Манси - маленький народ, живущий между Уральскими горами и рекой Обью. В прошлом они все были рыбаками и охотниками, поэтому большинство преданий, сказок, песен, загадок связано со зверями, птицами, рыбами, оленями. Существует много мансийских сказаний о происхождении луны, земли, рек, озёр, болот, В сказаниях леса, горы, реки, озёра населены многочисленными духами, обладающими сверхъестественной силой. Манси верили, что успех на охоте, рыбной ловле зависит от этих духов. Давно примечали пастухи - охранители оленьих стад, что есть болота, которые и в жгучие морозы не промерзают, дымом курятся; встречали они озёра, по которым жирные чёрные пятна плавали. То вдруг какой-то дурной дух из земли шёл, от которого олени морды отворачивали, а старики говорили: «Это земное тепло о себе вести шлёт» - и рассказывали сказания про богатырей, которые уходили его искать да так и не возвращались. Земное тепло - нефть и газ - на древней земле манси нашли наши геологи. Слава о нём разнеслась по всему миру. Оно обогревает жилища людей, даёт топливо промышленности, по тысячекилометровым нефте- и газопроводам его отправляют во многие города нашей страны, в социалистические страны. Мне как автору этой книги хочется выразить большую благодарность пастухам-оленеводам Саранпаульского совхоза Березовского района Герасиму Яковлевичу Солянову и его жене Анне Васильевне, Василию Егоровичу Гындыбину, Петру Михайловичу Хозумову; жителям посёлка Суеват Ивдельского района Свердловской области; семьям Тасмановых, Куриковых, Самибиндаловых, Хындыбиных и председателю Хорпийского сельского Совета манси - Савелию Павловичу Анямову, которые помогли мне в работе над моим сборником мансийских сказов.

Нена шутку расхворался старик Коконя: на глаза накатилась тёмная ночь, по спине будто кто палкой ударил, ноги не шевелятся — словно в капкан пойманы.

Много ночей не спит, лежит старик, думушку думает да сыновей ждёт. А сыновей всё нет. За теплом послал их старый охотник. Слышал он от отца своего — есть места, где земля теплом дышит.

К вершине реки Нельмы послал он Прокопку, к реке Кедрачей направил Никифора. Только младшего, Сеньку, не знает Коконя, с какой стороны ждать. Не знает, в какой бор, в какой урман (Урман — хмурый непроходимый лес) он пошёл.

А Сенька тем временем исходил, измерил шагами берега рек пологих и крутоярых, обошёл дремучие леса, ходко, торопко борами ходил. Да увидел он вдруг под горой, в логу, непроглядный дым.

Смотрит: клубы чёрные к небу тянутся, гарью, копотью затянуло всё, а у самой земли пламя великое на ветру дрожит, жаром дышит — то затухнет вдруг, в землю спрячется, будто силы там набирается, то опять вырвется, клубы чёрные гонит по небу.

Никогда глаза Сеньки такого не видели, даже бабушка длинными ночами в сказках своих про то не рассказывала.

Испугался Сенька.

За кустом присел, спрятался, переждать хотел пожарище, а он в осенней ночи разгорался пуще прежнего. И казалось, что сама земля под ним движется, содрогается.

Непугливый Сенька был с малых лет. По лесам днем и ночью расхаживал, не однажды ель в медвежью берлогу с отдушиной вталкивал и будил в ней сердитого хозяина. Только этим днём не узнал себя Сенька. Задрожали ноги, заподка-шивались, руки плохо ружьё держали.

А жара вокруг стояла нестерпимая.

Спохватился тут Сенька, догадался, что тепло земное нашёл. Вскочил и хотел бежать в отцовскую сторону, рассказать про чудо виденное, про тепло, про жар, которым дышит земля, за которым послал отец братьев в разные стороны.

Но одна беда: как к огню подойти? Как отцу унести, показать его, рассказать про то людям?

Не занимать Сеньке смекалки, сноровистости. Он сухару за комель схватил, подтащил поближе к пожарищу. Поначалу сам на цыпочках шёл, до земли едва дотрагивался, да к огню сухару подталкивал.

А прожора огонь будто ждал того: облизал сухару языками своими могучими, а потом обвил ярким пламенем, засветил в темноте, обогрел округу теплом.

И понёсся Сенька сколько духу есть к тем родным местам, на простор речной, где отец жил. А в руках тащит сухару, земным огнём зажжённую.

А в это время Коконя-старик еле вышел из чума с деревянной колотушкой в руках и давай стучать в бубен, сзывать сыновей.

Бил, бил, устал. Ушёл в чум, лёг на шкуры.

Не один раз луна ходила небом, не два — не пришли сыновья.

Видно, далеко ушли, думает он. Набрался силы старый охотник, вышел снова из чума и стал стучать по деревьям да глухими ударами землю бить.

Не услышали сыновья.

Не хотелось умирать старику, не повидав сыновей своих. Стал просить старик птиц и зверей.

Разлетелись с шумом по тайге птицы, разбежались по округе звери.

А Прокопка с Никифором в то время улеглись на боровинке, мхом выстланной, где речной прибрежный ветер гнус отгонял, где не тревожил их ни комар, ни заблудший шмель.

— Где найти-то земное тепло? — открывая лениво глаза, Прокопка спрашивал брата.

— Его нет совсем! Это отец выдумал! — промычал сквозь зевоту Никифор, на другой бок переворачиваясь.

В это время они услышали громкий птичий крик. Вскочили.

А птицы летят, курлычут, стрекочут, крыльями машут, каждая на своём языке просьбу охотника Кокони рассказывает. Догадались сыновья, что старик собрался навсегда оставить землю. Домой их зовёт. Догадались, что отец надумал угодья делить. У отца они немалые. По реке широкой Югану тянутся хмурые урманы с соболями да белками, с горностаями да лисами и с другою всякою живностью. В тех урманах сам хозяин тайги живёт.

В реках, в заливных местах у чистых песков да в заводях косяки рыб плавают. На болотинах зыбких вкусный душистый ягель-мох растёт. Ест его олень — сильный бывает, ветер и тот не догонит его, отстаёт.

Округлились у обоих глаза, потерялся голос в испуге, глядят друг на друга, боятся, как бы кого из них отец не обделил.

— Мой пай будет — все урманы с соболями, с кедрачами и грибами! — закричал во всю силу Прокопка.

— Нет, мой пай — все урманы с соболями, с кедрачами и грибами! — перекричал его Никифор.

— Нет, мой пай, — хрипел Прокопка, — на реке, где рыба стерлядь косяками ходит!

— Нет, мой пай! — орал Никифор.

И бежали они так, что травы гнулись, расступалися деревья. А с другой стороны бежал лесом Сенька, освещая ярким светом дорогу нелёгкую, дорогу неближнюю, дорогу неторную.

Да не разглядел второпях он корягу смолистую, споткнулся, упал и уронил пламя на землю.

И пошёл огонь по кустам, по деревьям шарить: зачернил кусты, поджёг травы, охватил пламенем деревья вокруг. Долго хлестал Сенька огонь ветками, тушил пожар. Да видит: не сможет он один справиться. Испугался Сенька. Побежал к реке Югану и давай поклоны бить, и давай её просить пособить беде.

А река сложила волны, приумолкла, почернела, будто не слышит его. На колени пал Сенька, пригоршнями черпал воду и шептал сквозь слёзы: не хотелось, чтобы ветер слышал мольбу его и разнёс по тайге тайну, что не донёс он земное тепло.

Вдруг одна волна всплеснулась, окатила Сеньку, смыла грязь и копоть с лица и толкнула его дальше от берега.

Отбежал Сенька, а вода за ним. Сенька смотрит — глазам не верит: вода течёт. Он шаг шагнул, она за ним, второй шагнул — она волну подгоняет и сама торопит охотника.

Вокруг пожарище бушует, дурит, жжёт и палит всё вокруг. А протока Юганка торопит Сеньку, вся дрожит мелкой рябью.

Сколько дней пробежал Сенька, сам не знает, птицы знали и те забыли.

А речка бежит, позади себя берега крутые оставляет, пламя дальше в тайгу не пускает.

Тут выскочил Сенька на крутой яр, а речушка обежала круг да с другой стороны к самому Югану навстречу, радуясь, выбежала. Обняла вода огонь, остров сделала. Чёрный остров, горелый остров. Огляделся Сенька кругом, видит: приумолкла река, присел огонь к земле, только чёрным дымом от него гарь стелется. Обтёр изодранным рукавом малицы [Малица — одежда из оленьей шкуры мехом внутрь] Сенька пот с лица, затянул крошни [Крошни — приспособление для переноски груза] потуже, вздохнул глубоко и в отцовскую сторону быстрыми шагами отправился.

В это время били бубны. Под раскидистой сосной хоронили старого Коконю. Так и умер он, не дождавшись младшего сына с земным теплом.

Упал на колени Сенька, зашептал отцу: «Ты прости меня. Не донёс я тепло. Потерял. Оставил на острове».

Только после этих слов сразу облака над лесом поплыли тёмные, налетел ураган, ветер с деревьев верхушки сломил, многие совсем с корнем вывернул, повалил Сеньку, прижал к земле.

Слышит Сенька тихий незнакомый голос: «Помолчи. Не пришла пора про земное тепло разговор вести».

Оглянулся Сенька вокруг. Никого. Только братья стоят злые, брови нахмурили, смотрят так сердито, будто Сенька и не брат им. Но осмелился Прокопка и проговорил нехотя:

— Не оставил отец пая тебе. Нам с Никифором разделил угодья. Ты и так проживёшь.

— Шибко долго земное тепло старался найти, пусть оно и греет тебя. Ха-ха-ха! — засмеялся Никифор.

— Уходи скорее на остров к себе, а то ещё принесёшь своё пламя сюда, — сказали жадные братья.

Повернулся Сенька. Видит, около ног собака вертится, в глаза ему смотрит, скулит жалобно. Ничего не взял с собой Сенька, так на остров горелый отправился, позвав с собой друга косматого. Чум поставил, снасти сплёл и стал жить в дружбе с ветром и рекой.

Много зим прошло по свету, побелели кудри у Сеньки, обросла борода белым мохом, паутинка тонкая исчертила лицо.

Проезжали иногда весёлые братья мимо горелого острова. Подворачивали упряжки оленей к жилью Сеньки да на бедность ему то связку белок, то боровую птицу оставляли.

А Сенька жил не печалился. Сыновей растил, учил честно жить, земное богатство беречь.

Как-то на рассвете, когда лучи солнца из-за леса показываться стали, когда в заводи сонно утка прокрякала, сзывая птенцов из гнезда, да потягивалась на суку белка, хвост прихорашивая, выехал на своём обласке [Обласок — долблёная лодка] на рыбалку Сенькин младший сын. Едет, любуется простором речным, островом родным, на который отец земное тепло приносил да много сказок про него рассказывал.

Видит: из-за мыса лодка выплыла да к острову направилась. Плывут шумно люди, разговор ведут, на берег сходят. Увидели Сеньку-младшего. Подъехали. Говорят что-то на незнакомом языке, понять Сенька-младший не может и позвал их к отцу. Захлопотал старый охотник, угощал гостей вкусной нельмой малосольной и варил уху налимью. Рад был старик, что люди его про тепло земное спросили. Стал рассказывать он, а сам всё то на небо поглядит, то на Юган взгляд бросит, — не поднимется ли ураган, не рассердится ли Торум [Торум — бог] на болтливость охотника.

Только тишь стояла кругом. Солнце ярко светило, река серебрилась.

«Видно, время пришло! — радостно подумал охотник.— Видно, пора пришла людям про земное тепло рассказать да места показать».

Смотрит на гостей, радуется, а они по острову ходят, оглядываются. А потом Сеньку-старшего и спросили:

— Как зовут люди твой остров чёрный?

Посмотрел вокруг Сенька, прищурил глаза, почесал пятернёй седую голову, пожал плечами да и говорит:

— Тут! Тут Сенькин пай! — И снова обвёл рукой весь простор вокруг Югана.

— Сенгапай? — переспросили его люди.

— Ага-ага, Сенгапай! — добродушно согласился охотник. — Тут тепло земли живёт много-много. Сенька-младший казать будет. Он знает, — улыбнулся охотник.

И молва про остров пошла неслыханная. Нефтяною кладовушкой это место люди стали звать. А когда пришла пора, то Сеньку-младшего, как хозяина острова, задвижку открыть просили. Та задвижка была от большой трубы, по которой люди собрались отправлять земное тепло. В тот день народу на горелом острове было видимо-невидимо.

Смотрят: Сенька-младший идёт — и не узнать его. Разнаряжен по-праздничному: малица белая, как лебяжий пух, вся расшита по рукавам и подолу рисунками замысловатыми, на ногах бродни новые, перевязанные у колен разноцветным шнурком с кистями пушистыми. На широком сыромятном ремне в ножнах висит нож охотничий с разукрашенной рукояткой да табакерка отцовская с амулетами.

По-хозяйски подошёл к задвижке Сенька-младший, улыбнулся всем, вздохнул полной грудью и открыл её. Заурчало что-то в трубе, зашумело.

Припал Сенька ухом к трубе да как закричит от радости:

— Идёт! Идёт! Земное тепло идёт!

Рогатый был старшина Хозумко. Оленьим пастбищам счёта не знал, сам в стада редко ездил — ленился да морозов боялся, хотя и в тундре вырос. Всю работу за него пастухи делали. А он любил больше под тёплыми шкурами лежать, да чтобы они поближе к теплу постланы были.

Разомлеет у тепла Хозумко, распарится, по щекам и шее капельки пота покатятся, нападёт на него зевота. Вытянется он под шкурами, хлопнет несколько раз в ладоши. Вздрогнет у стенки чума куча оленьих шкур. Вначале одна скатится, потом другая, третья — и высунется из-под них седая косматая голова морщинистого старика с большими горбами на спине. Закашляет старик громко, вытрет нос подолом широкой красной рубахи и, переваливаясь на кривых коротких ногах, подойдёт к огню, сядет перед Хозумкой на корточки, поговорят.

— Ну как, шаман Янко, выспался? — спрашивает Хозумко, всё ещё зевая.

— Спал, спал, да сон досмотреть не успел, — шамкает шаман беззубым ртом.

— Какой сон не досмотрел, Янко?

Поморщился шаман, посмотрел искоса на своего хозяина.

— Приснилось мне, будто в твоём дальнем стаде, что пасётся у гор, волки всех белых оленей перерезали.

— Так там у меня самые красивые, самые сильные олени!— закричал Хозумко. — Зачем тебе такой дурной сон приснился?!

— Не знаю, — говорит шаман,

— Так чего сидишь? Гадай скорее: правду ли во сне видел? Гадай на топоре! Послушай, что там в стаде делается?

Пошёл Янко к большому деревянному чурбану с вбитым в него топором, взял в руки колотушку и ударил по топору. Раздался звон. Бросил шаман колотушку на шкуры, припал ухом к топору, закрыл глаза.

— Ну, что там, — спрашивает его Хозумко шёпотом. Шаман помахал ему широкой ладонью.

— Говори скорее! — закричал Хозумко.

— Плач пастухов слышу. Завывание вьюги слышу. Пустой лай собак слышу. Бега оленей не слышу! — говорит шаман, не открывая глаз.

— Может, ты оглох, как старая охотничья собака? — сказал сердито Хозумко и позвонил в маленький серебряный колокольчик.

В чум ввалился запорошённый снегом пастух, в худой облезлой малице. Посмотрел со страхом на Хозумко.

— Поезжай, Санко, в дальнее стадо, в котором живут белые олени, скажи пастухам — пусть гонят стадо поближе к моему чуму.

Поклонился Санко, вышел из чума. Сел Хозумко снова к огню, греется.

— Что ещё скажешь, шаман Янко? — спросил Хозумко.

— В чуме Паланы мясо молодого оленя сварено. Вкусный дух от него по всему чуму идёт. У всех слюнки текут, а она никому не даёт.

Опять зазвенел Хозумко серебряным колокольчиком.

Скоро, согнувшись в поклоне, вошла в чум черноглазая Палана с жареной олениной в берестяном корытце. Облизнул Хозумко толстые губы, потёр ладони, взглянул ленивым взглядом на нарядный, расшитый нагрудник Паланы, на цветастый платок с шёлковыми кистями, выдернул из её рук корытце с мясом, поставил себе на колени и начал есть. Ел он долго, чмокал и сопел, слизывая сало с губ. Шаман украдкой смотрел на него, глотал слюнки.

Насытившись, Хозумко оттолкнул к нему берестяное корытце.

— По всей округе ни у кого нет таких белых оленей, как в моём стаде у гор, — сказал Хозумко, царапая толстым пальцем в ухе. — Если, Янко, сон твой станет правдой, то всех пастухов-ротозеев собаками затравлю, в тундру пешком выгоню!

Может быть, он и ещё придумывал бы всякие кары для бедных пастухов, только шаман Янко прервал его мысли.

— Мне ещё снился сон, — сказал шаман, — будто ты, Хозумко, свою красавицу дочь Тученбалу долго замуж не отдаёшь, а вокруг твоего стойбища каждую ночь оленьи упряжки носятся с молодыми охотниками. Не увезли бы её!

— И это худой сон тебе приснился! — сердито закричал Хозумко.

— Что делать? — ответил шаман. — Ночи зимой длинные, сны снятся всякие.

— За Тученбалу я большой выкуп возьму!

— Возьмёшь, возьмёшь! — согласился шаман. — Другой такой девушки нет в тундре. Брови у неё выгнуты, как крылья у обской чайки, губы красные, как брусничным соком вымазаны, глаза — как осенние ягоды после дождика. Ходит Тученбала — как летает. Не видели мои глаза такой красоты!

— Может, и правильный сон приснился тебе, — сказал тихо Хозумко. — Только нет в тундре такого богатого жениха, чтобы мог заплатить мне за неё выкуп в тысячу оленей.

— А на что тебе олени? — не поднимая глаз, спросил шаман.

— Ты что, сдурел? Без оленя в тундре человек — сирота!

— Может, лучше найти жениха-удальца, чтобы храбрым был, чтобы умным был, чтобы красивым был.

— Это какой такой удалец без оленей? Нет, Янко, ты худые слова стал мне говорить. Плохие сны стал видеть! — сердито сказал Хозумко, пододвинул шкуры поближе к огню и скоро захрапел.

Спал много дней, переворачиваясь с боку на бок, а когда проснулся, узнал, что первый сон шамана был вещим: всех белых оленей в стаде у гор перерезали волки. Призадумался Хозумко. Почернел лицом, потерял голос, перестал разговаривать даже с шаманом Янко.

Шли дни за днями, а он всё молчал и в один из морозных дней велел прийти к нему в чум дочери Тученбале.

Вошла девушка в отцовский чум тихо, с поклоном. На ней — белая малица расшита хитрыми узорами по рукавам и подолу. На голове платок кашмировый с яркими цветами и кистями. На ногах кисы (Кисы — меховые сапоги мехом внутрь) лёгкие, в косах украшения из колец, тонких цепочек, монет золотых и серебряных. От легкого поворота головы вздрагивают косы, звенят украшения, позвякивают.

Обошёл Хозумко вокруг Тученбалы. Дотронулся рукой до плеча, заглянул в глаза.

— Пришло время, дочь моя, выдавать тебя замуж, — сказал Хозумко, усаживаясь на шкуры. — Но жениха тебе надо богатого!

— Спроси вначале, отец, меня: какого я хочу себе жениха?

Засопел Хозумко. Опять стал толстым пальцем в ушах шевелить. Покраснела у него шея, затряслась нижняя губа, но сдержал свой гнев, пересилил себя.

— Ну, говори!

— Мне Янко сон свой говорил, хороший сон. Янко говорил, будто видел он парня на белых оленях и будто тот парень, проезжая мимо меня, сумел зажечь в моей руке сосновую веточку! Вот за такого удальца и пойду я!

— Да что такое мелет Янко тебе! Он, видно, ум терять стал! Кто и где найдёт теперь в тундре белого оленя? Были они в нашем стаде, да не уберегли их.

— А может, этот смельчак и приедет на белых оленях! — не унималась Тученбала. Присела опять перед отцом на корточки, потупила глаза и совсем тихо сказала:—А за другого не пойду!

— А может, такого смельчака вовсе и нет в тундре! —сказал Хозумко.

— А ты узнай. Пошли людей по тундре, позови женихов на смотрины. Сам их всех увидишь. А людям, что поедут по тундре, наказ дай, чтобы везде говорили одно: пойдёт Тученбала, дочь богатого старшины, за того замуж, кто сумеет в её руке сосновую веточку зажечь.

Ничего не сказал ей отец, лёг на шкуры, отвернулся. Долго думал Хозумко над словами дочери и надумал послать по тундре гонцов, а наказ такой дал: кто приедет посмотреть на дочь его Тученбалу, пусть к его ногам сосновую веточку бросит, а на ней зарубки сделает — сколько оленей в приданое дать сможет.

Понеслись гонцы по тундре.

Долетела эта весть до всех дальних чумов, и до отважного охотника Лейко тоже. Давно он слышал про красу Тученбалы, видел её один раз на ярмарке, когда она кашмировый платок у купца на песцовые шкурки меняла. С тех пор часто тосковало сердце Лейко, по ночам снились её глаза. Но только умел Лейко отгонять от себя мысли о ней. Бедным, очень бедным был Лейко.

А когда узнал, что Хозумко по тундре послал гонцов, совсем закручинился. Из рук всякая работа стала валиться, даже натянуть тетиву лука у него не хватало сил. Заметили это сородичи, призадумались, собрались у большого огня думу думать: как снарядить Лейко да на смотрины невесты к богатому старшине послать?

— Я отдам Лейко свой нарядный савик [Савик — верхняя одежда мехом наружу], — сказал старый Таск.

— А у меня на Молебном Камне, в лабазе, хранится атласная рубаха. Я в ней на своей свадьбе гулял. Помните? — добавил седой, со спиной согнутой, как нартовый полоз, охотник Потепка. — Подарю я её Лейко.

— А я подарю ему пояс с амулетами, с семью медвежьими зубами на медных цепочках. Он как раз подойдёт для такого удалого парня, как наш Лейко, — сказал Моттий. — Он достался мне от деда, давно хранится в моём чуме. Может, и пригодится ему в дальней дороге.

— Это всё хорошо, — сказал старый Таск. — Но разве сможет Лейко попасть на смотрины без доброй упряжки оленей? Не помогут ему ни савик, ни пояс с амулетами, ни атласная рубашка. Кто посмотрит в сторону юноши, если у него нет резвой, сытой упряжки, а наши олени все усталые и худые.

Призадумались мужики, замолчали. Понятное дело: собака оленя в таком деле не заменит.

Заворочался под шкурой старый Улякси, закашлялся, поднялся со своей лежанки, подошёл к огню, подставил руки к тлеющим углям, долго вертел их, как играл, потом повернулся ко всем, поклонился низко и прошептал:

— У меня есть от всех вас тайна. Наверное, теперь пришло время сказать о ней. — Сел он рядом со старым Таском, снова закашлял и, вздохнув тяжело, сказал:—В снежных горах, где раньше наши отцы оленей пасли, между высоких хребтов есть глубокая лощина. Там с давних пор пасётся пара белых оленей. Теперь их, наверное, много стало. Они там с тех пор, когда я молодым был. Не смогут те белые олени ни обойти горы, ни взобраться на них. Они смогут только перескочить их, когда на них храбрый наездник сядет да сумеет не упасть. А уж если сумеет усидеть, то быть ему счастливым, и земное тепло он найдёт. Я не сумел усидеть на белой упряжке, не хватило у меня храбрости!

— Иди, Лейко, к снежным горам! Иди, Лейко, к снежным горам! — закричали мужики. — У тебя хватит ловкости справиться с белыми оленями.

— Как подойдёшь к горам, — сказал Улякси, — свистни три раза. От вершины горы камень отвалится — и выскочит к тебе навстречу белый олень. Ты сразу хватай его за правое ухо и не выпускай!

Поклонился Лейко сородичам и стал в дорогу собираться. А дорога дальняя. Долго шёл Лейко к горам, а как подошёл, увидел: вершина горы наклонилась в солнечную сторону и на ней снежная буря пляшет, метёт, сыплет снежинками во все стороны. Отошёл Лейко подальше, приложил ко рту ладони трубочкой да просвистел три раза.

Улетело эхо в горы, и умолкла пурга, притихли метели, а с вершины вдруг камни посыпались. Испугался Лейко, зажмурил глаза и услышал, как горы заскрипели, поворачиваться стали. Смотрит, а на горе, опершись передними ногами о камень, олень стоит большерогий, головой из стороны в сторону качает, мычит жалобно. Лейко стоит, глаз отвести от него не может. Красоты небывалой олень. Шея гордая, ноги высокие, рога небо бодают, борода снег метёт. Подбежал к Лейко олень, дыхнул тёплым паром ему в лицо и голосом человеческим сказал:

— Не бойся меня! Испытай себя, если пришёл! Только крепко держись! А сейчас пойдём за гору каменную, там упряжка стоит. Может, от ветров и дождей сгнила она, но это уж не моя вина, что долго не шёл ко мне удалец.

Пошёл Лейко за гору каменную, а там стадо белых оленей всю лощину заняло, ступить некуда. Растолкал Лейко оленей, нашёл резную нарту, впряг ещё двух оленей в упряжку, поднял над ними хорей (Хорей — тонкий, гибкий шест, которым погоняют оленей). И взвились над горами олени, и понеслись над горами и лесами!

Сидит Лейко на нарте крепко, летит упряжка, обгоняя ветер, то по снегу бежит, то по воздуху летит, а Лейко нет-нет да хореем большого оленя по спине заденет.

Вот и день на исходе, и вдруг остановилась упряжка. Обернулся олень с большими рогами, подошёл к Лейко, стоит, смотрит. Тяжело дышит — из ноздрей пар валит — и говорит:

— Ну, молодец, Лейко! Удалой ты парень! Говори, в какую сторону тебя нести?

— К стойбищу старшины Хозумко. Он Тученбалу, дочь свою, замуж отдать хочет. Попытаю счастья и я.

Поднял вверх голову олень, замычал, забил снег копытами и говорит:

— К Тученбале надо ехать с земным теплом. Надо зажечь у неё в руке сосновую веточку. Только за того она замуж пойдёт.

— Нет, — ответил Лейко. — Надо сосновую веточку самому

Хозумко на шкуру бросить и зарубки сделать: сколько оленей в приданое жених дать сможет.

— Неправду говоришь, Лейко, — сказал олень. — Тученбала пойдёт только за того, кто зажжёт в её руке сосновую веточку.

— Откуда ты знаешь? — сердито сказал Лейко оленю.— Всю жизнь простоял в лощине, никого не видел, никого не слышал!

Повернул олень голову к оленихе, пошептал ей что-то толстыми губами на ухо и снова забил снег копытами.

— Зажечь надо сосновую веточку!

— А где мне столько тепла взять? — спросил Лейко.

— Знаем мы, где земное тепло живёт! Только держись покрепче!— сказал олень. И помчались олени.

Сколько дней носилась упряжка по тайге и тундре, Лейко счёт потерял, а привезли его олени к месту, где земное тепло живёт. Но про это другой сказ будет.

Нарубил Лейко смолевых веток полную нарту, поджёг одну, и помчали его олени к стойбищу старшины Хозумко. Горит в руках Лейко огонь, освещает дорогу. Как начнёт догорать смолевая ветка, он скорее другую подставляет, вспыхивает она, горит огонь, несётся Лейко на лихой упряжке.

Скоро стали попадаться следы от оленьих нарт, а там и стойбище показалось. Чумы на берегу реки стоят островерхие, снегами заметённые, а возле них оленьи упряжки носятся. Шум и гвалт стоит. Оленьи упряжки все разукрашены, у оленей разноцветные лоскутки не только в сбруе, но и на ногах привязаны. У женихов савики один краше другого, в косах украшения разные, унты широкими плетёными полосками с пушистыми кистями перевязаны пониже колен.

На широком помосте из нарт, покрытых оленьими шкурами, сидит Тученбала. Лицо её платком покрыто, а рука, унизанная кольцами, держит сосновую веточку. Рядом с ней сидит Хозумко, смотрит по сторонам, осматривает женихов.

Тут раздались удары бубна. Махнул Хозумко правой рукой, и помчались по снежной равнине на лихих упряжках женихи. Впереди всех оказался бородатый Алыч, родом из лесных урочищ. Выхватил он из-за пазухи сосновую ветку, всю изрезанную мелкими полосками, и бросил её к ногам Хозумко.

Повернула Тученбала голову в сторону отца, а он сидит, корявыми пальцами зарубки считает, улыбается, рукой машет бородатому Алычу. Потом он снова взмахнул рукой, и опять полетела сосновая веточка с зарубками к ногам Хозумко.

Поняла Тученбала, что обманул её отец, не хочет он иметь зятя удалого да храброго, а надо ему только богатого. Опечалилась Тученбала, положила свою сосновую веточку рядом с собой, натянула на лицо платок и не смотрит на женихов.

Вдруг шум и крик раздался. Побежали в стороны люди, понеслись олени, не слушаются каюров. Все увидели, как из-за леса вылетела упряжка белых оленей.

Не бегут олени, а летят. Из-под копыт снег искрами, а на нарте стоит молодой охотник и держит в руках горящую палку. То погаснет, то вспыхнет с новой силой пламя, озарит округу. Вскочил с помоста Хозумко. Глаза руками закрывает, под шкуры голову прячет, а Тученбала сбросила с лица платок да подняла высоко над головой свою сосновую веточку.

Промчалась мимо неё упряжка в первый раз — успел Лейко только заглянуть в глаза Тученбалы, промчалась в другой раз — зажёг Лейко в её руках сосновую веточку, промчался в третий раз — подхватил он на руки Тученбалу, посадил на свою упряжку и умчался.

Закричал Хозумко не своим голосом, зазвенел бубен, залаяли собаки, опомнились женихи и бросились на своих упряжках догонять белых оленей. Да где там!

Много лет прошло. От горя состарился Хозумко, совсем ленивым стал, не спал по ночам, всё звал к себе шамана Янко, всё спрашивал его, какие он сны видел, только про Тученбалу не спрашивал, боялся сердце тревожить, но не выдержал, простонал:

— Не снилась ли тебе Тученбала? Не знаешь, куда увёз её этот отчаянный парень на белых оленях?

Засопел шаман Янко, закряхтел.

— Чего молчишь? Или вместе с вкусным мясом моих оленей проглотил свой язык?

Не выдержал таких горьких слов шаман, присел к Хозумко поближе.

— Говори, не бойся. Всё равно знаю — не вернётся больше Тученбала в мой чум. Разве сможет она забыть такого храбреца!

— Увёз её Лейко к земному теплу. Видел я во сне: пламя огромное из земли вырывается, а над ним Тученбала хозяйкой ходит. Как взмахнёт она рукой — пламя к земле прижимается, как поднимет руку — языками огненными пламя облака лижет.

— Может ли такое быть? — спросил Хозумко. — Что-то тебе последнее время всё плохие сны видятся.

— Видел ещё, что все наши люди к этому теплу потянулись. Может, и нам с тобой запрячь оленей да съездить, посмотреть на него?

— Ты, Янко, видно, двадцать сушёных мухоморов съел! — сердито сказал Хозумко и отвернулся.

— Ты как хочешь, а я не хочу умереть, не повидав земное тепло. Лучше в снегах усну, а на него взгляну! Не напрасно же его люди нашли!

И уехал Янко вместе с другими.

Пришла в род Лазарин беда: сильное племя из-за гор отогнало у них всех оленей. Не бывает в жизни манси страшнее беды. Сразу и голод пришёл, и болезни всякие.

Поставили Лазарины свои чумы на берегах рек и стали рыбачить. А рыбалка для них дело новое, непривычное. Пока научились сети вязать да заводи примечать, узнали, какая рыба раньше на нерест идёт да в какой месяц жирнее она, — немало лет ушло. Успели к тому времени нарты мхом обрасти, а вдоль оленьих троп и дорог деревья высохнуть.

Спросил как-то молодой юноша Иля у отца: почему так много вокруг почерневших, гнилых нарт?

Рассказал отец о печальных днях всего рода, о своей тоске по оленям.

Заплакал Иля. День плачет, другой плачет, третий плачет, а на четвёртый и говорит отцу:

— Пойду я на лыжах к богатым оленщикам! Верну домой родное наше стадо.

— Что ты? — испугался отец. — Разве под силу тебе такое? Молодой ещё! Братья твои давно ушли за своими оленями. Уже и деревья успели вырасти, и моя голова поседеть, а они всё ещё не вернулись!

Замолчал отец, а сам стал точить топор с утра до вечера.

Точил неделю. Таким острым топор стал, что им можно было траву косить.

А вечером подошёл отец к сыну и говорит:

— Наточил я топор и убью тебя сам. Зачем тебе, как братьям, в чужие края ходить да там погибать?

Да как замахнулся! Отскочил Иля в сторону, просвистел топор над самым ухом. Отец второй, третий раз взмахнул топором, потом бросил его в сторону и говорит:

— Собирайся, сын мой! Ловкость есть у тебя. Возьми в дорогу щит, колчан со стрелами.

Достал отец свои доспехи старые, подал Иле. Примерил он их и говорит:

— Лёгкие они очень: не чувствую я ни лука, ни стрел.

— Давай саблю смастерим, как у русских, — говорит отец.

Согласился Иля. Стали они саблю ковать. Нелёгкое это дело, незнакомое. Сел отец в нарты, в русскую деревню съездил, мужика привёз. Тот помог им смастерить саблю. Взял её в руки Иля, помахал вокруг себя.

— Чувствуешь силу в руках? — спросил отец.

— Теперь чувствую. Потяжелее сабля, чем лук со стрелами.

— А теперь возьми в нартах тынзян (Тынзян — аркан для ловли оленей) и иди к болотине. Там давно четыре оленихи пасутся.

Обрадовался Иля. Поклонился отцу и побежал к болотине.

Почуяли оленихи приближение человека, захоркали широкими ноздрями, убежали на середину болотины, прижались друг к дружке, рогами снег стали бодать.

— Ты лови их, Иля, сразу в одну петлю! — кричит сзади отец, догоняя сына. — Только так они покорятся тебе!

Послушался Иля, размахнулся тынзяном и прямо с первого взмаха заарканил всех четырёх. Присмирели сразу оленихи, подошли к Иле, обнюхали ему руки.

Вытащил из-под дерева отец обросшую мхом нарту, впряг олених — и понеслись они, взлетели над облаками, лесами, реками. Потом полетели над оленьими стадами. На третий день стали принюхиваться, шевелить ноздрями, поводить ушами да к земле ближе спускаться.

Видит Иля — у высокой пихты чум стоит. Поставил он упряжку в стороне и пошёл к чуму. Вокруг тихо. Вошёл Иля в чум. У огня сидят старуха и молодая девушка. Возле них на полу лежат кучи шкур выделанных, а они шьют из них сахи (Саха — тёплая меховая шуба), малицы, унты и топоги (Топоги — меховые сапоги мехом наружу).

Вдруг вскочила со шкур старуха да как закричит страшным голосом. Закружилась на одном месте, замахала руками и давай рвать на себе волосы и бросать их в огонь. Вспыхнули волосы, и полетели вверх искры огненные.

— Говорите, в какой стороне ваших мужиков искать? — сердито спросил Иля.

Заплакала девушка, смотрит украдкой на старуху и дрожит от страха. А старуха кричит на разные голоса, бормочет что-то, понять Иля не может.

— Не ори ты! — закричал ей Иля. — Говори: в какой стороне ваших мужиков искать?

Замолчала старуха, села, спрятала лицо в подол широкого платья, а девушка прикрыла лицо и кивнула Иле в сторону, откуда солнце встаёт по утрам.

Выбежал Иля из чума, подбежал к своей упряжке, и помчали его оленихи в сторону, откуда по утрам солнце встаёт.

Скоро на снегу показались следы от нарт, а ещё подальше большое стадо оленье. Косматые собаки в снегу прыгают, сгоняют стадо в кучу, а мужики торопятся, кричат, ловят оленей, впрягают их в нарты.

Как увидели оленихи стадо, замычали. Подняли вверх головы олени в стаде, стали бить копытами снег.

Закричали мужики на собак, а старый старик с редкой белой бородой выскочил на середину болотины и давай сам бросать тынзян на большерогого быка. Кричит старик хриплым голосом: «Гоните оленей по нашей тропе!. Гоните оленей по нашей тропе!»

И погнали они стадо. Видит Иля, что много тут оленщиков, не справиться ему одному, повернул свою упряжку обратно, а на душе всё равно радость: нашёл своё стадо. Узнали олени олених!

Едет, а сам всё думает: как перехитрить оленщиков да стадо в родные края угнать?

Вернулся он опять в чум, где старуха с девушкой шкуры выделывают. Увидев его, старуха опять закричала, да скоро от крика голос совсем потеряла, дрожит вся и одно твердит: род Лазарин, род Лазарин!

— Правда твоя, — ответил Иля. — Я из рода Лазарин, который ваши мужики на голодную смерть оставили.

Услышала его слова девушка, заплакала.

— Зачем ты пришёл сюда? — спросила она. — Они убьют тебя.

— Ты не реви, а лучше скажи: где мои бритья, которые давно ушли за своим стадом да так и не вернулись?

— Твои братья давно замёрзли в тундре! — закричала старуха. — Их кости давно растащили голодные волки.

— Нет, нет, — шепчет девушка. — Ты иди в тундру. Там у реки стоят семь чумов. В одном из них живёт всесильный шаман, а в остальных — твои братья. Только все они бессильны. Шаман отобрал у них силу, и лежат они на шкурах, как дети маленькие, подняться не могут.

Как услышала это старуха, вскочила, схватила девушку за волосы и стала их рвать и в огонь бросать. Оттолкнул старуху Иля, взял с собой девушку, посадил на нарту, и понесли их оленихи!

К вечеру на берегу речки показались чумы, послышался звук бубна, из крайнего чума дым валил чёрный, искры яркие летели в небо. Прижалась девушка к Иле, дрожит вся, слова сказать не может.

— Ты чего это?

— Это наш главный шаман Саян духов по тундре послал. Тебя искать велит, дорогу путать тебе велит. Метели шлёт, чтобы следы они замели.

— Не бойся! Всё равно шаман старый! Разве у него столько силы, сколько у меня?

— У него колотушка сильная. Кого он ею заденет — все сразу силу теряют. Так и братья твои силу потеряли!

Ничего ей не сказал Иля. Поставил упряжку в стороне, а сам тихонько к чуму шамана подкрадывается. Слышит: бьёт с силой шаман по бубну, в тугую оленью шкуру, и кричит во всё горло:

— Неужели у Лазарин младший сын вырос? Неужели у Лазарин младший сын вырос? Зря Майпа свои волосы жечь не будет, у неё и так их осталось на одну драку со мной.

Услышал это Иля, подошёл к оленихам, призадумался, сел на нарту рядом с девушкой, думает, как бы ему перехитрить шамана. Скоро стало темнеть, стал гаснуть огонь в чуме шамана, меньше искр летело из него, а тут вышел из чума и сам шаман Саян. Повертелся вокруг, схватил в пригоршню снег и стал им мыть лицо и руки. Вскочила с нарты девушка и спряталась под шкуру, упала в снег между оленихами и притаилась ни жива ни мертва.

— Видно, много я сегодня багульника пил, — пробормотал шаман. — Всё перед глазами у меня внучка была, будто где-то она здесь, рядом с моим чумом.

Услышал это Иля, ещё одну шкуру на девушку положил. Прижали её между собой оленихи, лежат в снегу, водят ушами, прислушиваются.

Походил вокруг чума шаман да скоро и ушёл обратно.

Встал Иля, пошёл к чуму. Выскочила из-под шкур девушка и шепчет ему:

— Ты только колотушку у него возьми да сломай её! Как сломаешь — братья твои сразу сильными будут! А одному тебе с шаманом не справиться.

Идёт Иля тихо, к чуму пробирается. Только хотел отбросить шкуру, закрывавшую в чуме вход, как из-под неё выскочила собака, взлаяла, а тут и шаман — вот он стоит. Высокий, горбоносый, с распущенными волосами, с большими оленьими рогами на голове.

— Ах, ты подумал, что я уснул? — закричал шаман. Выхватил Иля саблю, занёс её над головой шамана. Один взмах — и оказалась голова у Илиных ног, но не успел он моргнуть, не успел дух перевести, как голова шамана подскочила и снова оказалась на месте, а шаман хохочет Иле в лицо. Растерялся Иля, а шаман руку под шкуру толкает, достать колотушку хочет, задеть ею Илю — и тогда всё, тогда потеряет Иля си-лу и станет беспомощным, как все его братья.

— Не ту саблю смастерил! Не ту! — кричит ему шаман, а сам всё рукой под шкурой шарит. — Эта сабля не возьмёт моей шеи! Не возьмёт!

И засвистел шаман голосами разными. Поднялся вокруг ветер, задрожали стены чума, а у шамана вместо глаз загорелись огоньки.

Испугался Иля, но вида не подал, снова размахнулся, и опять покатилась голова шамана к его ногам, погас свет в глазах, да только снова вскочила голова — и ещё громче стал смеяться шаман.

— Хватай скорее колотушку да ударь его! — услышал Иля девичий голос.

Взвыл шаман, обернулся назад, а в это время и схватил Иля колотушку, замахнулся да как ударит ею по голове шамана, и тихо вокруг стало. Упал шаман к ногам Или обессиленный и застонал:

— Пощади!

— Руби скорее ремни сыромятные на чумах, освобождай братьев своих! — кричит девушка. — Коли оленя из шамановой упряжки. Напои их горячей оленьей кровью, и придёт к ним прежняя сила!

Сделал Иля всё, как говорила ему девушка. Ожили братья. Обнимают Илю, домой зовут.

— Разве можно домой без родного стада возвращаться? — сказал Иля. — Или вы забыли, зачем сюда шли?

— Мы истосковались по родным местам! — говорят братья. И тут Иля заметил, что нет рядом с ним девушки, которая помогала ему во всём. Заметался он из стороны в сторону. Стал кричать, звать её, а её будто и не было, даже следов на снегу не может найти Иля. Подошёл к оленихам, а у них на глазах слёзы. Большие их чёрные глаза смотрят грустно, жалобно мычат они.

«Ох ты, беда какая! —думает Иля.— Я даже и имени её не знаю!»

— Давай, Иля, скорее своё стадо искать! Давай скорее домой ехать!—торопят его братья.

Вздохнул Иля, да делать нечего, сам виноват. Обрадовался, забыл девушке доброе слово сказать, а и надо было сделать-то совсем немного.

— Ладно, поедемте стадо искать. Оно где-то тут недалеко. Мои оленихи нашли его.

И пошли братья. Кто на лыжах, кто на упряжку рядом с Илей сел.

Вышли они с разных сторон к большому болоту. Стадо пасётся.

— Это наши олени! Наши! — закричали братья. — Смотрите: у всех на шее наш родовой знак стоит: утка со стрелой в клюве! Смотрите!

Услышали пастухи, что хозяева стада пришли, — и бежать в разные стороны. Бегут, кричат: «Лазарины пришли! Лазарины пришли!» Собаки за ними. Так и оставили стадо.

Домой дорога хоть и труднее была, но короче всем показалась. Бежит стадо к родным местам весело, только топот стоит.

А старик Лазарин сидит целыми днями на берегу да всё по сторонам поглядывает: сыновей ждёт. Потом стал ругать себя, что зря отпустил младшего сына в чужую сторону, пожалел, что не с кем ему на старости лет всех добрых слов сказать, а их у него много было. И тут показалось старому Лазарину, что земля у него под ногами стала качаться. Припал ухом к земле, послушал. Земля всё сильнее и сильнее вздрагивает. «Неужели это наше стадо домой бежит?» — подумал Лазарин, а сам от радости встать не может. Еле добрался до первого лабаза, залез на него, смотрит вдаль. Видит: оленей бежит видимо-невидимо! Впереди коренник с длинной бородой. Выбежал, остановился, обнюхал воздух и побежал к берегу. Слышит Лазарин возгласы погонщиков и узнал по громкому гиканью своего младшего сына Илю. Заплакал Лазарин, на колени стал, начал поклоны бить в сторону, откуда стадо бежит. «Молодец, Иля, — шепчет старик Лазарин. — Не напрасно я тебя вырастил! Сумел ты отыскать в чужом краю родное стадо!»

Иля хоть и рад, да сам места себе найти не может, тоска его одолевает, ночи не спит. У всех радость, а он будто и не рад. Не может он простить себе, что потерял на радостях славную девушку, которая помогала ему в трудное время. Подошёл к отцу и говорит:

— Не сердись на меня, отец, собираюсь я опять в чужую сторону. Девушку я там потерял. Искать её поеду!

— Ищи, если сердцу люба! — ответил отец.

Пошёл Иля опять к своим оленихам, и помчали они его по бескрайним просторам, далеко в снега! Невесту искать.

Давно замечали пастухи-оленеводы болота, которые и в жгучие морозы не промерзали, дымом курились.

— Дурной дух из земли идёт! Олень морду воротит в сторону, — сокрушались пастухи.

А олени сердито били крепкими копытами богатые мхом кочки, фыркали широкими ноздрями и бежали прочь из этих мест — вкусный чистый мох искать, который летом пахнет грибами да сочными ягодами, морошкой и клюквой.

— Побежал олень! Видно, земное тепло близко! — говорили оленеводы. Собирали, складывали на нарты свои чумы и шли дальше от этих мест.

Случалось и рыбакам на озёрах видеть, как плавали на волнах большие чёрные жирные пятна.

— И сюда земное тепло из земли вылезло, — говорили они.

А охотники — те половчее: найдут где в низине между кочками воду жирную да пахучую — подожгут её. Вспыхнет пламя, озарит округу и начнёт слать тепло.

Хоть с опаской, а все тянулись к теплу: руки, ноги погреть у костра, чаю попить.

Сидят у огня, про всякие небылицы лесные рассказывают; ну, конечно, и про земное тепло не умолчали, про Танью-богатыря вспомнили, что давно это было... Когда ещё могучая Ась в берега не входила, когда вместо озёр, болот море-океан на просторе гуляло, когда на месте великанов пихтачей тонёхонькие тальники на ветру свистом свистели, напали на племя Алыча князья богатые с войском сильным. Много дней подряд стрелы свистели в воздухе, валили без жалости стариков и детей малых. Храбро дрались воины племени Алыча, да не хватало сил. Одолели их враги. Крепким сном уснули его воины.

Сколько стонал от ран Алыч-воин, никто про то не знает, только разве птица-холей.

Но не хотелось умирать воину. Не хотелось отдавать свои угодья богатые врагам. Видит Алыч — холей летает, машет с утра до ночи крыльями, будто ищет кого.

А вокруг тишина стоит: вся округа смолкла, вымерла. Вдруг в испуге как прокричит холей:

— Лах! Лах! Лах!

Вздрогнул Алыч, хотел приподнять голову, а в глазах круги тёмные вертятся, а холей всё кричит, будто зовёт воина. Собрал силы Алыч, приподнял голову и видит: по другую сторону реки войско движется. Пал Алыч к земле, будто прильнул, и зовёт шёпотом:

— Холей! Холей!

Услышал острокрылый холей, крылья сложив, камнем свалился.

— Лети, холей, к Танье. Поначалу по могучей реке лети, ни в одну протоку не свёртывай. А как увидишь косу песчаную, а за ней протоку черёмушную, тут и ищи его. Танью сюда пошли. У Таньи оленей нет. У Таньи пастбищ нет. У Таньи доброе сердце есть. — И закрыл глаза Алыч.

Тише комара взлетел холей, прижался к реке, крыльями воду режет. Долго летел вдоль реки могучей, а как увидел косу песчаную, потом протоку черёмушную — и давай кричать:

— Лах! Лах! Танья-богатырь! Лах-лах, Танья-богатырь!

Парит в воздухе, расправив крылья, слышит, как рыба в реке играет, плавниками о воду бьёт; слышит, как ветер с тальником разговор ведёт. А Танью не видит. Дальше полетел холей, леса дремучие пошли, а он снова кричит:

— Лах-лах! Танья-богатырь! Лах-лах, где ты?

Снова к реке могучей вылетел. Веселее по ней лететь холею. Вдруг грохот в стороне раздался. Вздрогнул холей, одно, потом другое перо с усталых крыльев на воду пали.

Видит холей — богатырь по колено в воде стоит. На нём рубаха красная, замысловатыми узорами расшитая, на голове тугие две косы, нитками разноцветными переплетённые, а вокруг пояс широкий с амулетами да табакерками; нож большой охотничий, мешок кожаный со стрелами, лук огромный, через плечо перекинутый. Стоит богатырь, руками-вёслами друг о дружку хлопает. А от этого вокруг грохот стоит страшнее небесного. Догадался холей, кто это такой, и, закрыв глаза, к Танье полетел. Да не донесли крылья птицу, в полёте измученную, пал холей поодаль на гриву песчаную, слышит плеск воды, да головы поднять, крылья расправить сил нет.

— Танья-богатырь! Танья-богатырь! — шепчет холей. Подошёл богатырь, поднял холея, расправил крылья да спрятал себе за пазуху.

Скоро тепло Таньи оживило холея.

— Зачем дорогу большую летел? Зачем Танью звал? — спросил богатырь.

— Воин Алыч послал Танью искать, а найду — сказать: пусть вперёд ветра летит Танья, не то всю землю враги топтать будут.

Выпрямился Танья-богатырь. Плечи расправил да говорит холею:

— Обожди. Силы от родной земли-воды набраться надо.

Пошёл к реке Танья, по колено встал и давай воду пить пригоршнями. Пил, пил, пока его нярки (Нярки — нарядная, сшитая из оленьей шкуры обувь) из воды не показались. Повернул круто Танья да к лесу направился. Схватил сосну под самый комель да на берег с корнем легохонько вышвырнул. Подошёл к кедру, потянул да сам по колено в землю увяз, а кедр только ветками помахивает.

Снова вернулся Танья к реке, снова по колено в воду встал и пил, пока река наполовину меньше не стала. Полетели тогда к берегам кедры, пихтачи и лиственницы, а холей со страху спрятался в тальниках прибрежных да за Таньей поглядывал.

— Как не увидеть шерсти на оленьих копытах, так врагам земли нашей не видать! — громом прокричал Танья и пал на колени лицом к солнышку, поклон низкий земле отца-матери послал, горсть земли поцеловал да в лузан (Лузан — сшитая из войлока одежда) спрятал, перекинул лук и крикнул холею: — Не отстань от меня, птица!

И замерял Танья землю шагами-вёрстами. На широких лугах трава к земле гнулась, молчаливая тайга расступилась, ветер крылья свои отдал Танье.

Раз один да ещё один солнце пряталось за дремучий лес, а когда покатило в третий раз, услышал Танья знакомый крик птицы-холея. Остановился Танья. Видит: холей низко у земли летит. Прислушался Танья. Слышит стон кругом. «Неужто земля человеком стонет?» — подумал богатырь.

А стон всё громче да громче, прямо за сердце ловит Танью.

Выбежал богатырь на берег да замер на миг. На берегах воины будто уснули, только чёрной тучей над ними вороны кружат, орут. Поодаль в логу костры горят, а по могучей реке чужие колданки (Колданки — лодки) плавают. Притаился Танья, ночи скорой дождался да Алыча-воина искать стал. Долго ходил по берегу, через убитых братьев перешагивал. Да снова услышал холея стон. Побежал Танья на крик, тут и Алыча нашёл.

Взглянул Алыч в чистые глаза Таньи, вздохнул полной грудью, и слеза тёплая по щеке покатилась. Взял богатырь её в ладонь да к реке могучей отправился. Опустил в реку слезу воина, почернела река, расходилась, волны вздыбила, опрокинула, смыла с берегов колданки все. А Танья тем временем достал из лузана землю родную да всю на берег высыпал. Застонали, проснулись, поднялись воины храбрые, схватили луки свои и снова в бой пошли. Прогремел Танья громким голосом, затряслись деревья могучие, с перепугу птицы на разные голоса заорали, тучей в небо взлетели, солнце закрыли.

Взглянул вдаль Танья, тяжело вздохнул: не видать конца и края войску вражьему.

— Ничего, Танья-богатырь. Веди нас, — проговорил Алыч-воин. — На родной земле и заяц силён.

И пошёл Танья на смертный бой. Стрелы тучей в Танью летели, а он словно от комариного роя отмахивался. Развернёт плечи Танья, только кости хрустят, и летят тогда враги в разные стороны. Кто в реку летел, кого через лес перекидывал, кого к небу богатырь подбрасывал.

Сколько шёл тот бой, разве Торум знает, не запомнить человеку. Перебили врагов. Тихо стало. Приумолкла река, пригорюнился лес. И опять войско спит мёртвым сном, теперь беспробудным сном. Не осталось у Таньи живительной земли целованной, земли от отца-матери.

Только Алыча-воина в этот раз стрела не задела, не ранила. Видит Алыч: Танья к реке тяжело идёт, пошатывается, да и повалился вдруг от усталости или от многих ран, не понял Алыч. Побежал к Танье и видит, как у него из глаз свет выкатывается, а из ран всех кровь густая горючая хлынула. Подбежал Алыч к реке, притащил воды в пригоршне, только губы Танье помазал, а кровь так и свищет, так и хлещет.

Захотел Алыч ближе к реке подтащить богатыря, хвать — не может. Силой бог не наградил Алыча. Давай бегать Алыч к берегу да к Танье, как горностай, туда-сюда. Одну рану водой зальёт, десять других открываются. А Танья-богатырь распластал руки в разные стороны, обнял землю и захрапел.

Видит Алыч — нет толку от старания его. Сел Алыч около Таньи, задумался. «Птица мест родных не забывает, а человек и подавно, — думает воин. — Надо Танью тащить к земле отца-матери».

Нарубил Алыч ваги (Вага — жердь, подпорка) из молодых сосен, уложил на них Танью и поволок. По лесам волок и лугам, около озёр и болот. А из ран Таньи кровь ручейками горячими в землю пряталась.

Долго вёз Танью Алыч, долго плутал по тайге. Обернётся, поглядит и заплачет воин: Танья-богатырь всё меньше и меньше становится. Да, видать, привёз Алыч Танью на родную землю. Открыл Танья глаза, вздохнул глубоко да и потерялся весь, только глубокая яма на этом месте осталась да блеском чёрным вода на озёрах, болотах покрылась вокруг.

— Посиди, отдохни, я след Таньи посмотрю, — сказал холей Алычу и улетел.

Долго летел холей. Прилетел, сел на вагах, где Танья лежал, закрутил головой из стороны в сторону, снова взлетел и прокричал на лету:

— Плачь не плачь — нет Таньи. Нюхай не нюхай — всё кругом Таньей пахнет. Когда солнце светить не будет — тогда люди Танью забудут. — И улетел холей, жалобно крича.

Долго думушку думал Алыч-воин, как рассказать людям о Танье-богатыре, о его горячей кровушке, что вся в землю ушла.

— Река сохнет — название остаётся. Богатырь погибает — имя в народе живёт, — говорил всем Алыч.

Не дожил и Алыч-воин, не узнал, что нашли люди земное тепло и что горячую кровь богатыря Таньи нефтью звать стали.

Затосковал старый Суеват, когда в сосновом бору схоронил свою старуху. Ночи стали длинными казаться, дни тёмными. Опустились плечи, отяжелели ноги, а в голове будто метельные бури зашумели. Перестал Суеват слышать лай собак, токование глухарей, свист уток, мычание оленей. Тоска подкралась да и извела человека.

Попросил он сыновей принести из лабаза старую оленью шкуру, подстелить под него.

День лежал на ней Суеват, два лежал, три лежал, а потом и говорит сыновьям:

— Не уходите на охоту далеко от чума. Как начнёт солнце за тёмный пихтовник прятаться, — торопитесь. Скоро я умирать буду.

Не хотели сыновья такие слова от отца слышать, да только знали: попусту отец слов не теряет, на ветер их не пускает.

Прошло ещё несколько дней. Вытянулся Суеват на оленьей шкуре, положил сухие длинные руки под голову, уставил в звёздное небо глаза и долго смотрел, прощаясь со звёздами и облаками. А когда холодная слеза покатилась по частым бороздкам у глаз да спряталась в редкой бородёнке, окликнул сыновей.

Присели они у изголовья Суевата, слушают, что он скажет.

Приподнялся Суеват на локтях, посмотрел каждому в глаза. Видит — лица у всех побелели, губы пересохли, а свет в глазах старших сыновей недобрый, так в них и пляшут огоньки нетерпения и жадности. Только у меньшего — Куземки — на ресницах слёзы дрожат.

Застонал Суеват, лёг на шкуру, закрыл глаза и говорит:

— Как умру я, увезите меня в сосновый бор, поближе к матери. Везите меня сидя на оленях, чтобы сам Торум видел, что поехал я к нему, как оленщик.

— Отвезём, отвезём! — в голос ответили старшие.

— Как изловите на пастбище оленей, поровну всех разделите. Не обижайте друг друга.

— Разделим, разделим! — согласились сыновья.

— Как станете шкуры делить, то вот эту старую, что подо мной лежит, младшему, Куземке, отдайте.

— Отдадим, отдадим!—сказали сыновья.

Закрыл глаза Суеват да так после и не открывал их, больше не посмотрел ни на кого, умер.

В это время вбежали в чум жёны старших братьев и давай кричать на своих мужей:

— Чего вы перед ним на коленях сидите? Куда он денется? Чего по сторонам смотрите? Делите скорее оленей, мы уже стадо пригнали!

Вскочили старшие братья, выбежали из чума вслед за своими жёнами.

Стадо у Суевата было большое, олени сытые, большерогие. Быки с бородами длинными. Бегают олени по округе встревоженные, шарахаются из стороны в сторону, купаются в глубоком снегу, мычат, из сил выбиваются, убегая от разъярённых собак, которые лаем и визгом своим пугают их, сгоняют к речной долине.

— Ловите быков! Ловите коренников! — кричат жёны.— Чего вы с этого дырявого чума глаз не спускаете? Остался там Куземка, он и похоронит отца. Не больно трудная эта работа.

Не посмели старшие братья ослушаться своих жён. Стали ловить оленей да делить тут же между собой, а про Куземку совсем забыли.

Слышит Куземка — тихо вокруг стало. Прикрыл он оленьей шкурой отца, вышел из чума. Видит: стоит в стороне упряжка из трёх оленей, а на снегу остались только следы от отцовского стада да оленьих нарт. Подогнал Куземка упряжку к чуму. Одел отца в савик, в котором он на охоту да в дальние стада ездил, пояс застегнул со всеми амулетами, положил на нарту оленью шкуру, посадил отца на правую сторону, дал в руки ему хорей, а сам на левую сел, с какой всякий каюр садится. Погнал оленей неторопко. Понесли они нарты в сосновый бор. Там и схоронил Куземка отца. Только положил на его могилу охотничий лук, как буран поднялся. Заметелило вокруг, зашумели деревья, заскрипели сухими стволами сухары, затрещали, застреляли перемёрзшие сучья. Почуяли олени пургу, сразу в снег легли. Подбежал к ним Куземка, хотел между ними лечь погреться и видит: поднялась с нарты старая оленья шкура, покружила у него над головой и расстелилась на снегу перед ногами Куземки. Только успел Куземка встать на неё, она обняла ему плечи, прикрыла ноги. Вроде и дырявая была шкура, а как подлетела — ворс поднялся, густым стал, мягким. И такое тепло от неё пошло, будто материнские руки Куземку погладили. Так и не заметил Куземка пурги, не тряс его озноб, не щипал за щёки и нос мороз, не летел снег за шиворот. Обогрела его старая оленья шкура.

Приехал он к чуму, отряхнул шкуру, положил её в угол.

Пусто, сиротливо стало Куземке одному в чуме да и обидно, что не пожалели его братья, не взяли с собой, одного оставили, завещанного отцом пая не дали. Только подумал он так, а шкура в углу пошевелилась, приподнялась, подлетела к Куземке, расстелилась у его ног. А на самой середине её лук оказался со стрелами, охотничий нож в резных ножнах да тынзян. Посмотрел Куземка, отодвинул тихонько от себя подарки, руки за спину спрятал, а шкура перевернулась и положила всё это у его ног, а сама снова в угол улетела.

Не стал Куземка долго раздумывать, взял подарки, сел на упряжку, поехал на охоту. А в охоте он был удачлив. Может, оттого, что угодья отцовские были богаты, может, сноровка у Куземки была и стрелы сразу нагоняли зверя, может, дырявая оленья шкура помогала ему, только скоро о Куземке заговорили в округе. Купцы в его сторону стали почаще заглядывать.

Прослышали это жёны старших братьев, рассердились, ночи спать перестали, на шкурах с боку на бок ворочаются, всё думают, как же мужей своих к Куземке послать, отцовский чум раскидать, выгнать Куземку с родного места.

В один из дней встала старшая жена и говорит: — Сон я видела, будто Куземка сжечь отцовские угодья надумал. Пламя хочет пустить по борам и кедровникам!

— А я видела во сне, — с плачем сказала вторая, — будто Куземка весь ягель истоптал, чужие стада в отцовские пастбища пустил.

— Так мы же сами угнали оленей из родных мест. Сами Куземке только одну упряжку оставили, — ответили жёнам братья.

— Поезжайте к Куземке! Поезжайте! Узнайте, откуда он столько зверя берёт.

Нечего делать братьям — поехали. Едут, смотрят по сторонам, видят много вокруг следов собольих, беличьих, горностаевых. Подальше поехали — стали попадаться следы росомах и рысей. Заехали в бор, а там гул поднялся от взлёта боровой птицы. Небо закрыли птицы своими крыльями.

Молчат братья, едут дальше. Отцовский чум показался.

Прислушался Куземка к бегу упряжек. По звону сразу узнал отцовские колокольчики. Выбежал из чума, обрадовался встрече с братьями, угощать стал.

Сидят братья, молчат, а потом старший и говорит:

— Мы приехали в отцовских местах поохотиться. Обрадовался Куземка, что не один будет ходить по лесу, заулыбался и говорит:

— Хороши отцовские угодья. Зверя всем хватит. Зря вы отсюда уехали. Хватило бы здесь всем места.

Молчат братья. Нечего им ответить Куземке.

Как только пришло новое утро, старший брат и говорит:

— Я с дороги отдохну ещё, а вы идите на охоту вдвоём. Я вам еду приготовлю, чум натоплю.

Ушли Куземка со средним братом на охоту. Остался старший брат в чуме, перевернул все шкуры, пересмотрел все пустые берестяные туески. Пока дрова рубил, котёл скоблил, полдня прошло. Стал мясо варить. Сварил мясо, поставил его в сторону, сидит, ждёт братьев с охоты.

Вдруг в дальнем углу шум раздался. Видит: повалились в углу шкуры — и вышла из-под земли старая чёрная баба. Волосы длинные, как салом намазанные блестят, руки худые чёрные, платье длинное, до пят. Села перед старшим братом на корточки, смотрит на него, потом как дыхнёт на огонь. Чувал [Чувал — очаг] как ожил — затрещали дрова, искры в небо столбом поднялись. Испугался старший брат, слова вымолвить не может, ноги под себя спрятал, сидит ни жив ни мёртв.

— Ага, это ты! — закричала чёрная баба. — Воротился. Про отцовские угодья вспомнил.

А старший брат сидит, молчит.

— А я за Куземкой пришла. Тебя мне не надо. Жадный ты! — сказала чёрная баба, забегала по чуму, обнюхала все шкуры, схватила котелок с мясом, съела всё, фыркнула старшему брату в лицо и обратно в землю полезла.

Пришли Куземка со средним братом с охоты с хорошей добычей, а в чуме холодно, чувал еле теплится, еда не сварена, а старший брат на шкурах лежит, морщится, стонет, больным притворяется.

Нечего делать: разжёг Куземка огонь, сварил мяса, поели все, ободрали с убитых зверей шкурки, сушить повесили, спать легли.

Утром старший и говорит:

— Пусть сегодня в чуме средний брат останется, еду нам сварит.

Остался средний брат. Тоже, как старший, обшарил все углы, все берестяные туески. Только сварил мясо, а из земли снова чёрная баба вылезла.

Побегала по чуму, съела в котле всё мясо, потрясла за шиворот среднего брата, крикнула ему в лицо хриплым голосом:

— За Куземкой я пришла. Тебя мне не надо! — и обратно в землю ушла.

Пришли с охоты Куземка со старшим братом, а есть опять нечего. Катается по шкурам средний брат, за живот хватается.

— Ладно, идите одни на охоту, — сказал Куземка братьям на новое утро. — Я останусь в чуме, еду вам сварю.

Ушли братья. Быстро сварил Куземка еду, освежевал белок, сидит у огня, стрелы делает. Вдруг в углу треск раздался, повалились шкуры — и вылезла из-под земли чёрная баба. Глаза уставила на Куземку, руки худые к нему протянула.

Испугался Куземка, а виду не подал, говорит:

— Чего глазищи уставила? Или есть хочешь? Ешь, я братьям ещё сварю.

Замотала чёрная баба головой, закружилась вокруг Куземки и давай его за ворот рубахи хватать.

— Ты чего это балуешь? — спросил её Куземка. Зафыркала чёрная баба, от её дыхания в чувале искры затрещали, дрова вспыхнули.

— Пойдём со мной, Куземка! — присев перед огнём на корточки, сказала чёрная баба. — Тебе одному хочу земное тепло показать. Сердце у тебя доброе и жадности никакой нет. Давно я такого человека искала.

— На что мне твоё земное тепло? Мне и этого хватит.

— Ох, ох! — простонала чёрная баба. — Ничего ты не знаешь. Тепло, которое я тебе покажу, может всю твою стылую землю отогреть.

— Не надо мне твоего тепла, чёрная баба! Уходи подобру! Уходи, пока мои уши не устали тебя слушать.

Но не успел Куземка обернуться, как чёрная баба подскочила к нему, схватила его за волосы и потащила в яму. Не оплошал Куземка, перебросил бабу через себя, перекрутил ей руки и ноги ремнями и толкнул в угол на шкуры.

В это время возвращались с охоты старшие братья. Подходят к чуму, дрожат, а как увидели в углу чёрную бабу, забормотали всякие заклинания, спрятали головы под шкуры.

— Вот отчего у вас животы болели да еда не варилась! — сказал Куземка братьям. — Не бойтесь её, идите есть. Ничего вам не сделает чёрная баба. Крепко держат её ремни сыромятные.

Наутро и говорит Куземка братьям:

— Давайте посмотрим, откуда к нам чёрная баба пришла.

Испугались не на шутку старшие братья, замахали руками, попятились назад, хотели выскочить из чума, сесть на упряжки и уехать домой.

— Не надо, Куземка! — просят братья. А Куземка своё:

— Несите сюда ремни длинные! Спустимся, посмотрим, про какое земное тепло говорит чёрная баба.

— Боимся мы! Домой поедем! — чуть не плачет старший брат.

— Полезай ты первым! — сказал Куземка, будто и не слышал его слов.

Нечего делать. Подошёл старший брат к яме и говорит:

— Как только я закричу, тяните меня наверх.

Полез он в яму. Сколько ни храбрился, а как только голова скрылась под землёй, закричал не своим голосом. Вытащили его скорее наверх, а он трясётся от страха, слова сказать не может.

Нехотя полез в яму средний брат. Тоже закричал, не успев с головой под землёй скрыться.

Пришла очередь Куземке лезть. Перед тем как сесть в ременную петлю, постелил он на неё оленью шкуру и говорит:

— Если я закричу, не тащите меня наверх, а ещё скорее вниз спускайте.

— Ладно, ладно! — согласились братья.

Только Куземка сел на ремни, только скрылся под землёй с головой, братья тут же перерезали ремни, потом подбежали к чёрной бабе, перерезали ремни у неё на руках и ногах, а сами скорее выбежали из чума, сели на оленьи упряжки и погнали оленей во весь мах.

Полетел вниз Куземка. Подхватила его дырявая оленья шкура и понесла по подземелью. Видит Куземка — за ним чёрная баба летит. Подол юбки — как хвост большой птицы колышется, широкие рукава как крылья, длинные волосы — как перья. Увидела Куземку, захохотала. Как гром под землёй её смех загремел. А внизу видит Куземка реки широкие да пахучие, камни какой-то неземной красоты. Вдруг пронеслась его шкура возле огненного пламени. Осветило зарево всё подземелье, зажмурился Куземка, прижался к шкуре, зашептал:

— Неси меня, шкура, в родные края. Неси меня к нашему солнышку, к нашим широким рекам, к зелёным лесам! Неси меня к моему отцовскому чуму.

Услышала его слова шкура, повернула обратно. Летит. Вдруг промелькнула возле шкуры чёрная баба, да потерялась, а на том месте светлое пятнышко оказалось. Всё ближе и ближе к шкуре подлетает. Видит Куземка — возле него девушка кружится. Малица на ней нарядная, разными узорами расшита, шапка соболья, косы длинные, до пят достают.

— Миснэ это, что ли? — вскрикнул Куземка. — Как ты попала сюда? Или не нравятся тебе наши леса?

А оленья шкура летит мимо, не останавливается. Приподнялся на шкуре Куземка, посмотрел на красивую девушку и увидел глаза чёрные, искры огненные в них так и прыгают!

— Уходи! — закричал во весь голос Куземка. — Ты не наша Миснэ! У нашей Миснэ, лесной красавицы, глаза, как озёра, голубые да добрые! У нашей Миснэ косы золотистые, белым инеем искрятся! Не подлетай ко мне, чужая девка!

Достал Куземка из-под рубахи лук со стрелами да и выстрелил в девушку. Попала стрела в неё, и раздался под землёй гром. Покачнулись чёрные реки, и взвилась над Куземкой не нарядная девушка, а опять чёрная баба.

— Не улетай, Куземка! — кричит баба, схватить его хочет, а оленья шкура не пускает её.

— Не нужно мне твоё земное тепло! Не нужно! — кричит ей Куземка. — Домой я хочу! Беречь буду оленей и зверей в лесу, лес и реки.

Подняла оленья шкура Куземку ещё выше да скоро и в свой чум доставила.

Обрадовался Куземка. Свернул скорее старую оленью шкуру и унёс её в лабаз до поры до времени. Да так и стал спокойно в родных местах жить. Долго жил не тужил, уже совсем и про шкуру и про земное тепло забывать стал, а тут все про него заговорили. Говорят, где-то оно из-под земли к людям вышло.

Доставал ли свою шкуру Куземка? Летал ли посмотреть земное тепло? Не знаю. Может быть, и летал, потому как утерпеть, наверное, не смог.

В ранешние времена в мансийских семьях первым отец умирал. Успевал он за свою короткую жизнь износить себя. И не мудрено: целые дни на лютых морозах да под дождями, да на ветрах. А по-другому было нельзя. Если не пойдёт он на охоту, не выследит зверя, не добудет его, — значит, всей семье помирать с голоду. А при такой жизни к нему и простуда, и болезни разные подбирались. А нередко и беды всякие приключались: то ногу на охоте изувечит, то неожиданно с каким-нибудь зверем встретится, вступит с ним в единоборство, да половину сил и здоровья оставит, пока победит его.

Не обошла эта участь и семью охотника Вырпаду. Недолгую жизнь прожил их отец. В одну из суровых зим он на медвежью берлогу набрёл. И собаки с ним были хорошие, а сам оплошал. Потревоженная медведица выскочила с другой стороны, потому как в берлоге два выхода оказалось.

Бросился на неё Вырпаду, а она успела его с ног сбить. Налетели на медведицу сзади собаки: давай рвать ей бока, только шерсть в разные стороны летела, а она хоть и рычала от боли, а под собой крепко держала Вырпаду, гнула его, ломала ему спину. А когда собаки стали сильно донимать, медведица встала во весь рост, раскрыла пасть и бросилась на собак.

Еле-еле поднялся Вырпаду да успел медведице нож прямо под левую лопатку всадить. Взревела грозно медведица. От её рёва собаки, поджав хвосты, в лес убежали. Пошатнулась, повернулась несколько раз вокруг себя да и рухнула замертво в снег медведица. Но и Вырпаду не смог больше подняться. Лежит он на снегу, головы поднять не может, зовёт к себе собак.

Подбежали они к нему не сразу, жалобно повизгивая. Снял Вырпаду с руки меховую рукавицу, подозвал к себе серобокого остроглазого Серко и отдал ему. Заскулил Серко, забегал вокруг своего хозяина, коснулся холодным носом его лица и побежал через тайгу, к чуму.

Был вечер. В небе горели высокие яркие звёзды, светила луна, когда жена Вырпаду Пайка и её трое маленьких сыновей встали на лыжи и побежали по следу собаки. Услышали они в стороне жалобный вой собак. Подбежали, а Вырпаду уже умер.

Так и осталась жить Пайка с тремя сыновьями и дочерью Неркой. Мало-помалу сыновья стали подальше в лес уходить охотиться. Вначале вокруг чума белку промышляли, потом начали следы собольи выслеживать. А соболь — зверь хитрый! Заметит погоню да так начнёт свои следы петлять, что и бывалый охотник потом еле дорогу обратно найдёт.

Речка, где стоял их чум, была небогата хорошей рыбой. На ту, что ловили, ни у кого спроса не было, добывали только себе на уху да собакам на корм. Вот и говорит Пайка сыновьям:

— Смастерите-ка вы мне обласок, и поплыву я на нём с Неркой к берегам великой Оби. Посмотрю, как там люди живут. Может, и мы туда уйдём, там поставим свой чум.

Сделали сыновья обласок, и поплыла Пайка с дочерью к Оби. День плыли, два плыли. Речка их всё шире и шире становилась, волны на ней стали сильнее да темнее. Подгоняет Пайка лодку ближе к берегу. А от берегов дух идёт — голова кружится. Черёмуха цветёт! Белые гроздья все деревья обметали. Издали берега белыми кажутся, будто с них так и не сходил снег. А скоро и Обь показалась. Видит Пайка — на берегу костёр горит, а рядом с елью маленький шалашик стоит, из черёмуховых прутьев сплетённый. Подъезжают они и видят: старый хант из сил выбивается, из реки рыбину большую тянет. Пот с него градом катится, руки дрожат, а корявые пальцы крепко держат крапивную сеть. Рядом с ним молодой паренёк по пояс в воде стоит, помогает. «Ну и рыбина!» — подумала Пайка. Видит: рыба большим хвостом волны бьёт, порвала сеть, вот-вот обратно в воду уйдёт. Не оплошала Пайка, выскочила из лодки и давай помогать старику. Вытащили они на берег осетра чуть поменьше обласка Пайкиного. Побился на песке осётр, покрутил своё сильное тело в кольца да скоро и уснул, а старик сидит, отдышаться не может. Обтёр рукавом пот, развёл костёр, а сын тем временем из осетра чёрную зернистую икру вынул в берестяное корыто да уху поставил.

Горит костёр. Смотрит старик на Пайку, на Нёрку, головой качает, а потом и говорит:

— Куда это ты поехала на своём обласке? Волна обская сильная! Она тут же перевернёт тебя! Оставайся с нами. Места тут хорошие, рыба всё белая водится, сама видела, а купцы только такую и берут. За неё хлеб, сахар, медный котелок дадут. А если надо тебе, то и топор и ружьё сможешь на рыбу сменять: ружья их и зимой в тайге гром делают, зверя сразу насмерть бьют!

Послушала Пайка старика, осталась. И стали они рыбачить. Уловы хорошие были.

Нёрка тем временем починила старику и его сыну всю одежду, из выменянной у купцов материи новые, нарядные рубахи сшила. А время шло. Скоро и осень показываться стала. То ветер холодный по Оби пробежит, то волны тёмные заворачиваются целыми днями и ночами, то дожди заморосят долгие, тягучие, а в одну ночь весь черёмушник оголился. Раздели ветры черёмуху, одни голые ветки оставили.

— Пора нам в свою сторону собираться, — сказала Пайка. — Спасибо вам за дружбу, за привет.

Призадумался старый хант. Сидит, на огонь смотрит и говорит Пайке:

— А может, мы с вами сроднимся? Понравилась мне твоя Нёрка, да и мой Арэмча, сама видишь, не ленивый парень.

Промолчала Пайка. Не могла она одна, без сыновей ответить старику, хотя и видела — Нёрка часто с Арэмчей по берегу реки ходили.

— Чего молчишь? Или не понравились мы?

— Не могу никакого слова тебе говорить, — сказала Пайка. — Если хочешь, пусть Арэмча на одну зиму поедет в нашу сторону. Пусть мои сыновья посмотрят на него, испытают в охоте.

— Ладно. Пусть собирается Арэмча с вами, — сказал старик.

Стали собираться. Старик отдал Арэмче резное весло, лыжи, передал свой лук и стрелы, а потом отвёл в сторону и сказал:

— На вот, возьми этот ящичек и не открывай его, пока у тебя большой нужды не будет.

Пообещал Арэмча отцу сделать, как он велел.

Как только выдался день посветлее, поплыли они вверх по реке, а скоро и в маленькую речушку свернули. Ветер тут уже дохнул севером: по реке шуга пошла, и стало льдинами прибивать лодки к берегу. Связал Арэмча лодки рядом и грёб веслом не переставая, сколько было сил. Но вот потянуло дымком, да скоро услышали они собачий лай — значит, и чум был недалеко.

Обрадовались сыновья встрече с матерью и сестрой, а на незнакомого парня искоса поглядывали. Не нравилось им, что пришёл он с чужой стороны. Но нашла Пайка много хороших слов, и подружились все.

— Ладно, — сказали братья. — Пусть живёт. Посмотрим, на что он годится.

Недолго ждать пришлось, тут и зима пришла. Повалил снежище, подули ветры, замели метели.

— Пора на охоту идти, — сказал старший брат, когда стихла метель. — Собирайся и ты с нами, Арэмча!

Услышала Пайка, говорит:

— Не трогайте вы его! Нет у Арэмчи лыж.

Рассердился старший брат, отвечает матери:

— Пусть сам мастерит лыжи. Что это за человек, если на охоту ходить не будет? Не отдадим тогда ему в чум нашу Нерку. Пусть запрягает старых оленей и едет по нашему следу.

Согласилась Пайка. Верные слова говорит старший сын. Со гласился и Арэмча. Запряг он оленей и поехал по их следу, а догнать не может. Проехал день, проехал два, видит: двое старших братьев чум ставят. Подъехал Арэмча, стал помогать. Вдруг выбегает из лесу меньший брат. Лицо и голова инеем покрыты, от спины пар идёт.

— Вы чего чум ставите? Чего ленитесь охотиться? Наш отец эти угодья за одну зарю кружил! — кричал меньший.

— Устали мы. Дорога тяжёлая! — ответили братья. — Да и тебе отдохнуть надо.

Замолчал младший брат, снял лыжи, вошёл в чум. Пришло новое утро. Старший брат и говорит Арэмче:

— Теперь и ты, как мы, иди на охоту. Если меньше нашего набьёшь соболей, не отдадим тебе нашу сестру.

Призадумался Арэмча: непривычен ему охотничий промысел. «Видно, не видать мне Нёрки», — думает он.

— Смотри, не сиди у огня! Поезжай на охоту! — крикнули ему братья, встали на лыжи и пошли в урман.

Сидел, сидел Арэмча да и вспомнил про ящичек, который ему отец дал. Достал его, открыл крышку, а из него тут же пара лёгких лыж выскочила, а за ними — и лук со стрелами. Обежали лыжи вокруг Арэмчи, встали перед ним и спрашивают:

— Куда нам бежать? В какую сторону? Обрадовался Арэмча и говорит:

— Несите меня в урман, где старший брат Нёрки охотится. Только бегите впереди него.

Встал на лыжи Арэмча, насторожил лук — и помчали его лыжи! Не идёт Арэмча, а летит, только деревья мелькают. Добежали лыжи до высокого хмурого кедровника и давай вилять между деревьями. Только заметят соболий след — помчатся по нему быстрее ветра. Не успеет соболь в дупло спрятаться, а стрела Арэмчи уже догонит его.

Ещё солнце за вершины кедрачей не спряталось, а у Арэмчи уже полон лузан соболей набит.

Идёт по урману старший брат и видит впереди себя чей-то след, дивится: «Кто это посмел в наши родовые угодья прийти? Кто посмел вперёд меня урман обойти и первым соболей выстрелять?» Рассердился старший брат. Свернул в сторону, пошёл в буреломы и валежники собольи следы смотреть. Но и там следы от каких-то незнакомых лыж.

А Арэмча говорит лыжам:

— Теперь пора в чум возвращаться. Хватит нам на сегодня.

Повернули лыжи обратно.

Натопил Арэмча чум, ободрал соболей, сложил шкурки на оленью упряжку к старшему брату, а напоказ одного соболя оставил. Сам сидит, лыжи мастерит.

Вечером стали возвращаться братья с охоты. Средний и младший с хорошей добычей пришли, весёлые, смеются, а старший ввалился в чум чернее тучи осенней. Выбросил из крошней трёх соболей, говорит:

— Никогда такого не было, чтобы в лесу кто-нибудь меня обогнать мог. Всё шёл по чьему-то следу! Давайте переходить в другое место! Тут удачи не будет!

Послушали его братья. Запрягли упряжки, поехали на другое место охотиться.

Утром опять пошли на охоту. Арэмча достал ящичек, выскочили из него лыжи, спрашивают:

— Куда теперь бежать?

— Теперь несите меня впереди среднего брата.

Побежали лыжи. Арэмча опять отстрелял всех соболей засветло, приехал, натопил чум, ободрал соболей, все шкурки на нарту к среднему брату положил. Себе только одного оставил.

Пришли братья с охоты весёлые, только средний в этот раз двух соболей добыл и говорит:

— Поедемте дальше! Кто-то успел всех соболей раньше меня отстрелять.

Так же было и с младшим братом. И он просил переезжать в другое место.

Настала ночь. Не спят братья, на шкурах ворочаются, думы разные в голову лезут.

— Как придёт рассвет, — сказал старший брат Арэмче, — пойдём мы на охоту, ты вместе со мной пойдёшь!

— Пойдём, пойдём, — согласился Арэмча.

Надел он самодельные лыжи, и пошли они. Шли, шли, устал старший брат.

— Ну и бредёшь ты!—сказал он сердито. — Кто так на лыжах ходит? На лыжах надо ходить, чтобы ветер в ушах свистел.

Промолчал Арэмча. Вышли они на озеро. Большое озеро. Другого берега не видать. Остановился старший брат и говорит:

— Ты иди на ту сторону озера, Арэмча, там много соболей водится, а как набьёшь соболей полон мешок, так в эту дудочку засвисти, мы сразу и услышим тебя. .

Достал старший брат из-за пазухи длинную свистульку из черёмухового прутка и отдал Арэмче.

Взял её Арэмча и отправился на своих лыжах по озеру. Шёл, шёл, устал. Достал отцовский ящичек. Выскочили волшебные лыжи, покружились около него и спрашивают:

— Куда нести тебя, Арэмча?

— На ту сторону озера. Если есть там какое жильё — несите прямо к нему.

Понеслись лыжи. Только снег летит в разные стороны. Вынесли лыжи Арэмчу на берег озера, а там рос густой тёмный лес. Видит Арэмча: стоит большой чум возле пихтача. Присмотрелся и видит вокруг чума следы косолапые. Спрятался Арэмча за пихтач, поставил возле себя лыжи, ждёт. Под вечер заскрипела на чуме шкура, выползло из него косолапое чудовище. Ноги кривые, руки по земле волочатся. Голова косматая, с длинной седой бородой. Остановилось чудовище, завертело головой, зафыркало, засморкалось, закряхтело да вдруг и увидело следы Арэмчи. Закричало голосом звериным и побежало по следу. Только заглянуло под пихтач, Арэмча не оплошал. Набросил чудовищу на шею ременный тынзян, как оленя, заарканил и потащил к себе. Упало чудовище и давай когтями снег грести, а само всё норовит длинными руками схватить Арэмчу. Тут подскочила одна лыжина и давай колотить чудовище по длинным рукам. Взвыло чудовище от боли, а Арэмча успел притянуть его к дереву и привязать крепко-накрепко. Оставил одну лыжину возле него, а сам скорее в чум побежал.

Видит: у огня три девушки сидят, шкуры выделывают. Как увидели они Арэмчу, вскрикнули, цветастыми платками лица закрыли.

— Кто вы такие? Из каких краёв?—спрашивает их Арэмча.

— Давно ещё утащило нас в этот лес лесное чудовище из родных чумов. Не отпускает от себя, велит с ним жить, ему песни петь, ночью пятки чесать.

— Не бойтесь меня! Откройте свои лица. Привязал я ваше чудовище к дереву, а скоро и в озере утоплю! — сказал Арэмча.

Обрадовались девушки, сбросили с лиц платки, а сами все — красоты писаной. «Вот невесты для моих братьев!» — в радости подумал Арэмча, выскочил из чума, вытащил из-за пазухи свистульку и хотел засвистеть, позвать братьев, да вспомнил, что нет в его сумке ни одного соболя. Взял он в руки одну из лыжин и спрашивает:

— Сможешь одна меня на охоту свозить?

— Смогу, если устоишь, — ответила лыжина.

И понесла она Арэмчу по лесу. А там следов собольих видимо-невидимо. Весь снег истоптали! Играют, пищат, бегают по деревьям. Тут Арэмча набил их полон мешок, а к ночи вернулся обратно.

Девушки ему суп из боровой дичи сварили, мороженой рыбы принесли, ягод насыпали, а сами сели в угол, прижались друг к дружке, закрыли лица платками и сидят, не шевелятся.

— Что вы ко мне не подходите? Опять лица свои не открываете?

Заплакали девушки и говорят:

— Кричало нам без тебя чудовище, что братья твои обжоры ненасытные, что они только увидят нас и сразу проглотят.

Засмеялся Арэмча и говорит:

— Неправду оно говорит вам. Мои братья самые красивые! Самые ловкие! Самые смелые! Вот вы увидите их!

Выбежал Арэмча из чума, достал черёмуховую свистульку и засвистел. Полетел свист по земле и воздуху, по рекам и озёрам, по деревьям и кустарникам. Услышали его братья, удивились: «Неужели Арэмча полон мешок соболей набил?»

— Не может того быть, — говорит старший. — Он только до берега озера дойти смог на своих лыжах.

А свист снова летит по округе.

— Поехать надо. Может, к нему беда какая пришла.

Поехали. Видят — на берегу чум большой стоит, а у дерева чудовище привязано. «Видно, Арэмча попал в урочище самого лесного хозяина!» — подумал старший, но ничего не сказал братьям. А в это время и Арэмча им навстречу вышел.

— Неужели ты успел полон мешок соболей набить? — спросил Арэмчу старший брат.

— Соболи — это ещё не богатство, — ответил ему Арэмча.— Пойдёмте в чум.

Пошли братья в чум. Только подошли к огню и сразу увидели девушек красоты небывалой. Опустили они луки, наклонили головы, на колени перед ними встали, слов сказать не могут, будто потеряли их все.

— Где ты их взял?—спросил Арэмчу старший брат.— Мало таких красавиц на берегах всей Оби сыщешь. Взяли бы мы их в жёны, да разве пойдут они за нас, бедных охотников.

— Наши отцы тоже охотники, — ответила одна из девушек.

— В добыче зверя мы этот год совсем неудачливы, — сказал средний брат.

— А у вас на оленьих нартах соболей полные мешки лежат, — сказала вторая девушка.

— Так хотелось бы мне скорее домой попасть да свадьбу справить, — сказал младший брат.

— А у Арэмчи есть волшебные лыжи. Они быстро домчат нас до родного чума, — сказала третья девушка.

— Это правда, Арэмча? — спросил старший брат.

— Правда, чистая правда, — ответил Арэмча. Посмотрели братья свои мешки на нартах, а они полны соболей.

— Откуда они? — спросили братья.

— Не дал бы мне отец лыж волшебных, не найти бы нам невест, соболей целую зиму промышлять пришлось бы.

Хлопнул Арэмча два раза в ладоши, прилетели к нему лыжи, закружились вокруг ног.

— Ну и зять нам достался! — сказал старший брат. — Видать, счастливей нашей Нёрки не будет девушки.

Посмотрел Арэмча на братьев, на лыжи, что возле его ног кружатся, и говорит:

— Хватит, лыжи, у вас силы, чтобы всех нас скорее увезти в чум к Пайке?

— Хватит, — ответили лыжи. — Садитесь все, только не забудьте чудовище в озеро спрятать, а то оно ещё много худых дел сделает.

Пока бегали к чудовищу братья, лыжи вытянули полозья, подкатили к чуму. Уселись все на волшебные лыжи, пристегнули сзади упряжки и понеслись над урманами и борами, реками и озёрами к чуму Пайки большую свадьбу играть.

И кого только не было на этой свадьбе! Даже птицы все лесные слетелись, слушали песни весёлые, по всей тайге их разнесли да и сейчас ещё в лесах песни с той свадьбы поют.

Спокойно жил Туетуй в своём стойбище, хотя дел у него на круглый год хватало. Не успеет отогнать в горы оленей, как грибы, ягоды поспевают. Только управится с ними, белая рыба пойдёт. Наловит её Туетуй, насушит, насолит на зиму, а ветры холодные тут как тут. Чум скорее надо чинить охотнику да оленей гнать. Погуляли они на душистых мхах, нажировались на лакомых грибах, силы набрали. Шерсть на них блестит, бороды у быков отросли, они ими тропы метут. Рад Туетуй.

Гонит он однажды оленей, песни поёт. Позади нарты бежит оленёнок с чёрненьким пятнышком на лбу, мычит тихонько, тоненькими рожками снег бодает. Посмотрел на него Туетуй, улыбнулся и спрашивает:

— Чему радуешься, несмышлёныш?

А оленёнок встал на задние ноги, забил передними копытцами да заговорил человеческим голосом:

— Слышал ли ты, как Сенька-охотник в тайге земное тепло нашёл?

Вскочил Туетуй с нарты, остановил упряжку, манит к себе оленёнка, а тот отпрыгнул в сторону и затерялся в стаде.

Быстро бежит стадо, широкими копытами приминает снег. Из больших ноздрей тёплый пар вьётся, стучат друг о дружку ветвистые рога. Собаки торопятся, в снегу пурхаются, изредка на коренника-шатуна взлаивают и опять бегут, красные языки высунув. Всё было бы хорошо, да слова оленёнка не дают покоя Туетую: «Какое такое тепло Сенька нашёл?»

А зима пришла снежная да лютая. Сиверко слал одну метель за другой. Стучат они по ночам в тугие стены чума, норовят сорвать его! Хлещет, валит снежище. Солнечного света не видит много дней Туетуй.

— И чего раздурилась непогода? — сказал он вслух, связывая нарты, чтобы ветер не раскидал их, и тут услышал вдруг стук оленьих копыт.

Оглянулся — на задних ногах оленёнок стоит. Вытянул шею и говорит:

— Это мороз и метели найденное Сенькой тепло обратно в землю спрятать хотят!

— Откуда ты знаешь? — спросил Туетуй и хотел схватить оленёнка за ухо. Тот ловко перевернулся через голову и убежал.

Показалось солнце. Оглядело каждую ложбину, каждый кустик пригрело и ручьи послало. Весна пришла! Недалеко от болота поставил Туетуй свой берестяной чум. Уснул крепко-накрепко, отогрев кости на солнышке. Спит и слышит, как утки и гуси в небе кричат. Обрадовался Туетуй, выскочил из чума, смотрит им вслед, а они не летят дальше, всё над болотом кружат. Потом сели, спрятались в траве и кустах.

«Хорошо!» — подумал охотник.

К вечеру ещё стая прилетела, а за ней другая. Кричат в небе, кружат, места ищут, чтобы дать отдохнуть крыльям. Черно на озере стало. Птицы такой шум и гам подняли, что Туетуй уши сухим мхом заткнул, надел на голову меховой треух. А птицы орут на разные голоса. Не вытерпел охотник, схватил большой тальниковый прут и давай гонять по болоту и озеру уток.

— Откуда вас столько взялось? — закричал Туетуй, обтирая вспотевший лоб. И услышал голос сзади себя:

— Они, глупые, испугались железных сосен, которые на болотах люди поставили.

Обернулся Туетуй и опять оленёнка увидел.

— Откуда ты всё знаешь? — Я сам туда летал.

— Как летал? Кто тебе крылья давал? — удивился Туетуй.

— Я на облачке летаю. Как только оно спустится на болото, я и сажусь на него. — И побежал оленёнок, подпрыгивая на тонких ножках.

— Да не бегай ты! — крикнул ему вслед Туетуй.— Расскажи мне про сосны железные.

— Не-ког-да! — крикнул оленёнок. — Облако подплывает.

Видит Туетуй: спускается на болотину, как лебяжье одеяло, лёгкое облако. Задело легонько мох на кочках, пригнуло траву и дрожит нетерпеливо, в небо подняться хочет. А оленёнок как разбежится — и прыг на него! Свернулся в клубочек, как белка в дупле, только рожки острые, как сосновые сучья, торчат. Поднялось облачко, поплыло над тайгой и рекой.

— Прилетай скорее! — кричит ему Туетуй. А оленёнок ему с высоты рожками машет.

Долго ждал охотник оленёнка. Рыбачит ли, ягоды берёт, сети чинит, а сам всё на небо поглядывает, всё про железные сосны думает: «Как будет жить человек, что в костёр бросать будет, если все сосны железные будут?»

Однажды в утренний час снова услышал охотник голос оленёнка:

— Туетуй, Туетуй! Не печалься! Железные сосны скоро упадут, на болото дождевые тучи полетели. Они зальют огонь, утопят и сосны в воде.

Ничего не сказал Туетуй, сел на кочку и слышит — тихо стало вокруг, спрятались, присмирели птицы, перестала ловиться рыба, замолкли, спрятались в траве комары. Страх взял Туетуя.

Рыбачит Туетуй и видит, как по небу плывут из дальней стороны тучи. Плывут тихо, сеют мелкий дождь, как будто устали.

— Туетуй, Туетуй! — кричит сзади оленёнок и с кочки на кочку прыгает.

— Отчего тебя радость берёт?—сердито спросил его охотник.

— Изорвали тучи все свои наряды о железные сосны! Вылили всю воду на них, а люди только смеются. Сидят у жаркого костра и песни поют.

— Не болтай своим шершавым языком пустые слова! — прикрикнул на оленёнка Туетуй.

— Правду, правду говорю! Тучи с ними не справились! Мне облачко рассказало. Оно возьмёт меня, чтобы на тех людей посмотреть.

— А можно с тобой? — спросил охотник.

Замолчал оленёнок, отошёл в сторону, хватает мягкими губами мох, будто не слышит слов Туетуя. А из-за леса облачко выплыло и спустилось на болото. Вскочил на него оленёнок, крикнул:

— Садись, Туетуй! Полетим вместе.

Вздрогнул Туетуй, побежал и встал на облачко. Полетело оно над тайгой. Сколько летело, Туетуй не помнит. Только видит: впереди огни показались. Ярко светят в ночной тайге, манят к себе облачко.

— Это сосны железные! Сосны железные! Видишь, люди там! — кричит оленёнок.

Схватился Туетуй за край облачка, свесил голову и слышит — грохочет что-то, голоса людские.

— Сюда, сюда! — кричит кто-то с земли.

Видит Туетуй — железная громадина в небо поднимается.

— Отлетай, отлетай, облачко! — кричит оленёнок. — Порвёт тебя железная сосна.

А Туетуй смотрит на людей и глаз оторвать не может.

— Понравилось? — спрашивает оленёнок. — Это болото Аганским называется. Сейчас мы с тобой на Вар Ёган слетаем! Потом на Юганскую Обь полетим. Там везде железные сосны стоят, а рядом огни горят.

Замолчал Туетуй. В глазах радость поселилась: вот что сделали люди на сыром болоте.

— Здесь они тепло под землёй нашли! — кричит оленёнок.

— Да ну? — воскликнул Туетуй.

В это время опять зазвенело железо и ещё одна сосна стала подниматься к небу.

— Оставь меня, облачко, на земле! Пойду я к этим людям. Хочу вместе с ними тепло искать, сосны железные сажать буду.

И опустился, говорят, к вышкомонтажникам бывший охотник Туетуй. Пришёл к ним как друг, как брат. Хорошо ему. Живёт с песней в сердце.

Когда вместе с товарищами Туетуй поднимает новую буровую, видит он в небе белое облачко. Оно то низко к земле опускается, то над самой вышкой плывёт. Может, думает, что Туетуй к старому чуму лететь хочет. А парень улыбается облачку и машет рукой:

— Лети, лети! И расскажи всем — у Туетуя хорошая работа!

Проживёт иной человек на земле, как дым проплывёт — никакого следа после себя не оставит.. Подумаешь так: для чего жил, только небо коптил! А другой! Живёт себе, только диву даёшься: откуда что и берётся? За какое дело ни возьмётся — в руках всё спорится, какое слово ни скажет — всё в строку идёт. От таких людей всякие неожиданности ждать можно. Такое сотворят, что и через века внуки их вспоминать будут.

Так это или не так было, но то, что охотник Ёган на земле жил, уж точно установлено: потому как протока Ёганская есть, Ёганское урочище есть и сама речка Ёганка живёт!

Течёт она тихо среди буреломов. Весной наполнится водой, выйдет из берегов, зальёт всю округу — и не найдёшь её русла, а к летней поре упадёт в берега и течёт смирно и тихо, будто слушает, о чём ветры и травы, кусты и деревья разговор ведут.

Вот в этих самых местах и жил охотник Ёган. Много рядом боров и урманов было, а он как облюбовал эти места, так тут всё время и промышлял. И была у него своя особая приметана. Не будь её — мало бы кто знал про Ёгана. А приметина была в том, ч,то зверья никакого никогда Ёган-охотник не бил, стрел не точил, луков не гнул, самострелов не настораживал, даже капканов, которые ноги зверям увечат, и тех не мастерил.

Была у него великая любовь ко всему живому!

Зато ловушки какие умел делать Ёган! Такую смастерит, что звери сами к ней бегут. Только он вынесет её в бор, а зверь уже тут как тут. Сидит себе в клетке!

Идёт тогда Ёган тихо, осторожно, чтобы не напугать зверя. Присядет на корточки перед клеткой, поговорит со зверем, корму положит, потом гладить по голове начнёт. Взъерошится было лесной житель, зубы скалить станет, да только злость у него скоро проходить начнёт. Кого ласковое слово за сердце не берёт? Мало-помалу и привыкнет зверь да и станет жить с охотником в великой дружбе.

Привольно жилось зверью с Ёганом. Как услышат они, что он в тайгу пошёл — ягод ли побрать, грибов ли пособирать, орехов посшибать или рыбу половить, — все навстречу к нему бегут! Все норовят руки лизнуть, а лиса, так та до щеки всегда умудряется добраться. Для каждого Ёган ласковое слово знал про запас. А если к кому из зверей озорство приходило,—умел Ёган громким голосом страх наводить. Громкий голос его повторяли деревья и травы, кусты и цветы.

Смирели звери, поджимали уши, прятались в норы, и скоро ко всем приходил мир. Только такое редко бывало с Ёганом.

Охотники со всей округи любили к нему в гости ездить. Мастер он был небылицы всякие рассказывать. Лицо у Ёгана улыбчивое было, в глазах всегда смешинки плясали, а зверюшки в такие минуты к нему с разных сторон тайги бежали. Припадут волосатыми губами к уху и шепчут ему, рассказывают, кто что видел вокруг.

Так бы, может, и прожил Ёган, если бы не прибежал к нему в весеннюю пору медведь с опалённой бурой шерстью. Добежал зверь до чума охотника, пал на траву и лежит, как человек стонет, головы поднять не может.

Захлопотал Ёган, забегал вокруг косолапого, малины ему в пасть толкает, мёдом морду мажет, а медведь трясётся от страха, косматую голову под расшитую рубаху охотника прячет.

— Беда! — ревёт зверь. — Из озера огнище выскочило!

Зарево до самого неба вылетело.

— Какое ещё огнище? — удивился охотник и побежал со зверями к тому месту, где медведь огонь видел.

Тихо кругом. На озере волны ворочаются, на них утки плавают, качаются, травы на берегу шелестят, от росы головы к земле гнут.

— Ты, наверное, сегодня много мухоморов ел? — спросил Ёган медведя.

Тот виновато покачал головой, потёр лапой глаза и отправился в бор берлогу строить.

«Какой ещё огонь на озере был?» — думал Ёган и не заметил, как к своей речке подошёл.

Шёл-шёл попод яру и видит: поперёк речки бревно лежит. «Откуда такое бревно взялось?» — удивился охотник. Побежал по нему быстро в лёгких кожаных бродежках. Только хотел на берег выскочить и обомлел: ноги-то его на щучьей голове стоят! А она выставила зубы и большим ртом воздух хватает.

— Как это ты умудрилась в такую маленькую речку попасть? Или жадность тебя сюда принесла? — выскочив на берег, закричал Ёган.

— Столкни меня в речку! Дай сил набраться! — шепчет щука.

Схватил Ёган с берега палку берёзовую и давай её под щуку подкладывать. Вертится щука, буровит брюхом илистое дно речки, изворачивается полосатым телом.

Долго бегал охотник по щучьей спине, то хвост, то голову отталкивал от берега. Очутилась, наконец, щука в воде. Растянулась вдоль берега, высунула голову и сказала:

— Это огнище выбросило меня сюда из озера!

— Какое ещё огнище? — снова удивился Ёган.—Всё тихо кругом, спокойно.

— Ох! — простонала щука.— Вот отдышусь и расскажу тебе тайну его. Вдруг веку моего не хватит, а у людей память длинная.

Сел Ёган на берег. Долго по небу ходила луна, много раз подбегали к обрыву звери, но как увидят, что Ёган всё ещё со щукой разговор ведёт, убегут.

О чём говорила щука охотнику, так никто и не знает. Только с той поры стал искать Ёган тайную дорогу к огнищу.

Стали звери терять Ёгана. Как ни подбегут к его чуму, а еловая палка опять поперёк лежит — значит, нет Ёгана дома. Соболь скажет, что рано утром его на яру видел, лиса днём его след на поляне нюхала, а заяц перед дождём с берега видел, как Ёган в колданке по озеру плавал.

Но скоро совсем потерялся Ёган.

Всполошились звери и давай бегать по округе. Под каждым кустом, под каждым деревом обыскали, обнюхали его след. А Ёгана нигде нет!

— На озере он! На озере он! — кричал заяц, прыгая на лапках.

Сели звери на берег, прижались друг к другу, глаз с озера не спускают, а потом принялись кричать. Эхо далеко уносило их крик, а в ответ шумел только ветер.

Вдруг опрокинулась волна и из озера показалась большая щучья голова. И говорит щука:

— Не ищите вы своего Ёгана! Не придёт он к вам больше! Огнище он пошёл искать. Когда найдёт его, тогда и ждите своего Ёгана! — И, ударив широким хвостом по воде, спряталась обратно в озеро.

Потосковали звери, поискали ещё Ёгана и разбежались в разные стороны. Бегают, всех спрашивают: «Кто знает, где огнище живёт?»

А Ёган тем временем всё шёл и шёл за своей речкой, и привела она его к большому озеру. Остановилась, завертелась, закрутилась около его ног, разными искрами засверкала. Так и зовёт охотника дальше, так и манит.

— Иди, иди, Ёган. Тут недалеко живёт огнище! — взметнув волны, сказала она.

Вдруг как опрокинулось озеро! Зашумела, запела на разные голоса вода, мхи выстлались перед Ёганом, и очутился он под землёй. Теперь вокруг птичьих голосов не слышно, солнечного луча не видно. Вздрогнуло сердце Ёгана.

— Где ты тут живёшь, огнище? — крикнул Ёган в темноту. Разнеслось далеко эхо. Слышит: под ногами снова речка зазвенела, а впереди чёрная девка с косой, как вороново крыло, показалась. Стоит в стороне тихо, чёрными глазами, как двумя озерками, на охотника смотрит и манит к себе, зовёт.

— Не к тебе я пришёл, а к огнищу! — крикнул охотник. Захохотала чёрная девка, замотала из стороны в сторону чёрными косами.

— А огнище без меня не живёт! Там, где меня увидишь, там и его жди!—ответила она и потерялась, а вокруг потекла река пахучая.

— Иди, иди сюда, Ёган! — прожурчала под ногами речка.— Смотри, огнище сюда бежит! Правду девка сказала.

Показалось вдали зарево, осветило всё подземное царство, и увидел Ёган реки разноцветные и камни красоты неземной. Зажмурился охотник от свету яркого, приложил руку к глазам, а сам в узкие щёлочки между пальцами поглядывает, смотрит, как огнище дурит, высокими языками землю лижет, стелется по глади рек, только красные языки летят в разные стороны, да остановилось вдруг, будто присело перед Ёганом, раскалённой бородой размахивая.

— Пришёл ко мне! Отыскал меня, значит! — засвистело огнище и давай от радости прыгать, искры метать, густым дымом фыркать. — Только ты меня, человек, скорее на простор пусти! Только покажи мне в твоей земле трещину! Ну и разгуляюсь я на просторе! — свистит огнище.

И представил охотник Ёган, что сделает жадное огнище с его бором, лесом, с его зверями и птицами, и замолчал, прижался к земле, как песчинка малая, и уснул в чужом подземном царстве. «Видно, не пришла ещё пора про тебя говорить, на простор тебя пускать!» — подумал он про себя.

Много зим прошло, много вьюг прошумело над землёй. Даже звери стали забывать, когда в этих местах Ёган жил.

В один из весенних дней, когда медведь в малинник пошёл, услышал в стороне голоса людей. Остановился зверь и тихо за ними отправился, за лесины прячется, их разговор слушает. А они на берег Ёганской речки вышли, свои чумы поставили, костры жечь стали, а сами всё про огнище разговор ведут.

Слушал, слушал их медведь и обратно в малинник пошёл да как вспрыгнет вдруг! Сучья затрещали, кусты подогнулись, птицы в разные стороны полетели. Выбежал медведь на берег реки да как закричит голосом человеческим:

— Тут оно, тут! Тут живёт Ёганское огнище! Сам Ёган за ним ушёл!

Испугались люди, бросились бежать кто куда, а медведь ревёт им вслед:

— Куда вы? Тут оно, Ёганское огнище! Ищите его тут!

Кто знает, поняли ли люди слова зверя или сами узнали, что огнище в этом месте искать надо. Только построили они вышки железные.

Прислушались люди, услышали земную силу, а когда взметнулось к небу огненное зарево, залило светом всю округу, люди от радости стали бросать высоко над головами шапки, обнимать друг друга. В это время выбежали на берег и звери, своего Ёгана среди них отыскать хотели. И не зря, говорят люди, они его ждали. Тут он был! Раз людям своё огнище отдал, — значит, и сам в родной край вернулся. След его и соболь видел, и лиса на поляне снова учуяла.

Дни считала гагара, чтобы лететь в родную северную сторону. Только скоротает ночь, от радости защёлкает клювом, перышки на шее переберёт, пересчитает и закроет глаза. А перед ними сразу поплывёт тундра мшистая да ягодная, берега тальниковые да кочки с высокой травой, а вокруг всё гнёзда гагарьи, пухом выстланные.

Торопила дни гагара, торопила — и пришла пора! Понесла весна тепло в северный край, а вместе с ним и все птицы заторопились.

Летят, радуются, на родную землю насмотреться не могут, криком своим привет ей шлют. Гагара ещё издали узнала свой остров: загоготала, захлопала крыльями, облетела его много раз и уселась на кочку. Сидит, отдышаться не может, крылья распустила до самой земли. Сама не верит, что дальняя дорога позади осталась.

День прошёл, другой. Осмотрела гагара на острове каждый кустик, видит — никого рядом нет. Летят птицы мимо гагарьего острова, шумят крыльями. Устанет какая, сядет у бережка, а гагара тут как тут. Ползком приползёт, сядет чуть поодаль, подожмёт лапки, вытянет шею и важно проговорит:

— Разве ты не знаешь, птица, что это наш остров? Гагарий? Что это мы, гагары, на дно ныряли и в клювах своих землю вытаскивали? Вот и стала вокруг земля! Оттого и вам теперь привольно живётся!

Прокричит птица, откланяется гагаре и улетит. Простору много в северном крае!

Так на гагарьем острове никто и не селился, не смел своих гнёзд вить.

Довольна гагара. Вывела она своих птенцов, научила их нырять, плавать и стала учить летать, крылья пробовать, силу в них копить.

Плавает гагара по озёрным волнам, любуется птенцами и слышит над головой свист. Видит: пара чирков летит. Покружили птицы вокруг гагарьего острова и сели в траву. Прокричала гагара, а чирки сидят, и не поднимаются на крыло. Стала гоготать гагара, а чирки всё сидят, будто и не слышат. Поплыла гагара к тому месту, где птицы сели.

— Или вы не знаете, чей это остров? — важно говорит она, подплывая. — Или забыли, кто землю со дна морского достал?

— Всё мы помним, гагара, — ответил чирок с почерневшим крылом. — Только вот чируха моя дальше лететь не может, силы в дороге потеряла, да и заблудились мы. Видишь, как поздно летим? Еле-еле до твоего острова долетели. По всей реке шум стоит, на берегах костры горят, в лесу сосны железные выросли! — И чирок замахал крыльями, посмотрел под кочку болотную, а чируха там уже яйцо снесла.

— Совсем стали забывать птицы, кто эту землю со дна морского доставал! — не унималась гагара.

— Ох! — вздохнул чирок. — А вот нам по дороге острохвостка сказала, что не вы, гагары, эту землю сделали!

Вздрогнула гагара, закоткала, будто ягодой подавилась, а чирок своё:

— Острохвостка сказала, что ваша земля холодная и мокрая, а вот дальше твоей земли огонь живёт! Тепло живёт! Просто у вас, гагар, клювы короткие, вот вы и не нашли тепло, а оно далеко спрятано!

Почернела гагара, слова сказать не смогла, от обидных слов чирка у неё даже крылья силу потеряли.

— Какая это ещё острохвостка тебе сказала? На чьей земле всё птичье царство живёт? — закричала гагара.

— Не знаю! — виновато ответил чирок. — Но правду сказала острохвостка, что не достали ваши клювы тепла, а оно есть! Я сам его видел! Даже крылышки опалил. Видишь, какое сизое оно у меня стало? Это оттого, что около огня близко летел.

— Врёшь ты, ленивый чирок! — закричала гагара. — Не хотел лететь дальше, вот и выдумал про земное тепло. Где ему тут взяться? Смотри: кругом вода и вода! Да и кому надо это тепло?

— И тебе надо! — сказал чирок. — Если бы было здесь тепло, зачем тебе летать в чужую сторону? Разве стала бы ты крылья ломать в дороге? Жила бы всегда дома.

Ничего ему не сказала гагара, закричала жалобно и поднялась. Облетела несколько раз свой остров и полетела...

— Куда ты полетела, гагара? — закричал ей вслед чирок. А она летит, шею вытянула, крыльями воздух режет, торопится.

Летит гагара через тундру и видит: стада оленей пасутся. Ходят олени по болоту, ягель едят, оленят бодаться учат. Увидели в небе гагару, закинули на спины рогатые головы, мычат:

— Куда полетела, гагара? Или уже холода почуяла? Села гагара на рога семигодовалого быка и спросила:

— Кто-нибудь из вас про земное тепло слышал? Замолчали олени, наклонили головы, мох есть перестали.

— Видел оленёнок земное тепло! — сказал гагаре старый олень. — И сосны железные видел.

— Зачем оно вам, это земное тепло? — сердито спросила гагара. — Разве плохо вам живётся на моей земле?

— На какой — твоей? — спросил олень.

— А разве вы не знаете, что эту землю мы, гагары, со дна морского своими клювами достали?

Опять замолчали олени.

— Хорошо будет, если сюда земное тепло придёт! — бегая по кочкам, кричал оленёнок. — Круглый год грибы будут, круглый год.

Не стала слушать его гагара, взмахнула крыльями, полетела.

— Ты куда? — замычали олени ей вслед, но она и не слушала их. Летела гагара, летела, до тайги долетела. Видит: зверьё всё в работе: медведь берлогу строит, выгребает яму, только земля в разные стороны летит. Белка грибы сушит, шишки в дупло таскает, запасы на зиму готовит. Соболь дупло мастерит.

Увидели гагару, закричали все в один голос:

— Куда ты полетела, гагара? Неужели так быстро холода пришли?

Расправила крылья гагара, уселась на кочку и спрашивает:

— Кто-нибудь из вас слышал про земное тепло?

— Нынче зима тёплой будет? Можно и берлогу не строить?—спросил гагару тугоухий медведь и бросил в сторону пень.

— Может, и грибы снегом не заметёт? — радостно пропищала белка.

— Бестолковые звери! — рассердилась гагара и полетела дальше. Летела, летела, устала. Вылетела на речной простор и села на берег, чистит клювом перья. Услышала, как рыба по воде хвостом хлестнула. Нырнула гагара в воду и поплыла. Смотрит: в тихой заводи собрались рыбы. Хвостами шевелят, плавниками играют, а сами на одном месте собрались и слушают сырка серебристого. Он говорит торопливо, из маленького рта пузырьки летят:

— Если земное тепло будет нашу речку греть...

Не дослушала его разговор гагара, вынырнула из воды и полетела дальше.

— Что это они как сговорились: только про тепло земное и ведут разговор? Может, мне человека спросить? Он лучше всех знает.

И полетела гагара к жилью человека.

Летит, а на пути всё гремит и шумит. Увидели её маленькие ребята и закричали:

— Гагара, гагара летит! Говорят, что это они, гагары, всю северную землю со дна морского своими клювами достали. Хорошая птица гагара!

Стала она кружить над головами ребят да скоро и села на поленницу, чуть поодаль от домов.

— Устала, птица? — ласково спросил её мальчик и стал поправлять ей перышки. — Ты совсем не в ту сторону летишь!— сказал он. — Наверное, дорогу потеряла?

— А это правда, что под моей землёй люди тепло нашли?— спросила гагара.

Удивился мальчик, что гагара человеческим голосом говорит, но не испугался, ответил:

— Правду, правду говорят! Видишь, как люди все радуются!

Вздохнула гагара и сказала:

— И кто только это тепло не любит? — и полетела. Долго летела. Мимо леса и мимо болот, мимо озёр и вдоль рек и проток.

— Куда это ты летала, гагара? — спрашивали её птицы.

— Летала — земное тепло смотрела! — всем отвечала она.

— А видела земное тепло?

— Видела, видела! И железные сосны видела! На самой вершине такой сосны отдыхала. Пламя видела, как оно из земли вырывается и в ночи гаснет. Около него ходила, ягоды ела. И трубу, по которой земное тепло идёт, тоже видела. Даже лапы на ней погрела!

И полетела гагара на свой гагарий остров, радостную весть своим птенцам рассказывать.

Кого ни спроси, где стоял чум Нёр Ойки, каждый скажет: иди по берегу реки, как увидишь, что она к камню стрелой потекла, никуда не сворачивай, а где река сделает крутую изгибину, будто кто ту стрелу пополам сломал, тут и увидишь место, где стоял чум Нёр Ойки.

Как говорят старики, ничего в нём особенного не было: чум как чум. Летом крытый берёстой, зимой — оленьими шкурами. Только одна особина в нём была: день и ночь из этого чума дым шёл — видно, в нём никогда огонь не гас. Интересно было всем узнать про тот дым в чуме Нёр Ойки, да никто не осмеливался спросить про это его. Человек он был старый и одинокий, а значит, и обидчивый, хотя доброты великой.

Каждый охотник считал счастьем повстречаться с Нёр Ойкой перед охотой или хотя бы его след в тайге увидеть.

А след его все сразу узнавали. Как только где пройдёт старик, сразу тропку приметную оставит — или тут дорожка грибная пойдёт, или ягодная боровинка останется, а если он болотом ходил, то там кочки выше поднимутся, если в кедровнике проходил — кедрачи все шишки со своих вершин сбросят.

— Хороший след был у Нёр Ойки! — говорили все.

А если зимой задурит непогода — все знают: давно из своего чума не выходил старик.

Так бы, может, и прожил он спокойно, да вдруг поодаль его чума какой-то шатун Манорага появился. Медведь не медведь, человек не человек: большой, косматый- Всех обходил стороной и его тоже. Берлогу себе смастерил из коряг да сухих пней. Как где пройдёт — траву помнёт, кусты притопчет, на болоте вода чёрными пятнами покроется.

— Плохой след у Манораги! — говорили все.

— Зачем это он в наши края пришёл? — спрашивал всех охотник Топырко. — Зачем всегда след его в сторону чума Нёр Ойки смотрит?

Никто ему ничего не говорил, только отец вечерами жевал табак и не ложился спать.

— Смотри, Топырко, — сказал он однажды сыну. — Ты чаще ходи к чуму Нёр Ойки! Болит у меня по ночам сердце: не зря Манорага сюда пришёл! А если заметишь что неладное, сразу птиц кричи. Они всегда около чума Нёр Ойки гнездятся, не улетают далеко.

Шли дни за днями. Манорага жил в тайге смирно, гнёзд не зорил [Зорить — разорять, разрушать], деревьев не ломал. Когда пройдёт мимо чума Нёр Ойки, постоит в стороне, прорычит жалобно и опять к своему логову отправится.

А люди замечать стали, что Нёр Ойка вдруг хмурым стал, лицо почернело, улыбка потерялась, да и ростом совсем маленький стал, будто весь в комочек свернулся. Бежит по земле, как клубочек катится, а след после себя ещё краше оставлять стал.

И вдруг не стал старик выходить из чума. Ходит, ходит около его чума Топырко, а следа увидеть не может. Подошёл поближе, видит: вокруг трава растёт высокая, цветы тундровые облепили стены чума, все тропки белым мхом выстланы. Стоит Топырко в стороне, дивится: вокруг осень, а около чума Нёр Ойки цветы цветут, а из чума всё дым идёт. Стоит он поодаль и слышит: кто-то кряхтит в стороне. «Манорага!» — подумал охотник, прижался к земле, за рукоятку ножа схватился. Видит: Манорага встал на задние ноги, вытянул косматую шею, смотрит на чум Нёр Ойки и скулит жалобно, зубы скалит. Глаза огонь мечут.

— Как этот огонь погасить? — слышит Топырко слова Манораги. — При этом огне не взять мне богатства Нёр Ойки.

И давай он от злости реветь, шерсть на себе рвать, а сам всё мечется, всё хочет к чуму пробежать, да только поставит лапы свои косматые на мшистые тропки, а из-под них искры огненные выскакивают. Отскочит в сторону Манорага, затрясёт лапами и начнёт мох драть да в сторону чума бросать. Дурил так целую ночь.

Как только стало всходить солнце, устал Манорага, упал под дерево, полежал и, пошатываясь, пошёл к своей берлоге.

Тут Топырко вскочил, и ноги сами понесли его к чуму старика. Разостлался под ногами мох, пригнулась трава.

Приоткрыл Топырко шкуру чума и видит: бьёт из земли пламя, лижет языками стены горы, в земле спрятанной, и блестят эти камни, от огня светятся, переливаются, а Нёр Ойка сидит у огня и в руках камень держит. А камень тот будто изо льда сделанный.

— Проходи, проходи, Топырко! — говорит Нёр Ойка, не оборачиваясь. — Давно тебя жду. Посиди со мной, посмотри камни мои, которые я всю жизнь любил собирать, а теперь пришло время их людям отдать.

Стоит Топырко, глаз от камней отвести не может.

— И это земное тепло тоже людям отдать надо! — говорит старик. — Час пришёл такой! — Сказал и будто забыл про слова свои. Вскочил проворно и стал угощать охотника запашистым чаем и всякими кореньями таёжными.

— Ешь, ешь, Топырко! — говорил Нёр Ойка. — От этих кореньев годы убавляются. Сколько кореньев съешь, на столько лет и помолодеешь. А мне они уже теперь впрок не идут. Шибко много я на земле прожил. Вот приходи завтра, и я научу тебя, что делать, куда и кому все эти богатства отдать. Сегодня бы сказал, да устал шибко, сил нет. Манорага всю ночь около чума ходил, спать не давал. Ты смотри за ним, Топырко, неспроста он сюда пришёл! Лесной зверь не будет мастерить берлогу рядом с жильём человека. — И Нёр Ойка прилёг на белую мягкую оленью шкуру около огня и уснул.

Вышел Топырко из чума совсем молодой и счастливый от мысли, что Нёр Ойка собрался своё тепло и все камни людям отдать. Идёт, торопится. И вдруг у реки опять услышал храп Манораги.

«А что, если он пошёл тепло взять у Нёр Ойки?» — подумал Топырко и встал во весь рост перед Манорагой. Видно, коренья старика придали ему силы и храбрости.

— Убирайся отсюда! — закричал охотник. — Зачем пришёл в наши края? Зачем не даёшь спать старому Нёр Ойке?

Взревел Манорага, вскочил на задние лапы, наострил когти, да увидел, как Топырко вытащил охотничий нож, побежал прочь.

В это время снег повалил. Залетали в небе снежинки белым оводом, стали падать на стылую землю и прилипли к ней насовсем.

Рад Топырко, что не испугался зверя страшного, идёт, песни поёт. Видит, по реке шуга пошла, на снегу звери свои следы оставляют. И не заметил он, как к чуму Нёр Ойки обратно пришёл. Смотрит, а на снегу совсем незнакомый след. Остановился Топырко, обошёл его вокруг, видит — птица ходила. Только незнакомая птица, не зимняя — след на снегу лапастый. Может быть, гуся, может быть, утки. «Как это так, — думает он. — Эти птицы давно улетели. Как тут может их след оказаться?»

Пошёл по следу, а он прямо к чуму Нёр Ойки идёт. Взволновался Топырко, наострил стрелу, натянул лук. «Всё равно, — думает, — изловлю птицу непутёвую!»

Видит — Манорага крадучись по земле ползёт, да вдруг как вскочит, как подбежит к столетнему кедру, как ударится головой о его могучий ствол — шум да треск раздался по тайге. Труха, кора да иголки посыпались с дерева, и гром раздался!

Отскочил в сторону Топырко и видит: вместо Манораги гусь стоит огромный, лапы красные, на голове вместо перьев шерсть торчит. Встал гусь на тропу и прямо к чуму Нёр Ойки побежал. Тут не оплошал охотник, побежал за гусем и закричал что было силы:

— Нёр Ойка! Нёр Ойка! Гаси огонь! Гаси огонь!

А гусь подбежал к чуму, присел около него, раскинул в стороны лапы, а из них огромные когти выставились. Как схватят они чум Нёр Ойки! Затрещала земля, пошатнулась. Закачались деревья, река из берегов воду вылила. Отскочил Топырко в сторону, а громадная птица подняла все богатства Нёр Ойки в воздух и полетела.

— Топырко, Топырко! — слышит охотник голос Нёр Ойки. Стоит он на земле маленький, еле приметный, среди камней разбросанных.

— Зови скорее Мороз! Зови скорее Мороз! — кричит Нёр Ойка. — Или совсем обеднеет наша земля!

А сам в камушек вдруг превратился. Только и помнит Топырко его последние слова: «Торопись, сынок! Торопись! А то Манорага утащит все богатства в чужие края!»

Сколько бежал Топырко к Морозу — не помнит, а быть может, Мороз сам слова Нёр Ойки услышал, только стал он догонять улетающую птицу. Давай морозить в небе гуся!

Завертелся, закружился в воздухе гусь. Стали крылья его леденеть, клюв краснеть, закричал он голосами разными.

— Морозь его, морозь его! — кричит Топырко и бежит за гусем, под ноги себе не смотрит, о коряги и пни запинается.

Крепко держит гусь в когтистых лапах чум Нёр Ойки с теплом и камнями разными. Рассердился Мороз, закряхтел. От холода на деревьях ветки ломаться стали, куропатки в снег прятаться, шуга на реке встала.

Загоготал гусь Манорага громовым голосом и давай в небе переворачиваться, а на землю спускаться не хочет.

Видит Топырко — полетел на землю один отмороженный коготь, а вместе с ним и камни посыпались. Запоминает охотник место, а сам лук натягивает!

А мороз крепчает, пуще прежнего морозит всё! И полетели на землю отмороженные перья. Тянет тяжёлый чум Нёр Ойки гуся Манорагу к земле. Натянул тут Топырко свой лук и выстрелил. Посыпались на Топыркину землю камни разные, а Манорага грохнулся и почернел весь да всё глубже в землю уходить стал, а сам обмороженной лапой машет, всё чум Нёр Ойки схватить хочет.

Так до сих пор и торчит из земли его каменная рука, бороздит низкие облака, а поодаль красуется гора Нёр Ойки. Часто солнечные лучи заливают её своим светом, и сияет она радугой!

Говорят, в этих местах богатства лежат несметные. Искать только их надо. Старик Нёр Ойка недаром жил на земле.

У жадного человека брюхо сыто, а глаза голодные. Так и у шамановой жены Мейты: даров охотники ей приносили, рыбы возили, дичи и боровой и озёрной стреляли, а она всё ворчала, всё исподлобья смотрела. Её, сказывают, и сам шаман боялся.

Да вдруг не стало шамановой жены. Потерялась. Прибежал к юрте один олень из её упряжки, а остальных не дождались.

Поискал шаман жену, поискал, да скоро и забыл: спокойнее без неё стало.

А с ней беда приключилась.

Вечером запрягла она самых сильных оленей и поехала дары собирать. Ездила из юрты в юрту всю ночь, а к утру повернула упряжку в сторону своего жилья. Только не хотелось ей ехать по старому следу, и надумала она пересечь озеро напрямик. Олени, закинув головы, неслись во весь мах. Но вдруг раздался грохот, лёд треснул, и не успела Мейта опомниться, как перед ней показалась огромная полынья, и упряжка, кроме вожака, вместе с нартой ухнула под лёд.

Мейта оказалась в воде. Она почувствовала, что ноги её не касаются дна, что-то движется под ними и несёт её дальше от полыньи. Над головой — толстый слой льда, и множество рыб плывёт за нею.

Вдруг всё остановилось, живая опора под ногами потерялась — и Мейта повалилась вниз. От страха она зажмурила глаза, а когда осмелилась открыть их, увидела такое множество рыб, что через живую стену не видно было воды и льда. «Какое богатое озеро! Мне бы всё это!» — подумала Мейта.

— Не горюй, будет у тебя рыба, — услышала она.

Обернулась, а перед ней, разевая огромную пасть, еле поворачивалась незнакомая, невиданная в этих местах рыбина. Её чешую покрывал мох, огромные плавники чуть шевелились, от каждого движения дрожала вода. На голове — из озёрных ракушек корона.

Увидев её, рыбы прижали плавники, замерли. Она посмотрела вокруг выпуклыми глазами, плеснула хвостом — и не стало вокруг рыб. Только один маленький карасик с перепугу не успел уплыть, заплутался в водорослях и притих.

— Долго я ждала тебя, — широко разевая рот, говорила огромная рыба. — Долго, ох, как долго. Мхом вся обросла, а ты всё не шла, ай-ай!

— Что ты хочешь, старая рыба, со мной сделать? — чуть слышно спросила Мейта.

— Мейта злая и жадная быда, Мейта много добра хотела, вот и бери всю рыбу.

— Не надо мне рыбы! — сквозь слёзы проговорила испуганная шаманша.

— Поздно теперь ! Жить будешь до тех пор, пока шаман не бросит тебе в озеро свой дар. А бросить он должен медный кружок — пятак называется. Если найдёшь пятак в озере, быть тебе счастливой. Живи смирно и тихо,— наказывала старая рыбина. — Полюбят тебя рыбы — помогут медный кружок найти.

Не успела Мейта опомниться, как рыба набросила ей на голову корону, и шаманша тут же превратилась в полосатую большую щуку, а говорящей рыбы не стало. И жадная Мейта-щука поплыла по озеру. Вся мелкая рыбёшка торопилась ей навстречу. Но Мейта-щука схватила первую рыбку, проглотила её и поплыла дальше.

Худая слава наперёд летит, и чем дальше плыла Мейта-щука, тем меньше около неё было рыбы — все стали прятаться кто куда.

Рассердилась Мейта, стала хватать всех подряд: и большую рыбину, и малую, и карася, и окуня, и чебака даже.

— Какая прожорливая щука! — шептали рыбы, а больше других возмущался маленький карась.

А щука каждый день, наевшись досыта, нагонявшись за рыбами, била всех хвостом и плавниками.

Не стало покоя в озере. Собирались рыбы косяками и жаловались на свою судьбу.

«Как избавиться от жадной Мейты?» — думали все.

И как-то поутру, когда солнце проело лёд у берегов, собрались около полой воды рыбы, и карась рассказал всем, как подслушал разговор старой рыбины с жадной Мейтой.

Обрадовались рыбы. И целыми днями не отплывали от берега. Ждали.

По всегдашнему лесному обычаю каждую весну собираются манси к озёрам и одаривают их, одаривают реки, одаривают леса и поляны — за рыбу в воде, за зверя в лесу, за ягоды и мхи. И вот все рыбы в озере стали ждать заветный кружок, но его не было. И так шёл год за годом.

Стало озеро беднеть. Смотрит щука, как мужики пустые мережи вытаскивают, и радуется. Недаром говорят: худая погода пройдёт, а злоба жадного человека никогда.

А скоро и совсем опустело озеро. Остались только караси, которые в илистое дно прятаться могли от щуки. Голодно и скучно Мейте-щуке стало.

Вспомнила она тогда про наказ старой рыбины и стала звать к себе всех рыб. Да кого позовёшь? Карасей одних? Они её не очень-то и боятся. Спрятавшись в иле, на глаза ей не попадаются, червячков поедают.

А время шло.

Стала Мейта-щука мхом обрастать, неповоротлива стала — видно, старость пришла. И стала тогда щука карасей просить:

— Никого трогать не буду, даже плавником не задену. Стоят перед ней притихшие караси, дрожат от страха. Тогда маленький карасик выскочил вперёд и запищал отчаянно:

— Зачем теперь отдавать пятак? Не надо жадной щуке давать его. Пусть век живёт в бедном озере. Сама озеро бедным сделала.

А сам скорее — шмыг за большой щучий хвост. Совсем обеднело озеро.

— Кто разгневал озеро? Куда девалась рыба? — удивлялись люди.

Делать нечего. Пришли они к шаману просить, чтобы он одарил озеро. Большие куски мяса, сала, ягод и грибов принесли ему люди, а маленький карасик целый день от берега не отплывает, смотрит, как бы не прокараулить дар шамана.

И вдруг поздно вечером, когда тишина стояла над озером, увидел карась, как, переворачиваясь, летит ко дну круглый пятак. Кинулся он, проглотил блестящий кружочек и снова зарылся в ил.

Нашёлся кто-то в озере и сказал щуке о добыче карася. Рассердилась щука, крупные чешуйки посыпались с её большого полосатого тела.

— Найти его! Найти его! — кричала она.

А маленький карась зарылся ещё глубже в ил и лежит.

Долго искали его, да так и не нашли.

Сказывают, что маленький карась и теперь живёт в озере, и никакой рыбы, кроме карасей, в нём нет. Караси маленькие, кругленькие, и озеро с тех пор, наверное, зовут кто Круглое, а кто Пяташное.

А кто, говорят, поймает этого карася, тот вернёт озеру былую славу богатого озера.

Ещё, сказывают, видят иногда в озере щуку огромную, поросшую мхом, только при виде её уплывают рыбацкие лодки подальше. Так, видно, и осталась в озере злая Мейта-щука.

Верно ли это всё, — не знаю, только так люди говорят, а зря говорить не станут.

В давние времена в нашем крае столько водилось всякой птицы, что шум да свист стоял от её крыльев. Все озёра и болота были заняты утками, гусями да лебедями, а в лесах — тучи боровой птицы. И зверя всякого было полным-полно. Люди тоже жили привольно. Да только люди, когда живут в достатке, не замечают, что всё, что дано им природой, беречь надо.

— Ай-яй, что делаете! Зачем птицу зря губите? — говорил старый Тасман парням, которые для потехи стреляли серых уток.

Подраненная утка, чуть взлетев, падала на озёрную зыбь. Осиротевшие утята, громко крича, прятались в зарослях камыша и осоки, а озорник шёл дальше.

Грустными глазами смотрел старый Тасман на оставленную птицу.

— Зачем бьёт, если не надо? — сокрушённо качал он головой. Он шёл по тайге и видел вокруг и заботливых белок, и хлопотливых глухарей, и торопливых оленей.

«Богата тайга! Шибко богата!» — рассуждал Тасман. И вдруг старик остановился. В ложбине, придавив большой куст, лежал подраненный лось. Он силился подняться на длинные ноги, но снова падал, от боли закинув на спину тяжёлую голову с большими рогами. Тихо подошёл к нему Тасман. Лось не испугался, не вздрогнул.

— Добрый человек! — промолвил зверь. — Помоги мне встать на ноги, и тогда они понесут меня как ветер!

Наскоро Тасман нарубил жердей и стал поднимать тяжёлого лося. Пот стекал с лица, от усталости дрожали руки и ноги. На закате солнышка помог Тасман встать лосю. Зверь лизнул руки Тасмана, сказал:

— Если трудно будет тебе, старик, ищи меня. Помогу! — И скрылся за лесом.

... Шло время, но озорники не слушали старика Тасмана и били не жалеючи зверя. Затосковал Тасман и не стал выходить из юрты, чтобы не встречаться с ними.

А однажды проснулись люди, вокруг ни ветерка, ни свиста, ни взлёта птиц, ни шороха зверей. Люди вышли из юрт. Светило солнышко, но тайга стояла безмолвная. Они стояли и смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Многие, взяв луки, пошли в лес, поплыли по реке, но вечером возвратились ни с чем. И снова все молчали. Озёра и болота вымерли: не стало в них уток. В лесах потерялся зверь.

— Страшно ходить по тайге! Страшно! — говорили охотники, возвратившись с охоты.

Стал людей одолевать голод. Большая беда пришла в тайгу, и тут все вспомнили про старого Тасмана.

— Это великий гнев тайги! — сказал Тасман. — Тайга рассердилась, тайга свой гнев послала.

— Добрый Тасман, научи нас, что делать? — стали просить старика люди.

Вышел Тасман из юрты, и сразу на сосну сел глухарь. Обрадовались люди, за луки схватились, а глухарь улетел.

Долго искали его, да не нашли.

И поняли все, что один Тасман не виноват перед тайгой, что его послать к Гневу тайги надо. Только к Тасману давно старость пришла.

А тайга стояла хмурая, молчаливая. Долго думал старик, как помочь людям. Вспомнил слова лося. Надел малицу и направился Тасман в тайгу. Только зашёл он за первое дерево, как навстречу ему лось.

— Не меня ли ты ищешь, старый Тасман? — спросил зверь. — Проси, что тебе надо, только быстрее, я помогу тебе!

— Вижу я, что торопишься ты!

— Говори!

— Помоги, добрый зверь, нашим людям! — промолвил старик. — Страшный голод пришёл в наш край.

Лось молчал. Потом говорит:

— Это Гнев тайги. Он наказал всех, кто не берёг добро её.

— Горе! Горе! — вздыхал старик.

— Всех зверей и птиц спрятал Гнев от человека, — продолжал лось.

— А как же тогда ты, лось, на свободе? — спросил Тасман.

— Гнев отпустил меня на три дня и три ночи найти ослушницу сову. Но я обещал тебе, старик, помочь. Садись на меня, и я понесу тебя куда скажешь!

— Вези, добрый лось, к Гневу тайги! Хочу его видеть.

— Да знаешь ли ты, старик, как далеко живёт Гнев? Никто ещё не бывал у него и не видел его.

— Вези, — сказал Тасман, и лось побежал.

Он бежал, словно летел, обгоняя ветер, оставляя позади леса и болота, горы и реки. Наконец остановился. Кругом стояли старые, хмурые кедры. Было темно вокруг: ни звука, ни шороха, ни света.

— Здесь живёт Гнев тайги, — показал лось на лесную тропинку. — Иди, иди, но если не будет тебя до первого луча, — меня не ищи.

Тасман низко поклонился на все стороны и пошёл в царство вечной тьмы.

Чем дальше шёл Тасман, тем лес становился гуще, и скоро тёмная стена деревьев встала перед ним.

Долго старик приглядывался.

Вдруг промелькнул солнышка луч и вспыхнул огоньком рябиновый куст. Перелетела с ветки на ветку птичка серенькая с белой грудкой, клюнула ягодку одну, другую, звонко щёлкнула клювом, повернула головку с бойкими глазками к Тасману да проговорила голосом человеческим:

— Зачем ты пришёл в моё царство?

Тасман ласково спросил:

— Кто ты есть, добрая птичка?

Птичка молчала.

— Я пришёл к Гневу тайги спросить: зачем он упрятал всё живое от людей? Зачем он так сердит на людей?

— Искать долго не надо, — сказала птичка, — я Гнев тайги.

— Ты? Такая-то крохотная птичка — Гнев тайги?

— Я и доброта и гнев, — прощёлкала белогрудка. — Когда люди разоряют лесное царство — уходит доброта, прячется, остаются гнев и голод. Когда люди добры — плачу я им щедро: грибами, ягодами, шишками, лесными зверями и птицами. В такую пору сама дружу с человеком, сажусь на плечо к нему.

Вздохнул Тасман и сказал:

— Не права ты, птичка-белогрудка. Не все виноваты в тайге, а ты наказала всех.

Притихла птица. Услышал Тасман, как забила она крылышками, забегала бойко по рябиновым веткам.

— А кто в тайге не грешен? Все! Все разоряют тайгу!

— Нет, не все! — спорил Тасман.

— Нет, все! — сказала птичка. — Вчера на вечерней зорьке мальчонка маленький с щеками румяными, как брусничный сок, выстрелил из лука и попал мне в крылышко.

Замолчал Тасман.

— Ладно! — проговорила птичка. — Сейчас мы посмотрим, грешен ли ты. Попробуй-ка из пчелиного роя взять пригоршню мёду. Если возьмёшь, — твоя правда, помогу тебе. Если нет, — разговаривать с тобой не о чём.

Притих Тасман.

Вдруг снова промелькнул лучик солнышка, и перед Тасманом появилось старое дуплистое дерево. Вокруг него роились пчёлы. С опаской подходил к дуплу Тасман.

А пчелиная матка облетела вокруг него, прожужжала над самым ухом и села на соты. Дотронулся Тасман до ноздристых восковых домиков. Притихли пчёлы, заползали, защекотали руки старика. Достал Тасман пригоршню мёду чистого, только хотел обернуться, как слышит голос сзади.

— Твоя правда, старик. Виновата перед тобой я, — прощебетала белогрудая птичка. — Но озорники принесли много горя. А тебе скажу: если ты мою просьбу выполнишь, верну людям богатство тайги. А найти тебе надо сову-ослушницу и привести сюда.

Нечего делать. Заторопился Тасман на тропинку, по которой пришёл. Лось ждал его. Когда Тасман рассказал о сове, лось говорит:

— Далеко это! Шибко далеко. Искать её надо у гор, где солнце совсем не заходит теперь и светит всё время.

И снова быстрее ветра понёс лось старого Тасмана по угрюмой тайге.

Унёс лось Тасмана далеко. И увидел Тасман, как, поклёвывая ягодку, у подножия горы ходит птица.

— Это она, — прошептал лось.

А сова взлетела на выступ скалы и завертела головой из стороны в сторону, громко постукивая крепким клювом. Не пришлось старику долго раздумывать.

Сплёл он петли из трав и припрятал их под каждым кустом. Ждёт. Прошёл день, другой, а сова сядет поодаль, клювом пощёлкает, словно смеётся над стариком. Вдруг от громкого крика вздрогнул Тасман, спохватился, побежал на шум и видит: лось наступил сове копытом на крыло и держит. Орала сова во всё горло, била свободным крылом, клевала ногу лося, но он дождался Тасмана. Взял мешок старик, набросил его на сову, завязал накрепко и пустился в обратный путь.

Был на исходе третий день, когда лось привёз Тасмана в царство Гнева тайги.

— Поймал ослушницу! Спасибо, старик! — прощёлкала белогрудка.

Оказавшись в темноте, сова поползла по земле, распустив крылья,

— Не видать тебе больше солнца! Не будешь летать днём, обижать птиц и зверей маленьких. Ночью на охоту вылетать станешь.

А Тасману сказала:

— Иди домой, старик!

Долго ещё стоял Тасман, но ничего больше не сказала ему птичка.

Лось послужил старику и тут. Повёз Тасмана в родной пауль. [Пауль — селение]

А над ними с шумом пролетела стая уток к озеру.

Много лет прошло с тех пор, но ослушница сова и сейчас боится солнца и охотится только ночью, а люди помнят о Гневе тайги и берегут лесные богатства.

Только ветер знает да Чистоп-камень помнит, может, гусям-лебедям матери рассказывали про то время, когда в этих местах молодой охотник Отортен жил.

Первым солнце встречал Отортен, первым ветер ласкал Отортен, первым слышал он громкий плач улетающих птиц.

Как забьют в бубен, позовут на бой, всех туже лук у Отортена, всех острей стрела Отортена. «Ай-я-я! Какой храбрый манси Отортен!» — говорили все.

За рога удержит сохатого, из берлоги достанет медведицу, переставит валун с места на место. «Ой-ой-ой! Какой сильный манси Отортен!» — говорили все.

Если лодки нет — по волнам пробежит через речку любую или озеро... «Её-ё-ё! Ну. и ловкий манси Отортен!» — говорили все.

По следам запорошенным он обгонит зверя, изловит его. Даже птица с высот не приметит Отортена! «Ай-я! Хитрый какой Отортен!» — говорили все.

Одиноко в тайге жил Отортен. Мать, отца схоронил, братьев лёд утащил, а невеста по сердцу не встретилась.

Шёл как-то Отортен берегом говорливой речки Тосемьи да вдруг слышит сзади завывание сердитое. Оглянулся, видит: ветер летит, ветки деревьев к земле гнёт, траву с корнем рвёт.

— Что ты делаешь, ветер Сиверко? — взмолилась река Тосемья. Облила ветру бороду косматую. Долго тряс её ветер, моросил дождём, а сам кричал сколько было сил:

— Неспроста кружу! Неспроста иду-у! Океан послал жениха найти своей дочери. Чтобы храбрый был, чтобы сильный был, чтобы ловкий был, чтобы хитрый был.

Приумолкла река Тосемья, призадумалась, волны спрятала, стала тихою.

А ветер кружит, дрожит, как олень на привязи, ждёт, что скажет река говорливая.

Вдруг всплеснула одна и другая волна. Замутилась река.

Ветер тут как тут.

— Отортен — жених! Лучше не найти, — прошептала река. И давай хлестать волны в разные стороны.

— Что ты делаешь? Неразумная! — проревел Сиверко. А река ревёт, волны пенятся, к берегам летят.

— Подожди! Расскажи! Успокойся! Не расслышал я.

А в ответ, будто человек, простонала река Тосемья да в камнях и спряталась.

Слышал всё это Отортен и с тоской смотрел на сухие каменистые берега. Как травы между собой разговаривали, слышал, видел, как утки в страхе крякали, с гнёзд поднимали птенцов слабокрылых да к озёрам скорей летели.

Чаще стал ходить к сухим берегам Отортен. И увидел раз, как облака с землёй встретились. Закачались деревья, стали землю вершинами бить, а по сухой реке Тосемье ручеёк прозвенел.

Обрадовался Отортен, что река снова в берега входит. Только перед ним вдруг появилась девушка-красавица. Солнце дало ей руки свои, травы дали нежность и стройность, а озёра подарили глаза голубые, бездонные.

— Прячься, Отортен! За тобой летит ветер Сиверко! — громко крикнула девушка и потерялась, а за ней пробежал ручеёк.

— Это ты пришла, Тосемья-река? — крикнул радостно Отортен. — Где ты? Покажись ещё! Пойдём в чум ко мне!

А буран поднялся невиданный. Это хитрый ветер Сиверко услышал имя охотника и задурил, закричал:

— Отортен! Отортен! Отортен!

— Ты иди скорей ко мне! Прячься под берег! Я укрою, засыплю камнями тебя! — слышит Отортен слабый голос девичий.

— Отортен! Отортен! — слышно ветра крик.

А косматые тучи закрыли всё, закружили всё.

— Не отдам тебя в чужую страну! Оставайся со мной, Отортен, храбрый сын народа, сильный сын тайги, ловкий сын лесов! — крикнула каменная Тосемья-девушка.

И рассеялось, потерялось облако тёмное. На том месте меж гор, где стоял Отортен, очутился вдруг большой камень. А Тосемья-река обежала журча его, обласкала водой. И стоит с тех пор камень Отортен. Давным-давно снег не тает, лежит на вершине его.

Чтоб не грустил Отортен, не печалился каждую весну, ему Тосемья-река по ручейку говорливому дарила. Пошумят ручейки и убегут в болота, у подножия Отортена спрячутся. Любовался ими Отортен. Год от году ручейки ширились. В реки полные собираться стали. Отортен стал звать их по имени. Постарше дочь Печорой назвал, помоложе которая — Вишерой.

Раз в весенний день солнечный замолчала, задумалась Печора-дочь. Долго ждал сказок её Отортен, прислушивался. Горсть снега с вершины сбросил, а Печора молчит. Видит Отортен — почернела Печора, нахмурилась дочь Вишера.

— Ты пусти нас, отец, в сторону! — прокричала Отортену Печора-дочь.

Посуровел Отортен. Сбросил камень один, а за ним другой, много камней, заковал дочерей в берега. Замолчал. Год молчит, два молчит. Крепко держит дочерей в утёсах каменных.

Утки с криком летели, гуси крыльями свистели, над вершиной Отортена разговор вели:

— Дорога длинная, нелёгкая. Нет озёр! Нет лесов. Пусто-мёртво всё без воды.

И садились птицы на речную гладь, и купались в Печоре и Вишере. На утёсах крутых перья чистили, в низинах речных гнёзда вили, птенцов выводили. А Отортен всё молчал. Всё думушку думал.

Как-то в тёплый день Отортен послал звонкий чистый ручей к дочерям своим. Испугались они, приутихли, слушают.

— Я раздвину плечи свои, — разнёсся голос Отортена, — открою ходы-выходы, на простор пущу. Пусть в водах ваших рыба водится, пусть по глади вашей птицы плавают, по берегам пусть леса растут.

И умолк.

Заметались реки, закачали волны и запели песню камню Отортену.

Долго сил Отортен набирался, тихо поворачивался, раздвигая свои плечи каменные с той стороны, где солнце падает, и отпустил дочерей по широким лугам воды нести.

Он им каждый год свои думы шлёт, талым снегом отцовским потчует. С побелевшей головы светлые ручейки гонит. Да не знают про то сестры, что отец Отортен на другой стороне, что ближе к солнышку, отпустил дочерей самых меньших своих: Лозьву с Сосьвою — так их люди зовут. Наградил их водой прозрачной. Каждый камушек в них птицы видят с небес. Облака в этих реках купаются, прихорашиваются, а в награду дал им Отортен рыбку малую позолоченную. Все селёдкой её зовут сосьвинской. Не увидеть такой, не сыскать нигде!

Стоит Отортен, снежная шапка на нём и савик расшит мхом да лишайником. Низко кланяется ему ветер Сиверко, и подножия ласкают дочери, да течёт у подножия малый ручеёк Тосемьи-реки. Тот, кто был в тех краях да у камня Отортена стоял, тот и сам, наверно, сказками его заслушивался.