Вайдекр-холл был обращен фасадом на юг, и солнце весь день освещало желтые камни его стен, пока к вечеру они не становились теплыми и шероховатыми на ощупь. В течение дня солнце путешествовало от одного ската крыши до другого, и фасад дома никогда не оставался в тени. Когда я была маленькой, я часто собирала лепестки цветов в розовом саду либо слонялась без дела по конному двору. Тогда мне казалось, что Вайдекр[1] — это центр Вселенной и солнце по утрам всходит на востоке только для того, чтобы ало-розовым вечером упасть в наши западные холмы. Свод небес мне тоже казался вполне подходящей границей наших владений. Вселенной управляли Бог и ангелы, менее грозным, но гораздо более значительным был мой отец, сквайр, владелец поместья.

Сколько помню себя, я всегда обожала его, моего чудесного отца, светловолосого, краснолицего, громкоголосого англичанина. Разумеется, когда я маленькая лежала в своей белой кружевной колыбельке в детской, я не подозревала о его существовании. Предполагаю, что и свои первые шаги я сделала не к нему, а к рукам моей матери. Но моя память не сохранила детских воспоминаний о ней. Вайдекр заполнял мое сознание, а сквайр Вайдекра представлялся мне правителем мира.

Одно из моих первых, самых ранних воспоминаний хранит тот день, когда кто-то подал меня отцу, а он поднял меня над седлом своего громадного каурого жеребца. Мои маленькие ножки беспомощно болтались в воздухе, пока меня не усадили в большое лоснящееся седло. Руки отца бережно придерживали меня. В одну руку он дал мне вожжи и велел придерживаться другой за луку седла. Мой взор оказался прикованным к грубой красновато-коричневой гриве и блестящей спине животного. Чудовище подо мной задвигалось, и я уцепилась еще крепче. Его шаги казались мне чуть ли не приключившимся вдруг землетрясением, а длинные паузы между цоканьем копыт заставали меня каждый раз врасплох. Но руки отца крепко держали меня, и я смогла наконец поднять глаза от мускулистой, гладкой спины лошади, сначала к его длинной шее, затем к чутко прядающим ушам… И вдруг предо мной предстала дивная панорама Вайдекра.

Наша лошадь скакала длинной аллеей из буков и дубов, ведущей от крыльца нашего дома. Кружевные тени деревьев лежали на весенней траве и испещренной колеями дороге. На обочинах аллеи виднелись бледно-желтые звездочки первоцвета и более яркие, солнечные цветы чистотела. Запах сырой от дождя земли, темный и влажный, наполнял воздух подобно пению птиц.

Вдоль аллеи проходила дренажная канава, ее желтые камешки и белого цвета песок казались чисто промытыми журчащей водой. С такой замечательной высоты я могла видеть всю ее, даже крошечные острые следы оленя, побывавшего на ее берегу ночью.

— Все в порядке, Беатрис? — Голос отца прозвучал за моей спиной подобно грому.

Я кивнула. Видеть деревья Вайдекра, ощущать запах его земли, дуновение его ветра, ехать без шляпки, без коляски и даже без мамы было высшим наслаждением.

— Хочешь попробовать поскакать? — спросил он.

Я опять утвердительно кивнула, уцепившись маленькими пальчиками за седло. Поступь коня сразу же изменилась, и деревья вокруг меня резко накренились и заплясали, а горизонт задвигался странными, болезненными прыжками. Я подпрыгивала, как щепочка на воде, наклоняясь то в одну, то в другую сторону и с трудом выпрямляясь. Отец сказал что-то лошади, и ее шаги удлинились. К моему удивлению, горизонт вдруг выровнялся, хотя деревья продолжали мелькать так же быстро. Я немножко расслабилась и смогла перевести дух и оглядеться. Уцепившись за седло, как блоха, и подставив лицо ветру, я почувствовала, как тени и солнечные блики скользят по мне и по гриве лошади, как сияет мир вокруг меня, и радость переполнила мою душу, и крик восторга вырвался, казалось, из самой груди.

Слева лес поредел, склон холма уходил вниз, и я увидела поля, уже покрытые ярко-зелеными весенними всходами. На одном из них заяц, громадный, как щенок гончей, стоял на задних лапках и следил за нами, темные кончики его ушек двигались в такт цоканью копыт нашего коня. На другом поле женщины, выстроившиеся в темную однообразную линию, согнулись над бороздой и, казалось, клевали в ней что-то, как воробьи на широкой черной спине коровы, перед севом очищая землю от сорняков.

Ровный бег коня замедлился, перейдя опять в зубодробительное подскакивание, и мы остановились у закрытых ворот. Из задней двери сторожки выбежала женщина и, торопливо пройдя мимо стайки кур, поспешила открыть ворота.

— Какая очаровательная молодая леди сопровождает вас сегодня, — приветливо сказала она. — Вам понравилась прогулка, мисс Беатрис?

Сзади меня раздался смешок отца, но я, находясь на верху гордости и блаженства, только кивнула в ответ, подражая высокомерному снобизму матери.

— Сейчас же поздоровайся с миссис Ходжетт, — сурово приказал мне отец.

Миссис Ходжетт весело рассмеялась.

— Оставьте. Малышка сегодня такая важная. Я получу ее улыбку в тот день, когда испеку для нее пирожок.

Послышался тот же смешок, и я, наконец смягчившись, улыбнулась миссис Ходжетт. Отец тронул поводья, и мы поскакали прочь.

Мы не стали сворачивать налево, на дорогу в Экр, как я ожидала, а устремились вперед, туда, где я не была прежде. До сих пор мои экскурсии проходили либо в коляске с мамой, либо в сопровождении няни, в повозке, запряженной пони, но никогда еще я не бывала там, куда можно добраться только верхом. Эта тропинка повела нас мимо полей, не гладко-однообразных, как наши, а словно испещренных заплатками. Здесь располагались наделы всех крестьян Экра. До нас донесся запах плохо прокопанной дренажной канавы, по краям которой буйно цвел чертополох. Отец поморщился, и лошадь, повинуясь его знаку, поскакала быстрей. Ее легкие шаги уносили нас все выше и выше, мимо полянок с полевыми цветами и заманчиво выглядящих домиков, окруженных изгородями из шиповника и вьющегося терновника.

Затем и полянки, и домики — все осталось позади, и мы достигли буковой рощи на вершине холма. Прямые, стройные серые стволы возвышались, как колонны кафедрального собора. Ореховый древесный запах щекотал мои ноздри, марево впереди казалось входом в какую-то сияющую пещеру за мили и мили отсюда. Лошадь с разбегу вырвалась из рощи, и мы после ее сумрака окунулись в солнечный свет, очутившись на самой высокой точке южных холмов, на вершине целого мира.

Я оглянулась назад, и весь Вайдекр открылся мне, как впервые увиденная страница волшебной книги.

Прямо из-под ног лошади круто уходили вниз склоны холма. Легкий ветер доносил до нас запахи молодых побегов и свежевспаханных полей. Под его дуновениями трава клонилась то в одну, то в другую сторону, как волнуемые течением реки водоросли.

На буковую рощу, через которую мы только что скакали, я теперь смотрела сверху, как жаворонок, и видела только густые кроны деревьев, покрытые блестящими изумрудными листочками и крохотными влажными почками каштанов. Серебряные березки дрожали на ветру, как язычки пламени.

Справа от нас Экр разбросал дюжину своих беленьких опрятных коттеджей. Дом викария, церковь, деревенские грядки располагались вокруг огромного, стоящего в самом центре деревушки каштана. Позади них, отсюда казавшиеся миниатюрными, как коробочки, виднелись лачуги сквоттеров,[2] претендующих на общественную землю. Эти лачужки, крышей которым служила солома, а иногда просто остов сломанной телеги, даже издалека резали глаз своей бедностью. Зато к западу от Экра, подобно желтой жемчужине, лежащей на зеленом бархате, среди высоких гордых деревьев и просторного парка возвышался Вайдекр-холл.

Отец вынул поводья из моих пальцев, и большая голова лошади склонилась низко к траве.

— Замечательное место, — сказал он как бы про себя. — Не думаю, что во всем Суссексе найдется что-нибудь более красивое.

— Папа, в целом мире нет ничего красивее, — с уверенностью четырехлетнего ребенка ответила я.

— Гм, — мягко улыбнулся мне отец. — Может быть, ты и права.

Когда мы возвращались домой, отец шел рядом с лошадью, придерживая разлетающиеся оборки и кружева моей юбочки, пока я в горделивом торжестве возвышалась на спине могучего гиганта. Потом он прошел вперед, оглядываясь и давая на ходу инструкции.

— Сядь ровнее! Подбородок выше! Руки опусти! Не натягивай так поводья! Хочешь поскакать? Ладно, выпрямись и сожми ее бока пятками. Вот так! Хорошо!

Его радостное лицо превратилось в смутно белеющее пятно, а я уцепилась изо всех сил за подпрыгивающее седло, объятая страхом.

Совершенно самостоятельно я проскакала до конца аллеи и с триумфом остановила лошадь у террасы. Но аплодисментов не последовало. Мама скептически посмотрела на меня из окна гостиной, затем вышла на террасу.

— Поди-ка сюда, Беатрис. Ты очень долго отсутствовала. Отведите, пожалуйста, мисс Беатрис наверх, выкупайте и переоденьте ее, — сказала она, жестом подзывая няню. — Вся ее одежда должна быть выстирана. А то наша девочка пахнет как грум.

Они свергли меня с вершины блаженства, и глаза отца с сочувствием наблюдали за мной. Торопливо направившись к дому, няня неожиданно остановилась.

— Мадам! — обратилась она к маме, и ее голос дрогнул.

Они увидели, что все кружева моей юбочки запятнаны кровью. Быстро подняв ее, мама с няней обнаружили, что мои колени и лодыжки стерты до крови краями седла.

— Гарольд! — с укором произнесла мама.

Это был единственный вид упрека, который она себе позволяла. Отец приблизился и поднял меня на руки.

— Почему ты не сказала, что тебе больно? — спросил он, и его глаза сузились. — Я бы на руках отнес тебя домой. Почему ты мне ничего не сказала, малышка?

Мои колени болели, как будто их обожгло крапивой, но я ухитрилась улыбнуться.

— Мне понравилось скакать на лошади, папа. И я хочу снова поездить на ней.

Глаза отца заблестели, и раздался его глубокий счастливый смех.

— Сразу видно, что ты моя дочка! — воскликнул он в восторге. — Хочет опять скакать, ну как вам это нравится? Ты обязательно будешь ездить верхом. Я завтра же поеду в Чичестер и куплю тебе пони, и ты сразу же начнешь учиться верховой езде. Скакала, пока не сбила колени, и это в четыре года, а? Нет, это точно моя дочка.

Все еще смеясь, он повел лошадь на конный двор, а я осталась вдвоем с мамой.

— Мисс Беатрис лучше отправиться прямо в постель, — приказала она няне. — Она устала за сегодняшний день. Больше она скакать верхом не будет.

Разумеется, я снова и снова ездила верхом. Мама была воспитана в традициях женской покорности и послушания главе дома, и противоречить отцу она могла не больше чем полминуты. Спустя несколько дней после моей прогулки с папой, когда еще не зажили ссадины на моих коленях, мы услышали мягкий стук копыт по гравию и окрик «Эй!» у входной двери.

Когда я выскочила наружу, я увидела моего отца верхом на своем жеребце, наклонившегося к самому крохотному пони, которого я когда-либо видела. Пони принадлежал к новой дартмурской породе, его шкурка была темной и гладкой, как коричневый бархат, а черная гривка закрывала всю мордочку. Через секунду мои руки уже обвивали его крутую шею, а губы шептали что-то прямо ему в ухо.

Прошел еще один день, и няня подала мне крохотную копию женской амазонки, которую я стала надевать для ежедневных уроков верховой езды. Их давал мне сам папа. Никогда не учивший никого скакать на лошади, он стал заниматься со мной так же, как занимался с ним когда-то его отец. Я ездила по кругу на мягком лугу, чтобы было не так больно падать. Падение за падением в мокрую траву — и я не всегда находила в себе силы подниматься, улыбаясь. Но папа, мой чудесный папа, был терпелив как бог, а маленькая Минни имела добрый и мягкий нрав. А я, я была прирожденным бойцом.

Не прошло и двух недель, как я уже начала выезжать с папой верхом. Минни шла на длинном поводке позади папиного жеребца и казалась маленьким карасиком, пойманным на длинную удочку.

А несколько недель спустя после нашей первой экспедиции папа освободил нас от этого ученического поводка и позволил мне скакать одной.

— Ей можно доверять, — коротко заметил он в ответ на тихие увещевания мамы. — Вышивать она всегда успеет начать. А научиться держаться в седле лучше в раннем возрасте.

На дорогах и полях Вайдекра сквайр и маленькая мисс, папин огромный жеребец и подпрыгивающая за ним Минни стали вскоре привычной картиной. Сначала мы прогуливались от тридцати минут до целого часа после обеда. Затем я стала кататься верхом и по утрам. Летом 1760 года — а оно было особенно сухим и жарким — я скакала с папой целыми днями, и исполнилось мне к тому времени полных пять лет.

Это были золотые годы моего детства, и даже сейчас я хорошо помню их. Мой маленький брат Гарри не пропустил ни одной детской болезни, к тому же все боялись, что он унаследовал слабое мамино сердце. А я была бодра как птичка и никогда не проводила ни дня без верховой прогулки с папой. Гарри же просидел всю зиму взаперти, одолеваемый простудами, лихорадками и насморком, с хлопочущими вокруг него мамой и няней. И только к весне, когда задул теплый ветер, напоенный запахом согретой земли, он начал выздоравливать. Во время сенокоса, когда я целыми днями наблюдала с папой, как косили высокие зрелые травы и собирали их в стога, Гарри опять сидел взаперти, так как у него началась аллергия на запах свежескошенной травы. Его жалобные «апчхи-апчхи» доносились целыми днями из-за закрытых дверей, и время сбора урожая он провел таким же образом. Осенью, во время охоты на лисят, когда папа пообещал разрешить мне охотиться вместе с ним, Гарри опять сидел в детской либо, в лучшем случае, у камина в гостиной со своими вечными недугами.

Годом старше, он был выше и плотнее меня, да и вообще мы мало походили друг на друга. Если мне изредка удавалось вовлечь его в битву, я неизменно одерживала верх и тузила его, пока он не начинал звать на помощь. Но он был добрым мальчиком и никогда не бранил меня за свои синяки и ушибы. И мне не хотелось проучить его.

Мы почти никогда не возились вместе, не боролись и даже не играли в прятки в комнатах и галереях Вайдекр-холла. Гарри получал удовольствие, только сидя с мамой в гостиной и читая книжки. Он любил наигрывать небольшие пьески на фортепьяно или читать маме вслух разные печальные стихи. Проживи я хоть несколько часов жизнью Гарри, мне кажется, я бы неизлечимо заболела. Один день, проведенный в спокойной компании мамы и брата, выматывал меня больше, чем долгие скачки по полям верхом следом за папой.

Когда плохая погода вынуждала меня оставаться дома, я просила Гарри поиграть со мной, но у нас не находилось общих занятий. Пока я хандрила, слоняясь по темной библиотеке, где меня привлекали только книги регистрации папиных лошадей, Гарри устраивал себе на подоконнике мягкое гнездышко из диванных подушек и сидел в нем целыми часами неподвижно, как пухлый лесной голубь, с книжкой в одной руке и сластями — в другой. Если вдруг ветер разгонял тучи и выглядывало солнышко, Гарри смотрел в окно на мокрый сад и говорил:

— Еще слишком сыро. Ты намочишь свои чулки и туфли, Беатрис, и мама будет тебя ругать. Оставайся со мной.

И Гарри опять оставался дома, посасывая конфеты, а я выбегала в сад, где на каждом листочке, темном и блестящем, сидела дрожащая капелька дождя, которую так и тянуло слизнуть. В каждом тугом, тяжелом цветке тоже таилась сверкающая как бриллиант капля. Если дождь настигал меня во время моих бесконечных скитаний, я всегда могла найти убежище в плетеной беседке в розовом саду и оттуда наблюдать, как падают на землю его косые струи. Но гораздо чаще я вообще старалась не замечать его и продолжала либо гулять по залитому водой выгону, позади мокрых пони, либо по тропинкам буковой рощи, а иногда спускалась к речке Фенни, которая серебряной змейкой извивалась вдоль опушки леса и позади выгона.

Итак, хотя мы с Гарри были близки по возрасту, мы росли совершенно чужими. Обычно дом, в котором растут двое детей, особенно если один из них шалун, никогда не бывает очень тихим, но мне кажется, жизнь у нас проходила довольно спокойно. Брак моих родителей состоялся скорее из материальных соображений, чем по обоюдной склонности, и для нас, для слуг и даже для жителей деревни было очевидно, что они раздражают друг друга. Мама находила отца грубым и вульгарным. И папа действительно часто оскорблял ее чувство собственного достоинства громким, бесцеремонным смехом, протяжным суссекским выговором, своими панибратскими отношениями со всеми мужчинами в округе, неважно, были ли они нищими батраками или почтенными арендаторами.

Мама считала, что ее городские манеры служат примером для всего графства, но в действительности над ними просто смеялись. Ее манерная семенящая походка высмеивалась и передразнивалась каждым шутником в деревне.

Наше торжественное посещение приходской церкви во главе с высокомерно выступающей мамой и с Гарри, по-утиному переваливающимся за ней, заставляли меня буквально сгорать от стыда. Я успокаивалась, только когда мы достигали нашей скамьи, и в то время, когда мама и Гарри начинали истово молиться, совала руку в папин карман и принималась перебирать находившиеся там сокровища. Складной ножик отца, его носовой платок, колосок пшеницы или кусочек горного хрусталя, специально припасенный для этого случая, казались мне более важными, чем святое причастие, и более реальными, чем катехизис.

Когда после воскресной службы мы с папой спешили на церковный двор узнать деревенские новости, мама и Гарри торопливо пробирались к коляске, боясь инфекций и стесняясь неуклюжих деревенских шуток.

Мама пыталась приблизиться к деревенской жизни, но ей не удавалось чувствовать себя естественно с людьми. Когда она интересовалась их здоровьем или спрашивала об их детях, это выглядело чрезвычайно принужденно, как будто ей не было до этого никакого дела (а это в действительности обстояло именно так) или она считала их жизнь не заслуживающей внимания (что тоже было правдой). Поэтому, должно быть, в ответ несчастные поселяне бормотали что-то невнятное, как идиоты, а их жены глупо теребили в руках передники и молчали.

— Я совершенно не понимаю, что вы в них находите, — томно жаловалась мама после очередной своей неудачной попытки. — Они такие неотесанные.

Они действительно были неотесанными. Но не в том смысле, который придавала этим словам мама. Просто они говорили то, что думали, и поступали в соответствии со своими желаниями. Конечно, в ее присутствии они становились неловкими и косноязычными. А что бы вы ответили леди, которая, сидя в коляске, с высокомерным видом расспрашивает вас о том, что вы подавали мужу вчера на обед? Каждому было ясно, что ей нет до этого никакого дела. А больше всего их забавляло то, что, задав по наивности такой же вопрос, например, жене самого удачливого браконьера, она рисковала получить правдивый ответ: «Одного из ваших фазанов, миледи».

Конечно, папа все это понимал. Но есть вещи, которые нельзя объяснить. Мама и Гарри жили в мире слов. Они прочитывали огромные горы книг, присылаемых им из Лондона. Мама писала длинные подробные письма своим сестрам и братьям в Кембридж и Лондон, тетушке в Бристоль. Она исписывала целые страницы сплетнями, болтовней, стихами и даже словами из песен, которые надлежало выучить.

Папа же и я жили в мире, где слова значили очень мало. Когда надвигающаяся буря могла помешать сенокосу, мы оба чувствовали себя как на иголках, и достаточно было одного кивка, чтобы один из нас отправлялся в одну сторону, а другой — в другую, чтобы предупредить людей об опасности. Меня не приходилось учить некоторым вещам, я знала их еще до рождения, потому что я родилась и воспитывалась в Вайдекре.

Что же касается остального мира, то он едва ли занимал наши мысли. Когда мама, держа в руках письмо, появлялась в комнате и, обращаясь к отцу, произносила: «Представь…» — он только кивал и отвечал: «Представляю». Интерес пробуждался в нем, лишь когда речь заходила о ценах на шерсть или пшеницу.

Конечно, мы навещали многие семьи графства. Зимой мама с папой посещали балы, а нас с Гарри всегда возили на детские праздники в соседские семьи: к Хаверингам в Хаверинг-холл — это поместье находилось в десяти милях к западу от Вайдекра, — и к де Курси в Чичестер. Но это были лишь эпизоды, корни нашей жизни уходили глубоко в землю Вайдекра, и главные ее события проходили в стенах Вайдекрского парка.

После дня, проведенного в седле или на пахоте, папа ничего так не любил, как выкурить сигару в розовом саду, вечерком, когда в жемчужном небе зажигались звезды, а в воздухе скользили летучие мыши. В это время мама со вздохом отворачивалась от окна и садилась писать длинные письма в Лондон. Даже мои детские глаза видели, что она глубоко несчастна. Но власть сквайра и его земли крепко держала ее.

То, что она тяготилась одиночеством, проявлялось лишь в ее пространных письмах, а также в ее разногласиях с отцом, которые не приносили ни побед, ни поражений, а просто выливались в постоянное недовольство.

Бедная женщина! Она не имела никакой власти в доме. Ни над хозяйственными деньгами, которые дворецкий или повара отдавали прямо отцу, ни над расходами на собственные туалеты, которые оплачивались самим отцом. Только раз в несколько месяцев она получала несколько фунтов на карманные расходы: на церковный сбор, на благотворительность, на коробку сластей. Но даже эти ничтожные суммы зависели от ее поведения: однажды, когда она позволила себе слишком резко поговорить с отцом, эти денежные подарки странным образом прекратились. Даже спустя семь лет эта обида настолько жгла маму, что она не выдержала и поделилась ею со мной.

Но меня это нисколько не беспокоило. Я была папиной дочкой. Может быть, именно поэтому мама безумно любила своего белокурого сына, отвечавшего ей взаимностью, а меня вновь и вновь пыталась отучить от верховой езды и приохотить к гостиной, которая, по ее мнению, была единственным подходящим для девочки местом, независимо от ее склонностей.

— Почему бы тебе не остаться сегодня дома, Беатрис? — спросила она меня однажды за завтраком.

Папа только что поел и уже ушел, а она с отвращением отвернулась от его тарелки с дочиста обглоданной громадной костью и огрызками хлеба.

— Я поеду с папой, — пробормотала я с набитым ртом, успев откусить недюжинный кусок мяса.

— Я знаю, что ты собиралась ехать, — резко возразила она, — но прошу тебя остаться дома. Побудь сегодня со мной. Я хочу нарвать в саду цветов, а ты могла бы расставить их в вазы. А после полудня мы поедем на прогулку. Или заедем к Хаверингам. Тебе будет приятно поболтать с Селией, ты ведь так ее любишь.

— Извини, мама. — Я была упряма, насколько может быть упрямо семилетнее дитя. — Но я обещала папе пересчитать овец на выгонах, и это займет у меня весь день. С утра я поеду на западные пастбища и вернусь домой только к обеду. А потом до вечера я пробуду на восточных пастбищах.

В ответ мама поджала губы и опустила глаза. Но я не обратила внимания на ее раздражение и удивилась, услышав в ее тоне боль и обиду:

— Беатрис, я не могу понять, что с тобой происходит. Раз за разом я прошу тебя провести со мной дома хотя бы полдня, и постоянно у тебя находится что-нибудь более важное. Меня это, в конце концов, просто обижает. К тому же молодой леди не подобает скакать одной, без сопровождающих.

Я застыла от удивления, и вилка с куском ветчины тоже замерла на полпути.

— Ты удивлена, Беатрис? — гневно продолжала мама. — Но в нормальной семье тебе не пришло бы в голову с утра до вечера носиться верхом по полям. Но вы с отцом помешаны на лошадях. Больше я этого не потерплю.

Я испугалась. Настойчивый мамин протест против моих ежедневных прогулок мог означать только возврат к жалким занятиям, приличествующим молодой леди. Для меня это стало бы пыткой.

В холле раздался голос отца, и дверь резко распахнулась.

— Ты все еще ешь? — прогремел он. — Кто тянет с завтраком, тот опаздывает на поле. Тебе сегодня надо многое успеть сделать. Поторопись.

Я не знала, что отвечать, и взглянула на маму. Она молчала. И тут я разгадала ее игру. Она поставила меня в трудное положение. Пойди я с отцом, я бы тем самым выразила ей открытое неповиновение. А ослушайся я отца, еще неизвестно, какой оборот приняло бы дело. Я решилась.

— Мама говорит, что сегодня мне нужно остаться дома, — сказала я невинным голосом.

— Беатрис отправится на выгоны, — коротко бросил он. — Остаться дома она может завтра. Сегодня некому присмотреть за овцами.

— Молодой девушке не следует проводить целые дни в седле. Я беспокоюсь за ее здоровье.

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно поднял брови отец. — Она и дня не болела в своей жизни.

Мама все еще сдерживалась. Такие перебранки не к лицу леди.

— Это неподходящее воспитание для девушки, — тихо сказала она. — Проводить время, болтая с грубыми мужчинами. Заводить знакомства с арендаторами и батраками и разъезжать по округе без всякого сопровождения.

Голубые глаза отца сверкнули гневом.

— Эти грубые мужчины, между прочим, кормят вас. А арендаторы и батраки платят за ваших лошадей, платья, туфли. Вы бы вырастили обыкновенную белоручку, если бы она не знала даже, что растет на земле и каким путем достигается благосостояние.

Мама, сама белоручка с детства, уже находилась в опасной близости к тому, чтобы забыть, что леди никогда не спорят с мужьями и не дают воли гневу.

— Тем не менее Беатрис нужно воспитывать, как воспитывают молодых леди, — настаивала она. — Она не станет управлять фермой, когда вырастет. И ей надлежит вести себя подобающим образом.

Папа покраснел от гнева.

— Она — хозяйка Вайдекра. — Он начал говорить слишком громко, и чашки на столе подпрыгивали в такт его словам. — И что бы она ни сделала, как бы себя ни вела, ею и останется. На этой земле ее слово всегда будет законом.

Мама была бледной от непривычной борьбы.

— Ну что ж, — процедила она сквозь зубы. — Пусть будет как вы приказываете.

Она встала из-за стола, взяв свою шаль и письма. Я видела, как дрожат ее пальцы. Она едва сдерживалась, чтобы не дать волю горьким, обидным слезам. Отец не посторонился, чтобы пропустить ее в дверях, и она стояла перед ним с выражением ледяной ненависти на лице.

— Да, именно так, — продолжал греметь отец. — Нося это имя, Беатрис может делать все, что угодно, на этой земле. Вам не нужно бояться за нее, мэм.

Мама стояла как статуя, пока он не пропустил ее. После этого она вышла, не уронив достоинства, своей изящной походкой. Папа повернулся ко мне, сидевшей в полном молчании.

— Тебе ведь не хотелось бы оставаться дома, правда, Беатрис? — спросил он с интересом.

— Я — хозяйка Вайдекра, и мое место — на земле, — твердо ответила я, слезла со стула, и мы рука об руку вышли из дома.

Мама наблюдала за мной из окна гостиной. Забравшись на пони и почувствовав себя в полной безопасности, я подъехала к террасе. Мама вышла, томно и неторопливо подметая своими надушенными юбками ступени, ее глаза щурились от солнечного света. Я извиняющимся жестом протянула ей руку.

— Прости, мама, и не грусти. Я могу остаться дома завтра, — предложила я.

Но мама не стала подходить к перилам. Она очень боялась лошадей.

— Я стараюсь понять тебя. — Она подняла на меня глаза. Ее голос был грустным и полным жалости к себе. — Мне кажется, все, что ты любишь, — это земля. По-моему, ты и папу любишь только потому, что он хозяин этой земли. Твое сердце полно Вайдекром настолько, что там вряд ли найдется место для других чувств.

Пони забеспокоился, и я погладила его по шее. Тогда мама отвернулась и пошла к двери, оставив меня в довольно глупом положении. Я отпустила поводья, и мы поскакали по вымощенной гравием аллее на простор. Солнечный свет падал на мое лицо, тени деревьев весело плясали на земле, и я очень скоро забыла о несчастной женщине, только что оставленной мной, — впереди была свобода и работа, которую мне предстоит сделать.

Гарри, мамин любимец, тоже разочаровал маму. Его не привлекали ни зеленые холмы, ни меловые карьеры Вайдекра, ни даже наша серебряная речка Фенни. Он пользовался любым предлогом задержаться у нашей тетушки в Бристоле и говорил, что вид городских труб и крыш для него гораздо приятнее нашего пустынного и широкого горизонта.

И когда отец высказал мнение, что Гарри следует отдать в школу, мама побледнела и протянула руки к своему единственному сыну. Но глаза брата блеснули радостью, и он тут же согласился уехать. Бедная мама оказалась бессильна противиться отцовской уверенности, что Гарри нуждается в лучшем образовании, чем его собственное, и спокойному желанию уехать, высказанному самим Гарри. В августе, когда брат опять захворал, мама, няня и все четыре горничные спешно готовились к отъезду из дома одиннадцатилетнего героя. Папа и я старались спастись от этой суматохи. Целые дни мы проводили на пастбище. Гарри же целые дни торчал в библиотеке, читая новые учебники или выбирая книги для школы.

— Неужели ты хочешь уехать, Гарри? — однажды недоверчиво спросила я.

— Почему бы нет? — удивился он, ежась от сквозняка.

— Оставить Вайдекр. Это невозможно! — воскликнула я и беспомощно замолчала.

Если он не понимал, что ничто на свете не может быть упоительней запаха летнего ветра над Вайдекром, а горсть нашей земли дороже целого акра любой другой, то я не знала, как это можно объяснить словами.

Мы говорили на разных языках. Мы даже не были похожи внешне. Гарри напоминал отца белокурыми волосами и широко расставленными голубыми глазами. От мамы он унаследовал тонкую кость и прелесть улыбки. Но наша мама редко улыбалась, а лицо Гарри всегда сияло улыбкой беспечного херувима. Даже раздражительность и спесь, которые он тоже перенял от мамы, не могли испортить его доброго и веселого нрава.

Я же была отпрыском наших норманнских предков и основателей рода. Рыжие и хитрые, они пришли с Вильгельмом Завоевателем и, едва увидев прекрасные земли Вайдекра, повели за них борьбу и сражались до тех пор, пока ложью, изворотливостью и коварством не получили своего. Это от них, моих предков, я унаследовала рыжевато-каштановые волосы, но такие, как у меня, ярко-зеленые глаза, косо посаженные над высокими скулами, не сияли ни на одном из портретов семейной галереи.

— Она — подменыш,[3] — говорила в отчаянии мама.

— И будет основателем своей собственной породы, — умиротворяюще отвечал отец. — Может быть, она станет хорошенькой, когда вырастет.

Золотым локонам Гарри не суждено было долго виться. Их коротко остригли, чтобы надеть первый парик, это входило в подготовку к школе. Мама горько плакала, когда волосы красивыми кольцами падали на пол, а глаза Гарри сияли от волнения и гордости, когда папин парикмахер впервые заплел косичку у него на голове. Вообще все это время мама не переставала лить слезы. Она плакала о локонах, плакала, собирая его белье, плакала, покупая огромные коробки конфет, чтобы подсластить первые самостоятельные шаги героя. Уже за неделю до отъезда Гарри мама проливала такие потоки слез, что даже он сам находил это чрезмерным, а мы с папой каждый день спасались на самых дальних выгонах.

Наконец Гарри уехал, отбыл, как молодой лорд, в фамильном экипаже с двумя лакеями и даже в сопровождении папы. К моей чести, я тоже пролила несколько слезинок, но видела их только Белла. Это была моя первая верховая лошадь, купленная папой специально, чтобы утешить меня после отъезда брата. Но вот экипаж Гарри пропал за поворотом, и я сразу перестала терзаться мыслями о нем.

Другое дело — мама. Она проводила долгие одинокие часы в гостиной, перекладывая старое шитье, сортируя вышивки и гобелены, расставляя цветы в китайских вазах или наигрывая какую-нибудь мелодию на фортепьяно. Неожиданно звуки замолкали, рука бессильно падала, и мама сидела, глядя за окно в парк, но видя перед собой только своего единственного сына. Затем, глубоко вздохнув, она вновь либо склонялась к шитью, либо продолжала прерванную мелодию.

Солнечный свет, такой радостный в саду и лесах, не щадил мамину гостиную. От него выгорали и краски ковров, и золото маминых волос. И в то время как она увядала в четырех стенах, мы с папой все скакали и скакали верхом, болтая с арендаторами, наблюдая за созреванием урожая, за работой мельницы на речке, пока не начинало казаться, что весь мир принадлежит только нам.

Мы все знали о деревне. Родившимся в ней детям обычно давали наши имена: Гарольд или Гарри — в честь папы и брата, Беатрис — в честь мамы и меня. Если умирал кто-то из арендаторов, то мы с отцом либо помогали его семье, если они намеревались уезжать, либо заключали договор с наследниками, если семья оставалась.

Словно маленькая императрица, скакала я рядом с отцом — самым богатым помещиком нашего графства, милостиво кивая нашим работникам, глядя, как они поспешно сдергивают шапки и кланяются.

Бедный Гарри был лишен всего этого. Для него не существовало это счастье — видеть нашу землю в любое время года и в любую погоду: вспаханные поля, спокойно ожидающие своего часа под первым снежком, и зеленые моря пшеницы в разгаре лета. И пока я так росла на воле, сама себе госпожа, Гарри хандрил в школе, посылая домой жалобные письма маме, отвечавшей ему посланиями на голубой бумаге, закапанной слезами.

В первый год ему пришлось очень плохо в школе, вдали от мамы и ее тихой гостиной. Когда Гарри приехал в школу, все мальчики уже успели разбиться на разные группировки со своими племенными обычаями, и бедного Гарри мог терзать и мучить каждый, кто был хоть на дюйм выше или на месяц старше. Когда начался второй учебный год и приехали новые, более юные жертвы, жизнь Гарри стала легче. На третий год Гарри сильно вырос и стал взрослым мальчиком, которого уже раздражала его внешность херувима. Все чаще и чаще, когда он приезжал домой на каникулы, его сундучок бывал набит сластями, подаренными другими детьми.

— Гарри так любят в школе, — с гордостью говорила мама.

Каждые каникулы он рассказывал мне о лихих выходках предводителя их группы. Как каждый семестр они устраивают военную вылазку против городских ребят. И как героем неизменно оказывается Стоули, младший сын лорда Стоули, собравший вокруг себя, по словам Гарри, самых красивых, умных и сильных ребят школы.

Это увлечение Гарри школой только расширило пропасть между нами. Он подхватил господствовавший там тон высокомерия и, наскучив мне буквально до слез рассказами о своем кумире Стоули, не находил со мной никаких больше тем для разговора. С отцом же Гарри был неизменно вежлив; сначала его энтузиазм к занятиям наполнял отца гордостью, но затем стал раздражать, так как Гарри совершенно определенно предпочитал проводить время в библиотеке, а не в полях.

Только с мамой он оставался прежним Гарри, и они вдвоем с удовольствием проводили долгие безмятежные дни, перечитывая и исписывая горы бумаги, пока мы с отцом в любую погоду, в любое время дня или года носились на лошадях по нашей земле. Гарри мог приезжать и уезжать, когда ему вздумается, он был словно гость в своем доме. Он никогда не принадлежал Вайдекру, как принадлежала ему я. В то же время отец и земля являлись неотъемлемой частью моей жизни. Мы не могли существовать друг без друга с тех самых пор, как я увидела волшебную панораму Вайдекра, представшую предо мной поверх холки лошади. Отец, земля и я всегда должны были быть вместе.

— Я не знаю, что я буду делать, когда ты уедешь отсюда, — однажды невзначай сказал мне отец, когда мы отправились в Экр к кузнецу.

— Я никогда не оставлю тебя, — ответила я с непоколебимой уверенностью, лишь наполовину вслушиваясь в его слова.

Мы вели на поводу рабочих лошадей, которых надо было подковать. Папе на его громадном жеребце это не составляло труда, а для меня, на моей деликатной кобылке, вести крупную лошадь было довольно трудно, и я напрягала все силы, чтобы не отставать от него.

— Но когда-нибудь все-таки придется, — невозмутимо произнес отец, глядя далеко вперед, где трудилась вторая смена лошадей, вспахивая тяжелую после зимы землю. — Ты выйдешь замуж и уедешь куда-нибудь со своим мужем. Может быть, ты станешь первой леди при дворе. При нашем дворе это нетрудно, так как все придворные дамы набраны из безобразных немецких женщин, их еще называют «ганноверские крысы». Как бы то ни было, ты покинешь наши края и тебе не будет никакого дела до Вайдекра.

Я рассмеялась. Сама мысль об этом была настолько нелепой, а взрослая жизнь казалась такой далекой, что моя вера в триединство отца, меня и земли ничуть не поколебалась.

— Я не стану выходить замуж, — беззаботно сказала я, — а останусь здесь и буду работать и присматривать за Вайдекром, как мы с тобой делаем это сейчас.

— Видишь ли, — мягко ответил мне отец, — когда меня уже не станет, хозяином здесь будет Гарри, и я бы хотел, чтоб к тому времени у тебя был собственный дом. К тому же, Беатрис, это сейчас тебе хватает забот о земле, а через несколько лет тебя больше будут волновать балы и наряды. Кто же станет тогда присматривать, например, за зимней посевной?

Но я все еще не могла воспринять его слова всерьез, детская наивная уверенность говорила мне, что хорошее никогда не кончается.

— Гарри ничего не знает о земле, — нетерпеливо повторила я, — если его спросят, что такое «короткий рог»,[4] то он ответит, что это музыкальный инструмент. Он не бывает здесь месяцами. Он даже не виде нашего нового парка. А ведь это была моя идея, и ты посадил деревья именно там, где захотела я. И еще назвал меня маленьким прирожденным лесничим и пообещал мне, что, когда я вырасту, мне сделают стул из одного из этих деревьев. Гарри просто не может быть здесь хозяином, ведь он всегда отсутствует.

Я все еще не понимала. Я все еще была очень глупенькой. Хоть я достаточно часто видела, как старшие сыновья наследуют ферму, в то время как младшие работают на ней, как обычные поденные рабочие, или идут служить солдатом, чтобы заработать денег на свадьбу, а терпеливые подружки ждут их. Я никогда не задумывалась над этим.

Я не могла и вообразить, что правило, когда старшие сыновья наследуют все, применимо и ко мне. Мне казалось, что этот суровый, несправедливый закон является такой же неотъемлемой чертой жизни бедных, как ранняя смерть, плохое здоровье, голод зимой. Эти вещи никогда не касались нас.

Странно, но я ни разу не думала о Гарри как о сыне и наследнике, так же как я никогда не думала о маме как о хозяйке Вайдекра. В моей жизни они были только фоном для славы сквайра и моей. Поэтому слова отца ничуть не встревожили меня, они просто прошли мимо.

Мне еще предстояло многое узнать. Я никогда не слышала о майорате — законе, по которому крупные поместья всегда переходят к наследнику мужского пола, даже если бы сотня сестер росли с ним, обожая эту землю. Как любой ребенок, я все еще концентрировала свое внимание на том, что казалось мне интересным и забавляло меня, а размышления о следующем хозяине Вайдекра были так же далеки от меня, как арфы в небесах.

Пока я старалась побыстрее выбросить неприятные мысли из головы, папа придержал лошадь, чтобы поболтать с одним из наших арендаторов, подстригавшим свою изгородь.

— Доброе утро, Жиль, — поздоровалась с ним я, небрежным кивком головы подражая великолепной снисходительности отца.

— Доброе утро, мисс. — Жиль с поклоном коснулся изуродованной артритом рукой полей шляпы.

Он был несколькими годами младше отца, но под бременем бедности состарился раньше срока. Вечная работа на сырых полях, промерзших дорогах и во влажных дренажных канавах скрутила артритом его суставы, и теперь бесчисленные тряпки обматывали его тощие ноги. Его коричневая рука с навсегда въевшейся грязью (это была наша грязь!) казалась узловатой и скрюченной, как ствол гнилого дерева.

— Мисс становится важной маленькой леди, — сказал он моему отцу. — Грустно небось думать, что она скоро покинет вас.

Я непонимающе уставилась на старика, пока отец рукояткой своего хлыста невозмутимо заправлял веточку, выбившуюся из изгороди.

— Ну что ж, — медленно сказал он, — таков вечный порядок. Мужчина должен управлять землей, а девушкам следует выходить замуж. — Он помолчал. — Наш молодой хозяин вернется домой, когда закончит со своими книжками. Времени у него впереди достаточно. Ему нужно многое знать, чтобы правильно управляться с хозяйством. А для девушки достаточно и того, чему научит ее мать.

Я слушала молча. Даже моя лошадь замерла, а рабочие кобылы опустили головы, словно слушая, как мой отец разрушает безмятежный мир моего детства тяжелыми, мертвыми словами.

— Да, она хорошая девочка и разбирается в делах не хуже иного бейлифа,[5] даром что такая молоденькая. Но рано или поздно она выйдет замуж и уедет отсюда, а Гарри займет мое место. Тут-то и пригодится ему его учеба.

Жиль неторопливо кивнул. Последовало молчание. Долгое деревенское молчание, прерываемое лишь весенним пением птиц. В тот бесконечный полдень, который положил конец моему детству, никто никуда не спешил. Мой отец сказал все, что у него наболело, и теперь молчал. Жиль ничего не отвечал, ни о чем не думал, безмятежно глядя перед собой. Я тоже не произносила ни слова, потому что не могла справиться с неожиданно нахлынувшей болью. С легким пощелкиванием, как движущийся механизм странных, жестоких часов, встали передо мной картинки из моей будущей взрослой жизни. Драгоценный старший сын всегда наследует землю, а никому не нужные дочери могут отправляться куда угодно, за любым человеком, который согласится взять их. А то, что меня оставили в Вайдекре, оказывается, не было знаком доверия и любви, так же как отъезд Гарри не был ссылкой, просто я даже не стоила затрат на мое образование.

Обучение Гарри не отрывало его от жизни в Вайдекре, а просто подготавливало его к ней. Пока я наслаждалась свободой и положением единственного ребенка в семье, Гарри рос, становился сильнее, набирался опыта и сил, чтобы вернуться и выставить меня из своего дома. Любовь отца больше не принадлежала мне. Его любовь не принадлежала мне больше. Не принадлежала.

И я глубоко-глубоко вздохнула, но так тихо, что никто не услышал. Любовь отца предстала передо мной в новом свете. Он любил меня очень сильно, но не мог отдать мне Вайдекр. Он хотел для меня самого лучшего, но это могло быть только вечной ссылкой из единственного места на земле, которое я любила. Будущее он связывал только с Гарри и забывал обо мне. Забывал обо мне.

Так одним теплым майским днем, по пути в Экр, кончилось мое детство. Спокойная уверенность в том, что земля, которую я любила больше всего, принадлежала мне, покинула меня, и я больше никогда не смогла ее почувствовать. Я оставляла свое детство с болью в сердце и с душой, переполненной обидой и гневом. Я входила во взрослую жизнь с привкусом горечи и неоформившимся убеждением, что мне надо бороться. Мне не следует покидать Вайдекр. Мне не следует уступать свое место Гарри. Если мир устроен так, что девочкам приходится оставлять свой родной дом, значит, этот мир должен измениться. Я меняться не буду.

— Вам следует побыстрее переодеться, — сказала мама, как всегда, недовольным тоном.

Она стояла посредине конного двора, придерживая двумя руками подол своего нарядного зеленого шелкового платья, чтобы не запачкаться. В разговоре со мной она всегда выбирала такой же недовольный тон, как и тогда, когда она разговаривала с отцом. От нее я узнала, что не обязательно спорить и настаивать на своем, можно просто повернуться спиной, окатив собеседника ледяным высокомерием. Если б не отец, она, наверное, была бы более открытой, чистосердечной натурой. Но в его присутствии ее чувство собственного достоинства быстро переходило в обычное раздражение. То, что было прямотой и честностью, становилось просто невысказанной враждебностью.

— Тебе нужно поспешить и переодеться к обеду в розовое платье, — повторила она с ударением, пока я, соскользнув с седла, передавала поводья поджидавшему конюшенному. — Сегодня у нас гость — директор школы, в которой учится Гарри.

Отец метнул на нее долгий вопросительный взгляд.

— Да, — как бы защищаясь, повторила она. — Я пригласила его сюда. Я беспокоилась о нашем мальчике. Сожалею, Гарольд, мне, конечно, следовало рассказать тебе раньше, но я не ожидала, что он приедет. Я написала ему некоторое время назад. Впрочем, я, кажется, рассказывала тебе прежде… — Тут она смешалась и замолчала.

Я видела возраставшее раздражение отца, но ответ его прозвучал приветливо, так как на пороге появился худой, одетый во все черное человек и медленно спустился в розовый сад.

— Доктор Ятли! — воскликнул отец с деланной радостью. — Как приятно вас видеть! Какой сюрприз! Я бы обязательно остался дома и встретил вас, если б знал, что вы приедете.

Гость кивнул в ответ и улыбнулся, но у меня создалось впечатление, что передо мной один из самых холодных и проницательных людей в мире. Я присела в реверансе и еще раз искоса на него взглянула. И сразу поняла, что это не был обычный светский визит. Этот человек имел какую-то определенную цель, которая сильно его тревожила. Я заметила, как настороженно смотрит он на отца, и удивилась этому.

Было ясно, что мама и он о чем-то договорились. Она страстно ждала возвращения Гарри домой, чтобы заполнить пустоту в своей жизни. Доктор Ятли, по причинам, которые я пока не могла понять, разделял ее желание, так что поневоле выступал против самого сквайра. Он так же стремился избавиться от Гарри, как мама мечтала заполучить его обратно.

Целых три невыносимых дня мама в суматошном волнении из-за долгожданного возвращения Гарри приказывала заложить ландо и мы ездили в Чичестер выбирать обои для его комнаты. Журнал, который читала мама, в то время рекламировал китайский стиль, так что мама и я без конца рассматривали разнообразных драконов, пока моя голова не начинала гудеть от скуки. Уже целых три долгих дня раннего лета, когда на глазах становится теплее и теплее, где-то у реки меня ждал Ральф. А мне пришлось провести их в мануфактурных лавках Чичестера, выбирая то новое покрывало для постели Гарри, то парчовые драпировки для его комнаты.

Вся эта суматоха возникла только из-за Гарри, из-за его возвращения домой. Когда я попросила для себя тоже новые занавески и драпри, мама удивленно вздернула брови.

— По-моему, это лишнее, — ответила она несколько туманно. И этим было все сказано. Не стоит расходов — делать приятное своей дочке. Не стоит труда украшать комнату для той, которая все равно скоро оставит свой дом.

Я ничего не ответила. Но я завидовала каждому пенни, истраченному на Гарри. Я завидовала каждому доказательству его незаслуженного превосходства. Но я ничего не говорила.

Насколько я знала моего брата, все это доставит ему удовольствие только на одну неделю, а потом он просто перестанет замечать эту китайскую мишуру. Но, помня его добросердечие, я не сомневалась, что мама сторицей будет вознаграждена за свои хлопоты одной из его чудесных добрых улыбок. Однако награды за мои мучения в магазинах, пока мама, разыгрывая принцессу, долго колебалась, выбирая образцы, я не ждала. Хуже всего было то, что я чувствовала себя больной.

Я ничего не рассказывала маме, чтобы избежать ее расспросов. Когда я натягивала на руки перчатки, я отчетливо видела, как дрожат мои пальцы. Хуже всего, что мой живот внезапно начинала сводить судорога, словно от внезапного страха. Я ничего не могла есть. Хорошо, что мама была так занята, иначе она обязательно заметила бы, что я ограничиваюсь одними завтраками. Когда я перебирала бархат в одном из магазинов, я внезапно вспомнила бархатную кожу Ральфа и мои колени вдруг подогнулись. Я упала в кресло, сердце билось как сумасшедшее. Я никак не могла перевести дыхание и только думала: «Как же сильно я, должно быть, заболела».

К концу третьего изнурительного дня покупок мы возвращались домой. Небо переливалось золотом и перламутром. Ландо было забито коробками с шелками, атласом, одеялами и драпировками. Завтра должны были привезти парчу, обои и несколько предметов замечательно уродливой мебели, которая превратит обыкновенную английскую спальню Гарри в какое-то подобие китайской пагоды.

По дороге домой мама пребывала в блаженном настроении, а я восседала как мадонна, наслаждаясь мягким вечерним воздухом вайдекрской весны. Запах придорожных цветов щекотал нам ноздри, по обочинам дороги цвели желто-зеленые цветы позднего первоцвета, чуть подальше виднелись голубые колокольчики, издали похожие на капельки воды. Черные дрозды выводили свои печальные трели, будто пели о любви, а когда мы подъехали к дому, я вдруг услышала громкое «ку-ку».

В тени большого тиса стоял Ральф. Когда мы поравнялись с ним, наши глаза встретились и мы оба замерли. Мне показалось, что я внезапно ослепла. Мои внутренности сжались, как от смертельного ужаса, перешедшего затем в радость, и я улыбнулась Ральфу, будто это он принес мне весну, синие колокольчики и щебет птиц. Он поклонился навстречу ландо, но не сдернул шапки, как делали обычно наши слуги, и его глаза не отрывались от моих. Его лицо порозовело и озарилось медленной, ласковой улыбкой. Мы медленно проехали мимо, но — о! — как быстро для нас. Я не стала оглядываться, но чувствовала на себе его взгляд, пока мы не повернули за буковую рощу.

На следующий день возчики — да благословит их Бог! — потеряли колесо от телеги и не смогли привезти товар. Маме не терпелось засадить меня за подрубание занавесок, но ей пришлось отложить это на завтра. Завтра мне предстояло целый день сидеть взаперти, подшивая эти ужасные занавески с кошмарными драконами. Но сегодня я была свободна. И целый день представал передо мной во всем великолепии. Я переоделась в новую зеленую амазонку, только на прошлой неделе доставленную папиным портным, и особенно тщательно причесалась, надев такую же зеленую шляпку. И вот я уже на моей миленькой Белле скачу в сторону старой мельницы, вот мы уже пересекаем каменный мост. На берегу лошадь свернула направо, и я пустила ее в галоп по следу, идущему вдоль берега.

Фенни разбухла от весенних дождей и сейчас вся кипела и крутилась новенькими водоворотами, что вполне соответствовало моему настроению. На буках уже шелестела первая нежная и блестящая листва. Птицы щебетали как оглашенные. Весь мир Вайдекра трепетал от ожидания весны и любви, все вокруг, включая мою новенькую амазонку, было зеленым, как сама жизнь.

Ральф сидел у реки, прислонившись к поваленной сосне и крутя в пальцах какую-то палочку. Он обернулся на звук копыт и улыбнулся без всякого удивления. Этот юноша казался мне такой же частью моего любимого Вайдекра, как и эти деревья. Мы не договаривались о встрече, но она не могла не произойти. Ральф, сидя у реки, притягивал меня к себе так же неизбежно, как водоворот затягивает упавшую ветку.

Я привязала Беллу к высокому кусту, и она тут же принялась щипать траву. Под моими шагами захрустели прошлогодние листья, и вот я уже стою, ожидая чего-то, перед Ральфом.

Он поднял голову и улыбнулся, щурясь от сияния весеннего неба за моею спиной.

— Я скучал по тебе, — неожиданно сказал он, и мое сердце подпрыгнуло, как будто от испуга.

— Я не могла уйти из дома, — сказала я.

Мне пришлось спрятать руки за спину, чтобы Ральф не видел, как они дрожат. Но в глазах стояли слезы, и я не могла унять дрожь моих губ. Я спрятала руки, никто бы не догадался, как дрожат мои колени под зеленой юбкой, но мое лицо было открытым, как будто меня застигли во сне… Я рискнула взглянуть украдкой на Ральфа и увидела, что он пристально на меня смотрит. Его легкое доверие ко мне ушло. Он был напряжен, как будто видел перед собой ловушку, и дышал неровно, как после бега. Неожиданно я шагнула вперед и погладила его густые черные волосы. Мягким непредсказуемым движением он схватил мою руку и рывком усадил меня рядом с собой. Положив обе руки на мои плечи, он вглядывался в мое лицо с таким выражением, как будто колебался между желанием убить меня и желанием поцеловать. Мысли мои смешались. Я отвела глаза, не в силах больше смотреть на него.

И тогда опасное, дикое выражение ушло из его глаз, и он тепло улыбнулся мне.

— О Беатрис, — прошептал он протяжно.

Его руки соскользнули с моих плеч на талию, и он стал нежно целовать мои глаза, веки, губы, шею. Затем мы долго сидели рядом друг с другом, моя голова лежала на его плече, а он крепко обнимал меня. Мы ни о чем не думали, не отводя глаз от реки.

Мы мало говорили, поскольку были все-таки деревенскими детьми. Когда поплавок его удочки дрогнул и ушел под воду, Ральф резко подсек леску, а я подставила ему шапку для пойманной рыбы так же быстро и уверенно, как делала это в детстве. Собрав сухие листья и обломанные ветки, мы разложили костер, и, пока Ральф чистил форель, я разожгла его. Я мало ела за эти три дня, и поджаристая корочка форели показалась мне необыкновенно вкусной. Конечно, она была немного сырая, но кто бы стал заботиться о таких вещах, поджаривая свою собственную форель из своей собственной реки на костре из своих собственных сухих листьев. Поев, я вымыла руки и губы в воде и откинулась назад, прижавшись к Ральфу, а он опять крепко обнял меня.

Молодых леди, потомков знатных фамилий, конечно, предупреждают о регулярных недомоганиях, болезненной потере невинности, о тяжести родов. Ограничиваясь намеками и недомолвками, мама ознакомила меня с обязанностями жены, включая рождение наследника, и подчеркнула, что эта задача весьма болезненна и неприятна. Возможно, это так. Возможно, совокупляться с незнакомым вам человеком, выбранным для вас вашими родителями, лежа в старинной фамильной кровати и чувствуя при этом ответственность, возглагаемую на вас знатным происхождением, — возможно, это и неприятно. Но я знаю наверняка, что обниматься с любимым под деревьями и небом Вайдекра, ощущать всем телом пульс своей земли — это счастье.

Мы сплетались вместе, как неопытные, но веселые зверьки. Неожиданно во мне поднялось странное, необъяснимое и неожиданное чувство, восторг наслаждения, я задыхалась и плакала на плече Ральфа.

Потом мы лежали вместе, тесно прижавшись друг к другу, как переплетенные пальцы ладони. Вскоре мы заснули. Проснулись мы замерзшие, с затекшими конечностями. К моей спине пристали ветки и листья, а на лбу Ральфа отпечаталась красная полоса от палки, на которой он лежал. Мы кое-как оделись и обнялись, чтобы согреться, так как быстрые весенние сумерки уже протянули длинные тени от кустов и деревьев. Затем Ральф поднял меня на руки и перенес в седло. Мы обменялись теплым, не нуждавшимся в словах взглядом, и я повернула лошадь к дому. Я мечтала о горячей ванне и хорошем обеде. Я была божественно счастлива.

В то очень раннее жемчужно-серое летнее утро я внезапно проснулась с мыслью, что мне что-то необходимо сделать. Несколько мгновений я просто лежала в полудреме. И вдруг передо мной со всей ясностью, как на эмалевой картинке, предстал вчерашний день: сидя на бревне, прибитом к берегу, мы с Ральфом говорили о чем-то страшном, невозможном.

Ральф застиг меня в момент обиды, когда мое ревнивое сердце буквально разрывалось от горя. Я была уязвлена явным пренебрежением ко мне отца, предпочтением, которое он отдавал Гарри. И если бы я могла в ту минуту убить брата, едва пошевелив мизинцем, я бы сделала это. Но в самой глубине моего сердца таилась обида на отца: мне казалось, что он нарушил какую-то клятву, данную нами обоими. Разочарование и горе точили мою душу.

И в такую минуту Ральф предложил свой план, который казался таким логичным, таким обоснованным, таким легковыполнимым. Этот хладнокровно обдуманный ход давал мне то, в чем я нуждалась больше всего, — Вайдекр и одновременно позволял отомстить обидчикам.

Но сейчас я от отчаяния уткнулась в подушку, вспоминая наш страшный разговор. Как я могла выслушать этот бред и, тем более, согласиться? Но мысль о том, что мой отец в опасности и нуждается во мне, была сладкой. Правда, таким же сладким было желание каким-то образом остаться в Вайдекре и стать здесь хозяйкой. И вчера эти странные мысли слишком далеко завели меня.

Да, вчера во мне говорили ревность и страх за свое будущее. Но сегодня, хотя солнце еще не взошло и птицы не запели, настал другой день. Как только слуги встанут и откроют кухонную дверь, я побегу в коттедж Мэг, постучу Ральфу в окно и попрошу его забыть о нашем уговоре. Скорей бы отворяли дверь, что они так долго возятся. Через несколько минут, когда слуги встанут, я оденусь, на цыпочках спущусь по лестнице и за спиной служанки проскользну на улицу. Если Ральф сегодня ночью охотился за браконьерами, то я могу застать его еще по пути домой.

Я устроилась поуютнее в своей постели, сознавая, что через несколько минут придется вставать и умываться холодной водой. Мы с Ральфом все обсудим и придумаем что-нибудь другое. Возможно, все само собой повернется к лучшему. Если Гарри уедет в университет или останется гостить у маминых родственников, то я опять завоюю папину любовь. Хоть он и отвернулся от меня сейчас, я знаю, что в душе он любит меня. Он просто привязан к Гарри, привязан потому, что приходится его учить. Конечно, папа предпочтет наше легкое, безмолвное взаимопонимание общению с Гарри, который к тому же вечно отсутствует. Убаюканная этими мыслями, я задремала, но тут же опять вскочила и выглянула в окно. Еще не рассвело. С кухни не доносилось ни звука. Значит, еще слишком рано. Я на минуту закрыла глаза, прикорнула и провалилась в глубокий сон.

Когда я снова проснулась, яркий солнечный свет заливал мою комнату и передо мной стояла служанка, принесшая мне горячую воду для умывания и утреннюю чашку шоколада.

— Вы что-то сегодня поздно, мисс Беатрис, — сказала она приветливо.

Я откинула одеяло и подбежала к окну. Было уже совсем светло.

— Сколько сейчас времени, Люси? — спросила я, едва плеснув в лицо водой и поскорее натягивая юбку.

— Восемь часов, — ответила она, как будто это было совсем не важно.

Я вздохнула. Было бессмысленно упрекать себя за то, что я вдруг проспала в такой важный день.

— Помоги мне, — сказала я торопливо. — Я очень тороплюсь.

Служанка едва двигалась, но я сделала все сама и быстро сбежала по лестнице в холл. Папа уже сидел за завтраком, он пожелал мне доброго утра, я ответила, не останавливаясь. Я бежала к Ральфу.

Возможно, я еще успею, думала я на бегу. Сотни причин могли задержать Ральфа дома. Он мог проспать, так же как и я, мог засидеться за завтраком, в конце концов, может, он чувствовал, что я в тревоге ищу его. Он должен был догадаться, что я передумала, что вчера я просто сошла с ума и что, конечно, мой папа неприкосновенен. На своей собственной земле он — хозяин, и никто не может его тронуть. Мой отец дороже для меня, чем моя собственная жизнь.

Я уже задыхалась от бега, платье было мокрым от пота, но я не останавливалась. Вероятно, как раз сейчас Ральф одевается и идет в лес, где мне его уже не отыскать.

Вчера я ни о чем не расспрашивала его и теперь понятия не имела, где он может быть. Поэтому я все бежала и бежала, не смея остановиться. Это происходило как в одном из ночных кошмаров, когда вы спешите что есть сил, но что-то держит вас. Казалось, земля моего возлюбленного Вайдекра хватала меня за ноги и не пускала вперед.

Подбежав к домику Мэг, я шаталась как пьяная и даже не могла говорить. Я застучала обоими кулаками в дверь. Внутри послышались чьи-то шаги, и у меня закружилась голова от счастья, что я все-таки успела. Все будет в порядке. Ральф усмехнется и спросит меня:

— Неужели ты поверила, что это серьезно?

И мы оба рассмеемся.

Дверь открылась, и на пороге показалась Мэг.

— А где Ральф? — вскричала я, пытаясь заглянуть за ее плечо.

— Ушел, — кратко ответила она, и ее глаза не выразили удивления при виде хозяйской дочки, мокрой от пота, с распущенными волосами, задыхающейся у ее дверей.

— Куда? — только и могла спросить я, чувствуя себя так, будто только что услышала свой смертный приговор.

— В лес, наверное. — Она пожала плечами.

Мои мысли прыгали. Мне казалось, что если я буду бежать без остановки, наказывая себя таким образом, то спасу отца и вчерашний кошмар не станет реальностью.

Мэг вынесла мне большую глиняную кружку воды. Я залпом выпила ее. Потом я сидела, оцепенев от ужаса, чувствуя только, как пот катится по моему лицу.

— Он взял с собой ружье? — глухо спросила я.

— Нет. Он не взял даже собак, — ответила Мэг, кивнув головой в сторону собачьей конуры.

В моем мозгу затеплилась надежда. Возможно, утром он подумал о том же, что и я. И он просто пошел проверить капканы. Слава богу, мой отец в безопасности.

Мой отец.

Я вдруг осознала, где мой отец может быть действительно в полной безопасности. Дома, со мной, он будет невредим. И Ральфу придется отложить свой план. А потом мы с ним встретимся, и я все ему объясню. Все, что мне нужно сделать сегодня, это не выпускать отца одного. Я просто скажу ему, что поеду с ним. И я сберегу ему жизнь.

— Скажите Ральфу, что я срочно хотела его видеть, — бросила я Мэг торопливо, вскочила на ноги и пошатнулась от сильного головокружения.

Стараясь не замечать его, я медленно вышла из сада, дошла до реки и пошла по тропинке вдоль нее. Здесь мне стало получше, и я ускорила свои шаги. Я оставила отца за завтраком, в это время он обычно читает утренние газеты. Сегодня еще не было почты. Застану ли я его, когда вернусь?

Он почти наверняка подождет письма и газеты. Если мне немного повезет, то, проходя через розовый сад, я увижу голубой дымок его сигары. Мне казалось, что я чувствую ее запах. Я перешла на бег. Он там, я уверена. Разглядывает розы, удивляется, почему я так рано убежала из дома, поджидает мальчика — разносчика писем. Я ускорила бег. Я уверена, что он дома. Я застану его, он крепко обнимет меня, и я буду спокойна, зная, что он в полной безопасности. Я никогда бы не причинила ему вред. Даже если бы захотела. Я уже бежала изо всех сил. Я должна убедиться, что ему ничто не грозит. Я просто скажу ему: «Я проведу сегодня с тобой целый день».

Или попрошу этого глупого Гарри: «Пообещай мне, что ты сегодня ни на шаг не отойдешь от отца». Гарри пообещает и сдержит свое слово.

Я бежала так быстро, как только могла; кусты разрывали на мне юбку, и журчание Фенни отдавалось громом в моих ушах. И вот уже показался дом, но мои глаза заливало потом, и я ничего не видела. Но я чувствовала, что отец стоит на террасе. Я не видела его, но я знала это. Он в безопасности. А Ральф может ждать в лесу сколько захочет.

Входная дверь была открыта. Наверное, отец пошел за новой сигарой. Я взлетела по ступенькам и ворвалась в гостиную, ничего не видя после ослепительного света солнца.

— Где папа? — спросила я одну из служанок, несущую поднос после завтрака.

— Он ушел, мисс Беатрис, — присев в реверансе, ответила она.

Я смотрела на нее, ничего не понимая. Этого не могло быть.

— Он уехал верхом? — недоверчиво переспросила я.

Служанка смотрела на меня удивленно. Так как отец всю жизнь каждое утро уезжал верхом, мой вопрос, видимо, показался ей несколько странным.

— Да, мисс Беатрис, — ответила она. — Около часа назад.

Я повернулась на каблуках и пошла наверх. Счастье покинуло меня сегодня. Должно быть, оно покинуло и моего отца. Он сейчас скачет где-то по своей земле, а убийца поджидает его. И я ничем не могу ему помочь. Ничем. Разве что обезопасить себя. И я прокралась в мою комнату, как тень. Нужно умыться и переодеться, прежде чем я встречу маму или Гарри. Я пыталась спасти отца. Но безуспешно.

Его принесли после обеда. Наши батраки внесли его через главный вход, пронесли через гостиную, и следы от их грязных башмаков отпечатались на блестящем полу и дорогом ковре. Дверь на кухню была открыта, и оттуда выглядывало около полудюжины слуг. Я стояла неподвижно, ухватившись за косяк, когда его проносили мимо меня. На его виске зияла огромная рана. Моего отца не было в живых.

Я застыла как вкопанная, увидев эту ужасную процессию. Батраки едва передвигали ноги, как будто шли по пояс в воде. Это было невыносимо — видеть страшную рану на голове отца. Большая, глубокая рана, и внутри ее дрожала серая масса.

А его лицо! Это не было лицом моего отца. Это была маска ужаса, с оскаленными в усмешке зубами и выкатившимися глазами. Краски жизни покинули его, и он был весь желтый, как стены нашего дома. Это была статуя ужаса из вайдекрского камня, и носилки, казалось, прогнулись под ее тяжестью.

Говорили, что его сбросила лошадь. Он был найден мертвым около стены, отделяющей наш парк от фермерских земель. Лошадь стояла невредимая рядом со съехавшим седлом, как будто ослабла подпруга. Меня немного утешало то, что отец умер на своей земле, которую он так любил. Других утешений не было.

Это совершил Ральф. Это было бесчестное нападение, тяжкий грех.

Пока мама рыдала у себя наверху, а Гарри бродил кругами вокруг дома, мне удалось привести мысли в порядок. Это сделал Ральф. Он один ответствен за это.

Да, я сидела на том дереве у реки вместе с ним. Да, я сказала: «Всякое возможно», но я понятия не имела, что это значит. А Ральф это знал. Он зарезал однажды оленя, он умел свежевать зайцев и разделывать кроликов. Он все знал о смерти и не должен был говорить со мной об этом. Я не поняла, о чем он говорит. А когда поняла, было уже слишком поздно. Это не моя вина.

Я не хотела, чтоб мой отец умер. Я просто хотела, чтобы он вернул мне свою любовь. Я хотела быть первой в его сердце и быть первой в Вайдекре, чувствовать себя в безопасности на своей земле.

Но Ральф убил моего отца. Он сделал еще хуже. Он забыл о пропасти между нами. Я никогда не позволю ему лечь в нашу фамильную кровать. Я никогда не введу его в наш дом. Он не принадлежит к знати. Этот человек, всю жизнь проходивший в лохмотьях, осмелился напасть из засады на моего отца и убить его. Мой отец умер в мучениях от руки своего неверного слуги.

Ральф за это еще заплатит.

Пока мама хлопотала о траурных одеждах, церемонии погребения и письмах, Гарри, вне себя от неожиданной утраты, обращался ко мне за советами. Я же не могла выжать из себя ни слезинки, меня сжигала ненависть.

Ральф за это еще заплатит.

Ни один человек не может тронуть Лейси из Вайдекра и остаться при этом безнаказанным. Если бы я решилась отдать Ральфа в руки правосудия, чтобы его повесили, я бы сделала это. Но он с легкостью обвинил бы меня, а я бы не вынесла этого. Смерть отца не входила в мои планы. Его искаженное ужасом лицо все время стояло перед моими глазами, и единственный путь перешагнуть это было обещать себе: Ральф заплатит за свое преступление.

Моя ненависть сделала меня зоркой и хитрой, ничего нельзя было прочесть на моем лице. Во время похорон я опиралась на руку Гарри, будто бы едва держась на ногах.

В карете мама опять заплакала, и я взяла ее руку, но она не ответила на мое пожатие. Сразу после смерти отца и сейчас, в карете, я ощущала на себе ее взгляд.

— Ты хорошо знаешь лошадь отца, не правда ли, Беатрис? — неожиданно спросила она ясным голосом, совсем не похожим на ее обычное бормотание. — Как она могла сбросить его? Он никогда в жизни не падал с лошади. Как это случилось?

Ненависть к Ральфу сделала мою совесть чистой, и я не опустила глаза.

— Я не знаю, мама, — сказала я. — Наверное, ослабла подпруга. Если это вина лошади, я прикажу ее застрелить. Но думаю, это был несчастный случай.

— Теперь все пойдет по-другому, — продолжала мама, не сводя с меня глаз. — Майорат, конечно, наследует Гарри. Ему, видимо, придется взять бейлифа. Или, может быть, ты поможешь ему?

— Конечно, я сделаю все, что смогу, — мягко ответила я. — Мы никогда не держали бейлифа, и папа был против этого. Но если вы с Гарри так решите…

Она кивнула. Воцарилось долгое молчание, прерываемое лишь шорохом мертвых листьев под копытами.

— Существует лишь одно, что Беатрис любит больше, чем отца, — это земля, — вдруг опять заговорила мама. Мы с Гарри обменялись непонимающими взглядами. Этот странный, какой-то провидческий голос был так непохож на мамин. — На свете никогда не было дочери, которая любила бы отца так, как Беатрис. Но землю, Вайдекр, она любит еще больше. И если б ее заставили выбирать между ними, я думаю, она бы выбрала Вайдекр. Для моей дочери большое утешение думать, что она сохранит хотя бы поместье.

Гарри испуганно посмотрел на меня.

— Будет, будет, — ласково проговорил он, похлопывая маму по руке. — Ты очень расстроена, мама. Мы все любили папу, и все мы любим наш Вайдекр.

Мама отвернулась от окна кареты и пристально посмотрела на меня, будто бы читала в самых глубинах моей души. Но я не опускала глаз. Это не мое преступление.

— Я буду помогать Гарри как могу, — твердо сказала я. — Так хотел отец, я остаюсь его дочерью.

— Ну будет, будет, — повторял Гарри. И взял нас обеих за руки.

Так, держась друг за друга, мы и въехали в Вайдекр. Больше никто не произнес ни слова, но про себя я еще раз поклялась, что Ральф заплатит за то горе, которое он причинил нам.

Завещание отца прочли в тот же день. Это была воля простого, честного человека. Мама получала свою вдовью долю и немалый доход от Вайдекра в течение всей жизни. Мне полагалось большое приданое деньгами, вложенными в какое-то дело в Сити, и дом в Вайдекре, пока не женится мой брат.

Гарри, по неоспоримому праву, наследовал все: земли, лесные угодья и долины. Если же он умрет, не оставив наследника, то вся наша земля перейдет к ближайшему родственнику по мужской линии, как будто бы меня и на свете нет. Вся моя семья: папа, мама, Гарри — могли умереть в боли и страхе, но меня это ни на шаг не приближало к земле. Целые поколения мужчин выработали эти законы, унижающие женщин. Они постарались, чтобы мы никогда не узнали радости владения землей. Они построили целую цепь барьеров между мной и моей собственностью. И не было никаких способов бороться с этими законами и этими традициями, которые были основаны мужчинами.

Я слушала завещание, пылая от ненависти. Не к Гарри, которому доставалось все, но к Ральфу, погубившему моего отца за это жалкое приданое для меня и бесценное сокровище для брата.

После перечня более мелких сумм и подарков следовала небольшая приписка для Гарри, в начале которой отец просил Гарри заботиться о бедных в нашем приходе. Но затем папа добавлял: «И я завещаю тебе, мой сын, заботиться о матери и о моей возлюбленной дочери Беатрис — как наиболее дорогой моему сердцу».

«Наиболее дорогой моему сердцу. Наиболее дорогой». Слезы, впервые с момента гибели отца, хлынули из моих глаз, и я не могла подавить рыдание, разрывавшее мне грудь.

Извинившись перед мамой, я встала и вышла из гостиной.

Он назвал меня «возлюбленной», он сказал им всем, что я «самая дорогая». Я стояла неподвижно, вдыхая запахи позднего лета и чувствуя боль утраты, словно болезнь, навсегда поселившуюся во мне. С непокрытой головой я пошла в розовый сад, дальше, через выгон и через лес к речке. Мой папа любил меня. Он умер в страдании. И человек, убивший его, должен умереть.

Ральф ожидал меня у старой мельницы. Он был лишен дара провидения своей матери и не увидел смерти в моих глазах. Он протянул мне навстречу руки, и я скользнула в его объятия и приняла его поцелуи.

— Я скучал по тебе, — прошептал он мне в ухо, в то время как его руки, гладя мое тело, стали быстро расстегивать на мне платье.

Я задохнулась, когда он наклонился и стал целовать мою грудь. Его подбородок царапал мне щеки и шею, его голова опускалась все ниже и ниже, и я чувствовала на себе его горячее пьянящее дыхание.

Над нами щебеча кружились поздние ласточки, но я не видела и не слышала ничего, кроме контура его головы и неровного тяжелого дыхания.

— О, как это приятно — трогать тебя, — вдруг серьезно сказал он, как будто могло быть по-другому. Он положил меня на кучу соломы и поднял мои юбки. — Скоро мы получим друг друга и Вайдекр, и это будет очень приятно, правда, Беатрис? Когда мы будем любить друг друга как муж и жена в главной хозяйской спальне? Когда я войду в тебя вот так, как сейчас, на широкой кровати под балдахином, как будто я родился джентльменом?

Его слова оставались без ответа, так как я не могла вымолвить ни слова, извиваясь под тяжестью его тела. Я стонала от наслаждения, как умирающий, и страсть захлестывала меня, как темная волна. Потом чувства схлынули и оставили меня опустошенной, но с ясной и холодной как лед головой. Я только испытывала острое сожаление, что это никогда больше не повторится.

— Что за сладкая у меня жена, — протянул Ральф. — Вот так это произойдет и в нашей с тобой спальне. Я буду каждую ночь спать на чистой постели, и ты станешь приносить мне кофе по утрам.

Я улыбнулась ему, не открывая глаз.

— Как мы будем проводить время? Останемся здесь навсегда или будем иногда ездить в Лондон? — спросила я.

Ральф потянулся и лег рядом со мной, закинув руки за голову и не дав себе труда одеться.

— Пока не знаю, — осмотрительно сказал он. — Я еще подумаю. Зимой в городе очень интересно, но тут охота на лис и все такое. Я бы не хотел пропускать это.

Мои губы искривились в усмешке, но и следа сарказма не слышалось в моем голосе.

— Ты уверен, что сможешь занять место моего отца? Ты думаешь, тебя примет деревенская знать? Они ведь помнят, что твоя мать — цыганка, а отец сбежал от вас.

Ральф не шевельнулся. Ничто не могло поколебать его самоуверенности.

— Почему бы и нет? Я не хуже, чем все их предки, вместе взятые. И заслужил мое место в Вайдекре больше, чем они заслужили свое.

— Заслужил! — Я едва сдерживала презрение. — Странная заслуга! Убийство и бесчестье!

— А, все это только слова, — отмахнулся он. — Грех есть грех. На Страшном суде я получу свое. Я отвечу за это один. Ты ни в чем не виновата, Беатрис. Это я все задумал. Я приму и вину, и последствия. Я сделал это отчасти для тебя, отчасти для нашего будущего — но отвечу за все сам.

Напряжение соскользнуло с меня, как змеиная кожа. Я была невиновна.

— Ты сделал это один? — задала я свой главный вопрос. — Тебе кто-нибудь помогал? Ты говорил с кем-нибудь об этом?

Ральф обернулся ко мне и коснулся моего лица с нежной лаской. Он понятия не имел о том, что его жизнь висит на волоске.

— Я все сделал один, — сказал он гордо. — В деревне не пойдет никаких сплетен. Я не хотел рисковать, особенно ради тебя. Никто ничего не знает.

Он нежно касался моего лица кончиками пальцев. Я видела в его глазах и улыбке бесконечную нежность, и, несмотря на мой гнев, слезы наполнили мои глаза. Как я могла не любить его, что бы он ни сделал? Он был моей первой любовью и рисковал всем, чтобы подарить мне самое дорогое на свете — мой Вайдекр.

Я рассталась с легким, беззаботным детством в тот день, когда отец впервые заговорил о моем изгнании. Но боль и обида прошли, когда я, лежа в объятиях Ральфа, поняла, что он рискнет всем, чтобы получить меня и поместье. Я плакала от мысли, что он безнадежно проиграл свою игру.

Мечты Ральфа были безнадежны, потому что мир — это не рай из песни, в котором люди женятся по любви и живут где хотят. Эти мечты не имели будущего. Как бы часто мы ни любили друг друга в сене или на траве, какое бы наслаждение я ни находила в его, ставших опытными, объятиях, он оставался нашим слугой, сыном деревенской цыганки. А я была — Лейси из Вайдекра. Если бы это была другая земля, клянусь, я бы пожертвовала ею для Ральфа. Если бы это был другой дом, я бы ввела в него Ральфа как хозяина. В любом доме на другой земле Ральф спал бы на хозяйской постели и сидел во главе стола.

Но это был мой возлюбленный Вайдекр. И здесь не станет хозяйничать проклятый выродок цыганки.

Между нами — пропасть. Я могу иметь Ральфа ради удовольствия, но я никогда не выйду за него замуж. Минута, когда Ральф решил, что может командовать мной, была началом его конца.

К тому же как мог он забыть об этом? Он был убийцей моего отца. И я никогда не прощу ему этого. Человек, на руках которого кровь Лейси, никогда не станет хозяином Вайдекра. Бедняк, напавший на господина, никогда не найдет здесь приюта. Он будет наказан немедленно.

Когда в пятнадцать лет произносят слово «немедленно», то именно это и имеют в виду. Ральф должен умереть, пока не высохла кровь на его руках.

— Мне пора идти, — сказала я.

Ральф помог мне подняться и стряхнуть с платья приставшую солому.

— Я бы хотел поскорей занять коттедж Тайков, — нетерпеливо произнес он. — Напомни об этом своему брату завтра утром. Я не хочу ждать, пока умрет старик. Он может прекрасно сделать это и в другом месте. Нет причин откладывать это.

— Конечно, — покорно согласилась я. — Мне еще о чем-нибудь поговорить с Гарри?

— Ну, пожалуй, мне скоро понадобится конь, — ответил он задумчиво. — Некоторое время из-за траура Гарри не будет ездить верхом. И вряд ли твоя мать станет держать на конюшне эту лошадь, виновницу несчастного случая. Но она тут ни при чем, я точно знаю. Пусть Гарри отдаст ее мне.

При мысли, что Ральф будет скакать на породистой лошади отца, я вспыхнула от гнева, но мой голос оставался сладким.

— Конечно, Ральф, — мягко сказала я. — Ты захочешь многое изменить.

— Конечно, — протянул он. — А когда стану хозяином, то еще больше.

Слово «хозяин» в его устах заставило меня вздрогнуть, но мои глаза ничего не выражали.

— Мне уже пора, — повторила я, и мы обнялись на прощание.

Он поцеловал меня сладко и крепко, и я с рыданием спрятала голову на его плече. Какой знакомый запах — костра в лесу, юношеского пота и его кожи. Боль утраченной первой любви пронзила мое сердце. Я отчаянно обхватила руками тело Ральфа, которое я так хорошо знала и так сильно любила.

Он поцеловал меня в макушку и поднял за подбородок мое лицо.

— Что это? — спросил он. — Слезы?.. — Он наклонился и слизнул их, как кошка. — Не надо плакать, моя милая. Все теперь пойдет по-другому. Ты никогда больше не будешь плакать.

— Я знаю. — Меня не заботило, что я могу выдать себя этими словами. — Я знаю, что все пойдет по-другому. Это-то и заставляет меня грустить. Ах, моя любовь! Мой дорогой Ральф! Ничто больше не повторится.

— Все пойдет гораздо лучше, Беатрис. — Он непонимающе смотрел на меня. — Ты ведь ни о чем не жалеешь?

Я улыбнулась:

— Ни о чем. Все, что случилось, ты сделал ради меня и Вайдекра. У меня нет сожалений.

— Подожди немного, Беатрис, — удержал меня Ральф. — Не уходи такая грустная. Скажи мне, что с тобой.

Я улыбнулась, чтобы успокоить его, но боль так сжимала мое сердце, что я боялась не выдержать и разрыдаться.

— Ничего, все в порядке. До свидания, мой любимый.

Я действительно боялась, что не найду в себе силы расстаться с Ральфом, так преданно глядевшим на меня, так верившим в мою любовь. Половина моей души осталась с ним.

— Прощай, моя единственная любовь, — прошептала я, когда он уже не мог слышать меня.

Этой ночью мой разум сыграл со мной во сне какую-то шутку. Мне приснился Ральф, но не герой моих ночных кошмаров, а прежний Ральф нашего любовного лета. Я скользила по нашему розовому саду, не касаясь ногами дорожки. Ворота были открыты, и я тут же перенеслась на берег реки, где виднелся знакомый силуэт. Я знала, что это он, и мы слились в каком-то необыкновенном экстазе счастья. Я стонала от наслаждения, но пароксизм его разрушил мой сон и я проснулась; однако последняя картина сна потянулась за мной, и я увидела лицо моего любовника. Это был Гарри. Но меня это нисколько не шокировало, наоборот, я счастливо улыбалась. Увидеть Гарри во сне не казалось мне странным, мы постоянно проводили время вместе, и я находила все больше удовольствия в его обществе. Мы вдвоем бродили по нашим садам, планируя новые посадки и места будущих тропинок. Затем, когда привезли саженцы деревьев и кустов, мы провели два восхитительных дня, помогая трем садовникам рассаживать их.

Иногда мы вместе уезжали к холмам. Мне еще не позволялось скакать верхом из-за траура, но я приказывала заложить старую коляску и впрячь в нее мою кобылку. Правила я сама, Гарри скакал рядом, и я думала, как приятно было бы отцу увидеть нас, так дружно опекающих землю, которую он так любил.

— Ты не устала, Беатрис? — заботливо спрашивал Гарри.

И я улыбалась в ответ, и мы взбирались на самый верх, чтобы заглянуть на уже зеленеющие поля и леса или, оглянувшись назад, окинуть взглядом синий сверкающий простор моря.

Мое чувство почтительного страха перед образованностью Гарри стало таять, особенно когда я видела, как мало он знает о земле. И я начала прислушиваться к его рассказам о книгах и мыслям, важным для него. По-настоящему же оживлялась я, когда Гарри начинал говорить о земле и о том, почему владеть ею должны только избранные. Гарри, заметив это, добродушно подтрунивал надо мной, говоря:

— О Беатрис! Тебя волнует только то, что относится к Вайдекру и его земле. Ты просто маленькая язычница!

Но я только смеялась и в ответ ласково упрекала его, что он, наоборот, даже не может отличить дикого овса от злаков пшеницы, что вообще-то было убийственной правдой.

Возможно, если бы по соседству жило больше наших сверстников, мы проводили бы меньше времени в обществе друг друга. К тому же знай Гарри получше сельское хозяйство, он не нуждался бы так сильно в моих советах. Траур мешал Гарри провести зимний сезон в Лондоне, а мне уехать в гости на несколько дней. В общем, положение складывалось таким образом, что мы все время были вместе. Мама, правда, пыталась удерживать меня дома, привлекая к занятиям молодой леди, но я упорно сопротивлялась, имея к тому же убедительный предлог — посвящать в хозяйство Гарри.

Земля скучала по отцу. Гарри знал о хозяйстве мало и вникал во все дела очень медленно, наши арендаторы браконьерничали и грабили нас без удержу. Гарри не смог собрать людей ни на сев, ни на прополку наших полей. Но на фоне его беспомощности рос мой авторитет, и — о боже! — каким наслаждением было чувствовать себя хозяйкой Вайдекра. Я действительно распоряжалась здесь как хозяйка, и все реже меня посещала мысль о том, как хорошо было бы владеть этой землей самостоятельно. Гораздо приятней было скакать с Гарри целыми днями по проселочным дорогам, а по вечерам сидеть вместе у камина и чувствовать на себе его любящую улыбку.

Он уже не казался школьником, отпущенным на каникулы домой. Это был молодой мужчина, расцветший и окрепший на привольном воздухе. Что же касается меня, то с каждым днем моя кожа все больше приобретала медовый оттенок, глаза светились все ярче, а волосы рыжели на солнце. Однако я чувствовала, что мне все больше не хватает любви и тепла. Я крепче сжимала губы, вспоминая грубые, настойчивые поцелуи Ральфа, мое тело горело под черным траурным шелком, когда я думала об его интимных, бесстыдных объятиях. В одну из таких минут, когда мы вдвоем сидели в библиотеке у камина, я почувствовала на себе пристальный взгляд Гарри и вспыхнула до корней волос.

Как ни странно, Гарри ничего не сказал, но смотрел на меня так, будто бы он смущен и растерян тоже.

Мы были совершенно разными. С Ральфом мы не испытывали нужды в словах, мы оба знали, предстоит ли сегодня ненастье или будет ясный день. Мы оба знали, когда крестьяне собираются работать на холмах и нам следует укрыться подальше в лесу. Мы оба знали, что страсть и земля — самые важные в мире вещи, а все остальное не имеет значения.

Гарри же понятия не имел о таких вещах. Но я не чувствовала презрения к нему, наоборот, меня разбирало любопытство узнать, что он считал важным и первостепенным. Гарри был для меня очень привлекательной загадкой, и мой интерес к нему возрастал с каждым днем. Правда, мама разрушала нашу идиллию, настойчиво призывая меня к жизни благовоспитанной леди, а не управляющего имением. Но даже ей приходилось признавать неопытность Гарри и его потребность в моих советах. Однажды, когда ей удалось оставить меня дома из-за визита дам из Хаверинг-холла, мы потеряли больше пятидесяти фунтов за один день работы. Гарри не смог уследить за работой жнецов, и они утащили у нас приблизительно треть собранного зерна.

Дамы — леди Хаверинг и маленькая мышка Селия — вежливо болтали с мамой, а я, наблюдая в окно за садящимся солнцем, с бессильным отчаянием думала о жнецах. Когда Гарри вернулся к чаю, все мои опасения подтвердились. Он с великой гордостью доложил, что они закончили с работами на Малой ферме. Если бы они работали как следует, они бы не управились с ними и до конца следующего дня. Гарри уселся подле Селии и занялся болтовней и пирожными, в то время как я едва могла усидеть на месте от беспокойства.

Эти двое провели не меньше получаса в дурацких разговорах о чудесной погоде и последних романах, пока мой тяжелый взгляд не заставил Гарри подняться. Этого обласканного судьбой Купидона совершенно не заботила мысль о том, что рабочие в это время устроили себе славный перерыв. Еще столько же времени Гарри провел раскланиваясь и целуя ручки и явно сожалея, что приходится уезжать. Загадочные вкусы моего прекрасного братца не всегда можно было одобрить.

— Вы, кажется, обеспокоены урожаем, мисс Лейси? — тихо спросила Селия.

Я остро взглянула на нее, размышляя, не дерзость ли это, но ее мягкие карие глаза смотрели невинно, а личико дышало добротой.

— Это первый урожай, заботы о котором лежат на Гарри, — рассеянно ответила я. — Он много отсутствовал и пока не очень силен в хозяйстве. Боюсь, что мне надо было сопровождать его.

— Вы бы не согласились?.. — Селия запнулась. — Если вы любите править… — Она опять смешалась. — Мы приехали в мамином экипаже, и мы с вами могли бы…

Тут она замолкла окончательно, но смысл ее речи уже был для меня ясен. На горизонте скапливались грозовые тучи, и я знала, что это для нас означает.

— Править? — воскликнула я. — Но это было бы чудесно!

«Мамин экипаж» оказался огромной старомодной каретой, и после небольшой суматохи мы разместились в нем и направились в поле. Селия тщательно защищала свое личико от лучей солнца, — по сравнению с моим цвет ее лица был молочно-белым. Казалось, что она обсыпана мукой, в то время как мое лицо, руки и шея золотились от загара, а на носу виднелась даже россыпь веснушек. Даже в моем траурном одеянии я была гораздо ярче Селии. Она выглядела бледненькой и тихой, едва осмеливавшейся поднимать глаза и без конца поджимавшей свои пухлые, как бутончик розы, губки. Она казалась гораздо моложе меня, хотя была на пять лет старше.

По-видимому, ее совсем не тревожило то, что в двадцать один год она все еще не была замужем. Лорд Хаверинг провел ее первый сезон в Хаверинг-холле, вместо того чтобы вывезти ее на ярмарку невест в Лондон. Почти все состояние леди Хаверинг было промотано им после свадьбы на скачках и за игорным столом, и его дочери мало что осталось. Собственное состояние Селии, спасенное заботами разумных родственников от ее расточительного отчима, гарантировало ей одно-два предложения, но Селия отказала претендентам, а леди Хаверинг не стала настаивать. Теперь Селия проводила свои дни дома, имея весьма смутное понятие о том, что в жизни девушки могут присутствовать и радостные минуты.

У нее было мало поводов радоваться жизни. Когда ее мать приняла предложение лорда Хаверинга и переехала в его дом, она захватила с собой Селию, разумеется, не спрашивая ее мнения. В возрасте одиннадцати лет эта несчастная девочка стала присматривать за невоспитанными и шумными детьми своего отчима, который, в попытках расплатиться с карточными долгами, рассчитал экономку, няню и гувернантку и сложил все бремя забот на свою новую жену и приемную дочь.

Высокородные, но дурно воспитанные отпрыски лорда Хаверинга не питали никаких теплых чувств к своей новой сестрице. Селия жила тихой незаметной жизнью, пребывая в постоянном одиночестве в сердце одного из самых больших владений графства и неся молчаливый траур по своему отцу.

Приданое Селии составляли превосходные земли, расположенные неподалеку от нас. Мы были с ней знакомы с детства, когда наши мамы обменивались визитами, а нас приглашали друг к другу на детские праздники. Когда же я стала постарше и получила возможность проводить время с моим отцом, я прекратила поездки в Хаверинг-холл. Иногда мы наезжали туда во время охоты с гончими, и я, раскрасневшаяся, одетая в ярко-зеленую или синюю амазонку, лишь мельком видела ее в белом атласе, стоящую у окна. Она, разумеется, не принимала участия в охоте. Я думаю, что единственными событиями в ее жизни были две воскресные службы в церкви и редкие светские визиты вроде наших. Что сейчас внушило ей мысль прокатиться со мной в поле, знает один Бог. Я погоняла и погоняла лошадей, чтобы скорее прибыть на место, а о чем думала Селия, меня мало заботило.

Едва мы прибыли в поле, моя правота во всей ясности предстала предо мной. Дюжина мужчин жали, за ними следовали их жены и дети, подбирающие колосья и складывающие их в мешки. По бытовавшему у нас правилу, после того как урожай был собран, крестьянам разрешалось выходить на поле и собирать колоски для своей скотины. Сегодня же они, пользуясь беспечностью Гарри, проделали старый, всем известный трюк: резали стебли так коротко, что они не связывались в снопы и оставались лежать в поле на радость их семьям.

Вместо того чтобы наблюдать за порядком, Гарри, оставшись в одной рубашке, с серпом в руках стоял в конце линии. Несмотря на мою досаду, я не могла не признать, что выглядел он в таком виде очень привлекательно. Без парика, с откинутыми назад золотистыми волосами, он казался гораздо выше и стройнее большинства окружавших его мужчин. Темные брюки плотно облегали его мускулистые стройные ноги. Клянусь, я не могла без волнения смотреть на брата. Глаза Селии тоже не отрывались от него. Наконец, заметив нас, он бросил свое дурацкое занятие и подбежал к нам.

— Надеюсь, что тебе удастся не обрезать себе ноги по колено, — ядовито сказала я.

Мне было ужасно жарко, и я ненавидела себя в этом тяжелом траурном платье рядом с воздушной сияющей Селией в белых шелках и под очаровательным зонтиком.

Гарри рассмеялся в восторге.

— Я тоже надеюсь, — счастливым голосом ответил он на мою насмешку. — Как это чудесно! Вы знаете, что это мой первый урожай?

Селия не отрывала глаз от него, от распахнутой на груди рубашки, которая открывала едва тронутую солнцем грудь с виднеющимися на ней волосками.

— Жнецы должны стоять поближе друг к другу, — говорила в это время я. — Иначе они пропускают целый ярд при каждом шаге вперед.

Гарри улыбнулся Селии:

— Я — новичок в этих делах.

— Я тоже ничего не знаю об этом, — ответила Селия ему с большой теплотой. — Но мне нравится смотреть, как люди работают.

— Работают! — насмешливо повторила я. — Да сегодня у них просто праздник. Гарри, пожалуйста, помоги мне слезть.

Я оставила этих двоих наслаждаться прекрасной сценой и пошла через поле к жнецам.

— Смотри-ка, — сказал один из них достаточно громко, чтобы я слышала. — Это идет хозяйка.

Раздался тихий смешок, и я тоже усмехнулась.

— Подурачились, и хватит! — властно сказала я так, чтобы слышали все. — Ну-ка все — сдвиньтесь поближе. Джон Симон, я не собираюсь кормить бесплатным зерном твою семью зимой. Подвинься-ка поближе к Уильяму. А ты, Томас, подойди поближе к забору. Вы думаете, я не понимаю, что за игру вы тут затеяли. Если будете так продолжать, на Михайлов день[7] я вас всех выгоню.

Пересмеиваясь и подталкивая друг друга локтями, они сдвинулись и начали работу сначала, теперь уже делая все как положено. Я улыбнулась при виде нашего урожая, скошенного и складываемого в стройные копны. Затем обернулась и пошла к карете.

Селия заливалась смехом, как певчий дрозд, а Гарри улыбался, с интересом наблюдая за ней. Я не обратила внимания на эту трогательную картину.

— Гарри, теперь ты понимаешь, как именно они должны работать? — спросила я.

— Да, — равнодушно ответил он, — я говорил им, но потом они опять как-то рассеялись по полю.

— Они стараются обвести тебя вокруг пальца, — продолжала я. — Покажи им наконец, что ты здесь хозяин.

Гарри усмехнулся Селии, и я увидела ее ответную застенчивую улыбку.

— Никуда-то я не гожусь, — произнес он кокетливо, явно напрашиваясь на комплимент.

— Вот именно, — быстро подтвердила я, не дав Селии и рта раскрыть. — Возвращайся к ним и не давай им отдыхать более десяти минут.

Домой Гарри вернулся уже при золотом свете месяца, когда мы переодевались к обеду. С непонятным волнением услышала я стук копыт его лошади и более придирчиво глянула на себя в зеркало. Я решила заколоть волосы повыше на затылке и задержалась, пытаясь сравнить себя с Селией. Я была красива и знала это. Бог дал мне хорошую внешность, спасибо Ему, но мне было интересно, как я выгляжу рядом с прелестной Селией. Я вспомнила сегодняшнюю сцену на поле и впервые подумала, что Гарри может быть неприятно, когда я командую им на людях. Вполне возможно, что его сердце не подпрыгивает при виде меня так же, как только что подпрыгнуло мое при звуке его приближения. И конечно уж, он не следит за мной так внимательно и не ловит каждое мое движение, как это делаю я.

Я спустилась в мамину гостиную и подошла к большому трельяжу, стоявшему в простенке. Там я могла видеть себя в полный рост. Мой вид не разочаровал меня. Черное мне шло гораздо больше, чем те бледные тона, которые меня заставляли носить раньше. Это платье имело низко опущенный корсаж и вырез типа каре. Оно делало меня стройной, как тростинка; высоко зачесанные волосы обрамляли лицо естественными локонами, а глаза при свете свечей казались мерцающими, как у кошки.

Свет в комнате падал только на меня, и все очертания позади терялись в неясном полумраке. Зеленые фалды занавесей у старинной кровати казались развесистыми лапами ели в свете моей одинокой свечи. Отблеск огня загадочно играл на противоположной стене. Игра света, а может быть, обостренное воображение, — но мне на минуту показалось, что я не одна в комнате. Не оборачиваясь, я продолжала вглядываться в зеркало, пытаясь разглядеть тень в углу комнаты.

Это был Ральф.

Он лежал, как ему и хотелось, на старинной хозяйской кровати. На его лице играла та теплая, любящая улыбка, которая всегда появлялась у него при виде меня. Улыбка, в которой смешивались доверие, нежность, мужская гордость и какой-то привкус грубой силы.

Я замерла, не в силах ни вздрогнуть, ни пошевелиться. Я не видела его ног.

Если они целы, то, значит, все последние месяцы были просто ночным кошмаром, а сейчас это сладкая реальность. Если же их нет, следовательно, ночной кошмар продолжается и я просто схожу с ума. Я должна обернуться и понять, что происходит.

Мое лицо было единственным освещенным местом в комнате и как-то призрачно смотрело на меня из зеркала. Я закусила губу для храбрости и медленно, медленно повернулась.

В комнате никого не было.

Кровать была пуста.

— Ральф? — хрипло спросила я, и свеча в моей руке задрожала.

Я сделала три шага и подняла ее повыше, чтобы видеть все углы комнаты. Подушки и вышитое покрывало на кровати лежали несмятыми. Я потрогала трясущейся рукой подушку, она была холодной.

Здесь никого не было.

Я добрела до маминого туалетного столика и буквально уронила на него подсвечник.

— О боже! — простонала я жалобно. — Не дай мне сойти с ума. Не насылай на меня этой страшной болезни сейчас, когда я так близка к миру и покою.

Долгие минуты прошли в полной тишине, прерываемой лишь тиканьем старинных дедовских часов в коридоре. Я глубоко вздохнула и отняла руки от лица. Мое отражение в зеркале было по-прежнему привлекательным, но я смотрела на него как чужая. Я никогда не подозревала о том, какой мрак и ужас прячутся в глубине этих зеленых кошачьих глаз.

Внезапно где-то рядом скрипнула половица, и дверь отворилась. Я вскрикнула от страха, но оказалось, что это мама. Секунду она стояла не двигаясь, внимательно, с каким-то странным выражением глядя на меня.

— Ты кокетничаешь перед зеркалом, Беатрис? На тебя это не похоже, — немного помолчав, мягко сказала она. — Я напугала тебя? Ты такая бледная. О чем ты думала сейчас?

Я натянуто улыбнулась и отвернулась от зеркала. Мама молча подошла к комоду и достала из верхнего ящика носовой платок. Молчание странным образом затягивалось, и я ощутила некоторый прилив тревоги.

— Ты, должно быть, соскучилась по своим нарядным платьям, — как всегда не вовремя, сказала мама. — Мисс Хаверинг так очаровательна сегодня, не правда ли? Я думаю, Гарри не остался к ней равнодушен.

— Гарри? — механически переспросила я.

— Они очень подходят друг другу, — продолжала мама, брызгая туалетной водой на кружева носового платка. — Земли, которые пойдут ей в приданое, так удобно расположены, совсем рядом с нашими, я знаю, папа всегда любовался ими. Да и сама она очень милая, очаровательная девушка. Дома ей приходится нелегко, но малышка сумела приспособиться к этим несчастным обстоятельствам. Леди Хаверинг уверяла меня, что Селия не стремится ни к каким переменам, и мы можем не торопиться. Я думаю, что это была бы прекрасная партия.

Я почувствовала все нараставшую досаду. Мама могла бы не рассуждать так долго, кто лучше подходит Гарри. Гарри — мой друг. Мы вместе управляем Вайдекром.

— Она подходит Гарри? — Недоверчивость в моем голосе нарастала.

— Наилучшим образом, — подтвердила мама, стараясь не встречаться со мной глазами. — Ты, я надеюсь, не думаешь, что Гарри останется на всю жизнь холостяком? Забудет свой долг перед семьей и умрет бездетным?

Я молча уставилась на нее. Об этом я никогда не думала. Мои мысли не забегали так далеко вперед. Сейчас для меня существовало только это лето нашей растущей близости, тепло его улыбки, нежность в его голосе, когда он говорил со мной.

— Я вообще никогда не думаю о будущем, — откровенно призналась я.

— Зато я думаю. — В голосе мамы прозвучало нечто такое, что заставило меня насторожиться.

Для меня она всегда была малозначащей пешкой на великолепной шахматной доске нашего Вайдекра, и сейчас мысль о том, что мама способна заглянуть глубоко в мою душу, напугала меня. Она знала меня, как никто другой. Она дала мне жизнь, ухаживала за мной, она видела мою любовь к земле и растущее желание управлять ею. Если б она знала!.. Но здесь я оборвала себя. Заглянуть за барьеры, которые я воздвигла в своей собственной душе, было немыслимо даже для мамы.

Она тревожилась обо мне годами. Ее мелкие придирки только раздражали меня. Папа всегда самодовольно утверждал, что Лейси из Вайдекра не могут ошибаться, так что ее жалобы на меня казались всем просто плодом ее глупого городского воспитания. Но сейчас, когда папы не стало, выяснилось, что ее суждения обо мне были достаточно здравыми. Она не только считала, что я веду себя неподобающе, — это легко можно было исправить, — нет, она находила, что мои мысли и поступки вообще не соответствуют мыслям и поступкам молодой девушки.

— Мама… — неожиданно для себя произнесла я, и это был полуосознанный призыв к помощи, к защите, которую она могла бы дать мне против моих страхов. Хотя то, чего я боялась больше всего, было недосягаемым для ее зорких глаз.

Она прекратила возню с ящиками и подошла ко мне, беспокойно изучая мое лицо.

— Что случилось, Беатрис? — спросила она. — Что с тобой? Хоть ты мое собственное дитя, временами я даже не могу понять, о чем ты думаешь.

Я молчала. Я не находила слов. Видеть мамино лицо и разговаривать с ней всего через несколько минут после этой страшной галлюцинации было свыше моих сил.

— Что-то происходит в нашем доме, что-то идет неправильно, — продолжала она уверенно. — Меня всегда считали дурочкой, но это далеко не так. И сейчас я знаю, что в нашем доме происходит что-то плохое.

Я протянула руки, наполовину призывая ее, наполовину — защищаясь от тех слов и мыслей, которые могли прийти ей на ум. Она не приняла моих рук. Она не сделала ни одного движения ко мне, продолжая холодно изучать меня.

— Ты любила отца совсем не так, как обычно любят своих родителей дети. Я ведь наблюдаю за тобой всю жизнь. Ты любила его, потому что он был сквайр и потому что он владел Вайдекром. Я знаю это. Со мной здесь никогда не считались, и мое мнение никого не интересует. Но я уверена, что в такой любви есть что-то… опасное.

У меня перехватило дух, когда она на минуту задумалась, а затем нашла это слово.

Я сжала за спиной руки, чтобы не выдать их дрожь, и отвернулась от матери, чтобы скрыть свою ужасную бледность. Если бы я даже была убийцей, стоящей на эшафоте, я не могла бы чувствовать себя более виновной, более ошеломленной.

— Мама… — почти прошептала я. Это была мольба остановиться, не казнить меня больше такими ужасными словами.

Она подошла вплотную ко мне. Я готова была отступить, но, собрав всю свою храбрость и гордость, оставалась стоять как вкопанная. Я смотрела ей в глаза моими отважными, лживыми глазами и не опускала их.

— Беатрис, я намерена женить Гарри на Селии, — с трудом произнесла мама, и я увидела в ее глазах слезы. — Поверь, ни одна женщина не стремится к появлению другой в ее доме. Ни одной матери не хочется, чтобы ее сын отвернулся от нее ради своей невесты. Но я делаю это для Гарри. — Помолчав, она добавила: — И для тебя. Тебе придется расстаться со своим слепым обожанием этой земли и ее хозяина. Когда в доме появится другая девушка, немногим старше тебя, ты начнешь больше выезжать. Ты будешь навещать Хаверингов, возможно, ездить с ними в Лондон. И Гарри будет поглощен Селией и станет меньше времени проводить с тобой.

— Ты хочешь стать между мной и Гарри? — спросила я с импульсивной обидой.

— Да, — резко ответила она. — Что-то происходит в этом доме. Я не могу сказать что, но я чувствую это. Какое-то дуновение опасности. Я ощущаю это, когда вижу вас с Гарри вместе. Вы оба мои дети. Я люблю вас обоих. И я спасу тебя от любой опасности, какая бы ни угрожала тебе.

Я собрала все свои силы для того, чтобы доверчиво улыбнуться маме и ласково сказать ей:

— Мама, ты просто устала и горюешь о папе. У нас всех еще траур. Нет никакой опасности, никакой угрозы. Просто брат и сестра стараются вместе делать работу, которую хорошо знал и любил их отец. Это только работа, мама. И скоро Селия будет помогать нам.

Она вздохнула и нервно пожала плечами.

— Мне хотелось бы верить в это. Иногда я думаю, что схожу с ума, везде подозревая опасность. Может быть, ты и права, Беатрис, и это только горе диктует мне разные страшные мысли. Прости меня, дорогая, что я встревожила тебя своими глупостями. Но помни, пожалуйста, что я сказала. Сейчас, когда папы не стало, ты находишься под моей опекой и тебе придется вести более нормальную жизнь. Пока Гарри нуждается в твоей помощи, ты можешь поддерживать его. Но когда у него появится жена, твое влияние не понравится им обоим. И я надеюсь, Беатрис, что ты благоразумно воспримешь эти перемены.

Я склонила голову, чтобы скрыть улыбку.

— Хорошо, мама, — безмятежно ответила я, а сама подумала: «Тебе не усадить меня за шитье в гостиной, когда светит солнце и жнецы выходят на поле. И ты, мама, это хорошо знаешь».

Но помолвка все же показала, насколько уязвимо мое положение. У меня не было никаких планов на подобный случай. Это Ральф умел все планировать, и он заплатил за это. Я же, как ребенок, могла только купаться в солнечном свете дня, я даже не была главным действующим лицом этим летом. Просто я пока знала больше, чем знает Гарри. Я лучше разбиралась в потребностях нашей земли и наших людях. Но этим летом всходила звезда Гарри, и, сколько я ни отдавала приказаний и как ни суетилась, лишь когда он появлялся, все вокруг преображалось.

Конечно, он не мог следить за жатвой так, как это делала я. Он бывал то слишком дружелюбен — принимаясь сам косить, — то слишком недосягаем для жнецов — когда уезжал домой обедать. Они предпочитали работать со мной, зная, что свое дело я сделаю хорошо — расставлю их на поле, пересчитаю скирды, спланирую работу на завтра. Но когда придут их дочери с флягами сидра и домашнего пива и огромными буханками хлеба — я останусь и поем с ними, такая же голодная, как и они.

Но в этом году они не принадлежали мне. Они принадлежали Гарри.

Я не могла возненавидеть его за это. Но всеми фибрами моей души я ненавидела законодателей: мужчин-юристов, мужчин из Парламента, мужчин-землевладельцев — за то, что они создали целую систему, чтобы отлучить своих матерей, жен и даже дочерей от того единственного, ради чего стоило жить, — от владения землей. Но к Гарри я относилась по-прежнему. Никто не мог бы питать к нему злые чувства. Его всегдашняя готовность к улыбке, мягкий характер, юмор, приятная внешность привлекали к нему любовь всех, где бы он ни появлялся. Мужчины-жнецы предпочитали работать со мной, но их женщины краснели как вишни, когда вблизи появлялся Гарри. Он был божеством урожая в то лето. А я была жрицей мрака.

Никто не оставался равнодушным к обаянию нового хозяина, и думаю, что, когда наступил разгар лета, никто, кроме меня, уже и не вспоминал прежнего сквайра. Для всех Гарри был восходящим солнцем, прекрасным золотоволосым принцем Вайдекра. А я, всегда, как ночь, в черном, работала не жалея себя, но без проблеска радости.

Лучшим временем в Вайдекре, сливками года, считался праздничный ужин в честь завершения сбора урожая, когда убрана уже вся пшеница. В последние дни ни один человек в поместье — будь он мужчиной, женщиной или ребенком — не мог избежать тяжелой изнурительной работы наперегонки с непогодой, наступающими осенними дождями, стремясь спасти каждый сноп пшеницы от злой осенней ночи.

Я вернулась после прогулки с головой, полной мыслями о чем угодно, только не о турнепсе. Невнятное бормотание Селии об ухаживании Гарри наполнило меня ревностью и томлением. Она, может быть, и счастлива, вручая мне ключи от своей будущей семейной жизни, но я-то видела, к кому постоянно обращены глаза моего брата, чье лицо он постоянно ищет взглядом.

Я оставила ее в гостиной и поднялась к себе в комнату снять шляпку. Я глянула на себя в зеркало, но мое отражение не принесло мне радости. Если Гарри предпочитает сливки с сахаром, то моя яркая и сильная красота мне не союзник. Разглядывая себя в зеркале зелеными, темными от желания глазами, я не могла поверить, что человек, которому я отдаю свое сердце, так равнодушен ко мне. Я вздохнула и прижалась лбом к холодному стеклу.

И сейчас, когда Гарри сидит возле Селии на софе, именно он норовит поймать взгляд своей невесты. А мы с Гарри, часто бывая вместе, имели так мало волшебных минут. К тому же мама никогда не оставляла нас вдвоем, не сводя глаз со своего любимого сына.

На повороте лестницы я помедлила. Какая-то нерадивая служанка оставила дверь черного входа открытой, и случайно забредший сюда кот восседал в коридоре первого этажа, гордый как лев. Мама совершенно не выносила присутствия в доме кошек, она буквально заболевала от этого, с ней случались страшные припадки удушья, от которых нас предостерегал ее врач. Поэтому мне следовало немедленно выбросить это животное на улицу, пока оно не наделало здесь бед.

Но я почему-то медлила. В моей голове не было ясного плана, мною просто двигала любовь. Мне требовалось побыть с Гарри вдвоем подальше от зорких, проницательных глаз мамы. И сейчас передо мной затеплилась возможность избежать ее присутствия. Моя рука притронулась к задвижке, и дверь ее спальни чуть приоткрылась. Кот, словно повинуясь моим мыслям, мгновенно шмыгнул в образовавшуюся щель, горделиво подняв хвост. И я закрыла за ним дверь. Я не впускала туда кота, он вошел сам, а моя рука просто прикрыла дверь. И я сошла в гостиную с лицом ясным и спокойным, как Фенни в тихий летний день.

Я села рядом с Селией, и мы даже спели небольшой дуэт. Ее чистый, но слабый голосок уверенно вторил моему, более глубокому и богатому голосу. Затем Гарри и она запели какую-то народную песню, и я тихонько выскользнула из комнаты.

Хитрое создание сидело прямо на подушках, на которых ночью должна спать мама, но я поманила его и, взяв за шкирку, выбросила на улицу.

Мы очень устали в тот день, однако около полуночи я была разбужена суматохой и беготней горничной в коридоре. Я уже собиралась встать, чтобы помочь ей, но моя постель была такой теплой и я так хотела спать. Не успев додумать эту мысль до конца, я уснула.

Когда я зашла проведать маму утром, шторы у нее были опущены и в комнате стоял запах камфары и лавандовой воды. Мама лежала очень спокойно, бледная как полотно.

— Извини, дорогая, но я не могу говорить, так мне плохо. Передай Гарри, чтобы он не беспокоился. Я скоро поправлюсь.

Мамино лицо было искажено от боли, и я затрепетала от сочувствия. Но я ни в чем не виновата, я не сделала ничего дурного. Это коварные боги Вайдекра вершили свои загадочные дела, а я только слепо повиновалась им.

— Мама, — сказала я слабым голосом.

Я так нуждалась в ее улыбке. Я буду ухаживать за ней, а когда она поправится, мама полюбит меня, ей надоест обожать Гарри и она научится ценить меня.

Мама открыла глаза и увидела мое встревоженное лицо.

— Все в порядке, Беатрис, — произнесла она с оттенком нетерпения. — Иди завтракать. Мне нужен только отдых.

Меня обидел ее тон. Она всегда обижала меня. Я не дождалась от нее улыбки, которая была мне так нужна. Мне нет необходимости оставаться с ней.

Пока мама отсутствовала, мы с Гарри прошли в столовую и первый раз в жизни пообедали одни за накрытым и освещенным свечами столом. Говорили мы почему-то вполголоса, хотя комната мамы была далеко. Я посидела с Гарри, пока он пил свой портвейн, а потом мы вместе спустились в гостиную и поиграли в карты, пока Страйд не внес чайный столик. Когда я передавала Гарри его чашку, наши пальцы соприкоснулись, но я не задрожала, а только улыбнулась. В дружеском молчании мы долго сидели перед камином.

Этот вечер был как тихий остров в бушующем море страстей. Никто не отвлекал Гарри от меня, мне не угрожала потеря его любви, и я могла просто сидеть и улыбаться и думать. Перед сном он запечатлел на моем лице спокойный братский поцелуй, — честное слово, мне не надо было большего. Всю ночь я проспала совершенно спокойно, без постыдных сновидений.

На следующий день стояла прекрасная погода, и мы решили устроить себе праздник и поскакали вместе к холмам. Мой траур подходил к концу, и я заказала себе некий нейтральный вариант — светло-серую амазонку, которая мне очень шла. Нижняя юбка была сшита из мягкой серой шерсти, а маленький жакетик — из серого бархата. Если к этому добавить изящную серую шляпку, то я могла оставаться в трауре годами, настолько шел мне этот костюм.

На вершине холма мою шляпку унесло ветром, и мы с Гарри оба кинулись за ней. Гарри догнал ее раньше, хотя, признаться, я немного натянула поводья и придержала лошадь. С глубоким поклоном он подал ее мне, как старинный паж — корону своей королеве.

Наши лошади медленно трусили плечо к плечу, по старой, едва заметной дороге. С южной стороны на нас глядело сверкающее и манящее море. В небе кружились жаворонки, с песней забираясь все выше и выше, а затем вдруг стремглав бросаясь вниз к земле. В лесу раздавался зов кукушки, а совсем рядом с нами задумчиво гудел шмель и тихо жужжали пчелы.

Я была одна на моей земле с тем единственным человеком, в котором нуждалась. Сегодня Гарри был ничей, и мое изголодавшееся, ревнивое сердце знало, что мы будем одни еще весь этот долгий вечер. Он будет смотреть только на меня и улыбаться только мне.

Наша беседа текла неторопливо. Мы говорили о последней книге, которую прочел Гарри, о доме, о тех переменах, которые произойдут в октябре. Затем вдруг без перехода Гарри заговорил о Селии.

— Она такая чистая, Беатрис, такая невинная, — начал он. — Я так уважаю ее. Обидеть ее мог бы только негодяй. Она как прекрасная статуэтка из дрезденского фарфора. Как ты считаешь?

— О да, — подтвердила я с готовностью. — Она прекрасна, как ангел. По-моему, только немного застенчива? — Я допустила в моем голосе нотку доброжелательного вопроса.

— И нервна, — согласился Гарри. — С таким животным, как ее отчим, она и понятия не имеет, какой счастливой может быть семейная жизнь.

— Какое несчастье, — осторожно произнесла я. — Какое несчастье для этой очаровательной девушки, твоей будущей жены, быть такой холодной.

Гарри быстро глянул на меня.

— Это то, чего я боюсь, — откровенно сказал он.

Наши лошади уже спустились в маленькую уютную лощину, с одной стороны которой отвесно вздымался холм, а с другой ее скрывала от посторонних глаз небольшая ореховая рощица. Сидя здесь, мы чувствовали себя как в укрытии, и при этом с запада перед нами открывалась половина Англии. Гарри спрыгнул с седла и стал привязывать лошадь. Я же продолжала оставаться в седле, позволив Соррель неторопливо щипать траву.

В моих ушах чисто и настойчиво звенела песня, я знала, что это не жаворонок поет высоко в небе, — это звучит волшебная песнь Вайдекра и сейчас стремительно поворачивается колесо моей судьбы.

— Ты — человек сильных страстей, — продолжала я свою мысль.

Профиль Гарри, стоявшего рядом с моей лошадью, отвернувшись от меня, был строгим и чистым, как профиль греческой статуи.

— С этим мне ничего не поделать, — ответил он, и его щеки порозовели.

— Я понимаю, со мной происходит то же самое. Это у нас в крови, я думаю.

Гарри быстро повернулся и уставился на меня.

— Леди всегда воплощает собой совершенство, — продолжала я. — На людях ее поведение должно быть безупречным, но с тем, кого она любит и кого она выбрала, следует быть всегда ласковой.

Гарри продолжал смотреть на меня. Я не находила больше слов. Я просто смотрела на него, не скрывая своей любви и желания, и не понять этого было нельзя.

— У тебя есть жених? — изумленно спросил он.

— Да нет же, — взорвалась я. — И никогда не будет.

Я наклонилась с седла и протянула ему руки. Он опустил меня на землю, и я схватилась за лацканы его сюртука, близкая к истерике от гнева и горечи.

— О Гарри! — простонала я, и мой голос прервался рыданием. Боль в сердце была такой сильной, что даже заглушила песню, звучавшую у меня в ушах. — О Гарри! О Гарри, любовь моя!

Он замер от моих слов, будто они превратили его в камень. Я не могла унять слезы. Я погибла, он никогда не полюбит меня, а я не могу сдержаться. Я так ждала его и так стремилась к нему, что теперь, когда его руки обнимали меня, я не находила в себе сил разыгрывать из себя невинное создание вроде Селии. Я схватилась за его сюртук, будто бы тонула. Он продолжал стоять не двигаясь, но его руки обхватывали меня крепко, как клещи. Мои рыдания стали стихать, и я прикусила изнутри щеки, чтобы успокоиться. Медленно, с трудом я слегка отодвинулась от него, чтобы взглянуть в его лицо.

Глаза Гарри стали темными от желания, и его сердце под моей рукой билось как сумасшедшее. Его губы дрожали, и он смотрел на меня так, будто бы хотел съесть живьем.

— Это грех, — низким голосом сказал он.

Мир перевернулся для меня. Я не находила слов, чтобы возразить ему.

— Нет, — заторопилась я. — Совсем не так. Так надо, Гарри. Ты сам чувствуешь, что так надо. Это не грех. Совсем нет.

Голова Гарри медленно наклонилась ко мне, и мои глаза закрылись, ожидая его поцелуя. Он был так близко, что я чувствовала его дыхание и, приоткрыв рот, ловила каждый его вдох. Но он не целовал меня.

— Это грех, — повторил он тихо.

— Гораздо худший грех жениться на женщине, которая холодна как лед, — пробормотала я. — Гораздо хуже жить с женщиной, которая не может любить тебя, не знает, как ей любить тебя, в то время как я провожу все дни, сгорая от любви к тебе. О, пожалей меня, Гарри! Если ты не можешь любить меня, то хотя бы пожалей.

— Я люблю тебя, — возразил он дрожащим голосом. — О Беатрис, если б ты только знала. Но это грех.

Он повторял эти слова как заклятие, чтобы держать себя в руках. Я чувствовала, как его тело напряглось от желания, но он все еще контролировал свои чувства. Он любил меня, он хотел меня, но не прикасался ко мне. Я больше не могла выносить этой пытки и, быстро изогнувшись, со всей силы укусила его дразнящий пленительный рот. Моя рука все еще держала кнут для верховой езды, и теперь я изо всех сил стукнула его рукояткой по груди Гарри и прорыдала:

— Гарри, я убью тебя. — Я действительно могла бы это сделать.

Я поранила ему губу. Гарри прижал руку ко рту, и, когда отнял ее, на его пальцах была кровь. Увидев это, он вскрикнул и всем телом обрушился на меня. Разрывая на мне платье, он впился в мою грудь, целуя и кусая меня без жалости. Извиваясь, я стягивала с него бриджи, а он пытался поднять мои юбки, путаясь в них.

Все еще наполовину одетые и не осознающие, что делаем, мы катались по земле, и Гарри нетерпеливыми, неопытными толчками вколачивал тяжесть своего тела в мои икры, спину, ягодицы, не находя меня. Но уже через секунду у него все получилось, и это было пугающе, как падение с дерева, и больно, как удар кинжалом. На мгновение мы оба замерли от неожиданности, а потом он принялся терзать мое тело, как терьер терзает пойманную мышь. Я кричала, мои руки и ноги обхватили его спину, и мы, наверное, были похожи на какую-то фантастическую змею. Издав низкий стон, Гарри замер, а я, голодная, неудовлетворенная, выгибала и выгибала свою спину, пока наконец не затихла тоже со стоном облегчения.

Медленно я открыла глаза и увидела голову Гарри на фоне нашего голубого неба и наших жаворонков, поющих где-то высоко-высоко. Владелец Вайдекра тяжело лежал на мне. Его семя было во мне, его земля была под нашими сплетенными телами, наша трава была судорожно зажата в одной из моих рук, и маленькие луговые цветы впитывали мой пот. Наконец, наконец-то я обладаю и Вайдекром, и его хозяином. Наша земля под нами, а он внутри меня. У меня вырвалось рыдание. Та боль желания, которая, казалось, сопровождала меня всю жизнь, и моя тревожная ревность отпустили меня.

Услышав мое рыдание, Гарри поднял голову, его лицо было воплощением вины и раскаяния.

— О господи, Беатрис, что я могу сказать? — беспомощно произнес он.

Он сел и спрятал лицо в руки, опустив виновато плечи. Запахнув на груди платье, но постаравшись сделать это не слишком плотно, я села рядом с ним, мягко положив голову на его плечо. Мое тело еще дрожало после его грубого вторжения, мой разум был еще затуманен от счастья, и я не могла понять, что происходит с Гарри.

Он поднял голову в ответ на мое прикосновение и посмотрел на меня с жалким выражением лица.

— Господи, Беатрис! Я, должно быть, так тяжело обидел тебя! А я так сильно люблю тебя. Что я могу сказать? Мне так стыдно!

Минуту я смотрела на него, ничего не понимая, но постепенно его слова проникли в мое сознание, и я поняла, что все случившееся он воспринимает как своего рода насилие.

— Это моя вина, — сказал он. — Я так хотел тебя с того самого дня, когда спас тебя из рук этого чудовища. Господи, прости меня, но я все время представлял тебя обнаженной, как тогда на полу. О, неужели я спас тебя для того лишь, чтобы погубить самому. — И он опять уронил голову в отчаянии. — Беатрис, клянусь небом, я никогда не хотел этого. Я — негодяй, но, Бог свидетель, я не замышлял против тебя ничего плохого. Я даже не думал, что такие вещи возможны между братом и сестрой. Я страшно виноват и не отрицаю своей вины. Но, Беатрис, я даже не знал, что так бывает.

Я мягко положила руку на его глупенькую голову.

— Ты совсем не виноват, — успокаивающе произнесла я. — Тут нет ничьей вины. Ты мечтал обо мне, а я мечтала о тебе. Ты не должен винить себя.

Гарри поднял наполненные слезами глаза, и в них мелькнул лучик надежды.

— Но это большой грех, — неопределенно проговорил он.

Я пожала плечами, от этого движения мое платье немного распахнулось, и взгляд Гарри мгновенно оказался прикованным к моему плечу и округлой груди.

— Я не думаю, что это грех, — ответила я. — Я всегда знаю, когда делаю что-нибудь плохое, а сейчас совсем не так. Я ждала этого всю мою жизнь. И я не вижу в этом ничего плохого.

— Все равно я поступил неправильно, — возражал Гарри, не отводя глаз от моей груди. — Это очень плохо, — повторил он снова. — И никто не может оправдать мои действия, только потому что я не…

Его голос, голос опытного мужчины, совсем упал, когда я легла на спину и закрыла глаза. Гарри вытянулся рядом со мной, опершись на локоть.

— Твои рассуждения нелогичны, Беатрис… — начал он, но я не дала ему продолжить.

Он склонился ко мне и поцеловал мои закрытые веки так легко, как касается бабочка своими крылышками цветка.

Я не двигалась и едва дышала. Я лежала тихо, как лист, а Гарри прокладывал дорожку поцелуев по щеке, по шее и вниз к ложбинке на моей груди. Он отодвинул лбом платье и потерся о мою грудь лицом настолько бережно, насколько до этого был груб, а затем взял в рот мой сосок.

— Это грех, — невнятно пробормотал он.

Его глаза были закрыты, поэтому он не мог видеть, как я улыбалась.

Я лежала спокойно, ощущая на своем лице свет солнца и тяжесть опять прильнувшего ко мне Гарри. Он мог знать все премудрости риторики, но зато я слышала в себе волшебную песнь Вайдекра и легкую власть молодого тела. Мы слегка касались друг друга, и это было как свет молнии перед бурей. Мы терлись друг о друга, как спаривающиеся выдры, лицом к лицу, тело к телу, наслаждаясь каждым мгновением.

— Это грех, и я не стану делать этого, — опять повторил Гарри, и его слова еще больше возбудили нас обоих.

— Не стану, — повторил он опять.

Мы прижались друг к другу, и он скользнул ко мне так же осторожно, как входит выдра в глубокую воду.

— Беатрис, моя любимая, — сказал он.

Я открыла глаза и улыбнулась ему.

— О Гарри, моя любовь! Моя единственная любовь.

Он застонал и прижался губами к моему рту, и его язык и тело вошли в меня одновременно.

На этот раз мы были более сдержанными, более медлительными. Я скользила и извивалась под ним, чтобы он чувствовал меня как можно больше. Его неловкие движения доводили меня до восторга. Затем мы стали двигаться все быстрее и быстрее, пока взрыв чувств не заставил Гарри, приподнявшись, резко вбивать мои плечи и спину в мягкую землю в экстазе и триумфе.

Затем мы долго-долго лежали неподвижно.

Потом я встала, с успокоившимися чувствами и истерзанным телом, и, одевшись, стала вынимать из околоседельной сумки ветчину, еще теплый хлеб, пиво для Гарри в глиняном кувшине и большую ивовую корзинку спелой вайдекрской клубники. Мы ели, как голодные волки, у меня было такое чувство, как будто я постилась целый год. Гарри принес мне стаканчик воды из ближайшего ручья, и какой же вкусной и свежей она оказалась!

Доев клубнику, я легла на спину и замерла, глядя в высокое небо. После недолгого колебания Гарри лег рядом со мною, облокотившись на руку и с любовью разглядывая мое лицо. Когда я улыбнулась, он взял прядь моих волос и стал бездумно наматывать их на палец.

— Это тебе приятно, — утвердительно сказал он.

Это не было вопросом, он видел и чувствовал мой восторг, так что у меня не было нужды лгать.

— Да, — без колебаний ответила я и перекатилась набок.

Теперь мы смотрели прямо друг на друга.

— Тебе не кажется, что мы поступаем плохо?

Моральные сентенции Гарри не имели власти над его телом, но ему всегда нужны были слова. Даже сейчас, опустошенный, он хотел словами выразить то, что носилось в воздухе вокруг нас.

— Мы — Лейси из Вайдекра, — просто сказала я.

Этим утверждением я как бы прикрывала и оправдывала свое поведение. Оно звучало по-прежнему гордо, хотя человек, произнесший эти слова, давно лежал в земле, а его сын, мой брат, находился в моих объятиях.

— Мы же — Лейси из Вайдекра, — настойчиво повторила я.

Гарри не понимал. Ему нужно было много слов и высокопарных объяснений. На меньшее он не соглашался.

— Кто еще мог бы обладать мною? — спросила я. — Кто еще мог бы любить тебя? На нашей земле, на которой мы — хозяева?

Гарри улыбнулся.

— Беатрис, ты раздуваешься от гордости, как маленький павлин. Это всего лишь мелкое поместье. Есть гораздо большие имения и гораздо более древние фамилии.

Теперь я смотрела на него, ничего не понимая. Может быть, Гарри шутит? Но к моему изумлению, он действительно так думал. Мне не верилось, что он мог сравнивать наш Вайдекр с другими поместьями, как будто Лейси могли жить где-нибудь еще, как будто другая земля могла существовать для нас.

— Ты прав, — ответила я, не задумываясь. — Но это ничего не значит. Эта земля принадлежит только одному хозяину и только одной хозяйке. И это всегда будут Лейси из Вайдекра.

Гарри кивнул:

— Хорошо сказано. И никому не должно быть дела до того, что происходит на нашей земле. Я согласен с тобой, наша земля — это наша собственность. Но дома мы должны быть осторожны.

Я широко открыла глаза. Мне казалось, что наша любовь подобна любви бабочки к цветку и не нуждается в том, чтобы ее скрывали от слуг и соседей. Для Гарри же это было нечто совсем другое. Но он прав. Над этим следовало поразмыслить.

— Каким образом мы будем встречаться дома? — спросил он меня. — Моя спальня находится рядом с маминой, и она прислушивается к каждому моему вздоху. А твоя — на втором этаже, где я совсем не бываю. А я хочу видеть тебя, Беатрис.

— А как насчет западного крыла? — предложила я, размышляя вслух. — Мы очень редко пользуемся гостевыми спальнями, и гостиная для завтрака почти всегда стоит закрытая. Почему бы нам не превратить ее в контору, где мы могли бы работать, а свою спальню я переведу в гостевую.

Гарри замер, пытаясь представить будущие перемены.

— Комната для гостей? Какая?

— Которая примыкает к твоей комнате, — сказала я с улыбкой. — Они соединены дверью, — она сейчас загорожена шкафами. Но мы легко можем открыть ее и тогда сможем встречаться в любое время дня и ночи.

Гарри просиял, как ребенок, которому предложили игрушку.

— О Беатрис, как бы это было чудесно!

Но тут лицо его омрачилось.

— Мама, — протянул он задумчиво. — Даже малейшая тень подозрения убьет ее. Я бы никогда не простил себе этого. К тому же существует Селия. И в конце концов, мы должны подумать о твоем будущем.

Я опять почувствовала стену слов, воздвигаемую Гарри между нами, и прикрыла глаза, чтобы мой брат не догадался о том, какие воспоминания о прошлом чудесном лете с Ральфом приходят мне на ум. Тогда мы не обменивались и полудюжиной слов при каждой встрече. Но Гарри был такой умный.

Я шутливо толкнула его в бок, и он упал на спину в мягкую, сочную траву. Он легко улыбнулся мне, но тут же его глаза потемнели от желания, и я прильнула к нему. Все его тело напряглось в ожидании предстоящего чуда, но никакого чуда не произошло… Он оставался спокойным. Я подняла лицо к его шее и вытянула губы, будто собираясь поцеловать его. Но вместо этого я тихонько дунула на его кожу и увидела пробежавшую по его телу чувственную дрожь. И так я скользила вниз по его груди, нигде его не касаясь, но он везде ощущал мое присутствие. Мое дыхание как бы проводило прямую линию от его загорелой шеи вниз, к ямочке его пупка. Когда дуновение, исходившее от моих губ, достигло завитков его волос, я откинулась назад, торжествуя. Мои щеки горели, глаза сверкали сознанием моей всепоглощающей власти над его телом.

— Не беспокойся ни о чем, Гарри, — убеждающе повторяла я. — Думай только о том, что ты хочешь сейчас сделать.

Ему не понадобилось много времени на эти раздумья.

Дома мама все еще была нездорова, но голубые тени уже исчезли с ее лица и дыхание стало легче. Одна из горничных призналась нашему дворецкому Страйду, что, кажется, это она забыла закрыть заднюю дверь. Страйд пригрозил ей увольнением и теперь ждал моих распоряжений на этот счет.

— Конечно, ее следует уволить, — велела я.

Я уже и вправду забыла о моей руке, лежавшей на задвижке маминой двери. Страйд кивнул и распахнул перед нами двери. Гарри сидел на одном конце нашего огромного стола, я — на другом. Мы сияли от счастья в ярком свете свечей, как два ангела, и комната, казалось, светилась нашей любовью.

Мы беседовали о земле. Мы говорили о здоровье мамы, о том, что хорошо бы ее вывезти на несколько дней к морю или показать лондонским докторам. Когда Страйд подал для меня фрукты и миндальное печенье, а для Гарри — сыр и портвейн, он оставил нас, поклонившись и тихо затворив за собой двери. Мы прислушались к звуку его удаляющихся шагов. Вскоре все стихло. Мы остались одни.

Гарри наполнил свой бокал темно-красным густым вином и поднял его в мою честь.

— Беатрис! — сказал он с чувством.

Я церемонно приподняла в ответ свой бокал. Мы молча улыбнулись друг другу.

Было утонченное удовольствие в том, чтобы сидеть здесь так чинно и церемонно после нашей яростной, страстной схватки в лощине. Я с удовольствием смотрела на элегантно одетого Гарри и надеялась, что составляю ему хорошую пару в нарядном платье глубокого фиолетового цвета.

Вдруг Гарри разрушил охватившие меня чары.

— Что делать с моей женитьбой на Селии? — спросил он. — Как мне поступить?

Я немного встревожилась, потому что почти совсем забыла о Селии. Сегодня я была не в настроении что-то планировать, о чем-то думать. Я чувствовала себя глубоко удовлетворенной, как, должно быть, чувствует себя дворовая кошка после грубой случки со случайным котом. Но Гарри прав — нам следует подумать о Селии. И я с удовольствием отметила, что решение будет нашим общим: его и моим. Никогда больше мама не будет встревать со своими глупыми замечаниями, касающимися меня и Вайдекра. Отныне я сама буду принимать решения.

— Она попросила меня поговорить с тобой, — сказала я. И, вспомнив страхи Селии, касающиеся сексуальности Гарри, я не смогла сдержать улыбки и передала ему содержание нашей беседы. — Она хочет оставить свой дом и стать хозяйкой Вайдекра, ничего не дав тебе при этом, не став тебе настоящей женой.

Гарри кивнул.

— Холодна, как я и думал.

Как и положено вновь обращенному, Гарри был преисполнен энтузиазма. Невинность Селии больше не манила его, ее холодность он презирал.

— Она предлагает сделку, в которой все получает, но ничего не дает, — значительно сказал он.

— Она и вправду немного напугана, — справедливо заметила я, — потому что находит твои ухаживания довольно грубыми.

— Грубыми! — удивился Гарри. — Беатрис, клянусь, я только поцеловал ее в губы и слегка обнял. Ну, может быть, немного прижал… — Он оборвал себя. — Но едва ли я могу назвать это грубым. А ты?

Его рассудительные слова замерли на губах при воспоминании о том, что произошло между нами сегодня, и Гарри удовлетворенно усмехнулся. Одним движением мы оба поднялись и встали около камина, глядя на догорающие дрова. Затем я подняла глаза и взглянула в зеркало: как шел этот темно-фиолетовый цвет моему счастливо улыбающемуся лицу. Сейчас мои глаза казались еще более похожими на кошачьи, отблески свечей играли на моих волосах. Я стояла на расстоянии вытянутой руки от Гарри, дразня его своей близостью.

— Она хотела бы заключить с тобой соглашение, — объяснила я.

— Что она имеет в виду? — осторожно спросил Гарри.

— Она знает, что Вайдекру нужен наследник, и готова пойти на это, — честно продолжала я. — Но я думаю, что она довольно холодна по природе и предпочла бы, чтоб ее оставили в покое. Она — спокойная и застенчивая девушка, и нетрудно догадаться, что ее дом является пыткой для нее. В Вайдекре она ищет мира и спокойствия и заплатит за это рождением наследника.

— Это устраивает нас, Беатрис?

Вопрос Гарри уверил меня, что теперь все в Вайдекре будет решаться по моему слову.

Именно я буду решать, быть ли венчанию. Селия станет пешкой в моих руках, так же, впрочем, как и мама. Я держу у себя в кулаке самого хозяина Вайдекра, и теперь вся его земля, власть, его состояние будут моими, если только я этого захочу.

Я небрежно пожала плечами.

— Тебе выбирать, Гарри, — равнодушно ответила я, словно не думала только что об этом решении. — Тебе следует жениться, чтобы полностью войти в наследование и забрать опеку над имением из рук лондонских судейских. Иначе нам придется ждать твоего совершеннолетия. Это может быть Селия, а может быть любая другая. Кроме того, жена, которая не ищет слишком часто твоего общества, будет довольно удобна для нас с тобой.

Гарри перевел глаза с затухающего камина на меня.

— Ты находишь меня грубым, Беатрис? — глухо спросил он.

Отрицательный ответ вертелся на кончике моего языка, но какой-то мудрый инстинкт удержал меня. В Гарри был какой-то странный изъян: он смешивал боль и удовольствие. От мысли, например, что он причинил мне страдание, его сердце забилось чаще, а щеки — порозовели. Его возбуждение заставило меня внутренне вздрогнуть. Путь Гарри не был моим, но я могла удовлетворить эту страсть.

— Да, ты причинил мне боль, — медленно выдохнула я.

— Тебе было больно? — спрашивал он так напряженно, словно готов был прыгнуть на меня.

— Ужасно, — подтвердила я. — Ты кусал мои губы так, что из них пошла кровь.

— Ты боялась меня?

— Да. Но я отомщу тебе за это.

Это был ключ к Гарри. Статуя ожила. Одной рукой он прижал меня к себе для жестокого, кусающего поцелуя, а другой, смяв шелк моего платья, впился в мои ягодицы. Мой рот приоткрылся, и он властно уложил меня на пол, взяв меня грубо, как врага. Одной рукой он зажал мне руки над головой, так что я оказалась совсем беспомощна под ним, а другой поднял мои юбки. Но когда я стала сопротивляться, он немедленно выпустил меня, обуздав свой порыв. Однако я высвободила руки только для того, чтобы обнять его.

— О моя любовь! — проговорила я.

Извращенный. Болтливый. Чванный. Но он был хозяином Вайдекра, и поэтому я хотела его.

— Моя любовь, — повторила я снова.

Эту ночь я спокойно спала в своей кровати впервые с тех пор, как умер отец и так ужасно погиб Ральф. Мой дорогой Гарри снял с меня это страшное напряжение, и я чувствовала себя свободной. Ни разу за всю ночь я не услышала щелканья захлопнувшегося капкана и хруста ломаемых костей. Ни разу я не подскочила в испуге, услышав, как ползет к моим дверям страшный калека, волоча на своих обрубленных ногах капкан. Гарри сделал меня свободной. Золотоволосый юноша вывел меня из тьмы моего страха.

Я стояла перед туалетным столиком и пыталась разглядеть в зеркало, какой я выгляжу в глазах Гарри. Я случайно увидела синяк на моей левой груди и с удивлением подумала, что даже не заметила, как это произошло. В раннем свете утра моя кожа казалась шкуркой спелого персика. От белой, с высоким подъемом ступни до кончиков моих каштановых кудрей я была словно создана для любви. Я бросилась обратно в кровать и выгнула шею, чтобы посмотреть, какой меня видел Гарри, когда брал меня на траве или на деревянном полу гостиной. И, внимательно разглядывая себя, я решила, что Гарри и сам должен скоро прийти ко мне. Только начинало рассветать, горничная еще не приходила будить меня, мама спокойно спала в своей комнате. Мы могли бы немного побыть здесь вместе, а потом, после завтрака, сбежать в нашу лощину.

Поэтому я даже не шелохнулась, услышав шаги около моей двери, а просто повернула голову, улыбкой приветствуя Гарри. Но тут — от неожиданности я даже подпрыгнула — вошла моя мама.

— Доброе утро, дорогая, — ласково сказала она. — Ты не простудишься? Что это ты делаешь?

Я промолчала. Неужели не понятно, что я делаю?

— Ты только что проснулась? — продолжала она.

Я делано зевнула и потянулась за одеждой.

— Да, только что. Я, должно быть, все сбросила с себя ночью, потому что было очень жарко.

Одетой я почувствовала себя увереннее, но внутри меня кипело раздражение: на себя — из-за того что я начала какие-то неловкие объяснения, и на нее — из-за того что она входит ко мне в комнату, как в свою.

— Как хорошо, что ты уже встала, — произнесла я, улыбаясь. — Ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь? Не лучше ли тебе будет лечь после завтрака в постель?

— О нет, — заявила мама таким тоном, будто она никогда и дня не проводила в постели, и уютно устроилась на подоконнике.

— Я чувствую себя намного лучше. Ты знаешь, это бывает со мной после сердечных приступов. Когда они проходят, я чувствую себя так, будто бы никогда больше не заболею. Но ты, Беатрис, — она так внимательно посмотрела на меня, что я даже села в постели, — как ты хорошо выглядишь, такая свеженькая и сияющая! Произошло что-нибудь приятное?

Я улыбнулась и пожала плечами.

— Да нет, ничего, — рассеянно произнесла я. — Вчера Гарри взял меня на прогулку к холмам, и мне было так хорошо!

Мама кивнула.

— Тебе следует больше времени проводить на воздухе. Если у нас на конюшне найдется лишний работник, то можно велеть ему сопровождать тебя, и тогда ты сможешь больше выезжать. Но я сомневаюсь, что у нас есть лишние работники, ведь сейчас все лошади работают в поле. Когда Гарри женится, ты можешь выезжать с Селией. Только надо научить ее ездить верхом.

— Отлично, — согласилась я и переменила тему разговора.

Мама заговорила о платьях и предложила мне сшить что-нибудь хорошенькое к венчанию Гарри.

— А пока они будут отсутствовать, мы подготовим небольшой бал к их возвращению, и он станет твоим первым выходом в свет. Таким образом, ты будешь выезжать вместе с Селией, и, если Хаверинги возьмут ее в Лондон, ты можешь отправиться с нею.

Кувшин в моей руке задрожал, и вода перестала литься.

— Они уезжают? — переспросила я.

— Да, — беззаботно ответила мама. — Селия и Гарри отправляются в один из этих новомодных туров после венчания. Они планируют съездить во Францию или Италию — разве тебе никто не сказал об этом? Селия хотела бы сделать наброски, а Гарри интересуется фермами, о которых он читал в журналах. Я терпеть не могу такие круизы, да и ты, наверное, тоже. Но им это, должно быть, понравится.

Я склонилась над тазом для умывания и плескала безостановочно воду себе на лицо, стараясь заслониться от мамы таким образом, чтобы она не видела выражение гнева и боли, которое вызвали ее слова. Я не чувствовала себя несчастной, я была способна на убийство. Мне хотелось ударить Селию, кинуться на нее и выцарапать ее хорошенькие глазки. Я хотела видеть Гарри изнемогающим от страданий, на коленях вымаливающим у меня прощение. Я просто не могла вынести мысли, что эти двое отправятся в карете в путешествие, будут останавливаться в отелях. Совсем одни, без семьи и друзей, они смогут ежеминутно целоваться, и никто им ничего не скажет, а я в это время должна томиться здесь, как старая дева, и ждать возвращения Гарри.

Ведь только прошлой ночью я мечтала о том, что теперь у меня будет своя самостоятельная жизнь, я была уверена, что судьба Гарри у меня в руках и я знаю секрет его чувственности. Всего несколько часов назад мы лежали с Гарри на твердой земле, а сейчас мама рассказывает мне подобные новости, как будто за это время ничего не изменилось.

— Это идея Гарри? — спросила я, отнимая от лица полотенце.

— Он и Селия додумались до этого, пока распевали вместе итальянские песни, — объяснила мама благодушно. — Они будут отсутствовать недолго, всего два-три месяца, и вернутся домой к Рождеству.

Вся моя прежняя боль вернулась ко мне. Стало даже еще хуже, поскольку теперь я знала, что такое его любовь. И я не смогу вынести присутствие здесь другой женщины, обладающей и его любовью, и властью над Вайдекром. Если я сейчас потеряю Гарри, я потеряю все, что я когда-либо имела, — и мое удовольствие, и мою землю. В точности как и предсказывал Ральф.

Это путешествие нужно предотвратить. Я хорошо знала Гарри и понимала, что если он останется вдвоем с Селией, то уже через два месяца влюбится в нее. А кто может ему сопротивляться? Я видела, как он возится с испуганным жеребенком или покалеченной собакой и как гордится своим умением завоевывать доверие слабого существа. Он простит холодность Селии, помня, как жестоко жизнь обошлась с ней, и поставит своей целью завоевать ее дружбу. Как только он придет к этому, он решит, что лучшей невесты ему не надо.

При холодной и чопорной внешности Селия обладала любящим сердцем, имела превосходное чувство юмора. И конечно, Гарри будет стремиться растопить лед ее грустных глаз и сделать ее счастливой. В один прекрасный момент они станут дороги друг другу, и однажды ночью, после оперы или дружеского обеда вдвоем, Селия улыбнется от вина или от какого-то нового чувства, зародившегося в ее душе. Гарри наклонится поцеловать ее, а она ответит ему. Он слегка коснется ее груди, и она не отведет его руки. Он обнимет ее узкую, гибкую спину и станет нашептывать нежности, а она улыбнется и закинет руки ему за шею. А я? Я буду забыта.

Ни одна из этих панических мыслей не отразилась на моем лице, пока мы с мамой спускались к завтраку. И я испытала новый приступ боли при виде того, как радостно Гарри приветствовал маму, как он обрадовался ей, и его улыбка, предназначавшаяся мне, была такой же солнечной и открытой. Я мало ела, зато Гарри с усердием поглощал холодную ветчину, телятину, свежий хлеб, тосты с маслом и медом и под конец съел персик. Мама тоже ела и шутила с Гарри, будто никогда не была больна. Одна я сидела молча, на своем старом месте, ближе к концу стола.

— Беатрис выглядит сегодня так хорошо, что, я думаю, ей следует побольше кататься верхом, — заметила мама, пока Гарри отрезал себе еще одну порцию мяса. — Может быть, ты станешь гулять с ней каждый день? — спросила мама так, будто я была щенком.

— С удовольствием, — беззаботно ответил Гарри.

— Покатайтесь сегодня утром или лучше после обеда, — предложила мама.

Я умоляюще подняла глаза от своей тарелки и посмотрела на Гарри: «Сейчас, сейчас! Скажи „сейчас“, и мы поскачем в нашу долину, и я забуду свою ревность и боль и подарю тебе такую радость, что ты никогда в жизни не захочешь другой женщины».

Гарри улыбнулся мне своей открытой, братской улыбкой.

— Если ты не возражаешь, Беатрис, мы могли бы сделать это завтра. Я обещал лорду Хаверингу взглянуть на его вольеры для дичи, и мне неловко опаздывать.

Он взглянул на часы и отодвинул свой стул.

— Я вернусь сегодня довольно поздно, мама. Видимо, останусь к обеду, если меня пригласят. Я не был там уже три дня, и мне следует извиниться.

Он наклонился и поцеловал маме руку, дружески улыбнулся мне и вышел из комнаты, как будто у него не было никаких забот. Я слушала его удаляющиеся шаги, затем стук копыт его лошади. Он уехал, будто любовь и страсть ничего для него не значили. Он уехал, потому что он глуп. Я отдала свое сердце глупцу.

— Ты не должна обижаться, Беатрис, — попробовала утешить меня мама. — Молодой человек не может уделять много времени своей семье, когда он помолвлен с девушкой. Разумеется, он предпочитает общество Селии нашему. Я уверена, что завтра он найдет для тебя время.

Я улыбнулась и изобразила на лице какое-то подобие улыбки.

Я удерживала ее на лице целый день.

После обеда мама отправилась с визитами и была достаточно милосердна к моему жалкому состоянию, чтобы не взять меня с собой. Как только ее карета скрылась из виду, я оседлала лошадь и отправилась к Фенни, не к тому старому коттеджу, а выше по течению, где Гарри иногда пытался ловить рыбу. Я привязала лошадь к кусту, а сама бросилась на землю.

У меня не было слез. Я лежала молча, лицом к земле и позволяла великим волнам ревности и страдания омывать меня. Гарри не любит меня так, как люблю его я. Любовь для него — это случайное удовольствие, а для меня — это жизнь, это частица меня самой. Конечно, у него есть свой круг интересов, газеты, журналы, знакомые мужчины, его помолвка с Селией и его визиты к Хаверингам. Для меня же все, о чем я мечтала, что поддерживало во мне жизнь и счастье, был Вайдекр. Вайдекр и Гарри.

Сейчас у меня остался один Вайдекр. Моя щека прижималась к его влажной, темной земле, и, когда я открывала глаза, я видела крохотные растеньица с листиками-сердечками, пробивающие своими слабыми стебельками упругий торф. Позади их склоненных головок тихо шумела Фенни, похожая на расплавленное олово.

Я лежала неподвижно, пока стук моего рассерженного и обиженного сердца не успокоился и я не смогла расслышать ровное и спокойное биение сердца Вайдекра. Глубоко-глубоко в земле, так что не каждый мог услышать его, билось это великое сердце, справедливое и честное. Оно говорило мне о выносливости и мужестве. Оно напоминало мне о совершенных мною грехах и о многих других, через которые мне еще предстояло пройти.

Застывшая страдальческая маска отца, хруст ломаемых костей Ральфа, даже то, как я выбросила из окна маленького совенка, — все мои грехи прошли перед моим мысленным взором. Вайдекр разговаривал со мной на языке моего одиночества и моей тоски о любви, его сердце учило меня: «Никому не верь. Есть только земля». И я вспомнила совет Ральфа, тот, который он сам забыл так трагически: быть тем, кого любят. Никогда не совершать ошибки и не любить самой.

Я слушала это тайное биение, эти мудрые истины долго-долго, пока моя щека, прижатая к земле, не замерзла, а перед моей серой амазонки не потемнел от влаги. Холод заморозил и закалил меня, и теперь я была как только что выкованная сталь. Я отвязала лошадь и медленным изящным галопом поскакала домой.

Мы пообедали рано, так как не имело смысла ждать Гарри.

Я разливала чай в гостиной, а мама рассказывала мне о своих визитах и сплетничала о соседях. Я не забывала кивать и выказывать живой интерес. Когда она поднялась, чтобы уходить, я положила в камин свежее полено и попросила позволения немного задержаться. Она поцеловала меня на ночь и вышла. Я продолжала сидеть неподвижно, как фея из детской сказки, устремив глаза на догорающие дрова в камине.

Парадная дверь тихо отворилась. Гарри, стараясь не шуметь, прошел через холл, думая, что весь дом уже спит. Когда он открыл дверь и вошел, я, едва взглянув на него, увидела то, на что надеялась: он был несколько навеселе и сильно возбужден.

— Беатрис! — воскликнул он таким голосом, каким жаждущий воскликнул бы: «Воды!»

Я улыбнулась и, еще больше, чем прежде, похожая на фею, ничего не ответила. За меня говорило очарование моего тела и лица.

— Я чувствовал сегодня необходимость побыть с тобой врозь, — сказал он после недолгого колебания. — Мне нужно было подумать.

Мое лицо не выразило и тени раздражения в ответ на эту глупую ложь. Гарри нужно было подумать! Я знала, что на самом деле он растерялся, испугался моей любви и своей собственной, испугался греха, его последствий — и обратился к холоду Селии, сбежав от домашнего жара. И я достаточно хорошо знала моего брата, чтобы понять, что происходило там. Селия и ее хорошенькие сестры раздразнили его воображение. Отменное вино лорда Хаверинга и несколько стаканов портвейна сделали его храбрым. Его прогулка в лунном свете с Селией и ее испуганные отказы в поцелуе оставили его неудовлетворенным и привели обратно к моим ногам. Но это не любовь. Это не та любовь, которая мне нужна.

— Я надеюсь, ты не будешь возражать? — испытующе спросил он, поднимая на меня глаза и протягивая трепещущие руки.

Я сидела с таким видом, будто бы понятия не имела о том, почему я должна возражать. Я молча смотрела в камин.

— Я боюсь думать о нас как о любовниках, — откровенно признался он.

Я ничего не ответила. Моя уверенность в себе росла, но внутренне я все еще ощущала холод, пронизывавший меня в лесу. Я никогда не стану любить человека, который не любит меня.

Он замолчал.

— Беатрис, — снова заговорил Гарри. — Я все сделаю…

Это была мольба. Я победила.

— Мне пора идти, — произнесла я, вставая. — Я обещала маме не задерживаться допоздна. Мы не ждали тебя так рано.

— Беатрис!.. — повторил он, не сводя с меня глаз.

Если я сейчас дрогну и позволю себе хотя бы одним пальцем коснуться завитка его волос — я потеряю все. Если я уступлю ему и он возьмет меня на этом каминном коврике, то завтра утром он опять отправится к Селии и этот маятник будет качаться всю мою жалкую жизнь. Я должна выиграть эту битву с Гарри. Если я потеряю его, я не только потеряю любовь единственного человека, который мне нужен, я потеряю Вайдекр. Я сделала ставку на это слабое, одержимое сомнениями существо, и я должна победить. Против чистой совести и радостной помолвки Гарри я имела только одно оружие — его страстную природу и вкус к извращенному наслаждению, которое он получал со мной. Привкус крови на его губах, мой хлыст на его груди — это он никогда не узнает с Селией.

Я улыбнулась ему, но и не подумала коснуться его протянутой руки.

— Доброй ночи, Гарри, — спокойно сказала я. — Возможно, мы покатаемся завтра вместе.

Я медленно разделась при свете свечи, пытаясь понять, принесла ли моя игра победу или же я потеряла все. Молится ли сейчас Гарри, выпрашивая у Бога праведность, или же он на коленях стоит у моего стула, сжигаемый желанием. Я скользнула в постель и дунула на свечку. В темноте я слышала, как спит погруженный в молчание дом, и заново переживала сцену в гостиной. Изо всех сил я старалась не заснуть. Каждый мускул моего тела дрожал от ожидания.

В тишине ночи я услышала странный, тихий шум и затаила дыхание. Спустя мгновение я услышала опять, как скрипнула половица под чьей-то ногой около моей двери, и затем раздался самый приятный звук в целом мире — тихий жалобный стон Гарри. Я как будто видела, как он стоит на коленях у моей двери, прижавшись лбом к неподатливому дереву.

Он не решался прикоснуться к ручке двери, он даже не осмеливался постучать. Он вел себя как высеченная собака, знающая, кто ее хозяин. Он стоял, мучимый желанием и раскаянием, у моего порога. И я заставила его остаться там.

Я перевернулась на другой бок, улыбнулась в молчаливом восторге… и уснула сном младенца.

За завтраком мама поддразнивала Гарри по поводу темных теней у его глаз и спрашивала, что тому виной — прелестное личико Селии или крепкое вино лорда Хаверинга. Гарри с усилием улыбнулся и с деланым безразличием заметил:

— Утренняя прогулка галопом сметет эту легкую паутину, мама. Ты составишь мне сегодня компанию, Беатрис?

Я улыбнулась и согласилась. Его лицо просветлело. Я ничего больше не говорила за завтраком и помалкивала, пока мы скакали нашими полями, мимо начинающей колоситься пшеницы. Гарри уверенно держал путь к маленькой лощине, там он спешился и обернулся, чтобы помочь мне.

Я продолжала сидеть, не двигаясь и опустив глаза. Я видела, что его уверенность поколебалась.

— Ты обещал мне галоп, — легко напомнила я.

— Я был дураком, Беатрис, — ответил он мне на это. — Я был сумасшедшим, и ты должна простить меня. Пожалуйста, забудь вчерашний день, помни лишь то, что было накануне. Ты подарила мне наслаждение, так не отнимай же его. Накажи меня как-нибудь по-другому, но не будь так жестока. Не обрекай меня на одинокую жизнь в одном доме с тобой! Видеть тебя каждый день и не сметь коснуться тебя! Не обрекай меня на эту живую смерть, Беатрис!

Его голос прервался от рыданий, и, взглянув в его лицо, я увидела как дрожат его губы. Я наклонилась вперед и позволила ему помочь мне спрыгнуть с седла. Но я сразу же высвободилась, едва мои ноги коснулись земли. Его глаза были подернуты влагой желания, и я знала, что мои сейчас совсем потемнели. Медленная горячая волна заливала меня, и мое самообладание таяло очень быстро. Мой гнев на Гарри и желание оказаться под ним слились в одну странную любовь-ненависть. Изо всей силы я ударила его по правой щеке, так сильно, как только могла, а затем, отступив на шаг, по левой.

Инстинктивно он отдернул голову назад и, потеряв равновесие, пошатнулся. Я шагнула к нему и, все еще влекомая гневом, сильно ударила его в ребра. Со стоном наслаждения он упал на траву и поцеловал кончики моих сапог. Я сдернула с себя платье и бросилась на него, как дикая кошка. Мы оба застонали от восторга, когда я уселась на него верхом. Я продолжала колотить его грудь, шею, лицо своими затянутыми в перчатки руками, пока экстаз не бросил меня, как упавшее дерево, ему на грудь. Мы оба долго лежали неподвижно, как мертвые. Я победила.

На следующий день я отправилась с визитом к Селии. Мама тоже поехала со мной, и они с леди Хаверинг уединились в будуаре с образчиками материй на подвенечное платье, чаем и пирожными, пока Селия и я бродили вдвоем по дорожкам сада.

Хаверинг-холл был значительно больше, чем наш дом. С самого начала он был задуман как дворец, в то время как Вайдекр всегда был лишь мелкопоместной усадьбой, конечно, просторной и комфортабельной, но прежде всего — уютным домом для семьи. Огромное здание Хаверинга, перестроенное в прошлом веке в популярном тогда стиле барокко, обладало множеством каменных гирлянд, ниш со стоящими там статуями и портиками над каждым окном. Те, кому нравился такой стиль, считали его действительно шедевром, я же находила его слишком вычурным и помпезным. Мне больше нравились чистые и строгие линии моего дома, с окнами, дающими свет, а не затененными всякими нелепостями.

Сад Хаверинг-холла, в то же время, что и дом, пришел в еще большее запустение. Дорожки, окаймлявшие прямоугольные клумбы и ровную круглую площадку перед домом, напоминали передвижение скучной пешки по шахматной доске. В центре сада был запланирован квадратный пруд с плещущимися в нем карпами, цветущими водяными лилиями и бьющими фонтанами.

В действительности же пруд высох почти сразу, так как в нем оказалась течь и некому было найти и исправить ее. Фонтан вообще так и не появился, так как давление воды было слишком низким, и, когда насосы остановились, он замолк навсегда. Карпы осчастливили только цапель и никого больше.

Цветущие клумбы, правда, все еще сохраняли свою солдатскую прямизну, но растущие на них розы уже трудно было разглядеть среди возвышающихся в человеческий рост сорняков. Эти сорняки напоминали мне дикие цветы Вайдекра — кипрей, наперстянку, но здесь они говорили об упадке и запустении. Дамы Хаверинга — мать Селии, ее четыре сводные сестры и она сама — предпочитали гулять по саду, всплескивая руками при виде такого запустения, но ничего не предпринимая. За неделю двое работников привели бы здесь все в порядок, но никому и в голову не приходило нанять их, и сад, как и сама ферма, постепенно приходил в упадок.

— Это позор, — признавала Селия, — но в доме еще хуже. Там так мрачно от этой мебели, закрытой пыльными чехлами. Повсюду расставлены кувшины на случай дождя. А зимой мы в нем просто замерзаем.

Я кивнула, сочувствуя Селии, которую после второго замужества матери, ни о чем не спрашивая, ввели в этот дом, слишком огромный и отчаянно неудобный. Хотя наши земли и наше положение в обществе не были завидными сами по себе, для Селии они означали отказ от дискомфорта и унижения в ее доме. При опытном управлении поместье Хаверингов тоже можно было привести в порядок, и мы с Гарри ожидали хорошей прибыли от земель, идущих в приданое за Селией. Прежде всего потому, что они имели ту же превосходную почву и благословенный климат, что и наши. Правда, наше поместье процветало не потому, что на скотном дворе содержалось животных в два раза больше, чем у Хаверингов, или наши поля давали в два раза больший урожай. Решающим фактором была, конечно, хозяйская рука. Вайдекром никогда не управляли вечно отсутствующие хозяева, проматывающие доходы быстрее, чем они росли.

Может быть, наш дом был простым и не слишком фешенебельным, а розовый сад — слишком скромным и напоминал маленькие сады у коттеджей. Но это было потому, что наша земля приносила поистине золотую прибыль, а полученные деньги шли на ремонт изгородей, починку зданий. Поля имели возможность отдохнуть перед посевом, а из конюшен привозили и укладывали на землю навоз, чтобы сделать ее еще более плодородной. Но для лорда Хаверинга земля была лишь источником наживы, и его жена и дочери могли жить в разваливающемся сарае, лишь бы только он имел достаточно денег для игры в карты.

— Тебе будет хорошо у нас в Вайдекре, — с сочувствием сказала я Селии.

— Надеюсь, — ответила она. — Особенно с тобой, дорогая Беатрис. И с вашей мамой, конечно.

— Но я удивлена, что вы собираетесь в такое далекое свадебное путешествие, — осторожно заговорила я. — Чья это была идея?

— Моя, — меланхолично произнесла Селия. — О Беатрис! — воскликнула она и виновато оглянулась на дом, как будто ее мама или сестры могли нас услышать. — Это я придумала, когда Гарри был еще таким мягким и спокойным. Я подумала, что мы можем поехать в Париж и Рим и слушать там чудесные концерты и наносить визиты и всякое такое… — Тут ее голос упал. — Но сейчас, когда я представляю себе свадьбу и все, что с этим связано, я жалею, что вообще предложила это. Какой ужас — оставаться наедине друг с другом целыми неделями…

Мое тело прямо растаяло при мысли о том, чтобы быть с Гарри такое продолжительное время.

— Если б только ваша мама могла поехать с нами… — неожиданно сказала Селия. — Или… или ты, Беатрис.

Я была поражена. Только я собиралась отговорить их от путешествия, как дело приняло новый, интересный поворот.

— Да, — заговорила она быстро. — Ты могла бы поехать, чтобы составить мне компанию, пока Гарри будет посещать фермы и слушать лекции, а затем, когда я займусь набросками, вы с Гарри будете развлекаться в Риме.

Мысль о том, чтобы составить Гарри компанию в Риме, заставила мою голову закружиться от предвкушаемого удовольствия.

— О, Беатрис, скажи, что ты согласна. Это сейчас принято. В прошлом году леди Альверсток взяла свою сестру в свадебное путешествие, и Сара Вер поступила так же. Беатрис, сделай мне такое одолжение. В твоем обществе я буду чувствовать себя по-другому, и я уверена, что Гарри это тоже будет приятно.

— Я тоже так думаю, — медленно сказала я.

Мне представились яркие солнечные дни, Селия либо делает наброски, либо разъезжает с визитами, в то время как мы с Гарри наслаждаемся друг другом в одиночестве. Либо по вечерам, когда Селия отправляется на концерт, мы с Гарри остаемся обедать вместе, а затем переходим в маленькую уютную комнатку с бутылкой шампанского. И долгие часы, которые Селия будет посвящать парижским нарядам, станут нашими, как и те короткие минуты, когда она сядет за письма своей маме. А ежедневные прогулки верхом по незнакомым местам, где мы всегда можем отыскать укромный уголок, чтобы обняться!

— Пообещай, что ты поедешь с нами! — отчаянно просила меня Селия. — Я знаю, что опять прошу тебя о чем-то, но, пожалуйста, пообещай мне это.

Я пожала ее дрожащие пальчики жестом доброй сестры.

— Обещаю, что я поеду с вами, — успокаивающе промолвила я. — Но это только ради тебя, Селия.

Она схватила мою руку так, как тонущий человек хватается за соломинку. И я позволила ей благодарно прижаться ко мне. Горячее обожание Селии казалось мне утомительным, но оно давало ощутимую власть над ней и над Гарри. Мы сидели, все еще держась за руки, когда ее сводный брат подбежал к нам.

— Добрый день, мисс Лейси, — поздоровался он, покрываясь юношеским румянцем. — Меня послали разыскать вас и передать, что ваша мама собирается уезжать.

Джордж предложил мне руку, и мы все отправились по заросшей сорняками тропинке к дому.

— Они там говорили о хлебных бунтах. — Мой кавалер сделал неловкую попытку завязать непринужденную беседу с очаровательной мисс Беатрис, украшением графства.

— Да? — спросила я с вежливым интересом. — Где же эти хлебные бунты?

— Вроде в Портсмуте, сказала мама, — неопределенно ответил он. — Там целая толпа разгромила две булочные, требуя хлеба из хорошей муки. Предводительствовал ими какой-то безногий цыган, верхом на огромной лошади. Вообразите только!

— Воображаю, — медленно проговорила я, встревоженная каким-то непонятным мне страхом.

— Представляю толпу со всадником впереди, — с юношеской насмешкой говорил Джордж. — В следующий раз они, наверное, наймут экипаж, запряженный парой.

— Когда это было? — резко спросила я.

— Я не знаю, — равнодушно ответил Джордж. — Несколько недель назад, по-моему. Их, наверное, уже всех схватили. Скажите, мисс Лейси, а вы будете танцевать на свадьбе Селии?

Я улыбнулась в ответ на его открытое восхищение.

— Нет, Джордж, — мягко ответила я. — Я еще в трауре. Но когда он закончится, мой первый танец будет с тобой.

Он покраснел до ушей, и в счастливом молчании мы дошли до веранды. Мама и леди Хаверинг уже не говорили о хлебных бунтах, и у меня не нашлось повода спросить их об этом. Но мне почему-то совсем не понравился рассказ о разгневанном всаднике, у которого нет ног, хотя было непонятно, почему я так встревожилась.

Во всяком случае, сейчас надо было использовать Богом данный шанс и присоединиться к свадебному путешествию. Какой-то мудрый инстинкт подсказал мне повременить и не рассказывать Гарри наедине о просьбе его невесты. Я решила сделать это за чаем при маме, чтобы он не мог отказать мне как любовник, а дал бы свое согласие как брат.

Я подчеркнула, что это приглашение последовало от Селии и без их согласия я не осмелилась дать ей ответ. В это время я внимательно наблюдала за Гарри и видела, как удовольствие слышать эту новость сменилось выражением некоторого сомнения. Честная душа моего брата опять взяла верх, и я с неожиданной болью убедилась, что он с нетерпением ждет возможности остаться наедине с Селией, как можно дальше от ее властной матери, как можно дальше от обожающей его, но все высмеивающей мамочки и как можно дальше от своей желанной и загадочной сестры.

— Это было бы чудесно для тебя, — сказала мама, пытаясь угадать реакцию своего любимого сына. — Как приятно, что Селия хочет доставить тебе удовольствие. Но может быть, Гарри хочет, чтобы ты провела это время здесь? Осенью на земле много работы, я помню, папа всегда это говорил.

— Селия буквально умоляла меня поехать. — Я значительно посмотрела в сторону Гарри. — Она ужасно боится оставаться одна в незнакомом городе, пока Гарри будет осматривать фермы. — Я знала, что он понял тайный смысл моих слов. — Она не совсем разделяет твои вкусы.

Он понял, что именно я имею в виду. Мама с любопытством смотрела на нас.

— У Селии впереди еще много лет, чтобы научиться разделять вкусы Гарри, — мягко возразила она. — Я уверена, она сделает все возможное, чтобы он был счастлив.

— О, конечно, — с готовностью подтвердила я. — Она всех нас сумеет сделать счастливыми и будет восхитительной женой.

Мысль о целой жизни в обществе «восхитительной» жены тенью пробежала по лицу Гарри. Я поднялась с места и направилась к брату. Маме это, вероятно, казалось простым заискиванием, но мы оба знали, что от моей близости его пульс бьется быстрее, а от запаха моей теплой надушенной кожи его дыхание учащается. Я постаралась стать спиной к маме и прижалась щекой к его щеке, чувствуя, как горит его лицо, и зная, что мое прикосновение, вид моей груди выиграют любую битву в его сердце. Теперь не было необходимости спорить с Гарри. Он терялся при первом же напоминании о нашей любви.

— Пожалуйста, возьми меня с собой, Гарри, — льстиво промурлыкала я и незаметно для мамы поцеловала его в уголок глаза. — Я обещаю вести себя хорошо.

Он не мог больше выносить этого искушения и шутливо оттолкнул меня.

— Конечно, Беатрис, — галантно сказал он, — если так хочется Селии, я не стану возражать. Сейчас же напишу ей записку, а потом присоединюсь к вам с мамой в гостиной.

Он поднялся и быстро покинул комнату. Мама спокойно чистила персик и не смотрела на меня. Я скользнула на свое место и маленькими серебряными ножницами отрезала от кисти несколько виноградинок.

— Ты уверена, что тебе следует ехать? — ровным голосом спросила мама, не поднимая глаз.

— А что? — лениво поинтересовалась я. Но мои нервы были напряжены.

Не подыскав удовлетворительного объяснения, она оставила мой вопрос без ответа.

— Ты не хотела бы оставаться одна? Но мы не будем там слишком долго.

— Мне, конечно, было бы легче, если бы ты осталась, — призналась она. — Но думаю, что в течение нескольких недель я сумею справляться с хозяйством. Дело не в Вайдекре… — Конец предложения повис в воздухе.

— Возможно, они хотели бы побыть вдвоем… — нерешительно начала она.

— Зачем это? — холодно спросила я, играя на вере мамы в мою девическую невинность и на ее собственном опыте, согласно которому ухаживание и медовый месяц рассматривались не как прелюдия к счастью, а как вступление в деловые отношения.

— А не лучше ли вам с Гарри побыть некоторое время врозь? — спросила она еще более туманно.

— Мама, — я уже бравировала, — что ты такое говоришь?

— Ничего, — она почти перешла на шепот, — ничего, дитя мое. Иногда я очень боюсь за тебя из-за твоих необузданных страстей. Сначала ты безумно любила своего отца, теперь ты перенесла это обожание на Гарри. Ты как будто одержима навязчивой идеей. Я только хочу, чтобы ты жила нормальной девической жизнью.

— Я и живу нормальной девической жизнью, — после недолгого колебания сказала я. — Просто она не такая, как твоя, потому что времена изменились. Но я ничем не отличаюсь от девушек моего возраста.

Мама промолчала, ибо она никогда не нашла бы в себе храбрости взглянуть открытыми глазами на разворачивающуюся перед ней картину.

— Боюсь, что я не совсем… — проговорила она. — Но мне трудно судить. Мы видим так мало молодых людей. У твоего отца не было свободного времени принимать гостей, и теперь мы живем очень уединенно…

— Не расстраивайся, мама, — тепло ответила я. — Я не одержима Вайдекром, видишь, я уезжаю в середине осени, лучшего из сезонов. Я не одержима Гарри, поэтому я радуюсь его женитьбе и дружу с Селией. У тебя нет причин для страхов.

Мама не имела ни достаточно ума, ни материнского инстинкта, чтобы с уверенностью отделить ложь от правды. Поэтому она проглотила последний ломтик персика и улыбнулась мне.

— Наверное, я слишком уж беспокоюсь, — сказала она. — Но я несу такую ответственность за вас с Гарри. Мне трудно без вашего отца поддерживать в этом доме мир и спокойствие.

— Конечно, — подтвердила я, — когда здесь поселится Селия, все будет намного проще.

Мне удалось навсегда обратить мое сердце в камень по отношению к ней из-за ее вечного предпочтения, отдаваемого Гарри, но я, конечно, могла оценить ее честную попытку заботиться о нас одинаково.

— Я прикажу подать чай, — сказала она и вышла из комнаты.

Я осталась одна в полном смятении чувств. Если бы жизнь была такой, какой ее представляла мама, в ней не существовало бы серьезных проблем. Если бы между мной и Гарри была лишь легкая, безгрешная симпатия, если бы Гарри женился по любви, а мое будущее сложилось бы счастливо в новом доме с любящим мужем — как легко было бы жить без греха.

Дверь отворилась, и вошел Гарри.

— Беатрис!.. — пробормотал он.

Мы смотрели друг на друга поверх полированной поверхности стола, и наши лица четко отражались в ней. У Гарри было красивое, четко вылепленное лицо светлого ангела, и его отражение было еще более прекрасным. Когда я взглянула на себя, мое отражение было бледным как у призрака, а пышно взбитые, напудренные волосы делали меня старше. Глаза были большими и серьезными, а рот — грустным. Мы казались именно тем, кем были в действительности: слабый мальчик и гордая, страстная женщина.

— Я приду к тебе сегодня ночью, — уверенно сказал Гарри. Затем он вопросительно взглянул на меня и добавил: — Ты не возражаешь?

Я заколебалась. Сейчас наступил тот момент, когда мы могли бы прекратить наши неосознанно начатые греховные отношения. Отказ был уже на моих губах, и в дальнейшем мне, я уверена, пришлось бы легче. И мы смогли бы оставить позади эти злые дни. Но в ту же минуту я увидела кончик письма, которое Гарри писал Селии, начинаемое словами «Мой добрый ангел». Он называл ее добрым ангелом, даже сгорая от желания ко мне. И она войдет в наш дом — мой дом — и будет ангелом Вайдекра, в то время как меня вынудят отсюда исчезнуть.

Одно секундное колебание с моей стороны, и Селия завоюет Гарри и Вайдекр навсегда, будто бы всю жизнь к этому стремилась. Она получит Вайдекр без малейшего усилия, словно в награду за свою доброту. Она была добрым ангелом, а я в борьбе со своей судьбой принуждена стать Люцифером.

Я пожала плечами. Моя страсть к Вайдекру завела меня уже слишком далеко, пусть же она ведет меня еще дальше.

И я направилась к двери, на ходу коснувшись Гарри.

— В полночь, — невозмутимо ответила я, — приходи ко мне в комнату.

Я услышала вздох, очень похожий на стон, и прядь моих волос коснулась его щеки. Он последовал за мной в гостиную, как послушный щенок, а мама не могла нарадоваться на двух своих таких любящих детей.

В ту ночь я лежала в объятиях Гарри и позволяла ему любить меня, как будто мы не виделись целую вечность. Моя покорность и страстность волновала его, и мы почти не спали до утра. Мы любили друг друга, затем засыпали, просыпались и опять любили друг друга. Он не возвращался в свою холодную комнату до самого утра, пока не запели птицы в розовом саду и на кухне не послышалась ранняя суета.

Оставшись одна, я не легла спать, а, приподнявшись на подушках, стала смотреть на улицу. Я очень устала: всю ночь мы целовались, обнимались и любили друг друга. Но я не чувствовала того глубокого спокойствия, которое обретала через десять минут пребывания с Ральфом. Гарри вызывал во мне желание, он доставлял мне часы наслаждения, но он никогда не оставлял мира в моей душе. С Гарри я всегда испытывала чувство тревоги. А с Ральфом, сыном цыганки, я отдыхала. Но Гарри владел землей, и я не могла спать спокойно без него.

Но сейчас, казалось, я приближалась к спокойной гавани. Предстояла свадьба, и оба, и невеста, и жених, считали меня своим лучшим другом и союзником. Единственное, что грозило опасностью для моего будущего, было рождение у Гарри наследника. Я могла делить заботы по управлению имением с ним, но никак не с его детьми. Вряд ли я найду в себе силы вынести их присутствие на моей земле. Но пока до этого было далеко. Селия, дрожащая при одной мысли об исполнении супружеских обязанностей, никак не напоминала плодовитую продолжательницу рода.

Поэтому сейчас я ей не завидовала. Я не возражала против того, чтобы она главенствовала за столом или в гостиной, как главенствовала до нее моя мама. Все равно я, как и все в нашем маленьком поместье, знала, кто на самом деле хозяин на нашей земле. Работники и арендаторы советовались всегда только со мной, и, пока Гарри отсутствовал, проводя много времени в Хаверинг-холле, всеми делами занималась я, не обращаясь ни к кому за помощью.

Стало быть, не составляло никакого труда догадаться, что я не собираюсь уступать мою власть над домом новой хозяйке. Я контролировала все счета, и если бы вдруг Селии пришло в голову устроить без меня прием, то она нашла бы повара вежливым, но непреклонным, вина в кладовой — недоступными для нее, а кухню — лишенной всякой снеди. Ничто в этом доме не делалось без моего приказа. Селии предстояло понять, если только она уже не догадалась, что ее роль здесь будет очень ограниченной.

Участие в светской жизни и деревенских чаепитиях — вот чем она могла бы заниматься сколько угодно и без моего благословения. Какая бы срочная работа ни ждала меня в поле, я ни под каким предлогом не могла уклониться от наших еженедельных приемов. Мы принимали у себя по средам после обеда, и я, одетая в шелк или бархат, в зависимости от сезона, непременно восседала за чайным столиком, улыбаясь, болтая или о погоде, или о новом спектакле в Чичестере, или о проповеди викария, или о предстоящей свадьбе.

Каждая среда была омрачена предстоящим приемом, который заставлял мои ноги гудеть от усталости.

— Посиди спокойно, Беатрис, ты же утомилась, — говорила мне мама, когда последний кивающий чепчик исчезал в карете.

— Я утомилась как раз от сидения, у меня от него все болит, — в отчаянии говорила я, и она раздраженно вздыхала. А я накидывала шаль и уходила гулять, пока кровь не приливала опять к моим щекам, чистый воздух не наполнял мои легкие, а пение птиц не успокаивало душу.

Я с удовольствием передала бы эту заботу Селии. Как и воскресенье. После заутрени и плотного воскресного обеда Гарри имел привычку посидеть в библиотеке и почитать серьезную литературу (на самом деле, конечно, это чтение сводилось к неслышному похрапыванию). Я же должна была сидеть в кресле с высокой спинкой и читать маме вслух. Теперь это вполне могла делать и Селия.

Все, что мне нравилось в светской жизни графства, — это небольшие импровизированные балы, когда собиралось достаточно много молодежи и удавалось уговорить непреклонных мамаш разрешить ей потанцевать. Я любила также ассамблеи в Чичестере, которые мы посещали, когда успевали управиться с овцами, если дороги к тому времени становились получше. Еще я любила легкое содружество на охоте и танцы на балах зимой. Все остальное не существовало для меня. Я была точно как папа. Единственное, в чем я нуждалась, — это был мой дом, и Селия могла представлять Вайдекр на каждой вечеринке начиная с сегодняшнего дня и до самого Страшного суда.

Я бы, наверное, с меньшим нетерпением ожидала свадьбы Селии, если бы не знала наверное, что я гораздо, гораздо красивее ее. Она была привлекательной девушкой с мягкими карими глазами и белой, как сметана, кожей. Но рядом со мной она становилась просто невидимой. Тем летом я особенно сияла чувственностью и красотой. Когда бы я ни приезжала в Чичестер, я всегда ощущала на себе взгляды прохожих, как мужчин, так и женщин, смотревших с удовольствием на мою легкую походку, блестящие на солнце волосы и яркое лицо.

Если бы я жила жизнью, которую выбрала мне мама, я бы только и занималась своей внешностью да тем, какое платье идет мне больше. Но меня сильнее волновала работа жнецов в поле, чем красота моих глаз.

Однако я все-таки не была святой и ревниво сравнивала себя с Селией. Более того, в день свадьбы, стоя рядом с невестой, я собиралась совершенно затмить ее красотой.

Мне очень шел серый шелк, выбранный для меня Селией. Волосы я собиралась высоко убрать и напудрить светлой пудрой, которая очень подходила к моим глазам и загорелым плечам. Сердитая старая портниха, специально привезенная из Лондона, даже вздохнула, когда я вышла из комнаты Селии и стала перед зеркалом.

— Мисс Лейси, вы — самая красивая девушка здесь, — заметила она.

Я спокойно продолжала смотреть в зеркало. Серый шелк переливался при каждом моем движении. И невозможно было смотреть на меня без восхищения. Я была очень, очень, очень красива. И страшно довольна этим.

Корсаж моего платья был расшит мелким жемчугом и так туго затянут, что я едва могла дышать. Это делало мою грудь гораздо полнее и соблазнительнее. Шелковая верхняя юбка, разделяясь на две части, позволяла видеть шуршащий атлас нижней.

Но моя торжествующая улыбка угасла, когда дверь отворилась и из своей комнаты вышла Селия. В своем белом шелковом платье, расшитом серебряной нитью, она казалась принцессой из волшебной сказки. Ни один мужчина не мог бы, глядя на меня, не пожелать меня в своем сердце. Но, глядя на Селию, нельзя было не полюбить ее. Ее талия, такая же тонкая, как моя, была схвачена расшитым треугольником корсажа; на спине, волнуясь при ходьбе, развевалась нарядная накидка. Ее мягкие каштановые волосы сегодня не были напудрены, но я могла представить, что, когда они будут как следует уложены, ее красота заставит биться сердце каждого мужчины, не только от желания, но и от нежности.

Она улыбнулась от непритворного удовольствия при виде меня и сказала:

— Беатрис, милая! Ты выглядишь еще красивее, чем обычно. Это тебе следовало быть невестой, а не мне.

Я улыбнулась ей в ответ, но, смущенная ее словами, задумалась, кого из нас выбрал бы Гарри, имей он такую возможность.

— Что-нибудь случилось, Беатрис? — тревожно спросила Селия, поворачиваясь ко мне. — Ты кажешься такой встревоженной.

— Я думаю о твоем муже, — ответила я, надеясь этими словами стереть улыбку с ее лица. Я преуспела в этом даже больше, чем ожидала. Она побледнела так, что показалось, будто ее сердце совсем остановилось.

— Вы можете идти, мисс Хокки, — приказала она портнихе и уселась на подоконник, не заботясь о своем наряде.

— Ты поедешь с нами в свадебное путешествие? — спросила Селия, ее лицо буквально дышало тревогой. — Гарри прислал мне записку, благодаря за внимание к тебе, но ясного ответа не дал. Ты поедешь, Беатрис? Чем больше я думаю об этом, тем лучше понимаю, что не смогу остаться с ним наедине.

— Я обязательно поеду, — торжественно пообещала я, и ее лицо просияло.

— Боже, какое облегчение! — воскликнула она, отвернулась и прижала лоб к оконному стеклу. Она постаралась скрыть глубокий вздох, но я заметила, как побледнело ее лицо.

— Что-нибудь еще беспокоит тебя, Селия?

— Я уверена, что у меня что-нибудь не в порядке, — тихо сказала она. — Я думаю о… брачной ночи. Мы планировали уехать после завтрака в Портсмут и на следующее утро отплыть во Францию. Я не могу перенести мысль… — Она замолчала, и я прочитала беспокойство на ее юном лице. — Если это произойдет, — тихо выговорила она, — я бы предпочла, чтобы это было подальше от моего дома.

Я кивнула. Такие разговоры я считала ничего не стоящей чепухой, но могла оценить деликатность, когда встречала ее.

— Ты думаешь, что люди будут сплетничать о тебе? — понимающе спросила я.

— О нет, — удивилась Селия. — Не обо мне, о Гарри. Я не хотела, чтоб его расстроили сплетни, если я вдруг не сумею вести себя как нужно.

Она действительно была просто прелесть! Испытывать такой страх, но думать при этом о других. Было очень приятно сознавать, что будущая хозяйка Вайдекра так ценит наше имя.

— Я уверена, что Гарри не станет огорчать тебя в первую ночь, — заверила я Селию, решив при этом, что свою первую ночь женатого человека Гарри проведет так, как должен был бы провести всю жизнь, — со мной. — Я думаю, что мы будем путешествовать просто как друзья, пока не прибудем во Францию.

Она виновато опустила глаза и кивнула. Я снисходительно обняла ее тонкую и гибкую талию, она благодарно прижалась ко мне щекой с еще не просохшей слезинкой. И тогда я почувствовала, что, приникни она когда-нибудь к Гарри, вся моя страсть и любовь не удержат его. Ее хрупкое невинное тело больше подходило для любви такого человека, как мой брат, ее любовь могла бы вызвать в нем нежность и ласку.

После этого я быстро вскочила на ноги и поспешила переодеться. Когда я причесывалась перед зеркалом Селии, вошла леди Хаверинг.

— Ради бога, Селия, сними свой подвенечный наряд, ты изомнешь его. — Селия виновато стала оправлять платье, а ее мать продолжала: — Я полагаю, девушки, вы побеседовали о предстоящем путешествии?

Я улыбнулась и присела в реверансе.

— Да, миледи, и я так благодарна Селии, что она меня пригласила, а маме за то, что та разрешила мне поехать.

Леди Хаверинг кивнула и продолжала с тяжелой самоуверенностью:

— Я вижу, что ваша мама позволяет вам ездить верхом одной.

Взглянув на свою серую амазонку, я могла только кивнуть в ответ и сделала попытку оправдаться:

— Видите ли, я не собиралась выезжать, но потом мне захотелось увидеть Селию, и я не подумала, что меня кто-нибудь может увидеть.

— Неважно, — оборвала мои слова леди Хаверинг. — Но в мои молодые годы девушки не имели столько свободы. Ни одной из них не разрешалось скакать на лошади, даже в сопровождении ее жениха или брата.

Я поняла, что здесь, в Хаверинг-холле, прекрасно осведомлены о моих прогулках с Гарри, а потому неопределенно улыбнулась и ничего не ответила.

— Вам придется изменить свои манеры, когда вы начнете выезжать, — посоветовала мать Селии.

Я улыбнулась.

— Мама не имеет намерения начать вывозить меня в свет.

— Мы могли бы взять вас в Лондон, — неопределенно пообещала она. — Если мы откроем Хаверинг-хаус в следующем сезоне для Селии и Гарри, вы могли бы приехать туда, и тогда вы получите возможность быть представленной ко двору. Я, пожалуй, поговорю с вашей мамой.

Я улыбнулась и поблагодарила ее. Меня совсем не радовала перспектива уехать из Вайдекра, но следующий сезон был еще так далек.

— Какие ужасные новости о бунтах в Кенте! — переменила леди Хаверинг тему разговора.

— Я не слышала никаких новостей, — встревоженно сказала я. — Что же там случилось?

— Я получила письмо от друзей из Тернбридж Уэллс, — ответила ее милость. — Там были бунты и даже пожары. Но теперь, слава богу, зачинщики арестованы.

— Эти истории повторяются довольно часто, — поспешила я успокоить встревоженную леди Хаверинг. — В этом году будет плохой урожай. Цены уже поползли вверх. Бедные голодают, некоторые из них собираются толпой и отправляются просить дешевого хлеба. Это случается каждый неурожайный год. Они скоро успокоятся, я думаю.

— Похоже, сейчас дела обстоят много хуже. Это прямо мятеж, бунт какой-то. Погодите-ка, я найду письмо.

Мать Селии полезла за письмом в карман, и я приготовилась услышать о ничего не значащих пустяках, но по мере того, как я узнавала его содержание, холодный страх все сильнее сжимал мои внутренности.

— «Дорогая…» Гм, гм, а, да, вот… «Я надеюсь, ваше графство не беспокоят такие мятежи, как те, которые произошли у нас в двадцати милях от Тернбридж Уэллса. Отчасти в этом, конечно, виновно правосудие, которое, оставляя их безнаказанными, утверждает чернь в мысли, что ей все дозволено. Некий мистер Вулер, почтенный торговец, заключил контракт на продажу всего своего зерна на лондонском рынке, вместо того чтобы, как обычно, продавать его в своем графстве. Он посоветовал сделать то же самое и другим джентльменам по соседству, которые также отправили свое зерно в Лондон, что, безусловно, является разумной и выгодной сделкой».

Я кивнула, прекрасно все понимая. Этот мистер Вулер организовал оптовую продажу зерна из целого графства по ростовщическим ценам в Лондоне. Они, разумеется, получили хорошие барыши, а то, что местные работники и мелкие арендаторы остались без хлеба, их мало заботило. Бедняки отправились к местным торговцам за зерном, и его отсутствие, конечно, взвинтило цену до небес, к дальнейшей выгоде землевладельцев. Несчастные, которые не могут покупать хлеб втридорога, вынуждены питаться одним картофелем или голодать.

Леди Хаверинг продолжала читать:

— «Мистер Вулер предвидел некоторые проблемы с доставкой хлеба в Лондон и нанял пятерых сильных мужчин, вооруженных дубинками и ружьями, охранять его фургоны с зерном».

Я нашла мистера Вулера слишком уж осторожным. Но вероятно, ему было лучше известно, сколько семей могут умереть от голода в результате его выгодной сделки и на что способны отцы и матери плачущих детей.

— Он был готов к худшему, но не к тому, что произошло на самом деле, — заключила леди Хаверинг.

В это время Селия проскользнула в комнату и уселась на стул слушать.

— «Когда они въехали в густой лес, мистер Вулер услышал долгий, тихий свист и увидел, что перед ним словно из-под земли возникло человек тридцать мужчин, вооруженных косами, алебардами и просто дубинами. Дорогу впереди перегораживало поваленное дерево, а когда мистер Вулер оглянулся назад, то оказалось, что путь к отступлению уже отрезан точно так же. Страшным, низким голосом, похожим на мычание, идущим, казалось, ниоткуда, им всем было приказано спешиться, оставить лошадей и возвращаться в деревню».

Я внимательно слушала. Это не касалось ни нас, ни нашей земли, так как я никогда не заключала подобных сделок, — так же как и мой отец, считавший подобные вещи бесчестными, — и наше зерно всегда оставалось там, где его вырастили. Но я ощущала тень беспокойства, так как никто из нас не забывал, что в то время, когда мы, разодетые в шелка и вкусно накормленные, жили в теплых удобных домах, люди вокруг нас едва ли не голодали. В радиусе двухсот миль вокруг нас вряд ли были три семьи, подобные нашей. А сотни и тысячи бедняков работали, не разгибая спины, и жили в вечной нищете.

Но в то же время я испытывала восхищение перед такими отважными людьми, которые выступили против этого умного мистера Вулера. Они, конечно, преступили черту закона, и их обязательно бы повесили. Но во всяком случае, они спасли целую деревню от голодной смерти, и если есть высшая справедливость, то они поступили правильно.

Реакция Селии, однако, была совсем иная.

— Какие ужасные люди! — воскликнула она с гневом.

Леди Хаверинг опять продолжала:

— «Когда глаза всех обратились к мистеру Вулеру за приказом, то опять раздался страшный голос: „Это вы Вулер? Только пошевелитесь, и вы умрете!“ И тут же грянул выстрел, который сбил шляпу с головы несчастного торговца».

Леди Хаверинг прервала чтение, чтобы взглянуть на произведенный эффект, и была, наверное, удовлетворена выражением ужаса на моем лице. Такая меткость требовала долгих лет тренировки. Я знала, кажется, только одного человека, который умел так стрелять. Леди Хаверинг перевернула страницу.

— «Мистер Вулер обернулся на звук выстрела и увидел предводителя этого ужасного мятежа, сидевшего верхом на громадной вороной лошади, в сопровождении черных собак, прыгавших вокруг него. „Я уже перезарядил ружье, Вулер, и следующим выстрелом убью вас“, — воскликнул он. Мистеру Вулеру ничего не оставалось, кроме как послушаться приказа и, оставив и лошадей, и все свои фургоны, вернуться в деревню. Через четыре дня вызванная полиция отыскала эти фургоны, но они, разумеется, были пустыми».

— Господи помилуй, какой страх! — воскликнула Селия.

Я не могла говорить. Ужасная картина все еще стояла перед моими глазами: темный лес, толпа вооруженных мужчин, спокойно дожидающаяся приказа, и страшный всадник на вороном коне, так метко стреляющий и так быстро заряжающий свое ружье. Если бы я не знала Ральфа, я бы вообще не поверила, что такое возможно. Но я видела, как это делал Ральф. На такое не способен был даже Гарри с его прекрасными пистолетами и долгой практикой. Ральф успевал выстрелить и снова зарядить ружье, пока вы успевали сосчитать до двадцати. Но мой разум отказывался верить очевидному.

— «Впоследствии мистер Вулер допросил нескольких человек, но, несмотря на жестокие пытки, они ничего не сказали. Они, конечно, будут повешены, но их главарь пока не найден и разгуливает на свободе».

Леди Хаверинг взглянула на меня поверх письма:

— Вам нехорошо, моя дорогая?

— Нет-нет, — торопливо ответила я и разжала стиснутые руки, стараясь говорить нормально. — Какая жуткая история! Было ли… — Я едва могла четко сформулировать вопрос. — Было ли что-нибудь необычное в их предводителе, что могло бы помочь найти его?

— Нет, определенно нет, — прозвучал ответ. — Мистер Вулер предложил огромную награду за его голову, но никто не выдал этого человека. Я рада, что это случилось где-то в Кенте. Было бы ужасно, если б подобное произошло поблизости от Хаверинг-холла… или Вайдекра, — произнесла леди Хаверинг, как бы подумав.

Я постаралась кивнуть и улыбнуться, но у меня ничего не вышло. Зубы у меня стучали, будто в лихорадке, я не могла пошевелить даже пальцем. Безногий всадник в Портсмуте и меткий стрелок из Кента не могли оказаться одним и тем же человеком, и мой страх непонятен. Было опасно, конечно, так растеряться перед леди Хаверинг и встревоженной Селией, но мое горло сжал ужас, и я не могла говорить. Образ Ральфа из моих ночных кошмаров стал приобретать четкие очертания. Даже если я потеряю сознание, то меня все равно будет преследовать этот страшный образ всадника на вороном коне, с ногами, обрубленными по колено, все приближающегося и приближающегося к моей земле.

Я не помню, как добралась домой. Мне сказали, что для меня подали экипаж и сама леди Хаверинг усадила меня туда, поддерживая под локоть, но я ничего не помню. Стоило мне закрыть глаза, и я снова видела Ральфа с ногами, болтающимися, как у поломанной куклы, и слышала его тяжкий стон и щелканье капкана. Когда же я открывала их, я видела лакея, скакавшего у окошка кареты, и мне снова казалось, что это Ральф уже настигает меня.

Ко мне вызвали нового доктора из Чичестера, молодого умного врача по фамилии Мак-Эндрю, чью репутацию я так бессовестно использовала в случае с миссис Ходжет. Я почти не видела его и едва слышала обращенные ко мне вопросы, но чувствовала его заботливую руку на моем плече и прохладное питье на моих губах. Настойка лауданума смочила мои губы подобно эликсиру жизни и покоя.

Снов — благодарение Богу и лаудануму — я не видела, и ничьи призраки больше не тревожили меня. Я крепко спала до следующего дня, а когда проснулась, у моей постели опять сидел доктор Мак-Эндрю. У меня не было сил говорить, я только попросила его:

— Пожалуйста, дайте мне еще поспать.

— Вы спали уже достаточно долго, — возразил он мягко, — лучше последуйте моему совету и найдите в себе силы взглянуть на свои страхи прямо.

— Думаю, вы правы, — тихо ответила я, — но я сама знаю, что для меня лучше, и все-таки прошу вас дать мне это лекарство опять.

Его светло-голубые глаза внимательно вглядывались в меня, как бы оценивая мои силы.

— Ну ладно, возможно, вы действительно лучше знаете, что вам надо, — согласился он. — Отдыхайте, завтра я навещу вас опять.

Я молча выпила настойку и стала терпеливо ждать, когда ее действие прогонит приближающиеся картины страшного призрака и даст покой моей душе. Но вдруг услышала вопрос мамы:

— Как ты думаешь, что так сильно напугало тебя?

Это на мгновение встревожило меня, но я тут же провалилась в сон.

К тому времени, когда я проснулась, ответ на этот вопрос был придуман самой мамой, она увидела в моем припадке собственную реакцию на присутствие кошек. Все вспомнили, что я сидела в кресле, где обычно спит избалованный персидский кот Селии, и другие объяснения не потребовались. Доктор Мак-Эндрю сомневался в справедливости этих заключений, но вопросов мне больше не задавал. Роковое письмо было всеми забыто.

Забыто всеми, кроме меня. Перед моими глазами как живые стояли ужасные картины преследующего меня мстителя. День свадьбы приближался, и я старалась казаться спокойной и здоровой, а для спасения от ночных кошмаров у меня теперь имелось надежное лекарство, первую бутылочку которого дал мне сам доктор Мак-Эндрю. Каждую ночь, перед тем как лечь в постель, я доставала ее из шкафчика, и несколько капель настойки давали мир моей душе.

Умный, добрый доктор Мак-Эндрю дал мне одну бутылочку, но решительно отказал во второй.

— Я не могу согласиться с этим, мисс Лейси, — с мягким акцентом сказал он. — Да будет вам известно, что это не стакан безобидного молока на ночь, а лекарство, в котором присутствует опиум. Мы считаем, что оно довольно сильное и вызывает быстрое привыкание. Вам же не приходит в голову выпивать бутылку бренди за неделю, мисс Лейси, а это то же самое. Я прописал его для вас, когда вы очень плохо себя чувствовали, как временную меру, чтобы успокоить вас. Но вы честная и отважная молодая леди, и я рекомендую вам взглянуть в лицо вашим страхам и навсегда решить эти проблемы самой, а не с помощью лауданума.

Разговор принял нежелательный для меня оборот, и я постаралась прервать беседу. Мнение доктора о лаудануме не имело для меня значения. Только человек сильнее доктора Мак-Эндрю мог бы заставить меня свернуть с выбранного пути. В моей жизни встретились только два таких человека, и обоих уже не было в живых. Так что лучше было не перечить мне.

Но доктор Мак-Эндрю не принадлежал к тем собеседникам, которые послушно прекращают беседу, когда им еще есть что сказать. Он пристально смотрел на меня, но глаза его были добрыми.

— Мисс Лейси, — настойчиво продолжал он, — я наблюдал за вами в дни болезни, и хотя вы, конечно, можете считать меня слишком молодым и неопытным, но я прошу вас доверять моим советам.

Я внимательно взглянула на него. Его обычно бледное лицо северянина покраснело от смущения, даже уши порозовели, но честные голубые глаза смотрели решительно.

— Вы чем-то сильно встревожены, — ровно продолжал он. — Либо чем-то воображаемым, либо существующим реально. Я рекомендую вам взглянуть на это открыто и преодолеть страх. Что бы ни пугало вас, вы имеете любящую семью и, я уверен, много друзей. Вы не должны бояться одиночества. Скажите мне, если я не прав, но я думаю, что это так. Я считаю, что вы напуганы кем-то, и вы не преодолеете этот страх, пока не встретитесь с опасностью лицом к лицу.

Хотя день был ясный и в комнату заглядывало солнце, я вздрогнула от одной только мысли встретиться лицом к лицу с Ральфом, моим доверчивым любовником, которого я обрекла на нищету, сделала непригодным ни для какой работы. Мое воображение отказывалось принять даже тень картины нашей воображаемой встречи.

— Вы ошибаетесь, — ровным безжизненным голосом сказала я, опустив глаза, чтобы он не заметил мелькнувшего в них ужаса. — Я ничего не боюсь. Видите ли, я но шу траур по моему отцу и все еще не могу оправиться после этого удара.

Молодой доктор покраснел еще гуще, придвинул к себе саквояж и открыл его.

— Я даю вам это против воли, — сказал он и вложил в мои пальцы маленький флакончик с лауданумом. — Это поможет вам заснуть, но прошу вас быть осторожной. Только по две капли на ночь и никогда днем. С его помощью вы справитесь с трудностями в период подготовки к свадьбе вашего брата и к путешествию. Когда вы покинете Англию, вы должны прекратить принимать его.

— Оно не понадобится мне, когда я покину Англию, — необдуманно сказала я.

— О? — Он положительно был слишком внимателен, этот доктор. — Значит, ваши страхи, как и привидения, не могут пересекать океан?..

Я опять опустила глаза. Этот молодой человек умел наблюдать и видел слишком много.

— Оставим это, — сказал он, вставая.

Я протянула руку, но он, к моему удивлению, не пожал ее, а наклонился и поцеловал. Выпрямившись, он задержал мою руку в своей.

— Я хотел бы быть вашим другом, мисс Лейси, — тихо проговорил он. — Пока что я пользуюсь вашим доверием как врач, но я чувствую, что мы могли бы разговаривать с вами как друзья.

Затем он поклонился и вышел из комнаты.

Я замерла в своем кресле. Меня взволновала теплота, прозвучавшая в его голосе, и я повернулась к зеркалу, чтобы взглянуть на свое отражение. Его слова и поцелуй вернули краску на мои щеки, а тени под глазами придавали моему облику некоторую хрупкость. Разумеется, доктор не вызывал во мне никакого волнения — ведь он не владел Вайдекром, — но какая из женщин могла бы остаться равнодушной к устремленным на нее глазам мужчины. Я улыбнулась своему отражению, и радость согрела мои глаза. В эту минуту в комнату вошла мама, и мы обменялись улыбками.

— Это была двуколка доктора Мак-Эндрю? — спросила она, усаживаясь и открывая корзинку для рукоделия.

— Да, — ответила я.

— Тебе следовало позвать меня, Беатрис, — проговорила она с мягким упреком. — Не следует видеться с ним наедине.

— Он только зашел проведать меня, — сдержанно возразила я. — Я бы не подумала звать тебя. Он оказался здесь по пути, направляясь к Спрингхэмам, так как заболел один из их мальчиков.

Мама внимательно вдевала нитку в иголку и кивнула мне, до конца не убежденная.

— Мне не совсем нравится, когда доктора наносят светские визиты, — продолжала она. — В мои молодые годы аптекари являлись, только когда за ними посылали, и то только через черный вход.

— О, мама! — Это было уже почти смешно. — Мак-Эндрю совсем не аптекарь. Он — доктор и закончил Эдинбургский университет. Нам повезло, что он обосновался по соседству и теперь не приходится каждый раз посылать за врачом в Лондон. Кроме того, он джентльмен, и разговаривать с ним приятно.

— Ну хорошо. — Моя мама была настроена миролюбиво. — Мне это кажется несколько странным, но бог с ним. Я рада, что он присматривает за тобой, моя дорогая. Но я и слышать о нем не захочу, когда для Селии придет ее время.

— Боже мой! — раздраженно воскликнула я. — До свадьбы еще две недели, а ты уже говоришь об акушерке.

— Беатрис, что ты такое городишь. — Мама говорила с упреком, но глаза ее смеялись. — Раз ты так свободно выражаешься, значит, мне пора подумать и о твоей свадьбе.

— К этому я совсем не стремлюсь, — рассмеялась я. — Я не хочу оставлять Вайдекр, и мне не нужен муж. Мне лучше остаться здесь и быть сестрой для Селии и тетушкой для их будущих детей.

— Все девушки так говорят, — тепло сказала мама. — Придет время, и ты с удовольствием покинешь нас.

Я улыбалась. Тон беседы был несерьезным, и мне нечего было опасаться. Эти дни мы занимались тем, что подрубали галстуки для Гарри. Мое умение несколько возросло за последнее время, и я делала аккуратные ровные стежки, представляя при этом, что именно мой галстук он наденет на свадьбу, а потом именно я, а не застенчивая маленькая Селия сниму его в первую ночь.

— Гарри готовит сюрприз для тебя к вашему возвращению, — прервала мама мои дневные сны. — Я упоминаю об этом только для того, чтобы знать, что это не будет тебе неприятно.

Я подняла голову, ожидая продолжения.

— Гарри хочет отдать в твое распоряжение несколько комнат в западном крыле дома. — В ее голосе я почувствовала нотку тревоги. — Я думаю, ты скажешь ему, что это тебя не устраивает.

Она ждала моей реакции, но я ничего не отвечала.

— Ты знала об этом плане, Беатрис?

— Гарри предложил мне эти комнаты некоторое время назад, — подтвердила я. — Мне показалось, что это неплохо, но я не знала, что он уже велел начать работы.

— Вы оба планировали эти перемены и никто из вас даже не посоветовался со мной? — Мама казалась очень взволнованной. Для меня было очень важным по возможности успокоить ее.

— Мама, это совершенно вылетело у меня из головы, — спокойно сказала я. — Гарри решил, что, пока я здесь, мне будет удобнее занимать свои собственные комнаты. У нас с Селией будет общая гостиная, и я этому рада, так как мы с ней очень дружны. Ведь у тебя, мама, есть и своя гостиная, и туалетная комната, и спальня наверху, а у меня только спальня.

Как обычно, мамины возражения касались только внешней стороны вещей.

— Это выглядит довольно неприлично, — объяснила она. — Для девушки твоего возраста странно даже думать о своих комнатах. У тебя нет в них необходимости.

— Я знаю, мама, — успокаивала я ее. — Но у нас и ситуация необычная. Гарри нуждается в помощи, и, как ты знаешь, у меня находятся все счета по имению. Пройдет еще несколько лет, пока он научится управлять поместьем самостоятельно, а до тех пор, я думаю, нам придется вместе заниматься цифрами и урожаями. Конечно, это странно для молодой девушки, но тем не менее я это делаю и мне необходимо место для работы. К тому же я не хотела бы мешать Селии.

Мама склонилась над шитьем.

— Я ничего не понимаю в делах, — убежденно заговорила она. — Но я все-таки думаю, что Гарри мог бы сам управиться с этим. Он здесь хозяин, и он должен справляться с этими проблемами без своей сестры.

Я чувствовала, что уже победила, и это знание сделало меня чуткой. Я взяла маму за руки.

— Почему ты так говоришь? — спросила я теплым, успокаивающим голосом. — Он ведь не может жить без своей ненаглядной мамочки, как и без сестры. Ты избаловала его, мама, и мы теперь даем Селии в мужья какого-то султана, которому требуется целый гарем в доме.

Мама улыбнулась, и тревога ушла из ее глаз.

— Ну хорошо, — успокоенно сказала она. — Если это то, чего хотят Гарри, Селия и ты, тогда я согласна. Но все это окажется сделанным впустую, когда ты выйдешь замуж и уедешь жить куда-нибудь в Ирландию.

— Нет-нет, я выйду замуж только за итальянского принца, — засмеялась я, стремясь закончить разговор на веселой ноте. — На меньшее я не согласна. Подумай о возможностях, которые у меня будут в Париже и Риме.

Мы обе рассмеялись и сосредоточились на галстуках для Гарри. В этом направлении мы предприняли столько усилий, что к концу второй недели моему брату пришлось упаковать штук пятьдесят галстуков в свой дорожный сундук; в почтовой карете рядом с ним плотно стали четыре сундука с приданым Селии и мои, более скромные, пара сундуков и три коробки. Этот тяжелый багаж должен был в сопровождении лакея Гарри и наших с Селией горничных следовать за нами по Франции и Италии. Мы представляли собой странное трио: девственная жена, спокойный и умиротворенный муж и эффектная сестра.

— Не могу дождаться нашего отъезда, — сказала я и невольно прислонилась к Гарри.

Мы в это время стояли, наблюдая за погрузкой нашего багажа. Рука Гарри незаметно для всех гладила мою спину. Я чуть не мурлыкала от удовольствия.

— Два месяца, — тихо проговорил он. — Мы любим друг друга уже два месяца, и никто ничего не заметил.

Он продолжал украдкой ласкать меня, и я с трудом старалась сохранить равнодушный вид. Слуги торопливо сновали взад и вперед, ничего не замечая.

— Я приду к тебе сегодня ночью? — спросил Гарри едва слышно.

Его губы находились так близко от моего уха, что я чувствовала тепло его дыхания. Мы редко оставались наедине за последние несколько недель моей болезни из-за тяжелого наркотического сна, и теперь я чувствовала, как просыпается во мне желание.

— Не забывай, пожалуйста, что я все-таки жених, — с усмешкой продолжал он.

— В таком случае, — стала я развивать его мысль, — тебе полагается сегодня пировать с твоими друзьями, пользуясь последними холостяцкими деньками, пока твоя ревнивая, страстная жена не прибрала тебя к рукам.

Гарри смеялся вместе со мной:

— Что-то я совсем не представляю Селию в этой роли. Но, Беатрис, я хочу быть с тобой сегодня ночью.

— Нет, — ответила я, наслаждаясь неожиданностью своего отказа.

Я отстранилась от него и повернулась к нему лицом, полузакрыв глаза в ответ на его тайную ласку.

— Нет, я приду к тебе завтра, после венчания, как твоя невеста. — Я произносила эти слова медленно, будто давая клятву. — Завтра мы будем стоять вместе перед алтарем, и каждое слово, которое ты произнесешь, каждое «клянусь» будет обращено ко мне. И каждый ответ, который ты услышишь, каждое обещание любви и верности, каждое «да» будет моим обещанием, хоть и произнесет его Селия. Невеста — она, но я стану женой. Завтрашний день будет принадлежать ей, но зато завтрашняя ночь будет моя. Завтрашняя, а не сегодняшняя, мой дорогой. Сегодня ты можешь мечтать обо мне, а завтра мы трое разойдемся по нашим комнатам, и Селия может спать сколько ей угодно, в то время как ты и я не будем спать совсем.

Голубые глаза Гарри засверкали, как от обещанной игрушки.

— Я согласен, — воскликнул он быстро. — Это будет наш медовый месяц. Это на тебе я женюсь, тебя я беру с собой, а Селия отправляется с нами так же, как багаж или слуги, — для нашего удобства.

Вздохнув от предвкушения наслаждения и от вкуса победы, я еще раз повторила:

— Да, завтра у тебя свадьба, и завтра ночью мы будем вместе.

Мы выполнили и то и другое. Волшебная волна подняла меня и поставила рядом с Гарри у алтаря, и, слушая голос Гарри, обещавший радости супружества, я воображала, что это относится ко мне, и предвкушала предстоящую ночь.

От сильного волнения у Селии кружилась голова, и поэтому, когда лорд Хаверинг, проведя ее по проходу церкви, оставил у алтаря, мне пришлось сделать шаг вперед, чтобы не дать ей упасть. Только ее хрупкое тело находилось между мной и Гарри, когда он давал обещания любви, радости и верности, он смотрел в мои глаза и обращался ко мне.

Селия едва слышно прошептала свои клятвы, и служба окончилась. Завтрак после венчания был, как и ожидалось, довольно скучным, хотя и обильно сдобренным приторными комплиментами в адрес Селии, которая порозовела и вправду стала очень миленькой. Ни мне, ни Гарри, который, стоя в углу с лордом Хаверингом, пил с ним за свое здоровье, внимания не уделялось. Мне не с кем было поболтать и пришлось занимать глупых сестер Селии и их еще более глупых подруг. Неожиданно я заскучала. И даже оценивающие взгляды лорда Хаверинга не утешили меня. Вскоре мужчины перешли в кабинет, и мы, женщины, остались одни. Но внезапное появление доктора Мак-Эндрю заставило меня поднять на него глаза и улыбнуться.

— Мне приятно вас видеть, — сказал он, садясь рядом. — Какой радостный сегодня день, не правда ли?

Я обратила внимание, как тактично он не стал интересоваться моим здоровьем, и впервые заметила, что он очень интересный мужчина. Я видела, как другие девушки — сестры Хаверинг и две подружки невесты — следят за ним. В их взглядах промелькнуло что-то хищное.

— Вы долго собираетесь отсутствовать, мисс Лейси? — спросил он с мягким шотландским акцентом.

— Только до Рождества, — ответила я. — Не выношу жить вне дома, к тому же у нас с Гарри множество работы перед весенним севом.

— Я слышал, вы заядлый агроном? — В его голосе не прозвучало и тени насмешки, которую я так часто слышала от наших соседей.

Хотя их земли не давали и половины нашего дохода, но они тем не менее находили мой интерес к хозяйству неприличным для молодой леди.

— Да, — прямо ответила я, — мой отец воспитал во мне преданность нашей земле, я люблю Вайдекр и счастлива узнавать о нем все, что можно.

— Это замечательно — иметь любимый дом, — сказал он понимающе. — Моя собственная семья так часто покупала и продавала поместья, что у меня не было возможности пустить где-либо корни.

— Вы родом из Эдинбурга? — спросила я с интересом.

— Мой отец — владелец компании «Линии Мак-Эндрю», — робко ответил он.

Эта информация была тем фрагментом, которого не хватало в решаемой мною головоломке. Теперь легко можно было понять присутствие молодого доктора в доме Хаверингов. «Линии Мак-Эндрю» были одной из самых процветающих компаний, торговые суда которой курсировали между Англией, Шотландией и Индией. Этот молодой доктор, оказывается, принадлежал к сказочно богатой семье. Принимая его в своем доме, леди Хаверинг закрывала глаза на его необычное занятие из уважения к одному из самых крупных денежных состояний в Британии. Она уже обратила на него внимание как на возможную партию для одной из своих дочерей.

— Я удивлена, что ваш отец отпустил вас так далеко от дома, — сказала я.

Доктор Мак-Эндрю рассмеялся.

— Боюсь, он не был доволен, когда я оставил и родовое поместье и родовое занятие. Он очень хотел, чтобы я работал с ним, но два моих старших брата и один младший успешно помогают ему. А я отдал свое сердце медицине, еще когда был мальчишкой, и, несмотря на отцовские возражения, все-таки закончил университет.

— Я бы не хотела много заниматься больными людьми. — С этим молодым человеком, обладающим таким твердым взглядом, я разговаривала совершенно свободно. — У меня совсем нет терпения.

— Да зачем это вам? — воскликнул он. — Хотел бы я, чтобы все в мире были такими же сильными и крепкими, как вы. Когда я впервые увидел вас скачущей вверх по крутому холму, я даже рассмеялся от удовольствия. Вы не созданы для коляски больного, мисс Лейси. Юности и красоте нужен простор.

Я была польщена.

— Вам вообще-то не следовало подсматривать, как я скакала, — с притворным смущением сказала я. — Мне не полагается выезжать верхом из поместья, пока мы в трауре, и я до сих пор стараюсь скрыть это занятие. Но когда у вас хорошая лошадь и ветер дует в лицо, удержаться просто невозможно.

Доктор Мак-Эндрю улыбнулся моему энтузиазму и заговорил о лошадях. Еще в период моей болезни я заметила, что он понимает в них толк. В его двуколку была запряжена превосходная пара: оба гнедые, с высокими шеями и размашистой поступью рысака.

Мне даже бывало любопытно, откуда у молодого доктора деньги на таких лошадей, но теперь все стало на свои места. Я рассказала ему о первом пони, которого купил мне папа, а он о своей первой гончей, и я совсем забыла, что половина глаз всего общества устремлена на нас.

— Беатрис, дорогая… — услышала я голос мамы.

Я подняла глаза и увидела леди Хаверинг и маму, которые тут же положили конец нашему разговору. Доктора Мак-Эндрю повели знакомить с остальными гостями, а мне мама напомнила, что я должна отвести Селию наверх переодеться для путешествия.

Вся моя помощь заключалась в том, что я проверила, не помялись ли мои собственные плащ и шляпка, и уселась на подоконник полюбоваться закатом. Мне было жаль покидать Вайдекр в эту ласковую пору, когда деревья начинают менять цвет. В моих глазах стояли слезы, когда я, поцеловав маму на прощание, прыгнула в коляску. Моя глупенькая мамочка отнесла эти слезы на свой счет и трогательно расцеловала и благословила меня. В толпе, окружавшей Селию, я отыскала доктора Мак-Эндрю. Он стоял позади всех и смотрел на меня. Когда наши глаза встретились, он улыбнулся мне так тепло, что у меня на душе стало спокойно-спокойно. В шуме толпы я не расслышала, что он сказал, но догадалась, что это были только два слова: «Возвращайтесь скорее».

Я откинулась на подушки с улыбкой на губах и странной теплотой в груди. И мы отправились в свадебное путешествие.

Первая брачная ночь стала для нас с Гарри именно тем, что мы и ожидали, но оказалась окрашена для меня еще и удовольствием обманывать Селию, спавшую за соседней дверью. Гарри пришлось зажать мне рот рукой, чтобы заглушить мои крики, и этот намек на его насилие и мою беспомощность взволновал нас еще больше. Когда же для него, в свою очередь, настал кульминационный момент, то ему пришлось спрятать голову в подушку, чтобы сделать неслышным тяжелый стон наслаждения. Затем мы долго лежали в молчании и спокойствии, не тревожась о наступающем утре.

Отель «Голден Флис» в Портсмуте оказался расположенным у самых стен гавани, и, когда мы засыпали, я слышала шепот моря. Запах соленого воздуха говорил мне, что наше путешествие уже началось и Вайдекр с его надеждами и страхами остался далеко позади. Гарри громко вздохнул во сне и отвернулся, а я продолжала тихо лежать в этой чужой комнате, смакуя свое первое расставание с домом, которое делало его еще желаннее. Бессознательно мои мысли вернулись к Ральфу, прежнему Ральфу моего девичества, и его роковому желанию лежать вместе со мной в господской кровати. Да, он был прав, завидуя нам. Земля и богатство, которое она дает, — это самые главные вещи на земле.

Я долго лежала на спине, глядя широко открытыми глазами в темноту и слушая шорох волн, ласкающих стены гавани, как будто они вздыхали от счастья, прикоснувшись к земле. Послушный Гарри безоговорочно принадлежал мне, за стеной спала Селия, уверенная в моей дружбе. И прежняя ноющая боль в сердце, страх остаться нелюбимой и никому не нужной в своем собственном доме постепенно оставлял меня. Мой брат, сквайр, обожал меня и спешил ко мне по одному мановению моей руки. Я была в безопасности. Он был полноправным хозяином нашей земли и подчинялся каждому моему приказанию. Но я продолжала невидящими глазами смотреть в серый потолок надо мной и знала, что мне этого уже недостаточно. Я нуждалась в чем-то большем. Мне не хватало той магической силы, которая была в нем, когда Гарри стоял во весь рост на верху телеги, высокий, золотоволосый, бронзовый бог земли. Когда я выступила навстречу ему из глубины амбара, я приветствовала не только желанного мужчину, а когда он смотрел на меня, не отрывая глаз, он видел перед собой темную богиню земного плодородия. А теперь он превратился в заурядное человеческое существо в ночном колпаке, и этот образ исчез, а вместе с ним исчезла и моя страсть.

Конечно, я всегда думала о Ральфе. Во время наших постоянных любовных встреч и поцелуев в укромных местах его никогда не оставляла некая магическая власть надо мной. В нем всегда ощущалась темная сила грозного леса. От него исходил магический дух Вайдекра, он дышал этой магией. А в Гарри не было ничего подобного.

Я перекатилась на другой бок и прижалась к довольно пухлым ягодицам моего брата. Никогда Ральф не принадлежал мне так полно, как он. Я не могла не обожать сквайра, но поневоле чувствовала легкое презрение к мужчине, которого я третировала, как глупого щенка. Каждый опытный наездник предпочитает хорошо вымуштрованную лошадь, но кто не насладился бы борьбой с животным, чей дух не удалось смирить? Гарри всегда принадлежал и будет принадлежать сегодняшнему дню. А мне было нужно нечто другое, из тех языческих времен, когда таинственные создания бродили по лесам Вайдекра. Я сонно улыбнулась, представив себя гибким великолепным зеленоглазым зверем. И тут же провалилась в глубокий, глубокий сон.

Утренняя суета отеля разбудила меня довольно рано, задолго до того, как моя горничная принесла мне чашку утреннего шоколада и горячую воду для умывания. Из моего окна была видна вся гавань, и ее вода приветливо синела, рыбачьи лодки и небольшие яхты весело подскакивали на легких волнах. Предвкушение предстоящего путешествия волновало нас, и мы с Селией смеялись как дети, всходя на борт парома, пришвартовавшегося у высокой пристани.

Первые несколько минут были восхитительны. Маленький корабль храбро покачивался на волнах, пирс был густо облеплен людьми, продавцами сувениров из ракушек и стекла, акварельных пейзажей Англии, а также фруктов и еды в дорогу.

Даже вид безногого калеки — несчастного моряка — не напугал меня. И хотя я с ужасом смотрела на страшные обрубки его ног, наблюдая, как отвратительно ловко и опытно он передвигается с их помощью по земле, мне было совершенно ясно, что, оставляя Вайдекр, я бегу от неотвратимого, медленного приближения Ральфа. Я суеверно бросила нищему пенни, он поймал монетку опытной рукой и поблагодарил меня с заученной плаксивостью. Горькая мысль о Ральфе, моем любимом Ральфе, поверженном в бедность и нищету, сжала мое сердце. Но я тут же отбросила ее в сторону, привлеченная восклицанием Селии:

— Смотри! Смотри! Мы отплываем!

Ловкие, как обезьяны, матросы вскарабкались на мачты к свернутым парусам. Под громкие выкрики зрителей паруса захлопали и в мгновение ока надулись. Мы с Селией только успевали уступать дорогу матросам, которые выглядели дико, как пираты, и перебегали от мачты к мачте, распуская паруса и стремительно сматывая канаты. И вдруг стена гавани скользнула от нас прочь, машущие фигурки людей превратились в движущиеся точки, и корабль вышел в море. Желтая каменная пристань казалась мне рукой, протянутой к нам и стремящейся удержать нас дома.

Паруса наполнились ветром и надулись, суета на палубе уменьшилась. Селия и я сочли это добрым знаком. Я прошла на нос корабля и, убедившись, что меня никто не видит, вытянулась вдоль бушприта и стала следить за вскипающей подо мной волной, за острым носом корабля, разрезающим зеленую воду. Добрый час провела я здесь, очарованная мощью воды, как вдруг качка стала сильнее, а небо покрылось тучами, что всегда предвещает бурю, будь то на море или на земле. Начался дождь, и я почувствовала дурноту. Качка стала весьма неприятной, к горлу подступила тошнота, и мне пришлось укрыться в каюте.

Это было не утомительно, но невыносимо противно. В полной уверенности, что на палубе мне стало бы лучше, я постаралась вызвать в памяти приятную картину кипящих зеленых волн, но все было напрасно. Я уже ненавидела корабль. Я ненавидела бессмысленную пляску волн и всем сердцем желала как можно скорее очутиться поскорее на доброй надежной земле.

Я высунулась в дверь, чтобы позвать мою горничную, помещавшуюся в каюте напротив, но внезапный приступ тошноты вернул меня обратно в каюту и я очутилась там одна, больная и беспомощная. Все вещи на полу подпрыгивали вместе с кораблем, непривязанные сундуки и чемоданы скользили от стены к стене, громко ударяясь о каждую, а я валялась на койке, не в состоянии даже помочь себе. Тут мне опять стало плохо, и я накрыла лицо подушкой, чтобы не видеть этого беспрерывного скольжения. Затем я провалилась в сон.

Когда я проснулась, качка все еще продолжалась, но все вещи в каюте были закреплены на местах, так что обстановка вокруг перестала напоминать ночной кошмар. Все было чисто убрано, и в воздухе витал слабый запах лилий. Я оглянулась, ища глазами горничную, но в кресле рядом со мной сидела улыбающаяся Селия.

— Я так рада, что тебе лучше, — сказала она. — Может быть, ты что-нибудь съешь? Немного супу или выпьешь чаю?

Продолжая недоумевать, где я и что здесь произошло, я только покачала головой в ответ, так как мой желудок восставал при мысли о еде.

— Ну хорошо, тогда поспи еще, — продолжала эта незнакомая мне, властная Селия. — Это будет лучше всего для тебя, а скоро мы будем уже в безопасности в порту.

Вместо ответа я закрыла глаза и уснула. Проснулась я опять с приступом тошноты, и кто-то держал передо мной таз, а затем ловко обмыл и вытер мое лицо и уложил меня на подушки. В полудреме мне казалось, что это моя мать, поскольку я понимала, что это не руки горничной. И только среди ночи, когда я снова проснулась, я осознала, что это Селия ухаживает за мной.

— Ты была здесь все это время? — спросила я.

— Конечно, — ответила Селия, как будто в этом не было ничего странного. — Кроме тех минут, когда я ухаживала за Гарри.

— Ему тоже так плохо? — изумленно спросила я.

— Боюсь, что ему гораздо хуже, — спокойно сказала Селия. — Но вы оба поправитесь, когда мы достигнем берегов Франции.

— А как чувствуешь себя ты сама? — поинтересовалась я.

Она мягко улыбнулась мне, и ее тихий голос донесся до меня будто издалека:

— Нормально. Я гораздо сильнее, чем кажусь внешне. — Последние слова я услышала уже сквозь сон.

Когда я снова проснулась, ужасающая качка успела прекратиться. Я чувствовала легкое головокружение и слабость, но, по счастью, меня больше не тошнило. Я села и спустила босые ноги на пол. Меня уже не шатало так, как раньше, и я смогла пройти до двери в каюту Гарри, не хватаясь за стулья, чтобы не упасть. Дверь открылась без звука, и я, незамеченная, застыла в проеме двери.

Селия стояла у койки Гарри с чашкой супа в руке. Другой рукой она поддерживала Гарри, моего Гарри, за плечи. Я наблюдала, как он пьет, капризничая, как больной ребенок. Затем Селия опустила его на подушки.

— Лучше? — спросила она, и ее голос был необычайно нежен.

Гарри похлопал ее по руке.

— Моя дорогая, — слабо сказал он, — ты так добра ко мне.

Селия улыбнулась и каким-то новым, доверчивым жестом убрала волосы с его лба.

— О, какой ты глупый, Гарри, — проговорила она. — Ведь я твоя жена. Разумеется, я буду ухаживать за тобой, когда ты болен. Ведь я перед алтарем обещала любить тебя и в болезни, и в здравии. Я счастлива заботиться и о тебе, и о дорогой Беатрис.

Я с ужасом наблюдала, как Гарри взял руку Селии и нежно поднес ее к губам. В это время она, холодная, застенчивая Селия, наклонилась и поцеловала его в лоб. Затем она задернула полог его кровати. Неслышно ступая босыми ногами, я вернулась назад и закрыла за собой дверь. Доверчивость Селии, ее нежность к Гарри изумили и встревожили меня. Я почувствовала острый укол ревности. Невольно я обернулась и взглянула в зеркало, чтобы увериться в своей красоте. Оттуда на меня смотрело страшно бледное и больное лицо.

Какие бы мысли ни привели меня к дверям каюты Гарри, сейчас они мгновенно испарились. Если он чувствовал то же, что и я, то он не был расположен ни к ссорам, ни к страстному примирению.

Я стала быстро одеваться, но недоумение по-прежнему заставляло меня напряженно размышлять. Впервые мы оба находились вне пределов нашей земли и при этом были так беспомощны. И тут меня пронзила мысль о том, как мало общего имеем мы с Гарри. Сейчас, вне Вайдекра, свободные от моей всепожирающей страсти и слишком утомленные для любви, мы были чужими. Если б мне понадобилось войти к Гарри, не думая при этом о любви, то я бы даже не знала, о чем с ним говорить. Мне бы никогда не пришло в голову заказать для него суп, или же покормить его с ложки, как избалованного ребенка, или задернуть полог у его кровати, чтобы он быстрее уснул. Меня никогда не занимала возня ни с одним беспомощным существом, я даже не играла в детстве в куклы. И для меня не представляла никакого интереса любовь, состоящая из мягкого ухаживания и нежной ласки.

Селия, расцветшая от сознания своей значимости, и Гарри, преисполненный благодарности ей, представляли собой довольно странную пару, но я не имела никакой возможности вмешаться в их новые отношения.

Я вышла на палубу и, наблюдая за прекрасной панорамой приближающегося берега, решила не портить Селии этот звездный час ее славы. Если ей хочется носиться с Гарри во время его болезни, то это не те заботы, которым я могла бы позавидовать. И если, в свою очередь, Гарри просто светится от благодарности ей, то меня это не должно тревожить. По мере того как свежий ветер возвращал на мои щеки румянец, а моим волосам — блеск, мои надежды оживали. Впереди нас ожидает Франция и долгий приятный отдых, во время которого не будет глаз, чтобы следить за нами, ушей — чтобы слушать нас, а будет одна только наивная, глупая, рабски покорная Селия — чтобы обманывать ее.

Гарри и Селия поднялись ко мне на палубу, и я даже сразу простила им их переплетенные руки, особенно когда поняла, что мой сильный и крепкий любовник опирается на руку Селии для поддержки. Он был очень бледен и едва смог улыбнуться в ответ на мои заверения, что мы должны причалить к берегу не позже чем через час. Но я уже не тревожилась. Как только Гарри придет в норму и к нему вернется его аппетит — как к еде, так и к прочим вещам, — он обратится ко мне.

Следующую ночь мы уже провели в Шербуре, и наутро Гарри был вполне здоров. Я как будто не имела оснований жаловаться на недомогание, но от завтрака мне пришлось отказаться из-за внезапного приступа тошноты. Головокружение быстро исчезло, но стоило мне только поднять голову от подушки, как тут же возвращались слабость и непонятная сонливость. В то время как другие завтракали кофе и свежими булочками, я прогуливалась на свежем воздухе в садике нашей гостиницы, а затем наблюдала за погрузкой багажа в дорожную карету. Меня ужасно расстраивала предстоящая долгая дорога в Париж внутри этого тесного, раскачивающегося экипажа, и я едва нашла в себе силы с улыбкой принять руку Гарри, помогающего мне подняться по ступенькам.

Слабость не покидала меня, хотя уже давно исчезло из виду море и даже соленый воздух больше не напоминал о нем. Это повторялось каждое утро нашего путешествия в Париж, каждое утро в Париже, когда Гарри с улыбкой заглядывал в дверь и приглашал меня на прогулку в лес, каждое утро нашего дальнейшего путешествия на юг.

И однажды утром, не в силах даже приподнять голову с подушки, я с жалостью к себе признала факт, которого до сих пор избегала, как чумы. Я ждала ребенка.

Мы уже три дня как покинули Париж и находились в самом сердце Франции. За окном расстилалось море крыш старого провинциального городка, и я вдыхала непривычно жаркий для осени воздух, в котором носился запах печеного хлеба и неуловимый намек на присутствие специй и чеснока. И тут меня опять затошнило, но желудок был пуст и усилия напрасны.

Я почувствовала, как слезы выступили из-под сомкнутых век и покатились по щекам, оставляя холодный след. Ярко-голубые крыши, острый шпиль старинной церкви, пустынный горизонт — все сверкало, раскаленное солнцем, но это тепло не могло согреть меня. Я была беременна. И я была страшно напугана.

В тот день мы намеревались продолжить наш путь, и все, стоя внизу, уже ожидали меня. И сейчас мне следовало сойти по ступенькам, усесться в карету и провести весь день, раскачиваясь и трясясь на этих чертовых французских дорогах, слушая, как Селия читает свой проклятый путеводитель, а Гарри, как всегда, храпит. И не было никого, кому бы я могла протянуть руку и отчаянно попросить: «Помогите! Мне так плохо!»

Я уже давно все поняла. Когда у меня произошла задержка, я попыталась успокоить себя тем, что это вызвано волнением венчания и путешествием. Но в душе я понимала, что это отклонение не могло превышать недели или двух. Я просто боялась взглянуть в лицо действительности, что вообще-то было более свойственно маме или Гарри, чем моему ясному и решительному рассудку. Я гнала эту мысль от себя, но она снова и снова возвращалась ко мне. Она возвращалась каждым солнечным утром, когда я просыпалась больная и разбитая. Днем я улыбалась Гарри и болтала с Селией, и мне удавалось обманывать себя, что все это реакция на долгую и тяжелую дорогу и скоро все придет в норму. По ночам, когда я была в постели Гарри и он с привычной грубостью снова и снова брал меня, я уверяла себя, что это должно вызвать кровотечение и у меня все будет в порядке. Но каждое утро повторялось одно и то же, а потом стало еще хуже, и я уже начала бояться любящей наблюдательности Селии. Я испугалась, что моя потребность в любви, потребность обратиться хоть к кому-нибудь за помощью, чтобы мне сказали: «Не бойся. Тебе не придется быть одной», — окажется сильнее моего здравого смысла.

Я так боялась и была так ужасно одинока, что даже не осмеливалась думать о том, что же со мной будет.

Встав с кровати и одевшись, я достала платок из сумочки и спустилась по ступенькам. Селия ожидала в холле, пока Гарри расплачивался по счету. Она приветливо улыбнулась мне, но мускулы моего лица были слишком напряжены, и ответной улыбки не получилось.

— У тебя все в порядке, Беатрис? — робко спросила Селия, заметив мою бледность.

— Превосходно, — отрывисто бросила я.

Она кротко приняла эту резкость и больше ничего не сказала, хотя я так жаждала расплакаться и броситься ей на грудь, умоляя спасти меня. Я понятия не имела, что мне теперь делать.

Я села в карету так, будто меня везли на эшафот, и уставилась в окно, лишь бы не слышать болтовни Селии. Загибая пальцы, я подсчитала, что, должно быть, беременна около двух месяцев и рождения ребенка следует ожидать в мае.

В бессильной ненависти я смотрела на залитый солнцем французский ландшафт, на приземистые домики и пыльные свежевскопанные сады. Эта незнакомая земля, этот чужой город казались видением из моих ночных страхов. Я смертельно боялась, что произойдет наихудшее и что я умру здесь в тайных родах и никогда больше не увижу мой милый дом. И мое тело будет покоиться на одном из этих ужасных скученных кладбищ, а не на просторном дворе нашей вайдекрской церкви. Неожиданно у меня вырвалось короткое рыдание, и Селия изумленно взглянула на меня поверх книги. Я чувствовала ее вопрошающий взгляд, но не поворачивала головы. Она высвободила руку и коснулась моего плеча так нежно, будто бы утешала расплакавшегося ребенка. Я не отозвалась, но этот жест немного успокоил меня, и слезы перестали терзать мою грудь.

Все два или три дня этого злосчастного путешествия я молча провела в коляске. Гарри ничего не замечал. Когда ему становилось скучно, он садился рядом с кучером, чтобы любоваться окрестностями, либо нанимал верховую лошадь и скакал рядом с каретой. Селия с нежной тревогой наблюдала за мной, готовая либо говорить, либо молчать, но не прерывала моих горестных размышлений.

Ко времени нашего прибытия в Бордо потрясение от первоначального шока уже прошло, и мой разум прекратил метаться, как пьяный. У меня появилась мысль скинуть это несчастное дитя, и я сказала Гарри, что хотела бы для разнообразия прокатиться верхом. Он, конечно, согласился, но выглядел встревоженным, когда я, выбрав самого дикого на вид жеребца, стала настаивать на том, чтобы скакать в дамском седле. Все советовали не делать этого. И они были правы. Даже чувствуя себя совершенно здоровой, я вряд ли усидела бы на этом чудовище, а сейчас он сбросил меня в первые же десять секунд. Когда все кинулись поднимать меня, я нашла в себе силы улыбнуться и пробормотать, что все в порядке. Затем я села и стала ждать. Но ничего не случилось. Весь остаток дня я провела в тревожном, бесплодном ожидании. Теплый солнечный свет мягкой французской осени лился на меня сквозь окно, а я корчилась от отвращения ко всему этому плодородному и жизнетворящему миру. Прелестная комнатка казалась мне слишком тесной, стены наваливались на меня, воздух был спертым, и сама Франция, казалось мне, воняла чем-то ужасным. Я надела шляпку и сбежала по ступенькам. Гарри нанимал ландо для наших прогулок по городу, и сейчас я велела вызвать его. Спустившись следом за мной, Селия удивленно спросила:

— Ты собираешься ехать одна, Беатрис?

— Да, — кратко ответила я. — Мне нужен свежий воздух.

— Мне поехать с тобой? — последовал робкий вопрос.

Этот невинный тон страшно раздражал меня в первые недели нашего путешествия, но затем я поняла, что Селия жертвует собственными желаниями в угоду мне, даже не задумываясь над этим.

Ее вопросы «Мне пойти в театр?» или «Можно мне посидеть после обеда с тобой и Гарри?» звучали довольно наивно. Она словно спрашивала: «Вы предпочитаете остаться одни или побыть со мной?» И мы с Гарри скоро поняли, что ответ, каким бы он ни был, не обижает Селию.

— Не надо, — ответила я. — Лучше приготовь чай для Гарри, когда он вернется. Ты же знаешь, слугам не удается такой чай, как он любит. Я скоро приеду.

Она не настаивала на своем и проводила меня улыбающимся, любящим взглядом. Я уселась в ландо, сохраняя спокойное выражение лица, но едва мы отъехали от окон отеля, как я опустила на лицо вуаль и разрыдалась.

Я погибла, погибла, погибла. У меня нет пути к спасению. Моей первой мыслью было рассказать Гарри о том, что случилось, и вместе подумать, что делать. Но какой-то мудрый инстинкт удержал меня от признания, которое потом было бы невозможно забрать назад.

В прежние дни дома я первым делом побежала бы к Мэг, матери Ральфа, известной в наших краях ворожее. Но сейчас я с содроганием отбросила воспоминания о ней. Как всякий деревенский ребенок, я знала, что все девушки, попавшие в беду — либо обольщенные женатым человеком, либо обманутые парнями, — со своими затруднениями обращаются к подобным знахаркам и к помощи их полуядовитых трав.

Без сомнения, в этом сонном французском торговом городке тоже жила подобная умная женщина. Но как я могла разыскать ее, без того чтобы вся округа и каждый проезжий англичанин не начали сплетничать? Случайная оплошность, невезение, неопытность моя и Гарри, и вот все мое будущее отравлено этим растущим внутри меня отвратительным семенем.

Кучер обернулся ко мне за дальнейшими указаниями, и я нетерпеливо велела ему ехать дальше за город. Он кивнул и щелкнул кнутом, не переча эксцентричной англичанке. Наше ландо покатилось дальше, и скоро дома уступили место маленьким коттеджам, окруженным небольшими садиками. А потом и они кончились, сменившись в свою очередь бесконечными рядами виноградников.

Я с жалостью смотрела на эту монотонную холмистую местность, так не похожую на мою родную Англию, с ее холмами, яркими зелеными лужайками и чудесными буковыми дубравами. Здешние же холмы были словно выровнены, и каждый их дюйм занимали однообразные виноградники, лишь изредка прерываемые крестьянскими наделами. Вероятно, кому-то и было приятно гостить в этой стране, путешествуя по пыльным дорогам, но жизнь бедняков казалась мне здесь невообразимой. Наши батраки жили далеко не зажиточно — в противном случае это означало бы, что мы с Гарри им переплачиваем, — но их жизнь не шла ни в какое сравнение с жизнью крестьян во Франции. Мы с Гарри многому научились во время этого путешествия, встречаясь и беседуя с крупными землевладельцами и часто поражаясь тому, как мало они интересуются своей собственностью. Из этих бесед мы поняли, что процветание Вайдекра покоится на сочетании новых методов хозяйствования и упорного труда наших работников.

Вдруг приступ ностальгии буквально пронзил меня, и я подумала о том, как хорошо было бы сейчас оказаться дома, а не здесь, в этой чужой и скучной стране. Внезапно эта боль вылилась в одну ослепительную мысль, такую яркую и блестящую, что я выпрямилась с легким восклицанием, весьма удивившим кучера. Я отмахнулась от его вопросительного взгляда и невольно прижала руки к животу. Ведь ребенок во мне — тот самый, которого я только что назвала отвратительным семенем, — это наследник Вайдекра. Если это мальчик, а я точно знала, что это мальчик, то я ношу будущего хозяина Вайдекра и мое место всегда будет рядом с ним. Ибо это я — мать сына сквайра. Мой ребенок будет хозяином имения.

Я сразу же почувствовала себя по-другому. Моя обида растаяла. Я постаралась устроиться поудобнее, чтобы не повредить растущему драгоценному сыну.

Опять мне пришла в голову мысль рассказать Гарри о его сыне и наследнике. Но некий голос снова предостерег меня от этого. Гарри был моим, полностью моим, и наше путешествие доказало это. Каждый вечер, когда с наступлением темноты слуги зажигали в наших комнатах свечи, его глаза обращались ко мне, и казалось, он не видит ничего, кроме блеска моих волос и выражения моего лица. Селия, чувствуя себя лишней, поднималась и оставляла нас одних. Все вечера и ночи были моими и только моими, мы наслаждались друг другом долгими часами и засыпали в объятиях друг друга. Днем, разумеется, мне приходилось делить Гарри с Селией, и я не могла предотвратить некоторую близость, которая возникла между ними.

Селия и Гарри стали находить удовольствие в обществе друг друга со времени поездки на том ужасном пароме. Ей нравилось быть полезной Гарри, устраивать его поудобнее, когда он уставал, делать уютными все комнаты, в которых мы останавливались. Болезненно застенчивая Селия проявляла удивительную настойчивость в обращении с французскими слугами и не отставала от них до тех пор, пока то или иное блюдо не было приготовлено именно так, как это любил Гарри.

Я не имела возражений против этой ее деятельности, так как она освобождала меня от глупых хлопот. Именно Селия, и никто другой, распаковывала и запаковывала наши вещи, когда мы переезжали из отеля в отель. Именно Селия общалась с портными, прачками, обувщиками, торговцами, когда в этом возникала необходимость. Именно Селия чинила крохотными стежками жилеты моему брату, и это была именно ее задача — ублажать Гарри, будто она была служанка, в то время как я занимала и удовлетворяла его как ровня.

Селия стала немного увереннее в себе после тяжелой ночи в Париже, когда они в действительности превратились в мужа и жену. Гарри и я, сговорившись, выбрали этот вечер, и я постаралась, чтобы он стал максимально неприятным для них обоих. Это произошло после нашего выезда в оперу и ужина. В тот раз я надела низкодекольтированное платье и была хороша в нем, как молодая серебряная березка. Густо напудренные волосы выгодно оттеняли персиковый цвет моего лица. Все в отеле провожали меня глазами, когда мы с Гарри и Селией проходили к нашему столику. Селия в своем бледно-розовом платье казалась рядом со мной просто невидимой.

В тот вечер Гарри сильно напился и мог только нечленораздельным мычанием участвовать в моей остроумной беседе. Он чувствовал себя очень напряженно и норовил все время обидеть или задеть Селию. Она выглядела как приговоренный к смертной казни, не произнеся за весь вечер ни одного слова и не съев ни кусочка за ужином. Я отослала Гарри в ее спальню, надеясь, что предстоящее событие не принесет им обоим ничего, кроме боли и страдания.

Он вернулся даже быстрее, чем я ожидала. Когда он вошел в мою комнату, я увидела, что его халат запачкан кровью Селии. «Уф, дело сделано», — сказал он коротко и завалился спать. Мы уснули вместе в дружеском объятии, будто я утешала его в каком-то горе, а проснувшись утром в сером свете раннего рассвета, мы опять были любовниками.

Но что удивило меня в новой Селии — и что я оставила без комментариев: я не услышала от нее ни слова об этой ночи страданий. Маленькая доверчивая Селия ничего мне не рассказала, храня преданность Гарри, ее неуклюжему другу, этому законному насильнику. Она ни над чем не задумывалась, ничего не подозревала. И когда она однажды нашла постель Гарри нетронутой — мы не успели проснуться вовремя, — она опять не произнесла ни слова, возможно думая, что Гарри уснул в кресле или даже пошел к женщине. Она была идеальной женой для нас. Думаю, что она была глубоко несчастна.

Меня заставляло молчать отношение к ней Гарри. Он, так же как и я, прекрасно видел ее безоговорочную преданность ему, мне, нашему имени. Он отдавал должное ее покорности и услужливости. Я отмечала его галантность по отношению к ней и доверие между ними. У меня не было оружия, чтобы сражаться против этого, да и желания не возникало. Пусть Селия получает сладкую улыбку Гарри за завтраком, его отсутствующую невнимательную вежливость и почтительное целование рук. У меня же есть сам Гарри и Вайдекр. А я знала от Ральфа, и сама давно поняла, что любовь и Вайдекр — это самые главные вещи на свете. Такие же важные, как краеугольный камень, заложенный старым норманнским лучником в ограду нашего владения.

Таким образом, хоть я была уверена в Гарри, его теплое отношение к Селии удержало меня от признания в том, что я ношу его наследника. Сейчас я с треском закрыла зонтик и, ткнув им в спину кучера, велела поворачивать домой.

Наблюдая за тем, как неповоротливая пара лошадей разворачивается на пыльной дороге, направляясь обратно к отелю, я обдумывала возможность дать жизнь ребенку и вместе с тем оставить Гарри в неизвестности о том, что ребенок зачат мною от него. Мне следовало скрыть беременность, родить втайне ребенка и найти достойную женщину, которая растила бы его, пока я не заставлю Гарри признать его своим.

Я застегнула перчатки и стала разглядывать стройные ряды виноградников. Крестьяне, согнувшись, собирали в корзины спелые гроздья. Огромные, тяжелые, темные гроздья, из которых потом делают знаменитые вина. Нам подавали одно из них в тот день за обедом. В это время года его пили молодым, и вино слегка пощипывало кончик языка. Это было очень приятно, но сейчас ничто не доставляло мне удовольствия, так меня отягощала предстоящая задача. Прежде всего, Гарри мог начисто отказаться от мысли усыновить ребенка. Или же он мог сначала согласиться, а затем, охваченный угрызениями совести, отказаться признать его перед Селией. В каждой знатной семье бывали незаконнорожденные дети, но отцы очень редко признавали их своими наследниками. Селия, со своей стороны, тоже может отказаться принять ребенка и, возможно, найдет поддержку у моей матери, не говоря уж о Хаверингах. Кроме того, каждый будет интересоваться происхождением ребенка, а я совсем не доверяла умению Гарри противостоять расспросам.

Проблема введения в права незаконнорожденного ребенка казалась непреодолимой, и это разжигало во мне гнев. Перед моим сыном стоят те же препятствия, что и передо мной. Но подобно мне, он должен победить. Я должна видеть его во главе вайдекрского стола, крепко держащим власть, чего бы это мне ни стоило.

В то же самое время мне необходимо найти добрую, почтенную, честную женщину, которая приняла бы новорожденного ребенка и сумела бы подготовить его к той жизни, которую ему предстоит вести, и к тому месту, которое ему надлежит занять. Ландо остановилось, и я оторвалась от дум. Я должна найти в этой незнакомой стране, на языке которой я не понимаю ни слова, друга. Я неподвижно стояла, опершись кончиком зонта в землю у своих ног, а по ступенькам ко мне спускалась Селия, моя глупенькая, доверчивая, ласковая невестка, и решение вдруг озарило меня.

— Ты чувствуешь себя получше? — нежно спросила она.

Я взяла ее под руку, и мы стали подниматься.

— Мне намного лучше, — конфиденциально прошептала ей я. — Мне нужно поговорить с тобой. Я нуждаюсь в твоей помощи. Пойдем ко мне в комнату и поболтаем до обеда.

— Конечно, — ответила Селия, затрепетав. — Но что ты хочешь сказать мне? Ты знаешь, я сделаю для тебя все, что смогу, Беатрис!

Я любяще улыбнулась ей и пропустила ее вперед. Что, в конце концов, значил этот небольшой жест, дань ее превосходству, когда мне нужны были вся ее верность и безоговорочное доверие?

Как только я закрыла за нами дверь, я постаралась придать моему лицу торжественное выражение и, усадив Селию, тихо взяла ее руку в свои. Я обратила к ней грустный, любящий взор и почувствовала, как мои кошачьи глаза наполняются слезами.

— Селия, — проговорила я, — со мной произошло нечто ужасное, и я не знаю, что теперь будет.

Глаза Селии расширились, и краска сбежала с ее щек.

— Я погибла, Селия, — произнесла я с рыданием и спрятала лицо у нее на плече. — Я… — едва выговорила я, не поднимая головы. — Селия, я жду ребенка.

Коротко вздохнув, Селия замерла. Я почувствовала, как каждый мускул ее тела напрягся от удивления и ужаса. Затем она приподняла мое лицо и заглянула мне в глаза.

— Беатрис, ты уверена? — переспросила она.

— Да. — Я выглядела такой же подавленной, как она. — Да, я уверена. О Селия! Что мне теперь делать?

Ее губы задрожали, и она обхватила мое лицо руками.

— Что бы ни случилось, — произнесла она, — я всегда буду твоим другом.

Мы немного посидели в молчании, пока она собиралась с мыслями.

— Отец ребенка… — неопределенно начала она.

— Я не знаю его, — осторожно ответила я, стараясь выбрать безопасный путь. — Помнишь тот день, когда я прискакала к вам померить платье и меня, больную, отправили в Вайдекр?

Селия утвердительно кивнула, не сводя с меня честного взгляда.

— Я была слишком слаба, чтобы скакать верхом, и мне пришлось спешиться. Я немного задремала, а когда проснулась, какой-то неизвестный джентльмен приводил меня в чувство. Мое платье было в беспорядке, — помнишь дырку на моем воротнике? — но я не знала… Я не могла заставить себя рассказать… — Мой голос упал до шепота, прерываемого слезами стыда. — Должно быть, он обесчестил меня, пока я была без сознания.

Селия обвила меня руками.

— Ты запомнила его, Беатрис? Ты смогла бы узнать его?

— Нет, — стремясь поскорей окончить эту историю, ответила я. — Я никогда прежде не видела его. Его ожидал дорожный экипаж с багажом. Должно быть, он проезжал через Экр по дороге в Лондон.

— О господи, — беззвучно прошептала Селия. — Моя бедная сестричка!

Рыдание помешало ей говорить, и мы сидели, обнявшись и прижавшись мокрыми щеками друг к другу. Я втайне размышляла над тем, что поверить в такую ерунду может лишь девушка, воспитанная на сентиментальной чепухе из романов, взятая в жены без любви и оставленная в одиночестве. А к тому времени, когда Селия приобретет надлежащий опыт, она слишком глубоко увязнет в моей лжи.

— Что же нам делать, Беатрис? — спросила она отчаянно.

— Я подумаю, — храбро ответила я ей. — Не расстраивайся так, Селия. Иди переодевайся к обеду, а мы еще поговорим об этом завтра.

Селия послушно встала, но у двери она помедлила.

— Ты расскажешь об этом Гарри? — раздался ее робкий вопрос.

Я медленно покачала головой.

— Он не вынесет мысли о том, что меня обесчестили, Селия. Ты же знаешь, каков он. Он станет гоняться за этим человеком, этим дьяволом по всей Англии. И не успокоится, пока не убьет его. Я надеюсь каким-нибудь образом сохранить это ужасное несчастье в тайне. Об этом будем знать только мы с тобой. Я отдаю мою честь в твои руки, Селия, дорогая.

Эти слова не пришлось повторять дважды. Глупышка бросилась обратно в комнату и стала целовать меня, уверяя в своей преданности. Наконец она успокоилась, вышла и закрыла за собой дверь так осторожно, будто бы я была тяжело больна.

Я выпрямилась и взглянула на свое отражение в зеркале хорошенького, выполненного во французском стиле туалетного столика. Никогда прежде я не выглядела такой привлекательной. Перемены, происходившие в моем теле, делали меня нездоровой, но еще не сказались на моей внешности. Моя грудь стала полнее и еще соблазнительнее, так что на мои девические платья Гарри не мог смотреть, не испытывая при этом острого желания. Моя талия чуть округлилась, но все еще оставалась очень тонкой. Щеки были окрашены теплым румянцем, а глаза сияли. И сейчас, когда мне удалось овладеть событиями, я почувствовала себя значительно лучше. Теперь я не была глупой потаскушкой, беременной несчастным выродком, я чувствовала себя гордой женщиной, носящей под сердцем будущего наследника Вайдекра.

Конечно же, я лгала.

Обстоятельства вынуждали меня к этому. Но прежде мне пришлось целый месяц ждать в старом бордоском отеле известия от Гарри. Едва пробежав глазами письмо, я улыбнулась, ибо оно оказалось именно таким, как я и ожидала. Наша дорогая мамочка, заполучив своего сына домой, совсем не собиралась отпускать его. И Гарри — торопливыми мальчишескими каракулями — писал мне о том, что есть трудности с землей, о том, что пропало много дичи из вольеров и что поле, которое должно было отдыхать под паром, оказалось ошибочно вспаханным, а у одного из наших арендаторов сгорел амбар и теперь он нуждается в займе.

«Мама была очень перегружена хлопотами по управлению имением, — писал Гарри. — По приезде домой я обнаружил, что она страдает от приступов удушья, которые совершенно лишают ее сил. Она даже не говорила доктору Мак-Эндрю, насколько ей плохо. Я считаю невозможным оставить ее одну и поэтому прошу тебя, моя дорогая Беатрис, возвращаться поскорее домой, либо через Францию, либо морем».

Я не сомневалась, что все так и было. Я заранее знала, что это непосильная для мамы задача. Это серьезная работа даже для того, кто знает и любит землю, а для мамы это, конечно, стало сплошным расстройством. На этот риск я пошла, только чтобы не допустить путешествия Гарри вдвоем с Селией. А сейчас мне приходилось уповать на то, что Гарри повезет и он не успеет причинить большого вреда нашему имению до тех пор, пока я не смогу вернуться домой. Пока не родится наш сын, Гарри должен оставаться в Англии, а я — во Франции.

Я взяла перо и кратко набросала на полях все, что имела сказать. Поле нужно засеять клевером, так как оно уже ошибочно вспахано. Заем арендатору следует оказать, потребовав от него два процента годовых, выплачиваемых им либо наличными, либо товарами с его фермы. Егерю нужно лучше справляться со своими обязанностями, в противном случае его следует уволить. Лорд Хаверинг может подсказать Гарри, где нанять нового. Но затем мой тон стал более интимным. Я писала, что ужасно скучаю по нему (это было чистой правдой), и что Франция доставляет мне мало радости без него (это было уже полуправдой), и что я стремлюсь как можно скорее вернуться домой (что было уж совсем неправдой). Затем я слегка прикусила кончик пера, задумавшись над тем, как бы получше сообщить новость о том, что Селия ожидает ребенка.

«Но тут мои желания отступают на второй план, — витиевато продолжала я. — Наша Селия не в состоянии продолжать путешествие, и это единственное, что мешает мне устремиться к дому». Все это было довольно мудрено, но я живо представила, как Гарри читает это письмо вслух маме или леди Хаверинг, и продолжала: «Я бесконечно счастлива сообщить тебе, что Селия ожидает ребенка».

Тут я опять задумалась. Состояние Селии должно быть достаточно тяжелым, чтобы она не могла путешествовать дальше, но и не настолько опасным, чтобы Гарри, оставив маму, помчался сюда. Я не могла положиться на маму в этом вопросе. В приступе нежности к Селии и еще не родившемуся внуку, она бы срочно отправила Гарри во Францию.

«Селия чувствует себя необыкновенно хорошо, — писала я, — и физически, и духовно. Тем не менее она считает, что езда в карете может вызвать у нее легкую тошноту. Местная акушерка, очень внимательная и к тому же прекрасно владеющая английским, советует нам не предпринимать путешествия, пока у Селии не минует третий месяц беременности. Тогда мы сможем вернуться домой».

Следующую страницу я заполнила уверениями в моем прекрасном уходе за Селией и в том, что мы будем дома в ближайшие два месяца. Я предупредила Гарри, чтобы он не думал ехать к нам, не списавшись предварительно со мной. «Как обидно будет, если наши корабли разминутся в море, отвозя нас домой, а тебя — сюда». Писала я так, надеясь удержать его дома.

По моим расчетам, приступы тошноты у Селии должны будут скоро закончиться, но тогда настанет время зимних штормов. Затем возникнут трудности в поисках корабля, а потом останется слишком мало времени до родов, чтобы пускаться в длительное путешествие по суше или по морю. Я подумала, что, если каждое письмо будет звучать так, будто мы вот-вот отправимся, Гарри будет с удовольствием поджидать нас, не чувствуя вины перед друзьями и соседями оттого, что он спокойно сидит дома, когда его жена и сестра застряли во Франции. Я знала, что мне придется совершить еще много умных обманов, у меня не возникало сомнений, что я смогу их совершить.

За это время мое тело заметно пополнело, теперь я уже напоминала очертаниями пухлый тюльпан на тонкой ножке. Мы оставили отель, как только уехал Гарри, и сняли меблированные комнаты в южном предместье Бордо, на берегу Жиронды. Каждое утро я просыпалась от плеска волн и криков рыбаков, отправляющихся на рыбную ловлю.

Вдову, владелицу домика, мы уверили, что я — молодая замужняя англичанка, а Селия — моя золовка. Никакие сплетни не тревожили наших ушей.

Ритм первых дней ранней зимы точно соответствовал моему ленивому настроению середины беременности. К тому времени я отяжелела, стала больше уставать, и было так приятно растянуться на низкой софе у камина, наблюдая, как Селия старательно шьет изысканное приданое для будущего принца, наследника Вайдекра.

Ее лицо осветилось, когда однажды я радостно объявила:

— Он шевелится. Ты можешь его потрогать, если хочешь.

— О, правда? Можно?

Она осторожно приложила ручку к округлости моего живота и замерла в ожидании. Затем, когда Селия почувствовала мягкие удары крохотного тельца, ее лицо озарилось радостной улыбкой.

— О! — воскликнула она в восторге. — Что за сильный ребенок!..

И вдруг тень сомнения мелькнула в ее глазах. Глупая малышка, она только сейчас подумала о Вайдекре.

— А вдруг это будет мальчик? Наследник?

Мое лицо оставалось спокойным, улыбка уверенной. Я была готова к этому вопросу.

— Я знаю, — безапелляционно произнесла я. — Я сказала «он», но я точно знаю, что это девочка. — Я была совершенно спокойна в своей лжи, так как не сомневалась, что ношу в своем чреве наследника Вайдекра. — Этот ребенок будет девочкой, — повторила я опять. — Я обещаю тебе, Селия, а мать всегда знает такие вещи.

И я начала с моих собственных апартаментов. Строители закончили ремонт восточного крыла дома и были готовы поработать у меня. Чудесную старую мебель, которая когда-то была изгнана из спальни Гарри и заменена на безделушки в стиле китайской тарабарщины, я приказала вынести с чердака, где она была в беспорядке свалена в кучу, спустить вниз и отполировать до блеска. Вся мебель была выполнена в стиле Якоба I и оказалась такой тяжелой, что каждый предмет могли нести не меньше чем вшестером. «Как безобразно!» — мягко заметила Селия, но эта мебель напоминала мне мое детство, и я считала, что комнаты пусты без нее. В своей спальне я велела поставить огромную резную кровать на четырех ножках, толстых, как ствол тополя, и с резным балдахином.

Теперь я жила в комнатах, расположенных со стороны фасада, и через окна мне были видны розовый сад, выгон, наш лес и вдалеке череда возвышающихся холмов. Около окна я поставила огромный резной комод, а соответствующих размеров гардероб для моих платьев помещался в соседней туалетной комнате.

Когда чердак был очищен от старой мебели, я обнаружила там много вещей, принадлежавших моему отцу. Наши разгильдяи-слуги, подобные всем другим, свалили здесь в беспорядке его седла, конскую упряжь, костюмы для охоты и набалдашники кнутов. Папа любил на досуге мастерить седла, и его седельный станок и деревянные козлы теперь сиротливо валялись в центре чердака. Какое-то суеверное уважение к памяти отца удержало меня, и я, вместо того чтобы приказать выбросить все это вон, стала проводить свободные часы, перебирая всю эту утварь, разглаживая кожу седел, удивляясь тому, как мастерство постепенно приходило к моему отцу. Я подолгу сидела здесь в странном оцепенении, все ощупывая и ощупывая седла руками, пока кожа на моих ладонях не порозовела от краски.

Кроме того, я велела поставить в моих комнатах папин стол для работы, большой круглый стол, такой старый, что он, казалось, мог принадлежать королю Артуру. Он был снабжен множеством ящичков с ярлычками. На каждом ярлычке стояла очередная буква алфавита, и все бумаги, касающиеся фермера, чье имя начиналось с этой буквы, хранились в этом ящичке. Здесь же я установила большой сундук для денег, в который помесячно или поквартально убирала взносы за ренту и из которого также еженедельно или ежедневно выплачивала жалованье. Это была настоящая контора, центр денежного оборота Вайдекра, и ключи от всего этого принадлежали только мне. У чичестерского художника я заказала подробную карту наших владений с точным указанием границ, которые теперь перестали быть яблоком раздора, как в стародавние дни. Я также перенесла к себе из библиотеки старый письменный стол отца, с одним отделением для писем и двумя секретными ящичками, и поставила его у окна.

Теперь, стоило мне поднять глаза от деловых бумаг и счетов, я видела наши чудесные розы и зелень леса и улыбалась при мысли о доходах и прибылях моего Вайдекра.

Самую маленькую из своих комнат я не смогла уберечь от маминой любви к пастельным рисункам и позолоте, и она превратилась в традиционную дамскую гостиную. Мама украсила ее бледно-розовым ковром, гнутой легкой мебелью и очаровательными вышитыми занавесками. С большим трудом мне удалось выдавить из себя улыбку и скрыть гримасу отвращения при виде всего этого. Каждый принял как должное — и меня это неприятно задело, — что я могу одна проводить здесь вечера или даже целые дни.

Появление маленькой инфанты в нашем доме сослужило мне хорошую службу. Даже мама признала, что невозможно серьезно работать или писать деловые письма, когда рядом с тобой плачет или играет маленький ребенок. Так как Гарри или Селия приносили малышку в гостиную каждый день после обеда или по вечерам, у меня был прекрасный предлог отсутствовать хотя бы часть этого времени.

Но чего я совершенно не могла избежать, так это моего собственного интереса к девчушке. Она действительно была очаровательна. Малышка сохранила удивительный синий цвет глаз, с которым родилась, и мягонькие каштановые волосы, которые по цвету были точной копией моих собственных.

Селия выносила ее на террасу в теплую погоду после обеда. Когда у меня были открыты окна, я могла слышать ее воркование, напоминавшее воркование лесного голубя, и гуканье, похожее на гудение шмеля. И я застывала на фразе в деловом письме или не могла толком сосчитать столбец цифр, получая всякий раз разный результат. Я выглядывала в окно и видела то ее взбрыкивающие в воздухе ножки, то кулачки, которыми она пыталась ухватить солнечный лучик или край своего кружевного полога.

Однажды днем ее возня была такой настойчивой и продолжительной, что я просто рассмеялась вслух. Она вела себя в точности как я, с моей любовью к солнцу и теплому ветерку. Все остальные люди нашего дома ступали по земле, как будто это был паркет; лишь мы двое — моя дочь, вернее дочь Селии, и я — понимали, где мы живем. Я и ребенок, слишком маленький, чтобы говорить, и слишком маленький, чтобы понимать. В этот момент, наблюдая за ребенком, я увидела, как игрушечный, хорошо обсосанный кролик вылетел из коляски и упал в траву. От неожиданного разочарования ребенок затих и тут же разразился плачем. Не успев подумать, я открыла высокое французское окно моей конторы и шагнула на террасу.

Я подобрала игрушку и положила ее в колыбельку. Ребенок, полностью проигнорировав ее, уставился на меня и изо всех сил болтал ножками и ручками, приглашая меня поиграть. Она громко забулькала ротиком, она стремилась ко мне. Я рассмеялась, малышка была неотразима. Неудивительно, что целый дом подчинялся ее улыбкам. Она была таким же маленьким домашним тираном, каким была когда-то я. Мы с ней были очень похожи.

Я наклонилась улыбнуться ей, прежде чем вернуться к работе, и ласково приложила палец к ее щеке. Она с неожиданной силой ухватила его и потянула прямо к своему беззубому, улыбающемуся ротику. Маленькие десны сомкнулись, она с увлечением принялась его сосать. Ее глаза потемнели от восторга. Я рассмеялась, этот ребенок явно был таким же чувственным созданием, как и я. То, что доставляло ей удовольствие, она хватала не раздумывая. Когда я попыталась выпрямиться, она, не выпуская моей руки, приподнялась в кроватке и почти села, тогда я наконец сжалилась и взяла ее на руки.

Она пахла так восхитительно! Этот чудный ребенок пах теплой чистой кожей и мылом. Ее ротик благоухал теплым молочком. Я прислонила ее головку к своему плечу и немного покачала. Ее счастливое воркование возобновилось опять, на этот раз прямо мне в ухо. И когда я повернулась, чтобы понюхать ее маленькую шейку, она внезапно, как маленький вампир, ухватила ротиком складку кожи на моем лице и принялась сосать, шумно и с видимым удовольствием.

Улыбка не сходила с моего лица, мои ноги сами заскользили, как бы пританцовывая, и я повернулась к дому. Кто-то стоял у окна гостиной и смотрел на нас. То была Селия, ее лицо казалось бледным как мрамор.

Я все еще улыбалась, но, встретившись с ней глазами, почувствовала себя такой неловкой и виноватой, будто Селия поймала меня за руку, когда я шарила в ее шкатулке для драгоценностей или читала ее письма. Она исчезла и через несколько секунд вышла на террасу.

Ее руки дрожали, но лицо оставалось спокойным, а походка — прямой и сдержанной. Не говоря ни слова, она подошла ко мне и забрала ребенка так же уверенно, как если бы забирала ненужный мне предмет.

— Я вынесла Джулию, чтобы она поспала, — ровным голосом сказала Селия, повернувшись ко мне спиной и укладывая ребенка в кроватку.

Глубоко обиженная, девчурка закатилась криком протеста, но Селия погрозила ей пальцем, как строгая няня.

— Я бы хотела, чтобы ее не тревожили, когда она должна отдыхать, — продолжала она.

Я чувствовала себя неловко, как мальчишка, пойманный во фруктовом саду.

— Понимаешь, Селия, — стала я виновато оправдываться. — Она уронила игрушку, и я просто подошла подать ее.

Селия выпрямилась и повернулась ко мне.

— Если ей позволить, она будет играть все время, — прервала она меня. — Но тебе нужно работать, я уверена.

Я была уничтожена. Маленькая, незначительная Селия, ставшая как будто выше ростом от сознания своей материнской власти, делала мне выговор, как нерадивой служанке.

— Конечно, — сказала я и улыбнулась, как идиотка. — Конечно.

Я повернулась на каблуках и пошла через террасу к открытому окну моей конторы, где на столе ждали меня десятки бумаг. На всем протяжении этого пути я чувствовала на себе безучастный взгляд Селии.

Думаю, мне это послужило хорошим уроком. Но Джулия притягивала меня. Правда, совсем немного. Когда ночью до меня случайно доносился ее крик, я только крепче засыпала в глубоком удовлетворении, что это не мне надо спешить к ней. Или когда она капризничала целый день и Селия пропускала ужин либо чай, так как бывала занята в детской, — я не чувствовала потребности помочь ей. Но если погода была хорошей, я видела на террасе ее взбрыкивающие ножки и слышала ее довольное «гу-гу», тогда я выскальзывала на террасу, как тайный влюбленный, и тискала ее пухлые ладошки и ступни.

Я выучилась осторожности. Селии больше никогда не удавалось застать меня у колыбельки. Но однажды они с Гарри уехали в Чичестер выбрать новые обои для детской, а мама прилегла отдохнуть после обеда, чувствуя себя нехорошо из-за жары, так что мне удалось провести восхитительные полчаса, наполненные смехом и игрой с ребенком, то исчезая, то вновь появляясь из-за полога, как будто по волшебству, и заставляя малышку даже булькать от смеха.

Как и следовало ожидать, я устала от игры гораздо раньше, чем она. Кроме того, мне нужно было торопиться в деревню, чтобы повидать кузнеца. Девчушка улыбнулась, когда я наклонилась попрощаться с ней, но едва я исчезла из виду, как она разразилась таким отчаянным воплем протеста, что ее няня в панике выскочила из дому.

— Теперь ее долго не успокоить, — сказала няня, глядя на меня с неудовольствием. — Она слишком уж разыгралась.

— Это моя вина, — призналась я. — Как бы нам ее угомонить?

— Мне придется покачать девочку, — недовольно поворчала няня. — Движение коляски убаюкивает ее.

— Мне все равно нужно ехать в деревню, — предложила я. — Может быть, она заснет в коляске?

Лицо няни озарилось радостью в предвкушении прогулки в моем нарядном экипаже, и она бросилась в дом надеть чепчик и захватить дополнительную шаль для Джулии.

Я была права. Едва ее вынули из кроватки, Джулия замолчала и тут же возобновила свои довольные «гу-гу». А когда мы неторопливо покатили по залитой солнцем аллее и блики солнечного света заиграли на наших лицах, она замахала ручками, приветствуя ветерок, звук цокающих копыт и всю яркость, красоту и великолепие мира.

Я спустилась по мосту через Фенни.

— Это — Фенни, — торжественно сказала я. — Когда ты вырастешь и станешь большой девочкой, я покажу тебе, как ловить форель. Твой папа может научить тебя ловить рыбу удочкой, как подобает настоящей леди, но я обучу тебя рыбной ловле, принятой у деревенских ребятишек.

Малышка сияла в ответ, будто понимала каждое слово. И я сияла точно так же. Затем я подала знак лошади, и мы отправились по солнечной дороге к Экру.

— Вон там заливные луга, — рассказывала я Джулии, указывая направо кнутом, — они отдыхают в этом году. Я думаю, что им нужно отдыхать каждые три года, и пусть на них растет одна трава, а твой папа считает, что каждые пять лет. Когда ты вырастешь, ты сможешь рассудить нас.

Крохотный чепец у Джулии понимающе закивал. Я думаю, что она отзывалась на нотки любви, звучащие в моем голосе, и чувствовала мою растущую к ней нежность.

Примерно полдюжины людей стояли вокруг кузницы, когда мы подъехали. Женщины тут же столпились вокруг нас, разглядывая малышку и ее великолепное одеяние. Я бросила поводья кузнецу, который вышел из кузницы, вытирая руки о кожаный фартук, и осторожно передала ребенка женщинам.

Они сейчас же принялись кудахтать над Джулией, как восхищенные наседки; они трогали ее кружевные юбочки, восхищались гладкостью ее кожи, голубизной глаз и великолепием белоснежной одежды. И все чуть ли не выстроились в очередь, чтобы каждая могла потрогать это чудо.

Когда я закончила свои дела с кузнецом, Джулия уже почти достигла конца этой очереди, слегка перепачканная, но передаваемая с рук на руки словно драгоценная реликвия.

— Ее следует переодеть, прежде чем леди Лейси вернется домой, — сокрушенно сказала я няне, заметив, что кружева на маленьком платьице девочки стали серыми там, где их касались руки с навсегда въевшейся в них грязью.

— Уж разумеется, — строго ответила няня. — Леди Лейси никогда не берет ее в деревню и не позволяет этим людям касаться ее.

Я остро взглянула на нее.

— Ей никто не причинил бы вреда, — ровно ответила я. — Правда, малышка? А эти люди будут принадлежать тебе, как сейчас они принадлежат мне. И это на деньги, заработанные их трудом, цветет наш Вайдекр. А грязные они потому, что не могут, как мы, принимать каждый день ванну и носить чистую одежду. Но ты всегда должна быть готова улыбнуться им, крошка. Вы зависите друг от друга.

Дальше мы ехали в молчании, наслаждаясь ветерком, овевающим лица, и я тщательно следила за дорогой, чтобы, не дай бог, ни один камешек не попался на нашем пути. Я так увлеченно наблюдала за этим, что не услышала шум приближающегося экипажа. И когда я вдруг увидела их в двух шагах от нас, я чуть не подпрыгнула, как преступник, застигнутый на месте преступления. Наша фамильная карета, в которой сидели Гарри и Селия, уже поворачивала к въездным воротам; еще секунда, и мы оказались бы дома раньше их. А сейчас Селия, выглядывавшая из окошка, прекрасно видела мою двуколку, подъезжающую со стороны Экра, и сидящих в ней няню и ребенка.

Наши глаза встретились, и я убедилась, что она в высшей степени разгневана. Ее можно было понять. Я почувствовала себя такой виноватой, что у меня даже появилась резь в животе. Такого страха я не испытывала с детства, когда мне, бывало, приходилось навлечь на себя сильный гнев отца. Я даже не думала, что Селия может так сердиться. Но действительно, взять без разрешения ребенка на прогулку и даже отвезти его в деревню — поступок был, конечно, вызывающим.

Я не слишком торопилась следовать за их экипажем, и, когда мы подъехали, разгневанной матери нигде не было видно. Няня унесла Джулию в дом скорее переодеваться, а я, отдав поводья конюху, пошла к главному входу. Селия ждала меня в холле. Гарри, видимо по ее просьбе, отсутствовал.

Я повернулась к зеркалу над камином и сняла шляпку.

— Какой чудесный сегодня день! — легкомысленным тоном объявила я. — Ваша поездка в Чичестер была удачной? Или же придется посылать за обоями в Лондон?

Селия ничего не ответила. Мне пришлось обернуться к ней. Она все еще стояла посреди комнаты, глядя на меня со странным выражением.

— Я вынуждена просить тебя никогда не брать Джулию на прогулку без моего разрешения, — ровным голосом произнесла она, совершенно игнорируя мои вопросы.

Я стояла молча.

— Должна тебе напомнить: Гарри и я решили, что Джулии не следует кататься ни в двуколке, ни в любом другом открытом экипаже, — продолжала она. — Мы, ее родители, считаем это небезопасным.

— Но помилуй, Селия, — попробовала возразить я, — это совершенно безопасно. У меня самая спокойная лошадь в конюшне, я сама ее тренировала. Я взяла Джулию прокатиться, потому что она никак не успокаивалась на террасе.

Селия молча смотрела на меня. Она смотрела так, будто я была неким препятствием на ее пути, которое следует либо преодолеть, либо уничтожить.

— Мы с Гарри не позволяем катать Джулию в открытом экипаже, независимо от того, какая лошадь в него запряжена, — медленно повторила она, как будто разъясняя что-то тупоумному ребенку. — Далее, я не хочу, чтобы Джулию брали из коляски и увозили из дома или, тем более, из поместья, без моего особого разрешения.

Я пожала плечами.

— О, Селия, это твое право. Я, конечно, поступила опрометчиво. Мне не следовало брать Джулию с собой, не убедившись предварительно, что ты не возражаешь. Просто мне срочно понадобилось в Экр, и мне показалось забавным взять Джулию с собой и показать ей ее дом, ее землю, как, бывало, папа показывал их нам с Гарри.

Ни выражение лица, ни взгляд Селии не смягчились в ответ на извиняющийся тон моих слов.

— Ее положение отличается от твоего и Гарри, — ровно продолжала она. — Я не вижу причин, почему она должна получить такое же воспитание.

— Но она дитя Вайдекра! — воскликнула я в удивлении. — Разумеется, ей следует все знать о ее земле. Это ее дом, так же как и мой. Она принадлежит этой земле так же, как принадлежу ей я.

Селия слегка вздрогнула, и щеки ее порозовели.

— Нет, — сказала она. — Она не принадлежит этой земле так, как принадлежишь ей ты, Беатрис. Я не знаю, каковы твои планы, меня это не касается. Я пришла в этот дом, чтобы жить здесь со своим мужем, вашей матерью и тобой. Но моя дочь не будет жить здесь всю жизнь. Она выйдет замуж и оставит этот дом. Здесь она проведет свое детство, но затем, я надеюсь, она поступит в школу и уедет отсюда. Кроме того, она будет часто гостить у своих друзей, и Вайдекр не станет для нее единственным местом в мире. В ее жизни будет много других вещей, а не только дом и земля. У нее не будет детства, какое было у тебя, у нее будут другие интересы и другая жизнь.

— Как пожелаешь, — коротко взглянув на Селию, пробормотала я таким же холодным тоном. — Ты — ее мать.

Затем я повернулась на каблуках и оставила ее посередине гостиной. Я прошла в контору, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Так я простояла долго-долго.

Джулия находилась всецело на попечении Селии. Все делалось только так, как хотела она. Моя мама предлагала к каждому кормлению ребенка добавлять одну ложку мелассы[11] или, в крайнем случае, меда. Селия не позволила этого, и ребенок не получал ничего, кроме молока. Гарри попробовал дать ей однажды маленький глоток портвейна из своего стакана, но Селия страшно всполошилась. Мама хотела, чтобы малышку продолжали пеленать, но Селия, с изысканной вежливостью, — она всегда разговаривала с нашей мамой очень любезно, — воспротивилась и настояла на своем.

Мама боялась, что ручки и ножки Джулии будут кривыми, если ее перестать пеленать, но Селия не соглашалась с ней и даже обратилась за поддержкой к доктору Мак-Эндрю. Он всячески поддержал такое решение и пообещал, что, напротив, Джулия вырастет более сильным и здоровым ребенком, если ее пораньше перестать пеленать.

Мнение доктора Мак-Эндрю очень много значило в нашем доме. В наше отсутствие он стал другом и доверенным лицом мамы, которая рассказала ему, как я полагаю, очень многое о себе и о своей семье. Вероятно, она не преминула рассказать ему о тех проблемах, с которыми столкнулась, когда воспитывала меня. Я не сомневаюсь, что так и было, поскольку меня настораживало выражение его глаз, когда он смотрел на меня. Казалось, ему очень нравилось то, что он перед собой видел, но вместе с тем что-то во мне его забавляло.

В первый раз, когда мы встретились после нашего возвращения, я чувствовала себя довольно неловко. Я сидела в гостиной и разливала чай, когда доктор Мак-Эндрю вошел с обычным визитом к Джулии и завязал со мной светскую беседу. Он вел себя как хорошо воспитанный человек, который не обращает внимания на смущение и румянец собеседника.

— Вы выглядите так, будто Франция пошла вам на пользу, мисс Лейси, — заметил он.

Глаза мамы зорко наблюдали за нами, и я поспешила выдернуть мои пальцы из его руки и усесться обратно в кресло.

— Это и вправду было так, — спокойно ответила я. — Но сейчас я рада вернуться домой.

Я налила доктору чай и, протягивая ему чашку, постаралась, чтобы рука моя не дрожала. Чтобы заставить меня нервничать, требовалось кое-что побольше, чем теплая улыбка доктора Мак-Эндрю.

— Пока вы отсутствовали, у меня появилось новое приобретение, — светски продолжал он. — За границей я купил новую скаковую лошадь, чистокровного араба. Мне было бы интересно узнать ваше мнение о ней.

— Араб! — протянула я. — Боюсь, что мы с вами не сойдемся во мнениях. Для нашего климата я предпочитаю лошадей английских пород. Хотела бы я взглянуть на арабского скакуна после целого дня охоты.

Доктор рассмеялся.

— Ну что ж, я готов держать с вами пари. Ставлю своего Коралла против любого жеребца из ваших конюшен, либо в свободной скачке, либо в скачке с препятствиями.

— О, скачки, — без интереса протянула я. — Тут я не стану с вами спорить. Я знаю, что эти лошади очень хороши на коротких дистанциях, но их главный недостаток — отсутствие выносливости.

— Я целый день езжу верхом на Коралле по вызовам, а к вечеру тем не менее он прекрасно идет галопом по холмам. Мисс Лейси, вы недооцениваете мою лошадь, — шутливо настаивал он.

— Мой папа всегда говорил, — рассмеялась я, — что невозможно найти общий язык с человеком, который продает землю или купил лошадь. Я не стану пытаться убедить вас. Позвольте мне взглянуть на вашего Коралла весной, и тогда мы, возможно, придем к общему мнению. После того как вам в течение всего года придется покупать у своего торговца зерном только овес для вашего чистокровного жеребца, вы, возможно, согласитесь со мной.

Молодой доктор улыбнулся, его глаза смотрели открыто.

— Конечно, я ухлопаю на него целое состояние, — легко согласился он. — Но по-моему, можно только гордиться, что ты разорился на содержание прекрасного животного. Я предпочитаю тратить деньги на овес, чем на свою кухню.

— О, ну тут я с вами согласна, — улыбнулась я. — Лошади — это самое главное в домашнем хозяйстве.

Я стала рассказывать ему о лошадях, виденных мною во Франции. О тех жалких клячах, которые тащатся по улицам, и о тех прекрасных животных, которых я видела в конюшнях дворян. А он продолжал рассказывать мне о своем драгоценном Коралле. И так мы болтали о породах и экстерьерах лошадей, пока в гостиную не вошли Гарри и Селия в сопровождении няни с ребенком на руках. И все разумные речи стали невозможны в этот вечер, так как ребенок как раз научился держать свои игрушки.

Но при прощании доктор Мак-Эндрю взял кончики моих пальцев в свою руку и спросил:

— Итак, когда вы бросите ваш вызов, мисс Лейси? Коралл и я готовы. Мы должны устроить скачку. Маршрут и расстояние — по вашему выбору.

— Вызов? — переспросила я и рассмеялась.

Гарри услышал наши голоса и оторвался от колыбельки, над которой он с увлечением раскачивал свои часы.

— Думаю, ты проиграешь, Беатрис, — предупредил он меня. — Я видел лошадь Мак-Эндрю, она не похожа на обычных изнеженных арабов. Это нечто гораздо более впечатляющее.

— На Тобермори я могу состязаться с любым арабом, — ответила я, называя лучшую лошадь из нашей конюшни.

— Отлично, я ставлю на тебя, — отозвался Гарри с энтузиазмом. — Пятьдесят крон, сэр?

— Ого! Но я ставлю сотню, — шутя ответил доктор Мак-Эндрю.

Затем мы все стали делать ставки совершенно серьезно. Селия поставила свое жемчужное ожерелье против моих жемчужных серег. Мама пообещала мне новый книжный шкаф для конторы, Гарри посулил новую амазонку, если я смогу защитить честь нашей конюшни. А я поставила новый кнут с серебряным набалдашником на спор, что мне это удастся! Доктор Мак-Эндрю внимательно следил за мной, и я заметила вызов в его светлых глазах.

— Какова же ваша ставка, доктор? — поинтересовалась я.

Внезапно все стихло, мама наблюдала за нами с неопределенной полуулыбкой.

— Награда — на усмотрение победителя, — быстро ответил он, как будто обдумав это заранее. — Если я выиграю, я потребую мой выигрыш от вас, мисс Лейси, вы можете потребовать ваш.

— Игра с необъявленным призом опасна для проигравшего, — сказала я со смешком.

— Тогда придется выиграть, — закончил доктор и раскланялся.

Предстоящие скачки произвели на Гарри впечатление. Они сосредоточили его внимание на мне, и следующим утром мы с ним провели несколько счастливых часов, стоя рядом у карты Вайдекра и разрабатывая маршрут. Что еще лучше, они заставили его оторваться от Селии и малышки и поехать со мной верхом изучить предстоящую дистанцию и проверить состояние земли. Это была наша первая прогулка со времени возвращения из Франции, и я обдуманно выбрала маршрут, пролегавший мимо той уединенной лощины, где мы впервые стали с ним близки.

Стоял чудесный жаркий день, напоенный запахом свежескошенной травы и поздних цветов. Каждая копна сена сверкала красными маками, голубым шпорником и бело-золотыми полевыми маргаритками. Я принюхивалась к застывшему в воздухе аромату с невыразимым восторгом. Мне хотелось стать лошадью, чтобы съесть все это. Сорвав несколько маков, я засунула их за ленту моей шляпки, хоть и прекрасно знала, что к концу прогулки они завянут. Маки, как и радость, недолговечны. У меня в этом году была малиновая амазонка, и, конечно, ярко-алые, как жаровня у кузнеца, маки не подходили к ней. Если бы моя мама увидела это сочетание двух оттенков красного, она бы поморщилась и сказала: «Наша Беатрис ничего не понимает в хорошем вкусе». Но она была бы не права. Я разбиралась в сочетаниях цветов, особенно цветов Вайдекра, и ни одно из них не коробило меня. Гарри молча улыбался мне.

— Я вижу, ты рада, что вернулась домой, Беатрис, — любящим голосом сказал он.

— О, это рай, — ответила я, и ответ мой не был ложью.

Он кивнул и еще раз улыбнулся. Мы продолжали скакать вперед, наши лошади мордами раздвигали ветви зарослей, мухи вились над их головами, и они в раздражении прядали ушами. А вскоре мы оказались в зеленом море папоротника, и вот перед нами предстал гребень холма, похожий на каменный водопад.

Лошади вытягивали морды и фыркали от предвкушения. Гарри скакал на Саладине, молодой свежей лошадке, подо мной же был Тобермори, отдохнувший и нетерпеливо рвущийся вперед, едва я оставляла поводья. Мы легким галопом следовали по тропинке, которая вилась вдоль гребня, и, наклонившись, я посмотрела вниз, отыскивая глазами Вайдекр, прячущийся где-то вдалеке, в зеленом бархате леса и пестроте полей.

Тропинка уходила в сторону, петляя между деревьями, я потеряла Вайдекр из виду, но он как будто стоял перед моими глазами. Сейчас мы находились в довольно уединенном месте. Сотни лет назад какое-то движение земли создало это ущелье, молодые деревца пустили здесь корни, и теперь они шумели вершинами высоко над нашими головами. Громадные красавцы буки и более мелкие дубки создавали зеленый шатер вокруг нас, а бледные лесные цветочки, как звездочки, сияли на влажной земле. Эта лощинка простиралась не более чем на две сотни ярдов, но место было укромным, а земля — мягкой. Украдкой я бросила взгляд на Гарри и заметила тревожную складку у твердо сжатого рта. Он смотрел вперед, ничего не видя и держа лошадь на коротком поводке, отчего Саладин протестующе тряс головой. Но Гарри только крепче натягивал поводья.

— Оставь лошадь, Гарри, — мягко произнесла я.

Он отпустил поводья, но лицо его по-прежнему оставалось напряженным и в глазах горел огонек отчаяния. Я читала в нем, как в открытой книге. Я прекрасно понимала брата, когда обольщала его, и я отлично сознавала, чем рискую, когда отсылала его одного в Англию. Сейчас я видела, что он стремится положить конец нашим отношениям, чтобы быть чистым и безгрешным перед лицом новой любви — не к Селии, разумеется, а к ребенку.

Сидя в седле, такая же красивая и желанная, как прежде, я размышляла. Пока я жила в доме, который должен был быть моим, но принадлежал Гарри, пока я ходила по земле, которая должна была быть моей, но которой владел Гарри, я должна обладать им самим. Я знала также, что буду ненавидеть и обижать его каждый день и каждую ночь в течение всей моей жизни. Моя страсть к нему прошла. Почему, я не знала. Она увяла так же быстро, как сорванные маки. Гарри было так легко победить и так скучно удерживать. Во Франции, вдали от земли, которой владел он и в которой так отчаянно нуждалась я, он казался совсем ординарным юношей. Мило выглядящий, забавный, вежливый, не слишком умный, — вы каждый день могли встретить полдюжины таких Гарри в любом английском отеле любого французского города. Лишенный своей земли и ее магии, он ничем не отличался от других.

Но хоть мое влечение к нему и сменилось отвращением, я все еще добивалась его. Мое страстное желание превратилось в дым, но я нуждалась в сквайре. Гарри и я должны оставаться любовниками для того, чтобы я могла чувствовать себя в безопасности на этой земле.

— Гарри, — позвала я и позволила моему голосу дрогнуть.

— Все кончено, Беатрис, — глухо ответил он. — Я согрешил, Бог этому судья, и ввел тебя в грех. Но теперь все это кончено и никогда не возобновится. Со временем, я уверен, ты полюбишь кого-нибудь другого.

Наступило тяжелое молчание. Мой разум метался, как хорек в клетке, пытаясь найти дорогу к инстинктам Гарри, но ничего не получалось. Я молча изучала своего брата и видела, что он настроил себя на роль любящего отца, доброго мужа и властного сквайра, и лукавые, тайные наслаждения нашей любви не вписывались в эти убогие мечтания о новой жизни.

Мои глаза сохраняли непроницаемое выражение, пока я изучала проблему этого нового, морализирующего Гарри. Сейчас не время и не место завоевывать его. Он вооружился заранее, готовясь дать мне отпор во время этой прогулки. Он обуздал свою похоть так же безжалостно, как сейчас натягивал поводья. Я смогу победить его, если его желание проснется раньше, чем его совесть. Этот маленький лесок и интимная утренняя прогулка напрасны. Придется его завоевывать не здесь.

Я улыбнулась открытой, теплой улыбкой и увидела облегчение на лице Гарри.

— О Гарри, я так рада, — почти пропела я. — Ты знаешь ведь, что я никогда не стремилась к этому, это произошло против моей воли, против воли нас обоих. И меня это всегда ужасно мучило. Слава богу, мы одинаково думаем об этом. Я просто терялась, не зная, как сказать тебе, что решила покончить с этим.

Глупое лицо этого дурачка светилось от счастья.

— Беатрис! Мне следовало догадаться… Я так рад этому. О Беатрис, я так счастлив! — восклицал он.

Саладин удивленно повернул морду в ответ на внезапно ослабевшие поводья. И я нежно улыбнулась Гарри.

— Благодаря Господу мы оба свободны от греха, — набожно произнесла я. — Наконец-то мы станем друг для друга тем, чем должны быть, и будем наслаждаться этой любовью.

Лошади двинулись вперед, и мы дружно поскакали бок о бок. Из полумрака леса мы вырвались на солнечный простор, и Гарри с таким счастливым видом оглядывался вокруг, будто воображал себя по меньшей мере в Новом Иерусалиме и золотой свет безгрешного рая сиял над ним.

— А сейчас давай обсудим маршрут, — дружелюбно предложила я.

И мы продолжали наш путь вдоль гребня холма. Отсюда мы могли видеть большую часть маршрута, задуманного мной для Тобермори и араба доктора Мак-Эндрю. Трасса начиналась и заканчивалась в Вайдекр-холле и представляла собой огромную восьмерку. Первая петля вела на север от усадьбы и проходила по тропинкам общественной земли. Почва здесь была сыпучая, как сахар, из-за глубокого слоя песка, и ничья лошадь тут не могла бы вырваться вперед, но я надеялась, что движущаяся почва утомит араба. На этой земле паслись овцы, козы и коровы, и, разумеется, здесь было много дичи. Она представляла собой вересковую пустошь, с оврагами, поросшими кустарником, и упиралась на западе в густой буковый лес. На этой пустоши петля закруглялась, и там, где прыть араба не могла сослужить ему хорошую службу, сильные ноги Тобермори могли вывести его вперед.

Спускаться с этого участка надлежало по крутому холму, где нельзя было развить высокую скорость. Тут я вполне могла довериться Тобермори, поскольку он уже четыре сезона участвовал в охоте. Теперь перед нами открывался парк Вайдекра, но до этого надлежало преодолеть два препятствия: довольно высокую стену и канаву, о величине которой мог судить человек, знакомый с этими местами. Затем по травянистым тропкам леса мы начинали южную петлю, поднимаясь при этом все круче. Можно было ожидать, что тот, кто первым придет к этому участку, сохранит свое преимущество, поскольку впереди пролегала гладкая дорога длиной в две мили и затем начинался спуск к усадьбе через буковую рощу, утомляюще однообразную и для лошадей, и для всадников. Ну а дальше предстоял зубодробительный галоп до финиша перед дверьми Вайдекр-холла.

Мы с Гарри считали, что вся скачка займет около двух часов и что худшая часть ее приходится на крутой спуск к дому. Мы честно предупредили об этом Джона Мак-Эндрю, пока грумы готовили наших лошадей, но он только рассмеялся и сказал, что мы хотим запугать его.

В этот момент Тобермори вышел из ворот конюшни и застыл, как статуя, выкованная из меди. Он хорошо отдохнул и в нетерпении рвался в бой, и Гарри шепотом посоветовал мне туже натягивать поводья, а то я в мгновение ока окажусь на полпути к Лондону. Затем он подал мне руку и помог вспрыгнуть в седло, придержав поводья, пока я расправляла малиновые юбки моей амазонки и завязывала ленты шляпки потуже.

И тут я увидела Коралла.

Джон Мак-Эндрю говорил, что он серый, но это было не так: он был почти серебряный, с шелковыми, более темными тенями на мощных ногах. Мои глаза засияли от восторга, и доктор Мак-Эндрю рассмеялся.

— Кажется, я знаю, что могу потерять, если вы придете к финишу первой, — дразняще сказал он. — Из вас вышел бы плохой игрок в карты.

— Думаю, что каждый с удовольствием отобрал бы у вас эту лошадь, — протяжно проговорила я.

Мои глаза ласкали чудную маленькую головку лошади и ее умные глаза. Шея этого животного отличалась самой совершенной формой, какую я когда-либо видела. Изумительное животное. Джон Мак-Эндрю легким прыжком взлетел в седло, мы смерили друг друга взглядами и улыбнулись.

Селия, мама и няня с малышкой стояли рядом на террасе, а мы ожидали знака Гарри. Тобермори взвивался на дыбы от нетерпения, Коралл все время как-то заходил сбоку. Гарри держал в поднятой руке носовой платок. Внезапно он уронил руку, и я почувствовала, как одним прыжком Тобермори вынес меня далеко вперед.

Через лес мы промчались голова к голове одинаковым галопом. Серебряные ноги Коралла первыми мелькнули в прыжке через стену парка, и я ожидала этого. Но для меня оказалось полной неожиданностью, что он сохранит эту скорость на всей трассе через общественную землю и так мало устанет к концу подъема. На гребне холма он зафыркал и взял поворот в том же галопе. В лицо нам полетела длинная серебряная струя песка, расширяющаяся, как веер, и хотя Тобермори низко наклонил голову и попытался нагнать его, Коралл удержал первенство и песок летел нам в лицо две или три мили. Оба жеребца были покрыты пеной, но Тобермори не удавалось обойти араба до самого спуска к парку.

Неподалеку наши люди собирали хворост, и я услышала их приветственные крики, когда моя лошадь обошла сияющего, как огонь, араба. Мы сохраняли преимущество на протяжении всей скачки через парк и до холмов. Торжествующий смех уже трепетал в моем горле, я была уверена, что скачка кончена для Коралла. Затем мы достигли вершины, и впереди нас пролегла гладкая дорога. Тобермори тяжело дышал, но он чувствовал под ногами знакомую землю и не терял темпа. Мы скакали, но за собой я слышала грохот копыт, и они настигали нас. Коралл был покрыт пеной, и Джон Мак-Эндрю привстал на стременах, как жокей, ловя каждый дюйм скорости, посылая коня все вперед и вперед, наступая нам на пятки. Этот шум достиг ушей Тобермори, и он с вызовом тряхнул гривой, перейдя в самый бешеный галоп. Но этого оказалось недостаточно. К тому времени, когда открытая дорога перешла в лесную тропу, Коралл был уже у плеча Тобермори.

Когда мы ворвались в полумрак леса, я невольно придержала поводья, стремясь уберечь ноги своего коня от опасных корней и скользких пятен грязи. Я беспокоилась также за себя, поскольку низко расположенные ветви вполне могли выбросить меня из седла или рассечь мне лицо. Но Джон Мак-Эндрю не думал ни о чем. Он все посылал и посылал вперед своего бесценного жеребца, ни о чем не тревожась. Его прекрасное животное скользило и спотыкалось в этом безжалостном беге, и я просто не осмеливалась следить за этой головоломной скачкой. Среди суматошно мелькающих в моем мозгу картин грязных луж и низко склоняющихся ветвей какой-то уголок моего сознания занимала мысль: «Почему? Почему Джон Мак-Эндрю так бешено хочет выиграть это шутливое соревнование?»

На финишной прямой, начинавшейся от сторожки, я гнала и гнала Тобермори, но превосходство соперника было уже слишком велико, и, когда мы вырвались на последний полукруг около дома, доктор и его араб уже приближались к террасе, обойдя нас на добрую пару корпусов.

Я смеялась в непритворном восторге. Я вся была в пыли и чувствовала, как жидкая грязь пятнами засохла на моем лице. Моя шляпа где-то потерялась, и найти ее можно было только завтра. Волосы растрепались и сбились в пышную гриву у меня за плечами. Тобермори был весь белый от пены. Коралл дрожал от тяжелого дыхания. Бледная кожа доктора Мак-Эндрю стала малиновой от жары и волнения, а его глаза — глаза победителя — сверкали голубым блеском.

— Какого приза вы добивались? — выдохнула я, едва переводя дыхание. — Вы скакали как демон, чего же это вы так сильно хотите?

Он спрыгнул с седла и подошел ко мне, чтобы опустить меня на землю. Я соскользнула к его рукам и почувствовала, что краснею от волнения, вызванного скачкой, и удовольствия, полученного от его прикосновения.

— Я прошу вашу перчатку, — сказал доктор Мак-Эндрю.

Он произнес это с таким выражением, которое заставило меня оборвать недоверчивый смешок и взглянуть на него серьезно.

— Сначала перчатку, — повторил он, стягивая красную лайковую перчатку с моей руки, — а позже, мисс Лейси, вашу руку.

Я едва сдержала сорвавшийся с моих губ возглас волнения, в то время как он упрятывал свой приз в карман с видом человека, делающего предложение леди каждый день в году. И прежде чем я что-нибудь могла сказать, Гарри и все остальные уже приблизились, и я не ответила ничего.

На самом деле мне нечего было сказать. Пока я ходила наверх, чтобы переодеться, умыться и заколоть волосы, у меня не было времени, чтобы обдумать ответ. Его холодный тон ясно давал понять, что ответа и не требуется. Моему сердцу не грозит опасность разбиться на куски из-за глаз человека, который не может ни наследовать, ни купить Вайдекр. Боюсь, что я вынуждена отказать этому молодому симпатичному доктору. Хотя между тем… Я с неопределенной улыбкой задумалась, накручивая волосы на палец… Между тем в этом есть что-то очень приятное. Но мне уже пора спешить, иначе я опоздаю на чай.

Верхний, третий этаж западного крыла использовался как большая кладовая. Это был длинный низкий чердак, который тянулся во всю длину крыла и окнами выходил на север, где лежали общественные земли, и на юг, в наш сад. Когда я маленькой не знала, куда приложить свою энергию, я часто прибегала сюда и прыгала, пела, скакала, зная, что здесь меня никто не услышит. В его середине потолок поднимался, а у торцевых стен с окнами так сильно снижался, что уже к одиннадцати годам мне приходилось стоять здесь, пригнувшись. Раньше это помещение было забито старой мебелью, выброшенной из остальных комнат, но после того, как я велела ее заново отполировать и поставить в моих комнатах, оно опустело. Только в центре полукруглой арки остались стоять седельный станок папы, оборудование к нему и козлы.

Все это мне удалось сохранить нетронутым, не привлекая чьего-либо внимания. Я освободила станок от седел и поставила козлы в центре чердака. Папины пальто, ботинки, его книги по выращиванию лошадей я сложила в большой сундук, но оставила поблизости его охотничий нож и большой длинный кнут.

Затем я наняла в Экре плотника и приказала ему прибить два прочных крюка в стене на высоте плеч взрослого мужчины и два других — у самого пола.

— Надеюсь, что я все сделал правильно, — пробормотал плотник, закончив работу, — только не могу понять, для чего они.

— Все отлично, — ответила я, разглядывая крюки.

Я заплатила ему за работу и еще столько же за молчание. Это было хорошей сделкой. Плотник знал, что если он нарушит молчание, то я узнаю об этом и больше он никогда не найдет работы в Суссексе. Когда он ушел, я привязала к крючьям прочные кожаные ремни. Теперь все было готово. Вблизи камина стоял шезлонг, уже давно втайне от всех я принесла сюда несколько подсвечников и бросила на пол овечьи шкуры.

Я была готова, но не могла заставить себя начать.

Это не было нерешительностью, но я не находила в себе сил. Речь шла скорее о Гарри, нежели обо мне, и я нуждалась в каком-то событии, которое подтолкнуло бы меня к действиям. Даже когда Селия спускалась к завтраку слишком поздно, с голубыми тенями под глазами, но с улыбкой счастливого ребенка, я ничего не предпринимала. Я не была готова. Но однажды вечером Гарри спросил меня:

— Ты не уделишь мне внимание после ужина, Беатрис? Может быть, ты посидишь со мной, пока я буду пить портвейн?

— С удовольствием, — ответила я, подождала, пока Селия и мама уйдут из комнаты, и села в дальнем конце стола.

Дворецкий налил мне рюмку ратафии и поставил графин с портвейном около Гарри. После этого он оставил нас.

В доме стояла тишина. Я задумалась, помнит ли Гарри другой такой же вечер, когда мы в молчании сидели в притихшем доме, а языки пламени играли на стенках камина, а потом мы слились друг с другом на твердом деревянном полу этой самой комнаты. Но, увидев его мальчишескую улыбку и чистые счастливые глаза, я поняла, что он не помнит ровным счетом ничего. Теперь другое тело и другие поцелуи согревали его. Наша страстная запретная любовь принадлежала прошлому.

— Я должен поговорить с тобой кое о чем, что делает меня очень счастливым, — сказал Гарри. — Я не думаю, что это будет сюрпризом для тебя. По-моему, это ни для кого не новость.

Я вертела тонкий стебель рюмки между пальцами и ничего не говорила.

— Доктор Мак-Эндрю обратился ко мне, как к главе семьи, и просил у меня твоей руки, — торжественно сообщил Гарри.

Я невольно вскинула голову, мои глаза блеснули.

— И что ты ответил? — выстрелила я в него вопросом.

Он замер в удивлении.

— Естественно, я сказал «да», Беатрис. Я думал… мы все думали… я был уверен, что…

Я вскочила на ноги, резко отодвинув стул.

— Ты дал свое согласие, не поговорив со мной? — спросила я ледяным голосом, в то время как мои глаза метали зеленое пламя.

— Беатрис, — мягко произнес Гарри, — все видят, что ты любишь его. Конечно, его профессия несколько необычна, но он из прекрасной семьи и… баснословно богат. Конечно, я сказал, что он должен поговорить с тобой. А что другое я должен был сказать?

— А у него есть где жить? — выкрикнула я, и мой голос сорвался в рыдание. — Где я буду жить, осмелюсь я спросить? — Мой ослепленный гневом разум ухватился за это препятствие.

Гарри успокаивающе улыбнулся.

— Беатрис, я думаю, ты не представляешь себе, насколько богат Джон Мак-Эндрю. Он планирует возвратиться домой, в Эдинбург, и может купить там для тебя даже дворец Холируд,[12] если на то будет твое желание. Он вполне может себе это позволить.

— Итак, я могу выходить замуж и отправляться в Эдинбург? — неистово выкрикнула я. — А как же Вайдекр?

Гарри, совершенно растерявшийся от моего гнева, все еще пытался урезонить меня.

— Вайдекр может прожить без тебя, Беатрис. Бог свидетель, ты хозяйка здесь и даже больше того, но это не должно останавливать тебя. Если твоя жизнь и твое счастье зовут тебя в Шотландию, то Вайдекр — последнее, что должно помешать тебе.

Если бы я не была совершенно ослеплена гневом, я бы громко рассмеялась. Одна мысль о том, что моя жизнь зовет меня в какой-то городской дом в Эдинбурге, а моя любовь к светловолосому незнакомцу может заставить меня покинуть Вайдекр, выглядела комически смешной, если не ужасной. Совершенно непереносимой.

— Кто знает об этом предложении? Мама? — бешено спросила я.

— Никто, кроме меня, — торопливо уверил меня Гарри. — Я хотел прежде всего поговорить с тобой, Беатрис. Но возможно, я упомянул об этом в разговоре с Селией.

Его голос, такой размеренный, успокаивающий, такой шоколадно-мягкий голос, принадлежавший облеченному властью мужчине, который на протяжении долгих веков привык обладать и распоряжаться женщинами и их судьбами, смел последние остатки моей сдержанности.

— Пойдем со мной, — приказала я и схватила со стола подсвечник.

Гарри издал изумленное восклицание, оглянулся вокруг, ища спасения, и, ничего не найдя, последовал за мной. Из холла мы видели открытую дверь гостиной и слышали тихие голоса мамы и Селии, спокойно вышивающих алтарный покров. Но я, не обращая на них никакого внимания, повернула к главной лестнице. Гарри следовал за мной, безмолвный, но послушный. Мы прошли первый поворот, затем второй, а за третьим лестница сужалась, и огонек моей свечи едва мерцал в полной темноте.

— Подожди здесь, — приказала я и открыла дверь своим ключом.

В комнате я быстро выскользнула из моего вечернего платья и надела ту самую зеленую амазонку, которую я носила в лето возвращения Гарри из школы, когда он увидел меня обнаженной на полу старой мельницы. Длинный ряд пуговиц облегающего жакета я не стала застегивать. Под ним ничего не было. В руке я держала старый отцовский кнут — длинный тонкий кожаный ремешок, прикрепленный к черной эбонитовой рукоятке, украшенной серебряным наконечником.

— Входи, — сказала я голосом, которого Гарри не посмел ослушаться.

Он толчком открыл дверь и ахнул, увидев меня, высокую и разгневанную, в мерцающем свете свечей. Он ахнул еще раз, увидев мою обнаженную грудь, козлы в середине комнаты, крючья на стене, широкий комфортный диван и небрежно разбросанные овечьи шкуры.

— Подойди сюда. — Мой голос был острым, как нож.

В трансе Гарри послушно шагнул к крючьям и даже расставил ноги, чтобы я могла потуже привязать его голени кожаными ремнями. Так же молча он раскинул руки, и я привязала их у запястий очень туго и болезненно.

Один резкий рывок, и его великолепная льняная рубашка оказалась разорвана до пояса. Он вздрогнул и оказался передо мной обнаженный. Я вытянула вперед руку и закатила ему две хорошие оплеухи по левой, а затем по правой щеке. Затем, как дворовая кошка, я впилась ногтями в его грудь и расцарапала его кожу от шеи до пояса. Он дернулся в своих ремнях и застонал. Похоже, что ему действительно было больно. Меня наполнило чувство глубокого удовлетворения.

Затем я схватила отцовский охотничий нож, одним ударом разрезала нарядные вечерние брюки Гарри, и они лохмотьями повисли с пояса. Лезвие задело кожу на его бедре, и я, увидев выступающую каплю крови, нагнулась и высосала ее, как вампир. Если бы я могла выпить каждую унцию его мужского высокомерия, гордости и власти, клянусь, я бы сделала это. Он застонал и выпрямился, натягивая ремни так, будто хотел вырваться. Я отступила назад и коротким щелчком заставила длинный конец кнута изогнуться на полу у его ног. Затем я опять взмахнула им.

— Пойми меня хорошенько, Гарри, — сказала я, и мой голос зазвенел от ненависти. — Я никогда в жизни не оставлю Вайдекр. И я никогда в жизни не оставлю тебя. Мы навсегда вместе. Я буду с тобой до тех пор, пока будет с тобой твоя земля. Но ты не понял этого, и я собираюсь наказать тебя. Я накажу тебя так, что ты запомнишь это на всю жизнь, и это станет тебе наукой.

Гарри всхлипнул, будто собираясь что-то сказать: то ли молить меня об этом наказании, то ли просить прощения.

Не заботясь о том, чтобы выслушать его, я взмахнула рукой и занесла кнут.

Папа научил меня обращаться с кнутом, когда мне было десять лет. Имея опыт и практику, вы можете с помощью кнута сорвать ягодку клубники, не повредив ее, но можете и живьем содрать шкуру с вола. Папиным кнутом я стегала Гарри под мышками и по бокам, по тяжело дышащей грудной клетке и даже между его раздвинутых ног.

— Ступай к козлам, — приказала я. Он почти упал к моим ногам, когда я развязала его запястья. Но одним коротким движением я ткнула его под ребра и резко повторила: — Ступай!

Он упал на них, как на свою школьную кровать, и прижался щекой к их гладкому шерстяному боку. Я опять привязала его щиколотки и запястья и отстегала его спину, ягодицы и голени, меняя силу удара так, что первые прикосновения казались легкими поглаживаниями, следующие — создавали тревожное чувство грозящей опасности, а последовавшие затем удары уже оставили розовые рубцы на теле Гарри.

Я опять развязала его, и он, обессиленный, упал бесформенной кучей к моим ногам и умоляюще протянул руку к краю моей амазонки.

Я сбросила с себя юбку, его рука конвульсивно сжала мягкий бархат, и он зарылся в него лицом. Но сама я продолжала оставаться в коротком жакете и высоких кожаных ботинках.

— На спину, — безжалостно бросила я.

Гарри валялся на полу, как кит, выброшенный на берег, беспомощный и тяжелый. Я бросилась на него сверху, как ястреб-тетеревятник, и он вошел в меня с острым криком наслаждения. Его спина выгибалась и выгибалась подо мной, а кровоточащие плечи и ребра царапались о деревянный пол и грубую овечью шерсть. Я оставалась холодной и настороженной, но в самом уголке моего сознания созрел и лопнул маленький пузырек удовольствия. Каждым сокращением мускулов я вела и вела Гарри к границе его наслаждения болью и ощущала крупную дрожь его тела. Его толчки под моим контролем становились все чаще и сильнее, затем я увидела, как закатились его глаза, дрогнули залитые слезами щеки и рот открылся, чтобы издать стон удовольствия и облегчения. Но в эту самую секунду я резко вскочила с него. И изо всей силы хлопнула по нему ладонью, будто наказывая провинившуюся собаку. Гарри издал крик невообразимой боли, и я увидела, что одно из моих колец порезало нежную напрягшуюся кожу. Фонтан семени и крови брызнул во все стороны, заливая его исполосованный кнутом живот, и он издал три громких рыдания облегчения и потери. Я наблюдала за тем, как он заливался кровью подобно девственнице, и мое лицо было твердым как мрамор.

При таких опытных советчиках, как загонщик Шоу и я, у Гарри были все шансы на успех, и первый день охоты в октябре превратился в одну долгую славную гонку, которая началась на общественной земле. Затем большой петлей мы обогнули поля за нею и убили лиса там, где лес Вайдекра граничит с вересковой пустошью. Это был старый опытный зверь. Клянусь, я уже охотилась за ним в последний год жизни папы. Тогда ему удалось уйти от своры наших гончих, но сейчас он стал тремя годами старше, папы уже не было в живых, и даже неопытный Гарри, который был начисто лишен охотничьего инстинкта, догадался, что хитрое животное стремится к воде, чтобы замести следы.

— Выпускай собак, Гарри, — кричала я, перекрывая лай гончих и грохот копыт, и ветер относил мои слова прочь.

Горн запел: «Ту-ру-у! Ту-ру-у!», лошади рванулись вперед, а за ними ринулись в свою атаку нетерпеливые гончие. Лис помчался от них из последних сил. Ему почти удалось ускользнуть, но они догнали его на самом берегу, и Гарри, с трудом протолкавшись среди голодных и злых собак, отрезал ему хвост и подал его, еще окровавленный, мне. Я поблагодарила и приняла приз затянутой в перчатку рукой. Этот дар я получала каждый охотничий сезон, начиная с одиннадцати лет, когда папа вымазал мне лицо отвратительно пахнущей липкой кровью.

Мама задохнулась от ужаса, увидев меня, измазанную кровью подобно первобытному дикарю, и готова была открыто возражать отцу, когда он сурово объяснил ей, что мне нельзя умываться.

— Ребенок пахнет лисицей, — сказала мама. Ее голос, дрожащий от гнева, внезапно упал до шепота.

— Это традиция. — Тон отца не допускал возражений.

Для него этого было достаточно, для меня — тоже. Видит бог, я не была разборчивой маленькой куклой, но, когда он размазал кровь по всему моему лицу еще не высохшим обрывком хвоста, я покачнулась в седле от отвращения. Однако я не упала, и я не стала умываться.

Я решила эту проблему по-своему и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что это был способ, типичный для меня. Папа сказал, что мне нельзя умываться, пока кровь сама не сотрется. Я размышляла над этим несколько часов, пока кровь сохла, воняла и стягивала мою кожу, а затем отправилась к песчанику за нашими конюшнями, села там и терла лицо песком до тех пор, пока кожа не стала чистой.

— Ты умывалась, Беатрис? — строго спросил папа, когда мы встретились за завтраком на следующий день.

— Нет, папа, я просто стерла ее, — ответила я. — Можно, я теперь умоюсь?

Раскат ласкового смеха потряс зазвеневшие окна и серебряный кофейник.

— Стерла ее? Ах ты, моя любимая малышка! — стонал он от смеха, промокая глаза салфеткой. — Да, теперь можешь умыться. Ты не нарушила традицию, все в порядке. И сделала это совершенно по-своему, вот что смешно.

И сейчас, принимая окровавленный хвост от Гарри, я мыслями унеслась к той сцене. Запах свежей крови напомнил мне все так живо, будто это случилось вчера. Но папы уже нет со мной, и все теперь совсем не так.

— Хороший гон, мисс Лейси, — обратился ко мне один из молодых Хаверингов, сводный брат Селии, Джордж.

— Да, очень, — улыбаясь, отозвалась я.

— А как вы замечательно скакали! — В его глазах светилось почтение. — Я даже не мог уследить за вами. Когда вы взяли то последнее препятствие, я закрыл глаза, боясь, что нижний сук сбросит вас с лошади.

Я рассмеялась, вспомнив это.

— Представь, я тоже закрыла глаза, — призналась я. — Я так увлеклась, что забыла о всякой осторожности и бросила Тобермори на препятствие, даже не видя дерева. Когда я заметила, что между его ветвями и изгородью совсем нет места, было уже поздно. Я едва успела пригнуться в надежде, что мне удастся остаться невредимой. Так и произошло, но я даже почувствовала, как ветка оцарапала мне спину.

— Я слышал, что вы тоже принимали участие в скачке, — сказал Джордж, обратившись к Джону Мак-Эндрю, подскакавшему к нам.

Солнце вдруг засветило ярче, и мы улыбнулись друг другу.

— Это была просто мимолетная фантазия, — ответила я. — Доктор участвует в скачках лишь при очень высоких призах.

Яркие глаза Джорджа оглядели нас по очереди.

— Надеюсь, Тобермори не проиграл? — поинтересовался он.

— Нет. — И я улыбнулась Джону. — Но впредь я буду осторожнее.

Джордж рассмеялся, сделав на прощание комплимент Гарри, и мы остались вдвоем. Но сейчас на меня смотрел опытный врач, а не влюбленный.

— Вы бледны, — сказал он. — Вы нехорошо себя чувствуете?

— Уверяю вас, все в порядке. — Я улыбнулась, чтобы придать уверенности своим словам. Даже произнося эти слова, я ощущала слабость и тошноту.

— Я вижу, что нет, — кратко ответил доктор.

Он спешился и требовательно протянул мне руки. Я пожала плечами и, соскользнув с седла, позволила ему подвести меня к упавшему дереву. Когда я села, мне стало немного получше, и я почувствовала острый, холодный запах опавших листьев, идущий от земли.

— Что случилось? — спросил доктор. Он не отпускал моей руки, осторожно нащупывая мой пульс.

— Оставьте. — Я отобрала руку. — Доктор, я не могу себе позволить еженедельные консультации. Мне несколько нездоровится, потому что как раз прошлой ночью мы снимали пробу с вина из первого урожая Гарри. Это, надо сказать, настоящий уксус, и понадобится весь сахар Западной Индии, чтобы хоть немного подсластить его. Это вино обошлось нам в целое состояние, и, конечно, у меня теперь подлейшая головная боль — как из-за наших расходов, так и потому, что побаливает печень.

Доктор рассмеялся, совершенно не обиженный. Затем тактично оставил меня одну, отправившись поболтать со знакомыми. Теперь я могла спокойно прислониться к дереву и передохнуть.

Я, конечно, бессовестно лгала. Накануне мы действительно пили кислое вино нашего первого урожая. Я опять была беременна. И мне стоило много сил болтать и шутить с Гарри, Джорджем и Джоном Мак-Эндрю, в то время как внутри меня росло и зрело это подлое семя.

Тому, что Джордж не мог уследить за моей головокружительной скачкой, не приходилось удивляться. Я скакала для того, чтобы упасть. Хороший, сокрушительный удар освободил бы меня от этого бремени, но Тобермори был слишком хорошо натренирован, а я была слишком опытным наездником. Я совершала головокружительные прыжки, но оставалась все той же очаровательной наездницей, на вид невинной, как Диана Охотница, но на первом месяце беременности. Сегодня мне не повезло так же, как не повезло неделю назад, когда я обратилась к знахарке.

Ее поиски потребовали некоторых усилий, так как со времени исчезновения Мэг ни одна старая колдунья не пробовала свои силы в этом опасном искусстве. Я обратилась к Мэри, хорошенькой дочери миссис Ходжетт, уверив ее, что мне требуется приворотное зелье. Она непонимающе взглянула на меня, как на человека, которому никогда не может понадобиться нечто подобное. Но как я и предвидела, она знала имя одной старой дамы, живущей на общественной земле Хаверингов.

Будучи прекрасно знакомой с условиями жизни бедноты в моей стране, я ожидала увидеть нищую лачугу, но дом, в котором жила старая колдунья, был хуже, чем хлев, в котором мы держали свиней. Грязный глиняный пол, стены сложены из торфа и обрубленного кустарника, для потолка использовались те же материалы, и он был таким же грязным. Едва открыв дверь, я поняла, что мне не следовало приходить сюда. Но мне больше некуда было обратиться, и я осталась. Я прошла через это. Омерзительная ведьма протянула мне глиняную бутылочку, заткнутую грязной тряпкой, и быстро припрятала брошенные мной серебряные шиллинги. Я унесла снадобье домой и вечером выпила большую его часть.

Мне было так плохо, что я даже испугалась. Всю ночь и целый день меня рвало, слабило, но я чувствовала, что ребенку это не причиняет ни малейшего вреда. Мы были с ним нерасторжимы. Несмотря на предельную слабость, мне пришлось опять скакать к грязной лачуге этой ведьмы и вновь просить о помощи.

Она ничего не могла мне предложить, кроме еще одной порции лекарства. Однако, нагнувшись к самому моему уху, знахарка прошамкала, что тупой нож быстро избавит меня от плода и что она берется это сделать. Но с меня было довольно. Я подозревала, и думаю, что справедливо, что она готова продолжать свои хорошо оплачиваемые попытки, пока не уморит ребенка или меня. Я не доверяла ее грязной комнате, где она варила свои сорняки, почтительно называя их травами. И когда я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы иметь возможность трезво размышлять, я обратилась к другим вариантам.

Конечно, я подумала о Селии. Милая маленькая Селия, такая любящая и добрая. Я помнила ее безоговорочную поддержку в прошлый раз и ее трепетное отношение к Джулии. Мое сердце воспряло, и тень улыбки мелькнула на моем лице. Кроме того, у меня появляется еще один шанс положить моего ребенка в колыбель наследника. Если бы я могла избежать беременности, я бы так и сделала. Но уж раз он есть и обречен на существование, то пусть уж он наследует нашу землю или, по крайней мере, ее лучшую часть.

Ждать больше нечего. Забеременела я в сентябре, а сейчас уже середина октября. Нужно все рассказать Селии и затем спланировать наш отъезд, и как можно скорее. Я подозвала одного из грумов и велела передать хозяину, что я устала и уезжаю домой. Он помог мне сесть в седло, и я уехала, не попрощавшись.

Но я не учла присутствия Джона. Он не ждал от меня ни прощаний, ни объяснений, но когда я оглянулась назад, то увидела, что Коралл стоит в стороне от толпы, а доктор смотрит на меня не ослепленным любовью взором, а трезвым взглядом врача. Я постаралась по возможности выпрямить спину и подумала опять, что нам с Селией надо поторопиться. Будет довольно сложно объяснить необходимость этого путешествия и еще сложнее его организовать. Но Вайдекр и трезвые глаза доктора Мак-Эндрю небезопасны для меня.

Дождавшись наиболее удобного времени, я попросила Селию зайти ко мне после обеда, сказав, что хочу посоветоваться с ней о занавесках. Служанка накрыла чай на моем рабочем столе, и Селия улыбнулась контрасту хрупкого нарядного фарфора и массивной мебели.

— Это ведь контора, — как бы извиняясь, сказала я. — Если б работники заходили в мою гостиную, они поломали бы там всю мебель и испортили ковры.

— Я не понимаю, как ты можешь заниматься этим, — пробормотала Селия, покосившись на груду бумаг на моем столе. — Мне кажется, это так трудно и скучно.

— Мне тоже так кажется, — солгала я, — однако я счастлива сделать это для нашего Гарри. Но, Селия, я позвала тебя сюда, чтобы поговорить с тобой наедине.

Ее карие глаза мгновенно посерьезнели.

— Да, конечно, Беатрис, — ответила она. — Что-нибудь случилось?

— Не со мной, — твердо выговорила я. — Я хотела поговорить о тебе. Моя дорогая, мы дома уже четыре месяца, и вот уже почти два месяца как ты делишь комнату с Гарри. Скажи, пожалуйста, не заметила ли ты каких-нибудь признаков, что ожидаешь ребенка?

Личико Селии вспыхнуло, как мак, и она опустила глаза.

— Нет, — проговорила она очень тихо. — Никаких признаков, Беатрис. Я ничего не понимаю.

— А ты вполне здорова? — спросила я с подчеркнутым интересом.

— Думаю, да, — жалобно произнесла она. — Гарри ничего не говорит, но я знаю, что он хочет наследника. Мама велела мне есть много соли, я так и делаю, но ничего не помогает. И что самое плохое, мы-то с тобой знаем, что я не мать Джулии. Я замужем уже полный год и до сих пор не зачала ребенка.

Мои глаза потеплели.

— Моя дорогая, — предложила я, — может быть, тебе обратиться за советом к Джону Мак-Эндрю или к какому-нибудь лондонскому специалисту?

— Как я могу? — Селия даже отшатнулась. — Любой доктор сразу же поинтересуется первым ребенком, а что я могу сказать, когда Джулия в детской и Гарри уверен, что это его дитя?

— О Селия! — воскликнула я горестно. — Это как раз то, чего я боялась. Что ты будешь теперь делать?

— Не знаю, — прошептала она и достала из кармана розового передника крохотный кружевной платочек.

Она вытерла свои влажные щеки и попыталась улыбнуться мне, но ее нижняя губа дрожала, как у ребенка.

— Я молюсь и молюсь, — тихо сказала она. — Но Господь не услышал пока мои молитвы. Ужасно, что из-за меня Вайдекр перейдет к вашим кузенам. Если бы я знала, что буду такой плохой женой для Гарри, я бы ни за что не вышла за него. — Она закончила свои слова коротким рыданием и прижала платок ко рту. — Но я так мало знаю об этом, Беатрис. А спросить у мамы я не могу. Год — это еще не очень долго, правда? — с надеждой спросила она. — Может быть, еще все будет хорошо?

— Нет, — сказала я, с удовольствием разбивая ее надежды. — Я слышала, что большинство женщин именно в первый год брака наиболее плодовиты. Похоже, что тебе вообще не удастся зачать ребенка.

Я подождала, пока утихнет новый порыв ее скорби, и подала луч надежды.

— Может быть, мне надо опять забеременеть? Мы могли бы уехать, и ты привезла бы этого ребенка как своего.

— Нет, — сказала она твердо. — Нет, это невозможно. Это очень трудно устроить.

— Это уже детали. — Я говорила, еле сдерживая нетерпение. — Я сама этим займусь. Разве не будет для тебя облегчением привезти ребенка в Вайдекр? А если это будет мальчик, то ты принесешь в дом наследника для Гарри.

Она с сомнением взглянула на меня, и я почувствовала проблеск надежды.

— Ты говоришь серьезно, Беатрис? — спросила она.

— Я едва ли расположена шутить, когда твоя жизнь и твой брак в такой опасности. — Я говорила, нагнетая своими словами отчаяние. — Я вижу, как ты несчастна, я вижу, как Гарри встревожен. Я вижу, что Вайдекр может ускользнуть из нашей семьи и перейти к дальним родственникам. Конечно, я серьезна.

Селия поднялась со стула и подошла ко мне сзади, легко положила мне на плечо руку и прижалась ко мне влажной щекой.

— Как ты добра, — сказала она с благодарностью. — Как это великодушно с твоей стороны и как это похоже на тебя!

— Да, я очень добра, — ответила я. — Мы так и сделаем?

— Нет, — ответила она грустно и мягко. — Мы не должны так поступать.

Я обернулась и взглянула на нее. Ее лицо было грустным, но спокойным.

— Я не смогу этого, Беатрис, — просто сказала она. — Ты забыла, что в таком случае мне придется лгать Гарри. Я должна буду ввести в его дом дитя другого человека, это ужасный обман, это все равно что неверность. Я не смогу так сделать, Беатрис.

— Но ты же сделала это раньше, — жестко сказала я.

Селия вздрогнула, как будто я ударила ее.

— Я помню об этом, — просто сказала она. — В моем страхе и в сочувствии тебе я совершила страшный грех против моего мужа, которого я сейчас люблю больше всех людей на земле. Я не должна была так поступать, и иногда я думаю, что мое наказание — не только жить в сознании этого греха, но и жить в бесплодии. Я стараюсь искупить его не только любовью к Джулии, как к своему собственному драгоценному ребенку, но и преданностью Гарри. И я больше никогда не совершу ничего такого, не смотря ни на какие соблазны.

Она глубоко вздохнула и вытерла щеки своим крохотным комочком кружев.

— Ты так великодушна, так добра, предлагая это, Беатрис, — сказала она с благодарностью. — Это так похоже на тебя — совсем не думать о себе. Но твое великодушие сейчас неуместно. Это только ввело бы меня в новый грех.

Я попыталась кивнуть и улыбнуться, но мое лицо застыло. Меня охватил приступ паники и страха. Вдруг меня заставят признаться во всем? Что со мной сделают? Вышлют ли меня в позоре из моего дома? Сошлют ли в какой-нибудь дождливый торговый городишко с фальшивым обручальным кольцом на пальце? Придется ли мне просыпаться по утрам не от пения птиц, а от скрипа телег? Солнце, которое светит на наши поля, никогда больше не согреет меня. Я никогда больше не напьюсь сладкой воды нашей Фенни. Это будет конец для меня.

Я посмотрела на Селию, на ее тонкую фигурку в лиловом шелке. Как сейчас я ненавидела ее. Ей ничто не угрожает, она может спокойно жить и умереть в Вайдекре. А я, так любящая свою землю, так нуждающаяся в ней и так стремящаяся к ней всю мою жизнь, могу умереть от ностальгии в постылой мне кровати, и меня похоронят в чужой, незнакомой земле.

Мне надо удалить Селию, иначе я разрыдаюсь при ней.

— О боже! — легко воскликнула я. — Посмотри, который час! Джулия, наверное, уже плачет!

Это был самый надежный трюк. Селия вскочила на ноги и бросилась к двери. Она выбежала легкими изящными шагами, хорошенькая маленькая моралистка. Ее чистая совесть лишила меня единственной надежды на спасение, она погубила мои планы. Она погубила и меня. Я бросилась на колени, упала головой на стул, который всегда принадлежал хозяину и никогда не будет принадлежать мне, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась. Я совершенно одна. Мне неоткуда ждать помощи.

Вдалеке я услышала стук копыт по гравию и подняла голову, прислушиваясь. К моему ужасу, внезапно прекрасный серебряный араб Джона Мак-Эндрю оказался у моего окна, и Джон увидел меня, стоящую на коленях, заплаканную, в измятом платье. Его счастливая улыбка мгновенно угасла, он резко осадил жеребца, крикнул грума, и тут же я увидела, как распахнулась дверь — и он оказался в комнате, а я оказалась в его руках.

Разумеется, мне не следовало разрешать ему входить, либо надо было самой скрыться в спальне. Мне следовало отвернуться и, глядя в окно, объявить, что у меня головная боль, или сплин, или что угодно еще. Вместо этого я отчаянно уцепилась за лацканы его сюртука и положила голову на его широкое, такое удобное плечо.

— О Джон, — жалобно сказала я. — Я так рада, что вы здесь.

И он, добрый, умный, ничего не стал говорить, ни одного слова, кроме успокаивающего, ничего не значащего:

— Тише, тише, малышка. — Потом: — Будет, ну будет же.

Никто не гладил мою вздрагивающую от рыданий спину с тех пор, как мне исполнилось шесть или семь лет, и его нежность вызвала новый всплеск рыданий от жалости к себе. Наконец мои слезы стали иссякать, и Джон, устроившись в моем кресле без всяких там «позвольте, я присяду», усадил меня, не сопротивляющуюся, на одно колено. Своей сильной рукой он обнял меня за талию, а другой приподнял мой подбородок, изучающе глядя мне в лицо.

— Вы поссорились с Гарри? С вашей мамой? — спросил он.

— Я не могу вам ничего объяснить, — сказала я, теряясь. — Не спрашивайте меня ни о чем. Я только поняла, что вы были правы и что у меня нет дома. Но и оставить этот я не могу.

— Я понимаю, что это из-за Вайдекра, — сказал он, изучая мое залитое слезами лицо. — Я все понимаю. Хотя я не могу представить такие чувства по отношению к земле, но я сочувствую вам.

Я спрятала лицо в теплый уют его шерстяного плеча. Он пах сигарами, свежим осенним воздухом и, совсем слегка, хорошим душистым мылом. Я вдруг осознала, что нахожусь в объятиях мужчины, и, хотя слезы еще не высохли на моих щеках, я склонила лицо ближе и едва заметно, почти застенчиво, коснулась губами его шеи.

— Выходите за меня замуж, Беатрис, — хрипло сказал доктор при первом прикосновении моих губ. Затем он поднял лицо и перехватил мой поцелуй. — Я люблю вас, и вы знаете, что тоже любите меня. Скажите, что мы можем пожениться, и я найду способ сделать вас счастливой здесь, на вашей земле.

Затем он нежно поцеловал меня в уголки грустного рта, и мои губы шевельнулись в улыбке радости. Я почувствовала, как он покрывает поцелуями каждый дюйм моего лица, пахучие волосы, мокрые ресницы, горящие щеки, уши, затем доктор со страстью прижался к моим губам, и я встретила его поцелуй с радостью.

Снова его губы касались моих волос, лица, мочек ушей, и я не понимала, что я делаю и что я хочу сделать. Едва ли меня можно было назвать неопытной девушкой, но как-то так получилось, что я мгновенно очутилась на полу перед камином. Прежде чем я что-то успела понять, его руки уже были под моим платьем, они ласкали мою грудь. Я вскрикнула, ощутив его тяжесть на мне, а его опытные руки уже поднимали мои юбки, и, Бог свидетель, ни одна, даже малейшая мысль протеста не пришла мне в голову.

Дверь не была заперта, занавеси не были задернуты. Любой человек, приблизившийся к окну, мог нас видеть. В комнату мог войти слуга со свечами. Но я ни о чем не думала. Я просто не могла ни о чем думать. Как ни странно, но во мне родилась тень радости от такого безумного поведения доктора Мак-Эндрю, и с моих губ рвался крик, почти плач: «Не слушай моих отказов. Пожалуйста, не говори ничего. Но люби меня, люби меня, люби меня».

Каким-то здравым уголком разума я осознала, что лежу на полу, под ним, мои руки обнимают его шею, глаза закрыты, а губы улыбаются и шепчут его имя и слова: «Сделай это, пожалуйста».

И он сделал это.

Я вскрикнула от наслаждения — слишком громко, слишком звонко, — и он сказал очень спокойно, но с громадным облегчением: «О да, да, да».

Потом мы долго оставались в таком положении.

В камине треснуло полено, и я очнулась от транса с чувством какой-то вины. Доктор помог мне встать и расправил мои измятые юбки с таким почтением, будто мы находились на балу, хотя и улыбаясь от понимания несоответствия этого жеста ситуации. Затем он опять уселся в кресло и притянул меня к себе, я прижалась лицом к его щеке и улыбалась, почти смеялась от счастья.

Затем я открыла глаза, и мы улыбнулись друг другу, как заговорщики.

— Беатрис, ты просто девка, мне придется обручиться с тобой после этого, — сказал он, его голос был хриплым.

— Похоже, что я и вправду девка.

Мы оставались у меня, пока солнце не скрылось за западными холмами и вечерние звезды не зажглись на небе. Камин тихо догорал, но нас это не беспокоило. Мы опять целовались, сначала нежно, едва касаясь друг друга губами, а потом крепко и со страстью. Мы почти ни о чем не говорили. Немного об охоте, о Гарри. Джон не расспрашивал, почему я плакала, и мы не строили никаких планов. Затем я увидела, что в маминой гостиной зажглись свечи и уже задернуты занавеси.

— Я думала, что это будет больно, — лениво произнесла я, заботясь о своей репутации невинности.

— После всех тех лошадей, на которых ты скакала? — спросил он с улыбкой в голосе. — Я удивлен, что ты вообще это заметила.

Я не выдержала и хихикнула, хоть это совсем не подобало леди. Но мне так хотелось больше не притворяться и оставаться такой удовлетворенной и довольной, как я была.

— Мне надо идти. — Я слегка шевельнулась на его коленях. — Они удивятся, где я.

— Мне пойти с тобой? Хочешь, мы им все расскажем? — спросил он и помог мне расправить сзади платье, смявшееся от нашего долгого объятия.

— Не сегодня, — ответила я. — Пусть это будет только наш день. Приходи завтра к обеду, и мы все расскажем.

Он склонился в шутливом послушании и, поцеловав меня на прощание, вышел через мою дверь. Его визит прошел незамеченным для мамы, Гарри и Селии, но я знала, что вся прислуга в доме и даже конюхи в конюшне знали, как долго он здесь оставался. Поэтому-то и не принесли свечей. Они стремились оставить нас с Джоном наедине, как в любой деревне стараются оставить наедине девушку с ее поклонником. Как обычно, люди в Вайдекре знали много больше, чем Гарри или мама могли себе вообразить.

На следующий день, когда Джон приехал пригласить меня на прогулку перед обедом, мои домашние не обратили на это внимания, зато каждый слуга значительно улыбался и старался держаться поблизости. Страйд с подчеркнутой церемонностью объявил мне, что Джон ожидает в коляске, а когда он подал мне руку, я чувствовала себя так, будто меня ведут к алтарю. И я ничуть не возражала.

— Думаю, что вы не станете похищать меня сегодня, — произнесла я и распустила над желтой шляпкой нарядный желтый зонтик.

— Нет, я буду вполне удовлетворен видом моря с высоты ваших холмов, — легко согласился доктор. — Вы думаете, мы сможем проехать в коляске по горным тропам?

— Там будет тесновато, — отозвалась я, измеряя взглядом ширину его коляски. — Но если вам удастся держать прямо, то возможно.

Он хмыкнул.

— О, я плохой возница, я знаю. Совершенно неопытный. Но вы всегда можете поправить меня, если что.

Я рассмеялась. Что мне нравилось в Джоне Мак-Эндрю больше всего, так это его иммунитет к моим поддразниваниям. Он никогда не реагировал на мои атаки, они его даже не задевали. Он воспринимал их как часть нашей игры — и признавался в своем неумении без тени смущения, часто при этом греша против истины.

— Ах, что вы, что вы, — сказала я весело. — Я уверена, что вы могли бы, сидя в экипаже и правя парой, взобраться по лестнице, не повредив лошадей и не оцарапав ступеней.

— Безусловно, мог бы, — скромно произнес он. — Но я не стану этого делать, Беатрис. Из-за вас. Ведь вы бы ужасно испугались за меня.

Я непроизвольно рассмеялась и взглянула в его ласковые глаза. Когда он меня так поддразнивал, его глаза сияли, будто бы он целовал меня. Вскоре он остановил лошадей и бросил поводья на куст.

— Они подождут, — сказал Джон небрежно и подал мне руку.

Он продолжал держать ее, когда я уже вышла из экипажа и мы достигли гребня холма. Лучшего места для любовной прогулки я не могла бы найти. Но думаю, что я чувствовала бы себя лучше, если бы те заросли, в которых мы любили лежать с Ральфом, не находились буквально в ярде отсюда, а маленькая лощина, где я полоснула кнутом Гарри, не лежала в дюжине ярдов справа.

— Беатрис, — сказал Джон Мак-Эндрю, и я обернулась к нему.

— Беатрис… — произнес он еще раз.

В моем мозгу вспыхнули слова Ральфа о тех, кто любит, и тех, кого любят. Джон Мак-Эндрю любил меня, и вся его мудрость и острый ум не могли защитить его от этой любви. Любви вопреки всему. Все, что мне надо было сделать, — это сказать «да».

— Да, — сказала я.

— Я написал своему отцу несколько недель назад и сообщил ему о своих чувствах, он принял это очень хорошо, даже великодушно, — сказал Джон. — Он выделил мне мою долю и разрешил делать с ней все, что я хочу. — Он улыбнулся. — Это целое состояние, Беатрис. Достаточное, чтобы скупить три Вайдекра.

— Но это майорат. Гарри не может продать его, — быстро ответила я с внезапно проснувшимся интересом.

— А это все, о чем вы думаете, не так ли? — заметил Джон сокрушенно. — Я имел в виду, что его достаточно, чтобы купить или снять в аренду любое поместье. Я сказал отцу, что никогда не вернусь в Шотландию и собираюсь жениться на англичанке. Гордой, упрямой, знатной англичанке. И любить ее, если она позволит, всю мою жизнь.

Я обернулась к нему, мое лицо светилось нежностью, глаза сияли от счастья. Я не ожидала, что полюблю кого-нибудь после Ральфа, я думала, что моя страсть к Гарри будет вечной. Но сейчас я едва могла вспомнить, как он выглядит. Я ничего не видела перед собой, кроме глаз Джона, сияющих любовью и нежностью.

— И я буду жить здесь? — спросила я, не веря своему счастью.

— И ты будешь жить здесь, — пообещал он мне. — В крайнем случае я куплю вайдекрские свинарники, только чтобы мы с тобой жили на этой земле. Это удовлетворит тебя?

В нетерпении и любви он сжимал меня в своих, будто железных, руках. Я чувствовала, как у меня подгибаются колени от объятий мужчины, охваченного страстью. Когда мы отпрянули друг от друга, мы оба едва дышали.

— Мы помолвлены? — требовательно спросил он меня. — Ты выйдешь за меня замуж? И мы будем жить здесь? И мы объявим об этом сегодня за обедом?

— Да, я выйду за вас, — сказала я так же торжественно, как сказала бы всякая другая невеста.

Я думала о ребенке в своем чреве и о деньгах Мак-Эндрю, с которыми я смогу так много сделать для Вайдекра.

— Да, я выйду за вас, — повторила я вновь.

Мы взялись за руки и направились обратно к экипажу. Лошади стояли спокойно, пощипывая темные листья боярышника, и черный дрозд грустно пел в лесу.

Джон проехал вперед по узкой тропе, пока не нашел места, где мы могли развернуться и отправиться в обратный путь.

Листья буков, опадая, медленно кружились вокруг нас, как рис на свадебной церемонии, пока мы медленно проезжали под ними. Джон не торопился домой. Медные буки были темно-пурпурными в ту осень, а листья других деревьев, еще недавно восхитительно зеленые, стали желтыми и оранжевыми, невыразимо яркими в своей увядающей красоте. Мои любимые березки светились золотом над серебром своих белых стволов. Живые изгороди, казалось, горели огнем последних цветов шиповника, и красные глянцевитые ягоды брусники кивали своими головками там, где еще недавно белели цветки.

— Это чудесная страна, — сказал Джон, заметив, каким любящим взглядом я провожала знакомые, но всегда такие разные деревья, изгороди, землю. — Я понимаю, что ты любишь ее.

— Ты скоро полюбишь ее так же, — с уверенностью сказала я. — Когда ты будешь жить здесь, проведешь здесь всю свою жизнь, ты поймешь, что она для нас значит.

— Страсти, равной твоей, быть не может, — поддразнил он меня. — Гарри относится к этой земле по-другому, правда?

— Да, — ответила я. — Я думаю, только мой отец любил ее не меньше меня. Но даже он предпочитал провести сезон в городе или съездить на охоту в другие края. Я же была бы счастлива, если бы могла не уезжать отсюда всю жизнь.

— Может быть, мы все-таки съездим куда-нибудь на денек раз в году, — продолжал подсмеиваться надо мной Джон, — или проведем високосный год в Чичестере.

— А на нашу десятую годовщину я, так и быть, соглашусь съездить в Петворт, — подхватила я.

— Мы это еще обсудим, — улыбаясь, ответил Джон. — Я очень заинтересован в нашей сделке.

Я улыбнулась в ответ, и мы продолжали наш путь. Когда мы подъезжали к дому, там уже зажгли свечи.

Слова Джона, как мы и ожидали, не вызвали у моих домашних большого удивления, зато принесли много радости. Мамино лицо стало мокрым от слез, и она протянула руки к Джону и произнесла: «Мой мальчик, мой дорогой мальчик».

Он взял обе ее руки и поцеловал их по очереди, а затем звучно расцеловал ее в обе щеки.

— Мамочка! — вызывающе заявил он, чем заработал шлепок веером.

— Негодный мальчишка, — рассмеялась она и протянула руки мне навстречу.

Я прижалась к ней, и, думаю, это было наше первое искреннее объятие с тех пор, как я себя помню.

— Ты счастлива, Беатрис? — спросила она, стараясь перекричать Гарри, громко заказывавшего шампанское и оглушительно хлопавшего Джона по спине.

— Да, мама, — правдиво сказала я. — Я действительно счастлива.

— Ты обрела наконец спокойствие? — Она изучающе смотрела в мое лицо.

— Да, мама, — ответила я. — У меня такое чувство, что я нашла то, что так долго искала.

Мама кивнула, удовлетворенная. Казалось, что она разрешила все мучившие ее до сих пор загадки. Запах молока, исходивший от меня, когда мы с Селией вернулись домой с ребенком, мои ночные кошмары после смерти отца, исчезновение товарища моего детства, егеря. Она никогда не осмеливалась потянуть за эту нить, которая могла бы привести ее к ужасающей правде. И сейчас она была счастлива отбросить все свои подозрения, будто их никогда не существовало.

— Он — хороший человек, — говорила мама, глядя на Джона, обнимающего одной рукой талию Селии и смеющегося вместе с Гарри.

— Я тоже так думаю. — Я посмотрела туда же.

Джон, почувствовав мой взгляд, оглянулся и с деланым испугом убрал руку с талии Селии.

— Мне следует помнить, что теперь я обручен, — рассмеялся он. — Селия, вы должны простить меня. Я забыл о своем новом статусе.

— Когда же вы станете женатым человеком? — мягко поинтересовалась она. — Беатрис, ты планируешь долгую помолвку?

— Разумеется, нет, — не раздумывая, ответила я. Затем я помолчала и взглянула на Джона. — Собственно, мы еще не обсуждали это, но я бы хотела, чтобы свадьба состоялась до Рождества и, конечно, до ягнения овец.

— О, если теперь овцы будут диктовать мне мою семейную жизнь, то, боюсь, мне трудно будет им угодить, — иронически заметил Джон.

— Наверное, вы захотите дать бал и свадебный ужин в Вайдекре? — Мама уже воображала себе подвенечное платье, подружек невесты и пир в поместье.

— Нет, — решительно заявила я и взглянула на Джона. — Все будет очень спокойно. Я не хочу устраивать шумиху. Мне бы хотелось, чтобы это произошло достаточно скромно и быстро.

Джон кивнул, молчаливо выражая свое согласие.

— Все будет как ты захочешь, — дипломатично произнесла Селия. — Но может, хотя бы маленький праздник вы все-таки устроите, Беатрис? Только для нашей семьи, и семьи Джона, и ваших с ним лучших друзей?

— Нет, — непреклонно стояла я на своем. — Я знаю, что мода изменилась, но мне по душе старые обычаи. Я хотела бы проснуться утром, надеть нарядное платье, поехать в церковь, обвенчаться с Джоном, вернуться домой к завтраку, а после обеда поехать осматривать поля. Мне не нравится эта всеобщая суматоха, когда дело касается только двоих.

— Я того же мнения. — Джон поспешил мне на выручку, почувствовав, что я в ней нуждаюсь.

— Они правы. — Гарри сохранял традиционную лояльность. — Мама, Селия, не спорьте. Беатрис — известная приверженка дедовских обычаев. Пусть будет, как она хочет. А бал мы можем устроить на Рождество.

— Ну хорошо, — отозвалась мама. — Будь по-вашему. Я согласна и на рождественский бал.

Она послала мне улыбку, а будущий муж ее дочери с самым галантным видом поцеловал ее руку.

— А сейчас, — Селия перешла к наиболее интересному вопросу, — мы должны подумать, как лучше приспособить западное крыло для вас двоих.

Тут я уступила сразу.

— Как захотите. — Я подняла руку, словно сдаваясь. — Но только, пожалуйста, чтобы там не было китайских пагод и драконов.

— Конечно нет, — заявила Селия. — Китайский стиль сейчас совершенно не в моде. Для тебя, Беатрис, я, пожалуй, устрою турецкий дворец.

И так, в поддразниваниях и легких уступках, мы с Джоном начали нашу совместную жизнь, и его переезд к нам обошелся без ненужной суеты, для нас оборудовали лишь роскошную спальню, гардеробную и кабинет для его книг и лекарств. А также, разумеется, поставили дополнительное стойло в конюшне для бесценного Коралла.

Но мы все-таки решили совершить свадебное путешествие, совсем небольшое, всего на несколько дней. Тетка Джона жила в Пэгхеме, и она уступила нам на время свой дом. Это оказался очаровательный маленький особняк с садиком.

— Это не поместье, — объяснил Джон, проследив за моим взглядом из окна гостиной, — просто дом в саду. Так что не планируй здесь своих нововведений.

— О, что ты, это Гарри у нас ратует за новые методы, — возразила я, без извинений возвращаясь к столу, за которым Джон потягивал свой портвейн, а я лакомилась засахаренными фруктами. — Мне только кажется, что если бы поля здесь не были такими короткими, то вспахивать их было бы гораздо быстрее.

— А это имеет большое значение? — поинтересовался Джон, невежественный городской житель и к тому же шотландец.

— О небеса! Конечно! — воскликнула я. — Разворачивать лошадь с плугом отнимает очень много времени. Я бы хотела, чтобы поля шли полосами, ровными длинными рядами, тогда лошади могли бы работать без остановок.

Джон открыто рассмеялся, глядя на мое сияющее лицо.

— Прямо до Лондона, правда?

— О, что ты! Это Гарри хотел бы иметь так много земли. Все, что мне нужно, — это процветающий, хорошо ухоженный Вайдекр. Богатые угодья, конечно, хороши, но при этом появляются новые работники и новые проблемы, а их еще надо изучить. Гарри покупал бы землю ярдами, будто это домотканое полотно. Для меня же она все равно оставалась бы чужой.

— Как это? — не понял Джон. — Разве земля отличается от других вещей, Беатрис?

Я вертела в пальцах тонкую ножку моего бокала.

— Едва ли я смогу это объяснить, — медленно ответила я. — Это просто какое-то колдовство. Будто каждому из нас предназначено жить в каком-то определенном месте. Он может никогда не оказаться там, но, однажды увидев эту землю, он сразу узнает ее, будто искал ее всю жизнь. И тогда он скажет: «Наконец-то я здесь». — Я помолчала, понимая, что не в силах выразить словами свои чувства. — Едва я увидела Вайдекр, — это случилось годы назад, когда папа посадил меня, маленькую, к себе на лошадь, чтобы показать мне землю, — как в ту же секунду я полюбила его. Для Гарри это могла бы быть любая земля, любое место. Для меня же это только Вайдекр, Вайдекр, Вайдекр, то единственное место в мире, где я могу приложить ухо к земле и услышать, как бьется его сердце.

Я замолчала. Сказав больше, чем намеревалась, я почувствовала себя глупой и как будто разоблаченной. Мои пальцы все еще сжимали бокал, и я не отрывала от него глаз. Джон накрыл мою руку своей широкой ладонью.

— Я никогда не увезу тебя отсюда, Беатрис, — сказал он нежно. — Я понимаю, что вся твоя жизнь действительно здесь. Видимо, для тебя настоящая трагедия, что не ты наследница этой земли. Но мне кажется, что ты необходима Вайдекру. Я повсюду слышу, как хорошо ты управляешь поместьем и как благотворно ты влияешь на планы Гарри, чтобы они действительно приносили пользу. Я слышал также, как ты, никогда не занимаясь благотворительностью, всегда оказываешь своим работникам помощь, как люди и земля расцветают от твоих забот. Но мне становится так жаль тебя… — Я вскинула голову в инстинктивном возражении, но Джон обезоружил меня мягкой улыбкой. — Потому что твой возлюбленный Вайдекр никогда не будет принадлежать тебе. Я никогда не встану между тобой и твоей страстью, но мне, да и никому другому, никогда не сделать эту землю безраздельно твоей.

Я кивнула. Фрагменты головоломки постепенно складывались в одно целое. Понимание Джоном того, что Вайдекр означал для меня, заставило его согласиться жить в нашем доме. Он знал, что мы можем быть любовниками, знал, что мы можем пожениться. Он знал, что его главное преимущество в том, что у него нет своего дома, в котором он заставил бы меня жить. Кроме того, он знал, что от его улыбки мое сердце бьется чаще, а его прикосновение заставляет меня трепетать.

Мне никогда не доводилось провести с любовником всю ночь, без боязни наступающего утра. И наши ночи, в блаженстве ласк, вина, разговоров и смеха, делали меня такой счастливой, как никогда в жизни.

— Ах, Беатрис, — говорил Джон Мак-Эндрю, с шутливой грубостью прижимая мою голову к своему плечу, — я так долго ждал тебя.

Затем мы засыпали.

А утром, запивая свежеиспеченные булочки крепким кофе, он заявлял: «Беатрис, пожалуй, мне нравится быть женатым на тебе». И мое лицо расцветало в улыбке, такой же теплой и искренней, как его, а лицо горело радостью.

Так же как первые дни нашего брака, радостно, нежно и весело прошли и первые месяцы. Джон имел до меня любовниц, но, когда мы были вместе, нас охватывали совершенно особые чувства. Смесь нежности и чувственности делала наши ночи незабываемыми, но и дни наши были не менее счастливыми. Это в большой степени было связано с постоянной готовностью Джона посмеяться по любому поводу: надо мной, над собой, над окружающими. Он мог рассмешить меня в самые неподходящие минуты: когда мы слушали жалобы старого Тайка или сумасбродные прожекты Гарри. Я едва могла сдержать смех, видя, как Джон позади Тайка почтительно стягивает свой картуз, имитируя поведение старика, или с энтузиазмом поддакивает Гарри, когда тот упивается планами постройки громадной оранжереи для выращивания ананасов.

В то счастливое время, а оно продолжалось всю зиму, мне казалось, что мы женаты уже много лет и что будущее лежит перед нами, ясное, прямое и легкое, как переход по заботливо проложенным камешкам через небольшую речушку.

Подошло Рождество, и все арендаторы были приглашены на традиционный бал. В других богатых поместьях крестьяне тоже приглашались на такие балы, где они могли, стоя у стены, почтительно следить, как веселится и танцует знать, но у нас в Вайдекре все делалось по-другому. Во дворе конюшни мы устанавливали на козлах громадные столы и ставили скамьи, затем разжигался большой костер, на котором зажаривали целого быка. После того как каждый хорошо угостился и напился свежесваренного эля, столы раздвигались и мы, сбросив теплые зимние полушубки, танцевали в лучах неяркого зимнего солнца.

На этом первом после папиной смерти балу, который был устроен в погожий зимний день, мне как невесте полагалось танцевать в первой паре со сквайром. И, послав извиняющуюся улыбку Джону, я подала руку Гарри и закружилась в его объятиях. Следующей парой были Селия, выглядящая до умопомрачения красивой в королевском синем бархате, отделанном лебяжьим пухом, и мой любимый Джон, готовый на ласковую беседу для Селии и на тайную улыбку, предназначенную только для моих глаз.

Грянула музыка. Это были всего лишь скрипка и альт, но играли они неудержимо весело, и мои малиновые юбки развевались и кружились так же неудержимо. Затем мы с Гарри хлопнули друг друга в ладоши и встали, образовав проход для следующих пар.

— Ты счастлива, Беатрис? — спросил Гарри, глядя на мое смеющееся лицо.

— Да, Гарри, я счастлива, — произнесла я с ударением. — Вайдекр процветает, у нас обоих счастливые семьи, мама спокойна. Мне больше нечего желать.

Гарри улыбнулся еще шире, и его лицо, сильно пополневшее из-за мастерства повара Селии, стало еще благодушней.

— Отлично, — сказал он. — Как хорошо все повернулось для каждого из нас.

Я улыбнулась, но ничего не ответила. Я знала, что он хочет мне напомнить о том сопротивлении, которое я высказывала при мысли о браке с Джоном. Но я знала, что он также думает о моем обещании никогда не оставлять ни его, ни Вайдекр. Гарри одновременно и желал, и боялся тех ночей, когда оставался наедине со мной в потайной комнате на нежилом этаже западного крыла. Со времени моего замужества я побывала там с Гарри два или три раза. Джон свято верил в мои уверения о необходимости поздней работы, к тому же ему самому иногда приходилось задерживаться допоздна у постели роженицы или смертельно больного пациента.

Я не успела ничего ответить, как подошла наша очередь танцевать. Мы весело кружились, затем опять хлопали в ладоши, и Гарри вертел меня снова и снова, так что под конец мои юбки взметнулись вихрем огненных красок, но тут я побледнела и пошатнулась.

В то же мгновение Джон оказался рядом со мной, за ним выросла озабоченная Селия.

— Ничего, ничего, — задыхаясь, проговорила я. — Если можно, стакан воды.

Джон щелкнул пальцами лакею, и тут же в моих руках очутился темно-зеленый стакан с ледяной водой, так приятно охладивший мои пальцы, а затем и пылающий лоб. Я ухитрилась улыбнуться Джону.

— Еще одно чудотворное лекарство, изобретенное талантливым молодым доктором, — сказала я.

— Это лекарство оказалось чудотворным, так как я предвидел болезнь, — ответил Джон тихим, теплым голосом. — Я думаю, тебе достаточно танцевать на сегодня. Пойдем, посидишь со мной в зале. Оттуда тебе все будет хорошо видно, а танцев на сегодня для тебя достаточно.

Я кивнула и взяла его под руку. Джон не произнес ни слова, пока мы не уселись у окна, выходившего во двор. Нам подали по чашке крепкого кофе.

— Итак, моя милая насмешница, — продолжил он, протягивая мне кофе, приготовленный как я особенно любила: без молока и с коричневой патокой вместо сахара. — Когда ты собираешься сообщить добрую новость своему мужу?

— Что, собственно, ты имеешь в виду? — Я широко раскрыла глаза в насмешливой наивности.

— Не надо, Беатрис, — уверенно продолжал он. — Ты забываешь, что говоришь с блестящим диагностом. Я вижу, как каждое утро ты отказываешься от завтрака. Я вижу, что твоя грудь стала полнее и тверже. Тебе не кажется, что пора сказать самой то, о чем мне давно сказало твое тело?

Я пожала плечами, продолжая глядеть на него поверх чашки.

— Ты — диагност, ты и говори.

— Очень хорошо, — сказал он. — Я думаю, это очень удачно, что мы не стали откладывать свадьбу. Я ожидаю сына. И думаю, что он может появиться в конце июня.

Я нежно улыбнулась ему. Конечно, это не был Ральф. И он не был сквайром. Но Джон был очень дорог мне.

— Ты счастлив? — спросила я.

Он соскользнул со стула и опустился на колени рядом со мной, обнимая меня за талию. Он прижался лицом к моей надушенной шее и к действительно пополневшей груди, особенно заметной из-за того, что я сильно затягивала талию.

— Очень счастлив, — произнес он. — Еще один Мак-Эндрю для «Линий Мак-Эндрю».

— Это будет мальчик для Вайдекра, — мягко поправила я.

— Деньги и земля, — задумался он. — Сильное сочетание. Такое же, как красота и ум. Он будет образцом совершенства!

— К тому же месяцем раньше положенного срока, — безмятежно сказала я.

— Я верю в старые методы, — съехидничал Джон.

Я совершенно напрасно боялась признаться ему в своей беременности, в голове Джона не мелькнуло ни тени сомнения, ни в первый счастливый момент, ни позже. Когда он обнаружил, как сильно я затягиваюсь, и настоял, чтобы я перестала это делать, — он просто поддразнивал меня из-за моей полноты; ему даже в голову не пришло, что моя беременность на пять недель больше.

Никто не задавал мне никаких вопросов. Даже Селия. Я объявила, что ожидаю роды в июне, и мы позаботились о повивальной бабке, если в этом возникнет необходимость. Когда долгая ледяная зима превратилась в робкую весну, я не забывала притворяться, что я в середине своей беременности. И несколько недель спустя после первого движения плода я прижала руку к животу и испуганно прошептала: «Джон, он шевелится».

Я рассчитывала на некоторую некомпетентность Джона.

Свое образование он получил в первом университете страны, но знатные женщины никогда не обращались к молодому джентльмену по таким поводам. Те из них, которые предпочитали акушера-мужчину, обращались к старым опытным докторам. Но большинство леди и дам среднего класса придерживались традиционных взглядов и пользовались помощью повивальных бабок.

Те немногие женщины, которых наблюдал Джон, были женами беднейших фермеров и работницами. Они, конечно, не вызывали его, но, если ему случалось узнать о тяжелой беременности или трудных родах, он обязательно старался посетить больную. А пока он без всяких подозрений слушал мои рассказы, я старалась лгать, используя весь свой опыт, всю силу ума, чтобы сохранить наше счастье.

Я понимала, что если я хочу сохранить его любовь и доверие, то надо отправить его куда-нибудь на то время, когда ребенок появится на свет пятью неделями раньше ожидаемого им срока.

— Я бы очень хотела видеть у нас твоего отца, — заявила я однажды вечером, когда мы вчетвером сидели у камина.

Хотя деревья уже начали цвести и боярышник стоял весь белый, вечера были еще холодные.

— Может, он приедет когда-нибудь, — сомневающимся голосом ответил Джон. — Но это чертовски трудная задача — оторвать его от дел.

— Он наверняка захочет увидеть своего первого внука, — пришла на помощь Селия.

Наклонившись над своей рабочей корзинкой, она выбирала шелк подходящего оттенка. Алтарный покров был почти закончен, мне осталось только вышить кусочек неба позади ангела. Эту задачу даже я не могла испортить, тем более что, едва начав говорить, я тут же откладывала иглу в сторону.

— Да, пожалуй, у него развиты семейные чувства. Он даже воображает себя главой семьи, — подтвердил Джон. — Но мне придется буквально похитить его, чтобы оторвать от дел в самое напряженное время.

— Ну что ж, а почему бы нет? — сказала я, будто эта мысль только что пришла мне в голову. — Почему бы тебе не съездить за ним? Вы вернулись бы как раз к рождению малыша, и он мог бы стать посаженым отцом на крестинах.

— Н-не знаю, — протянул Джон. — Хотя мне очень хотелось бы увидеть его, да и некоторых коллег по университету. Но я не хотел бы оставлять тебя в такое время, Беатрис. Лучше будет, если мы попозже съездим туда все вместе.

Я вскинула руки в притворном ужасе.

— О, уволь, пожалуйста. Я уже путешествовала однажды с новорожденным. Никогда не прощу этого Селии. И никогда не стану делать этого впредь. Твой сын и я останемся здесь, пока он не вырастет. И если ты хочешь съездить в Эдинбург в ближайшие два года, то лучше всего сделать это сейчас.

Селия рассмеялась при воспоминании о нашем возвращении из Франции и вмешалась в разговор:

— Беатрис совершенно права, Джон. Вы просто понятия не имеете, как ужасно трудно путешествовать с маленьким ребенком. Буквально все идет вкривь и вкось. Если вы действительно хотите, чтобы ваш отец увидел малыша, то сейчас самое время поехать.

— Возможно, вы и правы, — неуверенно проговорил Джон. — Но мне не хочется оставлять тебя во время беременности. Вдруг что-нибудь случится. А я буду далеко отсюда.

— Да о чем тут беспокоиться, — отозвался Гарри из глубокого кресла у камина. — Я обещаю не подпускать ее к Кораллу, а Селия не позволит ей есть много сладкого. Уверяю тебя, она будет в достаточной безопасности, да к тому же, если что, мы всегда сможем послать за тобой.

— В таком случае я, пожалуй, поеду, — признался Джон. — Но только если ты этого хочешь, Беатрис!

Я спешно воткнула иглу в вышитое лицо ангела, чтобы высвободить руку.

— Конечно хочу, глупый, — сказала я, беря его за руку. — Я обещаю тебе не скакать на диких лошадях и не поправляться слишком сильно, пока ты не вернешься.

— Но вы пошлете за мной, если что-нибудь случится?

— Обещаю.

Джон повернул мою руку ладонью вверх, как он всегда делал, поцеловал ее и крепко сжал мои пальцы, как будто сберегая поцелуй. Я улыбнулась ему от всего сердца.

Джон остался дома до моего девятнадцатилетия, которое приходилось на четвертое мая. Ради этого праздника Селия приказала освободить обеденный зал от мебели и пригласила около полудюжины наших соседей на ужин. Страшно уставшая, но старающаяся это не показать, я протанцевала два гавота с Джоном и один медленный вальс с Гарри, прежде чем усесться перед столиком с подарками.

Гарри и Селия подарили мне пару бриллиантовых серег, а мама бриллиантовое колье в пандан[13] к ним. Подарок Джона оказался большой тяжелой кожаной коробкой с окованными медью углами и замочком.

— Это, наверное, бриллиантовые россыпи, — предположила я, и Джон рассмеялся.

— Гораздо лучше, — заметил он, достал маленький, тоже медный, ключик из кармана жилета и протянул его мне.

Коробка легко открылась, и внутри ее, на синем бархате, я увидела медный секстант.

— О боже! — сказала потрясенная мама. — Ради всего святого, что это такое?

Я счастливо взглянула на Джона.

— Это секстант, мама. Чудесное изобретение, изумительно сделанное. Теперь я смогу сама вычертить карту Вайдекра, и мне не понадобится приглашать чертежников из Чичестера. — Я протянула руку Джону. — Благодарю тебя, благодарю тебя, любовь моя.

— Что за подарок для молодой жены! — удивленно воскликнула Селия. — Беатрис, тебе повезло в жизни! Джон такой же странный, как и ты.

Джон обезоруживающе хмыкнул:

— О, она так избалована, что мне приходится покупать ей наистраннейшие вещи. Она просто утопает в шелках и бриллиантах. Посмотрите на эту груду подарков!

Маленький стол в углу комнаты действительно был завален празднично украшенными свертками, подарками арендаторов, работников и наших слуг. Целые охапки цветов, принесенные деревенской детворой, стояли в вазах вдоль стен.

— Тебя здесь очень любят, — улыбнулся мне Джон.

— Вот уж действительно, — подтвердил Гарри. — На мой день рождения ничего подобного не бывает. Когда ей исполнится двадцать один, мне придется объявить выходной день в поместье.

— О, тогда уж неделю, — счастливо рассмеялась я, почувствовав намек ревности в голосе Гарри.

Его время всеобщего любимца миновало так же быстро, как и пришло. Наши работники приняли его в свои сердца в первое лето. Но когда Гарри вернулся из Франции, все нашли, что сквайр без его сестры — только половина хозяина, и притом не лучшая. Когда же я приехала из Франции, поток поклонов, реверансов и любящих улыбок хлынул фонтаном.

Я стала открывать подарки. В основном это были маленькие, самостоятельно, но с любовью сделанные дары. Связанная на спицах подушечка для булавок с моим именем. Кнут для верховой езды, на рукоятке которого было вырезано опять же мое имя. Пара митенок,[14] которые я могла бы надевать под рукавицы. Шарф, связанный из овечьей шерсти. А также крохотная, величиной с кулак, коробочка, обернутая, как ни странно, в черную бумагу. На ней не было никакой подписи. Я вертела ее в руках со странным чувством беспокойства. Ребенок вдруг резко повернулся у меня в животе, будто почувствовав опасность.

— Открой ее, — поторопила меня Селия. — Может, внутри написано, от кого она.

Я разорвала черную бумагу и увидела коричневую, китайского фарфора, сову.

— Как мило, — сказала Селия.

Я же, вздрогнув от ужаса, покрепче сжала губы.

— Что случилось, Беатрис? — спросил Джон.

Мне казалось, что его голос доносится откуда-то из далека.

— Ничего, — тихо ответила я. — Ничего. Прошу извинить меня.

Не объясняя ничего, я оставила гостей и вышла в холл. И немедленно вызвала Страйда.

— Да, мисс Беатрис?

Я протянула ему черную обертку, сова была зажата в другой руке и неприятно холодила ее.

— Один из моих подарков был завернут в эту бумагу, — резко выговорила я. — Вы не знаете, как он сюда попал? Когда его принесли?

Страйд взял бумагу из моих рук и разгладил ее.

— Это была очень маленькая коробка? — спросил он.

Я кивнула, говорить я не могла.

— Мы подумали, что это от кого-нибудь из деревенских детей, — с улыбкой сказал он. — Ее оставили под окном вашей спальни, мисс Беатрис, в маленькой ивовой корзинке.

У меня перехватило дыхание.

— Я хочу видеть эту корзинку, — приказала я.

Страйд кивнул и вышел. Холод от фарфоровой совы, казалось, пронизывал меня до костей. Я прекрасно понимала, кто послал мне этот подарок. Искалеченный изгнанник — все, что осталось от красивого парня, который подарил мне живого совенка четыре года назад. Ральф отправил мне этот зловещий подарок в виде предупреждения. Но что он хотел этим сказать? Я не понимала. Дверь обеденного зала отворилась, и вошел Джон.

— Ты слишком устала, — сказал он мне. — Что так расстроило тебя?

— Ничего, — едва выговорила я пересохшими губами.

— Иди присядь, — предложил он мне. — Тебе принести нюхательную соль?

— Да, — сказала я, только чтобы он ушел. — Она в моей спальне.

Он внимательно глянул на меня и вышел. Я села и стала ждать Страйда с корзинкой из ивы.

Наконец он явился и подал ее мне. Разумеется, это была работа Ральфа, крошечная копия той корзинки, что я подняла на нитке через окно в свой пятнадцатый день рождения. Ивовая лоза была свежей и зеленой, значит, корзинку сделали всего несколько дней назад. Может быть, даже из ивы, что росла на берегу Фенни. У меня вырвался стон ужаса. Но я прикусила щеки изнутри, как делала всегда, стараясь сдержаться, и постаралась принять спокойный вид, чтобы не тревожить Джона. Он смотрел на меня обеспокоенными глазами, но не задавал вопросов.

— Ничего страшного, — уверила я его. — Я слишком много танцевала для своего положения.

Больше я ничего не стала говорить.

Следующая неделя прошла для меня в вихре нескончаемых материнских радостей и чувственного восторга, как у кормящей кошки. Я грезила наяву, и только одна мысль не оставляла меня — как бы заставить Гарри признать моего сына наследником Вайдекра, не открывая при этом ему истину. Я знала своего щепетильного братца достаточно хорошо, чтобы понимать, что мысль о плоде кровосмесительной связи будет ему отвратительна. Даже мой собственный прагматический ум старался избежать ее, и я чувствовала, что всякий намек на правду вызовет возмущение и разрушит мои планы и надежды. Но я должна, я просто обязана найти путь, чтобы дать моему второму ребенку — моему сыну, моему мальчику — равные права с первым ребенком — Джулией. Вся эта мешанина мыслей была единственной помехой моему счастью. Но и от нее я отвлекалась, напевая, мурлыча и укачивая моего сына, моего великолепного сына.

Его ноготочки были совершенно очаровательны. Каждый крохотный пальчик заканчивался настоящим ноготком, даже с беленькой лункой. А его маленькие ножки, такие пухленькие, а между тем в них чувствовалась каждая косточка! А так сладко пахнущие складочки его шеи, а его крошечные закругляющиеся в виде раковин ушки, а великолепный цветок его ротика! Когда он бывал голоден и жадно тянулся к моему влажному соску, его личико искажалось и круглый ротик становился треугольничком. А если он принимался сосать, его верхняя губка превращалась в сплошной молочный пузырь от такой усердной работы.

Мое сердце таяло от счастья, когда в жаркие июньские дни я разрешала малышу лежать голеньким на моей кровати, пока я припудривала или мазала маслом его влажную после купания кожу. И я настаивала, как до меня делала Селия, чтобы его маленькие ножки болтались на свободе, а не заворачивались, скрюченные, в противные пеленки. Сейчас весь Вайдекр вращался вокруг двух маленьких тиранов: великолепной Джулии и великолепного Ричарда.

Да, я назвала его Ричардом. Почему это имя вдруг пришло мне на ум, я никогда не узнаю, разве что потому, что имя Ральфа начиналось на ту же букву. Странная небрежность для меня, ведь я никогда не допускала таких совпадений. Но милый Ричард делал меня неосторожной. Я думала только о нем, и на какой-то момент я утратила всю гневную, лживую, напряженную настороженность. Я имела глупость ни к чему не готовиться. Я понятия не имела, что я скажу, если кто-нибудь спросит о его возрасте. Он был пухлым, здоровым ребенком, которого исправно кормили каждые три или четыре часа, и совсем не напоминал худосочного недоноска. Селия ничего не говорила. Да и что она могла понимать? Однако прислуга знала, как знают все слуги, и, значит, Экр тоже знал — для меня это было ясно.

Но мы жили в деревенской местности. В нашей приходской церкви редкая невеста не имела к свадьбе хорошего круглого живота. Ибо что это за невеста, которая может оказаться бесплодной женой? Конечно, в знатных семьях все происходило по-другому, но тогда муж рисковал получить такой же подарок, как Гарри, — бесплодную жену и никакой надежды на наследника. Так что я была уверена, что все в Экре, тем более в усадьбе, и даже в графстве, решили, что мы с Джоном стали любовниками до свадьбы, и ни о ком из нас не судили от этого хуже.

Только мама осмелилась осведомиться об этом тривиальном грехе.

— Он такой крупный ребенок для своего возраста, — заявила она, глядя на нас обоих, нежащихся в моей постели после кормления: маленькое личико малыша просто сияло от удовольствия, а глазки сомкнулись в блаженной дремоте.

— Да, — рассеянно отозвалась я, разглядывая своего младенца.

— Ты не ошиблась в своих подсчетах, дорогая? — тихим голосом спросила мама. — Он выглядит таким пухленьким и хорошо упитанным для ребенка, рожденного преждевременно.

— Ох, оставь, мама, — лениво проговорила я. — Ты должна все прекрасно понимать. Мы с Джоном зачали его, когда были помолвлены. Ты же знаешь, что я придерживаюсь старых обычаев.

Мамино лицо выразило неодобрение.

— Для тебя нет ничего святого, Беатрис, — гневно проговорила она. — Если твой муж не имеет возражений, то, конечно, не мое дело сердиться. Но это неудивительно при твоем деревенском воспитании. Мне и во сне не снились такие вещи. Но я очень рада, что уже не несу ответственности за тебя.

С этими словами она выплыла из комнаты в глубоком возмущении, оставив нас с Ричардом, его — спящим, а меня — смеющейся.

Выдумка, что он был зачат Джоном до нашей свадьбы, казалась мне такой убедительной, что я даже не беспокоилась о возвращении мужа и о том, что он может подумать. Я мало что знала о детях и считала, что три недели в младенчестве не имеют никакого значения. Я едва помнила первые дни жизни Джулии, и мне казалось, что она мало изменилась до нашего возвращения в Англию. И я не видела оснований, чтобы мой муж, каким бы умным и опытным врачом он ни был, заметил небольшую разницу между ребенком, рожденным в срок, и ребенком, родившимся за три недели до срока. Еще несколько дней, и он вообще ни в чем не сможет быть уверен.

Но как раз этих нескольких дней мне не хватило.

Он вернулся очень скоро. Гораздо скорее, чем мы ожидали. Он несся домой, погоняя лошадей, как дьявол, не останавливаясь ни днем ни ночью. И вот однажды в полдень, через неделю, под окном раздался оглушительный стук колес, и Джон ворвался в гостиную, грязный, пахнущий виски, обросший бородой. Мама сидела за фортепиано, Селия держала на коленях маленькую Джулию, а я примостилась на подоконнике, склонившись над колыбелькой, в которой тихо спал малыш. Джон застыл, с каким-то недоумением оглядываясь вокруг, будто не веря в существование такой надушенной гостиной, этого домашнего рая. Но тут его красные от недосыпа глаза остановились на мне.

— Беатрис, любовь моя, — выговорил он и упал на одно колено подле меня, припав пересохшим ртом к моим губам.

Дверь за ним тихо скрипнула — это мама и Селия поспешили оставить нас наедине.

— О господи, — произнес Джон с глубоким, усталым вздохом. — Я воображал, что ты умерла, или лежишь больная, или истекаешь кровью. А ты здесь, спокойна и прекрасна, как ангел. — Он поднял изучающие глаза к моему лицу. — Ты действительно в порядке? — спросил он.

— О да, — подтвердила я, нежно и тихо. — А вот твой сын.

Он с легким восклицанием обернулся к колыбельке, и улыбка изумления воспарила было на его усталом лице, но тут же исчезла. Он наклонился к ребенку, и его взгляд внезапно стал тяжелым.

— Когда он родился? — холодным тоном спросил он.

— Первого июня, десять дней назад, — сказала я, пытаясь говорить ровно и чувствуя себя, как человек, переходящий реку по тонкому льду.

— На три недели раньше срока, так получается? — Его голос был острым, как осколки треснувшего льда.

Я почувствовала, что начинаю дрожать от подступившего страха.

— Две или три, я не помню точно…

Опытными, бесстрашными руками Джон вынул Ричарда из кроватки. Не обращая внимания на мои притворные протесты, он развернул ребенка так мягко и осторожно, что тот даже не вскрикнул. Он бережно выпрямил его ножки, затем ладошки, пощупал животик. Его чуткие пальцы врача потрогали запястья малыша и пухлые коленки. После того он запеленал ребенка и осторожно опустил его обратно в колыбель, придерживая головку. И только потом он выпрямился и взглянул на меня. Увидев его взгляд, я почувствовала, что лед подо мной треснул и я стремглав проваливаюсь в черную холодную бездну.

— Этот ребенок родился в срок, — сказал он, и в его голосе послышался звон разбитого стекла. — Ты уже была беременна им, когда имела дело со мной. Ты уже была беременна, когда выходила за меня замуж. Без сомнения, ты сделала это по понятной причине. Ты, оказывается, шлюха, Беатрис Лейси.

Он замолчал, я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли с языка. Я только чувствовала, как внезапно что-то заболело у меня в груди, будто я тонула в ледяной воде.

— И не только это, — продолжал он бесцветным голосом. — Ты еще и дура. Я любил тебя так сильно, что все равно женился бы на тебе и принял твоего ребенка, если бы ты попросила этого. Но ты предпочла лгать и обманом украсть мое доброе имя.

Я вскинула руки, как бы защищаясь. Я погибла. Мой сын, мой бесценный сын погибал со мной. И я не могла найти ни одного слова, чтобы защитить нас.

Джон повернулся и тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Мои нервы напряженно ждали звука открываемой двери в наших комнатах. Но было тихо. Только скрипнула дверь в библиотеку. Весь дом погрузился в молчание, как будто льды моего греха убили само теплое сердце Вайдекра.

Заглянуть к Джону оказалось намного легче, чем я могла себе вообразить. Его неожиданный уход из гостиной означал, как я и надеялась, возвращение к беспробудному пьянству. Я едва ли ставила себе целью отлучить его от алкоголя, и поэтому, вернувшись к себе, он обнаружил на столике две свежие запотевшие бутылки виски, кувшин холодной воды и тарелку с бисквитами и сыром, чтобы создать иллюзию, будто он просто за обедом решил пропустить стаканчик. Словно случайно, он сломал печать на одной из бутылок, налил совсем немного, размешал, разбавил в меру водой и пригубил. Первый же глоток, видимо, настолько подавил его волю, что к тому времени, когда я вошла в комнату, он уже почти опорожнил одну из бутылок и заснул, не раздеваясь, прямо в кресле. Элегантность его утреннего появления поблекла, как лепесток мака, уже спустя несколько часов. Я долго пристально смотрела на Джона, на его измятый костюм, открытый рот, волосы, слипшиеся от пота. Видимо, его мучили кошмары, так как время от времени он стонал.

Жалость не тронула мое сердце. Этого человека я любила, несколько недель, даже месяцев, я буквально купалась в его великодушной, преданной любви. Но сейчас Джон угрожал самому моему существованию в Вайдекре. Тяжесть моего греха почти сокрушила его, теперь я бы хотела, чтобы она поглотила его совсем. Если он будет продолжать пить такими же темпами, то скоро это приведет его к фатальному концу, и я смогу успокоиться. Я придержала мои юбки, чтобы их шуршание не отвлекло его от приятных сновидений, и вышла, заперев снаружи дверь, чтобы он не ускользнул из моей власти.

Итак, я была в безопасности.

Затем я отправилась на третий этаж западного крыла, затопила камин и зажгла свечи. После этого я открыла дверь, соединяющую эту комнату с покоями Гарри, где он терпеливо дожидался моего разрешения войти, сидя при свете единственной свечи.

В этот вечер мы принадлежали друг другу как любовники, а не как ненавидящие друг друга враги, что случалось с нами гораздо чаще. Мысль о том, что всего в трех шагах отсюда забылся тяжелым сном мой муж, а в пятидесяти милях от усадьбы затаился опасный, слишком хорошо известный мне враг, тяжело давила на меня, и я не чувствовала себя в силах разделять яростную страсть Гарри. Поэтому я позволила Гарри обнять меня и уложить на кушетку, будто мы были нежные влюбленные, и затем он целовал и любил меня необыкновенно мягко и бережно. По-своему этот почти супружеский акт выглядел более извращенным и отвратительным, чем все, что мы делали до сих пор.

Но это не заботило меня. Меня сейчас ничто не заботило.

Некоторое время спустя мы лежали в легком беспорядке смятых простыней, глядя в пылающий камин и попивая теплый кларет. Мои волосы струились по груди Гарри, а лицо покоилось у его плеча. Я устала, мне необходим был отдых.

— Гарри, — сказала я.

— Да? — Он очнулся от дремы и прижал меня к себе крепче.

— Мне давно хочется рассказать тебе кое-что, — с колебанием произнесла я. — Я, правда, боюсь огорчить тебя, но, думаю, тебе следует это знать.

Гарри спокойно ждал. Он знал, что мы не лежали бы здесь, если бы случилось что-то экстраординарное. Он был прекрасно осведомлен о том, что земля занимает первое место в моих мыслях.

— Это касается майората, — сказала я. — Я знаю, что Вайдекр должен перейти к одному из наших кузенов по мужской линии. То есть если что-нибудь, не дай бог, произойдет с тобой, то Селия, Джулия и я останемся бездомными.

Легкая морщинка пролегла между бровей Гарри.

— Это так, — ответил он. — Я уже думал об этом. Но у нас еще уйма времени, Беатрис. Я никогда не тороплю события. В следующий раз у меня родится мальчик, и он унаследует этот дом. Я не думаю, что майорат — наша самая насущная проблема.

— Я боялась, что ты кое-чего не знаешь, — значительно произнесла я, перевернулась на живот и оперлась на локоть, чтобы лучше видеть его лицо. — Значит, Селия не сказала тебе. Но я не виню ее. Возможно, она сама не совсем отчетливо поняла это там, во Франции, после рождения Джулии. Я боюсь, что она бесплодна, Гарри. Акушерку тогда очень удивило, что твоя жена зачала ребенка, и она сказала, что сильно сомневается, удастся ли Селии это еще когда-нибудь. У нее есть какой-то дефект, который делает ее бесплодной.

Я помолчала, чтобы дать Гарри время переварить эту информацию.

— После родов я сказала ей об этом, как могла мягко, но, возможно, не обрисовала ситуацию достаточно ясно. Это чистая правда, Гарри. — Тут я распахнула пошире глаза, чтобы изобразить простодушный вид. — Селия никогда больше не забеременеет, и у тебя не будет сына, у Вайдекра — наследника.

Счастливое круглое лицо Гарри потухло. Он поверил мне.

— Ну-у, это просто удар для меня.

И я почувствовала, как он пытается осмыслить эту новость, чтобы найти свое место в новом, внезапно открывшемся перед ним мире, в котором у него никогда не будет сына, а Вайдекр после его смерти перейдет к чужим людям.

— Я думала, что Селия все поняла и рассказала тебе, — деликатно продолжала я. — Но самое горькое во всем этом — то, что, если тебя не станет, Вайдекр перейдет к нашему кузену. Маленькая Джулия и, конечно, Ричард останутся бездомными.

— Да-а, — протянул он, эта картина поразила его. — Вырасти в Вайдекре и вдруг лишиться его.

— Если б можно было изменить условия майората! — Я вздохнула при этой малореальной возможности. — Если б мы могли найти путь, чтобы закрепить поместье за нашими детьми на всю жизнь.

— Я слыхал, что майорат можно выкупать, — с сомнением в голосе произнес Гарри. — Но это стоит огромных денег, которые включают в себя компенсацию наследникам и судебные издержки. Лишь немногие поместья способны выдержать такие расходы, и Вайдекр, разумеется, не из их числа.

— Если мы так не сделаем, это обойдется нам гораздо дороже, — сказала я. Обнаженная, я уселась на диване и подбросила полено в камин. Затем обернулась и умоляюще взглянула на Гарри. — Я не могу вынести мысль о том, что наши дети останутся нищими изгнанниками, когда нас с тобой не станет, только потому, что мы не позаботились об их будущем. Они оба — а они так близки по возрасту, почти как мы с тобой, — останутся без крыши над головой.

— Ну, дело обстоит совсем не так плохо, — прозаически заметил Гарри. — Селия унаследует мой капитал и приданое своей матери, а Ричард станет одним из наследников «Линий Мак-Эндрю». У них будет достаточно денег, чтобы купить какие угодно поместья.

— Что ты предпочел бы: деньги или Вайдекр? — резко спросила я, позабыв на минуту о той линии, которой должна придерживаться.

Гарри задумался. Только такой дурак, как он, мог еще сомневаться.

— Ну-у, — протянул он в своей идиотской манере, — если есть деньги, то можно купить прекрасную землю. Это ты, Беатрис, помешана на Вайдекре, а сколько замечательных мест есть в Кенте или даже в Саффолке и Гемпшире.

Я больно прикусила щеки изнутри, выжидая, пока уйдут от меня обидные, презрительные слова. И вот тогда, о, только тогда, я заговорила голосом, сладким как сахар:

— Ты прав, Гарри. Но если твоя маленькая дочка хоть чуть-чуть похожа на меня, то она зачахнет с тоски, когда ей придется жить вдалеке. Незавидное же счастье ждет ее, если ей придется потратить свое состояние, чтобы купить неизвестно какую землю, а ее далекий кузен, избавившись от нее, будет жить здесь. Будь уверен, она проклянет твою беспечность и то, что ты не удосужился обеспечить ее будущее.

— О, не говори так, — поежился Гарри, представив такую перспективу. — Мы должны подумать об этом, Беатрис, но сейчас, убей меня бог, я не вижу, что тут можно сделать.

— Что ж, давай наконец не откладывая обдумаем этот вопрос, — настойчиво сказала я. — Если мы решим добиваться отмены майората, то надо бороться в этом направлении.

— Ты не понимаешь, Беатрис, — Гарри покачал головой, — нам никогда не осилить такие расходы. Лишь богатейшие семьи страны могут делать такие вещи. Это просто не в наших возможностях.

— Значит, не в наших, — согласилась я. — А как насчет возможностей Мак-Эндрю?

Голубые глаза брата широко раскрылись.

— Но он не… — Гарри запнулся. — Он не станет бросаться такими деньгами ради Вайдекра!

— Сейчас да, — опять пришлось мне согласиться. — Но он может передумать. Не исключено, что он расценит это как неплохое вложение капитала. Если у нас будет даже половина его денег, я думаю, мы одержим победу, сократив при этом, конечно, расходы и все такое.

Гарри кивнул.

— Что ж, я готов, — решительно заявил он. — Я согласен пожертвовать некоторыми своими проектами и засеять высокосортной пшеницей те поля, которые я собирался пустить совсем под другие культуры. Прибыль от них пойдет прямо в фонд для покупки майората. Мы в состоянии осилить это, Беатрис, и если даже случится наихудшее, мы всегда сможем заложить землю и получить под залог деньги.

— Да, — сказала я. — Правда, я ненавижу такие вещи, но, скорее всего, до этого не дойдет.

— Однако тебе придется расстаться с твоей привычкой вечно защищать батраков и их права, — разумно рассудил Гарри. — Да, сотню ярдов общественной земли мы можем пустить под плуг, а еще тысячи фунтов набегут, если мы поднимем ренту. Тебе придется смириться с такими мерами, если уж мы стали нуждаться в деньгах, причем в больших деньгах.

Я задумалась о красоте этой земли, где вереск вырастает на песчаных почвах порой до колена, где маленькие ручейки бегут по ложу из белого-белого песка и впадают в миниатюрные долины. О ложбинах, в которых растут кустики сладко пахнущей мяты и где, если вам повезет и вы будете сидеть тихо, вы увидите темноглазую змейку, выползшую погреться на солнышке. О холодных звездных ночах, когда я бродила одна по пустынным равнинам, и видела острые следы оленя, и даже наблюдала, как двигаются эти прекрасные животные, темные и бесшумные, как тени. Если Гарри решится на такой шаг, то все это будет сожжено, вырублено, погублено — и только гладкое, монотонное поле однообразной пшеницы расстелется там, где прежде волновались на ветру серебряные березки и высокие ели тихо шептались в вышине. Это высокая цена. Более высокая, чем я ожидала. Но приемлемая, если представить, что мой ребенок будет сидеть на стуле хозяина Вайдекра и что моя кровь будет течь в жилах будущих сквайров.

— К тому же нам придется использовать наемный труд. — Облегчение звучало в голосе Гарри. — Это чистой воды расточительство — брать на работу жителей Экра или наших арендаторов, когда мы можем нанять по контракту поденщиков. Мы заплатим им за работу чистоганом, а если они нас не устроят, дадим им от ворот поворот. Мы сбережем сотни фунтов в год, если перестанем таким образом поддерживать бедняков Экра и не будем содержать их.

Я кивнула, предчувствуя, что лицо Экра сильно изменится в будущем. Экр станет гораздо меньше, там останется всего несколько коттеджей. Выживут только наиболее преуспевающие арендаторы. А маленькие коттеджи бедных семей, которые существуют только благодаря той работе, что мы им даем, исчезнут. Сейчас бедняки устроились прекрасно. Зимой они получают от нас случайную работу, чинят изгороди, роют канавы либо занимаются скотоводством. Весь год они живут на сбережения, которые им удалось сделать летом, питаясь овощами со своих огородиков и молоком от коровы, которую они пасли на общественной земле. Кроме того, они держат свиней, которых кормят желудями дубов, растущих на этой же земле, и кур, вечно бегающих в переулках Экра.

Весной и летом они довольно прилично зарабатывают на прополке сорняков, выгуле скота, заготавливая сено, убирая урожай. В течение двух-трех дней они работают, как каторжные, от рассвета до заката, и затем — все. Поля чисто убраны, амбары заполнены, стога смётаны, и целая деревня отправляется на славный пьяный праздник, который длится один-два дня. А потом поспевает другая работа.

Никто из этих людей не мог назвать себя состоятельным. Никто из них не имел даже пяди собственной земли. Но им могли бы позавидовать даже зажиточные горожане. Работали они когда хотели, отдыхали тоже когда хотели, и, поскольку они никогда не были богатыми, они не страшились бедности.

Куры, в переулке за домом и корова на общественной земле всегда могли спасти от голода и нужды. Местные бедняки знали, что если они встретятся с несчастьем, то для них всегда найдется похлебка на кухне в Вайдекре, и одно слово мисс Беатрис обеспечит их сыну место подмастерья, а дочери — работу в усадьбе.

Но если я ступлю на предложенную Гарри скользкую дорожку, тогда Вайдекр станет одним из тех многочисленных поместий, где бедняки натягивают картузы пониже на глаза при виде хозяйской коляски, а когда она проносится мимо, шлют ей вслед проклятия, где лица детей бледны и грустны, где их матери выглядят усталыми старухами. У нас бедняки вели спокойную жизнь потому, что мы по традиции заботились о них. Общественная земля была доступна всем, даже браконьерам. Но Гарри решил огородить ее. Это означало, что тропы на ней зарастут травой, а коровам и свиньям негде будет пастись. Бедные станут беднее. А самые несчастные из них, лишившись традиционной поддержки, начнут просто голодать.

Однако в конце этого тернистого пути меня ждала награда — безопасность моего сына. Я должна быть деспотом по отношению к каждой матери на этой земле — даже к Марии, Иосифу и крошке Иисусу, если понадобится, чтобы посадить моего сына в кресло сквайра.

— Иного выхода нет, — сказала я. — Я понимаю.

— Это так великодушно с твоей стороны, — воодушевленно воскликнул Гарри. — Я знаю, как ты предана традициям, Беатрис, и до сих пор они служили нам хорошую службу. И это очень самоотверженно — расстаться с ними ради спасения маленькой Джулии.

— Да, — отозвалась я, а потом откинулась на спинку кушетки и набросила на плечи шаль.

Прикосновение ее к коже было тепло и приятно. Но когда я вздрогнула при мысли о тех, кто останется бездомным и голодным, она соскользнула, и Гарри наклонился поцеловать мое голое плечо. Я нежно улыбнулась ему. Сегодня он мне еще понадобится.

— Но всего этого будет недостаточно, — продолжал он. — Чтобы выкупить право на наследство, мы должны выложить кругленькую сумму. И вряд ли мы сможем быстро найти эти деньги.

— Я же уже говорила, — кивнула я. — Это будут деньги Мак-Эндрю.

Гарри замер. Он соображал довольно туго, но он не был глуп.

— Вряд ли Джон согласится, — возразил он. — Таким образом мы обеспечиваем будущее Джулии, и я надеюсь, что, пока она жива и владеет Вайдекром, здесь найдется место для вас троих, но это не причина для того, чтобы Джон вкладывал свои собственные деньги в то, что не принесет никакой пользы его сыну.

Я улыбнулась. С Гарри никогда не следует торопиться. Но в своих рассуждениях он способен разобраться досконально.

— Тогда мы должны поискать путь, который сделал бы Ричарда и Джулию совместными наследниками, — испытующе предложила я. — Они могут управлять Вайдекром вместе, как мы с тобой. Каждый согласится, что это идет делу на пользу, надо будет и им научиться работать в согласии.

Гарри улыбнулся и, наклонившись, стал целовать меня, прокладывая влажный след поцелуев от округлого плеча до ушка.

— Конечно, Беатрис, — мягко признал он. — Но мы с тобой достигли этого довольно своеобразным путем.

— Они могли бы стать деловыми партнерами, — пробормотала я томным голосом, будто не думая ни о чем, кроме его поцелуев. Я устроилась поудобнее, шаль соскользнула, открыв мою наготу, и я прикрыла глаза. Но только чтобы скрыть их острый блеск.

— Джулия и Ричард? — переспросил он в полном удивлении.

— Да. — Я прижимала его лицо к своему животу, все еще несколько дряблому после рождения сына. — Почему бы нет?

Гарри рассеянно поцеловал меня, переваривая в мозгу эту новую мысль, которая делала его дочь владелицей лучшего из поместий Суссекса и оставляла Вайдекр его потомкам.

— Знаешь, Беатрис, — признал он. — Это неплохая идея. Если Джон согласится внести половину расходов на выкуп майората у Чарлза Лейси, то я согласен подписать контракт на их совместное владение.

— Но это же чудесно! — Я подхватила его энтузиазм, как будто это не я размышляла над таким вариантом с тех пор, как осознала маленькую Джулию в качестве своего продолжения и восприняла права Ричарда как свои собственные.

— Как замечательно, Гарри, если наши дети станут владеть Вайдекром, когда нас уже не станет.

Гарри просиял.

— Ради того, чтобы сохранить для Джулии Вайдекр, стоит пожертвовать чем угодно, — с нежностью сказал он. — И то, что твой сын будет владеть тем же, чем она, делает меня счастливым.

— Как ты прекрасно все придумал, Гарри, — одобрила я его замысел. — Мы должны без проволочек заняться этим, да?

Разогретый энтузиазмом Гарри склонился ко мне, я легла на спину и приготовилась платить долги. Я могла наслаждаться любовью Гарри, когда мне было страшно и тревожно на душе, когда я нуждалась в нем. Но едва был утолен мой легкий чувственный голод, мне не надо было больше ничего, кроме как оказаться в своей собственной одинокой постели. Но сейчас Гарри был возбужден блеском своего ума, а я хотела, чтобы он почувствовал себя удовлетворенным и счастливым и не испытывал никакого желания делиться предстоящими планами с Селией, вернувшись в ее кровать.

— Приходи утром ко мне в контору. — Я вздохнула, как будто удовольствие от его поцелуев переполняло меня. — Мы напишем письмо лондонским адвокатам. Завтра. О-о, Гарри!

После того как Гарри оставил меня, я сидела еще два-три часа, глядя на потухающие поленья и ни о чем не думая. Я заслужила этот подарок. Следующие шаги, которые мне предстояло сделать, напоминали прогулку по гребню горы, круто обрывающейся у самых ваших ног. Шаг, другой — и крутизна захватывает вас, и вы уже не можете остановиться и вернуться назад. Для меня тоже не будет обратной дороги.

И я подарила себе несколько минут, чтобы постоять на вершине и подумать, что я собираюсь делать. Найду ли я силы вынести это? Мне предстоит все разрушить, чтобы выплатить эти деньги. Мне придется не жалеть ни земли, ни людей, ни ритма нашей жизни, пока золото не потечет, как кровь, ради этой проклятой цели.

Вы никогда не трудитесь на земле ради сегодняшнего дня. Вы всегда озабочены следующим сезоном, следующим годом и будущими годами. Если вы сеете пшеницу, то делаете это ради вашей собственной выгоды. Но если вы сажаете деревья, то это вы делаете ради ваших наследников. Я всегда сажала деревья. Я планировала на пятьдесят лет вперед. Я не согласна отдавать этой земле свою любовь, деньги и заботу ради какого-то несчастного кузена. Это можно делать только для своей плоти и крови. Чего бы это ни стоило.

Все случилось как я и предполагала. После ночи любви со мной Гарри едва успел до завтрака обменяться полудюжиной слов со своей женой, пока чудным июньским утром все мы не собрались вокруг накрытого стола. Селия, одетая в простое черное платье, отделанное черным кружевом, выглядела такой свеженькой, какой может выглядеть молодая женщина, отлично проспавшая не меньше двенадцати часов. Не сомневаюсь, что рядом с ней я имела несколько изможденный вид. Но я безоблачно улыбалась, поскольку трудности уже были преодолены и дальше все зависело только от меня. Я взяла чашечку ароматного французского кофе из рук Селии и ломтик ветчины с блюда. Но тут дверь отворилась, и вошел мой муж.

Он шел легким, пружинистым шагом, будто он не валялся мертвецки пьяный прошлую ночь и многие, многие предыдущие. Он с искренней симпатией улыбнулся Селии, затем обернулся ко мне, и его улыбка превратилась в насмешливую гримасу.

— Моя дорогая жена. — Он произнес эти слова так, будто они наполнили его рот горькой желчью.

— Доброе утро, — ровно ответила я и села к столу.

— Беатрис, я зайду после завтрака в твою контору, и мы обсудим тот вопрос, который затронули вчера ночью, — напыщенно заговорил Гарри, хотя лучше бы ему было помолчать.

— Прошлой ночью? — переспросил Джон, не поднимая глаз от тарелки. — Что же вы втроем обсуждали?

За своим серебряным кофейником Селия казалась невозмутимой.

— О нет, обычно они вдвоем целыми часами обсуждают свои доходы и расходы, — вмешалась она. — Вы знаете, кем они становятся, когда дело касается Вайдекра.

Джон бросил на нее пристальный взгляд.

— Да, я это знаю, — коротко ответил он.

Воцарилось неловкое молчание.

— Обязательно приходи, — обратилась я к Гарри. — А потом я бы хотела съездить с тобой к Хейлам в Риди-Холлоу. Представь, они проложили дренажную канаву и несколько труб, которые прекрасно осушили их поле. Но я не уверена, что с талой водой это поможет.

— Ты знакома с этим вопросом лучше, чем кто-либо, Беатрис, — галантно ответил Гарри. — Интересно, не собираются ли они использовать водяной насос?

Даже ледяное молчание Джона и опасное присутствие Селии не могли удержать меня от улыбки.

— Послушай, Гарри, — заметила я. — Довольно играть в игрушки. Я думала, что ты уже забросил свои насосы, ветряные мельницы и десятипольную систему.

Гарри сокрушенно рассмеялся.

— Это как раз было самое интересное из того, что мы видели во Франции, — мечтательно произнес он. — Как бы я хотел установить насос в Вайдекре.

— Немного позже мы выстроим плотину, — поддразнила я его. — В Суссексе надо жить как в Суссексе, Гарри, у тебя и так самая прогрессивная ферма во всей округе.

Гарри улыбнулся в ответ.

— Я буду экономным, Беатрис, — разумно пообещал он. — Ты же знаешь, что я интересуюсь такими вещами только потому, что они могли бы принести пользу.

— Экономить для чего? — Резкий голос моего мужа нарушил плавное течение нашей беседы. — Вы знаете, ради чего Гарри намерен экономить, Селия?

Селия выглядела озадаченной, но ее преданность интересам Гарри заставила ее промолчать.

— Гарри и я планируем создать фонд, чтобы обеспечить будущее Джулии и Ричарда, — ровным голосом ответила вместо нее я. — Мы еще не обсуждали это в деталях, пока это только проект. Мы собирались вернуться к этому сегодня утром. Разумеется, вы с Селией тоже приглашаетесь принять участие в этой беседе, но боюсь, что это не тот вопрос, который вас может заинтересовать. К тому же мы еще не все достаточно хорошо обдумали.

Глаза Джона были столь же настороженными, насколько безмятежными были они у Селии.

— Вы планируете будущее, Беатрис?

Любой мог расслышать подозрение и ненависть в его голосе. Я коротко взглянула на лакея, стоявшего у дверей. Его лицо оставалось каменным.

Я прекрасно знала его, я знала их всех. Он был сыном Ходжетта, привратника. Его взяли в дом после того, как он не справился с работой сторожа у Гарри и позволил хорьку похозяйничать в наших вольерах. Я спасла его от битья, а его отца — от штрафа. Он обожал меня. Я могла быть уверена, что сведения об этой беседе не просочатся в деревню, кроме разве что слухов о том, что муж мисс Беатрис недостоин целовать землю, по которой она ходит.

— Конечно, я планирую будущее, Джон. — Я видела, как исказилось лицо мужа, когда я произнесла его имя. — Я делаю это ради нашего ребенка, как всякая мать. И я также делаю это для нас с тобой, как всякая жена. Ты можешь не сомневаться, я всегда буду думать о тебе и планировать твою жизнь, пока ты жив…

Селию успокоил мой нежный тон и сладость моих слов. Но Джон побледнел, он понял прозвучавшую в них угрозу. Сегодня я его больше не услышу. И я найду способ заставить его замолчать навсегда.

Я встала из-за стола.

— Значит, через десять минут в моей комнате, Гарри? — спросила я.

Гарри поднялся с места, поскольку я намеревалась уходить. Джон несколько помедлил с этим жестом вежливости, но я молча ждала, не спуская с него глаз, и он подчинился. Мне доставила тайное удовольствие эта маленькая победа. Я третировала его, как третируют дурно воспитанную собаку. Но бывают случаи, когда не поддающееся дрессировке животное приходится бросать в воду, привязав предварительно ему на шею камень.

Я пошла в контору.

Везде в Вайдекре я чувствовала себя как дома, но когда я сидела здесь, за своим огромным рабочим столом, перед картой нашего поместья, глядя в окно, за которым кружились ласточки, мною владели совершенно особые чувства. Именно здесь билось сердце Вайдекра. Мне было хорошо в наших чудесных лесах, на наших пахнущих чабрецом холмах, на мягкой песчаной земле долин, но здесь, где лежали мои книги, с записанными в них фамилиями наших людей, где складывалось их будущее, мне было особенно спокойно. Именно сюда стекались наши доходы из банковских счетов наших зерноторговцев от еженедельной ренты, от растущих урожаев и от продажи шерсти и мяса. И здесь же эти деньги тратились: на дополнительное оборудование, новые семена и на дом. Эти затраты казались мне необходимыми, и против них я не возражала. Мы жили хорошо в Вайдекре, и мои книги, своими черными строчками на белой бумаге, словно подтверждали, что мы можем позволить себе жить хорошо, так как это поместье делает нас богатыми.

И сейчас это благосостояние, эта циркуляция бумажных денег и золотых монет должны найти себе новое русло. Они дадут моему сыну власть, дадут ему землю, предоставят ему даже комнату, где я сижу, отдавая приказы. Ричард, мой любимый сыночек, которого я пойду купать через несколько минут, станет здесь хозяином, если я смогу все это ему предоставить.

Гарри постучал в дверь и вошел. Поцелуй, которым он коснулся моей щеки, был вторым за сегодня, но разница между ними оказалась велика.

— Присаживайся, — предложила я, и он послушно придвинул стул к моему столу.

— Я собираюсь написать в Лондон нашим адвокатам, чтобы поднять вопрос о майорате. Когда мы будем знать, во что они примерно оценивают такую покупку, мы сможем лучше ориентироваться, — деловым голосом произнесла я.

— Хорошо, — кивнул Гарри.

— Но мне кажется, что до этих пор лучше не говорить много о наших планах, — продолжала я. — Я еще ничего не сообщала Джону, и, думаю, будет разумно, если пока ты ничего не станешь рассказывать Селии.

— О? — удивился Гарри. — Почему?

— Ах, Гарри, — ответила я. — Ты так плохо разбираешься в женщинах. Если Селия узнает, что ты планируешь будущее Джулии, она поймет, что ты осведомлен о ее бесплодии. Боюсь, что это разобьет ее сердце. Больше того, она решит, что я предала ее. Пока мы не будем знать наверняка, что мы в состоянии выкупить майорат и предоставить право наследования Ричарду и Джулии, я думаю, что Селии незачем знать об этом. Это могло бы показаться ей упреком в том, в чем она не виновата.

— Совершенно справедливо, — быстро согласился со мной Гарри, он всегда был очень щепетилен с Селией. — Я терпеть не могу ее расстраивать. Но она все равно все поймет, когда контракт о совместном владении Джулии и Ричарда будет подписан.

— Ну что ж, тогда ее утешит мысль о том, что будущее Джулии обеспечено и что она сыграла свою роль, родив наследницу для Вайдекра.

Гарри кивнул и подошел к окну. Услышав шорох шагов по гравию, я встала за его спиной. По розовому саду бесцельно прогуливался мой муж. Глядя на его ссутулившиеся плечи, я поняла, что он обнаружил приготовленную для него в библиотеке бутылку и уже выпил стакан, чтобы встретить наступающий день. Целый день без шуток, без смеха, без любви в доме, который смердел от греха. Джон потерял быстроту и легкость походки. Он лишился той гордости, которая делала его шаги легкими, улыбку радостной, а любовь великолепной. Я украла его достоинство, а вместе с ним уверенность в себе и силу. Если я найду способ, то я сделаю еще больше.

— А как Джон? — вполголоса спросил Гарри.

— Как видишь, — пожала я плечами. — Я ни о чем не рассказывала ему. Он совершенно некомпетентен в таких вопросах. Если он будет продолжать так пить, то я напишу его отцу и мы поинтересуемся, можем ли мы распоряжаться его долей состояния Мак-Эндрю. Ему нельзя доверять деньги. Он пропьет все завтра же.

Гарри кивнул, не отводя глаз от спины Джона.

— Он стыдится той ошибки, которую он допустил с маминым лекарством? — поинтересовался Гарри.

— Я полагаю, — ответила я. — Но он не делился этим со мной. Он знает, что я не смогу простить ему той ночи. Если бы он тогда так не напился, наша дорогая мамочка была бы жива. — Я прижалась лицом к оконной раме. — Я не могу сдержать слез, когда думаю, что этот клоун посмел небрежно приготовить ей лекарство.

Лицо Гарри вспыхнуло от гнева.

— Я прекрасно понимаю тебя, — сказал он. — Если б мы только знали наверняка. Но, Беатрис, мы не можем быть уверены. У нее всегда было слабое сердце, и нас предупреждали, что придет день и мы лишимся ее.

— Ужасно, что это произошло из-за его глупости, — воскликнула я.

— Не понимаю, что могло вызвать мамин приступ. — Его глаза трусливо заглянули в мои. — Джон говорил с тобой об этом?

— Нет. — Настала моя очередь лгать. — Приступ случился как раз перед тем, как мама вошла в гостиную. Возможно, она слишком быстро поднялась по лестнице. Джон понятия не имеет, отчего это могло произойти.

Гарри согласно кивнул. Когда реальность пугала его, ложь ему нужна была, как глоток воздуха.

— Я понимаю, что мы ни в чем не можем быть уверены, — тихо продолжила я. — Но всему дому известно, как пьян он был тогда. Разумеется, я не смогу простить его. И конечно же, ему стыдно. Он нигде не показывался с тех пор. Его ни к кому не приглашают, даже к беднякам.

— Это особенно горько для него, — согласно кивнул Гарри.

Джон шел по тропинке, ведущей в сторону беседки, едва волоча ноги. Войдя туда, он буквально рухнул на скамью.

— Естественно, — ответила я. — Вся его жизнь и вся его гордость заключались в его профессии. Я думаю, он предпочел бы умереть.

Напряжение моего голоса почувствовал даже мой брат.

— Ты ненавидишь его так сильно? — переспросил он. — Из-за мамы?

Я кивнула.

— Я не прощу ему его поведения с мамой, его обращения со мной, его профессиональных неудач. Я презираю его за пьянство в ту ночь и во все последующие. Жаль, что я вышла за него замуж. Но при твоей поддержке и помощи, Гарри, будем надеяться, он не сможет навредить мне.

— Да-да, это жестокое разочарование для тебя, Беатрис, — поддержал меня Гарри. — Но здесь, со мной, ты в безопасности. Если его отец действительно перепишет его долю на тебя, то Джон не сможет причинить тебе никакого вреда. Ему придется довольствоваться рентой, которую ты ему дашь, и он будет жить только там, где ты ему позволишь.

— Да, все будет именно так, — кивнула я, обращаясь больше к самой себе. — Во всяком случае, нам надо поскорее разузнать о майорате все, что возможно.

Утром Селия оставалась прежней. После полудня она приняла несколько визитов, и я, работая в конторе, думала о том, как ее, должно быть, раздражают визгливые голоса гостящих у нас дам и их манерный смех. Когда вечером я спустилась к обеду, даже шелк моих юбок шуршал воинственно, но Селия встретила меня, не отводя глаз. Она была несгибаема. Она была хозяйкой дома.

Джон предложил Селии руку и повел ее в столовую. Украдкой я наблюдала за ним. Он провел сегодняшний день без вина, и теперь руки его дрожали, а губы подергивались в нервном тике, но походка была твердой, а голова высоко поднята. Выглядели они оба уставшими: Джон, очевидно, плохо себя чувствовал, а фиолетовые тени под глазами Селии говорили о бессонной ночи. Но в целом вид у них был решительный, и стало ясно, что они готовы выбираться из этого лабиринта, не боясь прячущегося в темноте чудовища, подобного Минотавру.

Вино к обеду не подавали. Джон пил воду, Селия потягивала из бокала лимонад, перед прибором Гарри стояла глиняная кружка с водой. Я тоже пила лимонад в мятежном молчании. Никто из нас не делал ни малейшей попытки придать трапезе бодрое настроение. Когда мы с Селией встали из-за стола, я с облегчением увидела, что джентльмены отправляются с нами в гостиную.

Мы рано велели подать чай и пили его в молчании, как недоверчивые незнакомцы. Наконец я поднялась, со стуком поставила чашку на стол и обратилась к Гарри:

— Если ты не занят, то не пройдешь ли со мной в контору? Я получила письмо по поводу реки Фенни, надо бы его обсудить перед картой.

Селия внимательно смотрела на меня, и я увидела, что она пытается понять, насколько правдивы мои слова.

— Если, конечно, Селия не возражает, — резко сказала я, в упор глядя на нее. Она смущенно опустила взгляд на шитье.

— Конечно нет, — мягко отозвалась она. — Через несколько минут я пойду в библиотеку почитаю.

Едва закрыв за собой дверь, я резко обернулась и без обиняков властно заявила Гарри:

— Ты должен остановить Селию. Она нас всех доведет до сумасшествия.

Гарри бросился в кресло, как обиженный мальчишка.

— Но я ничего не могу сделать, — с раздражением ответил он. — Я говорил с ней этим утром, поскольку вчера она ничего и слушать бы не стала, но она опять повторяет: «Я — леди Лейси, и в моем доме Джон пить не будет».

— Но она — твоя жена, — жестко заметила я, — она должна слушаться тебя. К тому же она всегда испытывала к тебе почтение. Напугай ее, повысь на нее голос, разбей что-нибудь. Ударь ее, наконец. Все, что угодно, Гарри. Но так дольше продолжаться не может.

Пораженный Гарри поднял на меня глаза.

— Беатрис, ты забываешься, — пробормотал он. — Мы говорим о Селии! Я совершенно неспособен кричать на нее, так же как я не могу взлететь на луну. Она не из тех женщин, на которых кричат. И я не собираюсь пугать ее.

Я прикусила губу, чтобы сдержать закипающий гнев.

— Ну как тебе угодно, Гарри. Но должна сказать, что в таком случае нас ждет жалкое Рождество. Ты не можешь даже выпить стакан вина после обеда. Как же мы будем принимать гостей? Что мы предложим тем, кто придет к нам с визитом? Этот план Селии просто глуп, и ты должен сказать ей об этом.

— Я пытался, — жалобно отозвался Гарри. — Но она беспокоится о Джоне. Она действительно запретила ему пить и не станет слушать никаких отговорок. — Его лицо неожиданно просветлело. — И она права, когда говорит о том, что мы были счастливы до смерти мамы. Если Джон перестанет пить, Беатрис, счастье снова вернется к вам. Ведь ради этого можно всем пожертвовать, разве нет?

— Да, конечно, — сладко сказала я. — Но, Гарри, меня удручает, что Селия, которая всегда так пеклась о твоем комфорте, сейчас запрещает тебе такие невинные удовольствия. Скоро ты станешь посмешищем всего графства, люди будут говорить, что твоя жена помыкает тобой и не дает тебе даже выпить стаканчик своего собственного вина.

Беспомощный бутончик рта Гарри поник.

— Это плохо, я знаю, — сказал он. — Но Селию не переубедить.

— Ведь мы же согласны с ней, — лживо продолжала я. — Мы тоже хотим, чтобы Джон перестал пить. Однако трудно себе представить, что он не найдет доступа к вину. И единственный выход — это отослать Джона в такую клинику, которая занимается подобными проблемами. Я интересовалась этим вопросом и узнала, что подле Бристоля есть клиника доктора Роуза, которая имеет дело как раз с такими случаями. Почему бы нам не послать Джона туда? Он может оставаться там, пока не излечится, а затем вернется к нам здоровым, и мы все будем опять счастливы.

— Да, — глаза Гарри заблестели от радости, — а пока его не будет, все останется по-прежнему.

— А сейчас, пожалуйста, предложи этот проект Селии, — сказала я. — И мы сможем отослать Джона уже на этой неделе.

Гарри вышел воодушевленный. Ожидая их решения, я перечитала письмо, касающееся проблем с нашей Фенни. Оно было от фермера, чьи земли располагались ниже по течению. Некоторое время назад он решил выращивать влаголюбивые культуры на ее берегах, прорыл отличные ирригационные каналы, и как только собрался открывать шлюзовые ворота, оказалось, что уровень в реке понизился. Это произошло из-за нашей мельницы, так как начался период молотьбы. Но если человек, ведя хозяйство, одним глазом наблюдает за рекой, а другим водит по строчкам в книжке, то он, конечно, не заметит изменения уровня воды.

Теперь вся его работа пошла насмарку, он обвинял в этом нас и настаивал, чтобы мы поддерживали уровень постоянным, будто я могла регулировать дожди. Я уже принялась набрасывать ответ, когда дверь скрипнула.

Я ожидала, что это вернулся Гарри сказать мне, что все хорошо, но это была Селия. Мне показалось, что она плачет, и я решила, что Гарри удалось победить в споре. Но когда я встретилась с ней глазами и увидела на ее лице решимость, то я поняла, что она не похожа на женщину, которую только что побил муж.

— Беатрис, Гарри хотел поговорить со мной, но я думаю, что он может сказать мне лишь то, что ты говорила ему, — твердо произнесла она, и, к своему удивлению, я почувствовала в ее голосе легкое презрение. — Я уверена, что мы с тобой достаточно близки, чтобы ты могла говорить непосредственно со мной. — (Я была права, ее тон звучал насмешливо.) — Так что будь добра, посвяти меня в свои планы относительно твоего мужа.

Я резко отодвинула письмо в сторону и бережно свернула карту, не отрывая глаз от этого храброго ребенка, который вдруг оставил свои светские замашки и бесстрашно ворвался ко мне в контору.

— Пожалуйста, садись, Селия, — вежливо сказала я.

Она решительно придвинула к себе высокий стул и уселась. Я вышла из-за стола и села рядом, стремясь придать нашей беседе дружеский характер, но Селия хранила неприступный вид.

— Мы не можем продолжать жить таким образом, — произнесла я озабоченным голосом. — Ты заметила, насколько неудобно все себя чувствовали сегодня за обедом. Мы не можем проводить так вечер за вечером, Селия.

Она кивнула. Мой разумный тон подавлял ее гнев. Я хотела заставить ее поверить, что проблема с Джоном беспокоит всех нас.

— Я считаю, что мы справимся с этой задачей довольно быстро, — ответила Селия, — я не думаю, что на это потребуется более нескольких недель.

— Селия, — прервала ее я, — он мой муж. И я хочу для него самого лучшего. Его здоровье и счастье так же волнуют меня, как тебя.

— Ты действительно так считаешь, — отважно спросила она, — или это только твои слова?

— Селия! — Но мой упрек не подействовал.

— Сожалею, если я веду себя невежливо, — ровно ответила она. — Но я просто не понимаю твоего поведения. Если ты и вправду любишь Джона, то ты должна быть обеспокоена его состоянием. Пока я этого не замечаю.

— Мне трудно это объяснить, — очень тихо произнесла я. — Я не могу простить ему смерти моей мамы. Мне очень хочется, чтобы он поправился, но я еще не могу любить его, как прежде.

— Но это придет, Беатрис. — Лицо Селии внезапно просветлело от сочувствия ко мне. — Как только он станет прежним, твоя любовь возвратится.

Моя улыбка была сладкой, как сахар.

— Я тоже надеюсь, Селия, но ты с твоими благими намерениями очень осложняешь жизнь Гарри.

Лицо Селии помрачнело, и я поняла, что с этим аргументом ей уже пришлось столкнуться.

— По-моему, это не так уж много — попросить человека воздержаться от двух-трех глотков вина в течение нескольких коротких недель, если от этого зависят здоровье и даже жизнь мужа его сестры.

— Конечно, — согласно кивнула я. — Предположим, он так и сделает. Но что, если таким образом ты отвадишь Гарри от дома?

Селия тревожно вскинула на меня глаза.

— В округе много семей, которые будут рады видеть Гарри у себя хоть каждый день, — принялась объяснять я. — Они не станут устраивать ему сцены, когда он устал и хочет просто пообедать и отдохнуть. Они будут счастливы видеть его, улыбаться ему, служить ему и угождать. В таких домах всегда найдется молодая веселая компания, — продолжала я, поворачивая нож в ране. — После обеда станут устраивать танцы. И там вполне могут оказаться какие-нибудь хорошенькие девушки, которые будут более чем счастливы танцевать с самим сквайром.

Тот, кто любит, всегда становится заложником своего будущего. Селия, которая однажды сказала мне, что она не возражала бы, если бы Гарри завел любовницу, сейчас была убита мыслью о том, что Гарри может танцевать с другой девушкой.

— Гарри никогда не изменял тебе, — твердо сказала я. — Я точно знаю. Но ты едва ли сможешь поставить ему в вину, если ему понравится обедать вне дома, если дом превратится для него в тюрьму.

Селия резко встала и отошла к камину, и я поняла, что нарисованная мной картина невыносима для нее. Я продолжала сидеть не двигаясь, дав ей время на размышление.

— Что же, по твоему мнению, мы должны делать, Беатрис? — спросила она.

Я едва слышно вздохнула. Контроль за ситуацией опять принадлежал мне.

— Думаю, что нам следует найти для Джона хорошего врача, — ответила я. — Такое пьянство — это не слабость, Селия, это болезнь. Джон не может поправиться сам. Я бы хотела, чтобы он уехал в первоклассную клинику и вернулся бы к нам совершенно здоровым.

— И ты будешь любить его опять, Беатрис? — Глаза Селии сверкали вызовом. — Ты не бросишь его?

Я улыбнулась этой мысли, зная, что моя любовь явилась бы наихудшей пыткой для Джона.

— Да, конечно, — нежно ответила я. — Я никогда не оставлю его.

Селия обернулась ко мне и рывком опустилась на колени.

— Ты обещаешь, Беатрис?

Ее честные глаза дотошно изучали мое лицо. Но я спокойно выдержала ее взгляд. Моя совесть была чиста.

— Клянусь моей честью, — торжественно заверила я ее.

Селия обессиленно расплакалась и спрятала лицо в моих коленях. Я положила руку на ее волосы, они были теплые и мягкие, как шелк. Бедная Селия! Она так мало понимала, но так много хотела сделать.

— Глупенькая Селия! — любяще произнесла я. — Что за сцену ты вчера устроила?

Заметно смутившись, она подняла на меня глаза.

— Не знаю, что со мной случилось, — призналась она. — Я так рассердилась, что просто не помнила, что я говорю и что я делаю. Я так испугалась за Джона и из-за того, что произошло. Все вы — Гарри, ты, Джон — были такие чужие, все казалось странным и незнакомым, а ведь прежде мы были так счастливы вместе. Мне показалось, будто что-то погубило наш дом.

Я вздрогнула и попыталась улыбкой замаскировать свое удивление. Селия говорила то, о чем думала мама. Как будто те, кто приближался к нам, чувствовали запах греха, запах грязного разврата. Я вздрогнула при этой мысли и поспешила вдохнуть чистый аромат волос Селии.

— Давай сегодня не говорить больше об этом, — сказала я. — Утром я покажу тебе письмо, полученное от доктора Роуза из Бристоля, и если ты согласишься, что это как раз то, что нам нужно, тогда мы пригласим его осмотреть Джона.

Селия послушно поднялась, будто сбросив с плеч невыносимую ношу. Я обезоружила и победила ее силой своего ума и используя ее же собственную любящую натуру. Она опять станет любящей женой и баловнем прислуги. Легкими шагами Селия направилась к двери и прошептала:

— Доброй ночи, Беатрис. Храни тебя Бог.

Я удовлетворенно улыбнулась поленьям в камине и положила ноги на решетку. Селии удалось напугать меня, но теперь она в моих руках, Я позвонила моей горничной Люси.

— Принесите мне, пожалуйста, стакан портвейна из той корзинки, что мы получили из Чичестера. И отправьте бутылку мистеру Мак-Эндрю в библиотеку.

Потом я спокойно грела ноги, потягивая ароматный портвейн, затем почитала, пока часы не пробили полночь. В этот колдовской час я отправилась спать.

Мне с первого взгляда понравился мистер Ллевеллин. Это был валлиец[19] лет пятидесяти, сделавший свое состояние на маленьких пони из его родных мест. Он вырастил целый табунок этих очаровательных животных и, сделав очень хитрый шаг, раздарил их сливкам лондонского общества. Месяцы безжалостной тренировки не прошли даром, и пони возили маленьких наследников богатейших семейств с величайшей осторожностью и безопасностью. Таким образом родилась новая мода. Помешательство на валлийских пони захлестнуло высшее общество и не иссякло, пока дочка каждого мясника не обзавелась своей маленькой лошадкой. К тому времени, когда эта мода прошла, мистер Ллевеллин уже имел собственный дом в Лондоне и не собирался возвращаться в Уэльс, к его морозным туманам и всеобъемлющему холоду, когда, проснувшись поутру, приходится разбивать корочку льда в кувшине с водой, прежде чем напиться.

Но он не растерял свой острый крестьянский ум в суматохе большого города. Его голубые глаза заблестели при виде покрытых инеем полей Вайдекра, и он так внимательно разглядывал наш парк, будто прикидывал цену каждого дерева.

— Очень аккуратное поместье, — сказал он одобрительно.

— Мы ввели много новшеств, — сказал Гарри, попивая кофе.

Он жестом показал на карту, где поля, которые мы собирались занять под пшеницу, были выкрашены в желтый цвет. Мы с Гарри провели долгие беспокойные часы над этой картой, обводя оранжевым те места, на которых можно выращивать пшеницу, если мы должным образом подготовим там землю. Каждый раз, когда толстый палец Гарри нацеливался на лес или плодородный луг, меня охватывал страх и чувство предстоящей потери.

— Мы не можем огораживать Норманнский луг, — говорила я. — В древние времена здесь происходила битва, и плуг станет выворачивать из земли черепа и кости. Мы даже не найдем работника на такое дело. Весь Экр верит, что там водятся привидения.

— Я не знал этого, — заинтересованно отозвался Гарри. — Что за битва там была?

— Одна из тех, что принесли нам эту землю, — печально объяснила я. — Легенда говорит, что туда пришли братья Ле Сэй, наши предки, с горсточкой своих солдат и разбили саксонских крестьян в битве, которая продолжалась три дня и три ночи, пока в деревне не осталось ни одного живого человека.

— Что ж, значит, эта земля очень плодородная, — шутливо заявил Гарри. — Послушай, Беатрис! Если мы решили огородить Дубовый луг и луг у Трех ворот, то не можем же мы в середине между ними оставить этот клочок земли. К нему будет даже не подступиться. Это не имеет смысла.

Для меня все это не имело смысла. Изменять привычный порядок, при котором земля приносит хорошие урожаи и дает благоденствие и господам, и батракам, значило разрушать своего рода гармонию. Вайдекр сейчас был островком безопасности в изменяющейся стране. Вокруг нас все давно уже переходили на новые методы хозяйствования. Стремясь к наибольшей выгоде, хозяева изгоняли бедных с земли. Используя труд приходских работников, они отнимали у своих собственных людей возможность зарабатывать на жизнь. И, возводя высокие заостренные решетки вокруг своих парков, они стремились отгородиться от изможденных от голода лиц и блестящих от гнева глаз.

Но затем я вспоминала о майорате и о своем сыне, и мое сердце превращалось в камень. Когда Ричард станет сквайром Вайдекра, а Джулия будет его партнером, они смогут вернуть людям то, что сейчас я вынуждена забрать. Когда Ричард будет управлять этой землей, он вернет их огороды, засеет травами луга, снова проложит тропки. Он позволит беднякам ставить силки на кроликов и ловить рыбу в Фенни. Когда Ричард будет сквайром, он восстановит общественную землю, и уже через несколько лет (ладно, пускай через много-много лет) Вайдекр станет опять таким, каким был, пока мы с Гарри не сговорились погубить его. Ричард сможет делать добро там, где я вынуждена творить зло. Сейчас передо мной только один путь.

— Все так сильно изменится, — сказала я.

— Да, — гордо ответил Гарри, — скоро эта местность больше будет напоминать разумно распланированные поля, как в моих книжках, чем ту живописную путаницу, которая у нас сейчас.

— Хорошо, пусть так, — грустно согласилась я.

Гарри подвел мистера Ллевеллина к карте нашего поместья, составлением которой я так гордилась.

— Вы запланировали много перемен, — заметил мистер Ллевеллин, следя, как расползается подобно наросту оранжевая граница.

— Да, — с гордостью ответил Гарри.

— Вы так верите в пшеницу? — улыбаясь, спросил торговец.

— Да, — подтвердил Гарри, — в наше время это источник надежных прибылей.

— Конечно. — В мистере Ллевеллине заговорил крестьянин из бедных земель. — Но вы намереваетесь довольно быстро провести ваши новшества в жизнь?

Гарри кивнул и доверительно наклонился к мистеру Ллевеллину.

— Мы составили один проект, который нуждается в финансировании, — сообщил он.

— И мы рассчитываем на вашу закладную, — вкрадчиво перебила я Гарри. — А заем собираемся оплатить прибылями от этих новых полей пшеницы, так что доходы от имения останутся по-прежнему высокими.

Мистер Ллевеллин кивнул мне, и в его прищуренных глазах мелькнула улыбка. Он догадался, что я не случайно перебила Гарри.

— Но вы лишитесь вашего урожая сена, — заметил он. — Во сколько вам обойдется его покупка на зиму?

Я придвинула к себе лист бумаги с моими расчетами.

— От восьмисот до тысячи фунтов, — сказала я. — Но мы станем давать овцам корнеплоды и клевер. А и то и другое в изобилии растет в пшеничных полях.

— А сено для лошадей?

Мистер Ллевеллин обращался к Гарри, но отвечать опять приходилось мне:

— Нам его хватает.

Мистер Ллевеллин согласно кивнул и стал изучать цифры, которые я представила ему.

— Не пора ли нам взглянуть на сами земли? — предложил он, ставя на стол свою чашку кофе.

— Вам все покажет мой брат Гарри. — И я жестом показала на свое траурное платье. — Я в трауре и могу только править лошадьми, а не скакать на них.

— Тогда поедем в коляске! — галантно предложил мистер Ллевеллин, и мы улыбнулись друг другу.

— С удовольствием, — ответила я. — Мне нужно отдать приказание на конюшне и переодеться. Я вернусь через несколько минут.

Я выскользнула из комнаты и, крикнув прислугу через открытую дверь западного крыла, велела запрягать Соррель в новую коляску. Мне понадобилось всего несколько минут, чтобы переодеться в черную бархатную амазонку и накинуть плотный черный плащ, так как стояли жестокие декабрьские морозы.

— Вы предпочитаете ездить в экипаже, а не скакать на лошади? — спросила я мистера Ллевеллина, когда мы уселись в коляску и накрыли ноги теплым пледом. Копыта Соррель застучали по гравию.

— Я предпочитаю осматривать землю с хозяином, — ответил он, искоса взглянув на меня. — На этих полях видны следы вашей заботы, миссис Мак-Эндрю.

Я улыбнулась в ответ, но промолчала.

— Какой прекрасный лес, — сказал он, оглядывая серебрившиеся от вчерашнего снега буки.

— О да, — отозвалась я. — Но мы их не собираемся закладывать. Леса, которые я хотела предложить вашему вниманию, расположены на северных склонах холмов, там растут преимущественно сосны и ели.

Соррель легко несла экипаж в гору, и из ее рта вырывались голубоватые облачка пара.

Наделы общественной земли, на которых вот уже скоро семьсот лет жители Экра выращивали собственные урожаи, стояли белые от снега. Невысокие межевые столбы и изгороди были убраны, и весной мы собирались обрабатывать плугами эту так долго и так любовно возделываемую землю.

Мы выигрывали около двадцати акров, отнимая этот клочок у крестьян, их землю, на которой они выращивали овощи к своему столу или корм для домашней птицы. Для них это была защита от неурожайного года, от безработицы. Их права на эту землю нигде не были записаны, между нами не существовало никаких контрактов. Просто по традиции люди искони пользовались этой территорией для своих нужд. И когда я приехала в деревню и объявила полудюжине самых почтенных и уважаемых стариков, что весной мы собираемся пустить эту землю под пашню, им было нечего мне возразить.

Я и не собиралась ничего обсуждать, я даже не выходила из коляски. Я встретила их у каштана, и, когда мы закончили разговор, пошел снег, и все заторопились по домам. Во всяком случае, они уже успели убрать картофель и овощи и потеря земли не должна была особенно тревожить их до следующей зимы.

До сих пор жители Экра могли считать себя счастливыми, так как при каждом домике имелся небольшой садик, гордость и отрада всей семьи. В них росли цветы, играли дети. Теперь их придется перекопать и превратить в унылые огороды. И все это для того, чтобы поместье Вайдекр увеличилось на двадцать акров. Для того, чтобы мой сын Ричард смог на неделю раньше сесть в кресло сквайра.

Я спешилась и привязала Соррель к забору. И мы отправились вперед по узкой тропинке вдоль подножия холма, пока не добрались до новой плантации, огороженной невысокой ивовой изгородью от нашествия овец.

— Сколько лет этой плантации? — поинтересовался мистер Ллевеллин, и улыбка ушла из его глаз, а оценивающий взгляд охватил великолепные, высотой до двадцати — тридцати футов деревья.

— Я сажала их с моим отцом. — Вспомнив это, я улыбнулась. — Мне тогда было пять лет. Сейчас им уже четырнадцать. Папа пообещал мне, что, когда я стану старой леди, мне сделают стул из одного из этих деревьев. — Я повела плечами, отгоняя печаль.

— Времена меняются, — отозвался мистер Ллевеллин. — Никто не в силах предугадать, как повернутся события. Лучшее, что мы можем сделать, это следовать велениям нашей совести — стремиться к прибылям, не задевая при этом чужих интересов.

Он сочувственно улыбнулся мне и обернулся к деревьям.

— Растут хорошо, — одобрительно прокомментировал он. — Сколько здесь было саженцев?

— Около пятисот, — отвечала я.

Я открыла калитку, и он, пройдя вперед, осмотрел иголки, нагибая и отпуская ветви, он проверил их упругость. Затем шагами измерил площадь в десять ярдов и, шевеля губами, подсчитал, сколько на нее приходится деревьев.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Разумеется, я дам деньги под эту плантацию. Контракт находится при мне. Общественная земля содержится так же хорошо?

— Да, — ответила я. — Но это в другой стороне. Давайте сейчас отправимся туда.

Мы вернулись к коляске, и сообразительный мистер Ллевеллин не стал мне предлагать помощь, пока я, взяв Соррель под уздцы, разворачивала ее на узкой тропинке. Садясь в коляску, он с уважением улыбнулся мне.

Коляска спустилась с холма и покатила в направлении Экра. Поравнявшись с новой мельницей, мы встретились с мисс Грин, которая кормила кур около своей двери, я ответила на ее поклон, и она проводила взглядом нашу удалявшуюся коляску, видимо, гадая, что за человек сидит рядом со мною. Скоро она все узнает. Я не делала тайны из моих планов.

Мы проехали через лес, застывший в морозном молчании, и вскоре дорога привела нас к внезапно открывшейся общественной земле. Вдруг я услышала треск сильных крыльев и над нашими головами проплыл треугольник гусей, летящих в западные края, к теплу.

— Вот эта земля. — Я кивком указала на общественную землю. — Я показывала вам ее на карте. Все это перед вами. Слегка холмистая, много кустов и вереска, несколько деревьев, которые надлежит выкорчевать, и два ручья.

Я старалась сдерживаться, но моя любовь к общественной земле, кажущейся медно-золотой в этом холодном зимнем свете, заставила мой голос дрогнуть от отчаяния. Один из ручейков находился рядом с нами, и до нас донеслось нечастое позванивание капель подтаявшего на солнце льда.

Ветки кустов сияли бронзой на фоне серебристой изморози. Березки, которые мне придется вырубить, были моими любимыми деревьями, их белые, как бумага, стволы и пурпурно-коричневые ветви напоминали изящный рисунок на вазе севрского фарфора. На вереске еще сохранились бледно-серые цветочки, и сейчас они казались вылепленными из инея. Там, где замерз влажный торф, земля была твердой, как камень, в долинах же белый песок хрустел от мороза, как сахар, и казался таким же сладким.

— Вы это тоже огораживаете? — Лицо мистера Ллевеллина выражало, как мне показалось, недоумение.

— Здесь нет никаких проблем с юридической точки зрения, — уверила я его. — Вся земля полностью принадлежит Вайдекру. Используя ее как общественную, мы только отдаем дань традиции. Наши люди охотились здесь на мелкую дичь, пасли скот, собирали дрова и хворост. В старые времена заключалось раз в год соглашение между сквайром и деревней, но записей об этом не сохранилось. — Я улыбнулась, но мои глаза оставались холодными. — И даже если б они сохранились, — продолжала я иронически, — лишь немногие из наших людей сумели бы их прочесть. Следовательно, нет никаких причин оставлять эту землю в их пользовании.

— Вы не поняли меня. — Мистер Ллевеллин говорил мягко, но что-то в его лице изменилось. — Неужели вы решились вспахать эту землю плугом, выровнять холмы, засыпать ручьи и в результате засадить все пшеницей?

— Таковы мои намерения. — Мое лицо стало таким же печальным, как его.

— Хорошо, хорошо. — Больше он ничего не сказал.

— Вы заинтересованы в закладной на эту землю? — небрежно спросила я, когда мы повернули домой.

— Разумеется, — холодно ответил он. — Это обещает хорошую прибыль. Вы бы желали получить деньги наличными или мне перечислить их вашим лондонским банкирам?

— В Лондон, если вас не затруднит, — сказала я. — У вас имеется их адрес.

Домой мы ехали в молчании, освещаемые ярким, но таким холодным зимним солнцем.

— С вами приятно вести дела, миссис Мак-Эндрю, — церемонно произнес мистер Ллевеллин, когда мы подъехали к конюшне. — Я не буду заходить в дом. Попросите запрячь мою лошадь, я сразу отправлюсь в обратный путь.

Он подошел к своей карете и протянул мне два контракта. Я приняла их, пробежала глазами и подала ему на прощание руку.

— Благодарю вас за ваш визит, — вежливо отозвалась я. — Желаю благополучного возвращения.

Он уселся в карету, лакей убрал ступеньки и закрыл за ним дверцу. Я слабо махнула рукой, и экипаж укатил.

День был холодным, но я продрогла не только от мороза. Меня сковывало холодное прощание мистера Ллевеллина. Совершенно чужой человек, он осудил меня за отношение к общественной земле, за предательство интересов бедных людей, доверявших мне, за мое стремление разрушить хрупкую красоту Вайдекра. Я вздрогнула. Повернувшись к дому, я увидела, что у двери стоит, наблюдая за мной, Селия. Она казалась встревоженной.

— Кто был этот джентльмен? — спросила она. — Почему ты не пригласила его в дом?

— Это всего лишь торговец, — ответила я, передавая поводья конюху. Подойдя к Селии, я слегка обняла ее и повела в дом. — Сегодня холодно. Пойдем погреемся у камина.

— Что его интересовало? — продолжала она расспросы. Я в это время снимала перчатки и шляпку, а потом позвонила, чтобы подали горячий кофе.

— Он хочет купить строевой лес с новой плантации, — предпочла я полуправду. — Я отвозила его туда и ужасно замерзла.

— Разве эти деревья уже готовы к вырубке? — удивилась Селия. — Мне кажется, это не так.

— Ты права, Селия, — ответила я. — Он — специалист по строевому лесу и дает вам гарантированную цену задолго до вырубки деревьев. Но наши деревья растут быстро, и скоро плантация будет готова. Селия, ты не бываешь там годами и совершенно не знаешь, как обстоит дело.

— Да, конечно, — согласилась Селия. — Я не интересуюсь землей так, как ты, Беатрис.

— Да и нет причин на это. — Я улыбнулась вошедшему Страйду и кивком велела налить кофе. — Зато ты блестяще присматриваешь за кухней. Что сегодня на обед?

— Суп из дичи и оленина, — рассеянно ответила Селия, — и еще несколько блюд. Беатрис, скажи, когда Джон вернется домой?

Неожиданность ее вопроса заставила меня вздрогнуть и взглянуть на нее. Она сидела на подоконнике, в руках у нее не было ни вязания, ни вышивки, но ее глаза не знали покоя — они изучали мое лицо. И я чувствовала, что ее мозг пытается разгадать эту непонятную для нее ситуацию.

— Только когда он будет совершенно здоров, — твердо ответила я. — Я больше не желаю таких сцен.

Как я и ожидала, она побледнела.

— Избави Бог, — прошептала она и невольно опустила взгляд на то место, где лежал связанный Джон, моля ее о спасении. — Если б я знала, что с ним будут так обращаться, я бы ни за что не поддержала твою идею послать его туда.

— Конечно нет. — Я внимательно следила за ней. — Но главное для него — это вылечиться. Кроме того, мне казалось, что это было его собственное желание.

Селия кивнула. В ее глазах я увидела тень возражения, но слушать его мне не хотелось.

— Я пойду переоденусь к обеду, — сказала я, поднимаясь с кресла. — Сегодня очень холодно. Давай возьмем детей в галерею и поиграем в волан.

Лицо Селии просветлело при упоминании о детях.

— О, отлично! — отозвалась она, но в голосе ее не было радости.

С помощью такой незамысловатой хитрости освободилась я от вопросов о мистере Ллевеллине, майорате, о том, зачем мне понадобились деньги. Главное, от расспросов о Джоне и его предполагаемом возвращении.

Селия ждала возвращения Джона к Рождеству. Рождество пришло и ушло, но Джон еще не поправился. В этом году мы не устраивали большого рождественского бала, поскольку были в трауре. Но доктор Пирс предложил сделать маленький праздник для деревенской детворы в доме викария.

Я решила, что мы сделаем даже кое-что получше: мы обеспечим детей подарками. Мисс Грин — домоправительница викария и сестра нашего мельника — подпустила шпильку, поинтересовавшись, что будут есть детишки и примерно какой счет мы можем оплатить. Она была необыкновенно противная старая дева. Поэтому в Рождество я подкатила к церкви в карете, доверху нагруженной хлебом, вареньем, сладостями и лимонадом. Праздник начинался сразу после воскресной службы, и мы с Гарри и Селией вышли из церкви поздороваться с арендаторами и работниками, обычно поджидавшими нас здесь.

Самые бедные из батраков и их дети находились в доме викария под присмотром мисс Грин и двух помощников приходского священника.

— Счастливого Рождества, с добрым утром! — поздравила я собравшихся во дворе церкви и была удивлена отсутствием улыбок.

Мужчины обнажили головы, женщины приседали в реверансе, когда мы проходили мимо, но я не чувствовала теплоты, с которой меня всегда встречали. Я удивленно оглянулась, но никто не смотрел мне в глаза, никто не бормотал: «Как хороша сегодня мисс Беатрис», никто не приветствовал нас.

Я так привыкла быть любимицей Вайдекра, что сейчас просто ничего не могла понять. Дети расселись на скамьях вдоль длинного стола, за ними стояли их родители, в считаные минуты прислуга Вайдекра помогла миссис Грин принести обильный обед. Это был рождественский обед — один из самых радостных и шумных праздников в году. Но сейчас повсюду царило молчание и никто не улыбнулся мне. Я отыскала глазами миссис Мерри, повитуху, и поманила ее пальцем.

— Что с ними со всеми случилось? — спросила я.

— Всех очень расстроила смерть старого Жиля, — тихо пояснила она мне. — Разве вы не слышали, мисс Беатрис?

Жиль. Моя память услужливо подсказала мне тот давнишний день, целую жизнь назад, когда он стоял, опершись на лопату и беседуя с моим отцом. Жиль, который тогда уже казался старым и хилым, пережил моего молодого и сильного отца и продолжал работать до того самого дня, когда я, отказавшись от помощи своих арендаторов, наняла бригаду из работного дома. Теперь этот старик умер, но это еще не причина портить детский праздник.

— Почему они так расстроены? — спросила я. — Он был старым человеком и должен был умереть со дня на день.

— Но он умер не от старости, мисс Беатрис. — Острые глаза миссис Мерри изучали мое лицо. — Он покончил с собой, и теперь его нельзя похоронить по всем правилам.

Я охнула. «Покончил с собой». Мой голос прозвучал слишком громко, и несколько человек оглянулись на нас, догадавшись, о чем рассказывает мне миссис Мерри.

— Здесь, должно быть, какая-то ошибка, — еле выговорила я. — Что на свете могло заставить его это сделать?

— Он заранее сказал, что так поступит, — решительно ответила миссис Мерри. — Когда вы перестали поручать ему работу, у него не стало денег. Своих сбережений ему хватило на две недели, и он занял денег у соседей. Но он знал, что ему придется идти в работный дом. И всегда клялся, что лучше убьет себя. Сегодня утром его нашли мертвым. Он принял стрихнин, который занял у мельника, сказав, что у него завелись крысы. Это была ужасная смерть, мисс Беатрис. Его лицо было совершенно черным, а тело скрючилось от судорог. Его как раз укладывали в гроб, когда вы подъехали к церкви. Вы не заметили похорон, мисс Беатрис?

— Нет, — пробормотала я.

Мое сердце разрывалось оттого, что то хорошее и чистое, что было в нашей жизни, оказалось лишним и теперь погибало. Оно было отравлено так же жестоко и беспощадно, как старый Жиль. И так же легко.

— Что тут со всеми случилось? — как всегда некстати ввязался Гарри. — В жизни своей не видел таких похоронных лиц! Веселитесь, друзья, сегодня — Рождество! Счастливого Рождества!

Нахмуренные замкнутые лица повернулись к нему, и затем люди, мои люди, опустив головы, отвернулись и зашаркали к выходу. Тут, как назло, отворились двери, и слуги стали выносить блюда с едой для детей.

— Жиль умер, — тихо сказала я Гарри. — Кажется, он покончил с собой, когда его сбережения кончились. Его нашли сегодня утром. Как ты видишь, все винят нас. Я думаю, что нам лучше поскорее отправляться домой.

Красные от мороза щеки Гарри побледнели.

— Бог мой, это ужасно, Беатрис, — сказал он. — Жиль не должен был этого делать. Мы бы не допустили, чтоб он голодал.

— Видимо, он этого не знал, — жестко ответила я. — К тому же он хотел работы, а не подачек. Во всяком случае, сейчас он мертв. Давай заканчивать обед и собираться домой, пока сплетни не коснулись ушей Селии. Не нужно, чтобы она расстраивалась.

— Конечно нет. — И Гарри взглядом отыскал Селию.

Она стояла, держа на руках новорожденного ребенка, и улыбалась ему. Его мать была рядом и смотрела на них обоих. Ее взгляд был теплым, а не таким отчужденным, какие встречала я.

— К сожалению, мы не можем оставаться здесь долго, — громко объявил Гарри своим чистым тенорком. — Мы пришли, только чтобы пожелать вам счастья в этом году и хорошо повеселиться на том празднике, который, устраиваем для вас мы и доктор Пирс.

Он взял Селию под руку, и они пошли к карете. Я шла на шаг позади и чувствовала, как нас провожают враждебные взгляды. На минуту мне пришла в голову мысль: если сейчас Каллер или кто-нибудь другой нападет на нас, то я не могу быть уверена в своей безопасности. Но я тут же поспешила успокоить себя. Стояла середина зимы — самое тяжелое время, и те, кто работает на земле, устали от холода и темных дней. К тому же всех расстроила смерть Жиля — каждый бедный человек страшится попасть в приют или, того хуже, в богадельню. Придет весна, и жизнь станет легче. О Жиле все позабудут.

Оказавшись в карете, я наклонилась к окну, чтобы удостовериться, что праздник начинается и он будет таким же оживленным, как обычно. Дети, наевшись, станут играть, танцевать и веселиться, как бывает каждый год. Люди в Вайдекре не могут измениться так быстро и так непоправимо.

Когда мы подъехали к хорошенькому садику викария, там происходила настоящая свалка. Все дети ползали по столам, хватая пищу и запихивая ее в рот, их родители протискивались между ними, чтобы тоже схватить кусок и сунуть его в карман. Это был маленький бедлам, а не праздник. Из дверей мисс Грин и слуги с ужасом наблюдали эту сцену. В окне я увидела бледное лицо доктора Пирса, следящего за тем, как его прихожане толкаются, вырывая друг у друга куски булки и ветчины, и давятся ими. Те маленькие сладости, которые я прислала из дома, были сброшены на землю, на них никто и не смотрел, кроме самых маленьких детишек, ползающих под ногами и отыскивающих в земле конфеты. Наверху, над их головами, их отцы и матери, отчаянно отталкивая друг друга, хватали все подряд, будто они голодали.

— Поезжай! — резко велела я и ткнула кнутом в спину возницы.

Он с изумлением следил за этой потасовкой в самом сердце Вайдекра, но при моем сигнале опомнился, и тут же лошади вынесли нас на дорогу.

— Что случилось? — спросила Селия, она почти ничего не разглядела из-за того, что Гарри своим полным телом заслонил окно.

Я быстро наклонилась вперед, чтобы скрыть от нее эту ужасную картину.

— Грубые деревенские забавы, — быстро ответила я, пытаясь подавить дрожь в голосе. — Дети немного расшалились.

Увидав мой яростный взгляд, Гарри пришел мне на помощь.

— О небо, что за шум они подняли. — Он попытался говорить спокойно.

Я откинулась на подушки и попробовала привести мысли в порядок. Мне даже не могло прийти в голову, что потеря этих случайных заработков скажется на жизни бедняков так тяжело и так быстро. Мало того что мы лишили людей заработков, но к тому же мы подали пример нашим соседям. Когда Вайдекр-холл нанимает низкооплачиваемых поденных рабочих, такая практика легко может распространиться на сотни миль вокруг. Хаверинг-холл уже давно использовал исключительно поденщиков и по самым низким расценкам, а теперь, когда Вайдекр стал практиковать то же самое, исчезал последний надежный источник заработков в Суссексе.

Ужасная смерть Жиля означала, что безумный старик не сумел приспособиться к этому миру. И он совершенно правильно понял, что, потеряв работу в Вайдекре, для него не останется ничего, кроме богадельни. Разумеется, его смерть не означала, что наши попытки вести рациональное и доходное хозяйство бессердечны. И уж угрызениями совести я не терзалась из-за этого старого дурака. Если бы это было так, меня саму следовало бы назвать сумасшедшей.

Все это я успела сказать себе, пока мы добирались до дому, и, когда Селия оставила нас в гостиной, чтобы привести детей к праздничному столу, я сумела успокоить Гарри.

— Мой бог, Беатрис, это было ужасно, — заговорил он, быстро налил шерри в два бокала, но прежде, чем передать мне мой, одним залпом осушил свой бокал. — Они вели себя как животные! Как дикари!

Я беззаботно пожала плечами.

— Оставь, Гарри! — сказала я. — Уж очень ты изнежен. Ну, немножко потолкались на рождественском обеде. Так, должно быть, случалось и раньше, просто мы не замечали этого. Раньше они успевали дождаться нашего отъезда.

— Я никогда прежде не видел такого! — твердо сказал Гарри. — И я уверен, что ты тоже, Беатрис. Это был какой-то бунт. Я не могу понять, что с ними случилось!

«Готова спорить, что ты и не поймешь, дурак», — подумала я и отхлебнула шерри.

— Они испуганы, — ровным голосом продолжала я. — Они испуганы тем, что лишились своего зимнего заработка. К тому же их расстроила смерть Жиля. Они боятся голода, но придет весна, и они увидят, что все не так уж плохо.

— Но они вели себя так, будто не ели по меньшей мере неделю! — возразил мне Гарри. — Беатрис, ты же видела их! Так не ведут себя те, кому не хватает денег. Они голодают!

— Ну а если даже и так? — Мой голос стал грубым, мне надоело оправдываться перед Гарри за последствия нашего общего выбора. — Ты хотел нанимать на работу поденщиков. Мы оба согласились, что невыгодно держать наших крестьян на постоянном заработке, независимо от того, работают они или нет. А ты думал, что они работают из любви к этой работе? Да, конечно, они голодны. Они не получают денег, они пытаются растянуть свои скудные сбережения до весны. Сейчас они надеются, что все еще будет по-прежнему, каждый парень сможет заработать хоть пенни в день на севе, а каждый мужчина будет занят на пахоте. Когда придет весна, они убедятся, что это не так! И тогда им придется обратиться в работный дом и принять те условия, которые им там предложат. Может, ты не хочешь продолжать то, что мы задумали? — Я говорила очень резко. — Сейчас мы экономим сотни фунтов в месяц и ведем хозяйство так, как тебе хотелось. А кто, по твоему мнению, станет платить за твои фантазии? Платить будут бедные, Гарри. Им не останется другого выхода. А если тебе не нравится смотреть на то, что ты сделал, можешь закрывать на все глаза, как Селия.

Я резко повернулась на каблуках и стала смотреть в камин. Я была готова разрыдаться. Непонимание Гарри того, что мы делаем, злило меня. Но я к тому же была взбешена тем, что оказалась в ловушке. Нам теперь уже не остановиться. В конце концов люди победнее уйдут из Вайдекра. Но более упрямые останутся здесь. И тогда, я полагаю, старики и дети начнут умирать. Жиль оказался первой жертвой по дороге к тому, чтобы сделать моего Ричарда наследником. Я одна видела перед собой этот долгий, медленный, полный страданий путь, который приведет моего сына к власти.

Рука Гарри легла на мое плечо, и я едва сдержалась, чтобы не стряхнуть ее.

— Это очень горькое время для нас обоих, — грустно произнес Гарри, уже забыв о голодных лицах и думая только о себе. — Конечно, я согласен, мы должны продолжить то, что начали. Эти проблемы стоят перед каждым помещиком. Сейчас время перемен. Никто не может остановить этот процесс. Нужно приспособиться к нему, вот и все. Было бы глупо для нас с тобой, Беатрис, вернуться к старому.

Я кивнула. Гарри нашел способ успокоить свою совесть, а себя я могу утешить тем, что мой любимый мальчик становится все ближе и ближе к заветной власти. Гарри кажется, что он страдает от перемен так же, как те люди, которых он лишил работы, поэтому он, подобно Понтию Пилату, умыл руки. Он рассматривает себя как часть исторического процесса перемен и не чувствует ни вины, ни ответственности за то, что происходит.

— У нас просто нет другого выбора, — спокойно и даже грустно сказал он.

Поэтому, когда к нам спустилась Селия в сопровождении двух нянь и нарядных ребятишек, уже предвкушающих жареного гуся, мы смогли обменяться безмятежными улыбками и пошли в обеденный зал, к столу, ломившемуся от яств, как будто всего в пяти милях отсюда не ползали в мерзлой траве голодные дети, выколупывая из земли остатки лакомств.

Вместе с ними что-то ушло от меня тоже.

Я не слышала больше биения сердца Вайдекра. Я не слышала пения птиц. Тепло пришло на нашу землю медленно-медленно, будто с трудом преодолевая холода, и мое сердце не согрелось. В лесах стал раздаваться зов кукушки, запели в небе жаворонки, но мое сердце не могло отогреться. Мое сердце не пело. Наступила весна, на проталинах появились первые нарциссы, на лугах зацвели цветы, деревья покрылись блестящей листвой, освободилась ото льда и зажурчала наша Фенни, в Вайдекр пришла весна, но я все не могла оттаять от зимнего холода.

Я не понимала, что происходит. Как будто я оглохла и ослепла. Ничто, ничто в моей жизни не казалось мне реальным, я смотрела на расцветающую и зеленеющую землю словно через призму толстого льда, отделившего меня от всего мира.

Я стала проводить много времени у окна, недоверчиво глядя на зеленеющий сад и леса, продолжавшие жить так, будто ничего не случилось, будто мое сердце билось в унисон со всей природой. Я не отваживалась выходить из дому. Я не могла скакать верхом, поскольку я была еще в трауре. Но мне даже не хотелось этого. Мне не хотелось пойти в поле. Отогревшаяся, влажная почва, казалось, налипала на мои подошвы и тянула меня вниз подобно стоячему болоту, а не нашей легкой, рассыпчатой земле. Когда же я выезжала в коляске, то мне стоило неимоверного труда развернуть лошадь, послать ее в галоп и заставить скакать прямо по дороге.

Весна не казалась мне такой прекрасной в этом году. Она была слишком яркой. Ее зелень до боли резала мне глаза, и я щурилась, пытаясь разглядеть что-нибудь вдали. И солнечный свет проложил глубокие морщины у моего рта и на лбу.

Не знаю почему, мне больше не доставляло никакого удовольствия гулять по моей земле. Точно так же для меня не было удовольствием ездить в деревню. Крестьяне не пострадали из-за нехватки дров в эту зиму. Я очень хорошо рассчитала время для огораживания. Они не могли бы упрекнуть меня в этом. Никто не страдал от холода в этом году по моей вине. Не все я делала плохо.

Но они не верили мне. Подобно тому как в год нашей любви с Ральфом все цвело, вызванное к жизни моей магией, каждый зеленый росток проклевывался силой моего благословения, так теперь причина всех несчастий лежала у моего порога. У Соуверов умерла корова, — и это была моя вина, так как ее не пасли на хорошей общественной земле. Один из детей Холлзов заболел, — это тоже была моя вина, так как мой муж, доктор, был далеко, а другого они не могли себе позволить. Миссис Хантер сидела у погасшего очага и без слез плакала, потому что ее сын умер. Это была моя вина, сказали они. Это была моя вина.

И я сама знала это.

Когда мне приходилось проезжать через деревню, я держала голову высоко поднятой и мои глаза смотрели с вызовом. Никто не осмеливался скрестить со мной взгляд. Но когда я увидела через окно неподвижно сидящую миссис Хантер и заметила, что над ее трубой не вьется дымок, мои плечи невольно опустились. Я не чувствовала себя готовой дерзко встретить несчастье на моей земле. Я почувствовала страх, беспокойство, холод. И однажды днем, отправившись к сапожнику, я остановилась и подозвала миссис Мерри, которая стояла неподалеку в группе сплетничающих женщин. Все лица повернулись ко мне, замкнутые и настороженные, и я, не веря самой себе, вспомнила время, когда все женщины мгновенно, с улыбками и радостными восклицаниями, окружали мою коляску, спеша поделиться свежими новостями. А сейчас они стояли неподвижно, подобно строгим судьям, и смотрели на меня холодными глазами. Они расступились, чтобы пропустить ко мне миссис Мерри, и меня поразило, с какой неохотой она приближалась ко мне, не допустив на свое лицо ни тени улыбки.

— Что случилось с миссис Хантер? — спросила я, забирая поводья в одну руку. — Она заболела?

— Это не физическая болезнь, — ответила миссис Мерри, глядя мне прямо в глаза.

— Что ее беспокоит? — нетерпеливо продолжала я. — Ее очаг пуст. Я проезжаю здесь третий день подряд, и она все так же неподвижно сидит у холодной почерневшей плиты. Что с ней? Почему ее друзья не могут прийти к ней и приготовить для нее еду?

— Она не позволяет этого, — ответила миссис Мерри. — Она не хочет есть. Она не хочет ни с кем говорить. Она сидит так с прошлой недели, когда получила известие, что ее Нед умер. Я прочла ей это письмо, поскольку она неграмотная. Выслушав, она встала, взяла кувшин воды, залила огонь в очаге и села у почерневшей золы. Когда я вернулась утром, все оставалось так же.

Я старалась сдержаться, но мои глаза метались в отчаянии.

— Она поправится, — сказала я. — Потерять сына — это для нее большой удар. Она вдова, и это был ее единственный ребенок.

— Гм. — Вот все, что ответила мне миссис Мерри.

Эта женщина приняла моего ребенка, помогла мне в том пароксизме боли и страданий, она обещала мне хранить тайну и сдержала свое обещание. А еще она когда-то сказала мне, что я забочусь о своих людях в точности как это делал мой отец.

— Это не моя вина, — проговорила я с неожиданной страстью. — Я не ожидала, что так все повернется, я не планировала это. Я только хотела увеличить наши доходы. Я не ожидала, что парни станут ломать забор. Мне хотелось просто напугать их солдатами, чтобы они перестали дразнить меня. Я не думала, что их схватят. Я не ожидала, что Гаффер так поступит. Откуда я могла знать, что его повесят, Нед умрет, а Сэма сошлют так далеко?! Я совсем не предполагала этого.

В глазах миссис Мерри не было сочувствия.

— Вы как плуг, который не собирался убивать лягушку, — медленно заговорила она. — Вы как коса, которая не собиралась калечить зайца. Вы идете напролом и при этом не собираетесь убивать тех, кто стоит перед вами. Поэтому они не могут обвинить вас, да, мисс Беатрис?

Я протянула к ней руку, к этой старой мудрой женщине.

— Сейчас они во всем винят меня, — едва выговорила я. — Но мой сын, он восстановит их права. Передайте миссис Хантер, я попрошу вернуть тело ее сына, чтобы она могла похоронить его на кладбище нашей церкви.

Миссис Мерри покачала головой.

— Нет, мисс Беатрис, — твердо сказала она. — Я не стану передавать ваши слова миссис Хантер. Это оскорбит ее.

Я задохнулась от обиды и, судорожно дернув поводья, послала лошадь в галоп. Когда я поравнялась с группой стоявших женщин, я услышала, как что-то ударилось о край коляски.

Кто-то бросил камень.

Кто-то бросил в меня камень.

Итак, я не могла больше ходить в лес, гулять по полям или навещать Экр этой весной. Гарри ходил туда сколько хотел. Селия продолжала свои визиты, и это она устроила, чтобы тело Неда Хантера привезли из тюремного морга и похоронили на нашем кладбище. Она заплатила за похороны и за маленький крест на его могиле. Когда она или Гарри бывали в деревне, их встречали с прежним почтением. Но я не ходила туда. Только в воскресенье, отправляясь в церковь, я отваживалась проходить мимо коттеджей с мрачно глядящими окнами. Мимо погасшей трубы миссис Хантер. Мимо свежих могил на церковном кладбище, в которых лежали Гаффер Тайк и Нед Хантер. А потом я медленно шла вдоль прохода в церкви, мимо наших людей, взгляды которых были тверды, как кремень.

Моя работа в том году проходила в конторе. Джон Брайен приезжал каждое утро и получал приказания. Нашей землей, которая всегда чувствовала крепкую руку хозяина, теперь управлял человек, не имеющий отношения к фермерству, в прошлом городской управляющий. Он даже не был рожден в Вайдекре.

Со своими рабочими Брайен окончательно расчистил общественную землю и засадил ее пшеницей. Беспокойств в деревне больше не возникало. Он отдал под пахоту половину лугов, на которых раньше играли дети и где находились небольшие наделы наших крестьян. Мы посадили пшеницу везде, куда только мог проникнуть плуг. Но у нас все еще не было достаточно денег.

Я берегла состояние Джона для того, чтобы заплатить нашему кузену, и не хотела трогать его из-за судебных издержек. Но они все росли и росли. Мы взяли заем у мистера Ллевеллина, чтобы покрыть счета первых трех месяцев, но потом столкнулись с проблемой выплаты по займу. Денег не предвиделось, пока пшеница не созреет, а на полях еще даже не зазеленели ростки.

Ничто не шло мне в руки само. Я советовалась с Гарри, когда затевала это, но сейчас я не осмеливалась показать ему реальные цифры. Мы должны были выплачивать проценты по займу, судебные издержки, оплачивать медицинские счета Джона, платить жалованье рабочим, покупать инструменты и семена. Все это составляло суммы гораздо большие, чем мы ожидали, и нам уже пришлось затронуть основной капитал. Мы потратились так сильно, что я уже начала подсчитывать, через какое время папин так долго и бережно собираемый капитал будет израсходован. Затем нам придется продавать землю.

Всего этого было достаточно, чтобы держать меня взаперти, даже когда прилетели ласточки и стали низко кружить над Фенни. В тревожной лихорадке я каждое утро ждала почтальона с письмом от доктора Роуза, которое вежливо, но неумолимо сообщило бы мне, что мой муж полностью здоров и собирает свои вещи к отъезду.

Каждый день я ждала письма, объявляющего о возвращении Джона. И каждый день я молилась о письме, которое принесло бы мне согласие нашего кузена на компенсацию. Каждое утро я чувствовала, что эти два события надвигаются все ближе, принося мне либо победу, либо поражение.

Но мне пришлось проснуться. Я была завалена работой, и не находилось никого, кто бы сделал ее за меня. Мне пришлось проснуться, встать, одеться, выйти к завтраку, сесть напротив Джона, видеть Гарри и Селию на предназначенных им по праву местах и обмениваться с ними любезностями. А затем подняться в контору, достать из стола счета и думать, и думать над ними, пока не заболит голова.

Счетов была бездна. Я не могла понять, откуда они взялись и как от них освободиться. Сначала мы задолжали мистеру Ллевеллину. Затем испортилась погода, среди овец начался падеж. Потом коровы заразились какой-то болезнью, и много телят родились мертвыми. И я взяла у банкиров взаймы под новые пшеничные поля. Но пока пшеница не поднялась, мне пришлось заложить земли Селии. Выплачивать эти долги было очень тяжело. Я молилась, чтобы урожай пшеницы был таким обильным, чтобы мне никогда больше не пришлось брать взаймы. Чтобы амбары были переполнены зерном, которое я могла бы продавать и продавать, пока все долги не исчезнут, будто их никогда не было. Я отшвырнула от себя счета, как нерадивая вышивальщица отбрасывает свою работу, и вздохнула.

Я вынуждена была нести эту ношу одна. Я не осмеливалась признаться Гарри, как глубоко мы увязли, только вскользь упомянув, что мы заложили одно поле и маленькую ферму, чтобы выплатить по закладной. Я не могла рассказать Гарри, что я беру взаймы, чтобы платить жалованье слугам, покупать семена, чтобы противостоять банкротству, которое уже стоит за нашими плечами. Ничего этого я не осмеливалась сказать Гарри, и я чувствовала себя такой одинокой. План, придуманный Ральфом для разорения Гарри, оказался роковым для меня. В моей великой битве за землю, в битве за то, чтобы увидеть себя и своего ребенка хозяевами, я все поставила на урожай.

И если его не будет, я погибну.

И не я одна. Селия, Гарри, Джон и дети также будут разорены. Мы исчезнем, как исчезают все банкроты. В лучшем случае мы сможем купить маленькое хозяйство в Девоне, или Корнуэлле, или, возможно, в чертовой Шотландии. Там, где земля стоит дешево. И я больше никогда по утрам не буду видеть холмы Вайдекра. Никто не назовет меня «мисс Беатрис» с любовью в голосе. Никто не назовет Гарри «Сквайр», будто это его имя. Мы будем чужими. Здесь наша семья живет и охраняет эту землю со времен норманнов. Там мы станем никем.

Я вздрогнула и опять придвинула к себе счета. В первую очередь я должна оплатить те из них, которые поступили от торговцев Чичестера. Я совсем не хотела, чтобы Селия узнала от повара или прислуги, что нам отказали в поставках. К ним я добавила счета от кредиторов, которые должны быть оплачены в этом месяце. Они принадлежали мистеру Ллевеллину, банку, лондонским ростовщикам и нашему поверенному, который одолжил мне сотню фунтов на покупку семян. Здесь же оказался счет от торговца овсом, который мы не выращивали, и от торговца сеном. Теперь, когда нам принадлежало мало лугов, нам приходилось покупать сено, а оно стоило бешеных денег. Наверное, имело смысл продать некоторых лошадей, но я знала, что едва на рынке появится первая лошадь из Вайдекра, как все поймут, что это сигнал о бедствии, и на нас обрушится шквал кредиторов. И мелкие счета погребут под собой истекающий кровью Вайдекр.

Я не имела денег, чтобы оплатить даже самые ничтожные счета, и чувствовала, как кредиторы собираются вокруг меня словно стая волков. Я знала, что должна освободить от них и себя, и Вайдекр, но не знала как.

Последние счета я сложила в одну стопку. Сюда относились те, кому придется ждать. Винные торговцы, которые знали, что стоимость вина в наших кладовых превышает их счета. Кузнец, работавший на нас с тех пор, как стал подмастерьем. Сапожник, столяр, шорник — все эти маленькие люди, которые могут только просить, но ничего не могут требовать. Даже если я не заплачу им, они не будут угрожать мне.

Итак, передо мной лежали три аккуратные стопки. Я швырнула их в ящик стола. Мне не требовалось перебирать их, я и так все время о них помнила. Даже ночью, когда мне снились странные люди, говорящие с городским акцентом: «Подпишите здесь, подпишите там». Я одна несла эту ношу, надеясь только на старых добрых богов Вайдекра, которые пошлют солнце и теплый ветер на нашу землю и сделают ее золотой, а меня — свободной.

Я позвонила и приказала приготовить Ричарда к прогулке. Я не могла больше сидеть взаперти. Я не могла показывать нашу землю Ричарду, как показывал мне ее папа, с бесподобной уверенностью хозяина, но вывезти его на прогулку я еще могла. Эта земля пока принадлежала мне.

Личико моего ребенка сияло, как всегда. Из всех детей, каких я когда-либо видела, Ричард был самым добродушным. Но и безусловно, самым избалованным, я признавала это. Если Джулия в его возрасте целыми часами спокойно сидела в коляске, то Ричард норовил вылезти из нее. Джулия могла полдня играть одной игрушкой, а Ричард все время выбрасывал ее и поднимал отчаянный рев, если она тут же не оказывалась у него снова. Подобный трюк он проделывал часами, и выдержать это могли только очень хорошо оплачиваемые слуги. Он был избалованнейший ребенок. И очень хорошенький. И он обожал меня.

Поэтому я радостно бросилась к нему, крепко сжала его в объятиях и засмеялась от счастья при виде его восторга. Когда няня уселась в коляску, я передала Ричарда ей, удостоверившись, что она крепко его держит, вручила малышу погремушку и села напротив них.

Соррель неторопливо поскакала по подъездной аллее, и Ричард грохотом погремушки приветствовал приближающиеся деревья, солнечные пятна на траве, пролетающих птиц. С каждой стороны погремушки были прикреплены серебряные колокольчики, и от их звона Соррель тревожно оглядывалась и прядала ушами. Так мы добрались до дороги на Лондон и остановились, пропуская дилижанс. Ричард весело помахал своей погремушкой, мужчина, сидящий наверху, помахал в ответ, и, развернув коляску, мы отправились в обратный путь. Небольшая прогулка. Но когда вы любите ребенка, ваш мир сужается до размеров его маленьких радостей и крохотных островков счастья. Ричард дал мне это.

Мы уже приближались к повороту подъездной дороги, когда Ричард вдруг поперхнулся. Раздался смешной звук, совсем непохожий на его обычный кашель с открытым ртом. Давясь, он стал хватать воздух губами. Я натянула поводья, и лошадь встала. Мы с няней тревожно глянули друг на друга, и она испуганно выхватила из рук Ричарда погремушку. Одного из звонких серебряных колокольчиков на ней не хватало. Ричард проглотил его, и теперь он задыхался, пытаясь набрать в грудь воздуха.

Коляска даже накренилась, когда я схватила ребенка и плашмя бросила на свои колени. Не знаю, как это мне пришло в голову, но я сильно стукнула его по спине, а затем схватила за ножки и перевернула вниз головой, возможно, вспомнив его появление на свет и тот задыхающийся звук, который он издал при этом.

Ричард пронзительно вскрикнул, но никакого серебряного колокольчика не выпало. Я почти бросила его няне и, занеся над лошадью кнут, закричала:

— Где доктор Мак-Эндрю?

— В деревне, с леди Лейси, — выдохнула она и прижала Ричарда к своему плечу.

Его хриплое дыхание становилось все более болезненным. Было невыносимо это слышать. Он давился и перхал, но эти усилия почти ничего не давали. Ему не хватало воздуха. Мой мальчик умирал, здесь, в моей коляске, на земле Вайдекра, солнечным утром.

Я хлестнула Соррель кнутом, и она, низко пригнув голову, перешла в дикий галоп. Коляска раскачивалась и переваливалась, как лодка, но я все погоняла и погоняла лошадь. Ветер бил в мое лицо, я едва могла что-нибудь видеть. Но один взгляд на малыша сказал мне, что воздух не достигает его легких. Его губы стали почти синими, и он уже едва покашливал.

— Где в деревне? — проревела я сквозь грохот копыт и скрип раскачивающейся коляски.

— У викария, я полагаю, — взвизгнула миссис Остин, ее лицо было белым, как воротник, от страха за Ричарда и за себя в такой сумасшедшей скачке.

Мы вихрем ворвались в деревню, и тут я услышала, как хрустнула шея курицы, неожиданно попавшей под колесо коляски. Я натянула поводья так сильно, что копыта Соррель почти зарылись в землю, бросила их миссис Остин и выхватила у нее Ричарда. Уже поздно. Слишком поздно. Он больше не дышал.

Я побежала по садовой дорожке к дому, тельце моего сына безжизненно болталось на моих руках, веки были такими же синими, как его губы, маленькая грудная клетка не поднималась. Дверь распахнулась, и показалось испуганное лицо доктора Пирса.

— Где Джон? — сказала я.

— В моем кабинете, — ответил викарий. — Что случи…

Я распахнула дверь, в комнате были Селия, миссис Мерри, старая Марджори Томпсон, склонившиеся над столом. Но я видела только Джона.

— Джон, — выговорила я и протянула ему тельце моего сына.

Он никогда не прикасался к нему, хотя ребенку исполнился почти уже год. Но сейчас, одним быстрым взглядом окинув синие веки и губы ребенка, Джон выхватил Ричарда у меня из рук и положил его на стол. Тельце оставалось неподвижным, головка упала в сторону, будто он уже был трупом. Джон сунул руку в карман жилета и достал серебряный перочинный ножик, который всегда носил с собой.

— Что? — односложно спросил он.

— Серебряный колокольчик от погремушки, — ответила я.

— Крючок для туфель, — обратился Джон к Селии, и затем, сильно запрокинув голову моего ребенка, так что натянулась кожа, он разрезал ему горло.

Мои колени подогнулись, и я упала в кресло. На мгновение мне пришло в голову, что муж убил моего сына, но затем я увидела, как он засовывает трубку доктора Пирса в образовавшуюся дырочку, и я услышала вздох. Джон разрезал дыхательное горло Ричарда, и тот смог дышать.

Я спрятала лицо в ладонях, но потом сквозь пальцы взглянула на Джона, заглядывающего в открытый рот Ричарда и властно, как опытный эдинбургский хирург, протягивающего руку к Селии.

Лихорадочно порывшись в сумочке, она достала перламутровый крючок для ботинок и маленький вышивальный крючок. Она положила первый в протянутую ладонь Джона и встала рядом с ним. Ни секунды не колеблясь, она взяла головку Ричарда в свои руки и придержала ее так, чтобы трубка не мешала. Его губы опять порозовели. Джон, низко наклонившись, пробовал просунуть в крохотное горло крючок. Позади меня внезапно скрипнули ботинки доктора Пирса, будто он неожиданно подпрыгнул от представшего его глазам ужаса.

— Слишком большой, — выпрямляясь, сказал Джон. — Что-нибудь поменьше?

Без слов Селия отняла одну руку от головы Ричарда и подала Джону вязальный крючок. Он улыбнулся, не отводя глаз от моего сына.

— Да, — сказал он. — Отлично.

Миссис Мерри, которая прежде насмехалась над ученым доктором из Эдинбурга, Марджори Томпсон, завзятая деревенская сплетница, доктор Пирс и я, — все в комнате затаили дыхание, Джон просунул крохотный серебряный крючок в горло Ричарда. Только он и Селия казались спокойными в этой атмосфере страха, царившей в комнате.

Послышалось тонкое, неуместное треньканье. Это колокольчик ударился о молочный зуб Ричарда и затем показался сам, подхваченный крючком Джона.

— Сделано, — сказал Джон, достал из кармана шелковый платок, вытянул трубку из горла моего ребенка и ловко перевязал платком его шею.

Ричард закашлял, засопел и вдруг тяжело, с трудом заплакал.

— Можно мне? — спросила Селия и после одобрительного кивка Джона взяла моего сына на руки и прислонила его к плечу.

Она укачивала его и шептала любящие слова, пока тот плакал от испуга и боли в горле. Рядом с его кудрявой головкой ее лицо, казалось, светилось гордостью и любовью, и она встретила взгляд Джона сияющими глазами.

— Вы были молодцом, — сказал он, разделяя с ней свой триумф. — Мы бы потеряли его, если бы вы не вспомнили о другом крючке.

— Это вы были молодцом, — ответила Селия, и в глазах ее светилась откровенная любовь. — Ваша рука не дрогнула. Вы спасли ему жизнь.

— У вас есть лауданум? — спросил Джон доктора Пирса, не отводя глаз от сияющего лица Селии.

— Нет, только немного бренди, — ответил доктор Пирс, глядя на них двоих так же внимательно, как каждый из нас.

Джон поморщился.

— Ну ладно, — сказал он. — Малышу оно потребуется, у него шок.

Он бережно, как отец, взял ребенка из рук Селии и поднес к его губам стакан. Ричард вертелся, но Джон уверенным жестом придержал его головку и влил в горло несколько капель. Малыш сразу задремал, и, когда Селия взяла его обратно, он уже почти спал.

Для них двоих это был волшебный момент, но тут Джон повернулся ко мне, и чары оказались разрушены.

— У тебя тоже шок, Беатрис, — холодно сказал он. — Хочешь бокал ратафии? Или портвейна?

— Нет. — Мой голос звучал безжизненно. — Мне ничего не нужно.

— Вы подумали, что потеряли его? — спросила миссис Мерри. — Он был таким бледным.

— Да, — опустошенно отозвалась я. — Я думала, что потеряла его, следующего сквайра. И тогда все, что было сделано, напрасно.

В комнате повисло гнетущее молчание. Все обернулись ко мне. Каждый повернул ко мне ошеломленное лицо, будто я была экспонатом на выставке уродов.

— Ты думала о нем как о сквайре? — недоверчиво спросил Джон. — Твой ребенок умирал у тебя на руках, а ты думала о том, что твоя работа была сделана впустую?

— Да, — ответила я. Я смотрела в пустой камин, и мне не было дела до того, что они подумают. Мне больше ни до чего не было дела. — Если бы он умер, кто бы пришел в Вайдекр? Майорат принадлежит им обоим. Я все поставила на них.

Я спрятала лицо в ладонях и затряслась в беззвучных рыданиях, но никто не протянул ко мне успокоительные руки. Никто не сказал доброго слова.

— Ты расстроена, — наконец произнесла Селия, но ее голос был холоден. — Я приехала в карете. Поезжайте в ней домой. Джон довезет меня в вашей коляске. Отправляйся домой, Беатрис, положи Ричарда спать и отдохни сама. Ты не знаешь, что говоришь. У тебя шок.

Я позволила Селии проводить меня до кареты, с нами села миссис Остин. Затем Селия возвратилась обратно, и кучер Бен отвез меня домой. Теплое тельце Ричарда покоилось у меня на руках.

Когда за окнами кареты замелькали зеленые деревья подъездной аллеи, я вспомнила взгляд, которым обменялись Джон и Селия, когда он похвалил ее сообразительность, а она его опыт. Когда она произнесла: «Ваша рука не дрогнула», это предназначалось не только для его ушей. Она хвалила его как первоклассного доктора. Она дала понять всем в этой комнате, и таким образом деревне и остальному миру, что доктор Мак-Эндрю лучший доктор, который когда-либо был в графстве. Она возвратила Джона обществу. То, чего он не добился бы никогда, Селия совершила в одно мгновение.

Пусть люди с моей подачи твердили, что его слабость и пьянство убили мою мать. Но я, когда мой ребенок был в опасности, помчалась за помощью именно к нему. Я ворвалась к Джону с сыном на руках, я назвала его «доктор», а не «мистер». И это говорило само за себя, и ни у кого не вызывало сомнений, что его опыт и умение спасли жизнь моего ребенка.

Карета подкатила к ступеням крыльца, и Страйд, открывая дверцу, был поражен, увидев меня, а не Селию.

— Леди Лейси приедет позже в моей коляске. — Мне стоило громадных усилий выговорить эти слова. — Произошел несчастный случай. Пожалуйста, пришлите кофе ко мне в комнату. Я не хочу, чтобы меня беспокоили.

Страйд, как всегда бесстрастно, кивнул и провел меня в холл. Я медленно пошла к себе, даже не взглянув на няню Ричарда. Она знает, что его надо сразу положить в кроватку. И проследить за ним, пока он спит. Он не нуждается сейчас в моей заботе. Между нами сейчас существовал барьер. Я поняла — и я громко объявила это всем, — что мой сын, мой любимый сын, дорог мне только как наследник Вайдекра.

Я могла любить тень от ресниц на его щеках, его кудрявые волосики, его сладкий, сладкий запах. Но когда я решила, что он умирает, первое, что пришло мне в голову, это Вайдекр.

Вайдекр. Похоже, что он довел меня до сумасшествия. Я закрыла за собой дверь, легла на спину и замерла. Я слишком устала, чтобы остановиться и подумать. Подумать, что же я делаю. Удивиться, что же со мной стало, если я забочусь о Вайдекре, в то время как умирает мой сын.

На столике возле моей постели стояла бутылочка лауданума. Я смотрела на нее пустыми глазами. Я не чувствовала ни вины, ни страха. Я отмерила две капли в стакан с водой и медленно выпила его, смакуя, будто это был сладкий ликер. Затем я легла и заснула. Я не боялась снов. Реальность моей жизни была хуже того, что я могла увидеть во сне. Я бы предпочла спать и спать и не просыпаться.

Новость, которую доктор Пирс принес в деревню, только подтвердила страхи бедняков, и потому, когда мы приехали в церковь, лица вокруг были не более угрюмыми, чем обычно. Мы с Селией шли впереди, шурша летними шелками и атласами, за нами следовали Гарри и Джон, а дальше две няни с детьми. Джулия топала самостоятельно, а Ричард торжественно восседал у няни на руках.

Когда я проходила к нашей скамье, я ощутила какое-то смутное беспокойство, будто вокруг меня от налетевшего ветра тревожно зашептали кроны сосен. Искоса я взглянула сначала в одну сторону, потом в другую, и то, что я увидела, повергло меня в ужас.

Вдоль всего прохода я видела мозолистые руки крестьян, спокойно лежащие на спинках скамей. И по мере того как я к ним приближалась, они сжимали их в кулак, скрещивая указательный палец с большим и этим суеверным жестом защищая себя от нечистой силы. Но я шла, высоко подняв голову и уже ни на кого не глядя, окруженная ненавистью и страхом.

Войдя в нашу ложу, я опустила голову на стиснутые руки и замерла. Но я не молилась. Ледяными пальцами я пыталась охладить пылающий лоб и вычеркнуть из памяти тот тайный знак, с помощью которого честные люди пытались спастись от меня.

Доктор Пирс прочел прекрасную проповедь. Темой ее была притча о подчинении Цезарю, и он провел тонкие аналогии с подчинением господину, что бы он ни велел делать. Я сомневаюсь, что кто-нибудь из прихожан понял хотя бы слово. В церкви стоял постоянный сухой кашель, симптом начинающегося туберкулеза, гулко кашляли дети, заболевшие плевритом. Где-то в задних рядах вдруг заплакал голодный ребенок. Даже в богато убранной церкви Вайдекра не было мира и спокойствия. Даже во время умиротворяющей проповеди.

После последнего псалма мы вышли из церкви, провожаемые гневными, обиженными взглядами. Мы не стали задерживаться во дворе, чтобы поболтать с арендаторами. Эта традиция умерла сама собой. Когда мы уже садились в экипаж, уголком глаза я увидела пробирающуюся к нам плотную фигуру мельника.

— Добрый день, мисс Беатрис, сквайр, леди Лейси, доктор Мак-Эндрю, — поздоровался он. Его тревожные глаза смотрели только на меня. — Мисс Беатрис, мне необходимо поговорить с вами. Я могу прийти в усадьбу сегодня?

— В воскресенье? — удивленно подняла я брови.

— Я много раз уже пытался поговорить с вами, но вы были слишком заняты. Я должен поговорить с вами, мисс Беатрис.

Столпившиеся во дворе церкви люди молча наблюдали за этой сценой. А я с некоторых пор не любила сталкиваться с беднотой Экра.

— Очень хорошо. Приходите завтра к трем.

Мне не нужно было выслушивать его, чтобы понять, что он хочет. Я ожидала этой встречи с того самого дня, когда мы с Гарри продали зерно на корню.

— Это погубит меня, мисс Беатрис, — в отчаянии говорил мне на следующий день Билл Грин. — Если у людей в Экре не будет зерна, они не принесут его молоть на мельницу. Если вы отошлете зерно из графства, где я куплю его, чтобы продать муку пекарям?

Я кивнула. Расположившись за своим рабочим столом, я наблюдала в окно, как гуляют в саду дети в сопровождении Джона и Селии. Билл Грин сидел передо мной, и возле него стоял нетронутый стакан пива. Этот прежде гордый, зажиточный человек не находил себе места, он видел, как его планы и его деньги утекают меж его пальцев, как вода между мельничными колесами.

— Мисс Беатрис, если вы не хотите, чтобы мельница, которую построил ваш дед, стояла без дела, если вы хотите, чтобы жизнь в Экре продолжалась, вы должны продать хоть немного зерна здесь, — умолял он. — Если мы лишимся мельницы, нам грозит работный дом, ибо мы останемся голодными и бездомными.

Я опять кивнула, не отводя глаз от гуляющих в саду. Я не слышала их, хоть окно было открыто. Меня окружала стеклянная стена. Она давала мне возможность равнодушно наблюдать, как мой ребенок учится ходить, придерживаясь за руку Селии, она же позволяла мне сказать этому доброму человеку, нашему старому другу, что ему следует отправляться в работный дом и там умереть в нищете и страданиях.

— Мисс Беатрис, вы помните то лето, три года назад? — вдруг спросил Билл Грин. — Помните, как вы отдыхали у нас во дворе, пока мои готовили праздничный ужин? Как вы сидели на солнышке, наблюдая за мельничными колесами и голубями?

Против своей воли я улыбнулась и кивнула.

— О да, конечно помню. Что за лето тогда стояло! Какой урожай был в том году!

— Вы любили тогда землю, и все в Экре готовы были умереть за вашу улыбку, — сказал Билл Грин. — И в тот год, и за год до того вы были богиней Экра. А потом вас будто заколдовали, и все пошло вкривь и вкось.

И я снова кивнула, ибо бумаги у меня под рукой подтверждали, что все действительно идет вкривь и вкось. Разорение стоит у моего порога, так же как Каллер. Кредиторы представили свои счета на день раньше намеченного срока, они, как и я, знали, что Вайдекр обречен. Они чувствовали запах разорения, как лошади чувствуют приближение грозы. Как я чувствовала запах дыма.

— Сделайте что-нибудь! — умолял меня Билл. — Вернитесь к нам обратно, вернитесь к земле, мисс Беатрис, и все опять будет хорошо.

Я равнодушно смотрела на него, а моя душа ныла, мечтая об этом возвращении.

— Слишком поздно, — сухо отозвалась я. — Зерно продано. Деньги я получила. И я больше ничего не могу поделать. Сейчас все так ведут свои дела, мистер Грин. И если вы не столкнетесь с разорением, с ним придется столкнуться мне. Я не выбирала этот мир, но я должна приспособиться к нему.

— Мисс Беатрис! — Он покачал головой, как непобежденный боец. — Вы не можете так говорить. Это не ваш голос. Вы всегда стояли за дедовские традиции, когда хозяин и работник работали рука об руку, и нам платили по справедливости, давали день отдыха и немного земли и позволяли человеку иметь гордость.

— Да, что было, то было, — согласилась я. — Но мир меняется, и я должна меняться вместе с ним.

— Ох уж эти богатые! — с горечью воскликнул он. — Никогда не скажут: «Да, я хочу много денег, чего бы это ни стоило бедным». Но всегда говорят: «Мир меняется». Это вы меняете мир, мисс Беатрис! Все вы: помещики, сквайры, господа. Сам по себе он не может измениться.

Я опять кивнула, так как возразить было нечего. Он прав.

— Что ж, Билл Грин, — холодно сказала я. — Я выбрала такой путь. И даже если это будет стоить вашей мельницы или каждой жизни в Экре, все равно назад не повернуть.

— Так оно и будет, — пробормотал Билл, будто не понимая. Он нащупал свою шляпу и надел ее. Стакан пива так и стоял на столе. — Всего доброго, мисс Беатрис, — попрощался он, будто во сне.

— Всего доброго, мистер Грин, — ответила я.

Он выходил из моей конторы, как человек, наполовину мертвый: беззвучно, безгласно, ничего не видя вокруг.

Джон и Селия приблизились к моему окну. Селия чуть задержалась приглядеть, чтобы няня не позволила Джулии упасть, а Джон подошел ко мне и спросил:

— Что хотел мельник Грин? — будто это было его дело.

— Мы говорили о праздничном обеде, — кротко ответила я.

— Он проделал такой путь сюда в воскресенье, чтобы поговорить об обеде, который его жена готовит уже несколько лет? — Его голос звучал скептически.

— И тем не менее. Я сказала, что приготовлениями займется Селия. Ты ведь так хорошо узнала деревню за последние дни, правда, Селия? Это будет примерно через три недели. Позаботься, чтобы еды хватило на восемьдесят — сто человек. — Селия казалась изумленной, и я не удержалась от злого смешка. — А теперь извините, мне надо работать.

Закрывая окно, я встретилась с глазами Джона. Но он стоял далеко, далеко отсюда.

Этот сон начался, я думаю, сразу.

Я знаю, знаю, что это был сон. Но некоторые события жизни казались мне менее реальными. Каждый день этого изнуряющего лета был менее реальным, чем мой сон. Когда я сидела у камина и отсутствующими глазами смотрела в огонь, я услышала шум, совсем непохожий на раскат грома. Это был звук открываемого окна. В комнате неожиданно стало совсем темно, так как кто-то у окна загородил свет. Я вяло повернула голову и не стала звать на помощь. Я открыла рот, но не закричала. Я только замерла, полусидя, ожидая, что сейчас будет.

Он молча подошел ко мне и отодвинул стул от моей спины, чтобы я могла лечь. Он обнял меня, но я не шелохнулась. Только мои глаза сверкали в лунном свете.

Он стал целовать мои ключицы, шею. Затем, расстегнув платье, поцеловал сначала одну грудь, сосок которой был похож на спелую смородину, а потом стал целовать другую. Я обрела голос, но с моих губ слетел только возглас наслаждения. Я шевельнулась, но моя рука потянулась не к оружию, а к нему, к его знакомому, любимому телу. Тяжелому как камень.

Он отбросил мою руку, и его голова скользнула вниз, по моему гладкому, бархатистому животу и дальше. Он не был нежен. Он не целовал меня. И не ласкал языком. Он вонзил в меня зубы, как будто изголодался по мясу, по моей самой сокровенной плоти.

Я вскрикнула, но в тишине не прозвучало ни звука. Он впивался в меня, его щеки двигались, и щетина царапала мои бедра. Я пыталась, собрав всю волю, оставаться пассивной при этом, подобном сновидению, нападении, но неожиданно для себя застонала, и это не был стон боли. Обеими руками я обняла его голову и прижала ближе к себе, и, когда его язык скользнул внутрь меня, я вскрикнула в экстазе. Я ласкала его, я прижимала его голову к себе, зарывалась пальцами в его кудрявые жесткие волосы и наконец тихо прошептала: «Ральф».

Когда я открыла глаза, я была одна. Одна. Опять одна.

Начинало светать. Свечи догорали. Грозовое небо стало чуть светлее, но буря не утихала. Она бушевала над холмами и опять приближалась сюда. Я чувствовала огромное напряжение этого будто обожженного неба. Я не знала, спала ли я ночью.

Окно было открыто. Хотя прошлой ночью я заперла его на задвижку. Я помнила это. Я точно знала, Ральф просунул острое лезвие и отодвинул ее. Он мог затем перекинуть ноги через окно и войти в комнату. Войти?..

Я вскрикнула. Я помнила ощущение сильных бедер Ральфа, но не ниже колен. Я не могла ничего понять. И не могла ни о чем думать. Я только повторяла его имя, а мои руки помнили прикосновение его густых завитков, когда я погружала в них свои пальцы.

Ральф.

Я подошла к окну, рама которого повисла на петле, и посмотрела в сторону холмов. Что-то непонятное, сверкающее, как отдаленные вспышки огня, росло на горизонте.

Ральф.

Все разваливалось с тех пор, как я потеряла его.

Мне было больно. Я проснулась от острой боли внизу живота. Но теперь заныло у меня под ребрами. Эта боль посещала меня так часто, что я уже сжилась с ней. Она не отпускала меня, пока все не пошло прахом, пока все дороги не стали вести в никуда, пока все вокруг не стало одинаковым и безразличным для меня. Она началась из-за моей тоски по Ральфу и из-за того, что его все не было со мной.

А сейчас он придет.

И я сама знала это. Потому что мы с ним были искалечены одним капканом. Потому что он был мой, хотя я пыталась убить его. Он был мой, хотя я пыталась разрубить его пополам, как яблоко. Он принадлежал мне, хотя пришел, чтобы убить меня.

А я принадлежала ему.

Окно неожиданно распахнулось, и мои глаза скользнули по аллее. И я увидела свет факелов, направляющихся к дому. Они двигались в тени деревьев. Я оставалась совершенно спокойна. Ральф, или сон о нем, был со мной, и я покончила с жизнью без него и с надеждой убежать от него. Я опять стала тем ребенком, который ничего никогда не боялся.

Я обернулась к зеркалу, освещаемому вспышками молний, и распустила волосы, стряхнув с них пудру и позволив им свободно струиться по моей спине. Так я носила их, когда мы детьми играли в лесах Вайдекра. Я улыбнулась своему отражению. Если бы я была суеверна или если бы здравый смысл оставил меня, мне бы следовало перекрестить пальцы для защиты от ведьмы, что глядела на меня из зеркала. Она была прекрасна, ее глаза сияли как изумруды, а лицо было бледным как алебастр. Это был падший ангел, залетевший на бал к сатане. В моем сердце запела радость. Неожиданный удар грома прозвучал скорее как салют королеве, чем как колокол по погибшей душе.

Гроза приближалась.

Холодный ветер донес до меня запах дождя, пролившегося над дальними лугами. Дождя, который должен был смыть всю грязь и боль.

Дождь пришел.

И явился Ральф.

Я подошла и села на подоконник, мое платье сверкало в непрестанных вспышках молний. Эта ночь принадлежала демонам. Я следила за приближением факелов. Скоро они будут здесь. Очередная вспышка осветила первые фигуры у дома, казалось, они возникали из самого дождя.

Молния опять расколола небо пополам, и я увидела двух собак. Обе черные как смоль, они шли одна за другой, как он приучил их.

И тут я увидела его.

Крестьяне не лгали, когда рассказывали мне о нем. Лошадь была без единого светлого пятнышка. У нее все было черным: грива, голова, глаза, ноздри — и устрашающей величины. Она казалась гораздо крупнее, чем Тобермори. На ней возвышался Каллер, его ноги были обрублены по самые колени, но сидел он так, будто сросся с конем, будто это было единое существо. Он скакал как лорд, одной рукой сжимая поводья, а другую — уперев в бедро. В ней что-то блестело, но я не разобрала что.

Вспышка молнии осветила мое белое лицо в окне, и собаки, заметив меня, метнулись на террасу. Одна из них присела на задние лапы и завыла, будто при виде нечистой силы.

И Ральф обернулся ко мне.

Он увидел меня.

Его огромная лошадь переступила через перила, будто их и не было. Я стремительно вскочила на ноги, словно девушка, поджидавшая своего возлюбленного. Распахнув окно, я шагнула на террасу, и тут на меня обрушилась стена ливня. Мои волосы, мое платье облепили меня в то же мгновение.

Толпа позади Ральфа замерла, испуганная и внимательная. Факелы шипели, поливаемые дождем, и бросали призрачный свет на лица. Из-за раскатов грома я ничего не слышала, непрестанные вспышки молний ослепили меня, но я шла прямо к улыбающемуся лицу Ральфа, высоко подняв голову и не боясь сверкающего в его руке ножа. Я узнала этот нож. Этим ножом он перерезал горло попавшему в капкан оленю.

Я улыбалась, и в синем свете молнии он увидел мои радостные глаза и наклонился, будто хотел взять меня с собой и никогда больше не отпускать, не отпускать, не отпускать.

— О Ральф!

В моем голосе звучало страдание целой жизни. И я протянула к нему руки.

Его рука взлетела и опустилась вниз, будто грянул гром. И тут молния стала черной.

Вайдекр-холл обращен фасадом на юг, и солнце весь день освещает желтый камень этой стороны, милосердно оставляя в тени другие стены, все в больших черных обгорелых отметинах, и почерневшие, обугленные стропила крыши.

Когда идет дождь, черные пятна на стенах расползаются еще больше и ветер гоняет по саду бумаги из дома: счета мисс Беатрис, старые письма и даже карту поместья из ее конторы.

Когда придет зима и ночи станут длинными и темными, никто из Экра не отважится даже приблизиться к усадьбе. Мистер Гилби, лондонский торговец, хочет купить этот дом, но колеблется, напуганный плохой репутацией здешней бедноты и страшась толпы мятежников. Если он все-таки отважится на покупку, отстраивать дом заново ему придется не раньше лета, и при этом ему надо будет привезти работников из другого графства. В Суссексе никто не смеет прикоснуться к дому. Никто из крестьян даже ногой не ступит в вайдекрский лес, хотя заборы сняты и тропинки вновь открыты. Тело мисс Беатрис было найдено в листьях, в укромном местечке сада, там, где она любила прятаться ребенком. И сейчас люди говорят, что она является в лесу, рыдая о своем брате, который умер в ту же ночь, что и она. Она плачет и ходит по своей земле, сжимая в одной руке пригоршню земли, а в другой — пучок колосьев.

Если мистер Гилби все-таки рискнет купить это поместье, он не будет тревожиться ни о привидениях, ни о прибылях. Не такой он человек, чтобы обращать внимание на какие-то слухи. Его деньги надежно помещены в Сити. Он не станет вверять их ни капризам погоды, ни здоровью скота, ни настроениям богов Вайдекра. Ничего этого он не хочет. Но пока он колеблется, новые поля зарастают травой и снова превращаются в луга. Если он не приедет в Вайдекр до весны, то найдет Экр почти прежним, как будто не было двух тяжелых лет, как будто никогда не было на свете мисс Беатрис.

Медленно поправляются Селия, Джон и дети. В ту роковую ночь Селия уехала супругой богатого сквайра, а вернулась обездоленной вдовой. Теперь она живет в маленьком Дауэр-хаусе. Она уже второй год в трауре, но ее лицо под черной вуалью дышит спокойствием. Дети любят гулять вместе, торжественные в своих черных одеяниях. Когда они отправляются на прогулку, они крепко держатся за руки, а когда молятся, склоняют друг к другу свои головки, и светлые волосы Джулии касаются густых черных кудрей Ричарда. Джон Мак-Эндрю тоже живет во Дауэр-хаусе, воспитывая сына и помогая вдове приспособиться к новой жизни. Все, что он имеет, — это небольшое денежное пособие от отца. Ходят темные слухи, что мисс Беатрис выкрала его деньги для своего сына, но в здешних краях никто не станет говорить худо о мисс Беатрис.

Она вошла в легенду. Вайдекрская ведьма, которая обернула землю в золото всего за три сладких года, а потом иссушила ее насквозь всего за два. Когда она выходила в поле молоденькой девушкой, цветы распускались у нее под ногами. Рыба приплывала к берегу, когда она шла вдоль Фенни. Дичь становилась тучной и сама шла к вам в руки, когда мисс Беатрис заходила в лес. Она была подлинной богиней Вайдекра, такой же щедрой, злой и непредсказуемой, как все настоящие боги.

Когда она обернулась против земли, люди стали умирать. Когда она перестала любить, наступил голод. Ничто не росло у крестьян. В лесу пропали тропинки. А старый дуб рухнул на землю, когда она рассердилась на него одним летним днем.

Люди не могли справиться с ней. Экр уже умирал от голода. И тогда один из старых богов, принявший облик безногого человека, похожего на кентавра, однажды прискакал к ее окну, перекинул ее через седло и умчался. И никто больше никогда о нем не слышал. Он пропал. Он ушел туда, где живут другие боги. Обратно, к живому сердцу земли, где они сидят вместе с мисс Беатрис и улыбаются друг другу.

Вайдекр-холл смотрит фасадом на юг. Сейчас это одни развалины, и никто не приходит туда. Никто. Кроме маленьких Ричарда и Джулии, которые любят играть в заброшенной беседке. Иногда Джулия поднимает голову и смотрит на руины большими детскими глазами. И улыбается так, будто они ей очень нравятся.

Название поместья образовано из английских слов wide — широкий, обширный, и acre — акры. (Здесь и далее примеч. перев.)

Сквоттер — человек, незаконно поселившийся на незанятой земле.

Подменыш — по английским поверьям, ребенок, оставленный эльфами взамен похищенного.

От англ. short horn; поголовье молодого скота.

Бейлиф — в Англии управляющий имением.

Canny (англ.) — умный, хитрый, умелый.

29 сентября, день окончания сезонных работ и расчетов с работниками.

Толкайте, тужьтесь (фр.).

Выходит, выходит (фр.).

У вас чудесная дочка (фр.).

Меласса — черная патока.

Дворец шотландских королей.

В пандан — в дополнение, под пару.

Перчатки без пальцев.

Поссет — горячий напиток из молока, вина и пряностей.

Йомены — крестьяне, имеющие собственное хозяйство.

От англ. to cull — распределять, отбирать.

В период английской буржуазной революции ХVII в. — презрительная кличка сторонников парламента.

Валлиец — уроженец Уэльса.