С вечной благодарностью Брэму Стокеру, отцу легендарного «Дракулы», труды которого породили новый жанр беллетристики. Большое спасибо моему агенту Тамар Ридзински, которая настояла, чтобы я нашла способ пересказать «Дракулу» с точки зрения Мины. Без нее этой книги не было бы. Спасибо моему сыну Райану за то, что много лет назад он познакомил меня с волшебством и феноменом вампиров, за множество проницательных замечаний и комментариев по ходу написания романа.

Я в долгу перед Лесли Клингером за его обстоятельный труд «Новый Дракула с комментариями», который стал моей библией, и перед Фредом Саберхагеном за «Рассказ Дракулы», который обелил этого героя, мастерски явив истину, сокрытую за многими его былыми злодеяниями.

Сердечная благодарность моему мужу Биллу за то, что он с неизменным юмором и учтивостью терпел мое помешательство на Дракуле, за ликующий, восторженный отзыв на первый черновик. Спасибо моей свекрови Мэри Джеймс, которая и сама вела весьма романтический дневник, — ее любовь к книгам и чтению во многом вдохновила меня. Спасибо Лусии Макро, Эси Согах, Кристине Маддалене и всем сотрудникам «Харпер Коллинз», которые трудятся изо дня в день, засучив рукава. Они поверили в этот проект, когда он был не более чем завитком тумана на бумаге.

И самое главное, огромное спасибо всем моим читателям. Я пережила одно из величайших приключений в жизни, проводя изыскания, обдумывая сюжет, сочиняя и печатая этот роман. Надеюсь, вам так же понравится его читать, как мне — сочинять. В добрый путь!

1897 г.

Прошло семь долгих лет с тех пор, как он впервые вошел в мою спальню, с начала цепочки незабываемых, поразительных и опасных событий, в истинность которых вряд ли кто-нибудь поверит, хотя мы и позаботились составить письменное свидетельство. Оно содержится в копиях наших дневников — моего и других, — которые я иногда проглядываю, чтобы напомнить себе, что все это случилось на самом деле, а вовсе не пригрезилось мне.

Время от времени, когда в саду под окнами сгущается белый туман, когда тень скользит ночью по стене, когда пылинки кружатся в лунном свете, я все еще подскакиваю в предвкушении и тревоге. Джонатан сжимает мою ладонь и ободряюще заглядывает мне в глаза, как бы говоря, что все понимает, что мы в безопасности. Но когда он возвращается к чтению у камина, мое сердце продолжает колотиться в груди. Меня охватывают не только дурные предчувствия, о которых известно Джонатану, но и что-то еще… Томление. Да, томление.

Я старательно заполняла дневник стенографическими значками, а после набирала текст на машинке, чтобы другие могли его прочитать, но эти записи были не всей и не моей правдой. Некоторые мысли и переживания чересчур интимны для чужих глаз. В некоторых желаниях слишком постыдно признаваться даже себе самой. Если бы я поведала все Джонатану, то, конечно же, навек утратила бы не только его, но и доброе мнение общества.

Я знаю, чего хочет мой муж, да и все мужчины. Завоевать любовь и уважение способна лишь невинная женщина. Неважно, замужняя или нет, она должна быть безупречно чиста рассудком, душой и телом. Я была такой, пока он не вошел в мою жизнь. Иногда я боялась его. Иногда презирала. Все же, даже зная, что он за существо и чего добивается, я не могла не любить его.

Я никогда не забуду волшебство его рук, неотразимый магнетизм взгляда, обращенного на меня, и восхитительное скольжение по танцевальному залу в его объятиях. Я до сих пор дрожу от восторга, когда вспоминаю головокружительные путешествия с ним со скоростью света и то, как одно его прикосновение заставляло меня задыхаться от невообразимого удовольствия и желания. Но самыми чудесными были долгие часы бесед, украденные мгновения, в которые мы открывали друг другу свои самые сокровенные тайны и обнаруживали, что у нас много общего.

Я любила его. Любила страстно, глубоко, самой сутью своего бытия, каждым ударом сердца. Одно время я была готова отказаться от человеческой жизни, чтобы провести с ним вечность.

И все же…

Все эти годы правда о случившемся невыносимым бременем лежала у меня на душе, мешая наслаждаться простыми радостями, лишая аппетита и сна. Я больше не в силах нести груз вины. Я должна изложить все на бумаге, навеки скрытой от чужих глаз. Только так я смогу наконец освободиться.

Впервые сойдя с поезда в Уитби ясным июльским днем 1890 года, я не испытывала ни малейшего подозрения, что моя жизнь и жизни всех, кого знаю и люблю, вскоре подвергнутся серьезнейшим опасностям, из которых мы — те, кто выживет, — выйдем навсегда изменившимися. Когда моя нога коснулась станционной платформы, меня не охватил внезапный озноб или сверхъестественное предчувствие грядущих невероятных событий. По правде говоря, ничто не предвещало, что эти каникулы на побережье будут отличаться от других подобных славных поездок.

Мне было двадцать два года. Я только что оставила место школьной учительницы после четырех безмятежных лет, поскольку готовилась выйти замуж. Хотя я искренне беспокоилась о своем женихе Джонатане Харкере, который еще не вернулся из деловой поездки в Трансильванию, меня переполняла радость при мысли о том, что ближайшие месяц или два я проведу в обществе своей лучшей подруги в красивейшем месте, где мы сможем привольно беседовать и строить воздушные замки.

Я заметила на платформе Люси, которая искала меня глазами в толпе. Она выглядела прелестно, как никогда, в своем белом батистовом платье, темные кудри лукаво выглядывали из-под элегантной шляпки с цветами. Наши взгляды встретились, и ее лицо просияло.

— Мина! — воскликнула Люси, когда мы бросились в объятия друг друга.

— Я так соскучилось! Словно мы не виделись целый год, а не несколько месяцев. С тех пор столько случилось!

— Я чувствую то же самое. Прошлой весной мы обе были свободными женщинами. А теперь…

— Обе обручены! — счастливо улыбнулись мы и вновь обнялись.

Мы с Люси Вестенра были лучшими подругами с тех пор, как познакомились в школе Аптон-холл, когда мне было четырнадцать лет, а ей двенадцать. Мы стали неразлучны, несмотря на различие нашего происхождения — у Люси были любящие состоятельные родители, которые души в ней не чаяли, в то время как я никогда не знала отца и матери и получала достойное образование из милости. Контраст между нами оказался разительным. Я была розовощекой зеленоглазой блондинкой невысокого роста, по мнению некоторых, довольно привлекательной, в то время как Люси обладала ослепительной красотой: идеальной миниатюрной фигуркой, ярко-голубыми глазами, фарфоровой кожей и короной великолепных темно-каштановых кудрей. Люси любила верховую езду, игру в мяч и теннис, а я всегда была намного счастливее, уткнувшись в книгу, и все же мы прекрасно находили общий язык.

Все школьные годы мы вместе спали, вместе играли, вместе учились, вместе предпринимали долгие прогулки, вместе смеялись, плакали и рассказывали друг другу все наши секреты. Поскольку у меня не было настоящего дома, во время школьных каникул я часто и охотно отдыхала с семьей Люси как в Лондоне, так и в деревне, а то и на фешенебельном морском курорте, очередном увлечении миссис Вестенра. Когда я позже стала учительницей в той же школе, наша дружба не прекратилась. Люси закончила обучение и вернулась в Лондон со своей овдовевшей матерью, но мы не теряли друг друга из виду благодаря письмам и регулярным визитам.

— А где твоя мать? — спросила я, оглядываясь в поисках миссис Вестенра.

— В наших комнатах, отдыхает. Как тебе мои новые платье и шляпка для прогулок? Мама уверяет, что это наимоднейший наряд для побережья, но подняла такую суматоху, что изрядно мне прискучила.

Я заверила Люси, что платье прелестно, а моду она находит утомительной только потому, что никогда не нуждалась в нарядах.

— Если бы у тебя было всего четыре платья и два костюма, как у меня, Люси, ты непременно мечтала бы о тех самых нарядах, которые сейчас презираешь.

— Пусть тебе немного не хватает количества, дорогая Мина, зато ты возмещаешь его качеством, поскольку всегда одеваешься очень мило и к лицу. Мне нравится твое летнее платье! Ну что, идем? Нас ожидает кеб. Вели носильщику захватить твой багаж. Погоди, вот увидишь, куда ты попала! Уитби — чудесный городок!

Разумеется, по дороге от станции я наслаждалась пленительным видом из открытого окна экипажа. Ласковый ветерок отдавал соленым привкусом моря, крикливые чайки кружились над головой. Прямо под нами река Эск прорезала две покатые зеленые долины и текла мимо шумной гавани к морю. Ярко-голубое небо и пушистые белые облака составляли прелестный контраст со старинными домами, крытыми красной черепицей и теснящимися на крутом склоне холма.

— Какой очаровательный город!

— О да! Я так рада, что мама решила поехать в новое место этим летом. Я уже по горло сыта Брайтоном и Сидмутом.

— Спасибо, что пригласила меня в гости. — Я ласково пожала руку Люси, обтянутую перчаткой. — Иначе мне негде было бы провести это лето. Ведь я оставила преподавание и свою комнату в школе.

— Мне и в голову не пришло бы провести каникулы с кем-то другим, дорогая Мина. Нас ожидает море веселья! Говорят, здесь повсюду прелестные тропинки для прогулок, а также можно нанять лодку и прокатиться по реке.

— Чудесно! Обожаю лодки.

— Взгляни за реку. Видишь длинную извилистую лестницу? Судя по всему, она ведет к церкви и развалинам аббатства на вершине холма. Я умираю от желания отправиться на разведку, но, поскольку мы приехали только вчера, мама слишком устала, чтобы выходить из комнат, и не склонна подниматься на холм. Теперь, когда появилась ты, мы будем подолгу гулять и все осмотрим.

— Твоя мать больна?

— Нет, насколько я могу судить. Просто в последнее время она легко утомляется и страдает одышкой после крутых подъемов. Надеюсь, морской воздух пойдет ей на пользу. Кстати, как тебе мое обручальное кольцо? — Люси оживилась, стянула перчатку и протянула мне руку.

Я затаила дыхание, разглядывая элегантный золотой ободок с жемчужинами, украшавший тонкий палец.

— Восхитительно, Люси.

— А теперь покажи мне свое.

— У меня еще нет обручального кольца, — призналась я. — Но перед самым отъездом Джонатан узнал, что выдержал экзамены. Теперь он не практикант, а настоящий солиситор![1] Он обещал купить мне кольцо, как только вернется.

— Вы хотя бы обменялись локонами?

— Разумеется! Мы временно храним их в маленьких конвертиках.

— Мы с Артуром прячем свои в парных золотых медальонах. Тот, что принадлежит ему, висит на цепочке для часов. Я же не часто надеваю свой, после того как он подарил мне это. — Со счастливой улыбкой Люси указала на черную бархатную ленту на шее, украшенную бриллиантовой пряжкой.

— Я восхищаюсь твоей бархоткой, с тех пор как сошла с поезда. Она поистине изысканна.

— Бриллиантовая пряжка принадлежала матери Артура. Я обожаю ее и почти никогда не снимаю, разве только на ночь.

Мы подъехали к славному просторному старому дому на Ройял-Кресент, владению вдовы капитана, в котором Люси с матерью снимали комнаты. Мой багаж подняли в спальню, которую нам предстояло делить с Люси. Поскольку миссис Вестенра еще дремала, а для ужина было слишком рано, мы схватили шляпки и зонтики от солнца и отправились исследовать Уитби.

— Какие новости о Джонатане? — спросила Люси, когда мы шли по Норт-Террас, наслаждаясь морским видом и приятным летним бризом. — Ты получила очередное письмо?

— Никаких вестей целый месяц. Если честно, я ужасно встревожена, — печально вздохнула я.

— Месяц — не слишком большой промежуток между письмами.

— Для Джонатана — слишком.

Последние пять лет Джонатан служил в Эксетере солиситором-практикантом у друга семьи, мистера Питера Хокинса — человека, оплатившего его обучение. В конце апреля мистер Хокинс послал Джонатана в качестве своего представителя в Восточную Европу. В Трансильвании тот должен был встретиться с аристократом по имени граф Дракула, по поручению которого фирма провела сделку с недвижимостью. Джонатан поехал охотно, поскольку грезил путешествиями, но прежде не имел средств покинуть страну.

— Все эти годы мы с Джонатаном писали друг другу с завидной регулярностью, иногда даже дважды в неделю. Когда он только отправился в путешествие, я получала длинные подробные письма о плавании, новых пейзажах, людях и блюдах. Внезапно наше общение прекратилось. Я понятия не имела, достиг ли он Трансильвании, и опасалась, что с ним приключилось недоброе. Я раздобыла адрес графа Дракулы у мистера Хокинса и написала письмо Джонатану. Наконец я получила записку, но короткую и торопливую, совсем не в духе Джонатана, и без малейшего упоминания о посланном мной письме — всего несколько строк с заверением, что его работа почти закончена. Через несколько дней он отправится домой. Я немедленно послала ответ, сообщая о своих планах, чтобы он писал мне сюда, в Уитби, но еще месяц прошел в молчании. Что могло с ним случиться?

— Возможно, он задержался в Трансильвании дольше, чем ожидал, или решил ознакомиться с достопримечательностями по дороге домой.

— Если так, то почему он не ответил на мое последнее письмо?

— Почта часто теряется, Мина, а из другой страны может идти веками. Поверь, у Джонатана все хорошо. Ты получишь весточку со дня на день. Он не хочет, чтобы ты волновалась, наслаждаясь отдыхом.

— Наверное, ты права, — снова вздохнула я.

Мы спустились по крутой лестнице, ведущей к причалу, и прошли мимо рыбного рынка, где рыбаки и их жены, расположившись на носах стоящих на якоре лодок, предлагали остатки дневного улова паре-тройке скромно одетых завсегдатаев. Воздух был наполнен криками морских птиц, плеском воды и хлопаньем парусов на ветру. Привкус моря, запахи свежей рыбы и просоленной пеньки оказались весьма бодрящими. Я почти ощущала их вкус.

— До чего хорошо на побережье! — воскликнула я, воодушевленная чудесным смешением образов, запахов и звуков. — Итак, расскажи мне все, Люси. Какой он, твой мистер Холмвуд? Или мне следует сказать, будущий лорд Годалминг?

— О! Артур просто прелесть. Он обещал вскоре навестить меня в Уитби. Я так скучаю по нему в разлуке!

— Вы уже назначили дату свадьбы?

— Нет, но мама настаивает, чтобы мы поженились как можно раньше, возможно, уже в сентябре. Должна признаться — надеюсь, Мина, тебе можно об этом сказать, — до сентября осталось так мало! Я приняла предложение Артура всего два месяца назад и до сих пор не привыкла к мысли, что скоро выйду замуж.

— Но ты писала, что безумно влюблена в Артура и в восторге от помолвки. — Я удивленно уставилась на Люси.

— Так и есть! Я люблю Артура. Он такой высокий и красивый, у него чудесные кудри. У нас ужасно много общего, и мама просто обожает его. Я знаю, что он идеально мне подходит, и очень счастлива.

Мы перешли через мост — единственный путь на Восточный утес. На противоположной стороне начиналась очередная длинная лестница, та самая, на которую Люси указала из экипажа. Она изящно вилась, поднимаясь от города к развалинам аббатства и церкви.

— Если ты счастлива, Люси, то почему выглядишь такой беспокойной? — спросила я по пути.

— Я выгляжу беспокойной? — Люси наморщила лобик знакомым милым движением. — Я не нарочно! Просто я немного расстроилась, когда поняла, что это наши последние совместные каникулы, Мина. Только ты и я!.. Очень скоро меня станут считать не юной леди на выданье, а здравомыслящей, пожилой, замужней женщиной. Меня так волновала молодость, восхищение и любовь мужчин! Подумать только, все кончено, когда мне нет и двадцати!

Унылое выражение хорошенького личика Люси едва не заставило меня рассмеяться.

— Милая моя Люси! — Я взяла ее за руку. — Я и хотела бы посочувствовать, но, боюсь, никогда не испытывала того волнения, о котором ты говоришь. У меня был лишь один поклонник — Джонатан. Не каждая девушка получает предложения руки и сердца от трех мужчин в один день.

— Я до сих пор поражаюсь, вспоминая об этом! — Люси изумленно покачала головой. — Вот уж правду говорят, то пусто, то густо. До двадцать четвертого мая я не получила ни одного предложения, по крайней мере настоящего. Если не считать тот раз, когда Уильям Рассел спрятал кольцо в моем куске торта с глазурью. Тогда нам было по девять лет. Помню, как Ричард Спенсер поцеловал меня в поле за школой Аптон-холл и попросил выйти за него замуж. Я была совсем девочкой, а они — глупыми мальчишками. Толпы мужчин восхищались мной после возвращения в Лондон, но ни один даже не собирался задать самый главный вопрос, и вдруг сразу три предложения!

Люси прислала мне подробный отчет о том удивительном дне. Доктор Джон Сьюард, превосходный молодой врач, зашел утром, объявил о своей любви и попросил ее руки. За ним последовал другой поклонник — богатый американец из Техаса, мистер Квинси П. Моррис, близкий друг доктора Сьюарда и мистера Холмвуда, — который высказал ту же искреннюю просьбу сразу после обеда. Охваченной сожалением Люси пришлось объяснить, что она вынуждена отклонить их предложения, поскольку влюблена в другого мужчину. В тот же день Артур Холмвуд улучил спокойную минутку для собственного сладостного признания, охотно принятого Люси.

— Наверное, это очень приятно — обнаружить, что тебя обожает столько достойных, благородных и богатых мужчин, — заметила я.

— Это было чудесно, но в то же время слишком, чересчур ужасно. Не представляю, как доктор Сьюард и мистер Моррис сумели понять, что влюблены. Ведь всякий раз, когда они заходили с визитом, мама принуждала меня сидеть сложа руки, невинно улыбаться и скромно заливаться румянцем в ответ на каждое их слово, пока она плела нить беседы. Это было так глупо, что иногда я хотела кричать от разочарования. Все же мне нравились все трое. Наконец мы остались наедине, и каждый излил мне свою душу. После чего я должна была прогнать двоих, жестоко униженных, сознавая, что они покидают мою жизнь навсегда! Я разразилась слезами, когда увидела лицо доктора Сьюарда, таким опечаленным и убитым горем он был. Когда я сказала мистеру Моррису, что у меня есть другой, он ответил со своим очаровательным техасским акцентом: «Малышка, своей честностью и отвагой вы приобрели во мне друга, а это куда большая редкость, чем возлюбленный». Он наговорил много мужественных и благородных вещей о своем сопернике, даже не зная, что это Артур, его лучший друг. Затем… я сообщила тебе в письме, о чем мистер Моррис попросил меня перед уходом?

— Да! Он хотел получить поцелуй, наверное, чтобы смягчить удар, и ты согласилась! — Мы остановились на середине подъема, желая перевести дыхание, и я взглянула на подругу. — Признаться, я была слегка удивлена.

— Почему?

— Люси, нельзя целовать всех претендентов на твою руку только потому, что тебе их жалко!

— Всего один поцелуй! Ах, Мина! Почему нельзя выйти сразу за троих мужчин, а то и побольше, как уж получится? Так было бы намного спокойнее!

— Вот дурочка! Выйти за троих сразу? Как тебе только такое в голову пришло? — Я расхохоталась и заключила Люси в объятия.

— Я ужасно расстроилась оттого, что мне пришлось огорчить двоих из них.

— На твоем месте я не стала бы переживать из-за доктора Сьюарда и мистера Морриса. — Мы возобновили подъем. — Со временем они оправятся от разочарования и найдут других молодых женщин, которые будут заглядывать им в рот.

— Надеюсь, ты права. Считаю, что каждый заслуживает того счастья, которое нашли мы с Артуром и вы с Джонатаном.

— Я тоже. Стать женой Джонатана… провести жизнь вместе, помогать ему в работе, стать матерью… Это все, о чем я когда-либо мечтала.

Люси мгновение помолчала, а затем спросила:

— Мина, ты всегда это чувствовала?

— Что именно?

— Я знаю, что вы с Джонатаном давно были друзьями, но ты не считала его поклонником до недавнего времени. Ты когда-нибудь думала о другом мужчине, до Джонатана?

— Нет. Никогда.

— Неужели? Разве после того, как я покинула Аптон-холл, не появился какой-нибудь юноша или мужчина, который нравился тебе и которому нравилась ты? Некто, о ком ты никогда не говорила?

— Ты знала бы об этом, Люси. Я всегда тебе все рассказывала.

— Ну нет, так не пойдет. У девушки должна быть парочка секретов. — Люси игриво захлопала ресницами, рассмеялась и добавила: — Надеюсь, ты поняла, что это шутка, Мина. У меня тоже нет секретов от тебя… или от Артура. Мама говорит, что честность и уважение — самое важное в браке, даже важнее, чем любовь, и я с ней согласна. А ты?

— Я тоже. Мы с Джонатаном ненавидим скрытность. Давным-давно мы заключили торжественный договор, что всегда будем безупречно искренни друг с другом. Мы полагаем, что это обещание приобрело особую значимость с тех пор, как мы решили стать мужем и женой.

— Так и должно быть.

Мы уже поднялись по лестнице и шли мимо церкви Святой Марии — похожего на крепость каменного здания с коренастой колокольней и зубчатой крышей, крепкое сложение которого, казалось, идеально подходило, чтобы выдерживать натиск ветров Северного моря. Дорожка привела нас к примыкающим развалинам аббатства Уитби — пустынным, впечатляющим и на редкость величественным руинам огромного размера, раскинувшимся на зеленых лугах и окруженным полями, испещренными овцами. Мы невольно в изумлении уставились на развалины, восхищаясь просторным нефом без крыши, устремленным к небу южным трансептом и изящными ланцетными окнами[2] восточной оконечности бывшей церкви аббатства.

— Перед приездом я прочла чудесную легенду об этом аббатстве, — припомнила я. — Говорят, что летним днем, когда луч солнца упадет на северную часть хоров под определенным углом, в одном из окон можно увидеть леди в белом.

— Леди в белом? Но кто она?

— По слухам, призрак святой Хильды, саксонской принцессы, основавшей этот монастырь в шестом веке в надежде отомстить викингам, которые захватили ее дворец.

— Призрак! — со смехом воскликнула Люси. — Ты веришь в призраков?

— Разумеется, нет. Несомненно, это видение — всего лишь отражение, порожденное солнечными лучами.

— Что ж, а мне больше нравится легенда. Она намного романтичнее.

Мы оставили аббатство, отправились в обратный путь и вышли на открытое пространство между церковью и утесом, полное ветхих могильных плит.

— Боже праведный! — поразилась я. — Какое обширное кладбище — и великолепный вид!

Несомненно, кладбище, окружавшее церковь, было весьма большим и удачно расположенным. Картинно раскинувшееся на вершине высокого утеса, с одной стороны оно выходило на город и гавань, с другой — на море и производило впечатление популярного места. Не менее пары десятков человек прогуливались по тропинкам, пересекавшим кладбище, или сидели на скамьях, наслаждаясь видом и бризом.

Пейзаж притягивал нас, как магнит. Мы немедленно направились к возвышению, обнаружили железную скамью, выкрашенную в зеленый цвет и расположенную почти на краю утеса, и сели. Отсюда открывался великолепный панорамный вид на город и гавань, бескрайнее искрящееся море, волнорезы, два маяка и длинные полосы песчаных пляжей по всему побережью, до самого мыса, уходящего в море. Рядом с нами два художника стояли у мольбертов. За нашими спинами в полях блеяли овцы и ягнята. Я слышала стук копыт ослика на мощеной дорожке внизу и неясное бормотание прохожих. Все было мирным и совершенно безмятежным.

— По-моему, это лучшее место в Уитби, — заявила я.

— Не могу не согласиться, — ответила Люси. — А это лучшая скамейка. На будущее объявляю ее нашей собственностью.

— Пожалуй, мне следует почаще подниматься сюда, чтобы читать или писать. — Я радостно улыбнулась.

Если бы я тогда подозревала о событиях, которые произойдут на этом самом месте, гибельно изменят судьбу Люси, драматично и неумолимо повлияют на мою, то развернулась и настояла бы на немедленном отъезде из Уитби. По крайней мере, хочется верить, что мне хватило бы мужества поступить подобным образом. Но разве можно вообразить невообразимое? Особенно если все начинается так невинно?

Я проснулась рывком, с колотящимся сердцем и услышала, что буря продолжает реветь снаружи. Сон был удивительно реальным, образ темной фигуры без лица продолжал стоять перед моими глазами. Кто или что это было? Почему он назвал меня своей любовью? Почему он идет за мной? Мои размышления были прерваны, когда я услышала шорох. Я чиркнула спичкой и увидела, что Люси сидит в одной сорочке на кровати и надевает ботинки. Я зажгла лампу и подошла к подруге.

— Люси, милая. Ты должна вернуться в постель.

— Нет, — ответила она, решительно отпихивая меня во сне. — Мне пора. Он идет за мной.

Меня охватило мрачное предчувствие. Разве не те же слова я только что услышала во сне?

— Кто идет?

— Мне пора! — только и ответила она, завязывая шнурки.

Я с немалым трудом смогла убедить Люси в том, что ни при каких обстоятельствах не позволю ей покинуть комнату. Она не проснулась, но так и не угомонилась; затем снова попыталась встать и одеться.

«Как странно, — думала я, когда мне удалось снова уложить ее в кровать и самой нырнуть под одеяло. — Разве мог мне и Люси привидеться один и тот же сон?»

Мы с Люси так устали от долгой прогулки, что прокрались в свою комнату, как только позволили приличия. Через несколько минут Люси мирно дремала в своей кровати, а я с удовольствием опустила голову на подушку, едва закрыв свой дневник.

Я уснула… или грезила наяву? Не знаю, помню лишь, что высокая фигура с красными глазами из недавнего сна снова предстала предо мной.

Из темноты донесся голос, равно непреклонный и обольстительный:

— Дорогая, скоро ты станешь моей.

Я очнулась, задыхаясь, с колотящимся сердцем. Почему мне продолжает сниться один и тот же сон… если это не явь? Что означают его слова? Чья я «дорогая»?

Я понятия не имела, сколько времени. В комнате было очень темно и удивительно тихо. Внезапно я поняла, что не слышу дыхания Люси, испугалась, нащупала спичку, зажгла огонь и… меня охватил ужас. Кровать Люси была пуста! Хуже того, ключ от нашей спальни торчал в замке, а не висел у меня на запястье.

Я вскочила с кровати и бросилась обыскивать дом, но Люси нигде не было. Более того, пока я спала, кто-то отпер входную дверь. Задыхаясь, я вернулась в нашу спальню, надела ботинки и, ради соблюдения приличий, заколола крупной английской булавкой большую тяжелую шаль на плечах. Беглая проверка одежды Люси показала, что ее пеньюар и все платья на месте. Значит, она вышла в ночь в одной лишь тонкой белой сорочке! Я в ужасе поспешила на поиски подруги.

Я пробежала по Кресент и Норт-Террас, вертя головой в надежде увидеть стройную фигурку в белом. Ночь была прохладной и ветреной, и я дрожала на бегу. Полная луна светила ярко и то и дело выглядывала в прорехи тяжелых, быстро мчащихся темных туч. На краю Западного утеса я всмотрелась в даль, опасаясь, что Люси могла отправиться на нашу излюбленную скамейку на кладбище по ту сторону гавани.

Сперва окрестности церкви Святой Марии были скрыты в тени, и я ничего не могла различить. Затем, одновременно с гулким ударом колоколов, лунный луч выхватил церковь и кладбище, и я увидела именно то, чего опасалась. Фигура в белоснежном одеянии полулежала на нашей любимой скамейке, а другая — угольно-черная — склонилась над ней.

Охваченная все возрастающим страхом, я бросилась по лестнице вниз к причалу. Город был окутан мертвой тишиной. Я не встретила ни души на своем пути мимо рыбного рынка, через мост и далее по словно бесконечной лестнице, ведущей к церкви. Расстояние было значительным, возможно, около мили. Я бежала со всех ног, но мне понадобилось время, чтобы его преодолеть. В конце подъема я ловила ртом воздух. В боку кололо, но я не сдавалась. Наконец в неярком сиянии серебристой луны я вновь увидела темноволосую фигуру, полулежащую на скамейке. Это была Люси! К моему ужасу, высокое черное… нечто по-прежнему склонялось над ней.

— Люси! Люси! — закричала я.

Ответа не последовало. Я вздрогнула от страха, когда темная фигура за спиной Люси выпрямилась и на меня уставилась пара сверкающих красных глаз. Кто это? Человек или дикий зверь? А красные глаза! Такие же, как у существа, виденного мною во сне! Это реальность или всего лишь порождение моего страха и фантазии?

Мое сердце отчаянно колотилось, когда я бежала мимо церкви, где на мгновение потеряла Люси из виду. Если это существо реально, то что оно делает рядом с Люси? Как она здесь очутилась? Пришла к нему по доброй воле? Он — или оно — подчинил ее себе? Люси бодрствует или спит? Боже праведный… она мертва?

Я бежала по пустому кладбищу, но когда достигла подруги, загадочная фигура исчезла. Люси лежала лицом вверх на железной скамье. Ее ступни были босыми, глаза закрытыми, длинные кудри цвета воронова крыла рассыпались по сторонам, губы изгибались в полуулыбке, она дышала медленно и томно. Я вздохнула от облегчения. Люси жива и явно спит! В страхе оттого, что красноглазый призрак может вернуться в любую секунду, я огляделась, но вокруг было темно и тихо.

Люси начала дрожать во сне. Я быстро обернула ее своей шалью и заколола ткань булавкой на горле. Увы, судя по тому, что она поднесла руку к горлу и застонала, я, видимо, невольно уколола подругу. Я села рядом, сняла ботинки и надела на нее, а затем осторожно попыталась разбудить. Это получилось не сразу. В конце концов мне пришлось несколько раз позвать ее по имени и хорошенько встряхнуть, чтобы привести в чувство.

— Мина? — прошептала Люси, когда наконец открыла глаза и сонно улыбнулась. — Что случилось? Зачем ты разбудила меня?

Я старалась говорить спокойно, чтобы не напугать ее:

— Дорогая, ты снова ходила во сне.

— Правда? Как забавно. — Люси зевнула, потянулась, оглядываясь по сторонам, и удивленно спросила: — Где мы? На кладбище?

— Да, моя милая.

— Ах!

На мгновение она смутилась, больше того, вероятно, была потрясена, оказавшись среди ночи на кладбище в одной сорочке, но лишь мило улыбнулась, вздрогнула, обвила меня руками и спросила:

— Я правда поднялась сюда совсем одна?

— Боюсь, что так. Люси, я видела кого-то рядом с тобой. Ты что-нибудь помнишь?

— Нет, ничего, с тех пор как легла в кровать, — в ее голосе появились нотки испуга. — Кого ты видела?

— Не знаю. Я находилась далеко, было очень темно. Возможно, мне померещилось.

— Я ничего не помню, — повторила она, морща лоб. — Кроме того, что… мне снился сон. Все как в тумане. Ты же знаешь, я никогда не помню снов. Могу сказать только, что шла по дорожке. Я услышала лай и увидела…

Внезапно она умолкла, голубые глаза подруги затуманились.

— Что ты увидела?

Люси долго молчала, затем покачала головой и резко ответила:

— Забыла.

Я подозревала, что Люси помнит больше, чем говорит. Однако место и время были неподходящими для расспросов. Темный призрак с красными глазами наполнил меня дурными предчувствиями.

— Идем. Ты должна немедленно вернуться домой.

Люси покорно встала и пошла за мной. Когда мы ступили на гравийную дорожку, она заметила, что я морщусь, наступая босыми ногами на острые камни.

— Постой, — поразилась Люси. — Почему на мне твои туфли? Ты должна их забрать.

— На это нет времени! Мы должны поскорее вернуться домой. Вдруг кто-то увидит, как мы раздетые и босые бродим по кладбищу среди ночи? Что о нас подумают?

Подобная перспектива, похоже, встревожила Люси. Она не стала настаивать, а прибавила ходу. По дороге домой мое сердце колотилось от страха, что нас заметят или — намного хуже — мы снова встретим загадочного кладбищенского обитателя. К счастью, мы добрались до спальни, так никого и не встретив, и крепко заперли за собой дверь.

Вымыв ноги, мы опустились на колени у моей кровати, чтобы поблагодарить Господа за благополучное возвращение домой. Когда мы встали, Люси обняла меня и сказала:

— Спасибо, что пошла за мной, Мина.

Мы крепко обнялись.

— Страшно подумать, что случилось бы, проснись ты на темном кладбище совсем одна.

— Да, — коротко ответила она.

Когда подруга высвободилась из моих объятий, на ее лице мелькнуло странное выражение. О чем она умолчала? Мне хотелось спросить, но не хватало решимости. В конце концов, у меня тоже есть тайная вина — знакомство с мужчиной на кладбище.

— Слава богу, ты в безопасности. Но мне хотелось бы знать, как ты сумела снять ключ от комнаты с моего запястья, не разбудив меня!

— Извини. Я не помню, — пожала плечами Люси.

Я тихо стояла, пока подруга заново привязывала ключ к моему запястью, на этот раз затягивая узлы на ленте покрепче. Мы забрались в свои кровати и долго молчали.

Я дрожала под покрывалом, слишком взбудораженная, чтобы уснуть, думала, что Люси мирно спит; но вдруг из темноты раздался ее голос.

— Мина, можно попросить тебя кое о чем?

— О чем угодно, моя дорогая.

— Пообещай никому об этом не рассказывать. Даже маме.

Я помедлила. Разумеется, я понимала, о чем беспокоится Люси. Если подобная история станет хоть кому-то известна, то репутация девушки жестоко пострадает. Дело не в сомнамбулизме, а в непристойности ночного появления раздетой на кладбище. Сплетники непременно исказят произошедшее.

— Тебе не кажется, что твоя мама вправе знать?

— Нет. В последнее время она не слишком хорошо себя чувствует. Я не хочу давать ей лишний повод для беспокойства. Представляешь, как она встревожится, если узнает? К тому же она недостаточно сдержанна. Они с Артуром очень близки. Я просто умру, если мама ему расскажет.

— Хорошо. Я буду молчать. Давай считать, что ничего не случилось.

Люси уверяла, что слишком вымотана после танцев, чтобы ходить во сне, но той ночью я все равно заперла дверь и, как обычно, привязала ключ к запястью. Люси сразу же уснула и казалась такой безмятежной, что я не ожидала никаких хлопот. Однако мои надежды на мирную ночь оказались тщетны. В голове теснились мысли о мистере Вагнере и моем на редкость недостойном поведении. Когда я наконец забылась сном, меня дважды будила Люси, которая нетерпеливо пыталась выйти. Всякий раз она казалась раздосадованной тем, что дверь заперта, и мне приходилось укладывать ее в кровать.

На следующий день Люси отпустила совершенно неожиданное замечание, когда мы возвращались домой к ужину. Мы провели день на своей скамейке на Восточном утесе. Я опасалась, что это место станет немного другим… и даже зловещим, поскольку нашла на нем Люси в столь компрометирующем виде всего две ночи назад. Но она словно полюбила его даже крепче меня. Более того, мне приходилось прикладывать массу усилий, чтобы отвести ее домой поесть.

Мы как раз поднялись на вершину лестницы, ведущей с Западного причала, и остановились, чтобы насладиться пейзажем. Солнце висело совсем низко, окутывая церковь и аббатство на дальнем утесе чудесным розовым сиянием. При виде этого взор Люси странно затуманился, и она мечтательно произнесла:

— Снова его красные глаза! Они ничуть не изменились.

Захваченная врасплох, я уставилась на нее. Люси впервые упомянула те самые красные глаза, которые я дважды видела во сне и один раз на вершине утеса над телом Люси в ту ужасную ночь. Выражение ее лица было таким странным, что я проследила за ее взглядом. Она смотрела через гавань, на Восточный утес, на ту самую скамейку, которую мы только что покинули. Я с трудом разглядела на ней одинокую темную фигуру и, пораженная, ахнула, поскольку, несмотря на немалое расстояние, глаза незнакомца и вправду пылали, как два раскаленных уголька. Через мгновение иллюзия исчезла, словно ее породило алое свечение заходящего солнца.

— Люси, о чем ты говоришь?

— Что? — Подруга растерянно моргнула, как будто возвращаясь из грез наяву.

— Ты что-то сказала о мужчине с красными глазами.

— Правда? — Она странно хихикнула и покачала головой. — Понятия не имею, о чем я.

Я не поверила ей, но она больше не сказала об этом ни слова.

Вскоре после завтрака я отправилась в писчебумажную лавку, расположенную в паре кварталов, чтобы купить чернил для ручки. Выходя с покупкой на улицу, я наткнулась на мистера Вагнера.

— Доброе утро, — улыбнулся он.

— Мистер Вагнер. — При виде его я воспрянула духом, но улыбнуться все же не смогла.

— С вами все в порядке?

«Нет, — подумала я. — Не все. Я испытываю чувства к вам, а вы ко мне, и это никуда не годится».

— Я очень беспокоюсь о своих друзьях, — вслух ответила я. — Дела у них идут неважно.

— Как жаль. Могу я чем-нибудь помочь?

— Сомневаюсь. Разве что вам известен хороший врач в Уитби.

— Я охотно наведу справки в этом отношении.

— Весьма любезно с вашей стороны.

В этот миг из соседнего здания почты вышла коренастая краснощекая женщина с несколькими письмами в руках.

При виде меня она удивленно ахнула и воскликнула:

— Мисс Мюррей!

— Боже, — прошептала я.

— Кто это? — спросил мистер Вагнер.

— Наша хозяйка, миссис Абернати — весьма словоохотливая дама.

Я еще ни разу не встречала знакомых, находясь в обществе мистера Вагнера, не считая того случая, когда представила его Люси в павильоне. Теперь же миссис Абернати решительно подошла к нам и с безмерным любопытством уставилась на мистера Вагнера.

— Так-так-так, мисс Мюррей! — Она смаковала каждое слово. — И кто же ваш красавчик дружок?

Мистер Вагнер посмотрел на нее не менее пристально и произнес глубоким низким голосом:

— Да, в общем-то, никто, мадам.

Миссис Абернати на мгновение застыла на месте с отвисшей челюстью, затем резко повернулась ко мне, как будто начисто забыла о моем спутнике, и сообщила:

— Вам письмо, мисс Мюррей. До свидания.

Она вложила конверт мне в руку, развернулась и унеслась прочь, прежде чем я успела ее поблагодарить.

— Ах! — радостно воскликнула я.

— Это от Джонатана? — спросил мистер Вагнер.

— Нет. От его нанимателя, но, возможно, он переслал еще одно письмо от Джонатана.

Я поспешно вскрыла конверт. В нем лежала короткая сопроводительная записка от мистера Хокинса и, как я и надеялась, еще одно письмо. Но при виде обратного адреса я в ужасе вскрикнула.

— Что случилось?

— Письмо, которое он переслал! На нем стоит штемпель больницы в Будапеште. Да и почерк… Я никогда его раньше не видела.

Я разорвала конверт и быстро просмотрела первые строки послания.

Эта новость, столь долго ожидаемая с надеждой и страхом, наполнила меня таким страданием и облегчением, что я разразилась слезами.

Мистер Вагнер с участием смотрел на меня, пока я старалась взять себя в руки.

— Он?..

— Ах! Сэр, Джонатан нашелся! — всхлипывая, выговорила я. — Он в больнице в Будапеште!

— Надеюсь, ему ничто не угрожает?

— Не знаю. Мне надо немедленно вернуться домой и дочитать письмо. Прошу меня извинить…

— Постойте. Мисс Мюррей, ваши чувства совершенно расстроены. Позвольте помочь вам. Я провожу вас домой.

— Нет! Простите, но… спасибо за… Прощайте, сэр. Прощайте!

— Прощайте? — изумленно повторил он.

Его глаза сузились, на лицо набежала тень, и меня внезапно охватили самые дурные предчувствия.

Я промолчала и в слезах ринулась прочь, сжимая письмо в кулаке. Я ни разу не обернулась, но ощущала жаркий взгляд мистера Вагнера до самого конца улицы и еще долго после того, как завернула за угол и скрылась из виду.

Добравшись до наших комнат на Кресент, я прошла прямиком в гостиную и упала на стул у окна, где вытерла глаза и приступила к чтению. Люси и ее мать, которые щебетали тет-а-тет, заметив мое смятение, немедленно бросились ко мне, уселись на стулья и засыпали меня тревожными вопросами. Я объяснила, что в сообщении говорится о Джонатане, и умолила подождать, пока дочитаю. В письме было несколько страниц. Проглотив его содержимое, которое наконец рассеяло неизвестность, тяготившую меня столь долго, я снова заплакала.

— Что случилось, Мина? — спросила Люси. — С Джонатаном все в порядке?

— Он болен, — всхлипывая, ответила я. — Вот почему не писал. Все это время лежал в больнице в Будапеште с воспалением мозга!

— Воспалением мозга? — в тревоге воскликнула миссис Вестенра. — Милая, но это же очень серьезно.

Я кивнула, смахивая слезы.

— Письмо от сиделки, сестры Агаты, которая ухаживает за ним. Она пишет, что он, по-видимому, испытал некое ужасное потрясение. — Я зачитала вслух: — «В бреду он говорил о кошмарных вещах: о волках, яде и крови, призраках и демонах, страшно вымолвить, о чем еще. Будьте осторожны, избегайте разговоров обо всем перечисленном как можно долее. Подобная болезнь оставляет неизгладимый след».

— Волках, крови и демонах! — повторила Люси. — Какой ужас! Интересно, что породило подобные фантазии?

— Похоже, никто не знает. Насколько я поняла, он сел на поезд из Клаузенбурга и впал в состояние горячечного бреда. Сестра утверждает, что написала бы раньше, но им лишь недавно удалось выяснить имя Джонатана и узнать, откуда он приехал. Он явно идет на поправку, о нем хорошо заботятся, но сестра пишет, что ему придется оставаться в больнице еще несколько недель.

— Что ж, это хорошая новость. — Миссис Вестенра похлопала меня по колену. — Теперь ты хотя бы знаешь, где он и что ему ничто не угрожает.

— Да. Но как странно, что он послал это письмо мистеру Хокинсу, а не мне. Я написала Джонатану в Трансильванию и оставила свой адрес в Уитби. Наверное, он так и не получил моих писем. Он просит денег, чтобы заплатить за лечение… и милый мистер Хокинс в своем письме поясняет, что уже перевел ему нужную сумму. Ах! Подумать только, что Джонатан сейчас один-одинешенек в больнице в Будапеште! Я должна немедленно отправиться к нему!

— Конечно же, — подтвердила Люси.

Но когда я взглянула на подругу, моя решимость поколебалась. Внешне она была в хорошем настроении — наверняка притворялась ради спокойствия матери, — но по-прежнему казалась очень бледной и изнеможенной. Мне никак не удавалось забыть две странные отметины на ее шее. Я знала, что они до сих пор не затянулись, сколько бы Люси ни прятала их под воротником и бархоткой.

— Но разве я могу? — покачала я головой. — Ты тоже нездорова, Люси. Мы не знаем причины твоего недомогания, и ты по-прежнему склонна ходить во сне. Я должна остаться и позаботиться о тебе.

— Нет, не должна, — ответила Люси.

— Я позабочусь о дочери, — пообещала мать. — Впредь мы будем спать в одной комнате, если понадобится.

Я вздохнула. Сердце миссис Вестенра было таким хрупким! Похоже, все, кого я любила больше всех на свете, заболели.

Я разрывалась на части и с сомнением спросила:

— Вы уверены, что справитесь без меня?

— Мина, твое место — рядом с твоим женихом, а мое — возле моего, — заверила Люси. — Неужели ты забыла? Артур приедет через день или два! Он позаботится обо мне, если будет нужно. Наверное, я просто чахну от тоски. С ним я снова расцвету!

Это замечание несколько развеяло мои опасения, поскольку я знала, что мистер Холмвуд на редкость преданный и умный мужчина. Но меня пронзила другая мысль: если я уеду, то мне придется попрощаться с мистером Вагнером навсегда! По всей вероятности, я больше не увижу его. Осознание этого факта причинило мне острую боль, но я ничего не могла поделать.

— В таком случае я должна поехать к Джонатану, причем как можно скорее, — решила я. — Я помогу ухаживать за ним, если сумею, и отвезу его домой.

— Будапешт — это очень далеко? — спросила Люси.

— Да. В Венгрии, — ответила я. — К счастью, у меня есть скромные сбережения. Я хотела оплатить часть свадебных расходов, но… Миссис Вестенра, вы не знаете, сколько стоит подобная поездка? Джонатан не поделился со мной сведениями о своих путевых затратах, а я никогда не покидала Англии.

— Не волнуйся, милая, — ласково сказала миссис Вестенра. — Мы с Люси бывали на континенте и прекрасно знаем все тонкости. Пересечь пролив совсем несложно, а европейские поезда не так уж и дороги. Что касается расходов, я охотно помогу тебе.

— Миссис Вестенра, вы очень добры, но я не приму ваших денег.

— Я вынуждена настаивать. Ты говорила, что мистер Хокинс послал некую сумму в больницу, где лежит Джонатан, но это не может стоить дешево. А сколько недель он там провел? Даже если тебе хватит сбережений на дорогу, очень скоро ты останешься без гроша в одном из самых отдаленных уголков Восточной Европы. Я тебе этого не позволю. — Я снова начала протестовать, но миссис Вестенра продолжила: — Мина, считай это заблаговременным свадебным подарком. Долгие годы вы с Джонатаном много работали и мало получали. Люси собирается выйти за очень богатого человека. Муж оставил мне порядочный доход. Если я не могу потратить его малую долю на помощь другу в нужде, то для чего он мне?

Мать Люси бросила на меня выразительный взгляд, который я приняла за напоминание о секретном признании в болезни сердца. Я поняла то, о чем она промолчала. Ей недолго оставалось жить, и, не нуждаясь в деньгах, миссис Вестенра хотела поделиться со мной.

— Спасибо, — тихо уступила я. — Вы очень щедры.

Мы сошлись на том, что я должна уехать рано утром, и начали составлять маршрут путешествия. Я послала телеграмму в будапештскую больницу, сообщая Джонатану о своих планах, и остаток дня собирала вещи. В июле я оставила школу навсегда, поэтому привезла в Уитби все, чем владела. Я решила путешествовать налегке и взять с собой как можно меньше вещей: всего две сумки с единственной переменой платья. Сундук должны были отослать в Эксетер, на попечение мистера Хокинса, чтобы вещи ждали меня по возвращении.

Когда мы с Джонатаном прибыли в Эксетер четырнадцатого сентября, мистер Питер Хокинс ждал нас в экипаже.

— Мои дорогие дети! — Он поцеловал меня в щеку и сердечно пожал руку Джонатану, когда наш багаж погрузили и мы сели напротив него. — Простите, что не встретил вас на платформе. Я уже много недель страдаю от подагры и мало где бываю.

— Я так рада видеть вас, мистер Хокинс! — с любовью воскликнула я. — Очень жаль, что вы нездоровы.

— Не тревожься обо мне. Это всего лишь нытье старика. Лучше дай взглянуть на вас. Мина, ты прекрасна, как всегда. Джонатан, ты немного похудел и побледнел, но в целом выглядишь неплохо, учитывая обстоятельства. Должен сказать, я испытал немалую радость, да что там, облегчение, когда увидел вас в целости и сохранности.

— Мы рады возвращению, сэр, — ответил Джонатан. — Еще раз спасибо за все, что вы для нас сделали в Будапеште.

— Это меньшее, что я мог, мой мальчик. Я обещал твоему дорогому отцу на смертном ложе, что позабочусь о тебе и твоей матери. До сих пор я считал, что вполне преуспел в этом отношении.

— Несомненно, сэр. Вы для меня как отец, и я всегда буду вам благодарен.

Мистер Хокинс нахмурился, морщины на его лице стали глубже, когда он пригладил редеющие седые волосы покрытой старческими пятнами рукой.

— Похоже, мне не следовало посылать тебя в Трансильванию. Последние несколько месяцев я очень волновался: отчего так долго? Что могло пойти не так? Я сожалею, что ты заболел, Джонатан. Сестра из больницы, как бишь ее, не сообщила ничего конкретного, а ты написал не больше. Правда ли, что ты перенес некое умственное расстройство?

— Да, сэр.

— Ничего не понимаю. — Мистер Хокинс печально покачал головой. — Я знаю тебя всю жизнь, Джонатан. Ты крепкий, благоразумный юноша и никогда не терял голову перед лицом трудностей. Такие люди всегда сохраняют присутствие духа. Что случилось?

Джонатан помедлил. На его лице отражалось страдание и беспокойство.

— Мне не хотелось бы об этом говорить, сэр.

Я сжала его руку в надежде передать свое безмолвное сочувствие и поддержку.

Мистер Хокинс наклонился вперед, опираясь на трость, и сказал:

— Сынок, ты отправился за границу по моему поручению. Я поехал бы сам, если бы чувствовал себя лучше. На мне лежит вся тяжесть ответственности. Граф Дракула прислал весьма любезное письмо, в котором выразил полное удовлетворение распоряжениями, сделанными от его имени, и похвалил тебя за представление их. Он ни словом не обмолвился о твоей болезни. По правде говоря…

— Прошу, оставьте этот разговор! — выпалил Джонатан, в глазах которого вспыхнули испуг и смятение, когда он выдернул у меня руку. — Простите, сэр, если вам кажется, что я подвел вас. Увольте меня, и я не стану вас винить. Но я долго и мучительно боролся за свое душевное здоровье и не желаю возвращаться к источнику недомогания. Не могу!

— Прости. Я не стану расспрашивать, сынок. — Лицо мистера Хокинса опечалилось.

Он тяжело откинулся на спинку сиденья и погрузился в горестное молчание на большую часть поездки.

Все случилось так внезапно! Вскоре после ужина мистер Хокинс пожаловался на невыносимую головную боль и попросил извинения. Мы с Джонатаном поцеловали его на ночь, и он рано лег. Позже, когда мы с мужем готовились ко сну, в комнате мистера Хокинса раздался крик. Мы выбежали в коридор и увидели, как служанка рыдает в дверях.

— Я принесла хозяину лекарство на ночь, как обычно, но бедный старый джентльмен лежит холодный как лед. Его не добудиться!

Врач сказал, что, по всей вероятности, его убила аневризма мозга, причем мгновенно. Ах! Такой славный джентльмен! Все любили его за добрый нрав и щедрую натуру… а теперь он ушел! Неожиданная смерть мистера Хокинса стала тяжелым ударом для домочадцев. Весь следующий день мы с Джонатаном слышали рыдания слуг, да и сами проливали горькие слезы, обнявшись в гостиной.

— Это так несправедливо, — с горечью произнесла я. — Я надеялась наслаждаться обществом мистера Хокинса еще много лет.

— Как и я, — ответил Джонатан, вытирая мокрые глаза дрожащей рукой. — Как я без него справлюсь, Мина? Я полагался на него во всем. Он был мне отцом, учителем и другом, сколько я себя помню, оставил мне состояние, которое превосходит самые смелые мечты людей нашего скромного происхождения. Ты знаешь, что я благодарен, но в то же время…

— Что, дорогой?

— В апреле я оставил Англию свежеиспеченным солиситором, а теперь внезапно целая фирма оказалась у меня на руках. Не знаю, смогу ли справиться со столь непомерной ответственностью.

— Конечно сможешь, дорогой. — Я взяла его за руку. — Мистер Хокинс не сделал бы тебя партнером, не будучи уверен, что ты этого достоин. Он верил в тебя, я тоже. Осталось тебе самому это сделать и решать проблемы по мере их поступления.

Мистер Хокинс завещал похоронить себя в могиле своего отца на кладбище недалеко от Центрального Лондона. Соответственно, Джонатан отдал все необходимые распоряжения. Я сообщила печальную новость Люси. Двадцать первого сентября мы сели на поезд до Лондона, куда прибыли очень поздно. Похороны были назначены на следующее утро. На мне было лучшее черное платье, то же, что и на свадьбе, а Джонатану наскоро сшили новый темный костюм. Поскольку у мистера Хокинса не было родных, мой муж оказался ближайшим другом покойного. Кроме нас и слуг похороны посетила лишь горстка людей.

Когда мы с Джонатаном стояли, держась за руки, во время простой службы у края могилы и со слезами на глазах прощались с человеком, которого почитали своим лучшим и ближайшим другом, меня внезапно охватила тоска по покойной матери супруга, которую я тоже любила, и по собственным родителям, которых никогда не знала.

— Джонатан! — сказала я, когда служба закончилась и немногочисленные присутствующие разошлись. — Ты помнишь, как мы в последний раз были в Лондоне? На похоронах твоей матери?

— Я тоже думал о ней, — печально кивнул он.

— Мне нравилось навещать ее в приюте. Она всегда пребывала в прекрасном расположении духа и умела приготовить обед из ничего за пять минут!

— До приюта не больше мили, — заметил Джонатан.

Мы не бывали там уже несколько лет, с тех пор как его мать уволилась.

— Может, заглянем в память о старых добрых временах? — предложил муж.

Я охотно согласилась. Мы дошли до приюта за полчаса. Когда мы стояли у высокого ветхого здания, разглядывая истертые каменные ступени, ведущие к передней двери, я невольно задумалась о печальных обстоятельствах своего появления здесь примерно двадцать один год назад.

— Идем! — Джонатан улыбнулся впервые за день. — Давай поздороваемся с нашим старым другом, управляющим, мистером Брэдли Хауэллом.

Однако, когда мы позвонили и вошли, оказалось, что в заведении сменилось руководство. Знакомых работников почти не осталось. Разумеется, все дети, которых мы знали, живя под крышей приюта, давно выросли и разъехались. Мы объяснили, кто такие, и испросили разрешения осмотреть дом.

Мы заглянули на кухню, одно из наших излюбленных мест в ту пору, когда мать Джонатана заправляла хозяйством, но там не нашлось ни единой знакомой души. Поскольку прислуга хлопотливо собирала обед, мы поспешили выйти.

— Так странно вернуться в привычные старые коридоры и оказаться чужаком, — прошептала я Джонатану, когда мы медленно шли по знакомому темному коридору первого этажа.

— Я проводил больше времени внизу, с тобой и другими детьми, чем наверху, в наших с матерью комнатах, — кивнул он.

— Помнишь, как мы украли конфеты из стола мистера Хауэлла, а потом спрятались в чулане под лестницей и слопали все до единой? — спросила я.

— Мне было так плохо, что я несколько месяцев не мог смотреть на сладкое!

Мы еще некоторое время обменивались воспоминаниями о детских шалостях и смеялись. Проходя мимо столовой, мы услышали громкий гул голосов, размеренный звон вилок и ложек и по очереди заглянули в окошко, проделанное в двери. Я увидела не меньше пятидесяти детей, которые сидели за длинными столами и обедали. Их бледные личики и одежда с чужого плеча напоминали меня в том же возрасте. Я испытала укол боли.

Внезапно по коридору пробежал мальчик лет восьми со взволнованным лицом. Он направлялся к столовой. Когда мы с Джонатаном посторонились, чтобы пропустить его, ребенок замер, поднял на нас широко распахнутые глаза и с надеждой спросил:

— Вы хотите кого-нибудь усыновить?

— Увы, нет, молодой человек, — ласково ответил Джонатан. — Мы просто пришли в гости. Мы жили здесь в детстве.

Мальчик оценил блестящие новые туфли и костюм Джонатана, затем его взгляд задержался на прекрасном шарфе из красного кашемира.

— Похоже, у вас дела идут на лад! Обожаю красный цвет.

— Правда? — улыбнулся Джонатан.

Я знала, что шарф подарил ему мистер Хокинс много лет назад. Джонатан очень дорожил им, но все же произнес, не раздумывая ни секунды:

— Он твой.

Муж обернул шарфом шею мальчика, который лишился дара речи от радости. Чувства переполнили его, он распахнул дверь и растворился в столовой.

Когда мы шли по коридору, я сжала руку Джонатана и сказала:

— Очень милый и щедрый поступок.

— Я хотел бы подарить каждому из них дом и любящих родителей, — лишь пожал плечами Джонатан.

Мы подошли к фойе, когда рядом возникла старуха в белом чепце и переднике. Я сразу узнала в ней служанку, которую всегда не любила. Именно она сплетничала о моей матери, когда мне было всего семь лет. При виде нас старуха остановилась и воскликнула:

— Лопни мои глаза, если это не мисс Мина и мастер Джонатан! Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, миссис Прингл, — вежливо ответила я. — Как поживаете?

— Как всегда, только прибавилось лет да сварливости. А у вас как дела?

— Неплохо, спасибо, мэм, — ответил Джонатан. — По правде говоря, мы поженились.

— Да ну? Повезло вам. Ваша мама была бы рада.

Она взглянула на меня и на мгновение умолкла, как будто пытаясь припомнить нечто давно забытое.

— Что ж, мэм, приятно было вас повидать, — улыбнулся Джонатан. — Доброго дня.

Он взял меня за руку, и мы направились к двери, когда старуха выпалила:

— Вы получили тот конверт, мисс Мина?

— Какой конверт? — Я удивленно обернулась.

— Ну, тот самый, который оставили для вас, когда вы были девочкой.

Мы с Джонатаном обменялись взглядами, и я ответила:

— Никакого конверта я не получала, миссис Прингл. Откуда вы о нем знаете?

— Я была тут, когда он пришел. Молодая женщина сунула его мне в руки на пороге. Она выглядела совсем больной и бледной, помнится, я еще подумала: не жилица на белом свете. Женщина написала на нем ваше имя и велела передать директору приюта с наказом вручить вам в восемнадцать лет.

— Когда это случилось? — Мое сердце лихорадочно забилось.

— Вам было шесть или семь лет, насколько я помню.

— Кто оставил письмо? Моя мать? Что в нем было написано?

Старуха опустила взгляд. По ее хитрому виду было понятно, что она сперва прочла письмо, а потом отдала его директору заведения… если, конечно, вообще это сделала.

— Откуда мне знать, мэм. Странно, что мистер Хауэлл не послал его вам, когда вы вошли в возраст. Наверное, просто забыл.

Я была поражена и взбудоражена новостью. Наконец-то я что-то узнала о матери, не считая сплетни о ее недостойном поведении, которая так огорчала меня в детстве! Но в то же время меня расстроило, что она была больна. Мы попрощались с миссис Прингл и отправились на поиски нового директора заведения. Этот усатый занятой мужчина сказал, что ничего не знает ни о каком письме, адресованном мне, но с радостью переправит конверт, если вдруг наткнется на него. Я дала ему свой адрес в Эксетере, и мы удалились.

— Ах, Джонатан! — воскликнула я, когда мы шагали по улице. — Поверить не могу! Письмо для меня… Возможно, от моей собственной матери!

— Есть шанс, что он найдет его, но не слишком на это рассчитывай, дорогая. Письмо могли давным-давно выбросить.

— Все равно. Сознавать, что она думала обо мне, совсем еще маленькой, хотела со мной связаться… Право, на душе становится легче.

День перевалил за середину. Обедая в кафе, мы вспомнили еще несколько счастливых мгновений детства. Джонатан предложил помочь приюту, пожертвовав ему часть только что унаследованных средств, и я согласилась. Мы пытались решить, на что потратить несколько оставшихся до поезда часов. Я хотела нанести визит Люси и ее матери, чтобы увериться в их благополучии, но Джонатан заявил, что нам не хватит времени, поскольку Хиллингем находится на другой стороне города.

Вместо этого мы сели на омнибус до Гайд-парк-Корнер, а затем прошлись по Пикадилли, что всегда доставляло нам немало удовольствия. Под руку с Джонатаном мы гуляли по шумной улице, разглядывали людей, магазины и фешенебельные особняки. У ювелирной лавки Джулиано я заметила красивую девушку в большой круглой шляпе, сидевшую в новом дорогом открытом экипаже. Интересно, кто она такая? Наверное, важная клиентка, которая ждет, когда ей принесут роскошное украшение. Внезапно Джонатан сжал мою руку так сильно, что я вздрогнула.

— Боже! — еле слышно вымолвил он.

— Что случилось?

— Смотри! — воскликнул Джонатан с побледневшим лицом, выпучив глаза от изумления и страха.

Я проследила за его взглядом. Он был направлен на мужчину, который стоял неподалеку, наполовину отвернувшись от нас, и был всецело поглощен прелестной девушкой в экипаже. Пока я смотрела на мужчину, меня охватило странное чувство. На коже выступила холодная испарина, сердце лихорадочно забилось, я начала дрожать. Мужчина — высокий и стройный, весь в темном, с черной шевелюрой и усами — сверхъестественно походил на мистера Вагнера! Но я знала, что это не может быть он, поскольку мужчине стукнуло по меньшей мере пятьдесят лет — на добрых два десятка больше, чем моему знакомцу. У него была короткая заостренная бородка, а лицо казалось суровым и жестоким.

— Видишь, кто это? — в ужасе спросил Джонатан, продолжая с тревогой сжимать мою руку.

— Нет, милый. Я его не знаю. Кто это? — Я старалась оставаться спокойной.

— Он!

Я не представляла, что муж имеет в виду, но подобный ответ поразил и ужаснул меня, поскольку Джонатан словно обращался не ко мне, а к себе самому… и был напуган до крайности. Полагаю, он рухнул бы на землю, не поддержи я его. Из ювелирной лавки вышел клерк и передал леди маленький пакетик. Экипаж тронулся прочь. Странный человек быстро кликнул кеб и отправился следом.

Джонатан в великом волнении произнес вслед удаляющемуся кебу, также словно обращаясь к себе:

— Мне кажется, это граф, но он помолодел. Боже правый, возможно ли это? Господи! Если б только я знал! Если б знал!

— Вероятно, ты ошибся, дорогой.

Мое сердце колотилось в тревоге. Я поняла, что Джонатан считает этого мужчину тем самым графом Дракулой, которому нанес визит в Трансильвании, но его слова показались мне бессмыслицей. Разве может человек помолодеть? Однако я боялась задавать вопросы, опасаясь возвращения воспаления мозга, которое так ослабило Джонатана, поэтому промолчала и тихо увлекла мужа прочь.

Он не произнес больше ни слова и покорно, словно в неком оцепенении, следовал за мной до Грин-парка, где мы сели на скамейку в тени. Джонатан закрыл глаза и прислонился ко мне, по-прежнему крепко сжимая мою руку. Через несколько минут его хватка ослабла, и я поняла, что он забылся.

Я охраняла сон мужа и слушала шелест ветра в ветвях над головой, но мое сердце продолжало колотиться. Кто тот странный человек, которого мы видели? Почему он так похож на мистера Вагнера? Я предположила бы, что это его отец, если бы мистер Вагнер не сказал, что его родители умерли. Что скрывается за неистовой реакцией Джонатана на этого человека? Если бы только я могла спросить! Но я не смела из опасения причинить больше вреда, чем пользы.

Поначалу дело подвигалось медленно, поскольку мои не употребляемые в дело знания стенографии несколько заржавели, но вскоре я легко разбирала страницы, покрытые каракулями Джонатана. Ничто не могло подготовить меня к их поразительному и поистине ужасному содержимому.

Дневник начинался вполне безобидно — длинными и подробными путевыми заметками Джонатана об Австрии и Венгрии, живописным описанием сельской местности Трансильвании. По прибытии в гостиницу в Бистрице его ожидало весьма сердечное письмо.

Джонатан удивился, когда хозяин гостиницы попытался убедить клиента не продолжать путешествие. К его вящему смятению, жена этого человека довольно истерично упала на колени и взмолилась, чтобы он остался, восклицая: «Знаете ли вы, куда едете?»

Когда Джонатан объявил, что у него неотложное дело в замке Дракулы и он никак не может уехать, не выполнив его, женщина вытерла слезы и повесила на шею моего жениха свои четки и крест, заклиная не снимать их ради родной матери.

Джонатан считал их поведение крайне странным, пока не сел в дилижанс следующим утром и не обнаружил, что местные крестьяне глядят на него с жалостью и произносят странные слова, означающие «оборотень» и «вампир». Карета все больше углублялась в Карпатские горы, и Джонатану становилось не по себе. Его соседи, бросая полные страха взгляды, но ничего не объясняя, одарили его крестами и другими амулетами против зла — чесноком, побегами шиповника и рябины.

«Что за человек меня ждет? — задумался Джонатан. — Отчего все так боятся его?»

Позже в тот же вечер на пустынном повороте перевала Борго общественную карету встретил обещанный calèche,[11] запряженный четверкой вороных коней. При виде экипажа, присланного из замка Дракулы за Джонатаном, крестьяне дружно завопили и перекрестились. Один из спутников Джонатана шепнул другому: «Denn die Todten reiten schnell», то есть «Гладка дорога мертвецам».[12]

Я прервала чтение. По коже побежали мурашки — я узнала цитату! То была строка из баллады Готфрида Бюргера «Ленора», мрачной и страшной истории о молодой женщине, которую мертвый жених увлекает в дикой скачке на кладбище, к себе в гроб, на верную погибель!

Я, равно завороженная и испуганная, продолжила читать дневник Джонатана.

Каретой управлял странный высокий человек с железной хваткой, длинной каштановой бородой, в огромной черной шляпе, скрывавшей лицо. На превосходном немецком он велел Джонатану садиться в экипаж. Тот повиновался, хотя и был напуган. Ничего другого ему не оставалось. Calèche помчался невероятно быстро. Путь к замку становился все более мучительным, поскольку лошади начали натягивать поводья и вставать на дыбы, напуганные воем волков. Кучер остановился и успокоил их, поглаживая и что-то шепча на ухо. К изумлению Джонатана, позже, когда экипаж был окружен огромной стаей злобных волков, кучер вышел на дорогу, широко взмахнул рукой и повелительно прикрикнул, отчего дикие твари попятились и исчезли! Все это было так странно и жутко, что Джонатан боялся пошевелиться или вымолвить хоть слово.

Экипаж наконец прибыл на место. Джонатан очутился в кромешной темноте на пороге огромного старого замка, где довольно долго оставался в одиночестве. Разум моего будущего мужа полнился сомнениями и страхами. Что за мрачное приключение выпало на его долю? Наконец под бряцанье цепей и стук массивных засовов высокая дверь отворилась, и Джонатан увидел своего хозяина.

— Я Дракула, — нараспев произнес высокий худой старый граф.

Джонатан вздрогнул от его крепкого рукопожатия, холодного как лед.

— Приветствую вас в своем доме, мистер Харкер. Входите свободно и по собственной воле!

Граф был очень бледен, его кожа почти сливалась с седыми волосами и усами. Он оказался хорошо образованным, очаровательным и гостеприимным джентльменом, говорившим по-английски очень чисто и бегло, чего Джонатан никак не ожидал от человека, якобы никогда не бывавшего в Англии. Замок был древним, многие его части казались довольно зловещими. Старинные светильники отбрасывали длинные дрожащие тени на каменные стены и бесконечные темные коридоры. К облегчению и радости Джонатана, его собственные комнаты оказались удобными, красиво и богато обставленными, хотя тоже старинными. Его ожидал превосходный ужин, поданный на элегантной посуде из чистого золота. Граф Дракула не присоединился к гостю, заверив его, что уже поужинал.

На следующий день Джонатан отправился осматривать окрестности. Замок располагался крайне уединенно, среди зубчатых гор, на высоком обрыве над заросшей лесом долиной. В дневное время Джонатан надолго оставался в одиночестве, поскольку граф Дракула предпочитал общаться по ночам.

Вскоре Джонатан обнаружил прекрасно обставленную и весьма обширную библиотеку, содержащую тысячи книг и множество периодических изданий на самых разных языках, в том числе на английском. Присоединившись в библиотеке к Джонатану, граф, имея в виду свои книги, сказал:

— Сии собеседники были мне добрыми друзьями не один год. С их помощью я узнал, следовательно, и полюбил вашу великую Англию. Мне не терпится пройтись по запруженным народом улицам вашей огромной столицы, нырнуть в людской водоворот, разделить жизнь, перемены, смерть и все, что делает ее Лондоном.

Джонатан покончил с деловым вопросом, приведшим его в Трансильванию, подробно рассказав о недвижимости, которую его фирма приобрела по поручению Дракулы: большом старинном уединенном особняке на окраине Лондона под названием Карфакс, в котором граф намеревался поселиться. После того как юридические бумаги были подписаны и подготовлены для отправки по почте, Дракула засыпал Джонатана вопросами о своем поместье и английских обычаях ведения дел и перевозки грузов. В течение нескольких ночей мужчины вели долгие приятные беседы на множество тем, которые заканчивались только с рассветом.

Хотя граф был очарователен и любезен, это странное ночное существование начало тяготить Джонатана, а сделанные открытия окончательно лишили его покоя. Несмотря на явное богатство, в замке не было слуг. Похоже, граф лично готовил превосходные блюда, которые ни разу не разделил с гостем. Теперь Джонатан не сомневался, что каретой, которая привезла его в замок, правил не кто иной, как переодетый Дракула. Не считая библиотеки и гостевых комнат, большинство дверей в замке находились под запором и запретом. Хозяин предупредил Джонатана, что он должен спать только в собственной комнате.

Однажды, когда мой жених брился, на его плечо опустилась рука.

— Доброе утро, — поздоровался граф.

Джонатан вздрогнул от изумления и замешательства, поскольку граф Дракула не был виден в зеркале, хотя стоял прямо перед ним! Ошибки быть не могло. Граф не имел отражения! Джонатан так удивился, что случайно порезался. При виде лица гостя хозяин устремился к его горлу в припадке демонической ярости, но отпрянул, коснувшись четок с крестом на шее Джонатана. Это вызвало в нем мгновенную перемену. Ярость в глазах графа погасла так быстро, что мой жених начал сомневаться, не почудилось ли ему.

— Осторожнее с бритвой, — спокойно сказал граф. — В нашей стране это опаснее, чем вы думаете. — Он схватил зеркало, у которого брился Джонатан. — А все эта мерзость! Презренная игрушка людского тщеславия. К дьяволу ее!

Одной рукой он распахнул тяжелое окно и выбросил зеркало. Оно разбилось о камни двора далеко внизу.

«Что скрывается за столь странным поведением?» — задумался Джонатан.

Теперь все казалось ему подозрительным. Почему граф никогда не ест и не пьет при нем? Если он был кучером, то что за странной властью над лошадьми и волками наделен? Почему все люди в Бистрице и те, кто был в карете, так ужасно боялись за Джонатана? Что означают крест, чеснок и побеги шиповника и рябины, которые они ему дали?

Джонатан начал беспокоиться по-настоящему, когда после краткого осмотра замка обнаружил, что все наружные двери надежно заперты. Единственным выходом оставались окна. Он стал пленником? Неужели граф Дракула хочет причинить ему вред? Или Джонатан всего лишь поддался глупым страхам? Он решил держать подозрения при себе, но глядеть в оба и уехать при первой же возможности. Однако граф Дракула настоял, чтобы Джонатан остался в Трансильвании еще на месяц, и уговорил его написать домой о причине задержки. Мой жених считал, что обязан угождать графу ради своего нанимателя, и неохотно повиновался.

Однажды ночью Джонатан увидел из окна поистине поразительное зрелище: граф Дракула вылез из какого-то нижнего окна и спустился по отвесной стене замка наподобие ящерицы. Джонатан не верил собственным глазам. Старик действительно полз вниз головой над чудовищной пропастью, цепляясь пальцами рук и ног за каменные выступы, прежде чем исчезнуть в дыре, которая вела на галерею далеко внизу.

«Какой же человек способен покинуть здание подобным образом? — в ужасе подумал Джонатан. — Или существо в облике человека?»

Он решил исследовать глубины замка и поискать дорогу наружу… Но все двери по-прежнему были заперты, не считая библиотеки и его собственной комнаты. В конце длинного темного коридора одна из них все же поддалась его настойчивым усилиям. Джонатан оказался в пыльной, но уютно обставленной гостиной, которую, по-видимому, в стародавние времена занимали дамы рода Дракула. Ужасная пустота этого места леденила его сердце. Вскоре он испытал безмерную усталость и, невзирая на предупреждение графа, лег на диван и уснул.

Последующие события напоминали кошмарный сон и все же казались удивительно реальными. Внезапно перед ним появились три прекрасные чувственные женщины — леди по одежде и поведению — с алыми губами и сверкающими белыми зубами. Две были темноволосыми, третья — блондинкой. Они приблизились к Джонатану, смеясь и перешептываясь. Ему стало не по себе. В то же время Джонатана переполняло нечестивое жгучее желание, чтобы они его поцеловали. Он со стыдом признался в этом на страницах дневника.

— Вперед! — сладострастно сказала блондинке одна из темноволосых красавиц. — Ты первая, а мы за тобой.

— Он молод и силен, — добавила другая похотливым тоном. — Поцелуев хватит на всех.

Светловолосая женщина, самая красивая из трех, склонилась над юношей, кокетливо облизывая губы. Ее дыхание пахло медом. Джонатан трепетал от желания и восторга, когда она прижалась губами к его шее. Он ожидал в мучительном предвкушении, пока два острых зуба прижимались к его горлу. Внезапно в комнату с ревом ворвался Дракула, схватил светловолосую женщину за горло и швырнул через все помещение.

Его глаза сверкали, как раскаленные уголья, когда он воскликнул:

— Как вы осмелились к нему прикоснуться, взглянуть на него, когда я запретил? Прочь отсюда все! Этот человек принадлежит мне!

Джонатан не мог пошевелиться от страха.

Холодный жестокий смех женщин раскатился по комнате, когда блондинка бросила графу:

— Ты никогда не любил! Не способен на это!

— Нет, способен, — ответил граф неожиданно тихо. — Вы были тому свидетельницами.

Он приказал женщинам уйти.

— Неужели нам сегодня ничего не достанется? — разочарованно спросила одна из них.

Вместо ответа Дракула протянул им большой шевелящийся мешок, который принес с собой. К ужасу Джонатана, ему померещился тихий плач, как если бы внутри лежало крошечное полузадушенное дитя! Кошмарные женщины с радостью схватили мешок, а потом, к вящему ужасу и изумлению Джонатана, все трое внезапно исчезли! Они словно растаяли в воздухе, их пышные тела и ужасный мешок растворились в лунном свете, когда Джонатан лишился сознания.

Я перестала читать. Мое сердце отчаянно колотилось. Боже праведный! Так вот что за ужасный мешок, о котором Джонатан в таком смятении кричал во сне! С полузадушенным ребенком! А эти кошмарные призрачные женщины… Кто они?

Я вернулась к дневнику.

Позже Джонатан проснулся в своей кровати, переполненный страхом. Что с ним случилось? То была явь или сон? Почему граф сказал: «Этот человек принадлежит мне»? Женщины хотели поцеловать его или вонзить в горло острые зубы? Они собирались сожрать содержимое ужасного мешка? И как все сумели исчезнуть прямо у Джонатана на глазах? Неужели он сходит с ума? Или уже сошел?

Через несколько дней, девятнадцатого мая, граф вынудил Джонатана написать три письма, датированные более поздним числом. В первых двух говорилось, что мой суженый закончил работу и собирается домой, в третьем — будто он уже покинул замок и благополучно прибыл в Бистрицу.

— Почта ходит редко и плохо, — любезно пояснил граф Дракула. — Напишите эти письма сейчас, чтобы ваши друзья не волновались.

Джонатан в ужасе заключил, что граф намерен оставить его в живых лишь до тех пор, пока не узнает как можно больше об Англии, — из опасения, что он слишком много видел и может оказаться угрозой для планов Дракулы. Затем граф убьет его. Письма послужат доказательством того, что Джонатан покинул замок целым и невредимым. Последнее из них было датировано двадцать девятым июня.

Джонатан принял эту дату за отмеренный срок своей жизни и ощущал себя мышью в мышеловке. Отчаянно пытаясь спастись, он написал еще два тайных письма и передал через решетку окна цыганам, табор которых расположился во дворе замка. К смятению Джонатана, Дракула перехватил письма и вскрыл их. Обнаружив, что первое письмо адресовано мистеру Хокинсу, хозяин извинился, заставил моего жениха вложить его в новый конверт и запечатать. Второе было стенографическим и неподписанным, поэтому Дракула сжег его.

Шли недели. Джонатан оставался пленником. Он прятал свой дневник, но многие его личные вещи исчезли, включая выходной костюм, все заметки и бумаги. Цыгане вернулись в замок и разгрузили несколько телег, полных больших деревянных ящиков. В последующие дни Джонатан слышал стук лопат далеко внизу, как если бы в недрах замка копали землю.

Однажды поздно ночью он снова увидел, как граф ползет по стене замка. На этот раз, к ужасу Джонатана, граф был облачен в его пропавший костюм и держал тот самый мешок, который ранее передал трем кошмарным женщинам. Сомнений в цели его смертоносной прогулки не оставалось!

Джонатан долго сторожил у окна, ожидая возвращения Дракулы. Наконец его заворожили пылинки, танцующие в лунном свете. Он понял, что подвергся гипнозу! Пылинки волшебным образом соткались в тела трех женщин, которые попытались его соблазнить. Джонатан с криком убежал и скрылся в своей комнате.

Через несколько часов он с ужасом услышал движение в комнате Дракулы, расположенной ниже. Раздалось что-то вроде пронзительного плача, который быстро оборвался, сменившись глубокой страшной тишиной. Джонатан горько зарыдал о ребенке, которого, по-видимому, украли и убили. Вскоре во дворе появилась обезумевшая женщина. Она отчаянно колотила по дверям замка и кричала: «Чудовище, верни мое дитя!»

Высоко наверху раздался голос графа, резкий металлический шепот, на который со всех сторон откликнулись волки. Через несколько минут во двор ворвалась стая этих хищников. Женщина не издала ни звука, но исчезла из виду, как будто ее сожрали с потрохами.

На рассвете Джонатан решил, что должен отбросить страхи и действовать. Он редко видел графа днем. Наверное, в это время тот спал. Джонатан знал, что окно далеко внизу — то самое, из которого граф уже два раза вылезал наподобие ящерицы, — находится в запертой комнате Дракулы. Нужно как-то войти в нее. Джонатан рассудил, что если старик способен спуститься по отвесной стене, то он тоже может. Лучше рискнуть жизнью в попытке спастись, чем оставаться беспомощным пленником графа.

Джонатан снял обувь, слез по грубой стене замка — опасный, ужасный подвиг! — и пробрался в комнату графа. К его удивлению, там ничего не было, кроме покрытой пылью мебели и огромной груды золотых монет более чем трехвековой давности. Джонатан спустился по темной извилистой лестнице в коридор, больше похожий на туннель. Он вел в старую часовню, где мой избранник с изумлением обнаружил пятьдесят длинных деревянных ящиков, заполненных свежей землей. В одном из них лежал граф и, несомненно, спал! Джонатан в ужасе поспешно ретировался.

Ночью двадцать девятого июня — то была дата последнего письма Джонатана — Дракула объявил с неподдельной искренностью:

— Завтра нам придется расстаться, мой друг. Вы вернетесь в свою прекрасную Англию, мне же предстоит некое дело, которое может завершиться таким образом, что мы больше не встретимся. Ваше письмо домой отправлено. Завтра меня здесь не будет, но к вашей поездке все готово.

Дракула пояснил, что цыгане должны завтра выполнить одно поручение, после чего запрягут карету и отвезут Джонатана на перевал Борго, где он пересядет на дилижанс до Бистрицы.

Джонатан с подозрением спросил, нельзя ли покинуть замок немедленно, и заверил, что с радостью оставит багаж, если ему позволят уйти самостоятельно. Дракула выразил беспокойство, но уступил и открыл переднюю дверь. К ужасу и смятению Джонатана, его уходу помешала стая рычащих волков. Позже, запершись в своей комнате, Джонатан услышал голос, похожий на графский. Он обращался к трем страшным женщинам:

— Ваше время еще не настало. Подождите. Имейте терпение. Завтрашняя ночь принадлежит вам!

Перепуганный Джонатан решил, что должен бежать или умереть. На следующее утро он слез по стене замка и спустился в старую часовню, где вновь нашел Дракулу спящим в ящике с землей. Невероятно, но на этот раз граф выглядел намного моложе, чем прежде! Его усы и волосы были не белыми, а серо-стальными, бледная кожа светилась здоровым румянцем, а из уголков рта стекала кровь. Как это возможно? Что это значит? Неужели он только что съел ребенка той женщины?

Джонатан в ужасе схватил лопату с намерением убить Дракулу, но граф, словно в трансе, в последнее мгновение повернул голову, в глазах его сверкнула ненависть, и удар лишь скользнул по лбу, не причинив вреда. Опасаясь, что Дракула поднимется и убьет его, Джонатан убежал из часовни. Он услышал, как приехали цыгане — несомненно, чтобы сопровождать графа на первом отрезке его путешествия в Англию. Джонатан решил, что ни за что на свете не останется в замке с этими сестричками из преисподней! Он спустится по стене намного ниже, чем пытался до сих пор, привязав к спине лишь одежду, дневник и несколько золотых монет Дракулы, сбежит в тот же день!

Джонатан написал еще лишь одну отчаянную строчку: «Прощайте все! Мина!..»

На этом дневник закончился.

Джонатан встретил доктора Ван Хельсинга ранним утром в гостинице и привел к нам домой. Они прибыли настолько погруженными в беседу, что никто не догадался бы об их совсем недавнем знакомстве. Казалось, мужчины дружат всю жизнь.

— Так вы считаете, что на Пикадилли я повстречал графа Дракулу? — спросил Джонатан, когда мы втроем сели за обеденный стол и положили себе яиц и копченой селедки.

— Весьма вероятно, — ответил доктор Ван Хельсинг.

— Но если это был он, значит, граф помолодел! Разве это возможно? И что насчет остального, виденного мной в замке? Как это возможно?

— Ответы на ваши вопросы не так уж просты, мистер Харкер. Я прочел дневники, которые вы оба вели с такой честностью и скрупулезностью. Вы далеко не глупы и благоразумны. Я вынужден спросить: после всего, что вы увидели и испытали, не возникло ли у вас представления, малейшего подозрения о том, с какого рода существом мы имеем дело?

Джонатан быстро взглянул на меня, покачал головой и ответил:

— Боюсь, что нет, доктор.

— Я прочла дневник Джонатана и подумала… Мне показалось… — Я осеклась и зарделась.

— Что вам показалось, мадам Мина?

— Ничего. Это слишком неестественно, чересчур нелепо.

— Ах, — вздохнул доктор Ван Хельсинг. — Ошибка вашей науки в том, что она хочет все объяснить. Вот почему вы так реагируете. Все же мы видим, как вокруг с каждым днем крепнут верования, которые полагают себя новыми, но в действительности очень ветхи. Скажите, кто-либо из вас верит в гипнотизм?

— Гипнотизм? — повторил Джонатан. — Я раньше не верил; но теперь, прочитав об исследованиях Жана Мартена Шарко,[13] пожалуй, да.

— Да, — согласилась я. — Отчеты Шарко завораживают. Он доказал, что силой разума способен проникать в души своих пациентов.

— Следовательно, вы убеждены, что гипнотизм существует, доказан наукой? — Мы оба кивнули, и доктор Ван Хельсинг продолжил: — Исходя из этого, я могу заключить, что вы также верите в возможность чтения мыслей?

— Не знаю, — ответил Джонатан.

— А как насчет переноса сознания? Материализации?

— Вот что, доктор, — нахмурился Джонатан. — Вы сняли с моей души тяжкий груз, заверив, что трансильванские события — истина, а не порождение больного рассудка, но я до сих пор не понимаю, как это возможно. К чему вы клоните?

— Это потому, что вы рассуждаете как солиситор, обожающий факты, мой юный друг. Если вы способны что-то понять, значит, это существует. А я говорю, что есть вещи, которые вы не можете уразуметь, и все же они реальны. Галилей постиг суть земли и небес, и за это его обвинили в ереси. В самом деле, в наши дни в науке, изучающей электричество, творится такое, что показалось бы нечестивым самим первооткрывателям этого явления, которых еще совсем недавно сожгли бы на костре за колдовство! Вам известны все тайны жизни и смерти? Можете ли вы объяснить, как индийский факир умирает, его хоронят, могилу запечатывают, сверху сажают пшеницу, а через много лет гроб выкапывают и видят, что индиец не умер, он встает и идет среди живых?

— Такое не поддается объяснению, доктор, — согласился Джонатан. — Если, конечно, это подлинный случай.

— Можете не сомневаться! Подтвержденный и не единственный. — Отставив кофейную чашку, доктор Ван Хельсинг взглянул на нас через стол сверкающими глазами. — Мадам Мина, какое определение вы дали бы вере?

— Я слышала, что это дар, который позволяет не сомневаться в том, что мы считаем ложным.

— Вы абсолютно правы, мадам! Для восприятия того, что я собираюсь поведать, вам обоим нужна подобная вера. Известно ли вам, что люди по всей земле и во все времена верили, что некоторые существа живут вечно? Что есть мужчины и женщины, которые не могут умереть?

— Я читала о подобных суевериях, — медленно произнесла я.

— Но суеверия ли это? — спросил доктор Ван Хельсинг. — Должен признаться, я тоже был скептиком, углублялся в старинные учения с их теориями и доказательствами, но не мог поверить тому, что читал, пока не убедился воочию. Сегодня мы столкнулись с удивительной загадкой, непостижимым явлением. Предстоит еще много узнать и открыть. Но вы, мистер Харкер, кое-что видели в Трансильвании. Вы, мадам Мина, описали то, что происходило в Уитби. Мы с доктором Сьюардом стали очевидцами болезни и смерти мисс Люси.

— Люси? — недоуменно повторила я.

— Какая связь между смертью Люси и тем, что я вынес в Трансильвании? — спросил Джонатан.

— Самая непосредственная. Полагаю, вы знаете ответ. Вы оба знакомы с фольклором Восточной Европы, так? Вы упоминаете о нем на первых страницах своего дневника, мистер Харкер, но не воспринимаете его всерьез, потому что он слишком страшен. А вы, мадам Мина! Вы видели, как мисс Люси бледнеет и слабеет от потери крови. Вы заметили две крошечные алые отметины на ее горле. Мы с доктором Сьюардом с тревогой наблюдали за ними в последние дни перед ее смертью.

— Вы имеете в виду булавочные уколы, которые…

В тот же миг перед моим мысленным взором вспыхнула безжалостная правда. Я словно вобрала все, что видела, читала и слышала и наконец сложила вместе, подобно кусочкам ужасной мозаики. Мое тело онемело от испуга, когда я воскликнула:

— Никакие это не уколы, верно, доктор? Эти отметины на горле Люси оставил… оставил…

— Кто? — Синие глаза доктора Ван Хельсинга сверкнули.

Я понизила голос до шепота, мне пришлось себя заставить, я с трудом верила своим собственным словам:

— Их оставило существо, которое… сосало ее кровь! Вампир!

Доктор Ван Хельсинг мрачно кивнул и подтвердил:

— Я тоже так считаю, мадам. Да, именно так.

— Вампир? — Джонатан стал белым, как мел. — Хотите сказать, что они действительно существуют, это не сказки и не суеверия? Мертвые действительно могут ходить по земле?

— Есть тайны, друг мой, о которых людям остается только догадываться. С годами их можно постигнуть, но лишь отчасти. Полагаю, мы балансируем на грани одной из них: подтверждения, что носферату — нежить — существуют.

— Ах! — содрогнулась я.

— Те женщины в замке! — взволнованно добавил Джонатан. — Я ощутил на шее острые зубы одной из них, подумал, неужели она… но сказал себе: «Нет, это невозможно. Безумие!..»

— Летучие мыши по ночам осушают тела своих жертв, — сказал доктор Ван Хельсинг. — Эти женщины, полагаю, точно так же поступили бы с вами, мистер Харкер, представься им такая возможность.

— Боже! — в ужасе воскликнул Джонатан.

— А граф Дракула? — спросила я. — Он тоже вампир?

— Граф никогда не ест и не пьет, обладает нечеловеческой мощью, спит днем в глубоком трансе на земле своей родины. Говорят, только она способна восстанавливать силы и умения нежити. А еще его видели помолодевшим, на что, по рассказам, способны носферату, возможно, когда насытятся кровью. Полагаю, да, мы можем с уверенностью предположить, что граф Дракула — вампир.

— Какими другими зловещими умениями обладает это чудовище? — вскричал Джонатан. — Он может растворяться в воздухе, подобно тем ужасным женщинам?

— Об этом мне пока остается только догадываться, — ответил доктор Ван Хельсинг. — Но после чтения ваших отчетов одно становится ясным: граф осуществил свои замыслы и прибыл в Лондон. Как он попал туда? Вероятно, на корабле. Где он впервые ступил на берег Англии? Я скажу вам. Очевидно, он высадился в Уитби.

— В Уитби? — удивилась я.

Внезапно последний кусочек головоломки встал на место, и я увидела факты в том же свете, что и доктор Ван Хельсинг.

— Пятьдесят ящиков земли!

— У вас хорошая и умная жена, мистер Харкер. — Доктор одобрительно поднял кустистые брови. — Она видит и понимает! Но, мадам Мина, если вы еще не ознакомили мужа со своим дневником, вероятно, вам следует объясниться.

Я рассказала Джонатану о судне «Деметра», его пропавшем экипаже, мертвом капитане и странном грузе.

— В твоем дневнике, Джонатан, говорится, что ты нашел графа Дракулу лежащим в ящике с землей в часовне. Пятьдесят других таких цыгане грузили на телеги. Возможно ли, что граф Дракула находился на борту «Деметры» в одном из таких ящиков? И по пути… — Я поморщилась, но закончила: — Он убил несчастных моряков всех до единого, чтобы утолить свой голод?

— Я видел в библиотеке графа карту Англии, помеченную кружочками, — оживился Джонатан. — Один из них — рядом с Лондоном, где расположено его новое поместье, другой — Эксетер. Еще он обвел портовые города от Дувра до Ньюкасла, включая Уитби! Граф задавал бесконечные вопросы о способах доставки грузов в английские порты и бланках, которые необходимо заполнить.

— Он планировал свое прибытие весьма тщательно, — заметил доктор Ван Хельсинг.

— Но если Дракула собирался в Лондон, разве не проще было бы отправиться прямо туда или в какой-нибудь другой, более крупный порт на юге? — вставила я. — Почему именно Уитби?

— Действительно, почему? — Доктор Ван Хельсинг нахмурился. — Я не имею об этом ни малейшего представления, но граф отправился в Уитби, к большому несчастью бедняжки мисс Люси. Полагаю, именно там он ее встретил, когда она ходила во сне по утесам однажды ночью. После возвращения вашей подруги в Лондон он вновь разыскал ее, случайно или намеренно.

Моя голова закружилась от внезапной глубокой ненависти к человеку, столь жестоко погубившему мою лучшую подругу и безжалостно мучившему моего мужа. Все же я спросила:

— Мы точно знаем, что именно граф Дракула напал на Люси в Лондоне? Это большой город. Наверное, в нем есть и другие подобные существа?

— Все возможно, мадам Мина. Но за годы исследований я обнаружил, что эти создания немногочисленны и редко покидают родные края. В последнее время в Англии о них не слышно. Не забывайте, вампиру не так уж просто путешествовать. Граф был вынужден привезти из Трансильвании множество ящиков земли. Зачем? Чтобы обеспечить свое существование. Ведь без ежедневного отдыха на родной земле он утратит свои силы и неминуемо погибнет.

— Выходит, это единственный способ его победить? — спросила я. — Лишить доступа к ящикам с землей?

— Да! Или обеззаразить ее священными реликвиями и тем самым сделать бесполезной для него.

— Интересно, куда отправились эти ящики после прибытия в Уитби? — задумался Джонатан. — Они все еще там? Их переправили в лондонское поместье графа? Или он разослал их по всей стране?

— Я многое отдал бы, чтобы узнать ответ на этот вопрос, — отозвался доктор Ван Хельсинг. — Сейчас главное — найти все пятьдесят ящиков. Если мы заполучим их, то одолеем графа.

К этому времени мы закончили завтракать. Доктор Ван Хельсинг вытер лицо салфеткой, широко улыбнулся и сказал:

— Ах! Не могу выразить, сколь многим обязан вам, добрые люди! Я прибыл сюда в полном неведении в поисках разгадки таинственной болезни мисс Люси. Благодаря вам и вашим замечательным дневникам я многое узнал: имя нашего иностранного врага, как он прибыл к берегам Англии, даже место, где граф может укрываться!

— Карфакс, — кивнул Джонатан.

— Должен сказать, когда я прочел ваш дневник, мистер Харкер, то немало удивился, узнав, что наш противник приобрел поместье не где-нибудь, а в деревне Перфлит, по соседству с доктором Сьюардом! Где находится этот старый дом — Карфакс? Рядом с владениями доктора Сьюарда?

— Совсем рядом, по правде говоря. Это два крупных смежных поместья.

— Вот как! Мне кажется, что это поразительное совпадение.

— Вовсе нет, доктор. Сделку проводил я… А место предложил доктор Сьюард.

— Доктор Сьюард?

— Да. Будучи незнакомым с лондонской недвижимостью, я поднял все доступные мне связи в поисках помощи. Люси свела меня со Сьюардом. Я знал его только по переписке. Он был в отлучке, когда я приезжал на разведку в феврале, но сообщил, что на боковой дороге рядом с его лечебницей для душевнобольных стоит старый дом с часовней, который может удовлетворить все требования моего клиента. В то время я считал странным, что граф Дракула обратился к человеку, столь далекому от Лондона, чтобы найти себе дом, а не выбрал местного агента. Он заявил, что не желает обращаться в местную фирму, которая могла бы преследовать свои интересы. Но теперь я понимаю, что за этим скрывалось. Дракула не хотел, чтобы по прибытии кто-то мешал его уединению и анонимности.

— Именно, — ответил доктор Ван Хельсинг, задумчиво откинувшись на спинку стула.

— Подумать только! — яростно продолжил Джонатан. — В этот самый миг граф бродит по улицам Лондона, убивая и сея хаос, где только возможно… И я приложил к сему руку! Ах! У меня кровь кипит в жилах! Если бы только я знал…

— Не браните себя, мистер Харкер. Если бы я лучше разбирался, имел те сведения, которыми располагаю сейчас, то юная и прекрасная мисс Люси Вестенра не лежала бы в своей могиле на одиноком Кингстедском кладбище на Хэмпстедской пустоши. Но нам не следует оглядываться назад, необходимо смотреть вперед, чтобы не погибли другие души.

— Бедная, милая Люси, — тихонько сказала я. — Наконец-то она упокоилась, ее страданиям пришел конец.

— Нет! Увы! — воскликнул доктор Ван Хельсинг, качая головой. — Это не конец для мисс Люси, а только начало.

— Начало? — Я уставилась на него. — Что вы имеете в виду, доктор?

Он резко взглянул на нас, как если бы сожалел о вырвавшихся словах, затем нахмурился и произнес только:

— Боюсь, впереди нас ждут великие и ужасные потрясения. Поживем — увидим. — Взглянув на карманные часы, он вскочил и быстро добавил: — Прошу прощения, но я опаздываю. Я должен успеть на следующий поезд в Лондон.

— Я провожу вас до вокзала, — вызвался Джонатан, и мы втроем вышли в вестибюль.

— Могу ли я пока оставить у себя копии дневников, которые вы столь любезно сняли? — спросил доктор Ван Хельсинг, надевая шляпу и пальто.

Я разрешила, поскольку у нас оставались оригиналы на случай, если мы захотим к ним обратиться.

Гость поблагодарил нас за завтрак, протянул мне руку и сказал:

— Мадам Мина, позвольте еще раз выразить мою глубочайшую благодарность за все, что вы сделали. Вы одна из женщин, изваянных собственной рукой Господа, искренняя, милая, благородная. Я перед вами в величайшем долгу.

— Я рада, если сумела хоть немного помочь, доктор.

— Мистер Харкер, можно попросить вас об услуге? Вы не могли бы показать мне все бумаги, касающиеся того, что происходило до вашего отъезда в Трансильванию? Письма графа Дракулы и тому подобное… и сведения о недвижимости в Перфлите.

— Я дам вам все, что найду, доктор. С юридических документов сниму копии и перешлю вам. Чем еще я могу вам помочь? Как насчет пятидесяти ящиков земли? Позвольте мне проследить их судьбу! Кажется, я видел на столе графа письмо, адресованное кому-то в Уитби — возможно, грузовой компании. Название должно быть в моем дневнике. Я могу навести справки и сообщить вам о результатах.

— Вы чрезвычайно добры, сэр. — Доктор Ван Хельсинг поклонился. — Мне еще столько нужно вам рассказать! Меня ожидает крайне важное дело. Боюсь, вдвоем с доктором Сьюардом мы не справимся. Возможно, нам стоит встретиться в Лондоне через несколько дней и поделиться новостями. Вы поможете нам? Приедете?

Джонатан прочел ответ в моих глазах. Он взял меня за руку. Его прикосновение оказалось сильным, бодрящим, таким же уверенным и решительным, как прежде.

— Мы оба приедем, доктор.

— Благодарю вас. — Доктор Ван Хельсинг еще раз поклонился. — И последняя просьба. Мадам Мина, вы не могли бы захватить свою пишущую машинку, оказавшуюся столь полезной?

— Конечно. Если мы хоть чем-то способны помочь выследить и уничтожить этого ужасного графа Дракулу, то ваши душой и сердцем.

Я шла по длинной, посыпанной гравием дорожке, которая вела от главного входа лечебницы к проезду, и всей грудью вдыхала ароматы сосен, дубов и вязов, в изобилии росших вокруг. Лиственные деревья пребывали на вершине расцвета и уже приступили к ежегодной смене окраски с зеленой на огненно-алую и золотую. Вечернее солнце низко висело в подернутом дымкой небе, и воздух, полный щебета птиц и далекого блеяния овец, был удивительно теплым. На несколько минут я позволила себе забыть о причине, которая привела меня сюда, и мирно наслаждаться возвращением в сельскую местность.

Достигнув проезда, я вспомнила, что земли доктора Сьюарда граничат с поместьем, которое ныне принадлежит графу Дракуле. По дороге в лечебницу доктор указал мне на него из окна экипажа.

Мое сердце взволнованно забилось. Осмелюсь ли я исследовать поместье графа? Доктор сказал, что по соседству никто не живет, но вдруг он ошибся? Меня переполняло такое любопытство, что я отринула страхи и устремилась по проезду, чтобы изучить высокую каменную стену, которая, похоже, окружала соседнее поместье со всех сторон. Ограда высотой по меньшей мере в десять футов была украшена очень старыми и заржавленными воротами, надежно запертыми на цепь и замок. Я разочарованно поняла, что дальнейшее исследование невозможно, и заглянула между железных прутьев.

Все было в точности так, как описал Джонатан. Длинная дорожка, заросшая сорняками, бежала по просторным лесистым угодьям. Сквозь листву я различила в стороне темный пруд и огромный дом за ним. Он был в четыре этажа высотой, невероятно просторный и старый. Похоже, к нему часто делали пристройки в различных архитектурных стилях. Одна часть, уходящая корнями, вероятно, в Средневековье, была сложена из чрезвычайно тяжелого камня. Ее окна прятались за толстыми решетками.

Дом казался пустынным и заброшенным. Окружающие леса зловеще молчали. Если граф и поселился здесь, то не оставил никаких следов.

Несмотря на это, глядя сквозь передние ворота, я испытала престранное чувство, как будто за мной наблюдают. Подобное ощущение не возвращалось с того утра почти два месяца назад, после великого шторма в Уитби. Я скользнула взглядом по окну на верхнем этаже старинного здания, и мое сердце сжалось. Это тень или там кто-то стоит? Мое тело охватила дрожь, затем я невольно рассмеялась над собственной глупостью. Разумеется, это всего лишь слабый отблеск вечернего солнца на закопченном стекле.

Оставив старинный особняк, я пошла по лесной тропинке, которая привела меня на главную дорогу. Еще через пятнадцать минут я вернулась в центр Перфлита. Поскольку мы с доктором Сьюардом отправились со станции прямо к нему домой, я лишь мельком заметила хорошенькую деревушку на берегу Темзы, с меловыми холмами вдалеке. Теперь я видела, что это весьма живописное место, с несколькими рядами привольно расположенных домов, парой мелких лавок и гостиницей «Ройял», которая рекламировала «всемирно известные рыбные ужины». Однако в деревушке не нашлось ничего настолько интересного, чтобы задержать меня хотя бы ненадолго.

Направляясь к железнодорожной станции, я прошла мимо молодой женщины, которая держала за руку маленькую девочку. Из их беседы было ясно, что это мать и дочь, которые очень любят друг друга. Они казались столь прелестной парой, что я испытала укол зависти. Мои мысли обратились к письму, которое я получила тем утром от своей родной матери — Анны. Я прочла его столько раз, что почти выучила наизусть. «Я обожала твоего отца. Его звали Кутберт. Я верю, что он тоже искренне любил меня, хоть и недолго. Я встретила его, когда работала горничной на Мальборо-гарденс в Белгрейвии. В том доме я провела два самых счастливых года в своей жизни».

Приближающийся поезд издал резкий свист. Я увидела, что он направляется в Лондон. Город совсем рядом. До ужина еще несколько часов. Я поняла, что могу сесть на поезд и вернуться, прежде чем кто-либо заметит мое отсутствие. У меня есть возможность попытаться отыскать Мальборо-гарденс в Белгрейвии — улицу, на которой жила и работала моя мать, когда влюбилась в моего отца и зачала меня.

Без дальнейших раздумий я поспешила к окошку кассы, купила билет, задыхаясь, запрыгнула в поезд, нашла пустое купе и села у окна. Через несколько минут подполом зашипел выпускаемый пар, вагон вздрогнул и тронулся в путь. Мужчина в форме проверил мой билет и удалился. Я сидела, погрузившись в раздумья, глядя на мелькающую за окном сельскую местность, когда услышала, что дверь купе снова отворилась.

Я взглянула на человека, который стоял в дверном проеме… и мое сердце едва не остановилось. То был мистер Вагнер.

В кебе, по дороге на вокзал, я рассказала мистеру Вагнеру обо всем, что произошло во время моего короткого визита в особняк Стерлингов.

— Поразительно, что вы так похожи на мать.

— Я не знала, смеяться или плакать, когда сэр Кутберт увидел меня. Он решил, что за ним явилось привидение моей матери или понял, что я его дочь?

— Насколько нам известно, он мог и не знать о вашем существовании.

— Верно.

— Вы собираетесь общаться с ним?

— Нет.

— Почему?

— Мне ничего не нужно от этого человека. У него есть жена и семья. Полагаю, можно не сомневаться в том, что они ничего обо мне не знают. Моей матери было восемнадцать, когда она покинула их дом, ему — вряд ли намного больше. Я ошибка молодости. Очень рада, что увидела его лицо, разгадала тайну своего рождения и узнала, что моя мать любила моего отца. Но я не хочу причинять ему боль.

— Ваши взгляды достойны восхищения, — улыбнулся он.

На вокзале я собиралась распрощаться с мистером Вагнером, каковое обстоятельство немало меня печалило. К моему удивлению, он купил обратные билеты до Перфлита нам обоим.

— Но вы остановились в Лондоне, — возразила я. — Пожалуйста, не надо ехать ради меня в такую даль.

— Даже не думайте возвращаться домой в одиночестве в столь поздний час, — настаивал он.

Нам пришлось разделить купе с тремя другими людьми и хранить молчание большую часть дороги. Я напряженно размышляла обо всем, что только что случилось. Когда мы вышли из поезда в Перфлите, мистер Вагнер произнес:

— Уже поздно. Я не успокоюсь, пока не провожу вас до двери. Где вы остановились?

Я помедлила, прежде чем ответить. Я знала, что мне придется изобрести какое-либо объяснение, если меня увидят у дома в обществе мистера Вагнера, но испытала облегчение, когда он высказал свое предложение. Ведь меня ничуть не прельщала одинокая прогулка по темным сельским проулкам.

Не без смущения я призналась:

— В Перфлитской лечебнице для душевнобольных, примерно в миле по дороге.

— В лечебнице для душевнобольных? Неужели?

Похолодало, и я плотнее закуталась в шаль.

— Я знаю, это звучит странно, но мой друг — владелец заведения. Дом большой и очень удобный.

— Слишком холодно, чтобы идти пешком. Подождите здесь, пока я схожу за кебом.

Извозчиков не нашлось, но мистер Вагнер уговорил местного жителя одолжить ему двуколку на час и, несомненно, весьма недурно заплатил за подобную привилегию. Когда хозяин экипажа радостно направился к трактиру, сжимая монету в руке, мистер Вагнер помог мне подняться в экипаж, а сам обошел его кругом, чтобы сесть на место кучера.

В этот миг поднялся ветер. Его яростные порывы взбаламутили кучу мусора, и пустые деревянные ящики с грохотом разлетелись по земле. Лошадь пришла в неистовство и тревожно заржала. Мистер Вагнер бросился к ней и обхватил ладонями морду, поглаживая и приговаривая низким, успокаивающим голосом. Затем он что-то прошептал ей на ухо. Под его ласками лошадь мгновенно затихла.

Когда мистер Вагнер запрыгнул на сиденье, я с восхищением произнесла:

— Вы умеете управляться с лошадьми.

— «Ветер рая — тот, что дует меж ушей коня».

Я узнала арабскую пословицу и улыбнулась. Мы тронулись. Вскоре я начала дрожать. Подозреваю, причиной тому было прикосновение бедра мистера Вагнера, а отнюдь не ночная прохлада.

— Возьмите мой плащ, — велел он, снимая упомянутый предмет одежды и накидывая его мне на плечи.

— Но вы замерзнете, сэр.

— Обещаю, что нет.

Некоторое время мы катили в тишине. Внутри меня подымалась печаль, поскольку я сознавала, что каждое покачивание экипажа лишь приближает то мгновение, когда нам с мистером Вагнером придется расстаться.

— Я благодарна вам, сэр, — пробормотала я. — Сегодня вы вселили в меня мужество, когда я более всего в нем нуждалась, дали мне сил осуществить мечту.

— Я рад.

— Как мне вас отблагодарить?

Не отпуская поводья, мистер Вагнер поднес мою руку в перчатке к губам и тихо ответил:

— Позволив вновь увидеться с вами.

Мое сердце лихорадочно забилось, и я ответила:

— Мы с мужем всегда будем рады вашему визиту, сэр, покуда мы в городе.

— С мужем? — Он уронил мою руку и издал низкий саркастичный смешок. — У меня нет ни малейшего желания навещать вашего мужа, мадам.

Я ничего не ответила. Мои щеки горели. Он взглянул на меня и спросил:

— Все эти недели, прошедшие со дня нашей последней встречи… вы думали обо мне хотя бы изредка?

— Разумеется, думала, — ответила я чужим голосом.

Он остановил лошадь и повернулся ко мне. Его красивое лицо светилось в лунном свете, когда наши взгляды встретились. Мистер Вагнер приложил прохладную ладонь к моей пылающей щеке — прикосновение столь интимное, что я не удержалась и ахнула. Тихим, глубоким голосом он произнес:

— А я только о вас и думал.

— Каждый день я гадала, где вы и как, — прошептала я.

— Я тоже. Я думал, вы потеряны для меня навсегда, и все же не мог вас забыть. Я никогда не смогу вас забыть, Мина.

Он впервые назвал меня Миной — фамильярность, дозволенная лишь самым близким людям. Мистер Вагнер наклонился еще ниже, между нашими лицами осталось всего несколько дюймов. Страсть вскипела в моих жилах. Мной овладело отчаянное желание ощутить прикосновение его губ. На глаза навернулись жаркие слезы, а в горле встал комок.

— Возможно, если бы мы впервые встретились до моего обручения, все могло бы повернуться иначе, — с трудом произнесла я. — Но я была помолвлена, а теперь замужем! — Я отстранилась от него и сбросила плащ. — Это неправильно. Неправильно! Простите. Я не могу больше видеться с вами!

Я распахнула дверцу, выскочила из экипажа и в мучительной тоске побежала по лесной дороге.

Я нашла Джонатана внизу, в столовой, погруженным в беседу с доктором Сьюардом, пока накрывали второй завтрак. Вид милого лица мужа наполнил меня тихой радостью. Он выглядел и говорил как человек, полный решимости и вулканической энергии. Поездка в Трансильванию будто бы пошла ему на пользу. Более того, любой, кто увидел бы его сегодня, с трудом поверил бы, что этот сильный и непреклонный человек — тот самый сломленный бедолага, которого я всего шесть недель назад увидела в будапештской больнице.

— Дорогая! Наконец-то. — Когда я вошла, Джонатан с радушной улыбкой вскочил со стула. — Доктор Сьюард рассказал, что ты не спала всю ночь, так что я не стал тебя будить.

— Спасибо. — Я подошла к нему, и мы обменялись ласковым поцелуем. — Смотрю, вы уже познакомились.

— Да. — Доктор Сьюард поднялся и указал на место за столом, которое было предназначено для меня. — Ваш муж — превосходный человек.

— Могу сказать о вас то же самое, сэр, — ответил Джонатан с искренним и любезным поклоном, накрыл мою ладонь своей и мрачно продолжил, когда все заняли свои места: — Мы обсуждали дело все утро, дорогая, с тех пор, как я приехал. Доктор Сьюард рассказал мне обо всем, что случилось с Люси. Очень тяжело в такое поверить, но все же это, по-видимому, правда.

— Душа Люси хотя бы обрела покой, — печально произнесла я.

— Плохое утешение в потере столь юной, прекрасной и всеми любимой девушки, — с горечью заметил доктор Сьюард.

— Мы выследим это существо и избавим от него мир! — настаивал Джонатан с яростной решимостью. — Теперь все необходимые сведения у нас в руках, и сегодня ночью мы приступим к делу.

— Значит, ты нашел то, что искал в Уитби? — спросила я.

— Все, что искал, и даже больше, — с удовлетворением ответил Джонатан и продолжил, когда мы приступили к еде: — Каждому, от береговых сторожей до начальника порта, есть что сказать о странном прибытии «Деметры», которое уже вошло в местный фольклор. Затем я встретился с мистером Биллингтоном, вернее, остановился в его доме. Вот образец подлинного йоркширского гостеприимства! Биллингтон показал мне все письма и счета, касающиеся груза «Деметры». «Пятьдесят ящиков обычной земли для экспериментальных целей», — вот что было в них написано. Я здорово разволновался, когда заметил одно из писем, которые видел на столе графа в замке, до того как узнал о его дьявольском плане. Он продумал его весьма тщательно, выполнил систематически и скрупулезно, заранее готовясь устранить любую помеху.

— А ящики? — спросила я. — Что случилось с ними?

— Сначала груз отправили на хранение на склад в Уитби.

— Несомненно, при свете дня граф пробирался туда и укрывался в одном из них, — предположил доктор Сьюард.

— Да, — пробормотала я. — Ведь на Люси впервые напали на утесе всего через пару дней после прибытия судна.

— Девятнадцатого августа поступило внезапное предписание отправить груз в Лондон. Когда сегодня утром я прибыл на вокзал Кингз-Кросс, чиновники любезно показали мне свои записи, подтверждающие, что все пятьдесят ящиков были доставлены поздним вечером девятнадцатого числа. Я пошел по следу и разыскал грузчиков, которые доставили землю в часовню в Карфаксе не далее как на следующий день.

— Так значит, граф Дракула действительно владеет соседним домом? — спросила я.

Меня охватил озноб, когда я вспомнила, как стояла вчера у ржавых ворот и испытывала странное ощущение, будто за мной наблюдают.

— Не знаю, где сам Дракула, но все пятьдесят ящиков должны быть там, если их не перевезли куда-нибудь еще.

— Боюсь, это весьма вероятно. — Доктор Сьюард нахмурился. — Чуть более недели назад, когда я ухаживал в Хиллингеме за Люси, врач, который меня замещал, сообщил, что тот дом покинула повозка, нагруженная большими деревянными ящиками. Он сообщил об этом лишь потому, что один из пациентов сбежал и напал на возчиков, обвиняя их в грабеже и крича, что он должен «сражаться за своего повелителя и господина».

— Своего повелителя и господина? — заинтригованно повторил Джонатан.

— Что это был за пациент? Ренфилд? — спросила я.

— Да.

— Кто такой Ренфилд? — поинтересовался Джонатан.

Доктор Сьюард вкратце рассказал ему о безумце, который находился под его опекой, и мой муж спросил:

— Полагаете, он что-то знает об этом деле с графом?

— Уверена, — заявила я. — Прослушивая фонографический дневник доктора Сьюарда прошлой ночью, я почувствовала, что этот мистер Ренфилд в своем безумии неким образом мысленно связан с графом. Мне показалось, что если мы внимательно проверим даты, то обнаружим нечто вроде указателя на появления и исчезновения Дракулы. Например, первый побег Ренфилда из лечебницы, когда тот забрался в соседний дом. Полагаю, он может совпадать с датой прибытия графа в Карфакс.

— Любопытно, — пробормотал доктор Сьюард. — Как хорошо, что вы сняли машинописные копии с моих цилиндров, миссис Харкер! Иначе мы так и не узнали бы даты.

— Полагаю, они крайне важны в этом деле, — ответила я. — Если мы соберем все наши материалы вместе и расставим каждый клочок сведений в хронологическом порядке, то сможем понять, что к чему, и приступить к делу сегодня же вечером, когда прибудут остальные.

Я вскочила с кровати, в ужасе и смятении метнулась к дальней стене. Неужели это возможно? Мой возлюбленный — тот самый монстр, которого я презираю… и то самое чудовище, которое мы поклялись уничтожить? Все, что произошло до сих пор, пережитое мною и так называемым мистером Вагнером — всего лишь часть гнусного непостижимого плана? Он пришел, чтобы убить меня?

В таком случае я полностью в его власти. На мне нет ничего, кроме тонкой белой сорочки. Я одна в доме, не считая сумасшедших, запертых в своих палатах, горстки слуг и смотрителей, которые живут в отдельном крыле. Я была убита горем, смущена, испугана и поражена одновременно.

— Как? — прошептала я. — Неужто это возможно? Джонатан сказал, что граф Дракула — старик, но вы…

— При встрече с вашим мистером Харкером в Трансильвании я принял тот облик, в котором являлся местным жителям. Я давно не ел. Крестьяне с их суеверными страхами постарались оградить от меня и себя, и свой скот.

— Так значит, это правда? — в ужасе воскликнула я. — Вы прибыли в Англию, чтобы пожирать наших беззащитных сограждан, убивать их и творить все больше себе подобных?

Он издал стон разочарования и отвращения. Взгляд вампира был наполнен такой яростью, что я испугалась, как бы он не бросился через комнату и не убил меня на месте.

— Так вот что вам наплел ваш драгоценный профессор Ван Хельсинг? Я так и подумал, когда подслушал ваши планы сегодня вечером. В какие заблуждения впадает человечество в своем невежестве! Мина, вы действительно считаете, будто я убиваю невинных обитателей Лондона? Об этом пишут в газетах? Преступления Джека Потрошителя еще свежи в памяти. Если бы на улицах находили по ночам мертвецов со следами зубов на шеях, как по-вашему, это могло бы остаться незамеченным?

— Наверное… нет, — еле слышно ответила я. — Но…

— Мне известна репутация вашего профессора. — Дракула расхаживал по комнате, по-видимому напрягая каждый мускул, чтобы сдержать свою ярость. — Он воображает себя знатоком вампиров, хотя, насколько мне известно, ни одного даже не видел, не говоря о том, чтобы убить. Конечно, до вчерашнего происшествия на Хэмпстедском кладбище. Что еще этот «знаток» заявил обо мне? Я отнюдь не стремлюсь создавать себе подобных, Мина. Другие вампиры, которых я просто встречал или знал поближе, в основном довольно гнусные создания, с которыми у меня нет ничего общего, кроме жажды крови. Меньше всего мне хотелось бы наводнить ими мир.

— Тогда зачем вы приехали?

— Я оставил Трансильванию, потому что после столетий прозябания в темноте, в окружении людей, которые меня боялись и ненавидели, хотел снова жить при свете, в большом мире. Я мечтал находиться среди интересных, энергичных, образованных людей, которые не сидят сложа руки, открывать и познавать радости культуры и чудеса науки и техники, о которых мог лишь читать в своей глуши. Не стану отрицать, что в этом крупном городе для меня больше пищи. Как и любое существо, я повинуюсь инстинкту выживания. Это закон природы. По правде говоря, мои пищевые пристрастия не слишком отличаются от ваших, Мина. Кровь для меня, жареный цыпленок или кролик для вас.

— Еще как отличаются! Это разница между добром и злом.

— Неужели? Если так, полагаю, что зло — это ваш жареный цыпленок, потому что я убиваю крайне редко. В этом нет нужды. Я предпочитаю человеческую кровь, но вполне могу довольствоваться и животной, если потребуется. Как правило, я беру совсем мало, так что тело легко восполняет потерю. Раны со временем затягиваются, жертва остается целой и невредимой и благодаря моей силе убеждения редко что-либо помнит.

Во мне вскипела ненависть.

— Люси не осталась целой и невредимой! Это вы напали на нее в Уитби и Лондоне, верно?

— Я выбрал бы другое слово, но пусть будет так. Да, я пил ее кровь.

— А затем вы убили ее!

— Я не убивал Люси. Это сделал доктор Ван Хельсинг.

— Что? Да как вы смеете! Профессор всего лишь убил вампиршу, чтобы спасти ее душу. Но вы уничтожили мою милую подругу! Вы превратили Люси в вампира! Не отрицайте!

— Не собираюсь. Я превратил Люси в вампира по ее просьбе, чтобы спасти жизнь девушки единственным доступным мне способом, поскольку она умирала. Профессор убил ее своими переливаниями крови.

— В смысле? Что вы говорите? — Я уставилась на него в полнейшем замешательстве. — Эти переливания должны были спасти ее.

— Все же они ее убили.

— Ничего не понимаю.

— Мина! — терпеливо начал он. — Люси рассказала, что Ван Хельсинг перелил ей кровь, взятую у четверых мужчин, четыре раза за десять дней. Я в некотором роде знаток крови и могу вас заверить — пусть даже современная наука пока об этом не ведает, — что, несомненно, существуют ее различные типы и виды, которые наверняка не смешиваются. Как по-вашему, почему так много — я бы сказал, большинство — пациентов, которым переливали кровь в последние десятилетия, умерло? Ошибочное лечение профессора — вот что убило Люси. Первое переливание будто бы пошло ей на пользу, но вскоре лишило сил. Каждое последующее лишь усугубляло болезнь, пока девушка не умерла.

Я недоверчиво покачала головой и заявила:

— Вы лжете. Мне сказали, что Люси была обескровлена и мертвенно-бледна. Вы снова и снова пили ее кровь и оставили мою подругу на краю гибели!

— Неправда. В Уитби я никогда не брал столько, чтобы она заболела или переменилась. Возможно, Люси страдала от какого-то другого недуга, подобно своей матери. Я пришел к ней в Лондоне только потому, что она позвала меня.

— Она позвала вас? — скептически повторила я. — Вы правда ожидаете, что я в это поверю, мистер… — Я осеклась, напомнив себе, что он не мистер Вагнер. Такого человека никогда не существовало. С растущим отчаянием и отвращением я продолжила: — Я верила, что вы человек с сильным характером, а вы вообще не человек. Вы… существо. Нежить. Нечестивое. Невозможное. Я знаю, что до сих пор была слепа и доверчива, но прошу вас перестать оскорблять мои умственные способности заявлениями, будто она позвала вас. Извольте не чернить память моей лучшей подруги! Я любила Люси всем сердцем, почти так же, как… — Мои глаза наполнились слезами, и я не смогла закончить фразу.

— Похоже, мне придется многое объяснить, чтобы вы поняли истинную подоплеку событий, — тихо произнес он.

— Я не нуждаюсь в ваших объяснениях. Вы убийца и чудовище! Убирайтесь прочь! Уходите!

— Не уйду, Мина, пока вы не выслушаете то, что я должен сказать. Мне может больше не представиться подобной возможности. Сегодня вечером я подслушал планы вашего кружка. Пока мы разговариваем, ваши мужчины обыскивают мой дом в надежде испортить бесценный груз, который я с такими предосторожностями доставил в Англию. Я мог остановить их, убить всех до единого, но не сделал ничего подобного. Ради вас я не хотел причинять им вред. Вместо этого я предпринял небольшой отвлекающий маневр.

— Какой?..

— Послал пару тысяч крыс.

— Ах! — с отвращением воскликнула я.

— Это сорвет их сегодняшние планы, однако, боюсь, лишь отсрочит неизбежное. — Он вихрем ринулся на меня, в глубине его синих глаз пылали алые языки пламени, отчего у меня кровь застыла в жилах. — Вы полагаете, что я приехал в вашу страну ради простой увеселительной прогулки, Мина? Вы считаете, что мне было легко сюда добраться? Нет. Это кульминация последних пятидесяти лет, потраченных на планирование! Я освоил ваш язык, изучил культуру, законы, политику, общественную жизнь, истратил целое состояние, но осуществил свою мечту. А теперь вы и ваши мужчины стремитесь уничтожить все, что я с таким трудом построил. Я должен заставить вас прозреть!

Он отошел к каминной полке и несколько секунд стоял спиной ко мне, как будто пытался справиться со своим норовом и эмоциями. Когда Дракула снова пристально взглянул на меня, его глаза вернули свой естественный синий цвет.

— Первым делом я хотел бы рассказать, почему прибыл в Уитби. Все началось с фотографии.

— Фотографии? Чьей?

— Вашей. Мистер Харкер взял ее с собой в Трансильванию.

Я знала, о какой фотографии он говорит. Джонатан снял ее на свою камеру «Кодак» вскоре после нашего обручения и носил повсюду в бумажнике.

— Однажды вечером он показал мне снимок и долго говорил о вас. Я понял, что вы не только красивая, но и замечательная женщина и он любит вас всем сердцем. Признаться, я испытал… зависть. Прошли столетия с тех пор, как я питал подобную страсть к женщине или она ко мне. А потом… пришли ваши письма.

— Мои послания Джонатану, которых он так и не получил!

— Да. — Дракула отвернулся, внезапно устыдившись смотреть мне в глаза.

— Почему вы не отдали их ему? Как вы могли?

— Простите. Мне не следовало распечатывать ваши письма, Мина, но едва первый конверт коснулся моей руки, случилось нечто необъяснимое. Я прочел ваши бесценные слова. Ваш призрак словно вставал со страниц. Я был не в силах с ними расстаться. — Его голос был полон такого чувства и несомненной искренности, что против моей воли проделал крошечную брешь в стене страха и ненависти. — Мной овладела потребность увидеть, узнать вас. Из вашей переписки я знал, где и когда вы остановитесь в Уитби, поэтому из всех английских портов выбрал его. Наверное, это оказалось глупостью. Гораздо целесообразнее и в конечном счете дешевле было бы нанять судно и подняться по Темзе прямо в лондонскую гавань. Но я был полон решимости разыскать вас любой ценой.

— Вы прибыли в Уитби… из-за меня? — Я в замешательстве глядела на него.

— Только из-за вас.

— Но как же моряки! Вы убили их всех до единого!

— Ничего подобного. Да, мне пришлось прикончить одного из них, но остальных я и пальцем не тронул.

— Неправда!

— Мина, но зачем мне было убивать экипаж «Деметры»? Он был нужен мне в целости и сохранности, чтобы управлять судном, если я желал благополучно прибыть в гавань со своим грузом. Если бы корабль потонул, мои ящики с трансильванской землей погибли бы и я очутился бы в тысяче миль от дома без малейшей надежды выжить. Не говоря уже о том, что судно, прибывшее без команды, несомненно, привлекло бы к себе внимание, чего я искренне хотел избежать.

Мое удивление росло. Почему это не пришло в голову ни доктору Ван Хельсингу, ни остальным, когда мы винили графа в гибели экипажа?

— Если вы не убивали этих людей, что же с ними случилось? — спросила я.

— Могу рассказать лишь то, что сам знаю, поскольку большую часть плавания провел в трюме. Я предусмотрительно основательно поел перед выходом из Варны. Мне больше не требовалась кровь, разве только для сохранения приятного розового оттенка кожи, который так нравится смертным. То немногое, что мне было нужно, чтобы выжить во время месячного путешествия, я брал у корабельных крыс. Мы пробыли в море одиннадцать дней, когда поздно ночью я поднялся на палубу, чтобы подышать свежим воздухом. Как вскоре оказалось, это было огромной ошибкой. На следующий день весь экипаж спустился в трюм с обыском. Я находился в безопасности в одном из ящиков, которые им, к счастью, не пришло в голову открыть. Из разговора я узнал, что один из членов экипажа, Петровский — похоже, большой любитель выпить, — таинственным образом пропал двумя ночами ранее, а прошлой ночью дозорный краем глаза заметил на палубе высокого таинственного человека. По всей видимости, Петровский случайно выпал за борт в пьяном виде. Однако его исчезновение совпало с моим злосчастным появлением и посеяло суеверную панику среди моряков, которые теперь опасались, что на борту находится некто или нечто странное. Не желая причинять им дальнейших хлопот, я пролежал в ящике еще шесть дней, но подобный плен и неподвижность нелегко выносить. Наконец я не вытерпел и снова поднялся на палубу, не догадываясь, что дозорный спрятался, высматривая меня. Он бросился на меня с ножом. Мне пришлось убить его и выкинуть за борт.

— Вы выпили его кровь, прежде чем…

— А если и так? Суть в том, что мое выживание было поставлено на карту. Он рассказал бы остальным о том, что видел, и они могли бы обнаружить мое укрытие. После этого я оставался в трюме, но вскоре разразился хаос. Первый помощник, суеверный румын, похоже, принял исчезновение второго человека подряд за знак свыше и — как капитан записал в судовом журнале — фактически сошел с ума. Насколько я могу судить, он задался целью убивать каждого члена экипажа, которого встречал на палубе ночью, и швырять акулам, возможно, в надежде спасти его от участи стать вампиром или из опасения, что он уже им стал. Все это я обнаружил только тогда, когда мы почти достигли пункта назначения.

— Вы утверждаете, что никак не связаны с их смертью? Именно первый помощник убил остальных моряков?

— Да.

— Тогда почему он заявил, что встретил на борту незнакомца и пронзил его ножом, но лезвие будто прошло через воздух?

— Разве я мог позволить событиям повториться? Когда он наткнулся на меня, я должен был подставить грудь под нож? Нет, на этот раз я скрылся в трюме. Сам помощник описал меня как призрачно-бледного. Уверяю вас, Мина, что это было бы не так, если бы я только что выпил кровь семи моряков одного за другим. Когда он спустился и снова заметил меня, я увидел в его глазах ужас. Этот человек спрыгнул с корабля по собственной воле, чтобы спасти свою душу. Данный факт вы тоже найдете в опубликованном судовом журнале. Что касается капитана, когда я понял, что нас осталось на борту только двое, то явился ему и предложил свою помощь в управлении судном. Я превосходно говорю по-русски, однако несчастный был настолько охвачен страхом, что не слушал. Он сошел с ума и позднее привязал себя к штурвалу. Мне пришлось самостоятельно управлять судном, повелевая туманом, ветром и бурей. Поверьте, что это непросто, ведь у меня почти не было морского опыта.

Я смущенно глядела на него, пытаясь разобраться во всем, что он наговорил.

— А собака… или волк? По слухам, животное спрыгнуло с судна.

— Люди стояли и глазели в свете прожектора берегового сторожа. Тогда мне показалось, что это лучший способ передвижения. Струйка тумана или промелькнувший силуэт показались бы намного более странными и подозрительными.

— Кто… убил старого мистера Свэйлса?

— Старика с Восточного утеса? Как ни прискорбно, однажды ночью я появился прямо перед ним. Полагаю, он умер от страха.

Я прислонилась к стене. Мои мысли путались в вихре смятения. Должна ли я верить ему? Вдруг он выдумывает эти объяснения, чтобы привлечь меня на свою сторону? Я никак не могла их проверить. Несомненно, он знал об этом. Но… что делать, если это правда? Возможно ли, что передо мной стоит вовсе не тот ужасный монстр, которого мы себе вообразили?

— В день, когда я встретила вас на утесе… — медленно произнесла я, вспоминая, как улетела моя шляпка и как он спас ее. — Это было…

— Я следил за вами с раннего утра, когда вы вышли из меблированных комнат. Ждал удобного случая. И вдруг легкий порыв ветра… — Дракула пожал плечами. — Не все мои способности пропадают при свете дня, что бы ни говорил ваш весьма ученый профессор. — С тигриной грацией он обошел вокруг кровати, встал передо мной и тихо произнес: — Мина, много столетий я был одинок, чуть не погиб от этого и все же не мог умереть. Я мечтал встретить женщину, которую полюбил бы всем сердцем, родственную душу, которая разделит мои сны, интересы и страсти. Я увидел вашу фотографию, прочел письма и испытал необъяснимое предчувствие, что вы созданы для меня, а в миг нашей встречи уверился в этом.

Его глаза и голос пылали такой страстью, что страх и злоба, поселившиеся во мне, начали таять, подобно тому самому туману, который привел его сюда. Граф продолжил:

— С тех пор как увидел вас в тот первый день в Уитби, я возжелал вас, затосковал, полюбил. Но я не просто жаждал вашей крови, а желал вас всю: сердце, разум, тело, душу. Я мечтал, чтобы вы захотели меня, стали моей по собственной воле. В Уитби я пережил сладчайшие мгновения своего существования. Когда вы так поспешно уехали, я едва не сошел с ума, испугался, что мы больше никогда не увидимся. В тот же вечер я уехал в Лондон, но это оказалось бесполезным. Все мои мысли были о вас. Как ваши дела? Вы вернулись из Будапешта? Наконец, когда мое терпение иссякло, я отправился в Эксетер, чтобы попытаться разыскать вас, и увидел на балконе… с мужем.

— Это были вы? — задыхаясь, спросила я, вспомнив летучую мышь, которая промчалась по небу.

— Да. Вы казались такой счастливой и безмятежной. Я не хотел тревожить вас в ту ночь, предпочел покинуть, оставить в объятиях другого мужчины, которого я презирал, а он пытался убить меня. Это решение далось мне так тяжело, как ничто другое. Но я был полон решимости оставить вас в покое, позволить жить той жизнью, которую вы избрали для себя.

Он коснулся прохладной ладонью моей щеки, отчего меня словно пронзил электрический разряд. Мое сердце сжалось, хотя тело вспыхнуло внезапным желанием.

— Благодаря самому невероятному повороту судьбы вчера мне показалось, будто я вижу вас на дороге у собственных ворот! Я должен был удостовериться, вы ли это, бросился за вами, вскочил на поезд. Вновь разыскать вас — это было поистине чудом.

Его глаза смотрели в мои с такой любовью, что у меня кружилась голова, а кровь стучала в ушах. «Нет. Нет. Ты замужняя женщина. Это неправильно», — твердила я себе, но не могла слушать голос разума. В тот миг я мечтала лишь об одном: чтобы он заключил меня в объятия и поцеловал.

— Я люблю вас, Мина. Да, люблю вас. Если я вам не нужен, если вы должны разбить мне сердце, молю, скажите об этом сейчас. Велите мне уйти. Я оставлю вас навеки и никогда не вернусь. Но я должен услышать это из ваших собственных уст. Каков будет ваш ответ? Вы хотите меня? Вы любите меня? Вы позволите мне любить вас?

— Да, — прошептала я. — Я люблю вас! Я хочу вас!

Со страстным стоном он притянул меня к себе. Его губы накрыли мои. Я отдалась восторгу объятий, отвечая на поцелуй с равным жаром. Мои глаза закрылись, руки обвили его шею, пальцы запутались в волосах. Я чувствовала, как ладони Дракулы блуждают по моей спине, прижимая меня все крепче. Через несколько пылких, откровенных минут его поцелуй стал медленнее, глубже и мягче.

Ах! Что это был за поцелуй! Я в жизни не испытывала ничего подобного. Когда язык графа отправился на нежные поиски, исследуя чувствительные глубины моего рта, во мне пробудились мириады незнакомых ощущений. Я задрожала. Покалывание, которое началось в кончиках моих грудей, казалось, переместилось в самое средоточие моей женственности. Меня уносил огненный поток. Поцелуй казался бесконечным. Я хотела, чтобы он длился вечно, но конец наступил слишком скоро. Разочарованная, я открыла глаза… и ахнула. Мое сердце забилось от внезапного ужаса. Я увидела, что глаза моего возлюбленного больше не синие, но пылают жарким алым пламенем, а клыки стали длиннее и острее.

Я была слишком поражена, чтобы думать или двигаться. Я знала, что он жаждет моей крови, и не хотела ему мешать. Стремительным движением он развязал ленточку на моем воротнике и распахнул сорочку на горле, обнажив ключицы и верх груди. Его рот немедленно отыскал чувствительное местечко сбоку от горла. При первом же прикосновении, легком, словно крылья бабочки, я содрогнулась и застонала в экстазе. Внезапно мою плоть пронзили два острых укола, и я снова ахнула. Боль была ничтожной и вскоре сменилась томным удовольствием, подобного которому я не могла вообразить. Я ощущала, как кровь сочится из меня, и в то же время нечто новое, волшебное и искристое смешивалось с моей жизненной силой. Вскоре звенящее жидкое пламя, которое пульсировало в самой моей сердцевине, растеклось по всем жилам, как будто все мои чувства ожили, обострились до предела. Вместе с этим возникло предвкушение грозящей опасности. Глубоко внутри я сознавала, что это плохо для меня… очень плохо. Если он заберет слишком много крови, то убьет меня. Я должна положить всему конец, пока не поздно. Но я не хотела, чтобы это прекращалось. Я услышала странную вибрацию, похожую на пение, доносящееся сквозь толщу воды. Моя голова откинулась назад. Я вздохнула от нестерпимого удовольствия, колени подогнулись. Отдаленным уголком сознания, который все еще был в состоянии работать, я подумала, что если нирвана существует, то вот она. Я хотела, чтобы это никогда не кончалось.

Его рот резко оторвался от моего горла.

— Довольно, — мягко произнес граф.

Я застонала от разочарования. Он крепко держал меня. У меня кружилась голова. Если бы возлюбленный меня отпустил, я, наверное, лишилась бы чувств. Неожиданно я поняла, что ужасно замерзла, но его прикосновение было странно теплым.

— Они здесь, — внезапно прошептал Дракула.

Я понятия не имела, о чем он, слышала только грохот своего сердца.

— Я вернусь завтра ночью, — тихо сказал граф, в последний раз прижался к моим губам, затем отступил и исчез в клубах тумана.

Я в потрясении следила, как они утекают через щели за окно.

Я ощутила внезапный порыв ледяного ветра, затем стремительное движение, вспышку разноцветных образов и громкий вибрирующий гул в ушах. В тот же миг мы очутились на залитом лунным светом заднем крыльце огромного старого каменного особняка — соседнего поместья.

— Как ты это сделал? — потрясенно спросила я, когда он опустил меня на землю.

— Суть всего лишь в физике. — Он ласково пригладил локон, который выбился из моей прически, и добавил: — «И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости, Горацио».[17]

У меня подгибались ноги, я пыталась собраться с мыслями. Узнав цитату из «Гамлета», недоверчиво покачала головой и сказала:

— Но мы стояли на балконе второго этажа, и наши земли разделяет высокая стена. Ты умеешь летать?

— В этом облике — нет, — засмеялся он. — Однако я могу передвигаться скачками, причем намного быстрее, чем в состоянии уловить человеческий глаз. Но только на небольшие расстояния, поскольку это подрывает мои силы.

Я постаралась справиться с изумлением. Граф отпер дверь и пригласил меня войти. Внутри царили кромешная темнота и холод. Пока я ежилась в промозглом воздухе, он зажег свечу. В ее мерцающем свете я увидела, что мы стоим в просторном, старом и пустом вестибюле. На полу лежал толстый слой пыли, высокие стены были затянуты паутиной, которая свисала, точно флаги, густо покрытая пылью.

— Прошу прощения за столь плачевное состояние дома. Он обширен и много лет стоял пустым, — заявил Дракула, взбегая по длинным лестничным пролетам так быстро, что я едва поспевала за ним. — Я приложил все силы к тому, чтобы сделать пригодной для жилья одну-единственную комнату. К счастью, ваш поисковый отряд, по-видимому, не обнаружил ее вчера ночью.

Мы поднялись на верхний этаж. Посередине длинного темного коридора Дракула взмахнул рукой, и часть обшитой панелями стены скользнула назад.

— Добро пожаловать в мою гостиную, — произнес он.

Мы вошли. Я остановилась и огляделась вокруг в крайнем удивлении, потому как не ожидала ничего подобного от этого древнего, наполовину средневекового особняка. Комната была теплой, уютной и элегантно обшитой дубовыми панелями, с длинными темно-красными бархатными шторами на окнах, стремящихся к потолку. В нескольких высоких канделябрах горели свечи, которые вместе с двумя газовыми лампами наполняли помещение мягким золотистым светом. Мебель и толстые турецкие ковры выглядели дорогими и роскошными. Но больше всего меня поразили дубовые шкафы, которые стояли вдоль двух длинных стен от пола до потолка и были наполовину заполнены книгами всех цветов и размеров. На полу в беспорядке располагалось множество распечатанных коробок с книгами, которые ждали своего часа. Судя по всему, тут было несколько десятков тысяч томов.

— Это больше похоже на библиотеку, чем гостиную, — в изумлении произнесла я, глядя на названия книг, многие из которых выглядели очень старыми.

Они охватывали множество тем, включая историю, биографию, философию, науку, медицину, поэзию и беллетристику — от античной классики до современности, от популярных произведений до никому не известных. Также я заметила собрание книг по черной магии, алхимии и суевериям. О многих заголовках я даже не слышала, и мне нестерпимо захотелось заглянуть в эти издания.

— Где ты взял столько книг? — спросила я.

— Они прибыли из моего замка в Трансильвании. Это лишь малая часть моей библиотеки. Ты правда думала, что во всех ящиках была земля?

Я кивнула, лишившись дара речи, хотя мне не следовало так удивляться. В конце концов, мы с мистером Вагнером говорили о литературе часто и подолгу. Две половинки мужчины, которого я знала, начали сливаться в моем сознании в единое чарующее целое… А ведь меня еще ждали сюрпризы. На соседнем столике я увидела пишущую машинку, учебник стенографии Грегга и ворох страниц, на которых граф явно практиковался в том и другом.

Я посмотрела на Дракулу и смущенно улыбнулась. Он пожал плечами.

— Мне захотелось обучиться искусствам, которые представляют для тебя такой интерес.

Под его взглядом я залилась краской, внезапно осознав, что мне больше не холодно. Сняв шаль, я обратила внимание на яркий огонь, весело пылавший в камине и источавший ласковое тепло.

— Ах! — в тревоге воскликнула я. — Ты не боишься, что кто-нибудь заметит дым?

— Это бездымный огонь.

Внимательно взглянув на пламя, я увидела, что его языки скорее алые, а не желтые. Они пожирают вполне настоящие бревна, но дыма действительно нет.

— И вновь все дело в физике, полагаю?

— Вроде того.

Я в изумлении смотрела на него. Мне снова снится странный сон? Но нет, в глубине души я сознавала, что это происходит наяву. Едва войдя в комнату, я ощутила характерный резкий запах, который был насыщенным, густым и странно знакомым. Теперь я обнаружила его источник. В углу стоял мольберт, обращенный холстом от меня. На столике рядом с ним теснились баночки масляных красок, карандаши, кисти, растворители, альбомы и разноцветная палитра.

Это открытие настолько поразило меня, что я зачем-то выпалила:

— Ты рисуешь?

— Чуть-чуть.

Я подошла к мольберту и встала перед холстом. Это был портрет маслом, еще совсем свежий, новый, написанный столь совершенно и изысканно, что его можно было принять за работу Рембрандта или Леонардо да Винчи. Я в изумлении смотрела на холст и видела себя.

На портрете я была одета в красивое изумрудно-зеленое вечернее платье с глубоким вырезом, искусно расшитое бисером. Светлые волосы зачесаны наверх, обнажая бледное горло. Я улыбалась с притворной застенчивостью, как будто хранила приятный секрет. Сомнений в любви художника к модели не возникало. Я сразу же узнала себя, но он сумел изобразить меня намного более красивой, чем я себя считала. На столике рядом с мольбертом я заметила крошечную фотографию, которую Джонатан сделал год назад. Выцветший снимок в тонах сепии казался блеклым и безжизненным по сравнению с сияющей красавицей на портрете.

Я услышала, как Дракула подходит ко мне сзади.

— Тебе нравится? — тихо спросил он.

— Да. Когда ты ее написал? — Мой пульс участился от его близости.

— Я начал ее много недель назад, когда только прибыл сюда. Она была моим утешением.

— Ты прекрасный художник. — Я не знала, что еще сказать.

— Я обнаружил, что можно стать мастером почти в любой области, если у тебя есть искорка таланта и вечность, чтобы раздуть ее.

Он подошел совсем близко, прижался к моей спине, положил руки на плечи. Я знала, что пора отстраниться. Я должна сохранять безопасную дистанцию, укрепить свое сердце против него. Но от этого прикосновения я лишилась сил, охваченная внезапным томлением, и не могла это сделать.

Губы графа прижались к моим волосам, затем спустились ниже и ласково коснулись шеи.

— Мина, много недель я мечтал о том, как приведу тебя сюда. Я никогда не верил, что это возможно, и все же ты здесь.

Теперь мое сердце неистово колотилось. Он собирается укусить меня снова? Я опасалась этого и в то же время, к своей досаде, желала. Я страстно мечтала о том, как его зубы пронзят мою плоть, о яркой эротической волне удовольствия, которая непременно за этим последует. Я закрыла глаза, невольно испустив тревожный вздох.

Он напрягся и произнес с глубоким сожалением:

— Ты все еще боишься. — Дракула резко отпустил меня и отступил с коротким ироническим смешком. — Прости. Я говорил себе, что могу находиться рядом с тобой и не испытывать соблазна, но ошибался. Впредь постараюсь сдерживать свои аппетиты.

Я разочарованно молчала, глядя, как он пересекает комнату, стараясь унять учащенное дыхание и замедлить лихорадочное биение сердца. Он открыл сундук и достал изумительное, расшитое бисером вечернее платье из изумрудно-зеленого шелка — то самое, которое было на мне на портрете.

— Я заказал его в Уитби. — Он протянул наряд мне. — Подумал, что этот цвет подходит к твоим глазам. Я собирался подарить его там, но… ты уехала так внезапно.

— Ах! Какая прелесть.

Я даже не мечтала о подобной вещи. Но это было уже слишком. Мои чувства не выдерживали такого множества новых и удивительных чудес за столь короткий промежуток времени.

— Но… ты же понимаешь, что я не могу его принять. Как я объясню появление этой вещи?

— Быть может, ты окажешь мне любезность и наденешь его здесь?

— Лучше не стоит. Но все равно спасибо.

Он разочарованно отложил платье в сторону и подвел меня к небольшому столику посреди комнаты, который был элегантно уставлен позолоченным фарфором, тонким хрусталем и серебром, украшенным обильной резьбой.

Граф выдвинул для меня стул и спросил:

— Не желаешь ли немного подкрепиться? Я не знал, какую пищу ты предпочитаешь, потому раздобыл всего по чуть-чуть.

Он поднял серебряную крышку с блюда, стоявшего передо мной, и моему взору открылся восхитительный выбор холодного мяса, сыра, хлеба и фруктов, от аппетитных ароматов которых у меня потекли слюнки. Мне польстило, что Дракула предпринял такие усилия ради меня, и внезапно я поняла, что умираю от голода, несмотря на тревогу, поскольку за ужином была слишком напряжена и ничего не ела. Я опустилась на предложенный стул.

— Благодарю.

— Бокал вина?

— С удовольствием.

Посмотрев, как он открывает бутылку бордо, я подумала, что красное вино будет очень кстати. Но все прочие мои мысли и чувства продолжали пребывать в замешательстве. Утонченный джентльмен передо мной был весьма интересным, страстным, образованным и культурным. Разве мог он являться тем чудовищем, на которое мы охотились, потусторонним существом, жаждавшим выпить мою кровь?

— О чем ты думаешь? — спросил граф, наливая темно-красное вино в изящный хрустальный бокал.

— О том, как странно сидеть здесь в качестве твоей почетной гостьи, — солгала я. — Еще о том, что я не знаю, как тебя называть. Мысленно я все еще считаю тебя мистером Вагнером. Кстати, откуда взялось это имя?

— Я восхищаюсь его музыкой, — пожал он плечами.

— А обращение «граф Дракула» кажется мне слишком официальным…

— Называй меня по имени. Николае.

— Николае.

Я вспомнила, что видела это имя, когда изучала документы на поместье. Моя рука невольно задрожала, когда я взяла предложенный бокал, и граф не преминул это заметить.

Нахмурившись, он сел напротив. Я отрезала ломтик сыра, положила на хлеб и откусила. Восхитительно. Хозяин дома не стал снимать серебряную крышку со своего блюда, а лишь смотрел, как я ем.

— Ты действительно не можешь есть обычную пищу? — спросила я.

— К сожалению, это удовольствие мне недоступно.

— Почему? Если ты можешь глотать кровь, почему не способен есть или пить?

— Вспомни о плотоядных и травоядных животных. Мои органы функционируют подобно твоим, но обмен веществ навсегда изменился. Теперь я могу переваривать только кровь.

Я кивнула и продолжила расспросы:

— Что ты… ешь с тех пор, как прибыл в Англию?

— В основном беру необходимые мне крохи у летучих мышей и волков — у диких животных. Хотя должен признаться, что ради удовольствия и поддержания сил пил кровь у нескольких людей, которых встретил на пустынной улице поздно ночью. Сперва они пугались, как обычно, но после приходили в экстаз. Я постарался, чтобы мои кормильцы ничего не запомнили.

Неудивительно, что незнакомцам понравилось кровопускание, если они испытали хотя бы половину того, что и я.

— Но я-то все помню, — возразила я.

Он взглянул на меня и молча поднял брови, давая понять, что таково было его намерение. Я покраснела.

— Значит, ты никогда не убиваешь своих жертв?

— Только если теряю контроль, пью чересчур много или слишком часто, но это случается крайне редко. — Вампир улыбнулся и спокойно произнес: — Не надо так пугаться. Обещаю, что с тобой никогда не позволю себе излишеств и не утрачу контроль.

Меня пронзило мрачное предчувствие. Он дал обещание так небрежно, однако говорил о моей жизни, которой мог положить конец в любое мгновение, случайно или намеренно!

Я постаралась не думать об этом и спросила:

— Ты дышишь?

— Иногда. По привычке, не из необходимости.

— Если я тебя уколю, пойдет кровь?

— Да. Но я исцелюсь очень быстро, словно никогда и не был ранен.

Все это было поистине сверхъестественно. У меня снова свело живот. Я отложила кисть винограда, не в силах больше есть.

— Как мне тебя успокоить? — нежно спросил он.

— Поговори со мной.

— С удовольствием. Разговоры с тобой были одной из величайших моих радостей с того дня, как мы встретились. Для того я и привел тебя сюда. Полагаю, ты накопила множество вопросов ко мне.

— Да.

— Спрашивай. Я расскажу все, что ты захочешь узнать.

С чего же начать?

Я пригубила вино, немного помедлила и сказала:

— Ты уверяешь, что я не должна тебя бояться. Но я знаю, какова твоя суть. Я вижу, что тебе нелегко, как ты говоришь, сдерживать свои аппетиты. Ты признался, что пил кровь Люси, и все же утверждаешь, что не убивал ее. Как я могу тебе поверить?

— Прошлой ночью я уже говорил об этом. Смерть Люси стала трагедией, но я в ней не виновен.

— Нет, виновен! Я видела вас той первой ночью на утесе в Уитби. Ты напал на нее, невинную, беззащитную девушку, которая ходила во сне!

— Так вот что она тебе сказала? Впрочем, я не удивлен. Боюсь, моя драгоценная Мина, что все было немного иначе.

— Но что же случилось?

— Я бродил по кладбищу Уитби, которое стало мне особенно дорого. Ведь именно там я впервые встретил тебя. Люси обладала весьма чувствительным разумом. Возможно, именно поэтому — или же потому, что вы спали бок о бок в одной комнате, — она уловила мысли, которые предназначались тебе.

— Мысли, которые предназначались мне?

— Я довольно живо, как мне сейчас представляется, думал о том дне, когда ты станешь моей.

Внезапно я вспомнила сон, который привиделся мне в ту самую ночь, о высоком темном существе с красными глазами, которое произнесло: «Ты станешь моей!», да и предыдущий, о бурной ночи, когда я встретила в таинственном коридоре то же существо без лица.

— Вскоре среди могил появилась молодая женщина, босая, в белой ночной сорочке. Я узнал ее, поскольку уже видел Люси в твоем обществе. Не желая напугать девушку, я спрятался в тени, недалеко от скамейки, которую вы облюбовали. Она заметила меня, подошла, глядя прелестными голубыми глазами, и спросила: «Сэр, вы потанцуете со мной?»

— Люси хотела, чтобы ты потанцевал с ней? — недоверчиво переспросила я.

— Я сразу догадался, что она делает все это во сне, и спросил, неужели она желает танцевать прямо здесь и сейчас, среди могил, без музыки? Томно улыбнувшись, Люси придвинулась ближе и ответила: «Сэр, я мечтаю потанцевать в павильоне, с тех пор как приехала в Уитби. Я скоро выйду замуж. Мне больше не доведется танцевать с незнакомцем. Прошу, потанцуйте со мной! Я буду вальсировать под музыку, звучащую в моей голове». Я не усмотрел вреда в ее милой просьбе и потому заключил твою подругу в объятия.

Я негромко ахнула. Я слишком хорошо знала о склонности Люси к хождению во сне и аппетитах в том, что касалось мужчин и танцев, чтобы усомниться в его рассказе.

— Она начала напевать «Голубой Дунай», — продолжил он. — Минуту или две мы кружились в вальсе на траве, на вершине утеса. Люси неплохо танцевала даже во сне, хотя, конечно, далеко не так изысканно, как ты. Сжимая ее в объятиях, я невольно ощутил растущий голод, поскольку она была очень красива, но сдерживался, памятуя о том, что вы подруги. Глаза Люси вскоре закрылись, и она осела мне на руки. Я отвел ее к скамейке, уложил и уже решил оставить там, но она внезапно распахнула глаза, полностью очнулась, залилась краской и мгновение казалась смущенной. Затем Люси схватила меня, притянула к себе и поцеловала. Это оказалось так приятно, что я утратил контроль. Она была юной, прелестной. Я не мог устоять и припал к ее горлу. Часы на колокольне пробили час, и вскоре слабый голос крикнул: «Люси! Люси!» Я поднял взгляд и увидел кого-то вдалеке, на противоположном утесе. Только позже я понял, что это была ты. Я повернулся, чтобы уйти, но Люси вновь схватила меня и прижала ртом к горлу. Я выпил еще немного и оставил ее, когда она снова заснула. Я проследил, как ты будишь подругу, после чего на всякий случай проводил вас до дома.

Я слушала его рассказ в немом изумлении. Николае разительно отличался от образа гнусного монстра, бессовестно напавшего на мою безмятежную, невинную подругу. Я также вспомнила довольно странное поведение Люси той ночью, которое выдавало, что она прекрасно помнит произошедшее. Да и потом ей было что скрывать.

— На следующий вечер я познакомила вас в павильоне, — медленно сказала я, отставляя бокал. — Почему она тебя не узнала?

— Полагаю, узнала краешком сознания, хотя на утесе я явился ей в другом облике.

Я глядела на него. Возможно, той ночью он напоминал того себя, которого мы с Джонатаном встретили на Пикадилли?

— Я заперла Люси в нашей комнате, чтобы защитить ее, и все же ты вернулся к ней в облике летучей мыши.

— Она попросила меня прийти.

— Попросила? Но как?

— Я уже говорил, что Люси обладала сильной волей и чувствительным разумом. Обычно я не слышу мысли других людей, но ее раздумья иногда до меня доносились. Полагаю, именно поэтому она помнила, как я пил кровь, несмотря на мои попытки очистить память твоей подруги. По-видимому, ей понравился тот первый обмен, и она жаждала продолжения. Я нуждался в крови, так почему не принять столь щедрое предложение? Но поверь мне, количество крови, которое я выпил у Люси в облике летучей мыши, не повредило бы и младенцу, не говоря уже о молодой женщине ее возраста и роста. Я не понимаю, почему здоровье Люси ухудшилось в Уитби. Возможно, она не обладала крепким телосложением или страдала заболеванием сердца, подобно своей матери. Почему девушка заболела в Лондоне — совсем другая история, которую я уже изложил. Я навестил ее там, потому что услышал зов и надеялся что-нибудь узнать о тебе.

— Обо мне?

— Я терзался, не зная, как ты добралась до Будапешта, все ли у тебя хорошо, вышла ты замуж или нет… Люси встретила меня в саду в Хиллингеме. К моему разочарованию, она еще не получила вестей от тебя. Ей нечего было рассказать. Я направился прочь, но она была отнюдь не скромницей, твоя Люси. Полагаю, девушка воображала, что немножко влюблена в меня. Она подбежала и заключила меня в объятия, умоляя укусить, прямо здесь и сейчас, уверяя, что тоскует и томится. Учитывая мое душевное состояние в тот миг… В общем, я был не в настроении отказывать. Следующие десять дней у меня хватало других дел. Я понятия не имел, что ваш доктор Ван Хельсинг убивает ее своими абсолютно необоснованными медицинскими экспериментами.

Я вновь лишилась дара речи. Возможно, он лжет, плетет небылицы только для того, чтобы преодолеть мое предубеждение, однако его описание характера Люси на редкость похоже на правду. Кто способен понять ее томление лучше меня, которую вампир Дракула укусил лишь однажды! Мои глаза наполнились слезами.

С яростью и болью я подумала: «Ах, Люси! Мы полюбили одного и того же мужчину, и ты поплатилась за это жизнью!»

— Прости, — тихо произнес он. — Я расстроил тебя. Я знаю, что ты любила свою подругу и тоскуешь по ней.

— Ты не только расстроил, но и разозлил меня! Даже если все произошло именно так, ты виновен в бледности Люси, из-за которой ей потребовалось переливание крови!

В его глазах вспыхнула неукротимая ярость, он отвернулся, сжав губы в тонкую линию.

— Ей не требовалось переливание крови, — со злостью возразил Николае. — Возможно, той ночью я выпил у Люси больше крови, чем следовало. Это было ошибкой. Но если бы ее оставили в покое, со временем запасы крови восстановились бы. Она должна была поправиться без посторонней помощи. Я отчасти виню себя за то, что вообще явился к ней в Лондоне, поскольку именно этот визит предупредил твоих друзей о моем существовании! С другой стороны, я рад, поскольку… — Его глаза метнулись на меня, вновь спокойные и полные темного очарования. — Да, именно это привело тебя ко мне.

Переменчивость его настроения пугала. Все же устоять перед подобным взглядом было невозможно.

— Похоже, ты не грустишь о ее смерти, не считая того, что уход Люси причинил тебе неудобства.

— Я сожалею, что она умерла молодой. Ее гибель причинила тебе боль. Вследствие некомпетентности Ван Хельсинга я был вынужден превратить ее в вампира. Люди смертны, но я подарил Люси вечность.

— Вчера ты сказал, что сделал мою подругу вампиром по ее собственной просьбе. Как это возможно?

— Когда я встретил Люси в следующий раз, она умирала, была слишком слаба, не могла встать с постели даже для того, чтобы пригласить меня войти. Волк, с которым я подружился в зоопарке, явился на мой зов и вломился в окно. Затем Люси пригласила меня в дом… но было уже слишком поздно спасать ее. Она это знала и попросила превратить ее в вампира. Я пытался отговорить девушку, но она считала, что подобная участь лучше смерти.

— В дневнике она написала другое. В комнату через разбитое окно влетели пылинки, и она словно очутилась во власти чар. Затем Люси потеряла сознание.

— Разве я в ответе за сказки, за которыми она скрыла правду?

Мои щеки вспыхнули — его слова попали в цель. Я тоже написала сказки в своем дневнике прошлой ночью, чтобы никто не узнал правду о визите Дракулы, и намеренно ни разу не упомянула о мистере Вагнере, с тех пор как начала делать заметки в Уитби.

— Допустим, все это правда, — сказала я. — Но как ты мог согласиться, зная, что обрекаешь ее на жизнь монстра, порочной соблазнительницы и охотницы на детей!

— Я мог исцелить Люси от этого! Мина, за долгие годы своего посмертного существования я создал крайне мало себе подобных. Меньше всего мне хотелось выпускать на волю в Лондоне молодого, неопытного вампира, существо, одержимое неконтролируемым желанием и жаждой. Я боялся, что это привлечет ко мне внимание и поставит под угрозу мою безопасность, как, собственно, и вышло. Но после того, что случилось, я ощущал себя… в долгу перед Люси. Я предупредил ее о том, чего следует ожидать, пытался обучать и наставлять в эти первые, самые важные дни после перемены… но девушка была упрямой и не обращала внимания на мои уроки. Если бы у меня было больше времени, я сумел бы с ней справиться. Она научилась бы сдерживаться, познала бы радости вечной жизни. Но, вернувшись, я нашел в склепе лишь изуродованные останки. Ван Хельсинг и его сотоварищи безжалостно убили ее.

— У них не было выбора! — Слезы заструились по моим щекам. — Они сделали это, чтобы спасти ее душу! Люси не должна была стать…

Я не сумела закончить, поднялась из-за стола и отошла, оплакивая утрату своей драгоценной подруги. Дракула молча приблизился и протянул мне льняной носовой платок.

Я пыталась обрести присутствие духа, вновь и вновь задаваясь вопросом, можно ли ему доверять. Как убедиться, что все сказанное им — чистая правда?

Я вихрем повернулась к нему и заявила:

— Хорошо. Возможно, я глупа, но ты убедил меня. Я поняла то, что касается Люси. Но это не объясняет того, что случилось, когда Джонатан нанес тебе визит в Трансильвании. Зачем ты так мучил его?

— Мина, он был моим гостем, — вздохнул Дракула. — Поначалу мне нравилось его общество, в особенности наши разговоры о тебе. Я неизменно выказывал по отношению к нему лишь крайнюю любезность, хотя его враждебность ко мне нарастала. Он сам себя мучил.

— Это как же? — скептически спросила я.

Дракула начал расхаживать по комнате, говоря с немалым оживлением.

— Я не развлекал гостя уже более полувека, с тех пор как двое образованных отважных англичан появились у моей двери однажды ночью, заплутав во время бури. Мы сразу понравились друг другу. Они провели у меня не один месяц. С их помощью я отточил свой английский, благодаря им начал питать неподдельный интерес, даже любовь к вашей стране и ее жителям. Когда через много лет приехал мистер Харкер, я сознавал, что слуги — горстка цыган, которые время от времени выполняли мои поручения, — не отвечают британским стандартам. Поэтому я лично встретил мистера Харкера. Похоже, он счел это весьма странным. Затем однажды утром я поздоровался с ним, когда он брился. Твой жених случайно поранился и неизвестно почему обезумел от страха.

— Джонатан сказал, что вздрогнул, потому что не увидел твоего отражения в зеркале, которое ты тут же в ярости выбросил в окно.

— Так вот чего он испугался! Зеркала! Мне следовало догадаться. На самом деле меня расстроил крест, который я заметил на его шее, свидетельство того, что местные жители настроили его против меня. Я выбросил зеркало в припадке злобы, рассудив, что гостю лучше не бриться, если он склонен к частым порезам. Не то мои сестры учуют его кровь и пренебрегут моими требованиями оставить его в покое.

— Твои сестры? — в изумлении повторила я. — Те странные женщины — твои сестры?

— Да. — Хватило единственного слова Дракулы, его вида и тона, чтобы передать крайнюю неприязнь к ним. — Они поистине бич моего существования. Несмотря на все мои усилия обучить их, сестры так и не овладели искусством самоконтроля. Я постарался оградить от данных особ мистера Харкера, заперев большинство дверей в замке и запретив ему спать где-либо, кроме собственной комнаты. Однако, обнаружив это, он вообразил себя пленником и впал в панику.

— Но он и был под арестом! Ты заставил его остаться на два долгих месяца!

— Я не заставлял, а попросил его остаться.

— Ты вынудил его заранее написать письма домой!

Дракула отвел глаза и вкрадчиво произнес:

— Обычная предосторожность. Наша почта весьма ненадежна… и я забеспокоился. Я потратил много сил и денег, чтобы начать новую жизнь в вашей стране, хотел, чтобы мой приезд остался незамеченным и никто меня не тревожил. Мистер Харкер стал бояться меня. Он знал все об этом поместье и многое — о моих деловых предприятиях. Я опасался, что если он вернется в Англию прежде, чем я ступлю на ее берега, то распустит слухи, которые обеспечат мне весьма нелестный прием. Потому я попросил, чтобы он остался до тех пор, когда буду готов уехать.

— Причина действительно была в этом?

Он снова посмотрел на меня и уточнил:

— Что ты имеешь в виду?

— Прошлой ночью ты сказал, что решил встретиться со мной. — Я хладнокровно глядела на него. — Ответь мне честно. Эта решимость… как-то повлияла на твое желание задержать Джонатана в Трансильвании и скрыть от него мое местоположение, чтобы ты мог достичь Уитби первым?

Его глаза от злости вспыхнули алым пламенем. Он треснул кулаком по маленькому столику с такой силой, что его крышка разлетелась вдребезги.

— Нет! — воскликнул граф.

Я вскочила так резко, что стул упал на пол, и вскрикнула в тревоге и ужасе. Впервые в стенах этого дома мне пришло в голову воспользоваться тайной склянкой святой воды, которую я захватила с собой.

Наступила грозная тишина. С колотящимся от волнения сердцем я наблюдала за Дракулой. Он стоял как вкопанный с отсутствующим выражением глаз, кстати, вновь синих, и пытался обрести контроль над собой. Наконец его черты смягчились. Николае снова посмотрел на меня и безупречно спокойным голосом, немного смущенно и с неприкрытой любовью произнес:

— Прости. Возможно, в твоих словах есть доля истины, пусть даже в то время я считал иначе.

«В нем хотя бы достаточно человеческого, чтобы признать это», — подумала я.

Мне было ненавистно то, что он натворил. Ужасно было думать, какие муки пришлось претерпеть из-за меня Джонатану. И все же… когда Дракула подошел ко мне, поднял стул и протянул мне руку, на его лице были написаны такие раскаяние и мольба, что мне захотелось простить его. Он усадил меня в удобное кресло у камина.

Стремясь успокоиться, я тихо произнесла:

— Вновь прошу честного ответа. Ты пытался свести Джонатана с ума с той же целью?

Дракула покачал головой и искренне ответил:

— Нет. Что бы ни скрывалось за моим желанием отсрочить отъезд мистера Харкера, я никогда не пытался свести его с ума. Наоборот, хотел защитить. Как раз в это время он пробрался в запретное крыло замка, хотя я недвусмысленно его предостерегал. Мои презренные сестры нашли твоего жениха и попытались соблазнить. Полагаю, я появился как раз вовремя. Разумеется, он так и не поблагодарил меня. Боюсь, что с этого момента его мысли начали путаться. Казалось, он сомневается в реальности происходящего.

— Неудивительно, учитывая то, чему он стал свидетелем! Он видел, как твои сестры растаяли в воздухе прямо у него на глазах, и дважды наблюдал, как ты полз по стене замка, подобно ящерице!

Дракула удивленно посмотрел на меня.

— Подобно ящерице?

— Он видел, как ты вылез из окна и спустился вниз головой по отвесной стене, прежде чем исчезнуть в дыре. В другой раз на тебе красовался его собственный костюм!

— Его костюм?

— Да! Зачем ты это сделал?

Николае мгновение помолчал, нахмурился и спросил:

— Он сказал, что я полз вниз головой? Значит, на самом деле Джонатан не видел моего лица?

— Полагаю, нет.

Дракула кивнул и пояснил:

— Должно быть, одна из моих сестер сыграла с ним злую шутку. Они часто крали мою одежду, переодевались и меняли облик, когда отправлялись на поиски пищи, чтобы намеренно пугать местных жителей.

Это объяснение застало меня врасплох.

— Если так, то одна из твоих сестер напугала его до полусмерти.

— Все же я об этом не знал, — печально покачал головой Дракула. — Полагаю, мне следовало уделять больше внимания тому, чтобы развеять его страхи. Но он сам подогревал их, ненавидел меня все больше, поэтому вряд ли стал бы слушать. Когда мистер Харкер наконец объявил о своем желании уехать, меня обеспокоило его решение пройти долгий путь в темноте в одиночестве, но я не собирался его останавливать.

— Ты призвал к двери волков!

— Вовсе нет. Я лишь чувствовал, что они рядом, собирался успокоить их и убедить проводить мистера Харкера, но он в ужасе попятился и убежал. На следующее утро Джонатан застал меня в состоянии транса, когда я проверял один из ящиков с землей перед путешествием, и попытался убить! Конечно, удар заступом был бы для меня не опасен. Я мог встать и уничтожить его в мгновение ока, но решил воздержаться от этого.

Я смотрела на Николае в оцепенении. У него на все готов ответ!

— Тогда почему незадолго до ухода Джонатана из замка ты сказал этим женщинам: «Имейте терпение. Завтрашняя ночь принадлежит вам!»?

— Потому что хотел, чтобы они оставили его в покое. Я знал, что мистер Харкер уедет наутро. Я договорился с цыганами, чтобы они сопроводили его на первом отрезке пути домой. Поверь, Мина, если бы я испытывал извращенное желание преподнести сестрам мистера Харкера на блюде, то не стал бы так долго тянуть. Если бы я сам хотел выпить его кровь, то мог бы сделать это в любое время, но не сделал.

Я не могла отрицать разумность его слов, но спросила:

— А как насчет того ужасного мешка?

— Какого?

— Джонатан написал в дневнике, что ты принес своим сестрам мешок, в котором корчилось полузадушенное дитя! Невинное существо, которое должно было утолить их жажду крови!

— Дитя? Он подумал, что это ребенок? — Дракула внезапно засмеялся. — Неудивительно, что мистер Харкер потерял сознание от ужаса. Мина, в том мешке не было ребенка. В нем лежал ягненок.

— Ягненок?

— Подарок фермера за то, что я отвел опустошительные полчища насекомых от его поля. Овечья кровь не идет ни в какое сравнение с человеческой, но порой нам приходится довольствоваться только ею. Один ягненок насытил нас четверых. К тому же, когда мы выпили его кровь, я приготовил из него превосходный ужин для нашего смертного гостя.

Я встала, отошла, разрываясь между облегчением, недоверием, тревогой, и тихо спросила:

— А женщина, которую сожрали волки? Что ты ответишь на это?

— Какая женщина?

— Джонатан сказал, что она колотила в ворота замка, рыдала и требовала, чтобы ты вернул ее пропавшее дитя. Затем ее окружила и загрызла стая волков.

— Боже! Так вот как Харкер это истолковал! Я все лучше и лучше понимаю, почему он сторонился меня в таком ужасе, — Дракула покачал головой и продолжил: — Почему твой жених решил, что она умерла? Видел мертвое тело?

— Он сказал, что она исчезла.

— Твой муж говорит на моем языке?

— Нет.

— Тогда откуда ему знать, что сказала та женщина? Похоже, тот многоязычный словарь, который он привез с собой, натворил больше вреда, чем пользы. Местные жители знают обо мне, Мина. Им известны мои силы, они страшатся их и, как правило, обходят меня стороной; но иногда, в минуты отчаяния — как с тем фермером — приходят просить об услуге. Та женщина ни в чем меня не обвиняла. Она пришла с просьбой найти пропавшего ребенка. Я отправил волков на поиски. Они привели малыша ко мне во двор, прямо в ее объятия, и она сразу убежала домой, надеюсь, чтобы примерно наказать негодника. Очевидно, мистер Харкер неверно истолковал то, что видел. Очень жаль, что он не упомянул о своих опасениях. Я бы расставил все по местам, но Джонатан был и остается настоящим англичанином. Он не проронил ни слова.

Я ухватилась за стул, глядя на Дракулу в потрясенном молчании. Я не знала, что и думать. Внезапно я поняла, что почти каждое свидетельство злодейств графа Дракулы дошло до меня через вторые руки, за исключением того, что он намеренно задержал Джонатана в Трансильвании из-за меня. Все, что видят, объясняют или описывают другие люди, может быть неверно истолковано или основываться на ложных сведениях — разве не так?

Неужели мы все серьезно обманулись в этом человеке? Конечно, образцом добродетели его не назовешь, но, возможно, он вовсе не исчадие ада?

Дракула подошел ко мне, остановился, коснулся ладонью щеки, заглянул глубоко в глаза и нежно произнес:

— Мина, клянусь честью, единственное зло, которое я причинил твоему мужу — пусть и величайшее из всех, — то, что возжелал женщину, которую он любит.

У меня перехватило дыхание. Он стоял совсем близко. Я видела лихорадочное желание в его синих глазах, и во мне нарастало ответное томление. Внезапно вся моя ярость, сомнения и страхи испарились. Меня перестало волновать, лжет он или нет. Мне больше не было дела, добр он или зол. Важно было одно: чтобы руки этого мужчины обвились вокруг меня, его тело тесно прижалось к моему, губы отыскали мои.

— Они полны решимости уничтожить тебя, — прошептала я. — Что мне делать? Как помочь тебе?

— Вряд ли ты можешь это сделать, дорогая. Но не волнуйся, я позабочусь о себе.

Он притянул меня ближе и поцеловал, долго и страстно. Желание переполняло меня. Когда его губы спустились мне на горло, я задрожала в предвкушении, зная, что последует дальше, и мечтая об этом.

«Он обещал, что я буду в безопасности, — напомнила я себе. — Клялся не навредить мне».

Николае расстегнул бархатную ленточку на моей шее и отшвырнул ее в сторону. Его алые глаза заглянули в мои. Я дала безмолвное согласие, запрокинув голову и ожидая в напряженном экстазе.

Наконец зубы вампира пронзили мою плоть, и я испытала острую радость, когда моя теплая кровь, пульсируя, потекла в его тело.

На следующее утро я проснулась очень поздно. Солнце давало о себе знать, несмотря на плотные желтые шторы. Я села на кровати и с удивлением обнаружила, что нахожусь в одиночестве в своей комнате, полностью одетая, с бриллиантовой бархоткой на шее.

Как я здесь очутилась? Последнее, что я помню, — как Дракула поцеловал… укусил меня. Наверное, я потеряла сознание, и он отнес меня обратно, несомненно, не без риска для себя. Я не помнила, как приходил Джонатан, но его подушка и покрывала рядом со мной были смяты.

Я лежала на спине, испытывая головокружение, слабость, смущение… и в то же время необычайное счастье, как если бы все мое существо переполняло чувство глубокого удовлетворения. Две крошечные отметины на моей шее, спрятанные под черной бархоткой, слегка пульсировали. Припомнив то, что случилось прошлой ночью, все, что увидела и узнала, я только молча покачала головой в изумлении. Мои щеки пылали. Я столько лет вела невинную и безупречную жизнь. Никогда не смотрела на других мужчин и даже не думала о них после помолвки с Джонатаном. Все же с того самого мгновения, когда я впервые увидела мистера Вагнера — Дракулу — в Уитби, в моем сердце и душе поселилась тайная страсть. Последние две ночи я вела себя поистине низко и аморально!

Я любила своего мужа всем сердцем и предала его доверие. Я добровольно и сладострастно упала в объятия Дракулы и отдалась его вампирскому поцелую. Грешная, грешная Мина! Распутная женщина! Все же я знала: появись Дракула в моей спальне в этот миг, и я вновь пришла бы в его объятия по доброй воле.

Все, что Дракула поведал в свою защиту, казалось мне логичным и правдивым. Похоже, он действительно не сделал ничего по-настоящему дурного. Николае был обворожительным и сложным человеком. Я любила его и верила, что он обожает меня. Да, он был нежитью, обладал сверхъестественными умениями и силами, от которых у меня кружилась голова. Но теперь я понимала, что граф не враг нам, да и никому другому. Все же… он то самое существо, которое мой муж, доктор Ван Хельсинг и остальные мужчины поклялись уничтожить!

Ах, если бы только я могла рассказать им все, что узнала, очистить имя Николае! Но это было невозможно. Если бы я призналась, откуда мне это известно, разразился бы скандал — и ради чего? Мужчины ни за что не поверили бы в его невиновность. Они ничуть не сомневались в том, что им известна подлинная сущность вампиров, пережили ужас смерти и воскрешения Люси и послужили инструментами ее окончательной гибели. После этого ни один из них никогда не поверил бы моим словам, несмотря на всю их осторожность или красноречивость.

Нет, мне придется положиться на Дракулу и молиться, чтобы он нашел способ спастись, не причинив вреда тем, кого я люблю. А после… я не могла представить, что случится. Будущее оставалось для меня тайной за семью печатями.

«Боже праведный, помоги мне найти способ разобраться с этим смятением чувств. Подскажи, что мне делать», — взмолилась я.

Головокружение наконец прошло. Я встала, умылась и надела дневное платье. Пока я заново аккуратно закалывала длинные волосы, собственное лицо в зеркале показалось мне немного более бледным, чем вчера. Я ущипнула себя за щеки в надежде придать им немного краски, но тщетно.

Мужчины уже разошлись по своим загадочным делам. После обеда смотритель сообщил, что мистер Ренфилд просил о встрече со мной. Данное обстоятельство несколько обеспокоило меня. Я не могла забыть его эксцентричное поведение в мой первый визит, а также предостережения доктора Сьюарда и Дракулы, но была странным образом благодарна этому человеку. Ведь лишь с его помощью Дракула сумел войти в дом и повидать меня. Потому мне не хотелось отказывать, однако я настояла, чтобы смотритель присутствовал при этом.

Мистер Ренфилд, скорчившись, сидел в углу комнаты, что-то бормотал себе под нос и ожесточенно грыз ногти. Казалось, он не замечает нашего присутствия, пока я не заговорила:

— Добрый день, мистер Ренфилд. Как поживаете?

Только тогда он поднял взгляд, медленно растянул губы в улыбке и проговорил:

— Миссис Харкер!.. Как мило, что вы пришли. Не желаете присесть?

Нечто в тоне его голоса и выражении глаз заставило меня вздрогнуть, и все же он говорил как истинный джентльмен.

— Я лучше постою, спасибо.

— Тогда я тоже постою. — Он встал, подошел ко мне и внезапно заметил смотрителя, стоявшего рядом со мной. — Что он здесь делает? Я хотел поговорить наедине. Скажите, чтобы этот человек ушел.

— Я бы предпочла, чтобы он остался. Зачем вы хотели встретиться со мной?

— Без какой-либо особой цели, миссис Харкер. Просто захотелось на вас посмотреть, услышать ваш голос. Он очень приятный. В этих четырех стенах давным-давно не появлялось такой красотки. Смотреть на вас — большое удовольствие. Но… — Он нахмурился, глядя на меня. — Что-то не так. Вы изменились.

— Как именно? Что вы имеете в виду?

— Ваше лицо. Оно похоже на чай, разбавленный водой. Мне нравятся не бледные, а полнокровные люди. Ваша кровь, похоже, вся вытекла.

Мои щеки вспыхнули при этом проницательном наблюдении. Я надеялась, что румянца хватит, чтобы вернуть им краску, отсутствие которой так расстроило мистера Ренфилда.

— Я сегодня немного устала, вот и все, — поспешно сказала я.

— Что ж. Теперь немного лучше, но все равно вы сегодня другая. Жаль, я не могу разобраться, в чем дело. — Он покачал головой и торжественно добавил: — «Нет искусства читать в душе по выраженью лиц».

— «Макбет», — узнала я.

— Это моя любимая пьеса. — Пристально глядя на меня, он продолжил с лукавой улыбкой: — «Не озаряйте, звезды, с вышины моих желаний черной глубины!»

Я снова покраснела. Мистер Ренфилд просто процитировал случайную строчку из пьесы? Он имел в виду собственные темные желания? Или… ему откуда-то известен мой порочный секрет?

— Макбет был весьма честолюбивым человеком, — заметила я.

— Он был героем, — ответил больной.

— Я с вами не согласна. По-моему, он гнусный убийца и злодей худшего пошиба.

— Вы не правы.

Мы еще несколько минут обсуждали Шекспира. Во время беседы мистер Ренфилд казался таким умным, начитанным и безупречно рассудительным человеком, что трудно было заподозрить в нем безумца, содержащегося в заточении.

Наконец я сообщила, что должна уйти.

— Приятно было с вами повидаться, мистер Ренфилд.

Он вздохнул, очень осторожно взял меня за руку, поднес ее к губам и произнес:

— Благослови вас Господь, мадам, за то, что вы пришли. Желаю приятно провести день и вечер. Будьте счастливы.

— Благодарю, мистер Ренфилд.

Я повернулась, чтобы уйти, но он крепко сжал мою руку и добавил:

— Последний вопрос, миссис Харкер. Я все думаю, вы не снимаете корсет на ночь, спите в одной ночной рубашке или же совершенно обнаженная?

Я выдернула руку, ахнув от неожиданности и унижения при этом непристойном вопросе. Он громко засмеялся и с победным блеском во взгляде воскликнул:

— Вот! Совсем другое дело! Теперь эти щечки окрасились подлинной краской!

— Ну все, Ренфилд, хватит! — крикнул смотритель и потащил меня к двери.

— «Цветком невинным ты выгляди, но будь под ним змеей!» — ликующе процитировал мистер Ренфилд, прежде чем смотритель захлопнул и запер дверь.

Я вернулась в свою комнату, крайне взволнованная странной встречей. Мистер Ренфилд лишил меня душевного спокойствия, но я не могла не пожалеть его. Не его вина, что он сошел с ума. Провести всю жизнь под замком в подобном заведении — ужасная участь!

Я закрыла лицо руками, упала на кровать и горько зарыдала.

— Боже праведный, — услышала я голос мистера Морриса. — Это чудовище — сам дьявол во плоти. Пойдемте поищем его!

Его шаги затихли вдали, после чего кто-то укрыл меня покрывалом и осторожно отвел волосы с шеи, обнажив следы зубов.

Доктор Ван Хельсинг тихо ахнул и прошептал:

— Увы, мы не в состоянии помочь несчастной мадам Мине, пока она немного не успокоится. Джонатан пребывает в беспамятстве, которое, как мы знаем, способны вызывать вампиры. Я должен разбудить его.

Через мгновение раздалось удивленное восклицание Джонатана, когда он, проснувшись, сел на кровати. Я инстинктивно повернулась к нему, чтобы утешить, но вдруг заметила кровь, запятнавшую перед и рукава моей белой ночной сорочки, тут же отдернула руки и всхлипнула так громко, что кровать под нами зашаталась.

— Ради Христа, что все это значит? — воскликнул Джонатан. — Доктор Сьюард, доктор Ван Хельсинг, в чем дело? Что случилось? Что за несчастье? Мина, дорогая, что стряслось? Откуда эта кровь?

— Мне очень жаль, друг мой, — начал доктор Ван Хельсинг страдальческим тоном. — Наш ужасный противник пришел и ушел, забрав у бедной мадам Мины то, что хотел.

— Боже! Неужели дошло до этого? — в ужасе воскликнул Джонатан.

— Боюсь, это не впервые, — с тоской ответил доктор Ван Хельсинг. — Скорее всего, он уже нападал на нее во сне.

— Откуда вы знаете? — вскричал Джонатан.

— Нам рассказал мистер Ренфилд, — пояснил доктор Сьюард. — Это он пригласил Дракулу в дом и только что предупредил нас о грозящей ей опасности. Мы идиоты, что оставили ее без защиты! Мистер Ренфилд единственный заметил бледность вашей жены, догадался об ужасной правде, которая за ней скрывалась, и дорого поплатился за это.

С легким смущенным потрясением я осознала, что моя тайна в безопасности. Общая вина мужчин за то, что они оставили меня без защиты, ослепила их и помешала увидеть мою собственную. В то же время я отметила последние слова доктора Ван Хельсинга: «…дорого поплатился за это». Прежде чем я успела спросить, что это значит, Джонатан закричал от ужаса, вскочил с кровати и натянул одежду.

— Помоги нам Господь! Доктор Ван Хельсинг, вы же любите Мину, так спасите ее. Это не могло зайти слишком далеко. Посторожите ее, пока я буду искать его.

Обезумев от страха за то, что Джонатан в приступе ярости найдет и убьет Дракулу или, куда вероятнее, погибнет от его руки, я вцепилась в мужа и закричала:

— Нет! Нет! Джонатан, не оставляй меня одну. Я не вынесу, если он причинит тебе вред. — Я заставила его сесть на кровать рядом со мной и зарыдала с новыми силами.

— Успокойтесь, мистер Харкер. А вы не бойтесь, дорогая мадам Мина, — утешительно произнес доктор Ван Хельсинг и присел рядом с нами, воздев над головой небольшой золотой крест. — Мы здесь, и пока этот предмет рядом, зло не посмеет приблизиться. Сегодня ночью вы в безопасности.

В то время как я пыталась справиться со своими чувствами, доктор Сьюард тихо рассказал Джонатану о том, что предстало его глазам при входе в комнату. Через несколько минут вернулись мистер Моррис с лордом Годалмингом и сообщили, что не нашли никаких следов незваного гостя, но видели, как летучая мышь направлялась на запад.

— Мы заглянули в комнату Ренфилда, — добавил лорд Годалминг. — Бедняга мертв.

— Мертв? — воскликнула я. — Мистер Ренфилд? Но как?

— Граф жестоко напал на него по пути в дом, — яростно ответил доктор Сьюард.

— Откуда вы знаете, что это Дракула напал на него? — Я в ужасе вскочила с кровати.

— Ренфилд все рассказал нам, умирая, и велел приглядывать за вами, — пояснил доктор Сьюард. — Чудовище бросило беднягу, искалеченного и обезображенного, в луже его собственной крови. Мы пытались помочь ему, но ничего нельзя было поделать.

— Я хочу увидеть его! — воскликнула я и бросилась к двери, но лорд Годалминг заступил мне дорогу.

— Нет, миссис Харкер. Это зрелище не годится для леди.

Я покачала головой в потрясенном смятении. Как мог Дракула хладнокровно убить человека и через несколько мгновений заключить меня в объятия? Все же я помнила, каким сердитым и растерянным он казался, когда только вошел в мою комнату. Неужели…

— Этот жестокий, бесчеловечный поступок меня не удивляет, — сказал доктор Ван Хельсинг. — Мой друг из Будапештского университета считает, что этот так называемый граф в реальной жизни был Владом Дракулой, Сажателем на кол, жестоким правителем Валахии, который замучил и убил десятки тысяч людей в пятнадцатом веке.

На меня накатила волна ужаса и тошноты, хотя разумом я отвергала подобную возможность. Мог ли Дракула, которого я знала и любила, в прошлой жизни быть жестоким чудовищем? Нет, невероятно.

— Что теперь ждет Мину? — хрипло спросил Джонатан. — Господи помилуй, она станет… станет…

— Полагаю, от пары укусов она не обернется вампиром, — ответил доктор Ван Хельсинг. Джонатан заметно воспрянул духом, пока профессор не подавил громкий всхлип и не продолжил, качая головой: — Но, увы, ей грозит другая опасность! Граф Дракула заставил мадам Мину отведать его крови. Это вампирское крещение! Сим актом он создал между ними спиритическую связь, чтобы контролировать мадам Мину. Теперь она заражена и станет подобной ему, когда бы ни умерла!

Мужчины ахнули. Джонатан издал скорбный вопль и заплакал. Я уставилась на профессора, не в силах осознать его слова. Да, я пила кровь Дракулы, но только потому, что он обещал, будто это создаст между нами телепатическую связь. Николае ничего не говорил о желании меня контролировать, не упомянул и о намного более страшном последствии.

— Вы утверждаете, что, отведав крови Дракулы, я обречена после смерти стать вампиром? — медленно прошептала я.

— Увы, так и есть! — в гневе вскричал доктор Ван Хельсинг и ударил кулаком по столу.

Я упала на кровать и содрогнулась всем своим существом. Ах! Ужас из ужасов! Что я натворила? Все, что случилось за последние три ночи — страстные объятия с Дракулой, то, что я узнала, добрые чувства, которые он пробудил во мне, — разлетелось на тысячу осколков перед лицом этой новой ужасающей реальности.

Я доверяла Дракуле, любила его! Но что за существо я обожала? Неужели он всего лишь убийца и лжец, прячущий свои подлинные намерения за красивым лицом? Нет! Я не могла в это поверить. И все же… Николае намеренно, зная, что делает, не испросив согласия, уговорил меня совершить акт, который превратит меня в подобную ему нежить. Как он мог так со мной поступить?

Неужели я отдалась дьяволу?

Внезапно на меня накатило ужасное осознание. Я наконец поняла, что Джонатан испытывал в Эксетере, когда произнес: «Ты не знаешь, каково сомневаться во всем, даже в себе!»

Неужели все, что Дракула сказал и сделал со дня нашей первой встречи, — не более чем садистский вариант ухаживания с единственной эгоистичной и порочной целью: обрести контроль надо мной и превратить меня в свою любовницу или подругу после смерти? Неужели я всего лишь средство дьявольской мести Джонатану за то, что он пытался убить Дракулу и сбежал из его замка? Тот факт, что Дракула избрал меня, — часть его злодейского плана? Или он действительно верил, что любит меня и что я охотно разделю с ним вечность? В любом случае очевидно, что вампир преуспел. Я была обманута! Осквернена! Подобно мифической Леде, я позволила Зевсу соблазнить меня в облике лебедя и теперь навеки проклята!

— Ах! Я нечиста! Нечиста! — воскликнула я.

Джонатан заключил меня в объятия и срывающимся голосом произнес:

— Чушь, Мина. Не желаю это слышать.

Некоторое время я всхлипывала у него на груди, пока остальные мужчины разрывались между жалостью и тоской. Когда я несколько совладала с собой, доктор Ван Хельсинг опустился рядом на колени, очень нежно сжал мою руку и сказал:

— Мадам Мина, не бойтесь. Есть способ избежать сей кошмарной участи.

— Какой, профессор? — со слезами на глазах осведомилась я.

— Если существо, которое так осквернило вашу невинную жизнь, раньше вас умрет истинной смертью, вы не станете подобной ему.

— Это правда? — с надеждой во взгляде переспросил Джонатан.

— Чистейшая, — заверил доктор Ван Хельсинг. — Я клянусь, мадам Мина, мы уничтожим это гнусное чудовище, пока вы живы, и освободим вас.

Джонатан прижал меня к груди с криком облегчения.

«Хорошо, — подумала я, вытирая слезы. — Пусть они найдут и убьют Дракулу, если смогут, и избавят меня от этого ужасного проклятия! Господь всемогущий, даруй мне второй шанс! Я буду верной своему мужу. Я больше не собьюсь с пути истинного».

Доктор Ван Хельсинг продолжил:

— Одному Богу известно, через что вы прошли, мадам Мина. Я не хочу еще больше терзать вас, но мы должны все знать. Прошу вас, расскажите, что именно случилось сегодня ночью.

И я рассказала.

Разумеется, я не осмелилась открыть им истинную подоплеку событий. Нет, я никогда не проронила бы о ней ни слова! В ярости и страхе я сочинила ужасную историю, изобразив себя невинной и гонимой жертвой, а графа Дракулу — чудовищем, в полном соответствии с их ожиданиями. В конце концов он действительно оказался таковым.

Я описала его появление в комнате так, как это было первой ночью, когда он возник из клубов тумана.

Я рассказала им, что была парализована от страха, что Дракула угрожал схватить Джонатана и вышибить ему мозги у меня на глазах, если я издам хотя бы звук.

Я сообщила им, что он пил мою кровь, а после говорил со мной злобным тоном, высмеивая их попытки навредить ему и угрожая наказать меня за помощь друзьям. Затем я заявила, что он принудил меня пить его кровь, угрожая задушить.

Мужчины слушали мой рассказ молча, с широко распахнутыми глазами и растущей яростью. Когда я закончила, небо на востоке испещрили первые алые полосы.

— Боже! — одиноко и несчастно воскликнула я. — Чем я заслужила подобную участь?

Но в душе я прекрасно знала, что вопреки всем приличиям добровольно отдалась врагу.

— Я сотру этого мерзавца с лица земли и отправлю прямиком в ад! — пообещал Джонатан сквозь сжатые зубы.

— Сегодня все будет закончено, — торжественно поклялся доктор Ван Хельсинг.

Джонатан снова обнял меня и страдальческим голосом произнес:

— Не отчаивайся, дорогая. Мы должны верить, что Господь не оставит нас до самого конца.

— Но какого? — прошептала я.

— Не знаю. Но что бы ни случилось, я твой муж. Я с тобой.

Я не успевала ни закричать, ни ускользнуть от смертоносной ветки, и тут явился Дракула. Длинный черный плащ клубился за его плечами. Он подхватил меня на руки, и в единое мгновение сверхъестественного свиста, света и скорости я очутилась в безопасности под пологом леса. Мое сердце трепетало от ужаса, не только от дыхания смерти, но и оттого, что я вновь оказалась во власти этого монстра, в пустынном месте, где никто не услышит моих криков о помощи. К моему смятению, оно трепетало от возбуждения.

— Поставь меня! — завопила я, молотя Дракулу кулаками.

Не разжимая крепких объятий, он опустил меня на землю. Его взгляд упал на воспаленный алый шрам у меня на лбу, и он вздрогнул от чувства, которое казалось искренним раскаянием. Мгновение я опасалась, что он поистине лишился дара речи. Хотя дубовая чаща укрывала нас, насквозь промокших, от неистовства стихии, дождь все же просачивался сквозь пышные ветви над головой и забрызгивал густой подлесок под ногами.

— Ты специально сломал эту ветку, чтобы инсценировать спасение! — обвинила я его, тщетно пытаясь вырваться из крепких объятий.

— Чепуха.

— Отпусти меня, демон, убийца! — выплюнула я. — Или мне следует называть тебя Владом?

Он уставился на меня с потемневшим лицом и спросил:

— Как ты могла такое обо мне подумать? Я не был Владом Цепешем, Сажателем на кол. Я презирал его и все, что он творил.

— Профессор сказал…

— Он ошибается.

— Лжешь. Ты чудовище!

— Разве? — тихо спросил он.

— Да! Я видела твой подлинный облик прошлой ночью. Твое прекрасное лицо — всего лишь маска, за которой скрывается дьявол!

— Это и есть мой подлинный облик. Таким я был до того, как дьявол изменил меня. От ярости я теряю самообладание. Во мне пробуждается и обретает власть нечто темное, как прошлой ночью с Ренфилдом.

— Ты убил его!

— Чтобы защитить тебя.

— Снова ложь!

Он произнес, не ослабляя хватки:

— Ренфилд, подобно Люси, был одним из тех людей, мысли которых настолько яркие, что я проникаю в них против собственной воли. Прошлой ночью я услышал, как он бредил о твоей крови. У него был план побега: вспороть тебе горло и выпить до капли всю кровь, которая прольется.

Я помедлила. Возможно, это правда. Меня предупреждали, что мистер Ренфилд — маньяк, одержимый мыслями об убийстве. Я вспомнила, что он убегал много раз, причем однажды жестоко поранил доктора Сьюарда, и не могла забыть, как он смотрел на меня в последний визит, равно как и его бесстыдного, грубого замечания.

— Даже если и так, ты подслушал бред душевнобольного. Тебе не было нужды его убивать.

— А что мне оставалось делать? Подбросить доктору Сьюарду записку о намерении безумца? Мина, он собирался убить тебя — если не прошлой ночью, то очень скоро. Я не мог позволить этому свершиться.

Я ощутила, как моя решимость несколько поколебалась, и попыталась укрепить ее, одновременно вырываясь из его объятий.

— То, что ты убил человека ради меня, — не оправдание. Убийство — твой грех, причем не единственный. Ты осквернил меня!

— Каким образом?

— Заставил пить твою кровь! Ты поистине развращенное существо, если соблазнил меня подобным образом, в то время как мой собственный муж спал в постели рядом со мной. Ты наложил на меня заклятие?

— Нет. На Джонатана, но не на тебя. Ты пила мою кровь по доброй воле.

— Ты не предупредил меня о последствиях! — На мои глаза навернулись жгучие слезы, которые смешивались с дождем. — Ты обрек меня на богомерзкое существование вампира после смерти!

— Ничего подобного.

— Неужели? — Я замерла от удивления.

— Я сказал тебе правду. Отведав моей крови, ты создала телепатическую связь между нами. Больше ничего.

— Но тогда… почему доктор Ван Хельсинг сказал…

— Ван Хельсинг — напыщенный самодовольный индюк, который почитает себя экспертом в том, в чем ничего не смыслит. Чтобы стать вампиром, ты должна выпить намного больше моей крови. Или я столько твоей, чтобы мое существо пропитало и изменило твое. Я постарался, чтобы подобного не произошло. Ты все еще человек, Мина, такой же смертный, как и прежде.

Я помедлила, смахивая слезы, полная смятения, неуверенности и внезапной надежды. Неужели это правда? Неужели я на самом деле не проклята?

Затем я кое-что вспомнила, покачала головой и сказала:

— Неважно, выпил ты достаточно или нет, чтобы превратить меня в вампира. Твоя кровь все равно заразила меня. Разве ты не видишь отметину на моем лбу? Это твоя вина! Свидетельство того, что я нечиста, отвергнута Господом, а ты якшаешься с самим Сатаной!

— Это свидетельствует лишь о том, что сотворившее меня злобное чудовище, зверь, с которым я борюсь каждый день, все еще жив в моей крови. Я сожалею, что передал тебе его часть. Но этого недостаточно, чтобы заразить тебя навсегда. В отличие от моей, твоя человеческая кровь со временем очистится, сменится. Подобные отметины больше никогда не запятнают твое чело.

При этом заявлении я с облегчением зарыдала и сказала:

— Ах! Если бы это оказалось правдой! Но кто мне поверит? До конца моих дней всякий будет видеть на мне клеймо, оставленное освященной лепешкой, — ничем не сводимый шрам!

Он снова вздрогнул и ответил:

— Я мог бы свести его прямо сейчас, но боюсь, что Ван Хельсинг заподозрит нас в тайном сговоре.

— В сговоре? Нас? Нет никаких нас!

— Есть, Мина, и ты знаешь об этом не хуже меня. — Его синие глаза пристально смотрели в мои. — Я никогда не скрывал, что люблю тебя. Мне нужна только ты. Не на день, не на десять лет и даже не на всю жизнь. Я хочу провести с тобой вечность. Но ты должна прийти ко мне по доброй воле или не приходить вовсе. Выбор по-прежнему за тобой. Проживи до конца свою человеческую жизнь, если хочешь. Состарься рядом с мужем, которого любишь. Роди ему столько детей, сколько пожелаешь. Я не стану тебе препятствовать. Но когда настанет положенный срок — только попроси, и я подарю тебе новую жизнь рядом со мной, полную могущества. Тогда мы сможем вечно быть вместе.

— Нет! Нет! Нет! — воскликнула я, полная решимости не дать своей ярости утихнуть, несмотря на искренние чувства, написанные на совершенном лице Николае, стоявшего передо мной. — Я не стану слушать твои бесконечные лживые уверения. Как ты не понимаешь? Я не могу стать вампиром! Я не желаю жить вечно! Не хочу быть с тобой — никогда! Я тебя ненавижу. Ненавижу!

К моему изумлению, при этом заявлении он дрогнул. Лицо его исказилось от муки, он отпустил меня и отвернулся. Мгновение я стояла неподвижно, затем отступила. Я свободна? Не похоже, чтобы невидимый щит преграждал мне дорогу к спасению. Все же если он не удерживает меня своей сверхъестественной силой, то почему мне не хочется уходить?

— Так вот что ты решила. Я надеялся, что если совладаю со своими желаниями и буду старомодно ухаживать за тобой, то смогу… Впрочем, это уже неважно. — Со сломленной улыбкой он повернулся ко мне. — Тебе не о чем беспокоиться, Мина. Я не стану досаждать тебе своим присутствием.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросила я.

— Я прожил очень долгую жизнь и все это время ждал тебя. Ты стала смыслом моего существования. Без тебя оно мне ни к чему. Твои мужчины намерены убить меня. Я не стану им препятствовать. Только скажи.

Я глядела на него, прекрасно сознавая, что передо мной — коварный демон и сверхъестественно могущественное существо. Разумеется, он не намерен умирать от чьей-либо руки! Вдруг в его глазах словно отворилось окно, за которым виднелись душа и сердце. В мгновение ока я без слов ощутила груз одиноких столетий, радость, которую он испытывал при встречах со мной, силу его любви ко мне и тоску и отчаяние, которые сейчас терзали его сердце. Столь неистовый сплав чувств исторгнул вздох из моей груди.

Я попыталась напомнить себе, что Дракула намеренно посылает мне эти мысли. Он избрал меня своей вечной спутницей и, несомненно, скажет что угодно, лишь бы получить желаемое. Но даже если это было так, я не могла больше отрицать истину.

Я все еще любила Николае.

Я никогда не переставала его любить.

Мне была невыносима мысль о жизни без него или о смерти графа по какой угодно причине, тем более из-за меня. Я подавила рыдание. Должно быть, он прочел мои мысли, поскольку немедленно шагнул вперед и заключил меня в объятия.

— Мина, Мина. Я так тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю.

Он страстно поцеловал меня. Мои руки обвили его плечи, и я вернула поцелуй с лихорадочным пылом всех смешанных чувств, которые нарастали во мне месяцами. Вслед за этим его губы стали ласкать мои щеки, стирая с них слезы и дождь, затем проложили дорожку поцелуев по горлу. Внезапно он замер, как если бы мучительно боролся с собой, с резким стоном оттолкнул меня и отвернулся.

— Что случилось? — спросила я.

— Я не могу больше пить твою кровь.

— Почему?

— Я пил ее уже трижды. У каждого человека свой порог переносимости и стойкости. Если я возьму еще, ты можешь стать подобной мне, но не в далеком будущем, после смерти, как думает Ван Хельсинг. Перемена может наступить и унести твою жизнь намного раньше, чем тебе хотелось бы.

Я тихо ахнула, пытаясь совладать со страхом.

Он вздохнул, покачал головой, криво усмехнулся и продолжил:

— Со дня нашей встречи я напрягал все силы и волю, чтобы держать руки и зубы подальше от тебя, но этому пора положить конец. Быть в твоем обществе — уже немалая награда, даже если я не смогу вновь ощутить вкус твоей крови или заняться с тобой любовью.

Мои щеки покраснели при упоминании о занятиях любовью. По правде говоря, я не раз предавалась им в фантазиях, с тех пор как встретила мистера Вагнера, когда была еще невинной девушкой. Даже тогда это казалось скандальным; но теперь я замужем. Я никогда не… Это немыслимо.

Николае резко посмотрел на меня, очевидно прочитав мои мысли, отчего я покраснела еще больше. Он взял мои ладони, поднес к губам, поцеловал и сказал:

— Расслабься, Мина. Я понимаю, что твои желания противоречат вашему нелепому викторианскому чувству приличия и морали. Если твое сердце принадлежит мне…

— Принадлежит.

— Тогда я готов пока не требовать большего.

Дождь продолжал струиться с деревьев. Я промокла насквозь и дрожала. Дракула взглянул на меня, как будто только что понял, насколько я замерзла. Он посмотрел наверх и медленно махнул рукой с глубокой сосредоточенностью, которая отозвалась в моей душе легкой дрожью. Внезапно над нами и вокруг нас образовался невидимый защитный купол. Хотя дождь продолжал идти, непосредственно рядом с нами он прекратился, а воздух потеплел. Через несколько мгновений наша одежда и волосы совершенно просохли.

Дракула указал на упавший ствол дерева. Мы сели. Я долго молчала, переполненная чувствами, наконец произнесла:

— Что же нам делать? Я не могу ни бросить мужа, ни отказаться от тебя. Я пыталась, но это не в моей власти. Я также не могу оставаться в стороне и смотреть, как мои друзья губят тебя.

— Этому не бывать.

— Но в этот самый миг они разоряют твои дома. Они намерены испортить все твои ящики с землей.

— Я знаю. Мне следовало остаться и защищать свою собственность… но тогда я мог убить одного из них или всех, а ведь обещал тебе этого не делать.

— Спасибо.

— К счастью, я не так уязвим, как они думают. Многие из найденных ими ящиков — фальшивки. У меня есть другие укрытия, которые они не обнаружили. В них я перенес свою добрую трансильванскую землю.

— Что случится, если они найдут их?

— Они не должны их найти. — Он взял меня за руку. — Это война, Мина. Чтобы ее выиграть, необходимо знать и понимать уязвимые места противника. С этой целью я провел множество часов в Круглом читальном зале Британского музея, увенчанном медным куполом, за изучением трудов доктора Ван Хельсинга. Он опубликовал множество статей по самым разным предметам. Меня позабавило его утверждение, будто он является опытным гипнотизером. Предлагаю этим воспользоваться.

— Но как?

— У меня есть план, способ убедить твоих мужчин прекратить охоту. Ты сможешь остаться со своим мужем, если захочешь, а я по-прежнему буду в безопасности. Мы должны обмануть их — убедить, будто я бежал из страны.

— Как это сделать?

Дракула изложил мне подробности придуманного им плана, простого, но весьма изобретательного замысла. Помимо прочего, я должна была попросить профессора воспользоваться своими гипнотическими силами и погрузить меня в транс.

— А это не опасно? — с сомнением спросила я. — Если я позволю себя загипнотизировать, то смогу открыть правду о своих чувствах к тебе, а также обо всем нашем плане.

— Можешь, если Ван Хельсинг действительно окажется искусным гипнотизером, в чем я лично сомневаюсь. У меня большой опыт в данном искусстве, Мина, и я могу научить тебя некоторым предосторожностям. Я все время буду у тебя в голове на случай, если возникнет хоть малейшая опасность, и скажу тебе, что говорить.

— У меня почти нет опыта театральной игры, не считая школьных пьес.

— Я в тебя верю. Я слышал, как ты выдавала монолог прошлой ночью, когда я покинул комнату. Ты сочинила поразительную историю о нашей встрече. — В его глазах вспыхнула искра, и он передразнил, как я изображаю отвратительное чудовище: — Ты была моей щедрой виноградной давильней, а со временем станешь верной спутницей и помощницей. Когда мой разум скажет: «Приди!», ты пересечешь землю и море, повинуясь моему приказу!

— Ах! Мне стыдно вспомнить, что я им наплела. Боюсь, эта история лишь обострила их жажду мести. — Я закрыла лицо ладонями.

— Это было крайне оригинально, но несколько мелодраматично.

Я отвернулась, обдумывая его предложение. Могу ли, должна ли я попытаться помочь ему?

А разве я могу отказаться?

Я знала, как сильно Джонатан и остальные боятся и презирают его. Если я не стану сражаться на стороне Николае, он может погибнуть. Это не только разобьет мне сердце. Неизвестно, кто из моих друзей сможет выйти живым из подобной битвы. Я казалась себе Еленой Троянской, разрывающейся между двумя возлюбленными, оказавшимися на грани войны. Я обожала Джонатана, мне нужна была та славная жизнь с ним и детьми, о которой мы мечтали. Но я любила и Николае. Я не могла быть верна обоим мужчинам сразу. Мне оставалось не изменять только себе самой и следовать зову своего сердца, которое повелевало сделать все, чтобы уберечь обоих возлюбленных от опасности. Возможно, я была слепа, слишком влюблена, чтобы мыслить здраво, но не могла поступить иначе.

— Николае, я сделаю что угодно, лишь бы помочь тебе. Но мужчины думают, что я обречена стать вампиром после смерти. Даже если они поверят, что ты покинул Англию, боюсь, они последуют за тобой и не откажутся от поисков, пока будут считать тебя живым.

— Ты должна убедить их в обратном. Я никогда не вернусь. Они обязаны позволить тебе прожить отпущенный срок. Когда ты умрешь, то не будешь представлять ни для кого опасности.

— Как мне добиться этого?

— Велев пронзить тебя колом, если ты воскреснешь.

— Ты, верно, шутишь!

— Подобное обещание не отяготит их совесть. Они охотно проделали подобное с Люси. Но тебе нечего бояться. Ведь ты не воскреснешь, сама того не захотев, не решив стать моей по доброй воле. Если это произойдет, обещаю: будь то через девять или девяносто девять лет, я приду за тобой, Мина, заберу тебя в тот же миг, когда ты ляжешь в могилу.

Я поразилась подобной мысли. Все это по-прежнему казалось мне фантастичным. Возможно ли такое? Неужели я смогу быть верной обоим возлюбленным? Прожить сперва одну жизнь, а затем другую?

Существует ли иной выход из ловушки, в которой я очутилась?

Затем перед моим мысленным взором предстал образ из сна, гротескное видение Люси, которая обернулась омерзительным шипящим вампиром. Я вспомнила страдальческий голос доктора Сьюарда. Он излагал им историю ужасного существа, в которое превратилась Люси, в своем фонографическом дневнике. Я невольно содрогнулась и спросила себя, действительно ли хочу стать вампиром, даже если это сулит мне вечность в объятиях Дракулы.

— Это будет вечность блаженства, — возразил он на мои безмолвные сомнения. — Я не стану тебе лгать. Цена высока. Но я вручу тебе дар, Мина, о котором большинство людей не смеет и мечтать.

— Дар? — неуверенно переспросила я.

— Да. В бессмертии сокрыто великое могущество. Тебе нравится учиться, Мина. Подумай о своих возможностях. Сколько ты узнаешь и сделаешь, имея в своем распоряжении вечность!

— Должна признаться, мысль о безграничном времени действительно волнует. Я смогу прочесть все книги в твоей библиотеке, даже в Британском музее!

— Ты сможешь научиться играть на фортепиано не хуже Бетховена, Моцарта и Шопена.

— Своими глазами увидеть невероятные изобретения будущего. Познакомиться со своими праправнуками.

— И менять свой облик. Ты сможешь выглядеть прапрабабушкой или вечно юной и прекрасной, как сейчас, никогда не заболеешь и не умрешь.

— Но это неправда. Ты мертв.

— Я не мертв, — возразил он. — Я нежить. Это совсем другое. Теория эволюции Дарвина в действии: выживают самые приспособленные и образуют новый вид.

Я взглянула на него и добавила:

— Которому неведома смерть.

— Именно.

— Но… ты сказал, что долгие столетия был одинок.

— С тобой я забуду об этом.

— Тебя боятся и преследуют.

— Мы поселимся там, где нас не узнают.

— А если я стану такой, как Люси и твои сестры? Я не хочу творить зло.

— Этому не бывать. Ты станешь самым милым, прелестным и великодушным вампиром, который когда-либо украшал лик земли.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я проведу тебя по этому пути шаг за шагом, моя дорогая, и научу всему, что знаю сам. Со временем ты станешь такой же могущественной, как я.

Я изучала его лицо, такое прекрасное, совершенное в каждой своей черточке. Еще неделю назад я не верила в существование вампиров, теперь же понимала, что они не только реальны, но и не обязательно являются порочными, злыми и беспощадными существами, каких описал профессор. В Дракуле таится зло, но он борется с ним, обладает и сердцем, и совестью. Разве Николае так уж отличен от множества известных мне людей? Ему нужна кровь, чтобы жить, но он нашел способ питаться, никого не убивая. В большинстве случаев жертва даже не помнит о случившемся. Что ужасного в том, чтобы жить вечно подобным образом? Особенно рядом с таким мужчиной?

— Ты правда готов ждать меня девяносто девять лет? — спросила я.

— Что такое девять десятилетий по сравнению с вечностью?

— Если я умру старухой… ты по-прежнему будешь желать меня?

— Ты забыла, что я и сам старик. Я всегда буду желать тебя.

— Если я стану нежитью, обмен кровью вновь будет безопасным?

— Совершенно. Мы сможем потакать своим прихотям в любое время, просто ради удовольствия.

Перед этим соблазном было трудно устоять.

— Ты сказал: до того как дьявол изменил тебя. Что ты имел в виду? Сколько тебе лет? Кем ты был, прежде чем стать вампиром?

— Ах! Это очень долгая история, которую я приберегу для другого раза. — Он поцеловал меня на прощание и с неохотой произнес: — Мне пора. У меня много дел.

Он помог мне встать и взмахнул ладонью, снимая невидимый купол, который защищал нас от дождя. Ливень прекратился, но вода стекала с деревьев, пока мы спешили через лес по короткой дороге, которая, по уверениям Николае, вела прямо к деревне. Зная, что он сегодня же намерен явиться перед моими друзьями, я выразила тревогу о безопасности как его самого, так и моего мужа с товарищами. Дракула заверил меня, что никому ничего не грозит.

— Они увидят тебя таким же, как я?

— Нет. Крайне важно, чтобы они узнали во мне старика, виденного прошлой ночью, с которым твой муж познакомился в Трансильвании.

— Джонатан уже видел тебя молодым, хотя, возможно, и не настолько: в часовне в твоем замке, когда твои волосы были серыми, а не белыми. Две недели спустя мы встретили тебя на Пикадилли, у ювелирной лавки.

— Что я делал?

— Пристально разглядывал красивую женщину в большой круглой шляпе, сидевшую в открытом экипаже.

— Да, припоминаю. Женщина в большой круглой шляпе. Она была очень красива. Однако если бы я знал, что ты рядом, то пристально смотрел бы на тебя.

— Я не догадалась, что это ты. Ты выглядел по меньшей мере лет на пятьдесят. И твое лицо… Оно напугало меня.

— В тот день меня не слишком беспокоил мой облик. Меня пропитывала горечь. Я думал, что утратил тебя навсегда.

Мы дошли до края леса. Дракула коснулся моего лица, глядя с такой любовью, что я просто не могла вообразить его жестоким.

— À tout à l'heure,[18] любовь моя. Я должен вернуться в Карфакс, чтобы подготовиться к поездке в Лондон. — Он поцеловал меня на прощание. — Увидимся, как только это будет безопасно. Я всегда в твоих мыслях.

— Загипнотизировал тебя? — с тревогой повторил Джонатан.

— Да. Возможно, я сумею нам помочь, узнав, где он находится.

— Превосходно, мадам Мина. — Лицо доктора Ван Хельсинга просияло. — Превосходно.

Он жестом велел Джонатану и остальным отойти, а мне — сесть на краю кровати. Не проронив больше ни слова, профессор пристально уставился на меня и начал медленно водить ладонями перед моими глазами. Он выглядел весьма комично в своем темно-фиолетовом атласном халате, размахивая руками, подобно сумасшедшему медиуму. Я с трудом сдерживала смех, однако напомнила себе о важности своей миссии, и также пристально уставилась на него, в то же время слушая ободряющие мысли Дракулы у себя в голове. Затем я закрыла глаза и постаралась сидеть неподвижно, притворяясь, будто попала под влияние профессора.

— Можете открыть глаза, мадам Мина, — тихо произнес он.

Я повиновалась, изобразив отстраненный вид — надеюсь, вполне достоверно.

Доктор Ван Хельсинг жестом велел остальным мужчинам войти. Они молча встали у изножья кровати.

— Где вы? — низким голосом спросил доктор Ван Хельсинг.

— Не знаю, — сонно ответила я. — Все так странно.

— Что вы видите?

— Ничего. Вокруг темно.

Доктор Ван Хельсинг кивком велел Джонатану поднять шторы. Занималась заря, комнату залил розовый свет.

— Что вы слышите? — очень терпеливо спросил профессор.

— Вокруг журчит вода и плещут невысокие волны. Я слышу их снаружи.

— Так вы на корабле? — удивился он.

— О да!

Мужчины хором ахнули. Хотя мой взгляд был стеклянным и несфокусированным, я заметила, как они напряженно переглянулись.

— Что еще вы слышите? — подтолкнул меня профессор.

— Над головой стучат башмаки, люди ходят взад и вперед. — Я вспомнила свое недавнее морское путешествие на континент. — Скрипит цепь, громко звякает защелка кабестана, заскакивая на зуб храповика.[20]

— Что вы делаете?

— Лежу неподвижно, даже слишком. Это все равно что смерть!

Я заметила, что солнце встало. По мнению доктора Ван Хельсинга, в этот миг моя мысленная связь с Дракулой должна была прерваться. Потому я умолкла, закрыла глаза и задышала глубоко и тихо, как будто во сне.

Доктор Ван Хельсинг опустил ладони мне на плечи и осторожно уложил на кровать, головой на подушку. Несколько мгновений я притворялась, будто сплю, затем с долгим вздохом потянулась и села, как если бы проснулась и с удивлением обнаружила, что все собрались вокруг меня.

— Я говорила во сне? — невинно поинтересовалась я.

— Ты была загипнотизирована, моя дорогая, — пояснил Джонатан. — Как сама и предложила. Все получилось просто замечательно.

— Ой! Что я сказала?

Профессор быстро изложил суть беседы, затем мужчины возбужденно заговорили все разом.

— Он на корабле! — вскричал мистер Моррис.

— Дракула бежит! — добавил лорд Годалминг.

Мужчины немедленно бросились к двери, но были остановлены спокойным голосом профессора:

— Постойте, друзья мои. Этот корабль, где бы он ни был, снимался с якоря, когда она говорила. Множество судов в этот самый миг покидают ваш огромный лондонский порт, и мы не знаем, какой из них нужен. Но, благодарение Господу, теперь у нас есть ключ! Мои подозрения оправдались. Он спасается бегством! У него остался всего один ящик земли, и группа мужчин преследует его по пятам, точно охотники — лису. Вампир понял, что в Лондоне ему нет места, и покинул Англию. Он совершил необходимые действия и подготовил последний ящик земли к отправке. Для этого Дракула взял те деньги, которые полились из его карманов! Вот почему он так спешил, когда мы в последний раз его видели. Граф боялся, как бы мы не пленили его до заката, пока силы нежити невелики! Наш враг возвращается в свой замок в Трансильвании. Можно считать, что огромная огненная рука начертала это на стене!

Тут по моим губам скользнула едва заметная улыбка удовлетворения, поскольку именно это мы с Николае хотели им внушить. Однако Джонатан немедленно воскликнул:

— Мы не можем позволить ему сбежать и должны отправиться за ним!

— Несомненно, — согласился доктор Ван Хельсинг. — Но старый лис непрост, и нам тоже необходимо прибегнуть к хитрости. Спешка ни к чему. Нас разделяет морской простор, который он не сможет преодолеть, даже если пожелает, пока судно не коснется земли. Ведь вампиры не могут самостоятельно пересекать проточную воду, по крайней мере, если верить легендам. Следовательно, он останется на корабле, пока тот не достигнет безопасной гавани. Это даст нам время выяснить название судна и маршрут его следования. Затем мы составим план и пустимся в погоню.

Я предвидела подобную реакцию, подготовилась к ней и мило спросила:

— Но зачем преследовать Дракулу? Он сбежал на континент. Его больше нет. Давайте просто отпустим графа!

— Ни за что! — рявкнул доктор Ван Хельсинг.

— Но почему? Он навсегда покинул Англию. Больше нечего опасаться.

— Совсем напротив, любезная мадам Мина. Он может жить столетиями, а вы всего лишь смертная женщина. Разве вы забыли о клейме на своем лбу? Он пометил вас. Теперь время — ваш злейший враг. Ведь вы пили его кровь.

Я знала, что это неправда, но невольно коснулась рукой шрама, который все еще был красным и болезненным.

— Возможно, ваша теория ошибочна, профессор.

— Она верна.

Я сказала не все, что хотела, но доктор Ван Хельсинг прервал меня, позвонив к завтраку, за которым вступил с мужчинами в дискуссию о способах разузнать о погрузке Дракулы, которые они намеревались испробовать в то же утро. Я поняла, что придется подождать и продолжить обсуждение этой темы в другой раз.

Дракула вернул меня в лечебницу, но сон не шел, поскольку голова гудела от всего, что я узнала. Полагаю, я как раз начала засыпать, когда меня разбудил Джонатан, которому не терпелось приступить к насущным делам.

Несмотря на мои попытки участвовать в дружеском утреннем подшучивании за завтраком, я неоднократно подавляла зевки и пару раз чуть не уснула. Тревожные взгляды мужчин постоянно возвращались к шраму на моем лбу. Доктор Ван Хельсинг велел мне возвращаться в кровать, уверяя, что мое здоровье важнее любых сегодняшних обсуждений. Я послушалась, но спала плохо. Меня преследовали страшные сны о войне, вампирах, убийствах, крови и демонах.

Проснулась я около четырех часов вечера, спустилась по лестнице и услышала голоса, доносившиеся из кабинета. Речь держал доктор Ван Хельсинг:

— Джек, нам нужно кое-что обсудить наедине, по крайней мере пока. Мадам Мина, наша бедная дорогая мадам Мина меняется.

Я замерла у двери, прислушиваясь.

— Я и сам заметил, — согласился доктор Сьюард.

— Помните, как вчера мадам Мина защищала графа с такой страстью?

— Вероятно, начинает действовать ужасный яд, который проник в ее вены, — предположил доктор Сьюард.

— Да, — согласился доктор Ван Хельсинг. — Помня о печальной судьбе мисс Люси, на этот раз мы должны обеспокоиться прежде, чем все зайдет слишком далеко. Я вижу, как мадам Мина постепенно превращается в вампира. Пока что очень медленно, но совершенно несомненно для наблюдательного человека. Ее зубы немного заострились, а взгляд временами становится жестким.

«Ах! — с негодованием подумала я. — Какая чепуха! Да, я пыталась отговорить их от погони за Дракулой, но мои зубы точно такие же, как прежде. Я ничуть не изменилась физически — с чего бы мне меняться, — но, разумеется, они об этом не знают».

— Это еще не все, — продолжил профессор. — Она стала молчалива, подобно мисс Люси.

— Я тоже заметил за завтраком, — ответил доктор Сьюард. — Миссис Харкер едва ли проронила хоть слово. Можно подумать, что ее язык таинственным образом скован. Мне ненавистно бесчестить столь благородную женщину, но я знаю, что она всегда делает собственные выводы обо всем, что происходит. По прошлому опыту мне остается лишь догадываться, насколько блестящи и точны ее мысли. Но почему-то она больше не может или не хочет ими делиться.

«Идиоты, — подумала я. — Я молчала за завтраком, потому что устала!»

— Я вот чего боюсь, — начал доктор Ван Хельсинг страдальческим тоном. — Поскольку она в состоянии гипнотического транса способна рассказать нам, что граф слышит и видит, разве не может столь могущественное существо вынудить ее разум открыть ему свои секреты?

— Вы хотите сказать, что он читает ее мысли?

— Именно.

— В таком случае он знает обо всем, что мы думаем и планируем.

— Это необходимо предотвратить. Мы должны держать ее в неведении о своих планах. Это столь мучительная задача, что у меня разрывается сердце при одной только мысли о ней, но решить ее необходимо. Когда мы сегодня встретимся, я должен сказать мадам Мине, что по причине, о которой мы не будем говорить, мы прекратим с ней советоваться, но станем просто охранять.

— Надо рассказать Харкеру. Ему это не понравится.

Я была не в силах слушать дальше. Все это слишком нелепо. Я решила опередить их.

После ужина, когда мы с Джонатаном приводили себя в порядок в своей спальне, я сказала мужу, что не стану участвовать в сегодняшней встрече.

— Но почему? — удивленно и тревожно спросил он. — Ты неважно себя чувствуешь?

— Все хорошо, не волнуйся. — Я поправила его галстук и воротник. — Но я вижу, как все на меня смотрят. Мне кажется, вам лучше обсуждать свои действия без моего присутствия, которое вам мешает.

Джонатан молча кивнул и вышел. Когда через несколько часов муж вернулся, его поведение, к моему отчаянию, совершенно изменилось. Он был молчаливым и отстраненным и не смотрел мне в глаза. Очевидно, товарищи ознакомили его со своими подозрениями.

Он не ложился за полночь, заполняя свой дневник. Я наклонилась, чтобы поцеловать его темноволосую голову, прежде чем самой лечь спать, и ощутила, как Джонатан вздрогнул при моем прикосновении. Он даже не пожелал мне доброй ночи.

Когда первые лучи рассвета забрезжили над горизонтом, я послала за доктором Ван Хельсингом. Очевидно, он этого ожидал, поскольку прибыл через пару мгновений, полностью одетый.

— Вы хотите, чтобы я опять вас загипнотизировал, мадам Мина?

— Если пожелаете, но я позвала вас по другой причине. — Я приступила к реализации тщательно отрепетированного сценария: — Я знаю, что вы скоро отбываете на континент и намерены оставить меня здесь с Джонатаном, но я должна сопровождать вас в путешествии.

Профессор и Джонатан явно удивились.

— Почему? — спросил доктор Ван Хельсинг.

— Не только я буду в большей безопасности с вами, но и вы со мной.

— Разве, мадам Мина? Нас ждут великие трудности и полная неизвестность.

— Именно поэтому я должна поехать. Граф контролирует мой разум. Если он прикажет, я отправлюсь к нему любым способом, какими угодно методами, даже если это подвергнет смертельной опасности меня или тех, кого я люблю — включая тебя, Джонатан. — Мое лицо исказилось неподдельной гримасой вины. — Вы храбрые мужчины, и ваша сила в количестве. Вместе вы сможете противостоять мне, но если Джонатану придется охранять меня в одиночестве, боюсь, я могу сломить его сопротивление. Кроме того, я окажу бесценные услуги при поисках графа. Вы можете гипнотизировать меня по пути и узнавать то, чего я сама не знаю.

— Я уже давно твержу о том же! — страстно воскликнул Джонатан. — Профессор, мне ненавистна сама мысль о том, чтобы застрять здесь, пока вы станете подвергаться опасности, да и Мине будет лучше с нами.

— Мадам Мина, вы мудры, как всегда. Вы убедили меня. Вам следует отправиться с нами.

Поскольку прямого ночного поезда до Бистрицы не было, мы с доктором Ван Хельсингом поступили самым разумным образом и сели на проходящий, следовавший из Бухареста в Верешти, который прибывал на место завтра, ближе к вечеру. Нам предстояло самим править экипажем до перевала Борго, поскольку профессор никому не доверял в данном вопросе. В Верешти он приобрел открытый экипаж и лошадей, все снаряжение и припасы, необходимые для путешествия, даже груду меховых покрывал, чтобы не замерзнуть. К счастью, профессор знал начатки множества языков, так что умело справился с закупками.

Мы отправились в путь в ту же ночь. Ради соблюдения приличий доктор Ван Хельсинг сообщил хозяйке таверны, в которой мы ужинали, что он мой отец. Она собрала для нас огромную корзину провизии, которой хватило бы и для роты солдат.

Мы ехали три дня и три ночи, останавливаясь только ради того, чтобы подкрепиться, и сохраняя хорошую скорость. Наше настроение было приподнятым, мы старались ободрять друг друга. Профессор казался неутомимым. Поначалу он вовсе не желал отдыхать и правил лошадьми без передышки. В последнее время я так уставала днем, что с трудом держала веки открытыми. Порой я впадала в глубокую дремоту, от которой было сложно очнуться. Я видела, что моя сонливость беспокоит Ван Хельсинга все больше, упорно отрицала очевидное и уверяла, что меня клонит в сон из-за покачивания повозки на изрытой колеями дороге. На вторую ночь усталость наконец одолела профессора, и ему пришлось передать мне вожжи. Я правила всю ночь, пока он спал рядом со мной.

Мы часто меняли лошадей у местных фермеров, которые охотно шли на обмен за звонкую монету. Сельская местность была прелестной: поля, леса и горы, докуда простирается взор, полные всевозможных красот. Люди, которых мы встречали, были сильными, простыми и добрыми, но казались весьма суеверными. В первый день, когда мы остановились, чтобы поесть горячего, служанка, подававшая на стол, увидела шрам на моем лбу, вскрикнула от ужаса и перекрестилась. Затем она наставила на меня два пальца, растопыренные наподобие рожек.

— Что это значит? — спросила я шепотом у профессора.

— Знак от дурного глаза, — тихо ответил он.

Судя по всему, женщина положила в нашу еду двойную порцию чеснока. Раньше я очень любила его, но внезапно он показался мне отвратительным. Я так и не притронулась к еде, отчего доктор Ван Хельсинг бросил на меня очередной подозрительный взгляд.

Каждый день я говорила с профессором под гипнозом, уверяя, что Дракула по-прежнему плывет в ящике по реке. Еженощно Николае посещал мои мысли, сообщая, как идут дела у остальных.

«Джонатан и лорд Годалминг остановились и проверяют лодки. Они подняли румынский флаг, чтобы сойти за государственных служащих, — весьма умно. Но разумеется, им ничего не удалось найти».

«А доктор Сьюард и мистер Моррис?»

«По-прежнему скачут во весь опор. У них без происшествий».

Местность становилась все более дикой. Величественные вершины Карпатских гор, которые в Верешти казались такими далекими и низкими и лишь виднелись на горизонте, собрались вокруг нас и громоздились над головой. Несколько раз я замечала в небе над экипажем летучую мышь, которая тут же улетала прочь. Дважды мне почудилось, что под покровом деревьев крадется волк и пристально глядит на нас. Это Николае охраняет меня?

Домов становилось все меньше, и разбросаны они были все дальше один от другого. По ночам мы слышали волчий вой. Дважды мимо нас по грунтовой дороге промчался дилижанс из Буковины в Бистрицу, но всадники не встречались, а крестьян можно было пересчитать по пальцам. С каждым часом становилось холодней. С неба повалил снег, затем прекратился и быстро растаял. В воздухе разлилась странная тяжесть, или же она таилась во мне. Ведь чем дальше мы продвигались, тем холоднее и медлительнее становилась кровь в моих жилах. Временами у меня кружилась голова, порой я страдала от озноба, несмотря на купленные доктором Ван Хельсингом теплый шерстяной плащ и меховые покрывала, в которые куталась.

— Нам нужно достичь перевала Борго до зари, — сказал профессор, когда мы ехали в предрассветной тьме третьего дня. — Последние две лошади отправятся с нами. Неизвестно, удастся ли их поменять.

Я знала, что имеющиеся у него карты вскоре окажутся бесполезными. Джонатан написал в дневнике, что, когда он вышел из дилижанса на перевале Борго, понадобилось всего несколько часов стремительной езды в экипаже Дракулы, чтобы достичь замка. Однако если мы не увидим его с перевала, то как нам узнать, куда поворачивать? Мне становилось немного не по себе. Ведь профессор надеялся, что моя мысленная связь с графом укажет нам путь. Но от меня было мало проку, поскольку Дракула молчал весь день.

Я вскочила в глубокой тревоге, поборов легкий приступ головокружения. Дракула недвусмысленно запретил нам подниматься в его замок. Я видела, насколько прекрасны и соблазнительны эти женщины, не могла забыть, как однажды они набросились на Джонатана, алча его крови. Муж сам признался в том, что был охвачен похотью и не нашел в себе силы отогнать их. Я поняла, что каждый раз в присутствии Дракулы испытывала схожее желание. Прошлой ночью во сне я сама почувствовала присущую вампирам сексуальную жажду!

Доктор Ван Хельсинг, по-видимому, верил, что вампиры совершенно беспомощны днем, но я знала правду. Он может оказаться легкой добычей, несмотря на свою неколебимую веру и мешок инструментов. Я поняла, что должна незамедлительно отправиться за ним. Возможно, уже слишком поздно! Но как? Я окружена крошками гостии — барьером, который не смею переступить!

С соседних деревьев послышался треск. Среди раскачивающихся веток я заметила двух белок, которые весело гонялись друг за другом. Мне в голову пришла идея. Причмокивая, я подозвала зверушек. Малышки сбежали по стволу дерева, спрыгнули на землю и замерли, глазея на меня. Я продолжила их упрашивать, указывая на крошки гостии, виднеющиеся передо мной. Белки приблизились короткими перебежками. Я не шевелилась, чтобы не напугать их. Белки схватили каждая по крошке, затем съели еще немного, набили за щеки про запас и удрали в лес.

Я улыбнулась, увидев, что в круге появился небольшой разрыв, как раз достаточный, чтобы пройти, осторожно вышла и остановилась. Если профессор в опасности, мне, несомненно, понадобится оружие. На земле валялся забракованный Ван Хельсингом толстый деревянный кол примерно восемнадцати дюймов длиной, с кривым острием. Я решила, что неполноценное оружие лучше, чем никакого, схватила его и поспешила вниз по склону.

Я бежала во всю прыть, срезая путь через поросшие лесом холмы и долины. Подрост хрустел под ногами. Наконец я выбралась на грунтовую дорогу, узкую и очень ухабистую, к тому же слякотную от растаявшего снега. Она круто поднималась к замку, и я пошла по ней. Старинное здание высилось во всем своем великолепии на вершине отвесного каменистого обрыва. Его грандиозные каменные стены и башенки с красными крышами реяли в вышине, украшенные россыпью высоких узких окон, до которых не могли бы достать ни праща, ни лук, ни пушка, ни мушкет.

Дорога была очень крутой и грязной. Подолы юбок и, к моему отчаянию, низ некогда прекрасного белого шерстяного плаща стали мокрыми и грязными. По обочинам дороги в тени белели лоскуты снега. Каменистый склон, по которому я взбиралась, зарос рябиной и колючими кустами, цеплявшимися корнями за трещины в скалах. Мне приходилось часто останавливаться, чтобы перевести дыхание, но я не сдавалась.

Отсюда замок казался огромным серым монолитом, его башенки с красными крышами вонзались в небеса. Глядя по сторонам и вниз, я видела только безбрежное море верхушек деревьев, окаймленных далекими зазубренными горами.

Наконец я достигла цели своего путешествия, тяжело дыша, остановилась у замка среди старинного, поросшего мхом булыжного двора немалых размеров. Мой пульс участился, когда я обнаружила, что наши лошади привязаны у входа, здесь же оказался и экипаж. Я быстро осмотрела его и убедилась, что мешка с инструментами профессора нет. Очевидно, Ван Хельсинг находится в здании. Но где? Замок огромен. У меня сжалось сердце, когда я поняла, что он может быть где угодно, как и вампирши.

Главный вход располагался в выступающем проеме из массивного резного камня, жестоко потрепанного временем и непогодой. К моему удивлению, путь был открыт. Старинная дубовая дверь, утыканная гвоздями, оказалась сорванной с петель и валялась на мостовой. Я вспомнила, что доктор Ван Хельсинг купил в Верешти кузнечный молот. Должно быть, он применил его по назначению. Разумная мера предосторожности для того, кто не желает оказаться пленником, подобно Джонатану.

Я мгновение помедлила. Что ждет меня в пустынном старом замке? Неужели смерть? Возможно. Ведь если кровожадные гарпии действительно не спят, то мне не хватит ни сил, ни умения, чтобы сразиться с ними. Все же профессор может находиться в смертельной опасности. Я должна хотя бы попытаться.

Я переступила порог. В высоких каменных стенах большого круглого вестибюля темнели четыре арки. Мой взгляд упал на свежие грязные следы на каменном полу. Их вполне мог оставить профессор.

Я сняла плащ и бросила его на кресло, прошла по следам в одну из арок, далее по коридору и вскоре оказалась в огромном зале. Свет падал лишь из нескольких узких отверстий под потолком. В комнате было очень холодно. Я остановилась, дрожа, чтобы немного привыкнуть к тусклому освещению, и вскоре разглядела, что стены уставлены книгами от пола до потолка. Здесь были сотни тысяч томов. Мое сердце лихорадочно забилось. Так вот она — библиотека графа Дракулы! Здесь он проводил долгие счастливые часы столетие за столетием! Я прекрасно его понимала. Зал был чудесным. Окна задрапированы роскошным бархатом, мебель обтянута самой дорогой и красивой тканью. На стенах висело пять-шесть великолепных картин в золотых рамах. На них были изображены европейские пейзажи, как ни удивительно, весьма похожие по манере на некоторые экспонаты Национальной галереи в Лондоне.

Вокруг царила тишина. Я заметила на каменном полу следы грязи, вышла из огромного зала и направилась по очередному длинному коридору. Я дергала все ручки, но ни одна дверь не поддавалась, а потом мне попалась распахнутая. За ней располагалась скудно обставленная спальня, вся в пыли. В ней явно никто не жил. Грязные следы вели к другой открытой двери в дальнем углу комнаты. В надежде, что ступаю по следам профессора, я прошла сквозь нее в коридор, который вел к винтовой каменной лестнице, круто уходившей вниз.

Спускаясь по ней, я испытала престранное чувство, как будто некогда уже шла этим путем, хотя знала, что такое невозможно. Внезапно я поняла, в чем дело. Джонатан описал комнату наверху и эту самую лестницу в своем дневнике! Я припомнила, что она ведет в часовню, расположенную в подземельях замка, где Джонатан дважды видел спящего Дракулу.

Внизу я услышала знакомый жуткий смех вампирш. У меня перехватило дыхание, когда я поспешила по тускло освещенному коридору, похожему на тоннель.

Голоса шептали, перемежаясь сладострастным смехом:

— Расслабься, красавчик.

— Мы знаем, чего ты хочешь, англичанин, и дадим тебе это.

— Теперь тебе не уйти.

Мое сердце исполнилось ужаса. Я остановилась у тяжелой дубовой двери, которая была распахнута настежь, покрепче ухватила кол и осторожно заглянула за косяк. Мои предположения подтвердились. Это действительно была старая часовня. Я заметила потолок с выступающими балками и высокие каменные стены, вдоль которых тянулись старинные великолепные витражные окна, заливавшие комнату радужным светом. Заглянув подальше, я увидела три гроба с откинутыми крышками у противоположной стены.

Затем моему взору предстало зрелище, которое наполнило меня таким потрясением, ужасом и отвращением, что я не забуду его до конца своих дней.

Всего в десятке футов от меня доктор Ван Хельсинг с широко раскрытыми глазами неподвижно лежал на спине на каменном полу, как если бы находился в параличе. Его мешок с инструментами валялся рядом. Содержимое — колы, молотки и ножи — рассыпалось по полу. Профессор был обнажен до талии, на нем не было ни ботинок, ни носков. Все три вампирши с пылающими алым огнем глазами бросались на него, изнемогая от похоти. Одна темноволосая гарпия медленно и томно лизала ступни и посасывала пальцы ног. Другая стояла на коленях у головы и прижималась к его рту своей пышной обнаженной грудью, одновременно гладя по волосам. Третья — светловолосая красавица — сидела верхом и плавно раскачивалась в облаке длинных темных юбок, обольстительно лаская обнаженную грудь и подбираясь к горлу Ван Хельсинга.

Сила страсти настолько поглотила их внимание, что они не заметили моего присутствия. Блондинка засмеялась, широко открыв рот и показав два острых клыка. Она оттолкнула сестру и изготовилась впиться в шею профессора.

Времени размышлять и планировать не было. Я ворвалась в часовню, бросилась на белокурую вампиршу и со всей силы вонзила кол в левый бок, где должно было находиться ее сердце. Мои руки пронзила боль. Кость затрещала, когда острие вошло в плоть на несколько дюймов. Довольно ли этого, чтобы ее обездвижить?.. Кровь струей забила из раны, забрызгав мне лицо. Вампирша завопила от боли, выпустила жертву и осела на пол, корчась и сквернословя.

Две другие пришли в бешенство. Изумление в их красных глазах исчезло, лица исказились от ярости, словно у демонов из преисподней. У моих ног валялся кол из мешка профессора. Я схватила его и бросилась на ближайшую гарпию, ту, что соблазняла Ван Хельсинга своим бюстом. Но третья вампирша ринулась на меня и с визгом и проклятиями вырвала кол из моих рук.

Продолжение покрыто пеленой ужаса. Я мало что помню, да и тогда не понимала, что происходит. Знаю только, что мне пришлось сражаться с обеими темноволосыми рычащими вампиршами одновременно. Происходи дело ночью, я умерла бы в мгновение ока, поскольку их сила была бы десятикратной по сравнению с днем. Но и без того мне было не выстоять против двух сестер. Всеми силами я стремилась увернуться от их ужасных зубов, поскольку знала, что, даже если вампирши не смогут убить меня голыми руками, им ничего не стоит за пару минут выпить мою кровь до последней капли.

Внезапно раздался оглушительный треск. Краем глаза я увидела, как осколки цветного стекла разлетаются во все стороны, и услышала свирепый рык. К моему изумлению, одна из державших меня рук отлетела от тела. Кровь забила фонтаном. Вампирша завопила и упала. Перед моими глазами мелькнул вихрь серого меха, острые клыки, разорванная плоть и реки крови. Словно из ниоткуда, возник тяжелый кол и погрузился в сердце третьей вампирши. Когда она завизжала и осела на пол, я поняла, что орудие сжимает доктор Ван Хельсинг.

Мой взгляд упал на зверя, который яростно боролся со второй темноволосой вампиршей. Это был огромный серый волк! Пока животное вгрызалось ей в руки, ноги и горло, профессор молотком забил кол в тело своей жертвы. Она корчилась и верещала, на ее губах выступила кровавая пена.

Через несколько мгновений наступила тишина. Темноволосые вампирши неподвижно лежали на полу. К моему изумлению, они прямо на глазах превратились в морщинистых мерзких старых ведьм. Повсюду разлилась кровь. Я увидела, что одно из витражных окон разбито. Пока мы с профессором переводили дыхание, волк замер в своей царственной красоте, глядя на меня темно-синими глазами, которые я внезапно узнала и ахнула.

Но прежде чем я успела пошевелиться, светловолосая вампирша, шатаясь, поднялась на ноги, по-прежнему юная и прекрасная, с торчащим из спины колом. С ревом бешенства она бросилась на меня, но, перед тем как ее зубы сомкнулись на моей шее, волк прыгнул на нее с разъяренным рыком, отшвырнул на пол и вспорол ей горло с такой силой, что голова почти отделилась от тела. Вампирша ссохлась, обнаружив древнее существо, прежде скрытое внутри.

Волк ринулся к двери, бросил долгий взгляд назад и исчез.

У меня подкосились колени, и я, дрожа, осела на каменный пол. Мое лицо, руки и одежда были заляпаны кровью, как и у профессора.

— Mijn God! — дико вращая глазами, вскричал доктор Ван Хельсинг. — Мадам Мина! Как вы нашли меня? Впрочем, позже расскажете. Слава богу, что вы пришли. Благодарю вас тысячу раз. Но волк!.. Это поистине загадка. Откуда он взялся?

— Понятия не имею, — солгала я.

— Кто бы мог поверить! Подумать только, я, Ван Хельсинг, пал жертвой этих ведьм. Уму непостижимо!

— Что случилось, профессор?

Он разыскал и надел окровавленную рубашку, с досадой покачал головой и начал рассказ:

— Они спали здесь в гробах, как я и предполагал. Я встал с колом над гробом блондинки, готовясь пронзить ее грудь, но был настолько поражен невероятной красотой, что не смог это сделать. Она оказалась столь прекрасной, сияющей и полной жизни, что я содрогнулся, как будто был подлым убийцей, замер, медлил. — Его щеки вспыхнули, когда он застегнул рубашку и надел пальто. — Я не мог от нее оторваться, как будто находился во власти заклятия. Внезапно ее глаза распахнулись, и она посмотрела на меня. Ах! Какой взгляд! Какая красота! Сколько любви! Голова закружилась от нового чувства. Все мое мужское начало побуждало любить и оберегать ее. — Он поднял носки, ботинки и с тяжелым вздохом упал на скамейку, чтобы надеть их. — Затем она встала из гроба, заключила меня в объятия и поцеловала так, как никто и никогда в жизни! Я испытал неописуемый экстаз. Мои мысли затуманились. Внезапно меня стали обнимать уже две пары рук. А после… — Он покачал головой. — Никогда еще мне не было так стыдно.

Ах! Как хорошо я понимала чувства, которые он только что описал! Сколько раз я испытывала подобный экстаз в объятиях Николае!

— Не упрекайте себя, профессор. Вы ни в чем не виноваты. К тому же все кончено. Они мертвы.

— Нет еще, мадам Мина. Даже эта, которой волк почти оторвал голову, возможно, не совсем мертва. Пока мы не отрежем им головы, они могут возродиться.

Я побледнела, но сказала:

— Я вам помогу.

— Нет. Это кровавая работа для мясников. Я не хочу, чтобы воспоминание о ней отравило вам грядущие годы, мадам Мина. Я сам все сделаю.

— Я зашла слишком далеко, профессор. Хочу увидеть, как это делается.

Он нерешительно согласился, отыскал свои пилы и ножи, и мы осуществили ужасное кровавое деяние три раза подряд. Это был настоящий кошмар. Я содрогаюсь при воспоминании о нем. Единственное утешение нисходило на меня, когда нож рассекал последний лоскут кожи. В этот краткий миг морщинистые лица, казалось, обретали безмятежный покой, словно добрые души их бывших смертных владелиц освобождались и занимали свое место среди ангелов. Затем у нас на глазах все три тела истаяли и рассыпались в прах, точно угольки догоревшего костра. Смерть, которая наступила много веков назад, наконец утвердилась в своих правах.

Когда мы ехали обратно к лагерю, профессор спросил меня, как я сумела выйти из освященного круга, в котором он меня оставил.

Когда я закончила объяснять, Ван Хельсинг вновь поблагодарил меня за спасение и робко произнес:

— Могу я попросить вас об услуге, мадам Мина?

— Конечно, профессор.

— Вы не могли бы никому об этом не говорить? Я не смогу смотреть людям в глаза, если они узнают, как легко вампирши очаровали меня.

Я согласилась молчать и предложила ему описать события в дневнике на свое усмотрение, не упоминая о моей роли.

Темные тучи сгустились на вечернем небе, и профессор предсказал, что снова пойдет снег. Когда мы достигли лагеря, я поняла, что голодна, и отдала должное приготовленному мной ужину. Доктор Ван Хельсинг соорудил для сна примитивный навес из парусины. Однако большую часть ночи я не спала, дрожа под меховым покрывалом почти до самого рассвета. Вновь и вновь я представляла перипетии ужасного дня и кошмарных женщин, которые напали на нас.

Неужели мне суждено стать такой же?

Николае обещал, что вылепит меня по своему образу и подобию, но что будет, если он потерпит неудачу? Вдруг я стану распутной хищной ведьмой, еще одной обольстительной гарпией без совести и души?

Я снова закричала, охваченная ужасом и замешательством. Николае сказал, что собирается лишь инсценировать смерть! Его уловка не сработала? Он действительно умер? Неужели Дракула задумал это с самого начала, чтобы освободить меня от своего так называемого проклятия?

Лорд Годалминг и доктор Сьюард победно завопили. Ван Хельсинг стоял на склоне надо мной и от радости вскрикивал. Джонатан и мистер Моррис спрыгнули с телеги с ликующими возгласами. К моему ужасу, едва их ноги коснулись земли, как один цыган ринулся вперед с яростным воплем, целясь смертоносным кинжалом прямо в спину Джонатана.

Я вскинула револьвер и выстрелила. Отдача ударила в плечо, в ушах загремело эхо. Нападавший закричал, схватился за руку и упал, выронив оружие. Джонатан вихрем обернулся и с изумлением увидел меня на склоне холма. Тут-то и воцарился хаос.

Цыгане затрещали в удивлении и замешательстве и поскакали прочь во весь опор. Раненый и его пешие товарищи запрыгнули на телегу и поспешили следом, на родном языке крича что-то вслед своим спутникам, как будто боялись, что их бросят. Даже волки приняли участие в общей неразберихе, умчавшись в леса.

Во время этой суматохи я ждала и смотрела, вне себя от страха. Где же Дракула? Он в безопасности?

Наконец я услышала в голове его голос.

«Ты волнуешься», — радостно заметил он.

«Да!» — Я испытала огромное облегчение.

«Я исчез прежде, чем их ножи нанесли непоправимый вред».

«Ты ранен?»

«Я уже исцелился. Иди. Пусть твои мужчины насладятся победой. Поиграют в героев. Я приду, когда это будет безопасно».

«Когда именно?»

«Скоро». — Он умолк.

Что мне делать, когда Дракула вернется? Ранее я пообещала себе, что, как только Николае окажется в безопасности, я увижусь с ним еще один, последний раз и попрощаюсь. Но я становлюсь вампиром. Все изменилось.

Когда профессор побрел по склону холма ко мне, я увидела, что наши друзья остались совершенно одни и только ветер задувает в деревьях. Мой взгляд упал на мистера Морриса. К своему ужасу, я увидела, как он оседает на землю, прижав руку к груди, и между пальцев хлещет кровь.

— Мистер Моррис ранен! — крикнула я.

Мы с доктором Ван Хельсингом сбежали с холма и вместе со всеми встали вокруг раненого друга.

— Держитесь, мистер Моррис. — Я упала на колени в мучительной тоске. — Среди нас два врача. Они позаботятся о вас.

Мистер Моррис еле слышно вздохнул, взял меня за руку и сказал:

— Похоже, мое время истекло, маленькая леди. Не плачьте обо мне. Я счастлив, что оказался полезен. — Его глаза внезапно широко распахнулись, он с трудом сел и указал на мой лоб. — Смотрите! Ради этого стоило умереть! Смотрите!

Когда мужчины повернулись ко мне, я коснулась лба и в смятении обнаружила гладкую, безупречную кожу. Шрам исчез!

«Вероятно, Николае удалил его, чтобы усилить иллюзию своей гибели», — подумала я. С огромным усилием мистер Моррис улыбнулся и прошептал:

— Слава богу, наши труды не пропали втуне. Проклятие снято.

Мужчины дружно упали на колени и искренне добавили:

— Аминь.

Рука мистера Морриса выпала из моей. Он вздохнул в последний раз, и его взгляд остекленел.

— Мертв, — печально объявил доктор Сьюард.

Из моих глаз брызнули слезы. Это я во всем виновата! Я одна! Я втайне помогала Дракуле инсценировать его гибель. Я убедила себя, что никто не пострадает. Мужчины отважно пытались спасти меня от участи стать вампиром, которая мне по-прежнему угрожает, но это тайна для них, и вот этот доблестный джентльмен мертв. Разве я смогу себя простить?

Я увидела слезы на глазах остальных и горько заплакала. В горе и почтении мы стояли на коленях у тела мистера Морриса. Наконец я взглянула в глаза Джонатана. Мы встали и заключили друг друга в объятия.

— Слава богу, с тобой все в порядке. — Голос Джонатана прерывался от чувств, он крепко прижимал меня к себе.

— Я скучала по тебе, — совершенно искренне ответила я, обнимая его в ответ.

— Я столько времени не знал, что с тобой, чуть с ума не сошел. — Он немного отстранился, поцеловал меня и внимательно изучил мое лицо. — Как ты? Все в порядке?

— Конечно, — прошептала я.

Муж оглядел нас с профессором и спросил:

— Что случилось? Почему вы оба в крови?

Я взглянула на доктора Ван Хельсинга, и он ответил:

— Я уничтожил вампирш в замке. Кровавое было дельце. А мадам Мина… — Он заметно растерялся.

— Прошлой ночью я застрелила кролика и приготовила на ужин, — перебила я. — Я никогда еще не убивала животное. Получилось не слишком ловко.

— Что ж, я видел твой выстрел, — с гордостью и благодарностью заметил Джонатан. — Это у тебя получилось очень ловко. Уверен, ты спасла мне жизнь.

— Как сказал мистер Моррис, я счастлива, что оказалась полезна. — Из моей груди вырвался очередной всхлип, и Джонатан опять крепко прижал меня к себе.

Внезапно поднялся ветер, налетев снежным шквалом.

— Полагаю, нам лучше незамедлительно вернуться в лагерь, пока еще не слишком темно и видно дорогу, — произнес доктор Ван Хельсинг. — Надо разжечь костер, не то замерзнем.

Мужчины подняли тело мистера Морриса на спину лошади доктора Сьюарда. Профессор взобрался на коня Квинси, я села в седло к Джонатану, и мы молча и печально поднялись по склону холма. Земля в лагере была твердой и мерзлой. Нам в любом случае нечем было копать, поэтому мужчины почтительно уложили тело мистера Морриса в неглубокий сугроб под деревом. Мы сошлись на том, что отвезем его на кладбище в ближайшем городе и похороним как следует.

Лорд Годалминг и доктор Сьюард, опытные путешественники, принялись мастерить превосходные палатки из привезенной нами парусины, веревок и длинных палок, набранных в лесу. Мы с Джонатаном развели высокий костер из дров, которые еще оставались в экипаже, и вскоре все собрались вокруг него.

Снег покрывал землю и лежал на ветках хвойных деревьев, как глазурь на торте. Я задрожала и плотнее завернулась в грязный плащ, пока мы смотрели в огонь. Джонатан сел рядом со мной на бревно, положив руку мне на колено, словно никак не мог поверить, что я рядом. Настроение у всех было мрачное и торжественное, как на поминках. Собственно, они сейчас и происходили. Удовлетворение, которое мужчины испытали от победы над врагом, затмил тот ужасный факт, что один из нас лишился жизни в этой битве. Я больше других ощущала тяжесть этого бремени.

В вихре звука, ветра и полночного воздуха Николае увлек меня в свой замок, опустил на пол в огромной библиотеке и страстно приник к губам.

— Наконец-то ты здесь.

— Мне нельзя возвращаться.

Комната была освещена множеством старинных ламп, которые отбрасывали длинные дрожащие тени на темные каменные стены и пол.

Николае кивнул и тихо сказал:

— Я знаю, что это происходит на много десятилетий раньше, чем тебе хотелось бы, дорогая, но не могу притворяться, будто сожалею об этом.

— Я не могу просто исчезнуть, без объяснения или прощания, но придумала, как все устроить.

Он прочел мои мысли и спросил:

— Та мертвая крестьянка в лесу?

Я кивнула, вырвавшись из его объятий, и подтвердила:

— Она примерно моего роста и тоже блондинка. Ее лицо обезображено. Если мы оденем ее в мою одежду и перенесем на новое место, поближе к лагерю, мужчины решат, что меня ночью загрызли волки.

Я поежилась, пытаясь представить, что испытает Джонатан, обнаружив мое изувеченное тело, и опустошенно подумала:

«Он станет винить себя? Проведет остаток жизни, горюя? Разве могу я причинить ему такое страдание? Но что еще мне остается?»

— Ты должна порвать с прошлым и двигаться дальше.

— Это проще сказать, чем сделать.

— Ты говоришь так только потому, что не знаешь, какая жизнь тебя ждет. — Николае снова обнял меня и с любовью посмотрел сверху вниз. — Я женюсь на тебе, и мы будем вместе, вечно.

— Ты не можешь на мне жениться. Я уже замужем.

— Только в этой жизни. Ты умрешь и возродишься, станешь совершенно новым существом и моей невестой. Мы познаем такое счастье, о каком до сих пор лишь мечтали. Ведь никто на свете не подходит друг другу больше нас.

Я кивнула, поддаваясь его чарам, и сказала:

— Не могу поверить, что это происходит на самом деле.

— Прошу тебя, поверь, дорогая. Мы предназначены друг другу судьбой. Если у тебя остались сомнения в этом, отринь их. Я обдумал слова той старой цыганки о том, что ты связана с ними по крови. Это подтверждает мою догадку, которая возникла, когда я увидел твою фотографию и письма и исполнился желания разыскать тебя. Помнишь, я говорил, что у моей жены была сестра-близнец?

— Челестина.

— Дочь Челестины украли цыгане, и никто ее больше не видел.

— Ты хочешь сказать… По-твоему, я происхожу от… — Я затаила дыхание.

— Да. Теперь ты понимаешь. Мы созданы друг для друга, любимая. Ты моя награда за века одиночества. — Он вновь поцеловал меня, схватил за руку и с энтузиазмом добавил: — Идем. Мне столько нужно тебе показать.

Мы поднялись по широкой винтовой каменной лестнице и пошли по длинному коридору. Путь освещали лампы с открытым пламенем, висевшие в держателях на стенах. Дракула открыл тяжелую дубовую дверь. За ней обнаружились комфортабельно обставленная спальня и гостиная, очень похожие на те покои, которые Джонатан описал в дневнике. Несколько ламп уже горело. Я тихо ахнула, поскольку увидела на кровати прекрасное платье из изумрудного шелка, которое Дракула подарил мне в гостиной в Карфаксе. Рядом лежала пара шелковых туфелек в тон.

— Я привез их с собой в надежде, что однажды ты их наденешь, но, похоже, они пригодятся нам прямо сейчас.

Я поняла смысл его слов. Моя собственная одежда и обувь понадобятся, чтобы нарядить тело в лесу.

— Я надену их.

Он любезно поклонился и вышел из комнаты. Я с радостью избавилась от забрызганного кровью платья и обуви, но с глубокой печалью рассталась со своим любимым белым плащом, хотя он был не менее грязным. Изумрудное шелковое вечернее платье и туфельки сели как влитые. Зеркала, разумеется, не было, но я открыла дверь, впустила Дракулу и благодаря его восхищенной реакции ощутила себя Золушкой, преображенной и готовой ехать на бал.

— Ты великолепна! — С сияющими глазами он схватил меня за руку, закружил, как в танцевальном зале, затем привлек к себе, достал из кармана маленькую коробочку и протянул мне. — У меня есть еще кое-что. Надеюсь, тебе понравится.

Я открыла коробочку и увидела красивую золотую брошь в виде птицы. Ее хвост и оперение были усыпаны рубинами, сапфирами, изумрудами и жемчугом.

— Ах! — Я узнала мифическое существо. — Это феникс.

— Говорят, что он живет тысячу лет, сгорает в пламени и возрождается из пепла, чтобы жить вновь.

— Бессмертная, — прошептала я.

— И моя, навсегда! — Он приколол брошь к лифу платья, пристально взглянул на меня своими обворожительными глазами и страстно поцеловал.

Прежде чем я успела поблагодарить, Николае вновь схватил меня за руку и с неприкрытым возбуждением повел на экскурсию по замку, показывая, что же скрывалось за бесконечными запертыми дверями. Одной из его любимых комнат оказалась прекрасно оборудованная художественная мастерская, в которой он рисовал и лепил. Десятки холстов стояли вдоль стен. Здесь были портреты его сестер и романтические наброски любовников, одетых в старомодные наряды, а также искусно написанные европейские пейзажи: величественные горы, увенчанные снежными шапками, поля и долины, усыпанные цветами, зеленеющие леса, сверкающие озера и реки. Крошечные фигурки устраивали пикники, бродили в одиночестве или путешествовали группами.

— Они чудесны. Это все твои работы?

— Да.

Меня тронуло то, что картины поведали о его одиночестве, романтической натуре, любви к природе, стремлении путешествовать и общаться с людьми.

— А те, в библиотеке?

— В основном мои. Некоторые — Яна Брейгеля Старшего[24] и Питера Пауля Рубенса.

Неудивительно, что они показались знакомыми!

— У тебя есть работы Брейгеля и Рубенса? — изумленно переспросила я.

— Я учился с ними в Антверпене в начале семнадцатого века. Мы были добрыми друзьями. Потом они узнали, кто я, и весьма настойчиво попросили уехать.

— Какую увлекательную жизнь ты вел! — покачала я головой в благоговейном изумлении.

— Не без того. А твоя жизнь, дорогая, только начинается.

Он снова взял меня за руку и отвел по коридору в очередное помещение. Я вошла и затаила дыхание. Комфортабельно обставленная музыкальная комната была увешана элегантными гобеленами и освещена множеством ламп и роскошных канделябров. В камине горел ослепительный бездымный огонь. В комнате стояли клавесин, рояль и не меньше полудюжины других музыкальных инструментов.

— Можно? — Я инстинктивно двинулась к роялю.

— Чувствуй себя как дома.

Я села на скамейку и принялась играть отрывок из Мендельсона, который знала наизусть. Дракула взял скрипку и подыграл мне искусно и от чистого сердца. Когда мы закончили, я невольно засмеялась от радости.

— На остальных инструментах ты играешь так же хорошо, как на скрипке?

— На одних получше, на других похуже.

— Ты на редкость образован.

— Имея в своем распоряжении вечность, можно многого достичь.

Я умолкла, вновь вспомнив о своем неотвратимом будущем. Такова ли будет моя жизнь? Дни и ночи рядом с Дракулой, полные прекрасной музыки, чтения, бесед и искусства… и так до скончания веков? Волнующая мысль, но, задрожав от предвкушения, я невольно сжалась от страха. Все это по-прежнему казалось совершенно фантастическим, невозможным и… пугающим.

Я взглянула на Дракулу со скамейки у рояля и спросила:

— После того как мы разыграем мою смерть, что будет дальше?

— Разумеется, ты останешься здесь со мной, — пожал он плечами. — Я позабочусь о тебе, пока ты не умрешь.

— А когда это случится?

— Сложно сказать. Каждый идет своим путем.

Мои опасения росли.

— Умирать — это больно?

— Нет. Ты не испытаешь боли.

— На что будет похоже, когда я…

— Когда ты воскреснешь?

Я кивнула с колотящимся сердцем.

— Я точно не помню. Это случилось очень давно. Но мне рассказывали, что это напоминает пробуждение от поразительно глубокого сна.

— Я стану такой же, как твои сестры и Люси?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты и сам знаешь.

Он помедлил, отводя глаза.

— Возможно, поначалу. Молодой вампир испытывает желания и порывы, которые сложно укрощать. Но со временем ты справишься с ними, как это сделал я.

Меня затопила внезапная паника. Я была не в силах забыть презренное, распутное поведение вампирш, которых мы уничтожили, равно как и свой похотливый кошмар, в котором едва не набросилась на профессора. А ужасные преступления, которые совершил Дракула сразу после превращения? Он убил свою жену, детей и множество других людей!

— Меня создал брат, — поспешно ответил он на мои невысказанные мысли. — Тебя обращу я. Ты будешь другой, и я стану руководить тобой.

— А если ты не преуспеешь?

— Преуспею.

Я не испытывала подобной уверенности и спросила:

— Где мы будем жить?

— Здесь, там, где пожелаешь.

— Где угодно, кроме Англии. Мы не сможем вернуться туда.

— Это было бы неблагоразумно.

— Полагаю, нам придется избегать солнечных стран.

— Я обычно так и делаю.

— Куда бы мы ни отправились, нам придется брать с собой два огромных ящика земли, чтобы спать, и охранять их как зеницу ока.

— Да, но теперь, когда ты станешь вампиром в моей родной стране, все будет значительно проще. Мы можем спать вместе на земле Трансильвании.

Почему-то эта мысль показалась мне не слишком привлекательной.

— Расскажи мне о… питании. Что мы будем есть?

— Во время путешествий у нас будет широкий выбор людей. Дома есть животные в лесах и случайные путники.

Я подумала о своем последнем сне, мучительной жажде и отвращении, которое испытала, когда высосала жизнь из птицы. Смогу ли я пить кровь живых тварей? Каково это — напасть на человека и поглощать его кровь? Я содрогнулась при мысли об этом.

— Это станет твоей второй натурой, — заверил Дракула.

Меня охватил жар замешательства. Я действительно хочу навеки превратиться в существо, которое алчет крови других и не может без нее жить? А если я не научусь останавливаться, прежде чем моя жертва умрет? Мне вспомнился страх, который мы с профессором замечали в глазах цыган и других встречных жителей Трансильвании при виде меня. Они крестились и хватались за амулеты от дурного глаза. Каково это, когда весь мир вечно сторожится и боится тебя? Приятно ли больше никогда не прикасаться к еде, не подставлять лицо и плечи ласковому солнцу, не видеть своего отражения? Буду ли я счастлива, навсегда оставшись в этом одиноком замке? Если мы покинем Трансильванию, то нам придется целую вечность убегать и прятаться.

Я люблю Дракулу, но хочу ли навеки стать его невестой-нежитью?

По настороженному лицу Николае я поняла, что он проник в мой разум.

— Мина, подобные мысли — порождение страха Они перестанут тебя беспокоить после воскрешения.

— Это и пугает меня больше всего. Я не вынесу, если стану существом без чувств и совести.

— По-твоему, у меня нет совести?

— Есть. Но ты сам сказал, что тебе понадобились годы, даже века, чтобы обрести подобный самоконтроль. Ты не мог сдерживать даже собственных сестер! Чем ты докажешь, что сможешь учить и сдерживать меня?

— Я этого добьюсь.

Я поднялась со скамейки, прерывисто вздохнула и сказала:

— Николае, перед тобой я не могу притворяться. Ты знаешь все мои мысли и чувства. Тебе известно, как сильно я тебя люблю, как отчаянно сопротивлялась этой страсти с самого начала. Я думала, что приму мысль о вечном будущем рядом с тобой, но теперь, когда оно близко и реально… — Я покачала головой. — Нет, не могу.

— Не можешь? — Дракула удивленно, горько засмеялся.

— Нет. Я не хочу становиться вампиром.

— Боюсь, у тебя нет выбора, любимая. Если только ты не надумала меня убить. — В его глазах вспыхнула опасная искра.

— Я никогда не причиню тебе вреда, Николае.

— Тогда твоя судьба решена, Мина. У тебя нет иного выхода.

— Нет, есть.

— Неужели? И какой же?

Я спокойно ответила:

— Я просто вернусь к остальным и скажу, что, несмотря на окончательную смерть Дракулы и вопреки теории профессора об освобождении душ, вампирский яд по-прежнему течет в моих венах. Я велю мужчинам уничтожить меня.

— Что сделать? — Дракула треснул кулаком по роялю с такой силой, что инструмент взорвался оглушительным похоронным звоном и полированная черная деревянная крышка разлетелась облаком щепок. — Да ты рехнулась!

— Разве ты не понимаешь? Это освободит нас обоих.

— Нет! — взревел он. — Я не позволю этим мясникам коснуться тебя даже пальцем!

— Это мое решение. Мой выбор. То, чего я хочу.

— Мина, ты понимаешь, через что я ради тебя прошел? — Он схватил меня за плечи, яростно сверкая глазами. — Если ты умрешь, то только от моей руки, чтобы возродиться. Я четыреста лет ждал встречи с тобой! Теперь я тебя не отпущу!

Он пронзил меня взглядом, и я услышала мысль, которая вспыхнула в его голове, подобно молнии:

«Этот слабак, ее муж, никогда не получит ни Мины, ни ребенка, которого она носит!»

Я застыла. Я смотрела на него.

Правильно ли я услышала его мысли?

Он только что сказал… что я ношу ребенка?

Ребенка?..

Внезапно я все поняла. Так вот что имела в виду старуха-цыганка, когда сказала, что мое тело меняется. Все симптомы, которые мне довелось испытать в последние две недели — страшная усталость, озноб и головокружение, потеря аппетита, тошнота — следствие того, что я ношу ребенка, а не того, что превращаюсь в вампира?

Я увидела ответ в его глазах, услышала правду в мыслях. Лицо Николае исказила гримаса вины и жестокого разочарования. Он отпустил мои плечи и попятился.

Тут я подумала об освященном круге, который не смела нарушить. Что это значило? Я ахнула, внезапно припомнив, что ни разу даже не пыталась перешагнуть через крошки гостии, пока они не были уничтожены. Мой страх был слишком велик.

Я изумленно, испуганно схватилась за живот и в ужасе воскликнула:

— Ты знал и все же ничего не сказал? Ты собирался убить меня, превратить в чудовище и держать здесь в качестве своей невесты, в то время как я вовсе не была заражена, а носила в себе невинное дитя?

Он помедлил, глядя на меня, потом проговорил:

— Мина, моя кровь по-прежнему течет в твоих жилах. Со временем ты можешь стать вампиром, и тогда этот ребенок не родится. Я просто защищал тебя.

— От чего? — с болью и бешенством закричала я. — От возможности стать матерью? От счастья прожить жизнь, о которой я мечтала, когда была маленькой сиротой? Господь милосердный! Как ты мог? Ты говоришь, будто любишь меня, но никогда не испытывал этого чувства!

— Именно потому, что я люблю тебя, Мина…

— Нет! Ты не любишь никого, кроме себя, думаешь только о том, чего хочешь сам! Это не любовь, а эгоизм. А то, что ты сделал, — чистое зло!

— Мина!..

Мне в голову пришла еще одна мысль:

— Боже! Что из этого было правдой?

— Из чего?

— Из того, что ты мне рассказывал: печальная история твоей жизни, бесконечные объяснения и извинения насчет случившегося с Люси, Джонатаном, с экипажем «Деметры». Что из этого правда? Или ты все придумал, чтобы обелить себя и успокоить меня?

— Теперь ты во всем сомневаешься? — свирепо крикнул он. — Разумеется, это было правдой!

— Откуда мне знать? Ты лгал о себе с первого дня нашей встречи. О чем еще? А! Вся эта шарада, погоня за твоим ящиком по морю и по реке — всего лишь уловка, чтобы привести меня сюда, так?

— Нет, — ответил он, но его мысли сказали «да».

— Ах! Неважно, что правда, а что нет! Ты все равно чудовище, как мне и говорили! Неужели я могла так обмануться, могла помыслить, будто люблю тебя? — Я повернулась и метнулась к открытой двери.

В мгновение ока Дракула загородил мне дорогу и властно спросил:

— Куда ты собралась?

— Домой. К своему мужу. Обратно в Англию, где мне самое место.

— Что ж, попробуй.

Я обогнула его, выбежала за дверь, бросилась по каменному коридору… и резко остановилась. Дракула стоял в тридцати футах впереди меня, в дальнем конце коридора, преграждая выход, и насмешливо улыбался.

— Ты забыла попрощаться, — усмехнулся он.

Я повернулась и в панике побежала в обратную сторону, но вампир ждал меня и там, всего в двадцати футах позади! Я испуганно ахнула. Рядом вилась винтовая лестница. Я ринулась к ней, взлетела по ступенькам и застыла от ужаса. Дракула стоял наверху, скрестив руки, и злобно смеялся.

Я повернулась и бросилась вниз, но Николае оказался и там! Я нырнула в коридор, вернулась, откуда пришла. Мои шаги гулким эхом отлетали от каменного пола, я ловила ртом воздух. У самой двери музыкальной комнаты Дракула внезапно материализовался передо мной и крепко схватил обеими руками.

— Ты не вернешься в Англию, Мина, — прошипел вампир, глаза которого горели алым пламенем, а зубы и ногти стали длинными и острыми. — Ты больше не увидишь мужа, будешь моей, даже если мне придется убить тебя здесь и сейчас и удержать силой. Ты моя судьба! Мы связаны кровью!

Его клыки устремились к моему горлу. Я завопила и рванулась.

Это кровь стучит в ушах или раздаются шаги на лестнице?

В миг, когда зубы Дракулы коснулись моей плоти, я, к своему изумлению, услышала голос Джонатана:

— Отпусти ее, изверг!

Вампир удивленно поднял глаза. Внезапно Джонатан очутился рядом с нами. Его нож кукри ослепительно вспыхнул. Последовала борьба, лязг железа. Дракула поднял Джонатана в воздух и швырнул о стену коридора. Тот скользнул на пол, оглушенный и неподвижный.

Я в ужасе смотрела на происходящее, затем возобладал инстинкт. Я заметила, что на полу музыкальной комнаты за моей спиной валяются длинные острые куски дерева — обломки крышки рояля. Я бросилась внутрь, схватила один из них и выставила перед собой как оружие. Дракула последовал за мной. Он бросился на меня с диким ревом и сам насадил себя на деревянный обломок.

Вампир закричал от шока, изумления и боли, упал на колени, истекая кровью и цепляясь за деревянный кол, словно намереваясь его вырвать, но, похоже, ему не хватало сил. Он медленно осел на пол и застыл. Мгновение я тоже не могла пошевелиться, поскольку у меня на глазах под его телом растекалась лужа крови. Николае быстро старел, превращался в скрюченного морщинистого старика с восковым лицом.

Я услышала мучительный вопль и поняла, что он был исторгнут из глубин моего собственного сердца.

Боже! Что я натворила? Он умирает, я убила его! Меня затопил жар внезапного раскаяния, слезы брызнули из глаз. Затем мой взгляд упал на Джонатана, который лежал в коридоре без чувств, если не мертвый! Мой муж пал жертвой Дракулы. Я подумала о невинном ребенке, который рос во мне, обязательно должен был родиться, и поняла, что поступила правильно. Но я еще не закончила. Осталось последнее, самое отвратительное.

Нож кукри лежал в проеме двери. Ничего не видя от слез, я схватила его, упала на колени у распростертого тела Дракулы и приставила ужасное лезвие к его горлу. Он взглянул на меня, не в силах пошевелиться, — древний, иссохший старик, которого можно было узнать лишь по пронзительным синим глазам. Когда наши взгляды встретились, я увидела глубокое раскаяние и боль, как если бы его человеческая сторона наконец взяла верх.

— Прости меня, Мина, — с огромным усилием прошептал он. — Я любил тебя слишком сильно.

Я заколебалась. Он снова стал собой. Злоба превращала Николае в того монстра, который его создал, и все же в нем оставалось столько хорошего. Я не перестала его любить. Разве могла я убить своего возлюбленного?

Я всхлипнула и опустила нож. Мое сердце разрывалось на части.

— Я не могу.

— Можешь! — страстно прошептал Дракула. — Я не принадлежу этому миру, в отличие от тебя. Не сожалей ни о чем. Живи за нас обоих той жизнью, которую у меня отняли!

Слезы заструились по моим щекам, я покачала головой и выдавила:

— Нет. Нет.

С невероятным усилием он поднял руку и крепко накрыл мою ладонь. Мы вместе сжимали нож.

— «Забава наша кончена, — тихо, запинаясь, процитировал он, глядя мне в глаза. — Актеры… как уж тебе сказал я, были духи и в воздухе растаяли, как пар… Вот так, как эти легкие виденья… исчезнут и, как облачко, растают».[25]

С неожиданной силой он вспорол себе горло огромным ножом. Лезвие вонзилось в плоть. Алая кровь взметнулась струей. В мгновение ока его тело рассыпалось в прах и исчезло.

У меня подкосились колени. Я рухнула на пол, в ошеломленном неверии глядя на лужу крови перед собой.

Дракула был мертв.

Я заплакала, но времени горевать не было. Я с трудом встала, подбежала к Джонатану, опустилась рядом с ним на колени и в тревоге заключила в объятия. К моему огромному облегчению, я убедилась, что он еще дышит. Вновь и вновь я целовала его, называла по имени и ласково касалась лица. Вскоре он открыл глаза. Замешательство мужа быстро сменилось беспокойством.

Он попытался встать и закричал:

— Где он?

— Нигде, — ответила я с еще мокрыми от слез щеками, крепко сжимая мужа в объятиях. — Я убила его.

— Ты?.. — Его изумление могло сравниться только с облегчением.

— Да. — Я рассказала ему обо всем, что сделала, опустив лишь последние пылкие слова Дракулы. — Без тебя я никогда бы не справилась. Как ты здесь очутился?

— Весь вечер у меня было неспокойно на душе. Что-то в тебе изменилось, Мина. Я не был убежден, что верю в смерть графа. Если он был жив, то ты могла оставаться в его власти. Проснувшись и заметив твое отсутствие, я испугался, что он забрал тебя, и немедленно вскочил на коня. Дверь была открыта, но замок казался необитаемым. Я искал везде, взбежал по лестнице и наконец услышал твой голос, Дракула угрожал убить тебя. Я бросился на него с ножом, но… — Джонатан густо покраснел. — Я больше ничего не помню. — Он быстро добавил: — Я не узнал его. Ты уверена, что это был он? Вампир выглядел таким молодым.

— Он уже являлся мне в таком виде, — осторожно подбирая слова, сказала я.

Муж уставился на меня и спросил:

— Дракула дал тебе это платье?

Я кивнула.

— Ты не пострадала?

Я помедлила. Мое сердце было расколото надвое. Эта рана никогда не затянется. Я глубоко страдала из-за Дракулы, но никогда не смогу поведать правду Джонатану.

— Нет, — прошептала я. — Время все залечит.

— Он действительно мертв?

— Да. Слава богу, ты вовремя пришел, муж мой. Иначе я погибла бы вместе с нашим ребенком.

— Нашим ребенком?.. — Джонатан сел и изумленно взглянул на меня.

Я кивнула, не в силах сдержать печальную улыбку, и положила его ладонь себе на живот. Лицо мужа исполнилось такого беспримесного счастья, что мое сердце едва не растаяло. Я смеялась и плакала. Затем Джонатан заключил меня в объятия и поцеловал.

Сейчас на дворе лето 1897 года. Прошло почти семь лет после описанных мною событий. Настала пора завершить мой рассказ и навеки убрать этот дневник в одной мне известное место.

Наш обожаемый сын, который родился через восемь месяцев после возвращения из Трансильвании, только что отпраздновал шестой день рождения. Мы назвали его Квинси Джон Абрахам Харкер, в честь всех мужчин, которые участвовали в нашем опасном предприятии много лет назад, но зовем мальчика Квинси. Лорд Годалминг и доктор Сьюард счастливо женились на прелестных молодых женщинах. Судя по письмам доктора Ван Хельсинга, он раздражителен и энергичен, так же как и всегда.

Я часто с любовью вспоминаю о Люси и ее матери. Каждое лето мы с Джонатаном ездим в Лондон, чтобы возложить живые цветы на их могилы в Хэмпстеде.

Мы с мужем с каждым днем все больше любим друг друга. Джонатан с головой ушел в работу. Из нашего путешествия в Трансильванию он вернулся в боевой форме и завоевал немалое уважение в качестве солиситора. В то же время благодаря его поддержке я тоже распростерла крылья. Я много делаю для нашей общины, даю уроки музыки и танцев, выполняю поручения нескольких леди, иногда пишу статьи для местной газеты. Работа вполне удовлетворяет меня, и я счастлива.

Пока что Господь не благословил нас другими детьми, но мы надеемся, что это временно. Наш сын Квинси — чудесный малыш, очаровательный, любопытный и на редкость сообразительный. Он кажется более сильным и умным, чем другие дети его возраста, но, возможно, это материнская предвзятость. Как и его родители, больше всего на свете он любит читать и даже в столь юном возрасте проявляет одаренность в музыке и живописи. Его волосы намного темнее, чем у Джонатана, а глаза синие. Полагаю, он унаследовал их от матери мужа. Иногда в их бирюзовой глубине мне мерещится кто-то другой, хотя я знаю, что это невозможно.

Вечера мы проводим с Квинси — музицируем, читаем вслух самые разные книги, декламируем стихи. Когда мы с Джонатаном остаемся наедине, наша близость расцветает на удивление полно.

— Я самый счастливый человек в Англии, — заметил муж прошлой ночью, обнимая меня. — У меня есть все, о чем можно мечтать.

Я искренне ответила ему тем же.

Я люблю Джонатана всем сердцем. Он моя родная душа. Как хорошо вести размеренную жизнь с любимым человеком! Я довольна и благодарна судьбе за все, что имею.

Все же порой я невольно оглядываюсь назад и спрашиваю себя: дурно ли поступила, полюбив Дракулу? Я не знаю. Но это случилось, и ничего нельзя изменить. Я могу лишь бережно хранить воспоминания, сознавая, что они беззаконны, и пытаться извлечь из них урок. Некоторые отношения, сколь угодно искренние и необходимые, слишком опасны и изнурительны, чтобы сохраниться.

Иногда Николае видится мне против воли — в эротических снах Дракула приходит ко мне и занимается со мной любовью. Я ощущаю его присутствие в каждой пылинке и капельке тумана. Изредка я вздрагиваю от уверенности в том, что разглядела лицо Дракулы в толпе. Я не могу отделаться от чувства, что он жив, находится где-то рядом, наблюдает за мной. Но я знаю, что и это тоже невозможно.

Ясно одно. Какова бы ни была моя судьба, до встречи с ним я была одной, а затем радикально и волшебно переменилась. Николае больше нет, но я все равно стала иной. Все три Мины — до, во время и после встречи с ним — разные существа, отличные друг от друга так же, как корень и цветок, выросшие из брошенного в землю семени. Даже если дни и ночи перестанут сменять друг друга, я буду верить, что нам было предназначено встретиться, полюбить и познать боль жестокого крушения иллюзий.

Я буду любить Николае до самой смерти, никогда его не забуду. Он навсегда изменил меня, и я буду вечно благодарна ему. Моя жизнь полна бесконечного очарования как потому, что я узнала Дракулу, так и потому, что он меня отпустил. Моя жизнь вновь принадлежит мне, и я знаю, что так лучше.

Солиситор — в Великобритании адвокат, ведущий дела в судах графств и подготавливающий материалы для барристеров — адвокатов более высокого ранга; также выполняет функции юрисконсульта. (Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.)

Неф (фр. nef, от лат. navis — корабль) — вытянутое помещение (обычно в зданиях типа базилики), ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов. Трансепт — поперечный неф, пересекающий под прямым углом основной (продольный) неф и выступающий концами из общей массы сооружения. Ланцетное окно — высокое и узкое окно со стрельчатой аркой.

Пике — плотная хлопчатобумажная ткань с рельефными поперечными рубчиками или выпуклыми геометрическими узорами на лицевой стороне.

Скотт В. Мармион. Перевод В. Бетаки.

Концерты, на которые кроме обычных сидячих мест продается множество дешевых стоячих.

Вы говорите по-французски, мадемуазель? — Да, месье, немного (фр.).

Не беда, сударыня (нем.).

Город света — прозвище Парижа.

Уайльд О. Портрет Дориана Грея. Перевод М. Абкиной.

Общественная почтовая карета. (Прим. автора.)

Легкий конный экипаж для двух — четырех пассажиров с сиденьем для кучера на отлете. (Прим. автора.)

Перевод В. Жуковского.

Жан Мартен Шарко(1825–1893) — французский врач, один из основоположников современной невропатологии и психотерапии. (Прим. ред.)

Фешенебельный район Лондона недалеко от Гайд-парка.

Перевод С. Маршака.

Книга Левит, 17:14.

Шекспир У. Гамлет, принц датский. Перевод М. Лозинского.

До скорого свидания (фр.).

Нож кукри — традиционное оружие непальских гуркхов.

Кабестан — механизм для передвижения груза, состоящий из вертикального вала, на который при вращении наматывается цепь или канат, прикрепленные другим концом к грузу, например к якорю. Храповик — зубчатый механизм, который позволяет оси вращаться только в одном направлении.

Одессус — латинское название Варны.

Нож Боуи — крупный нож с обухом; назван по имени изобретателя — Джеймса Боуи, героя войны за независимость Техаса от Мексики (1835–1836).

Перевод С. Маршака.

Ян Брейгель Старший (1568–1625) — известный фламандский художник, сын Питера Брейгеля Старшего.

Шекспир У. Буря. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.