко просчитался. Приняв из рук великого князя титул окольничего и пост великого воеводы, Сашка развернул такую бурную деятельность, что даже сам диву давался. Еще никогда за свою недолгую жизнь ему не доводилось заниматься административными вопросами (если, конечно, не считать за таковые командование отделением спецназовцев). А тут, можно сказать, он просто-таки впал в раж. Для начала организовал воинский приказ, укомплектовав его штатом дьяков и подьячих. Эдакое компактное министерство обороны. С утра до вечера скрипели перьями его чиновники, подсчитывая необходимое количество оружия, брони, кожи, провианта, фуража, гужевого транспорта. Другие учитывали количество и возможности производственных мощностей, калькулировали и планировали размещение заказов. Третьи разъезжали по стране, заключая договора с производителями и размещая заказы. Сашка крутился с утра до ночи как юла, то совещаясь со своими дьяками, то встречаясь со старшинами ремесленных цехов, то выколачивая из Дмитриевой мошны очередную порцию золота. К счастью, Дмитрий, в отличие от ученых историков, понимал, что основой мощной армии является мощная экономика. У отсталого народа не может быть мощной, победоносной армии. А сейчас армия восстала на собственную страну, и стране приходилось срочно создавать новую армию. Благо еще, что за последние годы Дмитрий, не отсылая десятину в Орду, скопил золота изрядно. И вот теперь-то оно пригодилось. Сашку не раз так и подмывало уколоть великого князя: «Ну что, братец, дореформировался? Хотел иметь армию маленькую и дешевую? А теперь вот приходится в срочном порядке создавать новую — огромную и супердорогущую. Да еще предстоит усмирить ту армию, которую ты кормить не хотел».

Сашка с Дмитрием исходили из того, что нынешняя Орда без помощи яицкого, семиреченского и сибирского казачества сможет выставить лишь стотысячное войско. Значит, им предстояло подготовить и вооружить сто пятьдесят тысяч. Дружины всех удельных князей вместе составляют тысяч пятьдесят. Следовательно, сто тысяч бойцов предстояло снабдить всем необходимым. А это — только одних древков для копий двести тысяч. Попробуйте подыскать соответствующее количество подходящих деревьев да довести их до ума. А одних только подвод для обоза нужно пятнадцать тысяч! Это пятнадцать тысяч возниц, тридцать тысяч лошадей. А упряжь?

Всего нужно было много и сразу. Сашка столкнулся с тем, что пришлось проводить мероприятие, на современном языке называемое мобилизацией промышленности. Где-то помогало золото, где-то уговоры, а где-то жесткий указ, грозящий нерадивым всевозможными карами.

Адаш, назначенный Сашкой главным воинским проверщиком, разъезжал по владениям удельных князей, инспектируя княжеские дружины и выявляя мобилизационные возможности каждого княжества. Ведь предстояло еще созвать стотысячное ополчение и хотя бы мало-мальски обучить его. А в столице шел набор в великокняжескую дружину. Дружина Дмитрия после позорного поражения на реке Пьяне, когда нетрезвые, расхристанные, расхлябанные дружинники были окружены пятью колоннами ордынцев, представляла собой жалкое зрелище. Спастись бегством тогда сумела только половина бойцов, да и то лишь благодаря тому, что побросали оружие, доспехи и пустились вплавь.

К заботам по созданию армии добавлялись еще и хлопоты по розыску Некомата. В кремлевском остроге сидели люди из его костромского дома. В столицу начали прибывать по этапу первые арестованные по Некоматову делу. С ними надо было работать. Плюс организация разведывательной деятельности на территории противника. Поначалу Сашка повесил все эти заботы на воинский приказ, но вскорости сообразил, что непрофильная нагрузка лишь тормозит работу его первого министерства. Пришлось создавать второе — приказ тайных дел.

Матушке Тимофея Марье Ивановне Сашка написал пространнейшее письмо с подробным описанием всего, что случилось с ним и Адашем с той самой минуты, как они выехали за ворота Воронцова. Даже про Вещую Готу и пропавших два года написал, хотя и побаивался, что его сочтут бесстыжим вруном. Своему нынешнему выбору и отказу от миротворческой миссии Сашка уделил достаточно много места, и все-таки, несмотря на это, надежд, что его поймут в Воронцове, было у него немного. Единственное, о чем он не писал в этом письме, — о чувствах к Ольге Тютчевой и своей связи с ней.

Костромское имение Тютчевых он посетил сразу же, как только смог вырваться из города. Печальный, постаревший Епифаний с неизбывной тоскою в голосе поведал новоиспеченному великому воеводе, что Ольга получила от Дмитрия в кормление большое село Тушино и, покинув великокняжеский двор, уехала туда. «Где-то там, — махнул рукой на юг Епифаний, там еще дон[27] такой… Москва называется».

Ответ от Марьи Ивановны Вельяминовой не заставил себя долго ждать. К Сашкиному удивлению, мать не только не корила Тимофея за бездарно растраченное время, за отказ от миротворческой миссии, но и поддержала его решение принять пост великого воеводы, то есть стать прямым противником родного брата. Матушка писала, что очень соскучилась по своему младшенькому, ждет не дождется возможности увидеть его воочию, повзрослевшего, возмужавшего, ставшего большим сановником, как и положено истинному представителю древнейшего рода Воронцовых-Вельяминовых.

Как бы ни был занят Сашка государственными делами, а выкроить время для посещения родового гнезда Вельяминовых посчитал необходимым. Тем более что и Ольга Тютчева обреталась теперь в тех краях. Благо повод подоспел. Адаш собрался туда с инспекционной поездкой. Поехали вдвоем, что называется, частным образом — без сопровождения, без охраны. Теперь, в отличие от своего зимнего пути в Кострому, Сашка с Адашем торопились, да и нынешнее их положение людей чрезвычайно важных для государства обеспечило им зеленую улицу. Лошадей меняли каждые двадцать пять верст, на каждой станции. Причем получали самых свежих и резвых. Обедали еще в Костроме, а утром следующего дня уже подъезжали к ямской станции в большом придорожном селе Мытищи.

— Ну что, государь, здесь перекусим или до дома потерпим? — поинтересовался Адаш, завидев строение ямской станции и трактир при ней. Он зевнул, потянулся до хруста в костях и пошевелил затекшими ногами, пытаясь найти им более удобное положение.

— Да я, видишь ли… К Ольге я хотел сначала заехать в Тушино. Давай возьмем что-нибудь с собой и в дороге перекусим.

— А-а… — понимающе протянул Адаш. — Ну, это дело святое. А где это Тушино? Знаешь?

Сам он отказался ехать к своей Кунице, когда Сашка, став великим воеводой, предложил отпустить его. Сказал: «Вот закончим войну… Годы, правда, бегут, да еще чертова ведьма целых два года из жизни украла…»

— Разберусь, — заверил его Сашка.

Новому ямщику он дал вводную, едва они только выехали со станции:

— Милейший, нам бы надо свернуть с этой дороги. Мы сначала хотели бы заехать в Тушино. Знаешь такое село?

— Ничего не знаю! — завопил ямщик. — У меня следующая станция в Семеновском! Что я вам… Я только в Семеновское и обратно до Мытищ!

Не успел Сашка и рта раскрыть, чтобы пообещать строптивому ямщику щедрую оплату, как раздался спокойный, почти нежный голос Адаша:

— Тебя как зовут, дружок?

— Ну Свибл…

— А бричка эта, стало быть, твоя, Свибл?

— Ну моя…

— А ты, Свибл, только до Семеновского, да?

— Ну да…

— Ты бы, дорогой мой Свибл, хотя бы поинтересовался у смотрителя, кого везти предстоит. Я вот сейчас тебя, Свибл, и бричку твою мобилизую на воинскую службу, и будешь ты у меня не то что в Тушино, а к черту на кулички ездить забесплатно все лето, до самых белых мух.

И хотя в голосе главного воинского проверщика не было и намека на угрозу, но горластый ямщик почему-то сразу же поверил в реальность обещанной ему перспективы.

— Да что вы, ваши светлости, о чем речь… — сразу же засуетился он. — Да я для вас не то что в Тушино, а хоть в самый Можай… — И ямщик задорно хлестнул вожжами лошадей, сворачивая направо, на Можайский тракт.

Хорошо отдохнувшие лошадки бежали весело, и меньше чем через пару часов путники узрели высокую колокольню.

— Спас… — ткнул в ее сторону кнутом ямщик. — Счас за поворотом и Тушино ваше увидите.

Боярскую усадьбу нашли без особых хлопот. Дворня, встревоженная неожиданным появлением двух высокопоставленных (по всему видно) господ, испуганно глазела на незнакомцев, на расспросы отвечала, не запираясь. Боярыня Тютчева была в поместье, но не дома — вышла распорядиться по хозяйству. А хозяйство немаленькое. Сашке с Адашем пришлось поколесить от службы к службе, пока не нашли боярыню в саду. Увидев Ольгу, Сашка на ходу выпрыгнул из экипажа и понесся к ней с раскрытыми объятиями.

— О-ля!

— Здравствуйте, Тимофей Васильевич, — обожгла его боярыня ледяным взглядом.

Ольга стояла в окружении нескольких слуг, с любопытством взиравших на молодого респектабельного господина, столь бурно приветствовавшего их госпожу. Остановленный этим взглядом, как ударом копья в грудь, Сашка замер в нескольких шагах от нее и медленно опустил руки.

— 3-здравствуйте…

— Пройдемте, Тимофей Васильевич. Поговорим.

Ольга сошла с дорожки и пошла меж яблонь в глубь сада. Сашка, как побитая собака, опустившая голову и поджавшая хвост, поплелся за ней. Через полсотни шагов она, видимо сочтя, что они ушли достаточно далеко, чтобы их никто не услышал, остановилась и повернулась к нему.

— Тимофей Васильевич, — грозным шепотом остановила она его, не давая приблизиться к себе, — то, что у нас с вами было, — это великий грех. Я большая грешница и уже наказана Господом за свои грехи. Я бы давно ушла в черницы, если б не дети, коих, кроме меня, некому вырастить и поставить на ноги. Я за свой грех не понесла кары от людей, но несу ее от Господа…

— Оля, о чем ты? — жалостно простонал Сашка. — Я люблю тебя. И ты любишь меня. Опомнись…

— Это и есть грех. Грешно любить мужнюю жену, а мужней жене любить чужого человека — тройной грех.

— Оля, теперь-то нам никто не мешает! Ты вдова, я тоже свободен…

— Спасибо, что напомнил, Тимофей Васильевич. Господь мне жизнь сохранил, а вот у мужа моего забрал. Теперь его смерть на моей совести, и не отмолить мне этого до конца жизни. — Из ее глаз не выбежало ни одной слезинки, ее прекрасное лицо оставалось неподвижным, словно мраморным. — Прощайте, Тимофей Васильевич!

Сашка повернулся и пошел к своему экипажу, так ни разу и не оглянувшись. Глядя ему в спину, Ольга вытащила из широкого рукава платок и закрыла им лицо, пряча от всего мира покатившиеся из глаз горючие слезы.

Подуставшие лошадки невольно сбавили ход, перейдя с бодрой рыси на слегка ускоренный шаг, но Сашка, погруженный в печальные мысли о превратностях любви, не обращал никакого внимания ни на снизившийся темп передвижения, ни на своих спутников, ни на красоты окружавшей его природы. Адаш, уже пару раз пытавшийся разговорить своего господина и тем самым отвлечь его от мрачных дум, оставил эти попытки и тоже замолчал. И так продолжалось до тех пор, пока их экипаж, следуя по Волоколамскому шляху, не миновал село Святые Отцы.

— Так куда мне ваших светлостей доставлять? — поинтересовался ямщик, обернувшись к своим пассажирам. — Вам до Семеновского? Или, может, я вас до самого дому?

— Да езжай уж в Семеновское, — махнул рукой Адаш. — Все одно тебе на станцию надо. А там мы других лошадок возьмем.

— Как скажете, конечно, ваша светлость, но я бы мог вас и до дома. А на станцию я и потом успею, — настаивал услужливый ямщик.

И так они препирались, состязаясь в любезности, до тех пор, пока суть этого идиотского, лишенного всякого смысла спора не дошла до Сашки.

— Да будет вам! — очнулся он наконец от своих печальных раздумий. — Едем же, конечно, домой. На кой черт нам еще переться в Семеновское!

— Как скажешь, государь! — обрадованно ответил Адаш и скомандовал ямщику: — Держи все прямо! Воронцово знаешь?

— Как не знать, ваша светлость! Я в наших местах каждый закоулок знаю, — ответил довольный ямщик.

— Слушай, государь. — Адаш тронул Сашку за рукав. — Ты только посмотри, сколько огромных сел мы проехали. Я, грешным делом, как-то об этом и подзабыл, сколько народу в наших краях живет. Вот где надо нам ополчение собирать, где армию-то готовить. А я-то, понимаешь, разъезжаю по северным лесам да дебрям, трясу этих удельных князишек, каждую годную к делу душу из них выколачиваю. А нам бы здесь сейчас выгрести всю молодежь да поработать с ней основательно. А что? Отсеяться — они уже отсеялись. До уборки у нас есть два месяца. За это время их можно будет хоть чему-то научить.

— И там будем собирать, и здесь… — рассеянно ответил Сашка.

— Собирать народ надо, конечно, везде, — вновь дернул его Адаш. — Я не о том. Зачем же мы будем складировать оружие, запасы и прочее в Костроме, если основная часть войска у нас собирается здесь? Здесь надо и склады устраивать, и нам сюда переезжать!

Наконец-то до Сашки дошло в полной мере то, о чем ему толковал Адаш.

— А что… Пожалуй, ты прав. Дмитрий только испугается.

— С чего бы это?

— Подумает, что выскользнуть из-под его контроля хочу.

— Так пусть и он переезжает. Война ведь… Давно пора дворец на походный шатер сменить.

— Ладно, посмотрим…

Дома Тимофея с Адашем встретили самым торжественным образом. Оказывается, уже неделю матушка высылала вперед дозор, ожидая дорогих гостей. В доме поднялась радостная кутерьма, как это обычно бывает, когда наконец-то приезжают долгожданные гости. От торжественной встречи с объятиями и поцелуями почти сразу же перешли к парадному обеду, на котором присутствовало не только все семейство, но и вся дружина и даже кое-кто из соседей.

Но Сашке, прежде чем сесть за стол, все-таки удалось уединиться на несколько минут с Марьей Ивановной и потолковать о делах.

— Сыночек! Любимый! — роняя слезы радости, вновь обняла она его. — Уж и не чаяла тебя увидеть.

— Вы простите меня, матушка, за неловкость да бестолковость мою, — начал оправдываться Сашка. — Мало что у меня получилось… И письма эти украденные, и отношение Дмитрия враждебное, и вообще… Некомат этот, вражина, вредил постоянно… Убить я его хотел — не получилось… Хорошо хоть колдунья подсказала, где у него слабое место найти и как его вину Дмитрию показать.

— Ничего, сыночек, все, что ни делается, все к лучшему.

— Матушка, а с этим саном великого воеводы так получилось… Мне ведь толком и посоветоваться там не с кем было. Разве что с Адашем…

— Ты все правильно сделал, сынок. Не получится никакого мира сейчас. Ты ведь помнишь, средь Мамаевых ближних мой человек есть. Так вот, пишет он, что Мамай старался войны, по крайней мере большой войны, избежать. Повоевать окраинные княжества, Дмитрия попугать и на том с ним договориться. Да Некомат не дает. Подбил он всю ордынскую старшину,[28] наобещал им денег, власти и почестей. Хотят Дмитрия и удельных князей истребить и на их место самим сесть. Мамай пока сдерживает их как может. Он бы и рад все назад вернуть, да уж не может. Даст бог, тебе теперь удастся и войну малой кровью закончить, и Ивана нашего из-под удара вывести.

— Будем стараться и надеяться, матушка…

— Пойдем за стол, сынок, а то все уж, наверное, заждались.

Пир только начинался, была провозглашена лишь первая здравица и выпита только первая чаша, и женщины еще не покинули застолье, когда в зале появилась Манефа-ключница и, подойдя к Марье Ивановне, что-то прошептала ей на ухо. Та встала и незаметно для остальных сделала знак младшему сыну. Сашка тоже выбрался из-за стола, стараясь не обращать на себя излишнего внимания окружающих, и последовал за матушкой.

В ее комнате их ждало письмо.

— Гонец из Орды прибыл, — пояснила Манефа. — Я его отдохнуть пока устроила. Все равно ему ответа дожидаться.

Марья Ивановна вскрыла письмо и, проглядев его, отдала Сашке. В письме сообщалось, что ордынская старшина постановила не ждать, пока появится возможность собрать большое войско, а готовить имеющиеся под рукой силы (а это около тридцати тысяч) и этим летом идти на Кострому, хотя Мамай предлагал опять ограничиться нападением на Нижний Новгород.

Вернувшись в пиршественный зал, Сашка отвел в сторону брата Микулу и Адаша.

— Новости из Орды. Там готовят войско для похода на Кострому. Сегодня уж отгуляем, а завтра примемся за работу. Николай, ты как, не против помочь мне?

Микула крепко обнял младшего брата.

— Я с тобой брат. Располагай мною, как знаешь.

— Хорошо. Быть тогда тебе московским воеводою. Со всех поместий, что по реке Москве и ее притокам располагаются, соберешь всех бояр, детей боярских[29] и дворян, способных сесть на коня, вместе с их дружинниками, холопами и дворовыми. Будут отлынивать, сопротивляться, куй в железа, бей батогами, делай, что хочешь, но выгони их в поле. Соответствующие полномочия у тебя будут. Сегодня вечером я подготовлю бумаги. Адаш, тебе — организовать мало-мальски возможное обучение всей этой толпы. Ориентировочная дата сбора — на день Елисея-пророка.[30] Я, со своей стороны, вернусь в Кострому, чтобы организовать поставку сюда оружия и всех необходимых запасов. Ну и… подогнать дружины удельных князей. А сейчас давайте вернемся за стол.

Пир продолжался. Но, видимо, не суждено было Тимофею Воронцову-Вельяминову сегодня сполна насладиться хлебосольством и радушием родного дома. Не прошло и часа, как они с Микулой и Адашем вновь сели за стол, как в зал вошел казак, из тех, что стерегли въезд в поместье. Он шепнул что-то Адашу, а уж тот подошел к великому воеводе.

— Государь, гонец из Костромы во дворе дожидается.

Сашка в сопровождении Адаша вышел во двор. Солнце уже спряталось за горизонтом, оставив после себя лишь узкую мутно-желтую полоску, а с востока, сгущаясь, наползали темно-синие сумерки. Гонец передал Сашке письмо:

— Донесение от дьяка Безуглого.

Сашка взял письмо, поднялся к себе и, достав специальную тайнописную книгу, принялся разбирать донесение главы приказа тайных дел. После того как он подставил вместо значков тайнописи обычные русские буквы, перед ним появился текст: «Великий воевода! Получено донесение от нашего лазутчика из Орды. Он сообщает, что в Сарае состоялось совещание ордынской старшины. Старшина, недовольная промедлением Мамая, потребовала от него определить цели и сроки нынешней летней кампании. Мамай вновь предложил ударить на Нижний Новгород и Рязань. Старшина с ним не согласилась и постановила идти на Кострому — уничтожить Дмитрия и этим закончить войну. В условиях смуты и шатания в казачестве количество воинов, которыми они могут располагать на сегодняшний день, не превышает тридцати-сорока тысяч. Командовать этими силами назначен мурза Бегич. Выступление планируется на преподобного Антония Печерского.[31] Мамай не контролирует ситуацию. Он на грани свержения и полной потери власти. Дьяк Безуглый».

Сашка вновь вышел к гонцу.

— Ответа не будет. Передашь дьяку, что завтра я возвращаюсь в Кострому.

— Вот оно — это место, — с удовлетворением констатировал Адаш.

Неширокая мелкая речка делала здесь крутую дугу на юго-восток, как бы описывая половину окружности. Вторую половину обрисовывала березовая роща таким образом, что между деревьями и рекой образовалась большая круглая поляна, через которую пролегала слабо наезженная дорога. Одним своим концом она через брод пересекала речушку, а вторым пронизывала насквозь рощу, вырываясь на просторы бескрайнего поля. По сути это была не одна, а две рощи, разделенные дорогой.

Подходящее для сражения место они с Адашем высматривали уже не один десяток верст. И чем ближе были к противнику, тем меньше шансов оставалось найти место, где бы им удалось заставить противника драться по своим правилам. Войсковую разведку великий воевода поставил на самый высокий уровень: о продвижении противника, его численности, вооружении она знала все, следя за ним едва не от самого Хопра. Поэтому выбор места битвы был за великим воеводой.

С одной стороны — регулярные казачьи полки в количестве около тридцати тысяч сабель, а с другой — великокняжеская дружина с наполовину подновленным после пьянского поражения составом, дополненная дворянским ополчением. И новички-дружинники, и дворяне-ополченцы по своему боевому опыту и воинской выучке ордынским казакам, естественно, и в подметки не годились. То, что Дмитрию (вернее, великому воеводе) удалось поставить под великокняжеский стяг тридцать две тысячи более-менее прилично вооруженных всадников, большого значения не имело. Чтобы это узнать, ордынцам и разведка не нужна была. По-другому просто быть не могло. Конечно, собери Дмитрий всех удельных князей с дружинами, опытных воинов у него стало бы побольше. Но времени, необходимого для этого, Орда ему не отпустила.

Потому ордынцы под командой мурзы Бегича шли уверенно, поспешая полегоньку и не утруждая себя дальней разведкой.

— Ты уверен, что это то самое место? — засомневался Сашка. — Рощица не жидковата ли?

— Уверен, — твердо ответил Адаш. — Лучше не найдем. Более основательный лес они обязательно разведкой начнут щупать. А такая рощица их не смутит, тем более что за ней — они знают — чистое поле. Опять же брод. Хоть и невелика речка, но лучше переехать ее, не замочив ног, чем вымокнуть по самую шею. Оно хоть и лето, но быть мокрым под доспехами, да еще и в бой идти — невелика радость. Значит, это заставит их стесниться на броде. Так они тесной гурьбой и на этом берегу окажутся. Тут-то мы по ним и ударим.

Тактику битвы Сашка с Адашем, учитывая степень выучки и боевой опыт (скорее, его отсутствие) собственного войска, разработали заранее. А теперь под эту тактику выбирали место битвы. Поляна на левом берегу реки Вожи в общем и целом способствовала военной хитрости, предложенной Адашем. Сильная сторона ордынской конницы — это не сметающая все на своем пути прямолинейная атака. Сила ордынцев — в тактике, приносящей им успех на протяжении уже трех столетий. Это — бой на безопасной для себя дистанции и постоянный маневр. С леденящим кровь воплем несется конная лава на строй противника. За время сближения каждый казак успевает выпустить несколько стрел. Противник несет потери, даже не вступив еще в боевой контакт с ордынцами. Не выдерживая этого, он переходит в атаку на приближающийся конный строй. Но ордынцы атаки не принимают. Перед самым носом противника атакующий строй ордынцев распадается на правое и левое крыло и, развернувшись, начинает отходить назад. Воодушевленный бегством ордынцев противник бросается в погоню. На отходе каждый казак пускает еще несколько стрел. И вновь летят наземь поверженные враги.

Увлекшийся преследованием противник налетает лоб в лоб на ощетинившийся копьями строй еще не участвовавших в бою ордынцев. Те же два крыла, которые он преследовал, приняв их хитрость за бегство, вновь развернувшись, сменив луки на кривые сабли, врубаются в противника с флангов.

Такого удара не выдерживал никто. Никто и никогда. Как правило, более-менее организованное сопротивление быстро прекращается, и начинается резня. Конечно, опытный соперник, встречавшийся с ордынцами не раз, на такие фокусы не покупается и сломя голову в атаку не бросается. Противник стойко стоит на своей позиции в ожидании кавалерийской атаки и мужественно гибнет под градом ордынских стрел. Когда ордынцы сочтут, что строй противника достаточно прорежен, их конная лава наносит сокрушительный удар. Если же противник выставляет соответствующее число лучников, способных посоревноваться с ордынцами, тогда они наносят конный удар сразу же, сметая легкую пехоту с лица земли. Успешным такое сопротивление ордынскому строю может быть только в лесу, в котором устроено множество засек и опорных точек обороны. Но в лес ордынцы не лезут, всегда находя возможность выманить противника в чистое поле.

В Дмитриевом войске не было ни одного лучника — ни пешего, ни конного. Да даже если бы и были, это ничего не могло изменить, ибо стремление к победе и слаженность действий, свойственные ордынцам, достигаются не за один месяц и даже не за один год постоянных тренировок.

Эту азбуку казачьей воинской науки Сашка под руководством Адаша одолел еще в имении Вельяминовых на тактических занятиях. А вот что ей противопоставить? Ясно, что надо приготовить какую-то хитрость. Но какую? В этом-то и была загвоздка. Сашка буквально всю голову себе изломал догадками да предположениями. Хорошо бы устроить засаду да ударить, когда они не ждут. Но для засады нужен лес. А в лес без глубокой разведки и охранения ордынцы не лезут. Получается замкнутый круг.

А тут еще пришли скверные известия из Нижнего. Мамай, хоть и лишенный старшиной войск, решил доказать свою правоту. Небольшой ордынский отряд, поднявшись по Волге, высадился у Нижнего. Сашкина разведка, нацеленная на поход Бегича, прозевала этот выпад противника. Ордынцы же, не встретив никакого сопротивления, разграбили Нижний и, зажегши его, сели в свои струги и спокойно отправились восвояси. Богатая добыча, полученная Мамаем без потерь и при минимуме затраченных усилий и средств, уязвила ордынскую старшину. Теперь у Бегича не было иного выхода, как разгромить Дмитриево войско и занять стольный град, а самого Дмитрия, закованного в кандалы, отправить в Сарай на расправу.

Такие новости вкупе с постоянными раздумьями о возможной тактике боя лишили Сашку нормального сна. Проекты один фантастичнее другого рождались в его голове и после обсуждения с Адашем один за другим отправлялись в мусорную корзину. Положение спас Адаш, предложив хоть и непростой, но вполне работоспособный вариант. Предстояло найти не очень большую поляну на берегу какой-нибудь речки, прямо напротив брода, и выстроиться в боевой порядок по ее краю, на опушке. При этом противник будет видеть центральную часть строя, а левое и правое его крыло будут размещаться в лесу. Противник начинает переправу и скапливается прямо на берегу, пытаясь развернуться в боевой порядок. Поле предстоящей битвы не очень велико, поэтому идущие в голове колонны ордынцы не могут пройти далеко вперед, давая место идущим сзади, без риска попасть под удар уже изготовившегося к битве противника. Поэтому они начинают потихоньку растекаться вдоль берега, пытаясь выстроиться в боевой порядок. В этих условиях давка, толчея, скученность и неразбериха в какой-то момент неизбежны. Главное — не упустить этот момент. И вот тогда-то и появляется возможность схитрить. Центральная часть великокняжеского войска, хорошо видимая противнику, стоит на позиции без движения, а левое и правое крыло, пользуясь лесом как прикрытием, перемещаются к самому берегу речки и вдоль нее наносят внезапный удар по толпе еще не выстроившихся ордынцев. Видя их атаку, центральный полк также переходит в наступление. Ордынцы оказываются сжатыми на крохотном пятачке, окруженные с трех сторон противником, а с четвертой — рекой. Тут их и бери.

План был хорош. Но имел один недостаток, который, как правило, и разрушает подобного рода гениальные планы. Как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. А вдруг ордынцы выдержат фланговые удары? Не побегут и не устроят всеобщую давку? А что, если крайние в этой толпе будут стойко держаться, давая тем самым своим товарищам спокойно отойти на другой берег и перегруппироваться? А что, если противник вообще не полезет на эту поляну, а, оставив для демонстрации на том берегу часть войска, остальных пошлет в глубокий обход, чтобы они зашли великокняжескому войску в спину? Да и ту самую пресловутую поляну еще предстояло найти. А существует ли она вообще, такая вот поляна с заданными параметрами?

— Добро, — наконец дал свое согласие Сашка. — Раз ты говоришь, что лучше не найдем, то, значит, так оно и есть. Будем драться на этой поляне. — Но стоило только ему вымолвить эти слова, как прежние сомнения с новой силой принялись терзать его. — Слушай, Адаш… А если они это… Ну… Ведь это же опасно — осуществлять переправу в виду противника! И тут же еще разворачиваться в боевые порядки под самым нашим носом! Ведь тут от берега до того места, где будет стоять наш строй, не более пятисот шагов! Согласись, это рискованно. Я бы, например, на месте Бегича на тот берег не пошел. Выстроил бы войско тут, на этом берегу и послал разведку искать еще броды. Да и само поле битвы и окружающую обстановку изучил бы как можно тщательнее. А там, глядишь, и отправил бы часть войска в глубокий охват…

— Это ты разумно говоришь, — согласился Адаш. — И хоть я и не знаю, каков из Бегича военачальник, я тебя уверяю, что поступят они так, как я говорю. Конечно, это неправильно — осуществлять переправу одной колонной в виду неприятеля. Конечно, это неправильно — разворачиваться в боевые порядки, не выставив сильного боевого охранения. Но они поступят именно так. Почему? Да потому, что они не считают нас серьезным соперником. А мы и не являемся для них серьезным соперником. Поэтому они обязательно сделают эту ошибку, а мы ровно по тому же самому будем очень стараться прыгнуть выше головы.

«В этом есть резон, — признал Сашка. — Это примерно как в хоккее. Матч Россия-Норвегия. Все наши тренеры и игроки перед матчем заявляют, что на чемпионате мира слабых соперников не бывает, что они на норвежцев настраиваются, как на канадцев, и т. д. и т. п. Но ведь все понимают, что это не так. Норвегия — это Норвегия, а Канада — это Канада. Норвежцев надо обыгрывать вполноги, вполруки, да еще и силы при этом поэкономить».

Они подъехали к самому краю нависающего над водой берега. Адаш приложил ко лбу ладонь ребром, всматриваясь в даль, туда, откуда должны были появиться казаки Бегича.

— Кажется, всадник, а?

Сашка тоже вгляделся туда, куда указывал рукой Адаш. Действительно, по дороге, петляющей среди полей и небольших рощ, поспешал какой-то всадник.

— Наш, — уверенно сказал Сашка. — Отправили с донесением. Ордынцы в одиночку не ездили бы.

Фигура скачущего всадника становилась все крупнее, и через четверть часа разведчик, переправившийся уже на этот берег, докладывал:

— Великий воевода, Бегич идет сюда, никуда не сворачивая. К вечеру подойдут к реке.

— А он ее ненароком не перейдет? — спросил Сашка не столько у разведчика, сколько у Адаша.

— До ночи не успеет, — ответил разведчик.

— Нет, — заверил Адаш. — На ночь глядя не рискнет. Да и разведка его наткнется на нас, доложит, что наш лагерь всего лишь в версте от переправы.

— Добро, возвращайся к своим. Когда Бегич остановится на ночевку, известите меня.

Разведчик ускакал обратно — навстречу неприятелю, а Сашка с Адашем, развернув коней, направились встречать своих. Они пересекли поляну, проехали насквозь рощу и, выехав в чистое поле, увидели перед собой столб пыли, поднятый приближающимся войском.

— Вот и наши норвежцы идут, — невольно сболтнул Сашка, которому все никак не давали покоя хоккейные аналогии.

— Какие еще норвежцы? — удивился Адаш. — Норги, что ли? Это за что ж ты, государь, так русских людей ругаешь?

— Да не ругаю я, — смешался Сашка. — Я в том смысле, что… По возможностям мы по сравнению с ордынцами, как норги…

— А-а, — протянул Адаш, — в этом смысле… Но мы все равно их завтра побьем, государь.

— Еще как побьем, — охотно согласился Сашка.

Первым, обогнав колонну, двигался Дмитрий, сопровождаемый Боброком, Бренком, Николаем Вельяминовым и Даниилом Пронским. Завидев Сашку с Адашем, группа перешла на галоп.

— Нашли? — нетерпеливо выкрикнул Дмитрий, подскакав поближе.

— Нашли. — Сашка утвердительно кивнул.

— Поздравляю вас, государи мои, — произнес Адаш. — Противник на подходе. Завтрашним утром мы встретимся с ним лицом к лицу.

— Скорее бы уж, — не сдержался Пронский.

— Показывай, — заторопился Дмитрий, трогая лошадь с места. — Хочу осмотреть эту поляну.

— Адаш, ты распорядись насчет лагеря и…

— Все сделаю, езжай, государь, — пряча улыбку в густых усищах, заверил его старый воин.

Кавалькадой выехали на берег Вожи, долго всматривались в горизонт, надеясь увидеть приближающееся войско Бегича, но так и не дождались появления характерного пылевого облака.

— Нечего его ждать, придет, никуда не денется. Пока еще светло, лучше рощу осмотрим, — предложил Сашка.

Сначала оглядели опушку, где завтра предстояло выстроить центральный полк, потом тщательно излазили правое и левое крыло рощи. Роща понизу густо поросла орешником и прочим подлеском, что с одной стороны хорошо — подлесок обеспечивает скрытность передвижения, а с другой — плохо, так как в густом подлеске запросто можно ошибиться и выскочить на поляну совсем не в том месте. Обсудив эту проблему, порешили не надеяться на авось, а отправить сейчас же в каждую часть рощи по сотке всадников под руководством Бренка и Пронского, чтобы те еще сегодня натоптали по нескольку троп с каждой стороны.

Ночь прошла неспокойно, разъезды противника постоянно натыкались на дальние дозоры великокняжеского лагеря, и то тут, то там раздавались громкие предупредительные крики, матерная ругань, а то и звон скрестившихся клинков. Едва забрезжил рассвет, как десятники, яростно матерясь хриплыми со сна голосами, принялись поднимать своих кметов. Кашевары подбрасывали в полузагасшие костры дровишек и подливали воды в котлы, размешивая огромными поварешками загустевшие за ночь остатки вчерашнего кулеша. С каждой минутой разбуженный лагерь шевелился все быстрее, все больше напоминая растревоженный пчелиный улей. Наскоро позавтракавшие воины бежали к обозным телегам и, помогая друг другу, облачались в доспехи. Кто-то еще седлал коня, а кто-то уже в полном боевом облачении, ведя коня в поводу, пробивался к своему десятнику, собиравшему кметов вокруг воткнутого в землю бунчука. Сформировавшиеся десятки уходили вперед — строиться по своим сотням.

Сашка с Адашем в сопровождении двух десятков разведчиков покинули лагерь и направились к берегу Вожи. Тяжелые серые тучи, повисшие над землей так низко, что, казалось, верхушки берез вот-вот распорют их необъятные чрева и оттуда посыплется мелкая противная морось, плотной пеленой укутали землю, не оставив солнцу никакой возможности явить сегодня людям свой блистательный лик. А когда конники, проехав рощу, выехали на поляну, перед их глазами вместо правого берега Вожи предстало клубящееся море молочно-белого тумана, такого плотного, что разглядеть сквозь него хоть что-нибудь не было никакой возможности.

— Чертов туман! — выругался Сашка. — Ни зги не видно.

Из донесений разведчиков он уже знал, что Бегич вчера шел до самой темноты и встал лагерем в трех верстах от реки.

— Хорошо еще, что на нашей стороне тумана нет, — буркнул Адаш.

— Как бы под прикрытием тумана они нам какой-нибудь сюрприз не преподнесли, — забеспокоился Сашка. — Разошли своих ребят вдоль реки на десять верст вверх и вниз отсюда, — отдал он распоряжение командиру разведчиков. — Внимательно следить за попытками переправиться и обойти нас. Да… И к их лагерю пошли людей.

— Уже сделано, государь, — ответил разведчик.

— Хорошо. — Сашка тронул Адаша, напряженно всматривавшегося в туман, за плечо. — Поедем к Дмитрию.

Великокняжеское войско выстраивалось на краю поляны. Дмитрия они нашли в роще, на правом фланге. И первым его вопросом было:

— Ну что?

Сашка лишь пожал плечами.

— Туман… От разведки пока не было никаких сообщений. Будем ждать.

— Можно разрешить людям спешиться, но из строя не выходить, — добавил Адаш.

Все необходимое было обсуждено и проговорено еще вчера. Левое крыло поведут в атаку Сашка и Адаш. Правое — Микула Вельяминов и Даниил Пронский. Центральный полк возглавляют Дмитрий, Бренко и Боброк. Каждый воин знает свою задачу, более того, маневр, который им предстоит сегодня проделать, неоднократно отрабатывался еще на месте сбора, до того, как войско выступило в поход.

Воинский строй уже не зиял проплешинами и изъянами, протянувшись через всю поляну из одного крыла рощи в другой. Прискакал посыльный от разведчиков, доложил, что на том берегу туман не рассеивается. Ордынский лагерь проснулся, но никто с места не трогается — на расстоянии вытянутой руки уже ничего не видно. Разведчик ускакал.

— Чума их задери! — выругался Дмитрий. — Может, пока они там прохлаждаются, и ударить на них?

— Ни в коем случае! — в один голос воскликнули Адаш и Бренко.

— Будем ждать и делать, как задумали, — твердо сказал Сашка. — Туман рано или поздно рассеется.

Великокняжеское войско стояло в строю уже много часов, когда с севера подул небольшой ветерок, и пузатые тучи, как большие, тяжелогруженые корабли, медленно поползли на юг. Кое-где в этом сером, толстом одеяле стали образовываться прорехи, сквозь которые хлынули на землю солнечные лучи. Прискакал дозорный:

— Туман понемногу рассеивается!

Следом за ним — второй:

— Ордынцы седлают коней, выстраиваются в несколько колонн!

Почти сразу же вслед за этим на левом берегу показались несколько всадников с той стороны. Галопом они доскакали почти до самого строя и, соблюдая дистанцию в тридцать шагов, сопровождаемые громким свистом и руганью, пронеслись вдоль всего великокняжеского войска, после чего ретировались восвояси.

И снова докладывают разведчики:

— Ордынцы оставили обоз в лагере и тремя колоннами движутся к броду!

Сашка поднял голову и глянул на солнце. Судя по его положению на небосклоне, часа три уже.

— Слава богу, — облегченно вздохнул Дмитрий.

— По коням! Подравнять строй! — заорал Боброк, и его команду подхватили сотники, передавая ее, как по эстафете, с фланга на фланг.

Но не успели еще все бойцы выполнить эту команду, как прискакал еще один дозорный с докладом:

— Ордынцы вышли на берег и остановились! Так и стоят тремя колоннами!

Вновь потянулось тревожное ожидание. Прошел час, затем второй. Военачальники сами уже не раз выезжали на берег Вожи. Ордынцы стояли у самого брода и не думали шевелиться. Великий воевода также не распускал свой строй, бойцам было лишь вновь позволено спешиться. После очередного такого выезда к берегу Бренко с глубочайшей озабоченностью констатировал:

— Они нас измором хотят взять. Ордынцы способны хоть всю ночь в седле провести и остаться свежими. А утром, едва только рассветет, они пойдут в атаку.

— Наши же парни к тому времени попросту испекутся. Они нас голыми руками возьмут, — с тоскою в голосе промолвил Боброк.

— Значит, надо немедля атаковать самим! — воскликнул Дмитрий.

— Смерти подобно. Они только этого и ждут. Крайние колонны разойдутся в стороны, пропуская нас, а средняя отойдет назад и повернется, встретив нас лицом к лицу. А потом ударят по нам с трех сторон, — объяснил задумку Бегича Адаш.

Настроение у всех испортилось окончательно — получалось, что куда ни кинь — всюду клин. На их хитрость, заготовленную для Бегича, тот ответил еще более изощренной хитростью. Но тут Сашка, улыбнувшись, вскочил на коня и приказал:

— Адаш, поедем-ка еще раз на берег. Поглядим, что можно сделать. — А когда они чуть отъехали, он обернулся к великому князю и уверенно сказал: — Готовь войско, великий князь. Сейчас ордынцы пойдут в атаку.

— Ты что это удумал? — поинтересовался у него Адаш, когда они подскакали почти к самому берегу.

— Это не я, это ты удумаешь. Прямо сейчас, — уверенно ответил ему Сашка. — Помнится, ты рассказывал, что мой батя тебя всегда посылал, когда надо было соперника раззадорить. Вот и думай!

— Эк… — крякнул Адаш и полез было почесать рукой затылок, но, наткнувшись на шлем, схватился за ус и принялся накручивать его на палец. — Тут ведь простым матом не возьмешь… Стрелу только схлопочешь. Ну ладно… Попробую. — Он прокашлялся и, приложив ладони рупором ко рту, крикнул: — Эй, Бегич, брат, здоров ли ты?! Это я, Адаш!

Четкие контуры трех колонн, стоящих на том берегу, ничуть не изменились, никто не двинулся с места, хотя в ответ Адашу из первых рядов раздались выкрики:

— Ишь, братан выискался!

— Скоморох княжеский!

— Кляп тебе в рот, мать твою!

А кто-то, видимо самый остроумный, пустил стрелу, и она, застряв в щите Адаша, теперь мелко вибрировала, издавая тоненький, жалостный звон. Адаш слегка отпрянул назад, и ордынцы дружно захохотали:

— Га-га-га! Ха-ха-ха! Брата-ан!

Но эти сосунки еще не знали, с кем имеют дело.

— Бегич! Кого ты набрал?! — снова начал кричать Адаш. — Эти мальчишки совсем не уважают старших!

В ответ ему вновь понеслось:

— Ха-ха-ха! Га-га-га!

— Бегич! Это же я, Адаш! Помнишь меня? Когда ты был простым кметом, я был твоим первым десятником! Бегич, иди на берег! Поздороваемся! Или ты нездоров?! Помнится, в молодости ты тоже не любил дальние походы! Ты говорил, что от постоянного сидения в седле у тебя на заду кровяные мозоли образуются! Или ты сейчас сменил седло на повозку, а, Бегич?!

Ордынцы продолжали хохотать, но теперь уже точно не над Адашем. Четкие контуры колонн поплыли, задние стали продвигаться вперед, чтобы услышать слова старого знакомца их нынешнего командующего.

— Бегич, что же ты не идешь?! — продолжал Адаш. — Или опять мозоли тебе мешают?! Кровяные мозоли на твоей мягкой белой заднице — это нехорошо. Помнится, твой дружок Батыга тогда отказывался тебя любить. — Адаш здесь конечно же употребил не «любить», а иное словечко. — Слушай, Бегич, а Батыга и сейчас с тобой?

Здесь уже хохотало все войско, держась за животы и едва не падая с лошадей. Внезапно среди всеобщего хохота прорезались злые голоса сотников, призывающие к дисциплине. Адаш же решил еще подбавить перцу.

— Бегич, так веди Батыгу сюда, и потолкуем, как старые знакомцы. Батыга, а ты не боись, отпусти Бегича потолковать, я его у тебя не отобью. Ты же знаешь, я баб люблю, а с мужиками ни-ни…

Зазвучала команда, передававшаяся из задних рядов к передним:

— Вперед! На тот берег!

— Подействовало! — Сашка, отступая назад, потянул за собой Адашеву лошадь. — Назад, старый черт, а то они нам сейчас башку снесут.

Ордынцы, смешав колонны, общей гурьбой двинулись на этот берег, а Сашка с Адашем галопом вернулись к своим.

— По коням! — заорал Сашка. — Всем приготовиться к выполнению своей задачи! Враг переходит на наш берег!

Ордынцы, теснясь и толкаясь, огромной кучей стали скапливаться на самой кромке этого берега.

— Микула, Данило — на правое крыло, великий князь, Бренко, Боброк — центр, я с Адашем — левое крыло, — напомнил всем Сашка. — Крылья сейчас же выводим на позицию. Атака — по условленному сигналу! С богом!

Пока они ехали с фланга на фланг, Сашка поинтересовался у старого воина:

— Слушай, а ты действительно был десятником у этого Бегича?

— Да я его и знать не знаю, — рассмеялся Адаш.

— А как же тогда Батыга? Судя по реакции казаков, что-то там такое есть…

— Имя просто распространенное в Орде. Случайно, видать, в точку попал.

Бойцов на позицию внутри рощи повел Адаш, Сашка же поехал замыкающим, следя за тем, чтобы не было отставших. Когда отряд остановился, Сашка, спешившись, осторожно прополз на опушку рощи. Ордынцы, уже накопившиеся на этом берегу в солидном количестве, частично выстроились в регулярный строй, в то время как большая их часть, подпираемая идущими с того берега, еще толкалась, пытаясь выбраться из общей кучи.

Когда он вернулся назад, Адаш давал воинам последние наставления.

— Главное — держать строй, сынки. Я слева, великий воевода справа. Равняйтесь по нам, сынки. Каждый из вас своим коленом должен чувствовать колено соседа. Из рощи выходим шагом. Как только вышли на свободное место, строй сомкнули и — галопом вперед. Бей копьем и бросай его. Попал в человека — хорошо — бросай копье, обнажай меч. Попал в коня — тоже неплохо — бросай копье, обнажай меч. Ни в кого не попал — все равно бросай копье, обнажай меч. Выбыл кто из шеренги, задние заполняют это место. И держать строй! Не зарываться!

Все это уже говорилось не один десяток раз, но, как говорится, повторенье — мать ученья. Сашка окинул взглядом всех своих бойцов. С копьями идет в бой только первая шеренга — двести человек. Именно они должны нанести первый разящий удар, деморализующий противника, лишающий его воли к сопротивлению. Остальные оставили копья в обозе. Их задача — создать нужную плотность и энергию удара.

Адаш закончил говорить, и все взоры обратились к нему, к великому воеводе. Полководец должен что-то сказать своим солдатам, прежде чем пошлет их отнимать чужую жизнь и рисковать своей. А что он может им сказать? Почему вот этот вот безусый Буслайко или вон тот здоровяк Гамалей должны отнять сегодня жизнь у таких же русских парней, как и они сами? Почему? Потому, что великий князь пожадничал и хотел сэкономить на собственной армии? Или потому, что великий князь и ордынский главнокомандующий-царь стали по собственной воле игрушками в руках проходимца непонятного происхождения? Почему? Ради какой такой идеи? И существует ли вообще такая идея, ради которой русским людям стоит убивать друг друга?

Но что-то сказать он им все-таки должен. Сашке вдруг вспомнился Рассел Кроу в «Гладиаторе», и он счел за лучшее повторить текст, придуманный голливудским сценаристом.

— Через несколько дней я буду дома собирать свой урожай! Представьте, где будете вы! Держите ряды и следуйте за мной! А если вдруг вы оказались в одиночестве, ни о чем не беспокойтесь! Скачите на зеленые поля, и пусть солнце светит вам в лицо! Вы уже в раю! — Также, как и в фильме, ответом полководцу стал дружный смех воинов. — Братья, то, что мы сейчас делаем, отзовется в веках!

— Сигнал! — скомандовал Адаш.

Раздался пронзительный свист, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки, и первая шеренга, проламываясь сквозь орешник, двинулась вперед, вслед за ней — остальные. Оказавшись на поляне, шеренга сомкнулась, воины опустили копья.

— Пошел! — срываясь на фальцет, заорал Сашка.

Ордынцы были от них не так уж и далеко. Кто-то уже заметил их и пытался вырваться из толпы и развернуть коня навстречу противнику, но большинство даже еще не заметило опасности с фланга. Их взоры были обращены туда, где пришел в движение центральный полк. Здесь расстояние между противниками было наибольшим, и полку Дмитрия предстояло одолеть в бешеной скачке еще несколько сотен метров.

Сашкин противник, немолодой длинноусый казак, чем-то неуловимо похожий на Адаша, успел разглядеть опасность в последний момент. Он обернулся вправо и увидел свою смерть на кончике Сашкиного копья. Гримаса ужаса еще успела исказить его лицо, а в следующий момент он, пронзенный насквозь копьем, уже вылетел из седла.

От одновременной сшибки множества тел, закованных в броню, раздался гулкий удар, следом еще один — это ударил полк правого крыла. Раздались первые вопли ярости, ужаса и боли. Придавленная с флангов толпа ордынцев подалась вперед, навстречу центральному полку, словно перестоявшая опара, полезшая наружу из квашни. И тут последовал удар Дмитрия.

Сопротивление ордынцев продолжалось полчаса, не более. После этого обезумевшая от ужаса и крови биомасса просто пыталась вырваться из зажавших ее тисков. Положение ордынцев усугублялось и тем, что их товарищи, еще не понявшие, что же на самом деле произошло на более высоком по отношению к ним левом берегу, продолжали подпирать со стороны брода толпу, попавшую в окружение.

Бой уже превратился в резню. Ордынцы, лишенные возможности отступить в сторону брода, стали гроздьями прыгать в реку с высокого берега. Кому-то повезло больше — его конь нормально приводнился и выплыл на противоположный берег, кому-то меньше — на него сверху рухнули еще несколько его товарищей со своими конями.

Теперь-то до оставшихся на правом берегу дошел весь ужас произошедшего, и они бросились в бегство. Брод освободился, и наконец смогли бежать и ордынцы, уцелевшие в жестокой сече.

Темнело. Трупы людей и лошадей забили в районе брода русло реки и теперь она, поднимаясь, как в половодье, медленно заливала низкий правый берег. Битва закончилась полной победой великокняжеского войска. Сашка и Дмитрий рвались организовать преследование бегущего противника, но старшие (не по чинам, а по возрасту) им отсоветовали. Наступающая ночь могла преподнести сюрпризы, а рисковать так не хотелось! Уж больно замечательна была сегодняшняя победа — великокняжеское войско обошлось почти без потерь!

Ночь провели в том же лагере, окружив себя усиленными караулами и дальними дозорами. Теперь, когда блистательная победа была уже добыта, больше всего хотелось ее сохранить в незапятнанной, хрустальной неприкосновенности. Утро следующего дня было таким же пасмурным и туманным, как и предыдущее. Великий воевода долго ждал, пока рассеется туман, и лишь после этого дал команду войску переправляться на правый берег.

Переправа еще не окончилась, когда вернулись разведчики и доложили, что лагерь ордынцев пуст, а обоз брошен. Противник в панике бежал еще вчера, бросая оружие и доспехи, даже на мгновение не задержавшись в собственном лагере. Взяв в качестве сопровождения пару сотен, военачальники оставили переправлявшееся через Вожу войско на воеводу Бренка и устремились к вражескому лагерю.

Все население брошенного лагеря составляли два десятка веселых бабенок и приставший к ним поп. Дмитрия, оглядывавшего это великолепное запустение — ярчайшее свидетельство его победы, аж распирало от радости и гордости. Наконец он заметил женщин, сбившихся стайкой вокруг небольшого костерка и с опаской поглядывавших на появившихся воинов.

— Срамные девки, — брезгливо произнес великий князь. — Пороть их до самой…

— Брат, — негромко сказал Сашка, склоняясь к его уху, — чем же они виноваты? Тем, что кто-то выкрал их из родного дома и продал в рабство? Они ведь не побежали со всеми, а остались твоего войска дожидаться. А баб, между прочим, в твоем княжестве меньше, чем мужиков. А тут, глядишь, кое-кто из твоих воинов домой с женой вернется.

— Ладно, пусть их… — Дмитрий махнул рукой. — А что это за поп меж ними затесался?

— Сейчас узнаем. — Сашка направил коня к собравшимся в тесную группу женщинам. — Здорово, девки! Не бойсь, мы вас не обидим.

— Еще тот не родился, кто меня обидит безнаказанно, — с вызовом ответила самая смелая из них. — А ты кто такой, красавчик?

— Я — великий воевода. А вон там — великий князь, воеводы его и двести самых лучших воинов. — Тревожное напряжение, сковывавшее девок, рассеялось с первыми же Сашкиными словами, и они уже начали бросать озорные взгляды на сидевших в седлах усачей. — Вот что, девки, если только кто вас вознамерится обидеть, жалуйтесь прямо мне. А сейчас берите себе по подводе, впрягайте в них лошадок и отправляйтесь вслед за нами. Это будет ваше приданое. Я дарю его вам. А я пока с батюшкой побеседую.

Поп вышел из-за обступивших его женщин и приблизился к Сашке.

— Великий воевода, я послан к тебе твоим…

— Тсс, — прервал его Сашка, приложив палец к губам. — Садись за мной, отче. — Он подал попу руку и помог взобраться на свою лошадь. — Подъехав к Дмитрию, он со смешками и шуточками, как заправский балагур, объяснил: — Были веселые бабенки, а стали завидные невесты. Я им из Бегичева обоза по подводе на приданое подарил. Вон коней запрягают…

— А что за попа ты подхватил-то? — хмурясь, вновь поинтересовался Дмитрий.

— Епископ Сарайский отправил его с митрополитом о неправдах, чинимых Мамаем апостольской православной церкви, говорить. А пока митрополит еще не прибыл, я его к преподобному Сергию доставлю.

На оприходование трофеев и небольшое празднование успеха ушел остаток дня и ночь. Утром победоносное войско великого князя покинуло свой лагерь и двинулось в обратный путь.

Жарко, душно, у дальней стены сонно жужжит большая жирная муха, сдуру тыкаясь своей пучеглазой башкой в узорчатое, как будто оплывшее стекло небольшого окна. Потянувшись, Сашка достал с дальнего угла своего рабочего стола колокольчик и позвонил. Тут же открылась невысокая дубовая дверь, и в комнату, склонив голову, шагнул подьячий Полуэкт Борщ, исполняющий обязанности секретаря великого воеводы.

— Квасу холодного принеси да открой окно — выпусти муху.

Избавив великого воеводу от осточертевшего жужжания, подьячий вышел вон — за квасом. Сашка тяжело вздохнул — не в радость ему кабинетная работа. Однако ничего не поделаешь. Должность большого военачальника в любые времена — это не только на поле боя указующим перстом тыкать или мечом махать, это еще и колоссальное количество рутинной бумажной работы. Окинув взглядом свой стол, заваленный документами, Сашка еще раз тяжко вздохнул. Все, понимаешь, пишут, паразиты. Даже Адаш, старый хрен, и тот в бюрократию ударился. Прислал толстенный отчет, озаглавленный «Состояние мобрезерва на 01.05.6888 г.[32]». Словечко «мобрезерв», чрезвычайно ему понравившееся, подбросил Адашу Сашка, и теперь старый солдат готов был употреблять его при каждом более-менее подходящем случае. На первой же странице отчета Адаш оставил собственноручно сделанную приписку: «Прочти, государь, дело архиважное». Самого автора доклада на Москве не было, уехал с инспекционной поездкой.

Полуэкт принес ковш с пенящимся в нем холодным квасом, и Сашка, потягивая напиток, принялся листать отчет. Со всеми его данными он уже был знаком. Например, о том, что луки (не говоря уж об арбалетах), поступающие на вооружение, из рук вон плохи, а подготовка стрелков ведется ни шатко ни валко, говорилось уже не один десяток раз. А воз и ныне там. Теперь же Адаш вновь напоминает об этом. Но на последних листах, озаглавленных «О состоянии дел пушкарских», он обнаружил кое-что новое для себя. Так уж получилось, что почти два года назад, сразу после битвы на Воже, безотчетное стремление великого воеводы обзавестись собственной артиллерией получило неожиданный отклик. Вообще-то вся неожиданность этого отклика проистекала от того, что исходил он из места, далекого, казалось бы, от всех мирских дел и забот. А именно из Троицкой обители, ведо́мой в делах и духовных, и житейских твердой рукой преподобного Сергия. Монах сей обители, отец Александр, отлил первую на Руси пушку. Что сподобило на это бывшего брянского промышленника Пересвета, отлившего за свою мирскую жизнь не одну сотню колоколов? Наверное, то же самое устремление, та же самая страсть, что терзает всех изобретателей и рождает в итоге феномен, позже названный техническим прогрессом. А преподобный Сергий потому, видимо, и был столь велик и грандиозен, что умел заметить и поддержать любой талант, даже, казалось бы, бесполезный для строгого монастырского жития.

Как бы то ни было, но два человека, один из которых знал, для чего ему нужны пушки, и второй, умевший их делать, наконец-то встретились. Результатом этой встречи стало пушечное производство, развернутое в Троицкой обители. Порох начали делать там же, в одном из сел, принадлежащих монастырю. Испытаниями же и подготовкой пушкарей занялся старинный приятель Адаша Ослябя, он же отец Андрей. Отцу Александру пришлось повозиться со своим детищем, прежде чем удалось создать надежный, работоспособный образец.

Теперь же в докладе Адаша сообщалось, что пятьдесят полевых пушек, испытанных и обстрелянных, установленных на станины, дожидаются в Троице. Наряд[33] для них также заготовлен. Приводились цифры по картечным зарядам и ядрам. Хуже всего обстояло дело с бомбами. Технология их изготовления была несовершенна, плохо отработана и рискованна для исполнителей. Сообщалось, что при их производстве произошло несколько инцидентов, один из них — даже со смертельным исходом. («Но что значат жизни нескольких холопов, когда речь идет об Отечестве и техническом прогрессе?» — подумал Сашка.) Обученных же расчетов для всех пушек не хватает, и Ослябя сейчас день и ночь готовит новых пушкарей. А также необходимо уже сейчас доставить в Троицу нужное количество лошадей и закрепить их, сколько требуется, за каждой пушкой. Пускай к пальбе привыкают, ибо необстрелянные лошади пугаются и могут в бою наделать бед. А чтобы сие исполнить, необходимо распоряжение великого воеводы.

Прочитав это, великий воевода с досады хлопнул по отчету рукой и, несмотря на то что находился в комнате один, громко воскликнул:

— Ну совсем народ оборзел! Пару сотен лошадей в Троицу без меня пригнать не могут! Все на меня! Все я! Что ж это за бардак такой безынициативный!

В комнату вновь заглянул подьячий Полуэкт.

— Вызывали, государь?

— Обожди… — Сашка закрыл доклад, взял перо и на первом листе размашисто написал: «Боярину Федору Кобыле. Срочно принять меры к исправлению выявленных недостатков. Организовать поставку в Троицу лошадей и обеспечить дополнительные мощности по производству бомб». Передавая доклад подьячему, приказал: — Срочно доставь в воинский приказ. Боярину Федору лично в руки. Скажешь: великий воевода недоволен. Чтоб к обеду был у меня с докладом о принятых мерах. Да чтоб не затягивал. После обеда я уеду. Не успеет, пусть пеняет на себя.

Полуэкт вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Воинский приказ, собственно, располагался тут же, в соседнем доме, поэтому его главе, боярину Кобыле, надо было очень постараться, чтобы не успеть на доклад к великому воеводе.

Переезд приказов, воинского и тайных дел, из столичной Костромы в родные для великого воеводы московские места состоялся сразу после вожской победы. Вполне разумное предложение Адаша — складировать запасы и вооружение в месте с наибольшей плотностью населения — как-то сразу овладело умами правящей элиты и стало руководством к действию.

Первые склады как-то сами собой устроились на холме у впадения Неглинки в Москву. Там же срубили резиденцию великого воеводы и дома для приказов. Рядом с ними поставили и детинец для дружины, несущей охрану всего хозяйства. А приказ тайных дел тут же заказал острог для своих подследственных. Деревянный срубили в два дня и сразу принялись возводить стены более капитального, каменного острога. Склады с воинским имуществом множились, и деревянный частокол, окружавший это хозяйство великого воеводы, уже не представлялся надежным и солидным. Великий воевода распорядился начать возведение каменных стен. По Москве поплыли расшивы с белым камнем.

Сашка, пребывавший постоянно в хлопотах, беготне, ближних и дальних разъездах, врубился в суть происходящего только тогда, когда начальник воинского приказа боярин Федор Кобыла расстелил перед ним на столе большой чертеж и сказал:

— Строительство-то немаленькое получается. Требуется твоя подпись, государь.

Вместо высокого каменного забора, которым Сашка намеревался защитить свое хозяйство от возможных расхитителей, на чертеже красовалась крепостная стена с башнями. Да что там крепостная стена! Целая крепость со рвами, заполненными водой, подъемными мостами и въездными воротами. А ров заполнен водой из Неглинки. Глядит он на чертеж, читает: дон Москва, дон Неглинка, — и тут точно молотком кто-то в темечко его хватил. Крепость на холме при впадении Неглинки в Москву-реку — так это же московский Кремль! Начало и основа города со столь милым сердцу названием — Москва! У Сашки аж похолодело в животе. Неужто именно ему предстоит стать основателем Москвы? Тут же вспомнилось пророчество Вещей Готы, обещавшей ему, что станет он основателем двух Римов. «А ведь Москву называли третьим Римом», — всплыло у него в памяти.

Сашка взял перо, обмакнул его в чернильницу, занес было над чертежом, собираясь поставить подпись, но остановился. Спросил у боярина Федора внезапно севшим, хриплым голосом:

— А зодчие кто? Хороши ли?

— Панфил Грек да Афанасий Белый, — ответствовал боярин. — Хороши ли, нет ли, не ведаю, но бумаги верительные у них с собой. Писано там, что и крепости ставили, и дома многие знаменитые в Царьграде тож. Как чертеж утвердишь, так в тот день и начнут.

— А как крепость назовем?

Глава воинского приказа пожал плечами:

— Ты, государь, — великий воевода. Тебе и называть. Опять же землица ваша, вельяминовская…

— Хорошо, — согласился Сашка, коченея от торжественности момента, и размашисто написал на чертеже: «Граду Москве быть!» — после чего поставил свою подпись.

Доверенные люди из окружения великого князя доносили, что Дмитрий, узнав во время дружеской пирушки о начале строительства Тимофеем Вельяминовым крепости на Москве, ничего не сказал, только в лице переменился. Стал хмур, задумчив и вскорости покинул пирушку.

…Сашка допил остатки кваса из чаши, поморщился (квас успел согреться). Вышел из-за стола, прошелся по кабинету, выглянул в окно. Май в этом году выдался знатный — солнце так и жарит. Эх, сейчас бы спуститься вниз, к Москве-реке, погрузить в ее прохладные воды свое разгоряченное тело… Сашка усмехнулся. Вот народ кругом удивится — великий воевода, раздевшись догола, полез в речку, как простой мужик… Да… Попривык он за эти годы, освоился в шкуре великородного вельможи. «Сколько я уже здесь? — задумался Сашка. — Так… Попал я сюда, когда шел шесть тысяч восемьсот восемьдесят третий год, а сейчас уже шесть тысяч восемьсот восемьдесят восьмой. Пять лет, значит. Тимофею шел тогда восемнадцатый год. То есть теперь ему почти двадцать три, как и мне. Да… Дела… Видели б меня сейчас мои сослуживцы! Подполковник Кубасов дар речи потерял бы от удивления, узнав, что старший сержант Ремизов стал главнокомандующим всея Руси».

Великий воевода вернулся за рабочий стол, взял из стопки очередную бумагу, принялся читать. Это — сводка последних разведданных о положении дел в Орде. Собственно, никаких значимых изменений за последний месяц не произошло. После того как Мамай в сентябре шесть тысяч восемьсот восемьдесят шестого года, то есть тысяча триста семьдесят восьмого года от Рождества Христова, совершил удачный набег на Рязань, его авторитет, пошатнувшийся было в Орде, вновь окреп, и с тех пор Мамай полностью контролирует ситуацию в Сарае. Правда, яицкая, семиреченская и сибирская орды его власти не признают, но точно так же они не признают и власти великого князя Владимирского. «Ох… — вздохнул Сашка. — А ведь придется потом еще и с ними разбираться…»

Но Мамай слово свое, данное Тимофею, держал и никаких агрессивных действий против князя Дмитрия не предпринимал. Поп Амвросий, подобранный Сашкой после Вожской битвы в опустевшем лагере Бегича, оказался личным доверенным посланником Мамая к младшему братцу Тимофею. Никакого письма с собой у Амвросия не оказалось, все послание только на словах. С одной стороны, это верно. Разве можно доверить бумаге слова, которые твои соратники и присные наверняка сочтут изменническими? А с другой стороны, где доказательства того, что Амвросий передает ему действительно слова брата Мамая, а не пытается подставить его, Тимофея Вельяминова, втянув в какую-то хитрую игру, автором которой может быть как Некомат, так и Дмитрий?

Поп Амвросий сообщил ему тогда, что Мамай не то чтобы совсем рассорился с Некоматом, но черная кошка меж ними пробежала. Некомат требовал решительного наступления, Мамай же тянул время, ограничиваясь полумерами в надежде все-таки договориться с Дмитрием. Но Некомат фактически не оставил ему такой возможности, возмутив против него ордынскую старшину. Совет ордынских военачальников практически отодвинул царя Мамая от власти, взяв руководство войском на себя. Для решительной схватки с Дмитрием и было послано войско под командованием Бегича. Мамай же крепко надеялся, что братец Тимоша побьет Бегича, чем окончательно подорвет авторитет старшины среди простых казаков. Ему же, Мамаю, чтобы безоговорочно вернуть себе власть, нужен был успех. Пусть небольшой, но успех. Вот Мамай через попа Амвросия и просил брата Тимофея не мешать ему. Мамай хотел малыми силами совершить набег на Рязань. Брата же просил не очень торопиться с защитой этого строптивого города. Взамен Мамай обещал безоговорочное сотрудничество по всем вопросам после того как вернет себе всю полноту власти в Орде.

Предложение было заманчивым. Появлялась возможность не только большой войны избежать, но и с помощью Мамая устранить Некомата. Правда, придется пожертвовать Рязанью… А что такое, откровенно говоря, Рязань для великого князя и великого воеводы? Чирей на заднице. Рязанский князь Ольг заносчив и непокорен. Так пусть ордынцы теперь поучат его правилам хорошего тона.

И было только одно «но». Доверять или нет отцу Амвросию? Здесь для Сашки даже дьяк Безуглый был не помощник. Решение предстояло принять самостоятельно. И Сашка его принял. Он послал с Амвросием в Орду казака из вельяминовского поместья. Ответ для Мамая вез он, а не поп Амвросий. Как оказалось, Сашка не просчитался. Теперь кроме всех прочих возможностей, предоставляемых ему приказом тайных дел, у него была прямая связь с Мамаем.

Сашка сдержал свое слово — не помешал Мамаю разорить Рязань. Сдержал слово и Мамай. Орда вот уже скоро два года не предпринимала никаких агрессивных действий. А вот с устранением Некомата вышел полный конфуз. Четыре покушения организовали агенты великого воеводы, и все бестолку. Гибли окружающие его люди, а Некомат постоянно выходил сухим из воды.

Он появлялся в Сарае, когда хотел, и исчезал, никому не докладываясь. Предполагалось, что ездит он по коммерческим делам, но Сашка подозревал, что не все так просто. Мамай в принципе был не прочь избавиться от могущественного купца. Ведь тот требовал либо активных военных действий, либо возврата давно растраченных кредитов. Один раз он уже подбил старшину на временное отстранение Мамая от верховной власти. Что он там удумает еще — у Мамая не было никакого желания дожидаться. Но негласная помощь Мамая в организации покушений им мало что дала. Некомат был неуязвим.

Сашка в последние дни все чаще вспоминал слова Вещей Готы о том, что Некомат — слуга дьявола, что он повелевает духами и силами природы, и от этих воспоминаний ему делалось как-то не очень хорошо. Понятно, что Некомат не простой человек, что интуиция и предчувствие опасности развиты у него чрезвычайно. Но Сашка чувствовал, что дело не только в этом. Что есть у него еще вполне конкретные способности и возможности. И что мистика в этом вопросе до тех пор остается мистикой, пока не смыкается с практикой. Просто-напросто нужно больше информации о нем и о таких, как он, тех, кого Вещая Гота называла слугами дьявола.

И помочь в этом вопросе могло только следствие, начатое приказом тайных дел еще два года назад с ареста Некоматовой прислуги в его костромском доме. Впоследствии в приказ тайных дел, к дьяку Безуглому, стали доставлять Некоматовых людей, не сообразивших или не успевших бежать от великокняжеской опалы на Некомата. Их прошло несколько десятков через приказ Безуглого. Большинство из них оказались обычными людьми. Информация о Некомате, которой они обладали, касалась его коммерческой деятельности, его привычек и обычаев, поведения в быту. Но они не пролили ни капли света на ту сторону его личности, которая и сподвигла Вещую Готу определить Некомата как «слугу дьявола». Никаких подозрительных в этом смысле связей, пристрастий к каким-нибудь эзотерическим ритуалам, обладания странными, несвойственными данной эпохе устройствами или приспособлениями, установить не удалось. Никому не доводилось наблюдать его за действиями, которые человек четырнадцатого века однозначно определил бы как колдовство. Да, Некомат поклонялся языческим богам; всем этим Венерам, Марсам, Гермесам, Церерам… В то же время он ходил и в христианский храм, будучи на востоке православным, а на Западе католиком. Но такое поведение, как уже понял Сашка, было характерно для большинства людей четырнадцатого века. Молились и Исусу, и свергнутому деревянному Перуну, и щурам — родовым богам и духам-покровителям. Искать в этой области было бессмысленно.

То, что подследственные могли скрыть какую-то информацию, Сашка исключал полностью. У спецов дьяка Безуглого говорили все. Так бы и закончилось следствие ничем, не дав Сашке никакой полезной информации о Некомате-Рыбасе, если бы не случай.

Осип Жидовин, ведущий ныне собственную торговлю в Ярославле, неожиданно заметил на торжище двух человек, приезжавших ранее вместе с Некоматом в колыванскую контору. Осип не растерялся, сообщил городовым о подозрительных личностях, проходящих по делу о государственной измене, и те схватили подозреваемых. Через три дня они уже были доставлены дьяку Безуглому.

Едва Сашка увидел арестованных, как сразу же понял, что ему невероятно повезло. Этих двоих он видел в числе той десятки предполагаемых руководителей тайного общества, чьи фотографии ему демонстрировал Лобов. Мало того, у них были идеальной формы ауры цвета кофе с молоком. Тот самый признак «слуг дьявола», о котором твердил Лобов.

К допросу приступили тотчас же. Допрашиваемый охотно сообщил свое имя, сказал, что он немецкий купец из Любека, приехавший в Ярославль за товаром, и даже признал, что знаком с Некоматом, ибо вел с ним когда-то торговые дела. Никакого желания отступать от этой версии допрашиваемый не обнаруживал, лишь плачась на судьбу, благодаря которой его, честного купца, перепутали с каким-то государственным преступником. Для дьяка Безуглого такое поведение не было в новинку. Все так начинают. Поэтому пришлось перейти к следующей стадии допроса. Но к допрашиваемому даже не успели применить серьезных методов.

После двух не очень сильных ударов кнутом по спине, даже не рассекших ему кожу, допрашиваемый как-то странно закашлялся и уронил голову на плечо.

— Ты что ж делаешь, подлец! — разозлился на своего подчиненного дьяк Безуглый. — Разве ж можно так бить, чтоб человек со второго удара сознание терял! Сними его!

— Да я легонечко… — оправдывался следователь, развязывая руки допрашиваемому и снимая его с дыбы.

Он выплеснул на него целое ведро воды, но тот даже не пошевелился. Заподозрив недоброе, дьяк Безуглый сорвался с места и подскочил к лежащему на каменном полу телу. Принялся щупать пульс, слушать сердце… Все впустую. Допрашиваемый был мертв. На удивление, «слуга дьявола» оказался довольно-таки хлипеньким.

— Ах, чтоб вас… — разозлился Сашка, с досады хлопнув кулаком по столу. — Второго не трогать! С завтрашнего дня лично буду его допрашивать!

Но это было еще не все. Минут пять-семь великий воевода предавался начальственному гневу, распекая за неосторожность дьяка Безуглого и его подчиненного, после чего сотрудник приказа тайных дел взялся за мертвое тело, намереваясь вытащить его из допросной камеры. Едва он прикоснулся к нему, как тело начало таять на глазах, оплывая лужей бурой жидкости. Через минуту на каменном полу камеры осталась лишь одежда, лежащая кучей тряпья в грязной луже. А еще через минуту испарилась и лужа.

Великий воевода, начальник приказа тайных дел и его следователь так и застыли с раскрытыми ртами.

— Слуги дьявола… — только и смог вымолвить Сашка.

— Свят, свят, свят… — истово закрестился следователь.

— Государь, — почему-то шепотом заговорил Безуглый, — а может, их с попом надо допрашивать? Лучше с двумя! Икон кругом понавесить…

— Опомнись, — одернул его Сашка. — О чем ты говоришь? Да они в церковь спокойно ходят, молятся там, не знаю, правда, кому, и все им нипочем. Ишь… Попами вздумал их запугать…

— Ладно, — согласился с ним Безуглый, — это я маху дал. Насчет попов ты прав, государь. А… ежели ведьмака эдакого… Наикрутейшего найти… А, государь?

— Что ж… — Сашка почесал затылок. — Вот здесь, пожалуй, я с тобой соглашусь. Давай, Гаврила Иваныч, подыскивай ведьм, ведьмаков, да не одного, а десяток сразу. На всякий случай.

— Добро. — Дьяк Безуглый удовлетворенно крякнул и что-то накорябал в своей маленькой записной книжке.

— А со вторым я с завтрашнего дня лично начну беседовать. Один на один, — вынес свой вердикт Сашка.

Великий воевода отложил в сторону сводку разведдонесений. Как ни тяни время, пытаясь занять себя обычными рутинными делами, а готовиться к сегодняшнему допросу надо. Как его разговорить? Запугать судьбой его товарища, помершего вчера на дыбе у дьяка Безуглого? А если он не боится смерти? А если это, вообще, не смерть, а? Растаял, чертов «слуга дьявола», и все тут! Как? Как заставить говорить правду? От этих вопросов у Сашки разболелась голова. Методы получения информации, которым его обучали в спецназе, здесь не годились. Здесь требовалось нечто иное. Здесь нужны были навыки тонкой полицейской работы. Хотя… дьяка Безуглого в своем ремесле неопытным новичком не назовешь, а все равно пришлось прибегать к помощи дыбы.

Нет… Здесь, чтобы получить результат, требовалось построить беседу специальным, особо хитрым образом. Сашка наморщил нос от избытка старания выдумать что-нибудь эдакое, почесал затылок и с досады отбросил в сторону перо, испачкавшее бумаги чернильными брызгами. Он принялся вновь вышагивать по кабинету и вдруг резко остановился.

— Вот именно так я и начну! — воскликнул он. — А дальше — куда кривая вывезет. — Он выскочил в приемную и, чуть ли не пробегая через нее, крикнул изумленному Полуэкту: — Я к Безуглому!

— А боярину Кобыле что делать? Ждать вас? — успел крикнуть ему вслед подьячий, но тщетно. Ответа не последовало. Великого воеводы и след простыл.

Оказавшись в остроге, великий воевода велел стражнику:

— Веди меня к подследственному.

— Да счас я его в допросную доставлю, — засуетился стражник.

— Не надо. Отведи меня к нему в камеру.

— А как же охрана, ваше сиятельство? А секретарь — показания записывать?

— Вот болван! — рассвирепел Сашка. — Говорю тебе, никого не надо! Отведи меня к нему в камеру и запри. Когда надо будет, я постучу.

Камера была светлой, свежепобеленной, еще пахнувшей мелом и известкой.

— Здравствуйте, — поздоровался Сашка, входя в камеру.

Он прошел внутрь и уселся на табурет. Заключенный сидел на широкой деревянной лавке, служившей ему кроватью, и с интересом разглядывал посетителя.

— Страствуйте, каспадин. Не имей честь снать ваш…

— Вы немец? — прервал его Сашка.

— Я, я… — закивал головой арестант. — Ис Любек. Я есть купец. Честный купец. Стесь какой-то ошибка…

— Да будет вам ваньку валять, Александр Васильевич, — добродушно улыбаясь, промолвил Сашка. Арестант сразу же напрягся, в глазах его появился страх. — Будет лучше, если вы будете правдиво отвечать на мои вопросы. Кое-что я о вас знаю. Кихтенко Александр Васильевич, весьма успешный бизнесмен, владелец медиахолдинга, женат в четвертый раз на модели Лане Крамской. От предыдущих трех браков детей не имеет. — Сашка вновь лучезарно улыбнулся. — Ваш товарищ, Биджамов Евгений Георгиевич, не внял моим увещеваниям и все продолжал из себя немца-купца строить, делая вид, что ничего не понимает. А народ здесь, в четырнадцатом веке, грубый, можно даже сказать, первобытный. Потащили его, понимаете, на дыбу… Так и помер несчастный, не приходя в сознание.

— Он… Он испарился? — на чистейшем русском языке спросил арестант.

— Да. — Сашка утвердительно кивнул головой. — Здесь испарился, а в двадцать первом веке скоропостижно скончался от обширнейшего инфаркта.

Прошедшей ночью он выходил в свой портал и общался с Лобовым. Необходимо было еще раз просмотреть фотографии, освежить в памяти имена, а заодно справиться о судьбе Биджамова. Лобов подтвердил, что тот скончался и в двадцать первом веке. Причем там, судя по всему, никакого эффекта испарения мертвой плоти не было. Во всяком случае, панихида, похороны… Все, как у обычного человека. Хотя черт их знает, этих «слуг дьявола». Может, они в гроб куклу положат вместо этого Биджамова.

Кихтенко усмехнулся и покрутил головой.

— Вот это да… Значит, вы научились перемещаться во времени… Не слышал, что человечество овладело такой технологией. Как вам это удалось?

— Александр Васильевич, вы наверняка слышали такое русское присловье: «Здесь вопросы задаю я».

— Простите.

— Итак… Кто вы такие? Вы, Биджамов, Рыбас?.. — Сашка перечислил все знакомые ему фамилии предполагаемых «слуг дьявола».

На лице Кихтенко появилась гримаса то ли удивления, то ли недовольства. Во всяком случае, как показалось Сашке, его осведомленность произвела на арестованного неприятное впечатление.

— М-да… Молодой человек…

— Зовите меня Тимофей Васильевич.

— Тимофей Васильевич, что значит, кто мы такие? Мы — обычные люди, ученые… Правда, с несколько большими возможностями, чем у среднестатистического обывателя…

— Вы мне еще про купцов из Любека расскажите… — усмехнулся Сашка. — Советую вам постоянно помнить о судьбе вашего дружка Биджамова. В конце концов, можете ничего мне не рассказывать. Я просто передушу вас, так и не узнав, кто же вы такие на самом деле. Именно за этим я и прибыл в прошлое. И я это сделаю, можете не сомневаться. А вы теряете прекрасную возможность заработать себе право на жизнь. — Сашка блефовал изо всех сил, но Кихтенко, похоже, этого не заметил. Известие о смерти Биджамова, точнее о его «испарении», произвело на арестанта, судя по всему, неизгладимое впечатление.

— Н-ну, хорошо, — после некоторого раздумья произнес Кихтенко. — Вам, Тимофей Васильевич, что-нибудь известно о темной материи и темной энергии? — Сашка лишь пожал плечами. — Мм… Но вы, наверное, слышали о гипотезе существования множества параллельных Вселенных? Книги, фильмы… — Сашка утвердительно кивнул головой. — Ну давайте так попробую объяснить… — Кихтенко сделал небольшую паузу, после чего, глубоко вдохнул, будто изготовившись к глубокому нырку, и решительно начал: — Да, вы правы. Мы не обычные люди. Это был несчастный случай. Мы проводили научный эксперимент, но в экспериментальной установке, на которой мы работали, произошел взрыв, и мы оказались выброшены в вашу Вселенную. Мы до конца не понимаем, как это произошло, можем лишь строить догадки. Но факт есть факт. Мы здесь, и нам остается лишь пытаться устроиться в здешней жизни.

— Какие цели вы преследуете? Чего добиваетесь?

— Никаких. — На этот раз плечами уже пожимал Кихтенко. — Мы лишь пытаемся устроиться в вашем мире. Не более того. Конечно, по возможности пытаемся обеспечить себе определенный уровень достатка и комфорта. Насколько это возможно, помогаем друг другу.

— Почему же тогда ваша деятельность направлена во вред русскому народу и русскому государству?

— Что вы такое говорите, Тимофей Васильевич! С чего вы это взяли? Да в этом времени я вообще живу в Любеке, а на Русь приехал лишь второй раз по торговым делам. Может быть, вы делаете такой вывод, исходя из действительности конца двадцатого — начала двадцать первого века? Так мы просто-напросто вели себя как все. Как все, кто хотел более-менее комфортно устроиться в жизни. Не более того, Тимофей Васильевич.

— Постойте, постойте… Что-то я не понял. Что значит, устроиться в этом времени, устроиться в том времени… Что вы мне голову морочите? Вы уже сейчас, в нашем четырнадцатом веке, отлично устроились. Вы купец, богатый человек. Зачем вам было вновь, как вы говорите, устраиваться? Вы что же по дороге из четырнадцатого века в двадцатый растеряли все ваши богатства?

— Ах, — тяжело вздохнул Кихтенко, — все-таки придется объяснять… Время — весьма сложная штука. Видите ли, мы столкнулись здесь с этим феноменом впервые. У нас, у обитателей Вселенных, которые вам видятся как скопление темной материи, нет времени. Нет прошлого, нет будущего, одно лишь прекрасное настоящее.

— Как это — нет времени? — опешил Сашка. — Этого не может быть.

— Может. — На белобрысой, веснушчатой роже Кихтенко появилась глумливая улыбка. — Не тщитесь этого понять, молодой человек. Лучшие умы человечества так до конца и не разобрались с таким феноменом, как время. Даже мы…

— Однако я умудрился перенестись в прошлое. И это факт, — гордо заявил Сашка.

— М-да, факт, — согласился Кихтенко и потер пальцем кончик своего остренького, похожего на воробьиный клювик носика. — Но в нашей Вселенной отсутствует время. И это тоже факт. Ведь как для вас, Тимофей Васильевич, лично для вас задается время? Вы рождаетесь, растете, достигаете зрелости, стареете и умираете. Время для вас зримо. Оно заключено для вас в изменениях, которые каждый день претерпевает ваш организм. Мы же не меняемся. Мы никогда не рождались и никогда не умрем.

— Так вы вечные, что ли?

— Относительно. Мы возникли вместе с нашей Вселенной и вместе с ней исчезнем.

— Ч-черт… — не сдержался Сашка. — Все равно не понял. Вы мне поподробнее насчет того момента, который вы назвали «устроиться в жизни». А то вас все в какие-то дебри заносит.

— Без дебрей никак, — вновь вздохнул Кихтенко. — Я же говорю, что мы сами до конца разобраться не можем. Э-эх… После того злосчастного взрыва, когда мы оказались в вашей Вселенной, мы вдруг обнаружили, что существуем одновременно в нескольких временных пластах. То есть каждый из нас как бы размножился и существует сразу и одновременно в нескольких временных реальностях.

— Прикольно… — только и смог выдавить из себя Сашка.

— Вот так вот. — Кихтенко, казалось, был чрезвычайно опечален столь прискорбными обстоятельствами своего существования. — Вот сейчас я здесь с вами беседую, а в двадцать первом веке я в этот самый момент, может быть, сижу в самолете, летящем в Лондон. Поэтому-то нам и пришлось устраиваться во всех тех временах, куда мы попали.

Сашка покрутил головой, как будто стараясь отогнать от себя привязавшийся морок.

— Что же это получается? И здесь вы, и в двадцать первом веке тоже вы… И все это одновременно… Как такое может быть?

— У нас есть только предположение, объясняющее сей факт. Но, как нам кажется, весьма похожее на истину. Видите ли, каждая Вселенная имеет десять измерений. Ваша Вселенная имеет три геометрических измерения, — Кихтенко указал на угол камеры, — длину, ширину, высоту, а четвертое — ось времени. Остальные размерности вы не видите и не ощущаете. Они закомпактивированы, то есть свернуты, в вашей Вселенной. Но это не значит, что их нет. Рядом с вами сейчас вполне может располагаться объект из иной Вселенной, где свернуты как раз ваши размерности.

Сашка невольно оглянулся, словно опасаясь обнаружить рядом с собой иномирное нечто.

— А при чем тут эти размерности? — морща лоб, спросил Сашка.

— А-а, сейчас вы поймете. То, что из вашей Вселенной видится как темная энергия, есть недоступные вам размерности пространства. С нашей же точки зрения, из нашей Вселенной, ситуация видится наоборот. Когда в результате взрыва на установке мы попали к вам, мы обрели ваши четыре измерения, в том числе несвойственное нам время. Однако темная энергия имеет свойство распределяться неравномерно. Но если в нашем мире она неравномерно распределяется в пространстве, то в вашем она неравномерно распределяется во времени. А поскольку нам как форме жизни высшего порядка доступны девять измерений, то в вашем мире, имеющем всего четыре размерности, произошел этот парадокс. Мы существуем в трех пространственных измерениях и шести временных. Вот так вот в общих чертах… — закончил свою пространную речь Кихтенко.

«В конце концов, мне наплевать, существуете ли вы параллельно и одновременно в шести временах или же просто живете бесконечно долго, — решил для себя Сашка. — Самое главное, что достаточно любого из вас прикончить в любой момент прошлого, чтобы избавиться от вас в будущем. Во всяком случае, опыт с Биджамовым это наглядно продемонстрировал».

— Сколько вас всего?

— Вы же сами огласили весь список пофамильно, — сделал удивленные глаза Кихтенко. — Теперь, после смерти Биджамова, нас осталось десять.

— Кто-нибудь может пройти в наш мир вслед за вами?

— Если бы это было возможно, то первое, что бы мы сделали, — это вернулись домой. Пока такой возможности мы не нашли.

— Как давно вы уже находитесь у нас?

— Что-то около ста двадцати ваших земных лет.

— Итак, вы утверждаете, что ваша деятельность в нашем мире не направлена против нас…

— Совершенно верно.

— Однако в двадцать первом веке вы создали тайную организацию, ведущую подрывную работу против страны, носящей название Российская Федерация. А человек, расследовавший деятельность этой организации, был вами убит.

— Я и знать ничего не знаю, Тимофей Васильевич, — засуетился Кихтенко. — Я бизнесмен, ни в какую политику не лезу. Скажу вам более того. Со своими соотечественниками в двадцать первом веке я практически и не общаюсь. Я добропорядочный гражданин Российской Федерации… У меня семья… Ни в каких убийствах я не замешан… Никакой тайной организации не знаю… Я хочу того же, что и все люди, — спокойной, богатой, мирной жизни. Да, я несколько отличаюсь от людей. На вид мне сорок лет, хотя я и прожил у вас уже больше ста двадцати. Но я не знаю, какой еще сюрприз преподнесет мне время. В любой момент я могу умереть, исчезнуть, испариться… И в этом я тоже похож на человека. И Биджамов тоже… Он ни в чем таком не был замешан… Может, Рыбас… Он всегда был избыточно инициативным и активным. Но я ни сном ни духом…

«Это уже что-то, — подумал Сашка. — Ладно, эту тему мы разовьем позднее».

— Скажите, Александр Васильевич, — осторожно начал он, — почему вы меня обманываете?

— Я?! — Удивление арестованного, казалось, было совершенно искренним. — Что вы имеете в виду?

— В вашем мире ведь нет смерти?

— Нет.

— А откуда же вы знали, что Биджамов должен испариться?

Кихтенко облегченно вздохнул.

— Все очень просто. Во время взрыва в ваш мир выбросило не только нас, но и тела наших погибших товарищей. Они испарились на наших глазах. В этом-то и парадокс. Они не могли погибнуть, но погибли. А поскольку в нашем мире смерть запрещена законами физики, то их выбросило в иной мир. И нас вместе с ними.

— Ладно, принимаю ваше объяснение. Но вернемся к вашему Рыбасу. Значит, вы считаете, что это Рыбас создал тайную подрывную организацию?

— Нет, нет, вы не так меня поняли. Ничего такого я не говорил. Я лишь сказал, что он, как натура деятельная и склонная к авантюрам, может быть втянут во что угодно. Помимо своей воли, естественно.

— Но здесь, в четырнадцатом веке, — возразил ему Сашка, — он уже устроил гражданскую войну, а теперь очень старается раздуть этот пожар до небес. Не похож он на того, кто будет исполнять чужую волю. Скорее наоборот.

Кихтенко скривил губы и пожал плечами.

— Он любит интриги, ему нравится ощущать себя игроком. Заигрался… Я, во всяком случае, ему не помощник.

— Тогда помогите нам… — наконец-то решился Сашка.

— Чем и в чем?

— Мы неоднократно пробовали устранить Рыбаса-Некомата. И не смогли этого сделать. Почему?

— Все очень просто, — охотно пояснил Кихтенко. — Защитное поле. Когда мы попали в ваш мир, то очень скоро обнаружили, что у нас очень низкий болевой порог. Малейшее физическое воздействие причиняет нам боль, а тот уровень боли, который легко переносит обычный человек, может вызвать у нас болевой шок. Ну… Все как-то приспособились к этому. А Рыбас, как мне передавали, решил эту проблему кардинально. Дело в том, что на том месте, куда нас выбросило, оставались небольшие спекшиеся фрагменты нашей установки. Это фактически кусочки так называемой темной материи. А темная материя — суть антигравитация. Вот Рыбас из такого кусочка и сделал себе защитный амулет. Говорят, он носит его на шее в виде обычного креста, а тот создает вокруг его тела защитное антигравитационное поле толщиной в несколько миллиметров. Этого хватает, чтобы защитить его от любого физического воздействия, в то же время такое поле практически незаметно. Слушайте… А вы ядом его не пробовали?

— Пробовали, — недовольно буркнул Сашка, — не получилось.

— Ах да, — спохватился Кихтенко, — у нас совсем другой организм… Он нечувствителен к земным ядам. По крайней мере, к большинству… Постойте, постойте… Я знаю, как вам его уничтожить!

— И как? — сразу оживился Сашка.

— Но, Тимофей Васильевич… Вы должны пообещать…

— Не вопрос, Александр Васильевич. Как только я получу известие о его устранении, в тот же день вы будете свободны. Более того, я готов вам компенсировать…

— Да будет вам, Тимофей Васильевич. Я обеспеченный человек, мне не нужны деньги, но вашей дружбой я бы гордился.

— Так что же мы должны сделать для устранения Рыбаса?

— Надо нейтрализовать защитное поле. Так? А защитное поле создается темной энергией. Ваше земное оружие не в состоянии преодолеть это защитное поле. Следовательно, оружие против Рыбаса надо сделать из той же самой темной материи.

— А где нам ее взять? — тут же загорелся Сашка.

— Нас выбросило в ваш мир недалеко от деревушки под названием Братцево. Там еще такой огромный овраг, и речка Сходня петляет, петляет…

— Сходненский ковш, — подсказал Сашка.

— Вот-вот. В этом овраге нас и выбросило. Я так понимаю, что мы сейчас находимся не очень далеко от этого места. Нужно собрать разлетевшиеся остатки нашей установки и сделать из них… Ну я не знаю… Нож… Меч… Наконечник стрелы… Пулю… Ах да, извиняюсь. Я забыл, что здесь еще не существует серьезного огнестрельного оружия.

Обрадовавшийся было Сашка представил себе размеры сходненского ковша, и весь его энтузиазм разом сошел на нет. Поиски каких-то фрагментов иномирного металла на огромной территории, покрытой лесом, частично заболоченной и изрезанной петляющей по ней рекой могли привести к положительному результату только в случае очень большой удачи. Даже если привлечь на поиски несколько тысяч человек… Возможно, что будет только хуже. Такая толпа втопчет в землю небольшие фрагменты и даже не заметит этого. Нет, чтобы искать наверняка, надо знать точное место.

— Александр Васильевич, а вы сможете точно указать место, где вас выбросило в наш мир?

— Вне всяких сомнений. Там еще речка делает такой… Очень необычный изгиб.

Сашка поднялся с табурета и, подойдя к двери камеры, забарабанил в нее кулаком. Открылся глазок, а следом за ним и дверь. Дьяк Безуглый, а за ним еще несколько человек таращились во все глаза на великого воеводу, и в глазах их читался вопрос: «Ну что, получилось?»

— Карету для арестованного, охранную сотню и всех сыскарей, какие сейчас есть, — скомандовал он Безуглому. — Поедем в Тушино вещдоки искать. — И, обернувшись к арестанту, сказал: — Готовьтесь, Александр Васильевич. Выедем на поиски примерно через полчаса.

Поиски продолжались уже более часа. Кихтенко то уверенно заявлял, что надо искать именно у этого изгиба реки, то начинал сомневаться и переходил к следующему. Еще час прошел в бесплодных поисках. Двадцать лучших сыскарей дьяка Безуглого заглянули под каждую травинку, перевернули каждый камешек в указанных Кихтенко местах, но не нашли ни кусочка не только темной материи, но и обычного земного железа.

Кихтенко в очередной раз бросил взгляд на клонящееся к закату солнце и с огорчением констатировал:

— Нет, все-таки это не тот изгиб.

— Александр Васильевич, — возмутился Сашка. — Вы же уверяли меня, что точно помните нужное место!

— Тимофей Васильевич, поймите меня правильно! Все-таки сто двадцать лет прошло. Я уверен, что память меня не подводит. Но за сто двадцать лет и растительность стала совершенно иной, да и русло реки, похоже, несколько изменилось.

— Слушай, Тимофей Васильевич, — зашептал на ухо великому воеводе Безуглый, — скоро вечереть начнет, а арестант наш — мужик непростой. Сам видел: то они тают на глазах, как прошлогодний снег, а то живут по сто двадцать лет, не старясь. Как бы чего не вышло. Поедем-ка обратно к себе, а я с завтрашнего утра людей сюда отправлю. Они этот овраг на участки разобьют и прочешут так, что ни одна букашка от них не скроется. Надо будет работать неделю — будут работать неделю, надо месяц — будут работать месяц. Все, что будут находить, доставят нам, а уж арестант пусть выбирает нужное.

В этих словах был резон, и Сашка уж раскрыл рот, чтобы дать команду сворачивать операцию, как вдруг Кихтенко воскликнул:

— Вот он, вот он тот изгиб!

— Точно? — сурово спросил Сашка.

— Абсолютно, — уверенно ответил Кихтенко.

Чтобы добраться до нужной поляны, пришлось переправляться через речку, и хоть река была не очень глубока и переправлялись верхом, но ноги все равно промочили.

— Все. Это последняя поляна, — твердо заявил великий воевода. — Быстро осматриваем ее и выдвигаемся по направлению к дому.

Сыскари, кряхтя и мысленно проклиная забывчивого арестанта, послезали с коней и принялись обшаривать поляну. Двигались густой цепью, буквально процеживая траву меж пальцев. За десять минут прошли в одну сторону, и теперь оставалось только пройти обратно. Кихтенко вновь поднял голову и, найдя взглядом солнце, повеселел.

— Вот здесь уж точно найдем, — объявил он и, не торопясь, двинулся навстречу цепи сыскарей.

Великий воевода и дьяк Безуглый, отстав на несколько шагов, потихоньку двинулись вслед за ним, на ходу раздвигая ногами траву и вглядываясь себе под ноги.

— Эй, Александр Васильевич, — крикнул Сашка, зацепив носком то ли камень, то ли земляной ком, — подойди, глянь, не то ли, что мы ищем?

Но Кихтенко, не оглядываясь, лишь ускорил шаг, а затем перешел на бег.

— Куда это он припустил? — удивился Безуглый, глядя, как Кихтенко бежит к сыскарям.

Поведение арестанта действительно было странным и ничего, кроме удивления, вызвать не могло. Если он собирался бежать, то куда? Спереди двадцать сыскарей, сзади Сашка с Безуглым, а справа и слева — река.

— Александр Васильевич, куда вы? — с удивлением крикнул Сашка и сделал шаг в сторону.

И вот с этой-то точки он увидел нечто, сначала изумившее его своей необычностью, а уже в следующий момент объяснившее странное поведение Кихтенко. Между ними и цепью сыскарей в метре над землей возникло некое атмосферное образование, как будто воздух в этом месте сгустился и, оставаясь прозрачным, приобрел способность принимать различные формы. Это атмосферное образование некоторое время переливалось из формы в форму, как медуза, пока не застыло в виде дверного проема с распахнутой дверью. Но прежде, чем это произошло, Сашка уже выдернул меч из ножен и устремился за Кихтенко.

Глядя на великого воеводу, спохватился и дьяк Безуглый.

— Держи его, уйдет! — что есть мочи заорал он, но сыскари застыли как завороженные, с испугом глядя на нечто, висящее над землей.

Сашка уже почти настиг беглеца, когда тот в отчаянном прыжке влетел в полупрозрачный дверной проем и сразу же исчез из виду. Не раздумывая, Сашка прыгнул вслед за ним, перекувыркнулся через голову и резво вскочил на ноги. Вниз по каменистому горному склону во все лопатки от него удирал Кихтенко. Но тут справа мелькнула какая-то тень, и Сашка резко повернулся, инстинктивно подняв перед собой меч. Последнее, что он запомнил, это яркая вспышка выстрела, сделанного чуть ли не в упор.

— Пресвятая Дева, всемилостивица, не отнимай у него жизнь, не наказывай его за мой грех. Умоли сына своего, пусть оставит его среди живых, ведь он еще такой молодой. Нет греха на нем. Не ведал он, что творит, а во всем я виновата, беспутная, многогрешная баба. Я… Я…

Сашка открыл глаза. Темнота была бы абсолютной, если бы не тлеющая в дальнем углу лампадка, освещающая образ Богородицы. Шепот доносился оттуда, из того угла. Он попробовал повернуться на бок, чтобы разглядеть того, кто шепчет в углу, но острая боль в левом боку не дала ему этого сделать, заставив его громко простонать. Шепот оборвался, сменившись шелестом платья.

— Пить, — с трудом разлепив пересохшие губы, попросил Сашка.

Чья-то заботливая рука смочила ему влажной тряпицей губы и лоб, после чего он вновь провалился в забытье.

Сашка проснулся уже днем в совершенно незнакомой комнате. Рядом с ним в кресле, отвернувшись в сторону, спала какая-то женщина. Стоило Сашке чуть-чуть пошевелиться, как она очнулась от своего чуткого сна и тут же вскочила на ноги.

— Оля?! — воскликнул Сашка. Его изумление было столь велико, что он даже попытался сесть в кровати и тут же свалился обратно, пронзенный острой болью.

— Лежи, лежи, Тимоша. — К нему склонилась Ольга Тютчева. — Слава Богу, что услышал меня. Теперь с тобой все будет хорошо. Лекарь сказал, что если к утру жара не будет, то быстро на поправку пойдешь.

— Оля, как я оказался здесь?

— Это все я, Тимоша, я виновата в том, что с тобой случилось.

— Не говори глупостей, а лучше нагнись, я тебя поцелую.

— Нет, погоди Тимофей Васильевич, сначала я все расскажу, а уж потом…

— Ну хорошо, рассказывай.

— Как ты уехал тогда от меня, ну, когда я тебя прогнала… Дня не проходило, чтобы я не молила Богородицу, чтоб дала она мне возможность вновь с тобой увидеться. Вот и вымолила… Третьего дня вечером гляжу — множество всадников в усадьбу въезжает. Выхожу. Впереди всех старичок такой седенький, сухонький…

— Дьяк Безуглый, Гаврила Иваныч, — подсказал Сашка.

— Да. Вот он и говорит: «Сударыня, мы с охоты едем. Товарищ наш поранился, кровью истекает, остановить не можем. Тряско на дороге. Боюсь — не довезем до дому. Разреши его у тебя оставить, а я за лекарем вестовых уже послал». Я, конечно, разрешила. Гляжу — несут моего Тимошу ни живого ни мертвого. Ни кровиночки в лице, а губы синие уже. Я кинулась скорей знахаря нашего звать. Живет в моем селе дед, шибко грамотный по лекарской да знахарской части. Вот он кровь-то тебе и остановил. А когда лекари прибыли, ты уже спал спокойно. Они со знахарем моим поговорили да не стали тебя будить. Утром лишь рану осмотрели. Ты стонал, но в сознание так и не пришел. Дьяк этот самый уехал, с ним большая часть народу. Оставили лишь лекарей да человек двадцать охраны. Я краем уха и услышала, что меж собой те кметы говорят. Были, дескать, вы не на охоте, а искали меч-кладенец, чтоб самого Сатану поразить. Помогал же вам какой-то рыжий чертенок, которого вы раньше поймали. А во время поисков вдруг разверзся вход в преисподнюю, и чертенок туда и юркнул. Ты за ним вдогонку кинулся, но тут из преисподней струя адского пламени ударила, и этой струей тебя обратно выбросило. Говорят, что меч тебя спас. Адское пламя, видно, в него ударило, потому как от меча только один крыж у тебя в руке остался.

— Оля, — попросил он ее, — позови мне кого-нибудь из тех кметов.

Ольга вышла из комнаты и тут же вернулась вместе с дьяком Безуглым.

— Здравствуй, государь. Как себя чувствуешь? — поприветствовал Сашку дьяк.

— Ничего. Думаю, завтра на ноги встану.

— Лежи, лежи, — замахали на него руками и Ольга, и Безуглый.

— Гаврила Иваныч, охрану там надо…

— Не беспокойся, государь. Сразу же распорядился. А вчера еще народу туда нагнал. И на том самом месте выставил, и по всему оврагу, и вокруг… Если кто теперь появится, мимо нас не проскользнет.

— А мои-то крестьяне не любят в тот овраг ходить. Говорят, там нечистая сила живет. Ладно, — сказала она, заметив, что великий воевода и дьяк Безуглый хотят остаться один на один, — я схожу за лекарями.

— Оля, ты только не торопи их. Пусть приходят через полчаса, — попросил ее Сашка. — Нам с дьяком побеседовать надо. Ну что, Гаврила Иваныч, — сказал Сашка, когда она вышла из комнаты, — поиски в овраге не прекращать. Этот Кихтенко, может, все наврал, а может, только наполовину. Искать все одно надо. И охраны в овраг побольше. Мы не можем допустить, чтобы эти «слуги дьявола» шастали сюда, как к себе домой. Каждому кмету объяснить его задачу. Да… Да чтоб не болтали где ни попадя. Хозяйка здешняя мне всю историю нашу пересказала со слов твоих людей, Гаврила Иваныч.

— Разберусь, — мрачно буркнул Безуглый.

— Колдунов нашел?

— Нашел кое-кого…

— Давай их сюда, в овраг. Но сначала я сам хочу с каждым из них побеседовать.

— Ясно. Будет сделано.

— И… Присылай-ка сюда завтра экипаж — в Кремль перебираться буду.

— Отдохнул хотя бы недельку, государь.

— Некогда нам отдыхать, Гаврила Иваныч. Некомат, я уверен, уже позавчерашним вечером получил от Кихтенко всю информацию о наших делах.

«И теперь он точно знает, кто я такой и почему охочусь за ним. А уж теперь-то как бы он не устроил охоту на меня», — подумал Сашка, но вслух говорить этого не стал.

Начало лета шесть тысяч восемьсот восемьдесят восьмого года от Сотворения мира выдалось в Залесской Руси сухим и жарким. Уже в середине июня начали гореть торфяники, и небо заволокло дымом. В редкие дни налетавший с юго-запада свежий ветер сдувал молочно-серую гарь, висевшую над самой землей, и загонял ее повыше, за облака, так, что люди могли наконец-то вздохнуть полной грудью. Северный же и восточный ветер, наоборот, нагоняли дыма еще больше, так что он укрывал землю сплошной белесой пеленой, как плотный утренний туман. Продолжение такого лета сулило голодную зиму. Каждый божий день русский человек начинал с молитвы о ниспослании дождя и ею же день заканчивал.

А в июле грянули грозы с обильными, продолжительными ливнями. Они смыли гарь и загасили торфяники, и колосья ржи и пшеницы резко потянулись вверх, к солнышку, набухая спелеющим зерном. Возрадовалось сердце каждого земледельца. А раз хорошо земледельцу, то хорошо и землевладельцу, ибо связаны они меж собой узами покрепче родственных. И все бы хорошо, если б не война.

Еще в мае, вскоре после бегства Кихтенко, Сашка получил скверные известия из Орды. Сначала от разведчиков дьяка Безуглого, а вскоре и от самого Мамая лично. В один прекрасный майский день Некомат, чрезвычайно возбужденный (еще бы не возбудиться, после того как Кихтенко поведал ему о Сашке), прибежал к Мамаю и потребовал созыва Большого военного совета. Мамай, по своему обыкновению, начал юлить, изворачиваться, не отказываясь в принципе созвать совет, но обещая сделать это когда-нибудь потом, в будущем. Последние два года после битвы на Воже такая тактика приносила свои плоды. Некомат обычно удовлетворялся Мамаевыми посулами. Не то было ныне. Некомат жестко потребовал: либо возвращай потраченные на тебя деньги, либо собирай завтра совет.

Деваться Мамаю было некуда, совет он собрал в назначенный Некоматом срок. На Большом военном совете Некомат объявил старшине, что уже разослал гонцов к кавказским горцам и в Сурож и Кафу к генуэзцам. Он за собственные деньги намерен нанять пятьдесят тысяч горцев и сорок тысяч европейцев, которых должны перевезти на своих кораблях генуэзцы. Посланы также гонцы с деньгами к Ольгу Рязанскому и Ягайле Литовскому, и те уже дали свое согласие выступить вместе с Ордой против Дмитрия. Все наемники прибудут в Орду не позднее пятнадцатого июля. Так что самой Орде к этому сроку предстоит поднять всех казаков, призвать всех татар и так далее, и тому подобное. Старшина возликовала. Решительное наступление сулило ей немалые барыши. Мамаю оставалось либо сказать «нет» и тогда полностью потерять контроль над событиями, либо быть вместе со старшиной и сохранить свою власть хотя бы номинально. Мамай выбрал второе, о чем тут же и сообщил младшему брату секретным письмом.

Мамай предлагал Тимофею согласовать место и план битвы, тогда он, Мамай, сможет увести из ордынского войска часть казаков и сдаться на милость великому воеводе.

Читал Сашка это письмо со смешанными чувствами. Разве таким царем мечтал быть Мамай, когда начинал эту смуту? Мечтал быть владыкой Ойкумены, как его отец, а стал, по сути, навроде заурядного князька типа Тарусского или Одоевского. Пресловутый Некомат крутит им, как хочет. Сашка ранее как-то написал Мамаю, по-братски посоветовав убрать Некомата, на что старший брат ответил ему, что у него и доверенных людей для столь деликатной миссии не имеется. Не тот был человек Иван-Мамай, чтобы стать великим ордынским царем подобно своим предкам. Вот и просит теперь защиты у младшего брата, не зная, как выпутаться из ситуации, которую сам же и создал. А может быть, просто время не то.

Как бы то ни было, это был шанс расправиться с Некоматом-Рыбасом. Некомат пойдет вместе с войском и наверняка будет искать Сашку с целью не просто уничтожить его, но и постараться выбить из него сведения о людях, противодействующих ему в двадцать первом веке. Но и Сашка в свою очередь не собирался зевать. И здесь предложение Мамая было ему на руку. Мамай поможет ему одержать легкую и полную победу над войском Некомата, а отсюда уже недалеко до поимки самого Некомата или на крайний случай его физического устранения. И уж тут-то Сашка зевать был не намерен.

Получалось, что предстоящее генеральное сражение, на которое теперь делали ставку и Некомат, и Сашка, должно было стать тем самым знаменитым Куликовским сражением, о котором твердят каждому школьнику. Сашка даже специально навел справки у Лобова. Да, битва между монголо-татарами под предводительством Мамая и русскими, возглавляемыми Дмитрием, позже прозванным за эту битву Донским, состоялась в 1380 году на Куликовом поле, что находится в нынешней Тульской области, в верховьях Дона.

Но здесь, в этой действительности, все по-иному. Нет никаких монголо-татар, да и Мамай — двоюродный брат князя Дмитрия. Поэтому Сашка и не заморачивался даже по поводу возможных нарушений пресловутого пространственно-временного континуума, ибо ни в какую Тульскую область, ни на какое Куликово поле он идти не собирался. А собирался он дать бой Некомату на родной Москве-реке. Здесь все знакомо, здесь проще подготовить врагу какой-нибудь неприятный сюрприз. Один сюрприз он уже приготовил — это пятьдесят полевых пушек. А второй сюрприз ему поможет подготовить Мамай, когда выведет ордынцев и наемников в указанное Сашкой место.

В ответ на письмо великий воевода отправил Мамаю свое, где давал ему гарантии жизни и свободы, но потребовал от него, чтобы тот подводил свои войска с юга к правому берегу Москвы-реки в районе села Коломенское. Мамай ответил согласием.

Так у великого воеводы родился план предстоящего генерального сражения — стать поперек Нагатинской дуги, уперевшись флангами в болотистые берега Москвы-реки и выдвинув по-наполеоновски пушки в первую линию. Мамай же должен был разделить свое войско и с частью казаков уйти, якобы стараясь обойти войско великого князя с тыла. Дело в том, что Нагатино соединялось наплавным мостом с левым берегом Москвы-реки. На сильно заболоченном левом берегу этот мост продолжался по суше, образуя так называемую Кузьмину Гать (впоследствии, через несколько сотен лет, на этом месте возникнет московский район Кузьминки). При этом хорошо продуманном и просчитанном плане великий воевода не опасался даже двойной игры Мамая, если таковая, паче чаяния, воспоследствует. Если братец Мамай вздумает не сдаваться, а действительно воевать, то наплавной мост можно разбить в два счета.

Не забыл Сашка и о главной своей цели — о Некомате. Дьяк Безуглый подготовил несколько десятков групп разведчиков-поисковиков, которые при приближении ордынского войска должны были обойти его и затаиться, наблюдая за всеми возможными путями отхода. У каждой группы был портрет Некомата и приказ пленить или уничтожить этого человека.

Сбор великокняжеского войска был назначен на тридцатое августа в Коломенском. Несколько дней великий князь, великий воевода, Боброк, Бренко и Микула Вельяминов в окружении свиты военачальников рангом поменьше, стоя на холме, приветствовали прибывающие войска. Прибывающие со своими дружинами удельные князья присоединялись к свите, а войска все шли и шли.

— Каковы молодцы, а? — восклицал Дмитрий, и все подхватывали вслед за ним: — Молодцы!

Сашка же на эти простодушные восклицания лишь устало ухмылялся. Кому, как не ему, было знать, сколько денег и труда вбухано в это войско. Действительно, стараниями Адаша и Микулы и дворянское конное, и крестьянское пешее ополчение было неплохо обучено, а заботами начальника воинского приказа боярина Федора Кобылы вполне достойно экипировано и вооружено. Если чья-то боеспособность и вызывала у Сашки сомнения, так это боеспособность княжеских дружин. Восемнадцать удельных князей пришли со своими дружинами, и это обстоятельство, как свидетельство личной преданности, радовало великого князя особенно.

Последним подоспело «благословение» преподобного Сергия. Когда колонна из пятидесяти полевых пушек проходила по главной улице села Коломенское, стоящие на холме обомлели от величественности этого зрелища. Во главе колонны ехали Ослябя и Пересвет; без доспехов, в черных монашеских схимах с нашитыми на них белыми крестами. Большинство из великокняжеской свиты видели пушки впервые.

— И вот эта самая повозка разит людей на большую даль? — с сомнением спросил князь Федор Ярославский у Боброка.

— Еще как разит, сам видел, — весело ответил ему тот. — Одна такая повозка в битве тысячи воинов стоит, а то и поболе.

— Иди ты… — не поверил Ярославский.

— Вот тебе и иди ты… — расхохотался Боброк.

Ослябя и Пересвет спешились, поднялись на холм, поклонились великому князю.

— Преподобный велел, великий князь, тебе свое благословение передать. — При этих словах Ослябя обернулся вполоборота и указал рукой на пушки.

Великий князь от полноты чувств не сдержался и, подойдя к монахам-воинам, обнял их и троекратно расцеловал. Поинтересовался:

— Почему без доспехов? Боярин Федор… — Дмитрий посмотрел через плечо, шаря глазами по толпе в поисках боярина Кобылы. — Боярин Федор, подбери-ка братьям доспех соответствующий.

— Слово Божье наш доспех, — сурово ответил Пересвет, а Ослябя, улыбаясь, пояснил: — До нас ни одна стрела не долетит, мы ведь воюем на расстоянии.

— А я думал вас в первую линию поставить, — улыбаясь ему в ответ, сказал великий воевода.

— Что ж, можно и в первую, — охотно согласился Ослябя. — Лишним шрамом на облезлой шкуре старого бойцового кобеля не запугаешь.

Бренко пошел вниз к пушкарям — указать место в лагере, где им расположиться. Великий же воевода с гордостью окинул взглядом раскинувшийся у подножия холма военный лагерь — плод его двухлетних забот и стараний. «Пожалуй, подполковнику Кубасову и не осилить такое, — мелькнула у него озорная мыслишка. — Теперь бы главную задачу решить — поймать эту сволочь Некомата».

Донесения о продвижении ордынского войска Сашка получал от своих разведчиков регулярно, правда, сегодня они что-то подзадержались. Все шло по заранее подготовленному плану. Сашка никому еще не говорил о плане битвы, кроме Адаша и Микулы, вместе с которыми он и был придуман. Сегодня вечером состоится военный совет. Вот там-то он его и объявит, хотя и не видит в том большого смысла. По-хорошему достаточно обсудить план с воеводами, которым предстоит его выполнять. Но большая политика и традиция требуют, чтобы на военном совете присутствовали и все князья, хотя в сражении их роль и полномочия, как правило, не поднимаются выше уровня обычного сотника.

Военный совет начался вечером в шатре великого воеводы. Кроме Дмитрия и Боброка Волынского присутствовали еще восемнадцать князей, воеводы Микула Вельяминов, Бренко, Грунок, Мозырь, дьяк Безуглый, боярин Кобыла, главный проверяющий Адаш и, естественно, великий воевода. Настроение у всех было приподнятое, предстоящей битвы ожидали с самым оптимистическим настроем — лицезрение собственной мощи настраивало на мажорный лад.

Великий князь сказал пару слов для затравки и предложил великому воеводе доложить свои соображения касательно плана предстоящей битвы. Сашка важно поднялся, выдерживая паузу, оглядел всех с высоты своего роста и только хотел начать речь, как за полотняной стенкой шатра послышалась какая-то возня, сопровождаемая громкой руганью. Дьяк Безуглый метнулся к выходу (его люди несли охранную службу) и выскользнул из палатки. Все, заинтригованные происходящим, напряженно молчали, сосредоточенно вперившись в опустившийся полог.

Безуглый появился в шатре через минуту. Его и без того худое, вытянутое и заостренное книзу лицо с бородкой клинышком побледнело и вытянулось еще больше. Глядя прямо на Сашку, словно в шатре он был один, Безуглый проговорил трагическим голосом:

— Разведка доносит, государь. Мамай переправился на левый берег Москвы-реки, вышел на Воронцовский шлях и стал там лагерем.

Это известие означало одно — Мамай, по своей ли воле, нет ли, нарушил существующую договоренность. Теперь подготовленный план сражения можно было выбросить в мусорную корзину.

— Это все? — спокойно поинтересовался Сашка, стараясь не демонстрировать окружающим своих чувств.

— Нет… Перед самой переправой к Мамаю присоединилось войско яицких казаков.

— А что князь Рязанский?

— Заплутал где-то в лесах…

— Подличает по обыкновению, — не удержался от комментария Дмитрий.

— Его десять тысяч воинов погоду не сделают ни нам, ни Мамаю, — заключил Безуглый.

— И сколько теперь людей у Мамая? Успели выяснить? — спросил великий воевода.

— Да, государь. Потому и задержались с донесением. Где-то около двухсот тысяч. Да князь Литовский с сорока тысячами в верховьях Москвы-реки стоит. Теперь Мамай двинется с ним на соединение.

— Нельзя им давать соединиться! — вскричал великий князь.

Приподнятое, праздничное настроение, царившее в шатре до этого известия, как-то разом сменилось на минорное.

— Переправляться надо сейчас, — уверенно заявил Боброк, — а утром выстроиться и ждать Мамая.

— Нельзя здесь переправляться, — возразил ему Микула Вельяминов. — В этом месте на том берегу сплошные болота. А Кузьмина Гать, продолжая мост, тянется аж до самого Воронцовского шляха. Мы по этой тропинке не только ночь будем переправляться, но и весь завтрашний день. Как раз Мамай подойдет и застанет нас за этим занятием. Вот смеху-то будет…

— Да уж… Плохой смех получается, — согласился с ним Бренко.

— Здесь переправляться не будем, — вынес свое заключение великий воевода. — Отсюда мы пойдем на Котлы. Это село выше по течению, — пояснил он присутствующим, большинство из которых не было знакомо с московской топографией, — и перейдем через реку по Крымскому броду. Там мы сможем переправиться быстро и без особых проблем. Адаш, подай-ка карту.

В том, что старый вояка не страдает отсутствием сообразительности, Сашка нисколько не сомневался, поэтому был уверен, что тот развернет чистую карту, а не ту, на которой был в деталях разрисован ставший уже ненужным план предстоящего сражения.

— Мы находимся вот здесь. — Он ткнул пальцем в надпись «Коломенское». — И идем вот сюда. — Он прочертил ногтем на карте линию до того места на реке, где было написано «Крымский брод». — Некоторые из вас уже переходили его, когда шли сюда. Дальше мы идем вдоль течения реки, пока не переходим Неглинку. Ни в коем случае нельзя позволить Мамаю захватить это укрепленное сооружение. — Сашка ткнул пальцем в значок, изображавший крепостное сооружение. Слово «кремль» он не стал употреблять намеренно, чтобы лишний раз не нервировать Дмитрия. — За ним начинается большое поле, которое и станет местом битвы. По нему протекает река Яуза, впадающая в Москву. А за ней — так называемый Красный холм. Если мы его успеем занять, то получим решающее преимущество над Мамаем. Выступаем завтра, едва начнет светать. — Сашка закончил свою речь, давая высказаться другим.

Сев на свое место и делая вид, что внимательно слушает говорящих, он незаметно поманил к себе дьяка Безуглого, а когда тот осторожненько, чтобы никому не помешать, приблизился, прошептал ему на ухо:

— Гаврила Иваныч, начиная с этого момента, донесения мне о продвижении противника — каждые два часа.

Восьмого сентября большой праздник — Рождество Пресвятой Богородицы. Великий князь и великий воевода ехали вдоль строя изготовившегося к сражению войска и, время от времени останавливаясь, говорили зажигательные речи. Следом за ними, слегка поотстав, ехал Николай Вельяминов и не очень громко, но так, что его слышали в первых двух-трех рядах, приговаривал:

— Молитесь, сынки, Пречистой Деве. Сегодня ее праздник, а вам предстоит в этот святой день убивать своих братьев…

Высокий безусый парняга в пятой шеренге переспросил у стоящего впереди:

— Эй, слышь, чего там баял этот рыжебородый?

— Молись, говорит, — обернувшись назад, ответил сосед, — ибо сегодня убьешь брата своего.

— Это я с превеликим удовольствием, — заржал детина. — Мне через этого брата вся дорога жизненная перекрыта.

— И чего зря болтаешь, Зяблик… — раздался голос откуда-то сбоку.

— А чё? Точно, прибил бы, кабы не боялся губного старосты.[34] Я — дворянин, а стою в одном ряду вместе с вами, холопами. А все потому, что батя коня боевого купить не может.

— При чем же здесь твой брат?

— А при том, что батя все деньгу копит — брату моему землицы купить. Батин-то участок невелик — делиться-то… Брат женился, а я не моги. Не прокормим, говорят, еще одну женку да детишек. Погоди, говорят, землицы прикупим да брата отселим… А сколько можно годить-то?

— А вы взяли бы участок внаймы, вон у тех же Вельяминовых.

— Внаймы взять — добровольно в крестьяне пойти. А мы дворяне, нам земля за службу положена. Раньше такие, как я, в Орду уходили — служить. А теперь — не пойми чего…

— Ушел бы в Орду, все одно здесь стоял бы. Только с другой стороны.

— Вот и с этим так получается… Мне все охвостья! Брат мой, значит, с бабой своей да стариками дома остался, а я вот здесь… Да… А баба у него ядреная… Пощупал я ее чуток, так этот жадюга бежит, орет… А я ему и говорю: «Смотри, брат, какие у ей дойки тугие, тебе одному их не растягать…»

— Не возжелай жены ближнего своего…

— Так что же это получается? Ему — все, что душе угодно, а мне — не возжелай… Не-эт… Нет нам двоим места в этой жизни. Либо он, либо я.

— Каин, где брат твой Авель?

…Великий князь с великим воеводой завершили объезд строя и поднялись на кремлевскую стену. Отсюда поле предстоящей битвы было как на ладони. Темной широкой полосой, поросшей короткой рыжей щетиной сжатых хлебных колосьев, тянулось оно вдоль берега Москвы-реки до самого Красного холма. Только в одном месте зеленым языком налезала на него Ивановская горка, с южной стороны поросшая фруктовым садом, принадлежащим крестьянам небольшого, затерявшегося в саду села, так и названного — Сады. Село стояло почти на самой вершине Ивановской горки, а сразу за ним к саду примыкал лес.

Великокняжеское войско выстроилось перед кремлем, упершись правым своим флангом в Москву-реку, а левым — в Неглинку. Свою артиллерию великий воевода расположил на более высоком левом фланге, над строем конницы. В известном смысле занимаемая сегодня войском позиция была вынужденной. Гораздо выигрышней была бы позиция на Красном холме, но посланный туда вчера великим воеводой кавалерийский отряд был выбит подходящими силами ордынцев. Теперь же на Красном холме была ставка Мамая, а его войска выстроились у подножия холма, на берегу Яузы, у бродов.

— Добрую крепость построил, брат, — ревниво промолвил Дмитрий, обращаясь к Сашке. — Только зачем она здесь? Города нет, а кремль есть.

— Как видишь, сгодилась, великий князь. Не было б ее, откуда бы ты сейчас войском командовал?

Вчера, когда решался вопрос, где находиться Дмитрию во время битвы, Боброк и другие князья потребовали, чтобы он поднялся на стену и руководил битвой, а не сражался вместе со всеми. Испокон веков князья дрались рядом со своими воинами, а руководили битвами те, кому положено — воеводы. Но тут Боброк сказал: «Ты теперь не только великий князь. Вот побьешь завтра Мамая и станешь ордынским царем. А царю негоже в общем строю рубиться. Его дело — на битву с высоты взирать». Великокняжеский стяг поднял над собой Бренко, а Дмитрий поднялся вместе с великим воеводой на крепостную стену — командовать.

— Сгодиться-то сгодилась, — все еще недовольно проворчал Дмитрий. — Вот только почему ты ее на своей земле поставил?

Сашка глубоко вздохнул. Ну что, рассказывать ему сейчас, что так случайно получилось? Что просто выбрали удобное место, даже не думая о том, чья эта земля? А может, еще и про забор вокруг складов рассказать, который нежданно-негаданно стараниями архитекторов превратился в крепостную стену? Все равно не поверит. И поднаторевший за последние годы в придворном лицемерии Сашка ответил великому князю:

— Вся земля твоя, государь. Мы лишь пользуемся тем, что твои предки моим за службу пожаловали. И сами тебе за то службой своей обязаны. И служим не за страх, а за совесть. А крепостью этой располагай сам, государь. Не нужна — снеси, нужна — пользуйся. А может, и город вокруг нее сложится. Все прибыль тебе будет.

— Ладно… Не о том речь сегодня. А если ордынцы в атаку не полезут?

Великий воевода пожал плечами.

— Будем ждать. Мы атаковать их не будем. У них и воинов в полтора раза больше, и позиция лучше.

— А если князь Литовский подойдет и в тыл нам ударит?

— Мы следим за ним. Он стоит лагерем за Можаем и не думает трогаться. Он ждет результата сражения, в драку лезть не хочет.

— И сколько мы будем ждать?

— День только начался, государь. — На самом деле Сашка был уверен, что не для того сюда так торопился Некомат, чтобы теперь выжидать. Не пройдет и часа, как ордынцы бросятся в атаку. — Подождем до полудня.

— Вот уж не думал, что придется драться на наших московских Кулишках, — раздалась сзади негромкая, вполголоса, реплика Николая Вельяминова. — Да еще с кем? С родным братом…

— Что? — Сашка обернулся к Микуле. — Что ты сказал, брат?

— Не думал, говорю, что с братом придется…

— Не о том… Где… Где, ты сказал?

— На Кулишках. А ты не знал, как это поле называется? Хотя, верно… Откуда тебе? Ты ж как… Так сразу уехал. Да, Кулики, Кулишки называется.

— То есть Куликово поле, да?

— Ну да, можно и так сказать.

«Жесть! — мысленно схватился за голову Сашка. — Вот это изменил историю, вот это нарушил пространственно-временной континуум! Поле-то все равно Куликово!»

Николай с удивлением поглядел на изменившегося в лице брата и сказал:

— Ну ладно, я пошел к своему полку.

— Давай, — согласно кивнул головой великий воевода.

Николай командовал запасным полком, располагавшимся в тылу так называемого Большого, то есть полка, расположенного в центре. Когда прошедшей ночью Сашка, Николай и Адаш корпели над планом сражения, решение о создании подвижного резерва созрело и было принято единогласно.

— Вот смотрите, — говорил Адаш, — расставляя на столе фишки, обозначающие противостоящие друг другу войска. — Ивановская горка как бы сдавливает поле битвы. Здесь оно самое узкое, как стан, ремнем перетянутый.

— А может, здесь и встать? — предложил Сашка. — Левым флангом упереться в сады, правым — в Москву-реку. Пушки — в первую линию. Построение будет очень плотное, а пушки будут косить их в лоб картечью.

— Так будет только в первой атаке, — возразил Адаш. — Урон они, конечно, понесут серьезный, но тут же отойдут назад и станут думать, что с нами делать. И здесь сразу же напрашивается — обойти нас через Ивановскую горку или чуть глубже и ударить нам в тыл или во фланг.

— А мы на Ивановскую горку засаду определим — конный отряд, — продолжал упорствовать Сашка. — Они-то и заблокируют попытку обхода. Противник добавит сил, и мы добавим. Пошлют еще, и мы пошлем.

— Вот и получится, — резюмировал Адаш, — вместо битвы в чистом поле, где мы можем использовать свое преимущество — пушки, резня на пересеченной местности, густо покрытой лесом и прочей растительностью. Там строй не поставишь. Там будет массовая свалка, где каждый дерется сам за себя. А в бою один на один мы заведомо слабее ордынцев.

— Пожалуй, я согласен с Адашем, — сказал свое слово Николай.

— Что же ты предлагаешь? — поинтересовался Сашка.

— Отойти чуть ближе к кремлю и растянуть фронт от Москвы до Неглинки. А артиллерию поставить на левом фланге, на возвышенности. Тогда Ивановская горка будет мешать противнику атаковать широким фронтом. Их правый фланг при движении на нас будет вынужден отставать, пропуская вперед свой центр, а потом, когда те пройдут вперед, проскальзывать колонной между ними и Ивановской горкой, чтобы потом развернуться перед нашим левым флангом. Здесь обязательно у них возникнет в какой-то момент заминка, небольшое столпотворение. В этот момент и ударят наши пушки по стыку их центра и правого фланга. Надо даже дать команду пушкарям, чтобы заранее навели свои пушки на подошву Ивановской горки.

— Однако Адаш дело говорит, — поддержал его Николай.

— А засаду, как ты предлагал, государь, — продолжил Адаш, — мы все-таки пошлем на Ивановскую горку. Их задача будет — следить за тем, чтобы ордынцы не попробовали нас обойти глубоким охватом через Воронцово поле, через Яузу, через Неглинку, а потом, зайдя глубоко нам в тыл, вновь через Неглинку. Они должны будут пресечь такую попытку в самом зародыше. Когда же у ордынцев уже не останется в резерве конных сил, то есть попытки обхода уже точно не будет, мы сможем использовать нашу засаду в битве.

— Согласен, — кивнул великий воевода. — Только я предлагаю вот тот момент временной неразберихи, о котором ты говорил, когда их правый фланг будет обходить Ивановскую горку, усилить! Сделать так, чтобы это столпотворение случилось наверняка. А для этого нужно, чтобы их центр уперся в наши войска, как только минует подошву Ивановской горки. Я предлагаю перед Большим полком поставить еще один пеший полк. Назовем его, к примеру, Сторожевым.

— Но у него же будут открыты бока! — воскликнул Николай. — Их же начнут бить сразу с трех сторон! Ты заранее этих людей в покойники определяешь!

— Не все так просто, — поправил его Сашка. — Мы окружим Сторожевой полк с трех сторон рогатками в три-четыре ряда. И они будут спокойненько обстреливать противника из луков и арбалетов из-за укреплений. Причем не только спереди, но и по бокам.

— Что ж, в этом что-то есть, — согласился Адаш.

— Но они не смогут из-за своих рогаток перейти в наступление, когда это понадобится, — продолжал упорствовать Николай.

— Для наступления у нас есть конница, — парировал это возражение Сашка.

— Если к тому моменту будет еще, кому и на кого наступать, — внес свою поправку Адаш.

— А вот чтобы было кому, я предлагаю создать Запасный полк, — предложил Николай.

— Запас карман не тянет, — многозначительно изрек Адаш.

— Нужная вещь, — согласился и Сашка. — Вот ты и будешь воеводой Запасного полка. Составим его напополам из конницы и пехоты.

— В конницу я себе Ольгердовичей возьму, — сказал Николай. — У них дружины добрые, боевые.

— Тебе, значит, нужны хорошие, — рассмеялся Сашка, — а остальным сойдут какие есть. Ладно, забирай Ольгердовичей.

Так князь Андрей Полоцкий и князья Дмитрий и Роман Брянские попали в Запасный полк. Князей Друцких и Тарусских определили в Сторожевой. Воеводой его поставили князя Оболенского. Правда, воеводой его можно было считать лишь номинально, ибо задача у полка была однозначна и проста, как смерть, — ни шагу назад.

Большой полк тоже состоял в основном из пехоты, за исключением великокняжеской дружины, место которой Сашка с Адашем определили в последних шеренгах полка. Воеводой полка был назначен воевода великокняжеской дружины Бренко.

На правый фланг, поскольку Адаш полагал, что главный удар противник будет наносить именно здесь, были определены лучшие конные силы — дворянское конное ополчение, уже имеющее опыт вожской победы. К ним же были присоединены небольшие дружины князей Ростовских и Стародубского. Воеводой этого полка был назначен Грунок.

Левый фланг составили конные дружины князей Белозерских, Моложского, Холмского и Ярославского, подкрепленные отрядом дворянского конного ополчения. Воеводой же стал Мозырь, по поводу назначения которого между участниками обсуждения произошел вялый спор.

— Это что еще за Мозырь такой? — поинтересовался Адаш. — Что у него за заслуги?

— А-а… — лишь махнул рукой Микула.

— О заслугах его не осведомлен, но его назначения воеводой хочет великий князь, — объяснил Сашка.

— Тогда нет вопросов. Но ты там будешь рядом, государь. В случае чего — подстрахуешь.

На том и порешили. А едва солнце позолотило восток, войска принялись выстраиваться в боевой порядок. Дружина князя Владимира Серпуховского вместе с Боброком отправилась в засаду на Ивановскую горку, а бойцы Сторожевого полка начали вкапывать и вязать рогатки, окружая себя с трех сторон укреплением и тем самым исполняя план, родившийся во время ночного бдения великого воеводы, Адаша и Микулы Вельяминова.

Но план предстоящей битвы был не единственным поводом для обсуждения этой троицы. Уделили они время и поискам объяснения непонятного поведения Мамая. Похоже, больше всех этот вопрос волновал Николая.

— Послушай, брат, — спросил он, когда они покончили с планом сражения, — что ты думаешь? Почему Мамай не выполнил нашего условия? Ведь так все хорошо складывалось… И если б он сделал, как договаривались, то и жизнь, я думаю, удалось бы ему сохранить, и великий князь, наверное, помирился б с ним. Сидел бы Иван в Воронцове и хозяйством занимался бы. Женился бы, детишек завел… Чем плоха такая жизнь? Ведь не всем же большой политикой заниматься.

— Потому, наверное, и не выполнил, — ответил Сашка. — Представил вот, как ты рассказываешь… Что придется ему теперь всю свою жизнь провести в поместье в тишине и забвении. А ведь он еще молод, и натура у него непоседливая, кипучая. Не для всех такая спокойная жизнь привлекательна. Уж для Ивана, судя по его решению, точно такая жизнь нехороша. Вот и решил рискнуть, поставить все на одну карту. Как говорится, либо пан, либо пропал.

— Нет, государь, — поправил его Адаш. — Это ты заблуждаешься. Ты позабыл, с кем мы имеем дело. Вспомни, как Вещая Гота назвала Некомата. Слуга дьявола! Просто он раскрыл, скорее всего, ваши с Мамаем шашни и поменял все планы в последний момент. А Мамай… Сами знаете, какие у него были разногласия со старшиной. Похоже, они его царство не очень-то и признавали. А если учесть, что вся Орда в последние годы жила на Некоматовы денежки, то чего уж там говорить… Все ясно. Некомат к ногтю и прижал нашего Мамая. И командовать битвой будет завтра он, Некомат, или его люди, а вовсе не Мамай никакой. Не удивлюсь, если его уже и в живых нет…

— Господь с тобой! — замахал на него руками Микула.

— Нет, Адаш, — уверенно заявил Сашка. — Мамай жив. Кроме старшины есть еще простые кметы, и они не позволят, чтобы какой-то проходимец ставил им царя по своему соизволению. Если б такое случилось, в войске поднялась бы буча и наша разведка донесла об этом. Так что, возможно, Некомат его изолировал, фактически отстранив от власти, но не убивал. Мамай жив, я уверен в этом. И завтра мы все-таки попытаемся его спасти, а Некомата… — Здесь у Сашки мелькнула подлая мыслишка: «Самому б к нему в лапы не попасть». — А Некомата поймать и посадить в клетку, как бешеную собаку.

«Идут, идут…» — поползло по строю, и ровные дотоле шеренги заколыхались, словно колосья, колеблемые ветром. Несколько минут назад разведчики доложили Сашке, что противник начал переправу через Яузу. Пехота перевозилась на плотах, конница же переходила ее вброд. После переправы противник строился в боевой порядок и неспешным шагом, держа равнение в шеренгах, под уханье барабанов и визг рожков двинулся навстречу великокняжескому войску. Пехота шла в центре, конница по флангам. Над каждой сотней развевался свой бунчук, а позади всех над войском высоко вздымалось старинное русское боевое знамя с изображением Спаса, такое же, как и знамя великого князя, под которым сейчас стоял Бренко.

Залюбовавшись этой картиной, Сашка едва не воскликнул: «Красиво идут!» — но вовремя сдержался. Видимо, те же чувства переполняли и Дмитрия, так как он с плохо скрываемым сожалением все-таки промолвил:

— А ведь они могли бы сегодня стоять под моим знаменем…

«Башкой думать надо было!» — едва не вырвалось у Сашки. Вслух же он очень корректно и вежливо сказал:

— Всему виной происки этого негодяя Некомата. Единственное объяснение его действиям, которое я вижу, это — стремление разрушить русскую державу. Кстати, дьяк Безуглый разделяет это мнение. Ведь Мамай — это не последняя наша проблема. Еще предстоит разбираться с Михаилом Тверским. — Сашка не случайно упомянул Безуглого. Уж его-то никак нельзя было назвать вельяминовской креатурой. Мнению старого служаки Дмитрий, пожалуй, доверял безоговорочно.

— Но зачем? Зачем ему это нужно? — в сердцах воскликнул Дмитрий, имея в виду Некомата. — Ведь он проявлял такую искреннюю заботу о моей державе, давал столько умных и дельных советов…

— Значит, не забота то была, а что-то другое, раз она нас всех свела на этом поле, — не удержался от язвительного замечания великий воевода. — Не думаю, что это дельно и умно, когда брат на брата меч поднимает. — Здесь бы ему остановиться и закрыть рот, но он не сумел отказать себе в удовольствии подпустить еще одну шпильку великому князю. — Ты посчитай, брат, во сколько тебе твое нынешнее войско обошлось, сразу увидишь цену Некоматовой дельности и сметливости.

Дмитрий ничего не ответил, лишь зыркнул на Сашку враз потемневшим тяжелым взором.

Авангард противника остановился, не доходя до Ивановской горки, а сзади стали подтягиваться вновь переправившиеся тысячи. Они посотенно в шахматном порядке выстраивались на поле примерно в сотне метров от авангарда.

— Адаш, — Сашка обернулся назад, — пошли вестового к пушкарям. Готовность номер один. Сейчас пойдут.

— Да они и так готовы, государь. Чего зря людей дергать…

— Все одно пошли…

Авангард противника вновь пришел в движение, причем, как и предсказывал Адаш, правофланговые задержались, пропуская вперед пехоту, а когда та миновала Ивановскую горку, колонной двинулись в образовавшийся просвет.

И вот тут-то разом рявкнули пятьдесят пушек великого князя. Эффект от залпа получился значительный. Весь левый фланг великокняжеского войска заволокло пороховым дымом, на правом всадники с трудом сдерживали испуганных коней — четкий до того строй как бы вспух и оплыл. Пехотинцы же, присев от неожиданности и страха, вертели головами по сторонам, пытаясь разглядеть, откуда ж проистекает сия страсть господня.

На противника пятьдесят разорвавшихся бомб произвели куда более пагубное воздействие. Четверть наступавшей пехоты и голова конной колонны были сметены этим залпом. С испугу ли, повинуясь инстинкту самосохранения, или осознанно конная колонна повернула назад и остановилась, лишь укрывшись за Ивановской горкой. Пехота же, наоборот, рванулась вперед и тут же уткнулась в рогатки Сторожевого полка.

Пушки больше не стреляли из опасения задеть своих, но зато вражескую пехоту встретил настоящий ливень из стрел. Европейские наемники, прикрываясь большими четырехугольными щитами, пытались просачиваться меж рогаток, но большую часть их все же настигали стрелы, и они падали меж рогаток, мостя своими телами проходы.

Противник тут же сделал выводы из случившегося, так как подкрепление к наступающей пехоте стало поступать не единым сомкнутым строем, а в виде отдельных десятков, разрозненно двигавшихся по полю. При таком построении артиллерийский огонь ущерба им почти не причинял. Но Сторожевой полк, несмотря на сильный нажим со стороны вражеской пехоты, держался стойко. Врагу пока так и не удалось прорвать линию рогаток.

Правый же фланг уже вовсю рубился с левым флангом ордынцев. Судя по всему, и в этом случае Адаш оказался прав, главный удар ордынцы решили нанести здесь. К ним то и дело подходили свежие конные сотни, меняя уже побывавших в рубке. Правый фланг держался, не гнулся, но потери были огромны.

— С левым крылом у нас проблемы, кажется, решены, — зашептал Сашке на ухо Адаш, — центр держится отлично, а вот правое крыло скоро начнет проседать. Надо бы перебросить туда несколько конных тысяч с левого фланга.

Сашка кивнул, соглашаясь.

— Великий князь, — обратился он к Дмитрию, — не кажется ли тебе, что наш правый фланг начинает уставать? Надо бы его подкрепить.

— Не возражаю, — изрек Дмитрий.

— Эй, вестовой, — крикнул Адаш стоящим наготове вестовым, — скачи к воеводе Мозырю, скажи, великий князь приказал пять тысяч дворянского ополчения воеводе Грунку на правый фланг отправить.

— Твое повеление выполнено, государь, — дипломатично доложил великому князю Сашка.

— Хорошо.

Не успел еще вестовой вернуться обратно, как под кремлевской стеной потянулась конная колонна, перебрасываемая на правый фланг. Через десяток минут они уже вступили в бой, сменив уставших товарищей.

События на правом фланге настолько приковали общее внимание, что Сашка упустил перемену, произошедшую на поле. А по нему темной узкой лентой, извивающейся между стоящими на поле подразделениями, на позиции великокняжеского войска неслась легковооруженная конница. Как гигантская змея, она плавно обогнула подошву Ивановской горки и нацелилась на левый фланг великокняжеского войска. Разрывы бомб почти не причинили ей ущерба.

— Горцы! — воскликнул Дмитрий, указывая рукой на устремившуюся в атаку конницу.

Несущаяся по бранному полю змея, обладающая колоссальной инерцией, со всего маху ударила в стык Сторожевого, Большого и левофлангового полков. Просветы меж ними, оставленные для возможного маневрирования, на несколько десятков метров заполнились всадниками. Было похоже, что у змеи вместо одной головы выросло сразу три, и они продолжают расти, постепенно удлиняясь. Тело же змеи, подтягиваясь, стало съеживаться и накапливаться в углу между Сторожевым и левофланговым полками. Горцы почти не имели доспехов, в лучшем случае их прикрывали только кольчуги, поэтому на фоне сверкающей сталью громады великокняжеского войска отчетливо были видны темные ручейки горской конницы, затекающей в просветы между полками.

Бойцы Сторожевого полка, внезапно обнаружившие у себя в тылу вражескую конницу, сначала, поддавшись панике, шарахнулись от нее, но потом, сообразив, что бежать им все равно некуда, стали сопротивляться. Со своей стороны на просочившихся в проход между полками горцев надавил Большой полк, и в короткое время прорыв был ликвидирован. То же произошло между Большим и левофланговым полками. Основная же масса горцев растеклась вдоль левого фланга Дмитриева войска. Часть из них вступила в бой с княжескими дружинниками, но тут же легла под их мечами (легкая конница хороша при преследовании, неплоха при атаке на пехоту, но совершенно не годится для борьбы с тяжеловооруженной кавалерией), другая же часть отскочила на безопасную дистанцию и принялась осыпать стрелами стоящий перед ними строй. Но тут пушки перенесли свой огонь на них, заставив уцелевших броситься врассыпную.

Видимо, Дмитрию при виде атаки горской конницы пришли на ум те же аналогии, что и Сашке, потому что, рассмеявшись, он подвел итог этой атаки:

— Змея пыталась пролезть в дом. Сначала ей отдавили голову дверью, а потом разрубили ее тело на множество кусочков и выбросили вон.

Однако радость его оказалась недолгой. Та самая колонна ордынцев, что понесла большой урон от пушек еще в самом начале сражения, и прятавшаяся до сих пор за Ивановской горкой, видимо, получила подкрепление и перешла в атаку. Они учли опыт атаки горцев и тоже не стали разворачиваться в боевой порядок, а ударили так, как шли, — колонной. Ударили в стык между Большим полком и левофланговым. Удар был такой силы, что стоявших на пути колонны дружинников просто вышибло из строя, как пробку из бутылки. Прямо перед противником открылась беззащитная теперь батарея.

Пушкари успели дать залп картечью, и половины вражеской колонны как не бывало. Но место павших заняли вновь подскакавшие ордынцы. Левофланговый полк, не вынеся сильного, но все же локального удара, на глазах терял строй и превращался в толпу, охваченную паникой. Те, что стояли ближе к Неглинке, уже начали переправляться на противоположный берег.

— Чертов Мозырь! — заорал Сашка, позабыв о всякой субординации. — Что же он ничего не делает?! Вестовой! Скачи к боярину Микуле. Пусть пошлет конницу выбить противника с левого фланга, а сам поспешает с пехотой на помощь Большому полку!

Но Микула, не дожидаясь команд сверху, уже сам сообразил, что ему надо делать. Дружинники Ольгердовичей уже теснили прорвавшихся ордынцев, заслонив путь им далее — в тыл правому флангу.

— Адаш!

— Да, государь!

— Возьми мою личную сотню и прикрой батарею!

— Мигом, государь! — Адаш бегом устремился вниз со стены.

Пушкари еще не успели зарядить пушки, когда на их укрепление полезли спешившиеся ордынцы. Прислуга нескольких пушек была вырублена в мгновение ока. Пушкари, побросав свои пушки, бросились отбивать атаку. Впереди всех Ослябя и Пересвет. Ослябя, несмотря на свой возраст, крутился волчком и уже успел пронзить своим мечом десяток соперников. У остальных пушкарей, вооруженных только банниками, дела шли похуже. И хотя противника удалось оттеснить к краю укрепления, но многие артиллеристы уже легли меж своих пушек.

— Назад, братцы, разворачивай пушки, заряжай их картечью, — скомандовал Ослябя, отражая удары врага.

Кто-то бросился выполнять его команду, кто-то продолжал сдерживать наседающего противника. Пересвет, виртуозно орудуя своим банником, схватился с гигантом на голову выше себя. «Вылитый Коля Валуев», — отметил про себя Сашка.

— Так это же Челом-бей, знаменитый ордынский богатырь! — воскликнул Дмитрий. — Первый боец в Орде. Он каждый раз, как победит очередного соперника, ставит его на колени и приговаривает: «Челом бей!» Оттого его так и прозвали — Челом-бей. Ну молодец, Пересвет! С первейшим богатырем на равных бьется! — радостно подытожил Дмитрий.

«Хоть челом бей, хоть задницей, а если батарею не отобьем, каюк нам, — терзаемый траурной тоской, подумал Сашка. Он окинул взглядом поле сражения. Правый фланг стойко держится, хотя потери с обеих сторон чудовищны. Вражеская пехота, замостив своими телами укрепления Сторожевого полка, наконец прорвала их и теперь дерется внутри укреплений. А ей на помощь уже летит легкая горская конница. Часть ее по трупам врывается на территорию Сторожевого полка, а часть летит на берег Неглинки, где толпой скопились конники переставшего существовать левофлангового полка. Лишь дружинники князей Полоцкого и Брянских из Запасного полка теснят шаг за шагом ордынскую конницу, стремясь хоть частично восстановить левый фланг. И Большой полк стоит, не сдается, хоть ордынцы и отгрызли у него слева приличный кусок. А Сторожевой гибнет на глазах под клинками горцев, и великий воевода ничем помочь ему не в силах — все доступные резервы уже введены в бой. — И чтобы на это сказал подполковник Кубасов? Хреновый из тебя полководец, дружок», — подвел Сашка печальный итог увиденному.

А схватка на батарее становится все жарче. Все новые ордынцы лезут через бруствер. Пересвет еще умудряется сдерживать этого громилу, но Ослябя уже не справляется с новыми толпами атакующих.

— Огонь, сукины дети! — командует он. — Наводи на меня! Огонь!

Рявкнула пушка, и смертоносная картечь смела с батареи и Ослябю, и нападавших. И вновь лезут ордынцы на батарею.

— Наводи на меня! — кричит Пересвет. — Огонь!

И еще порция картечи с жутким ревом и свистом ударила в людские тела, рубя и кромсая их плоть. А тут и вокруг батареи вскипела яростная, но короткая схватка. Это подоспел Адаш. «А батарею-то, кажись, мы отстояли», — наконец-то перевел дух великий воевода.

Внизу раздался топот копыт, и через пару мгновений на стену взлетел запыхавшийся разведчик.

— Государь, у Орды запасных полков уже не осталось. Все в бою.

— Великий князь, разреши ввести в бой нашу засаду. — Сашка наконец-то вспомнил о необходимости соблюдать придворный этикет.

— Давай, действуй, — разрешил Дмитрий. — А все-таки какие молодцы эти Ослябя и Пересвет! Особенно Пересвет! Герои!

— Вестовые! — заорал вниз Сашка. — Пять человек, один за другим с промежутком в минуту! Скачите к князю Серпуховскому! Передайте, что великий князь велит атаковать!

Первый вестовой сорвался с места, чтобы лететь сломя голову на Ивановскую горку к Боброку и Владимиру Серпуховскому с приказом великого князя. На батарее же происходило что-то непонятное. Адаш собрал вокруг себя орудийную прислугу, которой осталось в живых, дай бог, треть, и проводил какое-то собрание, показывая рукой то в одну сторону, то в противоположную.

— Что он там делает? — удивленно спросил великий князь.

— Определяет лучшего наводчика, — сообразил Сашка.

Собрание на батарее завершилось. Прислуга бросилась к пушкам. Две пушки уже были повернуты в сторону Большого полка, еще две были развернуты в сторону Неглинки, где скопились пытающиеся переправиться через нее остатки полка Левого крыла, преследуемые горской конницей. Все четыре пушки были быстро заряжены, и около одной из них опустился на колено невзрачный мужичонка. Немного поколдовав около нее, он отошел.

Пушка рявкнула, и бомба со свистом унеслась в сторону Большого полка. Следом за первой туда же пошла и вторая. Обе бомбы разорвались аккуратно в самом центре ордынского строя. Два десятка погибших и раненых — далеко не фатальная потеря, но психологический эффект от действия ожившей артиллерии великого князя оказался весьма существенным.

Ордынцы дрогнули, а Большой полк и дружинники Ольгердовичей поднажали. Не получая свежих подкреплений, стали потихоньку отступать ордынцы и на правом фланге.

А невзрачный мужичонка положил несколько бомб с небольшим недолетом на берегу Неглинки в тылу атакующих горцев. Разрывы заставили их отскочить и оценить ситуацию. Зато воины полка Левого крыла, словно опомнившись, обернулись и, увидев перед собой противника слабого и количественно, и по вооружению, бросились в атаку. Стали возвращаться на поле боя даже те, кто успел удрать за Неглинку. И уже горцы теперь удирали, а их преследовала великокняжеская конница. Остатки левофлангового полка прекратили преследование, лишь достигнув позиции, занимаемой полком в начале битвы. Левое крыло великокняжеского войска было восстановлено.

Горцы же, заметив, что преследование прекратилось, остановились под Ивановской горкой. Туда же отскочила конница из центра и с правого фланга — перевести дух и перегруппироваться.

Но в этот самый момент с холма на них скатился отряд Боброка и Владимира Серпуховского, сидевший с начала битвы в засаде. Количественно ордынцы его превосходили существенно. Однако они только что вышли из битвы уставшими и разочарованными тем, что близкая, казалось бы, победа так и не далась им в руки. Воины же Боброка и Владимира были настолько вдохновлены стойкостью своих товарищей, что ударили с утроенной энергией. Ордынцы дрогнули и начали пятиться.

— Бегут! — вскричал великий князь. — Добить их! Добить!

И войско будто услышало его призыв. Конница и с левого, и с правого фланга устремилась на противника, и тот, сломавшись психологически, действительно обратился в бегство. «Вот тут-то и начинается главное для меня. Некомат ждать не будет, наверняка уже пустился в бега», — подумал Сашка.

— Спешу выполнить твой приказ, великий князь, — бросил он на ходу, устремившись к лестнице, ведущей вниз со стены.

Подскакав к батарее, Сашка крикнул:

— Адаш, какого черта ты здесь прохлаждаешься? Они уже удирают!

— Выполняю твою команду, государь, — охраняю батарею, — с обидой в голосе ответил старый рубака.

— Брось, дружище, не дуйся! В седло! Мы должны быть там первыми! Ты что, забыл про Некомата?

Адаш вскочил в седло, и они, сопровождаемые личной сотней великого воеводы, бросились вскачь напрямик — через Ивановскую горку, через лес.

На поле брани то и дело вспыхивали короткие схватки — преследуемые старались огрызаться, не давая отступлению превратиться в резню. Самая крупная свалка закипела на берегу Яузы, где небольшой отряд ордынцев прикрывал брод, давая переправиться на левый берег своим товарищам.

Великий же воевода со своей сотней вихрем пронесся через лес, переправился через Яузу напротив родного Воронцова и устремился оттуда на Красный холм.

На вершине холма было тихо и пустынно, даже собаки не бродили меж брошенных шатров. Спрыгивая с коня, Сашка успел обозреть окрестности. Бой на Яузе уже прекратился, отступление превратилось в бегство. Ордынцы бегут, обтекая Красный холм двумя ручейками, за ними несутся конники великого князя. За обозом в нескольких верстах пылит-поспешает группа всадников. Там, среди них, скорее всего, и Некомат, и Мамай. Сашка усмехнулся — этот чертов Некомат и не представляет, какой сюрприз он ему приготовил. Куда бы тот ни повернул, везде его ожидают в засадах опытные разведчики. И в каждой такой группе есть человек, знающий его в лицо. Даже если попытается сбежать по реке — и там его ждут.

— Осмотреть шатры, — на всякий случай приказал Сашка.

Сам он, откинув полог, вошел в царский шатер. На полу, застеленном персидскими коврами, завернувшись в царскую пурпурную тогу, лежал человек. В левом боку у него из-под ребер торчала рукоять кинжала.

— Иван! — Сашка опустился перед ним на колено.

— А-а… Тимо-ша… — тихо промолвил умирающий. — Не-комат… Не…

Царь Орды не успел договорить, покинув этот несовершенный, грешный мир. В шатер вошел Адаш, за ним еще несколько воинов. Увидев великого воеводу, коленопреклоненного перед распростертым телом, он снял шлем.

— Отвезите его домой, к матери, — велел великий воевода. Он поднялся на ноги и повернулся к вошедшим. — Нам же с тобой, Адаш, еще ловить сегодня этого сукина сына Некомата.

Позавчерашние свободные землепашцы, вчерашние воины, а сегодняшние бурлаки грузили мертвые тела на плоты и, впрягаясь в бечеву, тянули плоты вверх по Яузе, в Андроников монастырь. Там, в ограде монастыря, росло вширь свежее кладбище, на котором, сменяя друг друга, несколько попов служили заупокойную службу. Шорох отбрасываемой в сторону земли, стук лопат, взрезающих суглинок и — «Со святыми упокой…». С утра и до позднего вечера. То же происходило и в Симоновом монастыре, с той лишь разницей, что туда плоты с телами сплавлялись вниз по течению, а уж тянуть их обратно на Кулишки приходилось бечевой.

Войско великого князя хоронило своих героев. Может быть, и не все они в действительности успели стать героями — все едино, коли пал на бранном поле, значит — герой. Ведь недаром сказано: «Мертвые сраму не имут».

Истерзанных картечью Ослябю и Пересвета похоронили в особой могиле, в Симоновом, рядом с заложенной каменной церковью. Тут же нашлись мастера, вытесавшие каменную плиту и водрузившие ее на могилу. Великий же князь повелел строить церковь ту усердно и непрестанно и наречь ее во имя Рождества Пресвятой Богородицы — и работа сразу же закипела.

По всему огромному полю рядами лежали мертвые тела, а меж ними бродили, выискивая своих, сбежавшиеся и съехавшиеся со всех окрестных сел и деревень бабы и старики. Над Кулишками, не прерываясь ни на мгновение, висели вой и плач.

Сашка стоял на возвышенности, недалеко от кремлевской стены, а на груди у него беззвучно рыдала боярыня Ольга Тютчева. Она только что разыскала своего Тимошу и теперь плакала одновременно и от радости, и от стыда за свое ворованное счастье.

— Ну, будет тебе, Оля, видишь, я живой, — по-мужски пытался успокоить он ее.

Невдалеке от великого воеводы стояла его охрана и старательно отворачивалась, пытаясь не замечать, как их государь прилюдно милуется с вдовой боярина Тютчева. Утешая Ольгу, великий воевода и не услышал, как подъехал экипаж с вельяминовским гербом на дверце и из него вышла Марья Ивановна. Лишь настойчивые покашливания охранников заставили его оторвать взгляд от Ольги и обернуться. Ольга тут же отошла от него на несколько шагов, как бы признавая права матери на этого мужчину выше своих.

— Здравствуй, сынок, — промолвила боярыня Вельяминова, обнимая сына. — Да не шарахайся ты так от меня, Оля. Я все знаю. Поди сюда, я и тебя обниму. — Ольга подошла, и Марья Ивановна обняла одной рукой и ее. — Горе-то какое… Вон сколько русских людей побитых лежит…

— Прости меня, мама… — с трудом разлепив окаменевшие губы, почти по слогам выговорил Сашка. — Не смог я Ивана… спасти… И за Николая… прости…

— Бог простит, сынок. Приезжай сегодня ночевать домой. Завтра хоронить их будем.

— Хорошо, мама…

— И ты приезжай, Оленька…

Боярыня Вельяминова уехала, а следом за ней Сашка отправил и Ольгу. С женщинами, конечно, хорошо, но без них как-то спокойнее. Уж слишком много избыточных эмоций привносят они во все. И в жизнь, и в смерть.

Не успел еще великий воевода отойти от женских слез и вновь настроиться на рабочий лад, как к нему подошел Адаш и негромко шепнул:

— Государь, Безуглый человечка прислал. Некомата привезли.

— Где?!

— У него в приказе.

— Ну… — Великий воевода шумно вздохнул и перекрестился. — Коня мне!

Через пару минут великий воевода со своим наставником, дружно чеканя шаг, уже входили в допросную камеру приказа тайных дел. Некомат, ссутулившись, сидел посреди камеры на табуретке, сплетя пальцы рук и сжав их коленями. Голова его была опущена так, что подбородком он упирался в грудь.

— Ну что? — коротко бросил Сашка Безуглому.

— Смотри сам, государь…

Сашка подошел к арестованному и, ухватив двумя пальцами за подбородок, поднял его голову вверх. Некомат. Он и есть. Его мерзкую рыжую морду ни с чьей другой не спутаешь. Сашка легонько дернул его за аккуратно подстриженную эспаньолку.

— Ай-яй-яй! — заорал арестованный так, будто его режут на куски бензопилой.

Тогда Сашка взялся всей пятерней за рыжую шевелюру и дернул чуть посильнее.

— Ой-вой-вой-вой-вой! — завопил арестованный, корчась от боли.

Тогда Сашка, не обращая внимания на его вопли, взял его большим и указательным пальцем за кончик носа и слегка надавил. Нос показался ему неестественно мягким, и тогда он дернул за него.

— А-а-а! — уже орал во все горло арестованный.

Сашка с разочарованным видом осмотрел оставшийся у него в руках нос и отбросил его в сторону.

— Уже двадцать второй за три дня, — констатировал дьяк Безуглый.

— Сволочь, — зло сказал Сашка и коротко, без замаха врезал арестованному кулаком в ухо.

Тот слетел с табурета и теперь катался по полу, изображая вселенские страдания.

— Смотри, у него и ухо отлетело, — указал пальцем на пол Адаш.

— Ты б потише с ним, государь, а то вдруг и этот растает, — укоризненно промолвил Безуглый.

Сашка закрыл глаза и, глубоко вздохнув, задержал дыхание, стараясь привести себя в состояние эмоционального покоя и равновесия. Именно в таком состоянии у него получалось разглядеть ауру.

Но, как ни старался, ни покоя, ни равновесия не наступало — в душе у него клокотал вулкан.

— А и черт с ним, пускай тает, испаряется… Это его проблемы, Гаврила Иваныч. Вызывай своих мастеров, пусть подвесят его на дыбу.

Арестованный перестал кататься по полу и выть, корчась от боли.

— Не надо дыбу, я и так все скажу, — скороговоркой выпалил он.

— Что скажешь? — устало переспросил Сашка. — Что ты рыжий от рождения, что тебе дали немного денег, а потом прилепили нос, засунули за щеки какую-то дрянь…

— Да, да…

— Это я уже слышал.

— Я простой сурожский горожанин…

— И это уже слышал.

— Мне сказали — поедешь вместе с войском, и дали денег.

— И это тоже…

— А потом, сказали, казаки тебя отвезут домой… А когда поехали домой, кто-то на нас набросился, казаков перебили, а на меня накинули аркан и привезли сюда.

— И это слышал. Гаврила Иваныч, скомандуй своим, пусть приступают. Выйдем, поговорить надо.

Великий воевода, Адаш и Безуглый расположились в рабочем кабинете последнего.

— Может, все-таки не стоило его на дыбу? — высказал свои сомнения дьяк. — Может, он из этих… Из слуг дьявола…

Среди пойманных ранее «Некоматов» двое оказались его соплеменниками, то есть, согласно терминологии Вещей Готы, «слугами дьявола». Но в горячке расследования установить это удалось, что называется, постфактум, когда они «растаяли» и «испарились».

Первого «Некомата» поймал Сашка самолично. Тогда после смерти Мамая он со своей сотней бросился в погоню за группой беглецов и меньше чем через час бешеной скачки настиг их. Сопровождавших «Некомата» всадников сняли из арбалетов его ребята, а на удирающего «Некомата» ловко накинул свой аркан Адаш. Сдернутый с коня «Некомат» со всего маху приложился о матушку-землю и потерял сознание. Очень тогда Сашка переживал, что рыжий негодяй скончается, так и не придя в себя. Со всей возможной осторожностью (дабы не повредить его драгоценному здоровью) пленник был доставлен в кремль, в приказ тайных дел. С Безуглым в тот день увидеться так и не удалось. А утром следующего дня он встретил великого воеводу шокирующим заявлением:

— А ведь это, Тимофей Васильевич, не Некомат. Похож, очень похож. Так похож, как родные братья не бывают похожи. Но это не Некомат. Я того хорошо знаю. В Костроме, почитай, каждый день его видел. А это не он. Да и погляди сам, у него щетина на щеках сегодня пробилась. Так она цветом отличается.

Сашка сломя голову кинулся в камеру. И точно. Эспаньолка и шевелюра у «Некомата» были светло-рыжие, а вылезшая на щеках и шее щетина — черная. Потом, понятно, был допрос, на котором Сашка впервые услышал историю о простом сурожском горожанине, получившем от каких-то людей приличную сумму за то, чтобы он прокатился с ордынским войском до Костромы и обратно. А в случае непредвиденных обстоятельств ему обещали, что десяток казаков доставит его домой в целости и сохранности.

Сашка и Адаш, в отличие от дьяка Безуглого, видели Некомата всего лишь дважды, и им очень хотелось верить, что они поймали того, кого нужно. Но против фактов не попрешь — «Некомат» оказался крашеным.

А тут в приказ тайных дел стали поступать новые «Некоматы». Каждая разведгруппа привозила своего «Некомата». Эти уже были похуже качеством. Один из них даже оказался лысым, которому на голову наклеили рыжие накладные волосы. Но все равно имеющегося сходства с фигурантом было вполне достаточно, чтобы ввести в заблуждение людей, знакомых с Некоматом лишь по его портрету.

— Гаврила Иванович, а сколько групп у нас еще не прибыло? — поинтересовался Сашка.

— Две, Тимофей Васильевич. Одна сидит под Волоком Ламским, а вторая — за Можаем.

— Запад и северо-запад… — Сашка взъерошил пятерней волосы. — Гм… И оба тракта, прежде чем разойтись, идут через Тушино. Гм… А скажи-ка, Гаврила Иванович, ты охрану в Сходненском овраге еще не снял?

— Нет, как можно, Тимофей Васильевич… Стоят голубчики, как миленькие стоят.

— Это хорошо.

— Только…

— Что только?

— Только перед тем как отряды на поимку Некомата рассылать, я разведчиков и сыскарей своих простыми кметами заменил.

— Ополченцами?

— Знамо дело…

— Ах, черт… — Сашка с досады хватил по столу кулаком. — Знаешь, почему со всех других направлений группы прибыли и только с тушинского направления нет еще известий?

— Почему? — переспросил Безуглый.

— Да потому, что по всем другим направлениям Некомат вместо себя кукол ряженых разослал, а по этому он сам пойдет. И не у Волока Дамского, не у Можая его ловить надо было, а у Сходненского оврага! — Сашка вскочил на ноги. — Вперед, Адаш! Может, еще успеем!

Вихрем они вылетели во двор и вскочили в седла. Даже Безуглый, чувствуя свою вину, старался не отставать.

— Я за сотней! — крикнул Адаш.

— Некогда! — отрезал Сашка. — Едем сами!

Безумная скачка закончилась лишь на берегу Сходни, у входа в Сходненский овраг. Безуглый давно и безнадежно отстал, поэтому к посту на краю оврага они подъехали вдвоем.

— Как служба, сынки?! — гаркнул Адаш. — Сам великий воевода приехал вас проведать!

Сидевшие на траве кметы вскочили на ноги и теперь испуганно таращились на начальство. Справа и слева, завидев незнакомых всадников, к посту стали подтягиваться воины.

— Посты — каждые тридцать шагов — по три человека. Успокойся, государь, не должен он был проскочить, — зашептал Адаш Сашке на ухо.

— А что, ваше сиятельство, говорят? Скоро ль домой? — добродушно улыбаясь, поинтересовался невысокий крепыш, видимо самый смелый из всех. — Сотник наш сказывал, что побил великий князь Мамая.

— А это зависит от того, как ты службу несешь, сынок, — отрезал Адаш. — Видели ли здесь кого? Хотел, может, кто пройти в овраг иль выйти из него?

— Не-э, ваше сиятельство. Мы службу знаем — никого не пущать ни туда, ни обратно. Всех хватать и к сотнику вести.

— Может, местные просятся в овраг по грибы, положим, по ягоды?

— Не-э, они оврага боятся, нечистая сила, мол, живет в овраге-то.

— И чего брешешь, Коська, что боятся… — перебил говорившего мосластый, чернобородый мужик из тех, что подошли с других постов. — Надысь баушка горбатенька у меня просилась травки целебной пособирать. «А нечистой силы не боишься?» — спрашиваю. «Нет, — бает, — знахарка я тутошняя. Не берет меня нечистая сила». А сама пошла и не вернулась. Сожрала, знать, ее нечистая сила.

— Как пошла, как не вернулась? — чувствуя, как замирает его сердце, переспросил Сашка.

— Ты что же… Пропустил ее? — зловещим, не предвещающим ничего хорошего голосом поинтересовался Адаш у мужика.

— Ну…

— Это было вчера?

— Ну…

— И обратно она до сих пор не выходила?

— Как есть сожрала ее нечистая сила, ваше сиятельство.

— Зачем же ты пропустил ее, кмет?

— Дык… Баушка горбатенька… А ищем мы мужика рыжего…

— Баушка, говоришь, горбатенька… Э-эх! — Адаш размахнулся и влепил мужику оплеуху, вложив в нее всю свою досаду и злость.

Обратно ехали не торопясь, шагом. Давно уже встретили Безуглого и поведали ему о «горбатенькой баушке, сожранной нечистой силой». Теперь он, чувствуя себя самым виноватым, ехал позади, держась в одиночестве. Темнело. На наливающемся чернотой небе одна за другой стали появляться первые звездочки. Во всем подлунном мире воцарились покой и благодать.

— Устал я, государь, — нарушил божественную тишину Адаш. — Отпусти меня…

— Я тебя уж давно отпустил. Ты ведь сам…

— Поеду я к своей Кунице. Землицу получу, хозяйство устрою…

— Да что я тебе здесь на Москве куска земли не найду? Не обеднеют Вельяминовы…

— Нет, мне Орда землю за службу должна, да и к Кунице хочется.

— А может, заберешь ее, дочь и… обратно в Москву? Дочери жениха знатного сыщем…

— Посмотрим.

Они замолчали, и вновь установилась тишина, нарушаемая лишь легким топотом копыт, приглушенным дорожной пылью, редким всхрапыванием лошадей да позвякиванием упряжи.

Рабочий день у Веры начался сегодня, как обычно, в десять. А завершить его она вознамерилась в одиннадцать, и никак не позже. Состояние здоровья ее единственного на сегодняшний день пациента — Саши Ремизова-Ракитина — не вызывало никаких опасений, да и сама обстановка с его сном-полетом теперь нормализовалась. Текущих дел, требующих ее участия, не было никаких, хотя, правда, сегодня должна была прийти Нина Федоровна, но Вера даже не знала зачем — задания Лобов для нее на сегодня никакого не готовил. Скорее всего, пожилой одинокой женщине просто не сидится одной дома. Сам же Лобов целиком погрузился в изучение очередного трактата по парапсихологии и лишь удостоил Веру легким кивком головы в ответ на ее приветствие. Сказать, что такое поведение шефа взбесило ее — значит ничего не сказать. Вера была просто вне себя. Стоило разбиваться на этой работе в лепешку, чтобы в конце концов получить такой вот пренебрежительный кивок! Да, этот человек платит ей приличную зарплату за ее работу. Но за работу! А она, можно сказать, живет на этой работе! Да за это никакими деньгами не расплатиться! В конце концов, такую же зарплату она могла бы получать, наверное, в какой-нибудь частной клинике и жить себе спокойно! А при таком режиме работы, как сейчас, она даже не в состоянии потратить заработанные деньги. И вот за это за все, за угробленные на него молодые годы этот человек не находит в себе ни сил, ни желания оторваться от этой чертовой книжки и сказать пару человеческих слов женщине, которая любит его, как последняя дура!

Собственно, заводиться Вера начала еще вчера, после столкновения со своей бывшей однокурсницей Танькой Васильевой. Столкновения в самом что ни на есть прямом смысле слова. Домой она уехала в седьмом часу вечера и, вяло перемещаясь из одного затора в другой, за час с четвертью почти доехала до самого дома. И надо ж было такому случиться, что за несколько сот метров от родного двора, на совершенно пустой улице в задний бампер ее «тойоты», стоящей на светофоре, въехал какой-то идиот на «порше». Вера вышла наружу. Идиот, оказавшийся при ближнем рассмотрении идиоткой, тоже. Вера взглянула на бампер — пустяковая царапина. У низенького «порше» повреждения были посерьезнее, включая разбитую фару.

— Дают права кому ни попадя, — буркнула Вера и уже собралась сесть в машину и уехать, как идиотка радостно завопила:

— Ве-эрка! — и бросилась ей на шею.

Прошло минут пять, прежде чем Вера признала в обвешанной бриллиантами дурище с насиликоненными губами и чудовищно большим бюстом прежнюю скромницу Танюшу Васильеву. Такую неожиданную встречу двух сокурсниц было решено продолжить в ближайшем ресторанчике.

Танька в самом прямом смысле носила на себе все признаки жизненного успеха современной женщины. Ее последний муж оказался чуть ли не олигархом и, чтобы чем-то занять жену, подарил ей медицинский центр. То ли Танька так лихо повела дела, то ли при разводе умудрилась хапнуть у бывшего мужа жирный кусок, но сейчас она, так же как и ее медицинский центр, процветала.

— Не замужем? — удивилась она, выслушав Веру. — Может, оно и к лучшему. А я трижды была. Фу-у… Все они козлы. А работаешь где? — поинтересовалась Танька.

— Д-да… В одной маленькой частной клинике, — уклончиво ответила Вера.

— А ты кто? Не хирург? Нет? А то давай ко мне. Мы из тебя быстро пластического хирурга сделаем. Будешь в шоколаде на всю оставшуюся жизнь. У меня знаешь какие мастера работают… Вот… — Танька покрутила перед Верой грудью и выпятила свои пухлые губы.

— Я вообще-то реаниматолог…

— Класс! Вот тебя-то мне и не хватало! Знаешь, у нас иногда случаются ситуации… Слушай, Верка, иди ко мне! Не пожалеешь!

— Ой, не знаю Тань… Как-то все это неожиданно…

— Ой, да нормально все! Подвернулся шанс — хватайся за него. А то ты так, если будешь все взвешивать да прикидывать, ни мужика себе не найдешь нормального, ни работы. На. — Она вытащила из сумочки визитку. — Здесь адрес моего центра. У меня при нем еще спа-салон суперский. Завтра я бросаю все дела и жду тебя в двенадцать. Покажу тебе центр, потом вместе побалдеем в спа, а вечером — поужинаем. Я попрошу своего молодого человека привести приятеля для тебя. А хочешь, присмотрим среди моих хирургов, там есть несколько вполне достойных внимания. А?

— Не знаю, Тань… Как завтра день сложится… Я тебе позвоню.

На том и порешили. А сегодня, как апофеоз всей ее деятельности в лобовской лаборатории, да что там деятельности — целого куска ее жизни, это утреннее приветствие Романа Михайловича.

— Мне сегодня нужно уйти в одиннадцать! — решительно заявила она ему, на что Лобов вновь кивнул, так и не оторвавшись от чтения.

Вера прошла к своему столу, достала Танькину визитку и набрала номер.

— Привет, Тань. Да, да… В двенадцать я буду у тебя.

И тут раздался короткий звонок, свидетельствующий, что к ним пришел посетитель. Вера взглянула на монитор. Так и есть. Это пришла Нина Федоровна. Вера нажала на клавишу, открывающую замок. Обычно от входной двери до их офиса Нина Федоровна ковыляла секунд десять — двенадцать, а тут влетела в комнату практически сразу же вслед за щелчком замка захлопнувшейся двери.

— Лобов здесь? — Глаза у Нины Федоровны вдвое больше обычного. Хотя, если говорить об обычном, то обычно она сначала здоровается, прежде чем задавать вопросы. Видимо, сегодня день такой.

— Здесь ваш Лобов, здесь, — грубо ответила Вера и тут же усовестилась, понимая, что Нина Федоровна уж никак не влияет на ее отношения с Лобовым.

Но та не обратила нисколечко внимания на неожиданно грубый тон лобовской помощницы, а деловито пересекла комнату и толкнула дверь лобовского кабинета.

— Роман Михайлович!

То ли на Лобова произвел впечатление тон, каким было произнесено его имя, то ли сам непривычный облик Нины Федоровны, но ровно через секунду он, оставив свою книгу, сидел рядом с Верой и слушал рассказ пожилой женщины.

— Сегодня на вахте дежурит Илья Николаевич. Да знаете вы его, он такой интеллигентный, моего возраста. А я сегодня совершенно случайно время перепутала и пришла почти на целый час раньше. А Илья Николаевич, обычно как меня видит, так предлагает зайти к нему в дежурку — чаю попить да поболтать по-стариковски. Дай зайду, думаю. Пообщаемся… Время-то у меня есть в запасе. — «Как же, — зло подумала Вера, — время ты перепутала… Ведь старики уже… и у тех любовь! Одна я — несчастная». — Сидим, значит, пьем чай. Время — уже к половине одиннадцатого. Тут подходят к проходной два представительных господина. Один постарше, другой помоложе. И Илье Николаевичу удостоверениями через стекло машут. Пропусти, мол. Но не на того напали. Он и говорит им, что ничего не успел увидеть. Ну они и приложили свои удостоверения к стеклу. Федеральная служба безопасности. Майор Голиков Виталий Иванович и подполковник Стрельченко Владимир Осипович. Требуют, пропусти. А Илья Николаевич не пускает. Вы, говорит, затребуйте пропуск у того, к кому идете. Вынесут вам пропуск, я вас пропущу. А так, извините, не могу. Ну позлобились они чуток, но Илья Николаевич человек твердый и не трусливый. В конце концов тот, что помладше, спрашивает: «Как звонить директору вашего технопарка?» Илья Николаевич отвечает, что вон, мол, на стене все телефоны указаны — и администрации, и арендаторов. Те, значит, достают свои телефоны — звонить, а потом соображают, что номера-то указаны местные, четырехзначные. А с того телефона, что у бюро пропусков, звонить не хотят, чтоб их слышали. Там же у окошка всегда очередь из ожидающих — человека три-четыре. Ну Илья Николаевич видит такое дело и протягивает им свою трубку, набирает номер директора. Фээсбэшник-то этот трубку взял и ушел в дальний угол вестибюля разговаривать, а я включила громкую связь и все слышу. Отвечает ему Светка, секретарша директорская. Тот говорит, что он из ФСБ, и просит пропуск ему вынести. Светка и отвечает: «Директора сегодня не будет, приходите в понедельник». Фээсбэшник ей: «Тогда мне нужно к заму». «А у нас зама нет, — говорит Светка. — У нас вся администрация технопарка — это директор, я, бухгалтерия и охрана с уборщицами. А что вы хотели?» «Мне нужен список всех ваших арендаторов». «У бюро пропусков список всех фирм, располагающихся у нас». «Нет. Это не то. Мне нужен список с указанием рода деятельности фирмы, ее уставными документами, ну и прочее. Чем подробнее, тем лучше». «Ой, у нас такого списка и нет. Подождите минуточку, сейчас посмотрю, чем могу вам помочь». Светка, видимо, отложила трубку и принялась в документах копаться, а фээсбэшники меж собой разговаривают: «Смотри, реанимобиль». — Это они через стекло наш микроавтобус увидели. «Тебе номера видны? Запиши». — «Нет, не видно отсюда. Внутрь пройдем, запишу». А тут Светка опять берет трубку. «Знаете, — говорит, — у нас нет такого списка, который вам нужен. Но за сегодня я его составлю, подберу все документы на каждую фирму и сделаю для вас все копии. Это большая работа. У нас почти сотня арендаторов. Я даже специально для вас завтра, в субботу, на работу выйду. А вы в понедельник приезжайте — и с директором встретитесь, и документы заберете». Фээсбэшник и согласился на понедельник. Вернул он трубку Илье Николаевичу, и они ушли, а я бегом к Светке. Кто, спрашиваю, звонил тебе и чего хотел?

— А вы что же, и со Светкой этой самой знакомы? — удивился Лобов.

— Что ж тут удивительного? Обычное дело… Ну вот… Светка и отвечает мне: «Звонил какой-то придурок, сказал, что из ФСБ. Хочет получить уставные документы всех наших арендаторов и еще много чего. Я его и отправила на понедельник. Я с понедельника в отпуске. В воскресенье уже буду в Таиланде, а с ними в понедельник пусть кто хочет разбирается». «Молодец, — говорю, — Светка! Толковая ты девчонка», — и прямиком сюда.

— Но она же вернется через месяц. И как собирается объяснять свое поведение? — вновь удивился Лобов.

— Шутите? Месяц… Так далеко нынешняя молодежь не заглядывает. Для них это почти что вечность.

Вера, до сих пор слушавшая молча, громко хмыкнула, демонстрируя свое возмущение этим стариковским ворчанием, но на ее демонстративное «гм» никто и внимания не обратил. Лобов помолчал минуту, пристально глядя на Нину Федоровну, и задал вопрос:

— И что, по-вашему, это все значит?

— Вы прекрасно понимаете, что это значит. Они пришли сюда по нашу душу.

Лобов вновь ненадолго задумался, прежде чем задать следующий вопрос:

— Что вы предлагаете?

— То самое, Роман Михайлович.

— Нет, Нина Федоровна, нет…

— Да, Роман Михайлович, да. Сейчас нас уберегла лишь Светкина лень и нерадивость. На что мы будем рассчитывать в понедельник?

— Но… Вы же не делали этого почти двадцать лет…

— Ничего. Я смогу.

— Как?

— Автокатастрофа. Они уехали на машине десять минут назад. Нужно торопиться.

— Вы запомнили их?

— Вы же знаете — у меня фотографическая память.

— Хорошо. Идите, готовьтесь к полету, я сейчас подойду. — Он обернулся к Вере. — Верочка, вы, кажется, хотели уйти в одиннадцать? Так вы идите. Вам действительно необходимо отдохнуть. Вы уж извините меня, я порой бываю невнимателен. Да что уж там… Если говорить честно, то я заездил вас самым бессовестным образом. Идите, Вера, идите. Отдохните сегодня, развлекитесь… Я сегодня сам справлюсь.

— Ну уж дудки, Роман Михайлович. А если с Ниной Федоровной пойдет что-то не так? Или Ракитин нештатно вдруг проснется? Что вы без меня делать будете? Так что никуда я не пойду от вас. И не мечтайте. — Она грозно взглянула на Лобова. — Ну что вы застыли, Роман Михайлович? Пойдемте, слипер ждет.

Темник — командующий крупным воинским соединением («тьма» — 10 000).

Тысяцкий — генерал. Сан передавался по наследству.

Духовная — завещание.

Московский государственный лингвистический университет, бывш. Московский государственный педагогический институт иностранных языков имени Мориса Тореза.

1375 год н. э.

Таможенная пошлина.

Кояра — толстая кожаная попона, покрытая стальными бляхами и щитками. Использовалась ордынцами для защиты боевых коней.

Турнир.

Мурза — офицер в Орде.

Саадак — чехол на лук.

Тамга — царская печать Орды.

Что вам угодно, сэр? (англ.)

На борту (англ.).

Новый стульчак (англ.).

Я не понимаю (англ.).

Английский футболист, нападающий клуба «Манчестер Юнайтед» и сборной Англии.

Современный город Тронхейм в Норвегии.

Здесь — «Отвали!» (англ.)

В XIV веке на кораблях не устанавливали ворот для якорных цепей, поэтому использовали много якорей, подвешенных на простые канаты. Частенько якоря не вытаскивали, а просто обрезали канат.

Кто вы? (англ.)

Современный Таллин.

Помогите! (нем.)

Персы.

Эстонка.

Рядовой воин.

Мыт — таможенная пошлина.

В старорусском языке так называли любую реку.

Ордынская старшина — генералитет.

Дети боярские — боярские вассалы.

14 июля по старому стилю.

10 июля по старому стилю.

1380 г. н. э.

Боезапас.

Губной староста — выборная должность в средневековой Руси. Аналог американского шерифа.