Все утро Крот трудился как вол, занимаясь весенней уборкой: семенил по стремянкам, ступенькам и полкам — сначала с веником и тряпками, потом с кистью и ведром известки до тех пор, пока вся грязь, весь сор и почти вся известка не облепили его атласную шкурку. А весна дышала и сверху, и снизу, и вокруг него: в воздухе и в земле, наполняя томительным ароматом даже его тусклое жилище. Удивительно ли, что, в конце концов, Крот швырнул ведро на пол и, воскликнув: «Пропади все пропадом!» — стрелой вылетел из дома. Оттуда, сверху, что-то повелительно звало его, и он устремился вверх по крутому тоннелю, который в его случае соответствовал подъездным аллеям в имениях более зажиточных животных. И вот он греб, скреб, рвал и метал, а потом снова метал, и рвал, и скреб, и греб, без устали работая лапами и урча, и, наконец, — бэмс! — его рыльце показалось над землей, и Крот забарахтался в теплой луговой траве.

За долгую зиму слух его притупился, и щебетание счастливых птиц поначалу показалось ему грубым. Зато потом!.. Не верилось, что мир так хорош. Задрав голову и зажмурившись, Крот бесцельно бродил по лугам: вдоль изгородей, по перелескам бродил он, и повсюду гнездились птицы, наливались бутоны цветов, распускалась листва; весь мир стал приподнятым и хлопотливым, и целеустремленным. Но странное дело: совесть вовсе не терзала Крота угрызениями и не нашептывала: «Давай белить потолки!» — ему нравилось чувствовать себя бездельником среди занятых трудом сограждан. И то сказать: чем сосредоточенней возня вокруг, тем приятнее сознавать, что ты к ней не имеешь никакого отношения.

Он было решил, что достиг предела счастья, как вдруг, действительно, оказался на краю земли: она обрывалась, и дальше блестело что-то волнистое и упитанное. Крот никогда не видел Реку и потому принял ее за животное. Оно хохотало, настигало, булькало, хватало все подряд и отпускало, шипя, чтобы снова поймать и поиграть снова. Все двигалось, все трепетало: всплески, блески и мерцания, шелесты и загогулины, журчание и пузырение. Очарованный Крот оцепенел, а когда снова смог двигаться, побежал, спотыкаясь, не глядя под ноги, рядом с рекой, — совсем как мы, бывало, едва поспевали за взрослым братом, чтобы слушать и слушать его потрясающие истории.

Устав, Крот притих в камышах и слушал, как река нараспев проговаривала баллады ручьев и речушек, чтобы не забыть, чтобы донести их предания до самого океана. Завороженный, он не сразу разглядел черную дыру напротив, над самой водой, а когда разглядел, мечтательно задумался о том, как славно было бы жить в этакой дыре животному неприхотливому, весьма расположенному к жизни созерцательной и уединенной. Он смотрел, а там, в самой глубине, замерцало что-то яркокрохотное, смерклось и снова замерцало маленькой звездочкой. Впрочем, звезды в норах не живут, а у светлячка огонек больше и ярче… Тут звезда подмигнула, и стало ясно, что это глаз; вокруг него, как обрамление, постепенно образовалось личико.

Смуглое личико с бакенбардами и тем самым блеском в глазах, который привлек внимание Крота.

Небольшие аккуратные уши и шелковистые волосы.

Это был Водяной Крыс!

Животные встали и настороженно осмотрели друг друга.

— Мое почтение, Крот, — сказал Крыс.

— Здравствуйте, Крыс, — сказал Крот.

— Переплыть не желаете?

— Что вы, мне и отсюда приятно! — осторожничал Крот, будучи на побережье животным новым, незнакомым с местными нравами.

Крыс, ничего не сказав, наклонился, отвязал веревку и потянул ее, после чего забрался в лодочку, которую Крот не приметил. Голубая снаружи и беленькая изнутри, она была в самый раз на двоих животных, и Крот всем сердцем устремился к ней, хоть и не совсем понимал, что это такое.

Крыс греб ловко и очень скоро переплыл реку. Затем он протянул лапу опасливо спускавшемуся Кроту.

— Обопритесь, — сказал он. — Ну же, смелее. И через мгновение Крот с восторгом сообразил, что сидит в самой настоящей лодке.

— Сегодня такой день удивительный! — сказал он, когда Крыс взялся за весла. — Знаете, мне ни разу в жизни не доводилось в лодочке сидеть. Я даже ее не видел никогда.

— То есть как? — Крыс опешил. — Никогда не сиживали в лодке? Никогда бы не подумал, что такое возможно. Как же вы жили все эти годы?

— А в лодке очень приятно, да? — застенчиво спросил Крот и покраснел: таким дурацким показался ему вопрос.

Расположившись поудобней, он обозревал мягкие сиденья, уключины, весла, а также все прочее пленительное оборудование и чувствовал, как лодка легонько его покачивала.

— Приятно? — поморщился Крыс. — Да это единственно стоящее дело! Поверьте, мой юный друг: нет абсолютно ничего, что стоило хотя бы половину обыкновенного катания на лодке. Обыкновенного катания, — как во сне, продолжал он, — катаешься себе, слоняешься на лодочке…

— Осторожно! — перебил его Крот.

Слишком поздно. Лодка ткнулась в берег, и Крыс оказался под скамейкой вверх тормашками.

— На лодке или на дне лодки, — как ни в чем ни бывало, продолжал Крыс, — не имеет значения. При этом, похоже, вообще ничего значения не имеет: выйдешь сухим из воды или мокрым, до цели доплывешь или еще куда, или вовсе не доплывешь. Катаясь, вы постоянно заняты делом и в то же время не больно-то им занимаетесь, а когда надоест, всегда есть, чем заняться, если хочется. Да только не стоит: животные не для работы созданы… Послушайте! Может, прогуляемся по реке и отдохнем в свое удовольствие? У вас ничего не запланировано на сегодня?

От полноты чувств Крот подвигал большими пальцами задних лапок, шумно вдохнул и, блаженно откинувшись в мягком сиденье, выдохнул:

— Уже не запланировано.

— Раз так, потрудитесь обождать!

Крыс пришвартовался, влез в нору и через некоторое время появился с корзиной для пикников.

— Суньте под скамеечку, — сказал он и сел на весла.

— А что там, в корзинке? — замирая от любопытства, спросил Крот.

— Там? Там охлажденный цыпленок табака, — кратко ответил Крыс, — языкветчинаговядина (маринованные), салаткорнишоныфранцузскиебулочки, крессэндвичитушеные, пивоводылимонад…

— Хватит, хватит! — замахал лапками Крот. — Это слишком много!

— Вы так считаете? — серьезно осведомился Крыс. — Я беру, сколько влезет, а друзья все равно ворчат: утонченно, мол, нарезаю.

Но Крот уже не слышал ни слова. Опьяненно впитывая блеск и зыбь новой жизни, ее запахи и звуки, и сияние солнца, он пошевеливал лапой в воде и беспробудно блаженствовал. Что же до Крыса, то он, как и подобает существам разумным, воздерживался от вмешательства во внутренние дела соседей.

— Вы потрясающе одеты, старина, — заметил он по прошествии получаса. — Я и сам намерен приобрести смокинг черного бархата, — как только буду в состоянии, разумеется.

— Прошу прощения, — зарделся Крот, с трудом приходя в себя. — Должно быть, вы сочли меня неотесанным: все молчу да молчу… Так вот она какая — река!

— Это Река, — поправил Крыс.

— А вы, действительно, живете на Этой Реке?.. Как хорошо вы живете!

— Я живу и на реке, и у реки, и в реке, и рекой, — ответил Крыс. — Она для меня и брат, и сестра, и тетушка, и общество, и еда с питьем и, естественно, с мытьем. Это мой мир, и другого я не ищу. Чего река не имеет, иметь не стоит, а чего она не знает, того не стоит знать. Дева пречистая! Нам всегда было славно вместе. Знаете, зимой и летом, осенью и весной у нее так много причуд! И все такие неординарные! В феврале — потопы: мои погреба до краев полны питьем. Проку, конечно, никакого, но согласитесь: необычно. Вода в это время цвета жареных каштанов и доходит до окон моей лучшей спальни! А когда схлынет — о! Ил пахнет пирогами с изюмом, протоки зарастают камышом и прочей снедью, я хожу босиком чуть не по всей пойме и всюду нахожу свежую еду и разные штуковины, выпавшие из лодок.

— А не бывает порой скучновато? — отважился спросить Крот. — Вы да она — и больше никого, и не с кем словом перемолвиться.

— Не с кем перемолвиться?! — возмутился Крыс. — Впрочем, что с вас взять, с провинциала: вам все в диковинку. А между тем, берег забит! Так забит, что многие буквально когти рвут отсюда. Не-ет, не те пошли времена, совсем не те. Зимородки, нырки, кулики всех мастей — все возятся, копошатся, да еще и вас норовят в свою возню втянуть! А вы говорите.

И Крыс начал загребать так резко, что его пассажир вынужден был то и дело поправлять очки, спадавшие к кончику носа.

Чтобы переменить тему, Крот спросил:

— А вот там — что это? — и махнул лапкой в сторону мрачной полосы у горизонта.

— Это? Это так себе, Лес Дремучий. Мы туда не больно-то ходим. Мы, жители побережья. Честно говоря, вовсе не ходим.

— А тамошние жители добропорядочные? — спросил Крот, немножко нервничая.

— Нн-уу… — промычал Крыс, — дайте сообразить. Белки — те ничего себе. Кролики тоже — некоторые из них: кролики всякие бывают, сами знаете. Наконец, Барсук. Он живет в самой чащобе, и нигде больше жить бы не стал, хоть озолоти его. Добрый старый Барсук! С ним не связываются… И правильно делают, — добавил Крыс со значением.

— А кому бы это с ним связываться?

— Понятное дело, кому: там и другие… разные есть, — неохотно пояснил Крыс. — Ласки, горностаи, хорьки… и другие там. Они, вообще-то, неплохие, я с ними накоротке: здрасьте-досвиданья, то-се, — но порой они распоясываются, этого у них не отнимешь, и тогда… По-настоящему им верить нельзя — это факт.

Крот хорошо знал, что останавливаться на больном вопросе и даже вскользь задевать его — значит грубо попирать животный этикет, и он поспешил переменить тему:

— А за Лесом Дремучим — что? Вон там, где все голубое и размытое, где будто бы холмы, а, может, и не холмы вовсе, где что-то похожее на дым городов. Или это просто стечение облаков?

— За Лесом Дремучим следует Остальной Мир, — сказал Крыс. — А это нечто такое, что не имеет значения ни для вас, ни для меня. Я там никогда не был, да и не собираюсь. Учился там, правда. Но тогда я исполнял волю покойных родителей.

Крыс помолчал, затем привстал и весело сообщил Кроту:

— А вот и наша заводь! Здесь и отобедаем.

Оставив позади главное русло, они вошли в заводь, на первый взгляд очень похожую на маленькое озеро. Зеленый дерн берегов мягко скатывался к безмятежной воде: в ней призрачно светились змеистые корни деревьев, а впереди серебряные бревна плотины, комки пены на сливе, падение бесчисленных капель с рабочего колеса и стариковское ворчание жерновов мельницы наполняли воздух успокоительным гулом приглушенных звуков, и лишь временами его монотонность разрывали веселые голоса птиц. От восторга Крот заломил передние лапки и задыхался: «Господи, красота-то какая!».

Водяной Крыс причалил, вытащил корзину и помог сойти на берег Кроту. Крот вымолил милостивое позволение ее распаковать; Крысу было чрезвычайно приятно доставить другу радость, а самому отдохнуть, растянувшись на травке, пока тот встряхивал и расстилал скатерть, вынимал загадочные свертки и, должным образом раскладывая содержимое, не уставал захлебываться: «Боже мой! Боже мой!» — имея в виду изобилие.

Когда все было готово, Крыс сказал:

— Теперь налетайте, старина! — и Крот был рад повиноваться, так как генеральную уборку он начал, как полагается, ранним утром, на жировку не отвлекался, и к тому же так много пережил, что, казалось, прошла целая вечность.

— Что вы разглядываете? — спросил Крыс, заметив, что взгляд Крота стал изредка отрываться от скатерти.

— Полоски пузырьков. Видите: они перемещаются! Забавное обстоятельство, правда?

— Пузыри? Понял, — и Крыс громко цвиркнул, будто призывая кого-то.

Над краем берега появилась блестящая широкая морда, и Выдр, вскарабкавшись, стряхнул со шкуры воду.

— Втихомолку, стало быть. Ну-ну, — проворчал он, подходя к провизии. — Почему без меня, Крысси?

— Это был экспромт, — объяснил Крыс. — Кстати, рекомендую: мой друг, господин Крот.

— Очень приятно, — раскланялся Выдр. — Такой везде гвалт стоит! Будто весь мир на реку свалился. Поднялся в заводь, думал здесь улучить минутку покоя, так нет же — на вас нарвался!.. Прошу прощения, я не совсем то имел в виду, сами понимаете.

Позади, из кустов, где еще сохранилась прошлогодняя листва, послышался шорох, и тотчас оттуда высунулась полосатая голова на высоких плечах и уставилась на них.

— Барсук, дружище! Идите к нам! — позвал Крыс. Барсук пробежал было шаг или два, затем буркнул: «Гэ, да тут целая компания!» — развернулся и исчез.

— Вот-вот! В этом он весь! — расстроился Крыс. — Просто ненавидит общество. Теперь целый день к нам носа не сунет… Ну-с, расскажите, кого вы на реке встретили, — обратился он к Выдру.

— Жабба, к примеру, — отвечал тот, — в новехонькой гоночной байдарке. Костюм тоже с иголочки — все новое, как всегда.

Они взглянули друг на друга и рассмеялись.

— Сначала он помешался на парусных лодках, — пояснил Крыс. — Потом они надоели ему, и он перешел к плотам. Бывало, хлебом не корми, дай только целыми днями шестом дно опихивать. Скверно получалось. В прошлом году придумал жить в плавучем доме, а нас заставлял ходить в гости и делать вид, что мы от его дома без ума. Собирался провести в нем оставшуюся жизнь. Что бы он ни затевал, кончается одинаково: старое надоедает, и он затевает что-нибудь свеженькое.

— Да, хороший парень, что и говорить, — отозвался Выдр. — Только вот бросает его из стороны в сторону. Особенно, когда гребет.

С того места, где они расположились, просматривалось основное русло, отделенное от них островком. И не успел Выдр закончить фразу, как там появилась байдарка, а в ней гребец: коренастый, плотненький, он с завидным усердием полоскал веслом, вихлял из стороны в сторону, поднимая тучи брызг.

Крыс встал, окликнул его, но Жабб — а это был он — лишь кивнул головой, продолжая усиленно дергать веслом.

— Если он так и будет вихлять, аварии ждать недолго, — присаживаясь, усмехнулся Крыс.

— Это точно, — хихикнул Выдр. — Я вам рассказывал историю про Жабба и сторожа на шлюзе? Умора! Как-то раз Жабб…

Тут майский жук, изрядно навеселе (такое случается с юными денди, впервые попавшими в свет), попытался неуверенно развернуться над водой, и — плюх! Только маленький водоворот остался.

Выдра тоже не было.

Крот посмотрел вниз. Голос Выдра еще звучал, однако место, где он только что лежал, очевидным образом пустовало. Не единого Выдра вокруг — до самого горизонта.

Крыс тактично смотрел вдаль, высвистывая какой-то сложный мотив, и Крот вспомнил, что животный этикет запрещает какие бы то ни было комментарии относительно внезапного исчезновения соседа — каким бы необъяснимым оно не казалось.

— Ну что ж? — промолвил Крыс. — Думаю, нам пора. Как вы считаете, кому лучше заняться упаковкой корзины?

Судя по голосу, особого желания наслаждаться сборами он не испытывал.

— О, позвольте мне, — встрепенулся Крот.

Крыс любезно позволил.

Паковать было не так приятно, как распаковывать. Так всегда бывает. Но Крот умел из всего извлечь удовольствие, и поэтому не вышел из себя, несмотря на досадные оплошности при упаковке. Не успел он крепко перевязать корзину, как на него из травы уставилась позабытая тарелка. Пришлось заново проделать всю работу, а тут Крыс молча указал на вилку, валявшуюся у всех на виду. Последним был обнаружен горшок горчицы: на нем Крот паковал корзину.

Когда отплыли, солнце уже садилось. Крыс предавался мечтаниям и бормотал под нос поэтические произведения, а Крот, сытый и гордый, сидел в лодке как у себя дома (так он думал), не зная, чем бы заняться.

— Крысси, пожалуйста, — взмолился он некоторое время спустя, — я тоже хочу погрести!

Крыс с улыбкой покачал головой.

— Еще рано, мой юный друг. Грести не так просто, как кажется со стороны; надобно поучиться. Потерпите, и я дам вам несколько уроков.

Крот минуту-две посидел спокойно. От безделья он все сильнее проникался завистью к Крысу, работавшему веслами так запросто, так красиво. Гордыня нашептывала Кроту, что ему ничего не стоит грести так же. Он подпрыгнул и ухватился за весла! Это произошло настолько внезапно, что Крыс, продолжавший заниматься поэзией и глядеть в пространство, был застигнут врасплох и, не удержавшись, упал вверх тормашками, в то время как торжествующий Крот занял его место и самонадеянно налег на весла.

— Остановитесь, вы, безмозглый зверь! — кричал Крыс со дна лодки. — Вам не справиться! Вы нас перевернете!

Какое там! Крот размашисто отвел весла назад и рванул изо всех сил — но воды не достал! Ноги его задрались выше головы, и он повалился на распростертого Крыса. Страшно испугавшись, бедняга ухватился за борт, и в следующее мгновение — плюх! — лодка опрокинулась!

О-ей! как холодна была вода! О-ей! какой мокрой она казалась! Как пела в ушах, когда он погружался все глубже, глубже, глубже! Каким сухим и теплым казалось солнце, когда он всплывал, кашляя и отдуваясь! Каким беспросветным было отчаяние, когда он чувствовал, что тонет снова!

Крепкая лапа схватила его за шею. Это был Крыс, причем он, похоже, смеялся: Крот чувствовал, как смех передается через лапу ему за шиворот.

Крыс поймал весло и просунул утопающему под мышку, повторил операцию с другой стороны и, пристроившись сзади, доставил беспомощное животное к берегу. Там он выволок и усадил Крота на траве, — точнее, не Крота, а хлюпающую носом кашицу-размазню.

Немного растерев Крота и вытряхнув из него воду, он сказал:

— Держитесь, старина. Побегайте туда-сюда во всю прыть до тех пор пока не согреетесь и не пообсохнете. А я тем временем за корзиной нырну.

Подавленный Крот, снаружи мокрый, а внутри сгорающий от стыда, грелся трусцой, пока не высох совершенно, а Крыс, между тем, возвратился в воду, перевернул лодку, все в ней поправил и укрепил, собрал дрейфующее имущество и, успешно нырнув за корзиной, поспешил к берегу. Удрученный Крот занял свое место на корме и надтреснутым голосом обратился к Крысу:

— Мой благородный друг! Я вел себя глупо и вероломно. Стынет сердце от мысли, что эта чудная корзинка для загородных прогулок могла потонуть. Я поступил как законченный осел. Может быть, вы простите меня, и все будет по-прежнему, — как будто вы ничего не заметили?

— Ну что вы, право! Ничего страшного не случилось! — ободрил его Крыс. — Я водоприязненное животное. Большую часть времени провожу в воде, так что все это пустяки. И знаете что? Погостите-ка у меня. Дом незатейливый, с особняком Жабба не сравнить, конечно, но я сделаю все, чтобы вы не чувствовали неудобств. Буду учить гребле и плаванию, и вскоре вас из воды не вытащить будет, — уж вы мне поверьте!

Крот был так тронут дружелюбным тоном Крыса, что у него пропал голос. Кроме того, ему пришлось промакнуть глаза тыльной стороной лапы. Но деликатный Крыс смотрел в сторону, так что Крот быстро оживился: он даже смог лихо огрызнуться на парочку нырков, осмелившихся хихикать над его потрепанным видом.

Когда они добрались до дома, Крыс жарко затопил камин в гостиной, усадил друга в удобное кресло у огня, снабдив халатом и шлепанцами, и до самого ужина рассказывал ему речные истории. Для такого земного животного, как Крот, то были истории необычайные: о запрудах и стремительных потопах, о коварной щуке и пароходах, швыряющих тяжелые бутылки (во всяком случае, то, что бутылки швырялись, — факт; а если с пароходов, то, предположительно, именно пароходами), о цаплях и о том, насколько они предупредительны в разговоре, о странствиях по оросительным каналам, о ночной рыбалке с Выдром, о пеших походах с Барсуком…

Поужинали в высшей степени энергично, но скоро глаза Крота стали неудержимо слипаться, и хозяин вынужден был препроводить гостя во второй этаж, в лучшую спальню. И там, засыпая, Кротти слушал, как плещется под окном его новый друг — река.

Для маленького беглеца то был первый день из череды не менее чудных, причем, с каждым июньским восходом дни становились длиннее и насыщенней. Прошло немного времени, и Крот уже знал толк в речной жизни: научился грести и плавать, слушать и слышать, о чем шепчет ветер в тростнике, — так тихо, так бесконечно.

Однажды ярким летним утром Крот вдруг сказал:

— Если позволите, Крысси, я попрошу вас об одном одолжении.

Крыс сидел на берегу, напевая песенку. Он ее только что сочинил, а потому был совершенно поглощен и ничего вокруг (как всегда в таких случаях) не замечал — даже друзей. На заре он купался в компании знакомых уток, а когда те вставали на голову, как у них заведено, он нырял и щекотал им шеи в том месте, где у уток, в отличие от нас с вами, подбородки не растут.

Под водой, как ни ругайся, — одни пузыри получаются, и поэтому утки выныривали и, гневно подбоченясь, выкрякивали Крысу все, что думают о бездельниках с образованием. Солнце совсем потеплело, когда им удалось убедить его заняться делом, а их оставить в покое. И он подчинился: выбрался на бережок и занялся поэзией. Вот что получилось.

— Не знаю, считаю ли я эту песенку невесть чем, — осторожно заметил Крот.

Сам он поэтом не был и не заботился, догадываются об этом или нет: по натуре он был бесхитростен.

— Утки тоже не знают, — весело сказал Крыс. — Они говорят: «Ну почему бы не позволить каждому делать то, что вздумается, когда вздумается и как вздумается. А некоторые развалятся на берегу и глазеют на всех, придумывая замечания, поэтические произведения и прочие мерзости. Гадость какая-то!» — Вот что говорят утки.

— Так оно и есть, так и есть, — от всего сердца согласился Крот.

— То есть как? — вздрогнул Крыс.

— То есть не так, вовсе не так, — мягко сказал Крот. — Но вот о чем я хотел просить вас: мы не могли бы навестить мистера Жабба? Я так много слышал о нем — хотелось бы познакомиться…

— Отчего же? Конечно, — сказал незлопамятный Крыс и, вскочив на ноги, выбросил из головы поэзию. — Готовьте лодку, и тотчас отправимся. Визит мистеру Жаббу не бывает несвоевременным: рано или поздно — Жабб всегда одинаков. Всегда в прекрасном настроении, всегда рад вас видеть, всегда сожалеет, что вам пора уходить.

— Должно быть, очень приятное животное, — заметил Крот, берясь за весла.

Крыс устроился на корме и согласился:

— Да, животное он, действительно, редкостное. Столько простоты, добронравия, преданности. Не очень умен, пожалуй, — но не всем же быть гениями. Возможно, также хвастлив и чванлив, но это нисколько не умаляет его достоинств.

Они обогнули излучину, и перед ними предстал величественный старинный особняк розового кирпича; ухоженный газон простирался до самой реки.

— А вот и Жаббз-Холл, — сказал Крыс. — Ручей слева видите? Там, где написано «Частное владение. Высадка карается». Поднимитесь по нему до лодочного сарая, в нем мы оставим лодочку. Справа конюшни. А там — банкетный зал — один из красивейших в наших краях, но Жаббу мы не признаемся в этом, чтобы не нервничал.

В тени огромного лодочного сарая Крот выбрал весла. Они увидели множество красивых лодок, но все они либо висели на ремнях, либо сохли на стапелях, — в ручье не было ни одной; место выглядело позабыто-позаброшено.

Крыс огляделся.

— Ясно, — заключил он. — Лодки себя исчерпали. Обрыдли, как сказал бы его камердинер. Любопытно, что за причуда на этот раз. Пойдемте, взглянем.

Они побрели по цветущим газонам и вскоре наткнулись на Жабба: он ерзал в плетеном кресле и с озабоченным выражением ковырял большую географическую карту.

— Ура! — закричал он и подпрыгнул. — Это великолепно! — он тепло пожал им руки, впопыхах позабыв представиться Кроту. — Как мило с вашей стороны! — продолжал он, пританцовывая. — Я как раз собирался послать за вами, Крысси, со строгим наказом доставить вас живым или мертвым. Вы страшно нужны мне — оба. Не хотите поесть? Пошли в дом, перекусим. Вы не представляете, какая это удача: вы, вдвоем, да еще в самый нужный момент!

— Давайте хоть немного спокойно посидим, Жабби, — сказал Крыс, усаживаясь в удобное кресло.

Крот устроился в соседнем и сделал несколько вежливых замечаний относительно «достойной восхищения резиденции».

— Лучший дом на всей реке! — визгливо согласился Жабби и, не удержавшись, добавил: — Да и где бы там ни было, если уж на то пошло.

Тут Крыс толкнул Крота локтем, а Жабб, к несчастью, заметил его движение и сильно покраснел. Воцарилось молчание.

Наконец, Жабб захохотал:

— Ну, хорошо, Крысси, пусть это только мое мнение, но дом не так уж плох, не правда ли? Вы и сами знаете, что он вам нравится. Оставим это. Давайте сосредоточимся. Вы именно те животные, которые мне подходят. Вы мне поможете: дельце есть. Дело чрезвычайное.

— Вы, я полагаю, о гребле? — притворно зевнул Крыс. — Все еще много брызг, но успехи налицо. Побольше терпения и тренировки, и вы могли бы…

— Фи! Какие лодки? — сморщился Жабб. — Детский сад. Брошено давным-давно. Пустая трата времени — вот что это такое. Меня снедает печаль, когда я вижу, друзья мои, как вы растрачиваетесь в столь пустом занятии; вы, которым пора бы знать жизнь! О, нет! Лично я нашел свое призвание — истинное дело, стоящее всей жизни. Остаток дней я намерен посвятить ему, и могу лишь сожалеть о годах, прожитых мной впустую, безвозвратно ушедших, растраченных по мелочам. Я надеюсь, Крысси, ваш юный друг окажет мне любезность и пройдется с нами?

Отправились на конюшни; вторым шел Крыс с выражением гадливого недоверия на лице. У каретного сарая они увидели фургон, окрашенный в канареечный цвет с зеленоватым отливом. Весь он, включая ярко-красные колеса, блестел новизной.

— Что я вам говорил?! — вскричал Жабб, широко расставив лапы и выпятив грудь. — Перед вами настоящая жизнь, воплощенная в обыкновенной телеге. Широкие дороги, пыльные проселки, здоровье, простота, луга, пригорки! Биваки и села, веси, города! Сегодня здесь — завтра там. Путешествие, перемена мест, интерес, восторг! Весь мир перед тобою! Горизонт, как мыльный пузырь! Причем: вы видите лучший фургон из всех, что когда-либо существовали, — безо всякого исключения. Забирайтесь внутрь и посмотрите, как он оборудован. Все продумано мной собственноручно. Подчеркиваю: собственноручно!

Крот, вконец заинтригованный и восхищенный, с готовностью поднялся в фургон вслед за Жаббом. Крыс же только фыркнул, сунул лапы поглубже в карманы и с места не двинулся.

А фургон и действительно был компактный и комфортабельный: маленькие коечки, откидной столик, плита, шкафчики и книжные полки, клетка с птичкой, а также горшки, котлы, кастрюли и кувшины всех видов и размеров.

— Все есть! — торжествовал Жабб, открывая шкафчики один за другим. — Взгляните: бисквиты, консервированные омары, сардины — все, что душа пожелает. Содовая вода — тут же, табачок — вот тут, почтовая бумага, грудинка, джем, карты и домино — вы найдете всё, — продолжал он, выбираясь из фургона, — сразу же после обеда, как только мы тронемся в путь.

— Прошу прощения, — протянул Крыс, лениво жуя соломинку, — я что-то не расслышал про «мы», про «тронемся» и про «в путь».

— Начинается! — поморщился Жабб. — Бросьте, старина, этот постный тон: вы же знаете — ехать придется! Без вас я пропаду, так что считайте вопрос решенным. И не спорьте со мной: чего-чего, а этого я не выношу. Вы, надеюсь, не намерены всю жизнь гнить в этой затхлой вонючей реке, проживая в какой-то дыре и играя в лодочки? Я покажу вам мир! Я сделаю из вас настоящее животное, мой мальчик!

— Мир мало интересует меня, — тихо, но убедительно сказал Крыс. — Я никуда не еду, и это очевидно. Да, я собираюсь прожить всю жизнь на родной реке; да, — в дыре, да, — с лодочкой. Жить так, как жил всегда! Больше того, Крот останется со мной и будет делать то, что делаю я. Правда, г-н Крот?

— Ну, конечно, буду, — согласился преданный Крот. — Я всегда буду с вами, и все будет так, как вы скажете… Но было бы тоже весьма забавно… ну… тем не менее, что ли, — добавил он грустно.

Бедный крот! Ему так хотелось встать на тропу испытаний! Она так волновала его, была такая исхоженная!.. Кроме того, Крот с первого взгляда полюбил канареечную повозку и ее маленькие приспособления.

Крыс видел, что творилось в душе друга, и колебался. Он никогда не огорчал товарищей — это было чуждо его натуре, а с Кротом он не просто дружил: он любил его. Ради него он мог пойти на всё… Почти на всё…

Жабб пристально всматривался в обоих.

— Ладно. Пойдемте в дом, за едой потолкуем, — дипломатично предложил он. — Не стоит натощак принимать решения. Но лично мне, конечно, все равно: просто хотелось доставить вам удовольствие. Мой девиз: «Живи ради всех!».

За обедом, как всегда роскошным, Жабб разошелся. Не обращая внимания на Крыса, он играл на струнах неискушенной души Крота, будто на арфе. Животное от природы словоохотливое, Жабб искренне верил в свои ораторские способности и готов был следовать за собственным воображением хоть на край света. Он живописал кочевую жизнь в таких радужных тонах, что арфа его повизгивала и едва не падала со стула.

Каким-то непостижимым образом вопрос о поездке решился сам собой. И Крыс, не без некоторой брезгливости, позволил человеколюбию одолеть себя. Огорчить друзей?! Это было немыслимо: они разработали режим дня, распределили обязанности (письменно, разумеется) и уже начали чертить маршрут на карте…

Крыс вздохнул и пересел поближе.

Когда все было улажено, Жабб чуть не бегом повел путешественников к загону, где паслась седая кобыла преклонных лет. Именно ей без всяких предварительных переговоров мистер Жабб определил самую пыльную работу в экспедиции. Кобыла, крайне недовольная, откровенно предпочитала загон, и, пока Крыс с Кротом, задыхаясь, гонялись за ней, Жабб, не любивший суетиться после еды, неторопливо набивал фургончик провизией и фуражом, изредка выкрикивая полезные советы.

В конце концов, путешественники изловили кобылу, запрягли и привели в движение, а сами поплелись следом, по очереди отдыхая на оглоблях и болтая наперебой.

Сколько солнца было в этот день! Густой запах пыли приятно щекотал ноздри, в садах приветливо пели птицы; благодушные странники, поравнявшись с ними, желали доброго дня или останавливались ненадолго, чтобы сказать приятное о фургоне и экспедиции в целом; кролики, сидя у парадных дверей своих нор, закатывали глаза и верещали: «Боже мой! Боже мой!».

К вечеру они были далеко от родных мест, но соскучиться еще не успели и ностальгией не мучались. Выбрав пустынное место, где не пахло собаками и даже мычания коров не было слышно, они пустили кобылу пастись и поужинали сами: бесхитростно, но плотно, — как и подобает голодным животным. Жабб распространялся о планах на ближайшие дни, а в небе все ярче и шире разгорались звезды, томясь по своему властелину. Вот и он взошел — круторогий, безмолвный месяц — стал над костром и, греясь, внимательно слушал Жабба.

Наконец решили укладываться. Жабб, сладко перебирая лапками под одеялом и позевывая, сказал:

— Итак, друзья, вот что такое жизнь джентльмена. А вы: «Река, река…»— рассказывайте мне про вашу реку. Доброй ночи.

— Лично я про реку не рассказывал, — сдержанно возразил Крыс. — И вы, Жабб, прекрасно слышали, что не рассказывал. Тем не менее, я думаю о ней… — голос Крыса сорвался, и он закончил сбивчивым шепотом: — Да, думаю о ней… не переставая.

В полной темноте Крот заскрипел коечкой, нащупал лапу друга и сочувственно пожал ее.

— Я сделаю все, что вы хотите, Крысси, — прошептал он. — Давайте убежим завтра — рано-рано, затемно еще — и возвратимся в нашу старую добрую дыру!

— Нет-нет, что вы, — зашептал в ответ Крыс. — Огромное спасибо, но я должен сопровождать Жабба до конца всей этой затеи. Небезопасно оставлять его одного. Через неделю все кончится, поверьте, Жабб очень ветреный. Спокойной ночи.

Конец путешествия был ближе. Даже Крыс не предполагал столь быстрого его конца…

Опьяневший от свежего воздуха и сладостных переживаний, Жабб спал без задних лап, так что наутро все попытки привести его в вертикальное положение провалились. Пришлось запастись терпением и вдвоем взяться за дело. Крыс разжег костер, вымыл грязную посуду и, не забывая присматривать за строптивой кобылой, подготовил все к завтраку. Тем временем Крот сходил в деревню — весьма отдаленную — за молоком, яйцами и прочими необходимыми вещами, которые Жабб, естественно, позабыл дома. На славу потрудившись, утомленные животные отдыхали, когда появился свеженький, как огурчик, Жабб. Он произнес взволнованную речь о радостях жизни на лоне природы — той безмятежной походной жизни, к которой именно он, Жабб, подвигнул их, отрешив от забот, тревог и трудов домашнего хозяйства… Оставалось позавтракать.

Весь день они странствовали по проселочным дорогам среди тучных долин, а к вечеру остановились на пустоши, как и в прошлый раз. От предыдущего этот вечер отличался лишь тем, что гости позаботились приобщить хозяина к труду. Вследствие этого наутро у Жабба не достало энтузиазма не только на пасторальные речи, но и на успешное сопротивление друзьям, безжалостно тащившим его с коечки. Как и прежде, они двигались проселками и лишь во второй половине дня вышли на шоссе, — первое в их путешествии. Там и произошла катастрофа. Как гром среди ясного неба, она обрушилась на них: неотвратимая, внезапная и окончательная; катастрофа, круто изменившая дальнейшую судьбу мистера Жабба.

Они неспешно шли по дороге: Крот беседовал с кобылой, поскольку та давно жаловалась, что ее не принимают в компанию и не обращают на неё должного внимания; Жабб и Крыс шли за повозкой, беседуя друг с другом, — вернее, Жабб беседовал, а Крыс, думая о своем, вставлял время от времени: «Совершенно верно… А вы что ответили?» — как вдруг далеко позади послышался мерный, будто пчелиный, гуд. Оглянувшись, они увидели облачко пыли с темной точкой посередине: оно приближалось с невероятной скоростью, скуля, как раненое животное: «Бип! Бип!».

Нисколько не встревоженные, друзья вернулись к беседе, как вдруг, через одно-единственное мгновение ока (как впоследствии рассказывал Жабб) идиллии наступил конец. Животные едва успели прыгнуть в ближайшую канаву: извергая зловещее «Би-би», мимо пронесся великолепный и огнедышащий, страстный и зловонный автомобиль. На долю секунды он затмил солнце роскошью сафьяна на сиденьях и блеском ветрового стекла, за которым, в свою очередь, дико сверкали глаза водителя. Это он, именно он (Жабб хорошо разглядел!) своей левой рукой метал в пространства оглушительные «би-би». Ещё через мгновение все стихло. Как руины Помпеи лежали друзья в канаве: оглохшие, ослепшие, погребенные толстым слоем пыли.

Старушка-кобыла, мечтавшая об отчем загоне и только делавшая вид, что слушает наивного Крота, в этой новой, отвратительной ситуации просто из себя вышла. Попытки Крота воззвать к ее лучшим чувствам были напрасны: кобыла прядала ушами, вставала на дыбы и пятилась, пятилась, толкая фургончик назад к придорожной канаве. Фургон повисел над пропастью… раздался душераздирающий треск, — и канареечное чудо с зеленоватым отливом, их радость и гордость, рухнуло в канаву.

Крыс метался по шоссе вне себя от негодования.

— Негодяи! — кричал он. — Подлецы! Бандиты с большой дороги! Вы правила нарушаете! Я найду на вас управу! Я на вас донесу! Я в суд подам!

Крыс и думать забыл про ностальгию: на минуту он стал капитаном, чье канареечное судно село на мель из-за безрассудных маневров встречного новичка, и старался припомнить те утонченно-убийственные словосочетания, которые он, обыкновенно, адресовал хозяевам катеров, — тем из них, что проносились слишком близко к берегу и волной заливали паркет в его гостиной.

Парализованный Жабб сидел посреди дороги, широко растопырив негнущиеся лапы и глядя вдаль. Он неровно и часто дышал, на лице его застыло выражение бесконечного счастья, и только губы время от времени оживали, чтобы испустить едва слышное «би-би».

Крот кое-как успокоил кобылу и теперь смотрел на дно ямы. То было жалкое зрелище: поверх раздавленных бортов и окон фургончика, безнадежно погнутых осей и консервных банок валялась на боку клетка. Птичка жалобно просилась на волю.

Крыс поостыл и присоединился к Кроту: они попытались поставить фургон на колеса. Какое там!

— Эй, Жабб, — позвали они. — Помогли бы нам, что ли!

Жабб безмолвствовал, сидя все в той же позе. Они выбрались из ямы и подошли к нему. Он пребывал в трансе: над блаженной улыбкой нездорово горели глаза, устремленные в одну точку — ту самую точку. Временами он все еще испускал восторженное «би-би».

Крыс встряхнул его.

— Вы не намерены помогать нам? — строго спросил он.

— Сенсационно! Незабываемо, — пробормотал Жабб, не шелохнувшись. — Поэзия скорости! Настоящий способ передвижения. Единственное средство путешествия. Сегодня здесь, завтра — на будущей неделе! Скачут деревни, прыгают села и веси! Новые горизонты! О, блаженство, о, Биби!

— Прекратите быть ослом, Жабб! — Крот совершенно растерялся.

— А я… подумать только: я даже не думал… — монотонно сокрушался Жабб. — Сколько бессмысленно прожитых лет позади… А я не знал! Не знал! Мне даже не снилось никогда! Ну, ничего: теперь, уж теперь-то! Когда я постиг все!.. Какие дороги открыты передо мною! Как много пыли я подниму! Сколько жалких телег я сброшу в канаву, проносясь, как вихрь! Этих обыкновенных телег, — этих убожеств с зеленоватым отливом.

— Что с ним делать? — спросил Крот.

— Ни-че-го, — отчеканил Крыс. — Ничего тут уже не поделаешь: Жабби готов. Я знаком с ним давно, мой друг. Как сказал бы камердинер, у сэра крыша поехала. Несколько дней он будет бродить, как лунатик, совершенно бесполезный для окружающих. Не обращайте внимания, — подумаем лучше, что можно сделать с фургончиком.

После осмотра стало ясно: фургон свое отъездил. Оси в безнадежном состоянии, одно колесо разбито вдребезги. Завязав вожжи на спине кобылы, Крыс одной лапой взял ее под уздцы, а другой обнял клетку с птицей.

— Пойдемте, — мрачно сказал он. — До ближайшего города миль пять-шесть, но деваться некуда, идти надо. Чем раньше, тем лучше.

— А Жабб как же? — забеспокоился Крот, когда они тронулись. — Оставить его посреди дороги, да еще в таком состоянии? Это небезопасно: вдруг еще один… еще одна… в смысле, опять «Би-би»!

— Это его личное дело, — ответил раздраженный Крыс. — Я его знать не хочу.

Они не сделали и десятка шагов, как сзади послышался топот, и Жабб взял их обоих под лапки.

— А теперь я обращаюсь к вам, Жабб, — властно произнес Крыс. — Как только мы доберемся до города, вы отправитесь в полицию и выясните, что там известно об автомобиле и его владельце. Далее: написав жалобу, вы пойдете в кузницу или в каретную мастерскую и договоритесь о доставке фургона и его ремонте. Дело небезнадежное, но повозиться им, конечно, придется. Тем временем г-н Крот и я найдем, где нам остановиться, пока фургон не починят, а вас, Жабб, не подлечат.

— «Полиция, жалоба», — сонно передразнил Жабб. — Чтоб я жаловался на прекрасное видение, которым меня удостоило само небо! Чинить телегу! С телегами покончено навсегда, — я их видеть не могу. Ни слова о них! О, Крысси, вы представить не в состоянии, как премного я вам обязан! Если бы вы не согласились на путешествие, я бы остался в Жаббз-Холле и, может быть, никогда не увидел бы этого лебедя, этот луч света, этот перун! Никогда б не услышал чарующих звуков, не вдохнул сатанинского аромата!

Крыс в отчаянье закатил глаза.

— Теперь видите? — обратился он к Кроту. — Он безнадежен. Я умываю руки: никаких полиций, — сразу на вокзал! Может, нам повезет с поездом, и уже вечером мы будем на берегу реки. И уж больше никто не заставит меня проводить досуг с этим животным!

Он фыркнул в сердцах и до конца их утомительного перехода разговаривал исключительно с Кротом.

В городе они отыскали вокзал и оставили Жабба в зале ожидания для пассажиров второго класса. Дежурный участливо (всего за два пенса) согласился присмотреть за больным. Затем они устроили кобылу в конюшню гостиницы и распорядились насчет фургона с его содержимым.

А через несколько часов они вышли из поезда неподалеку от Жаббз-Холла, проводили невменяемого Жабба до самых дверей и передали камердинеру, велев ему накормить, раздеть и уложить хозяина в постель. Скоро и они добрались домой и, к великому облегчению Крыса, сели ужинать в уютной гостиной на берегу реки.

На следующий день Крот, вставший поздно и целый день без устали отдыхавший, дремал с удочкой на берегу. Там Крыс и разыскал его поздно вечером.

— Я прямо из клуба, — сказал он. — Слышали новость? Вся река только об этом и говорит! Утренним поездом мистер Жабб отбыл в город. Он заказал самый большой и самый дорогой автомобиль.

Крот давно хотел познакомиться с г-ном Барсуком. Барсук обладал серьезным весом в Обществе и имел чрезвычайное на него влияние, хотя крайне редко баловал его своим присутствием и нисколько его не стеснял. На все просьбы Крота Водяной Крыс отвечал неопределенно.

— Почему бы и нет? — обыкновенно отвечал он. — Рано или поздно мы наткнемся на него, — если он нам подвернется, конечно, — и я вас друг другу представлю. Удивительное создание! неважно, каким он вам покажется, важно, покажется ли он вообще.

— А вы не могли бы пригласить его на обед или что-нибудь в этом роде?

— Он не придет, — ответил Крыс просто. — Барсук ненавидит светскую жизнь: всякие приглашения, визиты и все такое.

— А если мы сами навестим его? — предложил Крот.

— Что вы! — встревожился Крыс. — Он так заносчив! Да он просто озвереет. Даже я не рискну навещать Барсука в его собственном доме, хотя знаю его давным-давно. Кроме того, это невозможно: Барсук живет в самой чаще Леса Дремучего.

— Ну и что? Вы же говорили, что в Лесу нечего бояться.

— Говорил? Разумеется, говорил, — уклончиво протянул Крыс и вздохнул. — Но я думаю, сейчас мы туда не пойдем. То есть, в данный момент. Путь неблизкий, да и дома его не окажется — в такое-то время года! И вообще: если подождать потихонечку, он и сам придет.

На том и порешили. Крот ждал потихонечку, а Барсук все не подворачивался. Шли дни, и каждый был так насыщен событиями, что Крот скоро забыл о нем — о загадочном г-не Барсуке, что жил в самой чаще Леса Дремучего жизнью одинокой и суровой.

Но вот пролетело лето, дни стали короче и холодней; по утрам подмерзшая грязь больно ранила лапы. Река от дождей поднялась, помутнела, одичала — ни о каком плавании и речи быть не могло, — так что друзья все реже выходили из дому, целые дни просиживая у камина.

Вот тогда-то Крот и обнаружил, что мысли его опять устремились в чащу Леса Дремучего к одинокому Барсуку.

К зиме Крыс стал сонливым: рано отходил ко сну, поднимался заполдень. Все дни напролет — правда, они укоротились к этому времени — Крыс занимался поэзией или другой мелкой работой по дому. Впрочем, и гости не забывали его, так что время текло незаметно.

Каким дивным кажется прошлое, когда вдруг найдешь время оглянуться на него! Как многочисленны, как красочны его картины! У камина минувшее лето оживает: лиловый дербенник снова смотрится в воду, любуясь своей затейливой прической, вслед за ним вспоминаются цветы иван-чая, нежные и печальные, как предзакатные облака. Окопник — лиловое с белым — карабкается, чтобы занять достойное место. Наконец, нерешительно и так несмело расцветает шиповник — будто струнные, заблудившись в величественных аккордах, расцветают в гавот, празднуя начало июня. Не хватает лишь пастушка, лишь рыцаря или принца, который бы пробудил поцелуем спящую красавицу — лето. И вот появляется таволга — благоуханный, свежий цветок в янтарном камзоле, — и тогда начинается долгожданный праздник.

Каким праздником было минувшее лето! Сонные животные, зябко кутаясь в пледы — так холодны были ветер и дождь за окном! — вспоминали хрупкие летние сумерки за час до восхода, когда над водой еще не растаял туман; первый прыжок в холодную воду после долгих минут малодушия, и галоп по росе — почему? от кого? — и медленный восход солнца, когда серое вдруг золотилось, и земля расцветала снова… Они вспоминали полуденную истому в зеленых зарослях, прогулки в лодках и купание, как только спадет зной; блуждание по пыльным проселкам и золотисто-зеленым нивам и, наконец, прохладные длинные вечера, когда так отрадно поразмышлять о прожитом дне или подружиться с кем-нибудь. Или строить планы на завтра…

Да-а, зимой у огня животным есть о чем потолковать. Но все же, свободное время оставалось, и однажды Крот, наблюдая за другом, пока тот у камина мучительно подыскивал рифму, решился исследовать Лес Дремучий в одиночку. Возможность знакомства с Барсуком не исключалась.

Крот на цыпочках вышел из дома; на улице было холодно, свинцовые тучи неподвижно, тяжело нависали над землей. Все было так голо кругом, так открыто. Никогда еще Крот не проникал в суть вещей глубже, чем в тот зимний день. Природа, казалось, сбросила одеяло во сне. Рощи, долины, овраги — все тайны зеленого лета теперь раскрылись: трогательные, умоляющие не замечать до времени их нищенской наготы — до того времени, когда они, нарядившись, как прежде, смогут опять поманить его, соблазнить, сбить с толку своими хитростями.

Непонятная печаль переполняла Крота: он улыбался и плакал. Он был рад, что мир ему нравится таким бедным и безыскусным. Он увидел его начала — гибкие, сильные, стройные, — и ему не нужны были ни теплый клевер, ни тяжелая рожь: казалось, нет ничего красивее тонких черных веток на пасмурном небе.

Крот бежал к лесу, и все в нем пело, — совсем как минувшей весной.

Поначалу ничто в Лесу не показалось ему странным. Под лапами хрустели ветки, а те, что потолще, норовили подставить ему ножку; древесные грибы походили на журнальные карикатуры, пугая сходством с чем-то неуловимо знакомым, — но лишь на мгновенье пугая. Было весело и интересно. Но чем дальше он бежал, тем мрачней становилось в Лесу, тем тесней и тесней жались друг к другу корявые деревья, разевали навстречу Кроту узловатые дупла.

Все вокруг помертвело. Сумерки быстро сгущались повсюду: перед ним и за ним, и над ним: свет убывал, как вода.

Тут-то и появились физиономии!

Первая померещилась ему над плечом: рыхлая злая физиономия, заостренная книзу, смотрела на него из дупла. Когда Крот взглянул на нее в упор, она пропала.

Он ускорил шаг, мягко уговаривая собственное воображение оставить его в покое, миновал еще одно дупло, потом еще и еще, — и вдруг: она!., да нет же… она, точно, она! Маленькая узкая физиономия с жестоким взглядом мелькнула и исчезла в дупле. Крот постоял в нерешительности, но все же собрался с духом и побежал дальше. Теперь уже в каждом дупле со всех четырех сторон его окружали физиономии: они появлялись, исчезали и снова появлялись; все до единой терзали Крота взглядами ненависти и злобы — острыми, жесткими, глумливыми. Крот сбился с тропы.

И началось посвистывание.

Поначалу очень тоненькое и слабое, оно едва доносилось откуда-то сзади; тем не менее Крот прибавил шагу. Затем, все такое же тонкое и тихое, оно зазвучало далеко впереди. Крот развернулся было, но в этот момент посвистывание окружило его, весь Лес наполнился этим зловещим звуком. Сомнений не оставалось: Они были наготове. Они следили за ним, так что никакого значения не имело, кто они, собственно, такие! А он? — что он против Них: вдали от друзей, безоружный, маленький такой…

Потом началось топотание.

Он думал, то опадает листва — таким мягким и легким было оно. Но вот оно стало отчетливей и ритмичней, и Крот узнал в нем далекое «топ-топ-топ» маленьких лап. Только где? — впереди? позади? Он решил: впереди, но тут же передумал, потом передумал снова и окончательно растерялся. Топотание доносилось все явственней, разрасталось в десятки топотаний, а Крот наклонял голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь определить, откуда Они приближаются.

Вдруг из чащобы прямо на Крота вылетел Кролик. Даже не свернув, даже не замедлив бега, он прохрипел: «Уноси ноги отсюда, глупец! Уноси ноги!» — и был таков. Какая сосредоточенная морда была при этом у Кролика! Какие вытаращенные глаза!

Топотание все усиливалось, — будто град молотил по палой листве. Это пустились в погоню Они, и охотились, и травили, и настигали что-то. Или кого-то!? В панике Крот тоже пустился бегом, не разбирая дороги, неизвестно куда. Он спотыкался обо что-то, падал на что-то, под чем-то карабкался, что-то перепрыгивал. Наконец, он укрылся в корнях старого дерева: глубокая темная яма чем-то приглянулась ему: казалось, именно в ней он найдет временное убежище, а то и полную безопасность — кто знает? Как бы там ни было, он слишком устал, чтобы продолжать бег. Крот зарылся в сухую листву, стараясь дышать и дрожать потише, с замиранием сердца прислушиваясь к топотанию и посвистыванию преследователей. Теперь-то он во всей полноте изведал, с Чем сталкиваются здесь маленькие жители полей и долин; что считают своим самым мрачным переживанием! Так вот от чего деликатный Крыс тщетно пытался уберечь неопытного друга! — от Жути Леса Дремучего.

Тем временем Крыс дремал у камина. Тепло и уютно было Крысу. Лист бумаги с неоконченным стихотворением соскользнул с его колен, голова запрокинулась, рот раскрылся. Он катался на лодочке по реке сновидений.

Вдруг в камине треснуло сырое полено, брызнули искры, и поэт испуганно пробудился. Вспомнив, чем он занимался, Крыс поднял с пола лист, почитал, пощурился с минуту на потолок, потом вкусно зевнул и посмотрел по сторонам.

Крота не было.

Крыс навострил уши. В доме было совсем тихо. Тогда он несколько раз окликнул друга. Ответа не последовало.

Он прошел в прихожую. Фуражка Крота исчезла. Его галоши — они обычно стояли под вешалкой — тоже исчезли.

Крыс вышел из дома и внимательно всмотрелся в слякоть, надеясь отыскать следы. Ага, вот и они: Кроту совсем недавно купили галоши — как раз перед зимой, — так что пупырышки на подошвах стереться не успели и оставляли в грязи хорошие отпечатки. Цепочка следов тянулась к Лесу Дремучему.

Помрачнев, Крыс стоял минуту-другую в глубоком раздумье. Затем он вернулся в дом, туго подпоясался, сунул за пояс пару пистолетов и, схватив суковатую дубину, что стояла в углу прихожей, бодрой рысцой устремился к Лесу. Уже смеркалось, когда он без колебаний вошел в него, озабоченно поглядывая по сторонам в поисках друга. Там и сям злобные рожицы высовывались из дыр и исчезали при виде воинственного животного, его пистолетов и безобразной дубины; посвистывание и топотание, сначала отчетливые, тоже куда-то пропали. Стало совсем тихо. Крыс мужественно пересек Лес, не забывая при этом ободрительно выкрикивать:

— Крот! Кро-от! Где вы! Не бойтесь, это я, старый добрый Крыс!

Он прочесывал Лес битый час или около того, когда вдруг, к его величайшей радости, услышал слабый ответный зов. Почти в полной темноте Крыс пошел на зов и скоро оказался у старого дерева. Глубоко из-под корней доносился дрожащий голосок.

— Крысси, это вы? В самом деле, вы? Крыс пробрался в яму и нашел там вконец разбитого Крота.

— О, дорогой Крыс! — стучал он зубами. — Я так испугался! Вы представить не можете!

— Понимаю, очень хорошо понимаю, — сказал Крыс мягко. — Вам не следовало отправляться сюда. Я делал все, что мог, чтобы удержать вас от этого шага. Мы, жители побережья, не ходим сюда. А если ходим, так, по крайней мере, вдвоем: тогда, как правило, все обходится. Кроме того, необходимо знать сотню всяких тонкостей, о которых мы знаем всё, а вы — ничего. Я имею в виду пароли, талисманы, различные действенные заклинания и обереги, которые следует носить с собой, — и заговоры, чтобы повторять их про себя, а также разнообразные увертки, уловки и тому подобное. Наука нехитрая, но знать ее необходимо, если вы не вышли ростом или попали в другую неприятность. Будь вы Барсуком или Выдром, тогда дело другое. Разумеется.

— Ну уж Жабб-то, наверное, не боится сюда один ходить! — подумал Крот вслух.

— Отважный Жабб? — от души рассмеялся Крыс. — Один он сюда и носа не сунет, даже за горшок золота… Не-ет, кто-кто, только не Жабби.

Беззаботный смех Крыса, а также наличие у него двух посверкивающих пистолетов и дубины почти успокоили Крота: он перестал вздрагивать и снова почувствовал себя самим собой, даже чуточку смелее.

— Ну, что ж, — вскоре сказал Крыс, — собирайтесь с силами, и поспешим домой. Скоро совсем стемнеет, а ночевать здесь… сами понимаете. Слишком холодно, я хотел сказать.

— Крысси, дорогой, — взмолился несчастный Крот. — Ужасно сожалею, но я совершенно разбит — просто абсолютно. Вы должны позволить мне отдохнуть еще немного, восстановить силы. Только тогда я, может быть, дойду.

— Конечно, конечно, о чем речь! — поспешил сказать отзывчивый Крыс. — Располагайтесь. Все равно уже хоть глаз коли, да и месяц скоро взойдет.

Крот глубоко зарылся в сухую листву, улегся поудобней и сразу погрузился в сон — тревожный и неглубокий, правда. Крыс тоже устроился в листве, и подоткнув ее, чтоб не дуло, терпеливо бодрствовал с пистолетом в лапе.

Когда, наконец, Крот проснулся — посвежевший и полностью пришедший в себя, — Крыс сказал:

— Очень хорошо. Сейчас я разведаю обстановку, и мы тронемся.

Он прижался спиной к корню и осторожно выглянул. Немного погодя Крот услышал, как Крыс тихо говорил сам с собой:

— Здра-авствуйте… Вот уж… Чтоб его!

— Что там стряслось, Крысси?

— Снег… стрясся, — процедил Крыс. — Вернее, выпал… Снег идет, одним словом.

Крот выглянул из-за спины друга: столь напугавший его Лес совершенно переменился — дупла, дыры, лужи, рытвины и прочие опасности быстро исчезали под мерцающим волшебным ковром, таким изысканным, таким чистым, что Крот невольно опустил глаза и с досадой посмотрел на свои грубые галоши. Воздух сверкал и осыпался, лаская щеку тонкими пронизывающими прикосновениями; черные стволы деревьев проступили из тьмы, освещенные призрачным светом откуда-то снизу.

— Ничего не поделаешь, надо идти, — молвил Крыс по размышлении. — Попытаем счастья. Самое скверное, что я не знаю точно, где мы. Еще этот снег: собственной норы не узнаешь.

И правда. Крот никогда бы не подумал, что перед ним тот же Лес Дремучий.

Выбрав самое верное, на их взгляд, направление, они тронулись в путь. С неистребимым, но слегка притворным воодушевлением они поминутно «узнавали место», указывая друг дружке на «знакомое дерево» или вспоминали «этот поворот» в угрюмой монотонности белого фона и черных стволов на нем.

Через час или два (они потеряли счёт времени), павшие духом и обессиленные, безнадежно растерянные животные уселись на пенек отдохнуть и собраться с мыслями. Тела их ныли от синяков, ссадин и переутомления: несколько раз они проваливались в ямы и промокли насквозь; да еще этот снег! — он стал глубоким, и друзья утопали в нем по самое брюшко… Деревья становились все толще и все больше походили одно на другое. Казалось, не было конца этому Лесу, не было начала, и никакой разницы в нем не было. А что самое отвратительное — из него не было выхода.

— Нам нельзя сидеть на месте, — вздохнул Крыс. — Давайте найдем силы сделать что-нибудь. Холод становится нестерпимым… для чего бы то ни было. Снег все валит, скоро мы вовсе утонем в нем.

Он осмотрелся.

— Вот что, — продолжал он. — Кажется, я придумал. Впереди что-то вроде лощины, видите? Там полно всяких бугров, кочек, холмиков. Мы туда спускаемся и ищем, где бы нам укрыться от ветра и снега, — пещеру или дыру какую-нибудь, лишь бы пол был сухой. Там и передохнем: мы ведь с вами устали, простите, как черти. За это время, кстати, снег может растаять или же еще что-нибудь благоприятное произойдет.

И снова они встали, и снова забарахтались в снегу, спускаясь в лощину. Они исследовали самый бугристый угол, когда Крот вдруг подпрыгнул и с визгом упал в снег.

— Моя лапа! — верещал он. — Моя бедная задняя лапка! Он уселся в снегу и баюкал ее передними лапами.

— Эх, старина, — пожалел его Крыс. — Не скажешь, что вам везет сегодня, не правда ли? Дайте взглянуть. — Опустившись на колени, он осмотрел лапу и продолжал: — Да, мой друг, вы порезали голень. Потерпите немного, я перевяжу рану.

Крыс стал шарить по карманам в поисках носового платка.

— Я, наверное, наскочил на пень или сучок, — хныкал Крот. — Боже мой!

— Нет, порез слишком аккуратный, — заключил Крыс после вторичного осмотра. — Пнем так не порежешься. Похоже, вы порезались чем-то острым и притом железным. Интересно…

Крыс задумчиво посмотрел на кочки.

— Не играет значения, чем я порезался! — от боли Крот плохо говорил по-английски. — Болит совершенно одинаково!

Но Крыс, не слушая, осторожно перевязал ему лапу белоснежным платком и принялся разгребать снег. Он греб и рыл всеми четырьмя лапами, а Крот терпеливо ждал, постанывая время от времени:

— Куда же вы ушли, Крыс? Подойдите ко мне!

— Ура! — закричал вдруг Крыс. И потом: — Урра! Урра! Урараруурара!

Он изобразил на снегу подобие джиги.

— Что вы там нашли, Крысси? — спросил Крот, баюкая лапу.

— А вот идите и взгляните! — сияя, ответил Крыс. Крот допрыгал до раскопа и вгляделся.

— Ну и что — разочарованно протянул он, — много еще смотреть? Я таких штук тысячу раз видел. Заурядный предмет — вот как я это называю. Обыкновенная скребелка. Их у двери вбивают, чтоб грязь с подошв соскребать. И что из этого? Почему про него плясать джигу? — с грамматикой у Крота все еще не ладилось.

— Неужели вы не понимаете, что это значит, тупоумное вы животное! — грубил от нетерпения Крыс.

— Конечно, понимаю. Оно означает, что какая-то растяпа вбило свою скребелку посреди Леса Дремучего, — то есть как раз там, где она наверняка порежет всем лапы. Легкомысленный поступок, — вот как я это называю. По возвращении я обязательно пожалуюсь в… гм-м… одним словом, пожалуюсь — и точка!

— Боже правый! — воскликнул Крыс, приходя в отчаянье от бестолковости раненого друга. — Вот что: кончайте-ка свои разглагольствования и помогите мне!

Крыс снова принялся копать, разбрасывая снег во все стороны.

Вскоре его труды были вознаграждены: в снегу показался весьма поношенный коврик.

— Ну-с, что я вам говорил? — торжествовал Крыс.

— Ничего вы мне не говорили, — честно ответил Крот. — Что же до вашей случайной находки, то перед нами еще один образчик домашней утвари, отслужившей свое и выкинутой… а вы и рады. Археолог. Лучше станцуйте-ка джигу вокруг этой тряпки, и покончим с этим. Мы уже потратили уйму времени, копаясь на помойке. Что он — съедобен, что ли? Что мы — укрываться им будем, по-вашему? Или это ковер-самолет, и мы на нем домой полетим?

— Вы хотите сказать… Да неужели этот коврик ни о чем вам не говорит?!

— Знаете, Крыс, — почти ласково заговорил Крот, — я думаю, мы достаточно подурачились. Вы-то сами слыхали о говорящих ковриках? Они просто-напросто не умеют разговаривать, понимаете? Это не в их вкусе. Дверные коврики знают свое место.

— Ну, вот что, вы! зверь безмозглый! — рассердился Крыс. — Хватит. Чтоб я больше ни слова не слышал! Копайте, скребите, ищите! Особенно возле кочек. Это наш последний шанс!

Крыс набросился на сугроб, повсюду тыкая дубиной и копая с ожесточением. Крот тоже копал, но исключительно для того, чтобы не раздражать Крыса: по его мнению, тот свихнулся.

Минут через десять дубина Крыса уткнулась во что-то гулкое. Крыс сунул лапу в снег, пошарил там и позвал Крота на помощь. Уже вместе они поработали еще немного, и, наконец, плод их, буквально, нечеловеческих усилий предстал перед взором «безмозглого зверя».

Он увидел перед собой маленькую, окованную железом дверь зеленого цвета. Сбоку торчала ручка звонка, а чуть пониже на медной пластинке печатными буквами было выгравировано:

Буквы поплыли перед глазами Крота, и он рухнул в снег. Крыс склонился над ним и не без удовольствия привел его в чувство оплеухой.

— Крыс! — от раскаяния Крот запинался. — Крысси! Вы — чудо! Вы — прелесть что такое! Теперь я понял все! Вы доказали эту дверь — шаг за шагом — в своей умной голове. Я всего лишь порезался, а вы, взглянув на рану, сказали в чудесных мыслях своих: «Ага, скребелка…». И что же? — вы остановились на этом? Отнюдь! Другой бы этим и удовлетворился, но не вы — нет, не вы! Ваш разум продолжал анализ. «Дайте мне найти дверной коврик, — думали вы, — и мое предположение подтвердится!» Стоит ли удивляться после этого, что дверной коврик был найден? Я думаю Крыс, что с вашим умом можно найти все, что угодно. «Ну, а теперь, — решили вы, — существование двери столь же очевидно, как если бы я видел ее перед собой! Осталось лишь найти ее!» Я про такое только в книжках читал, Крыс! Вам надо уехать отсюда — туда, где вас смогут по достоинству оценить. В Лондон. Здесь вы тратитесь попусту. Будь у меня ваша голова…

— Но у вас ее нет, — довольно резко перебил Крыс, — и поэтому, я полагаю, вы намерены всю ночь валяться в снегу и трендеть. Сейчас же вставайте: вот ручка звонка — повисните на ней и звоните, — что есть силы звоните. А я постучу в дверь. Крыс атаковал дверь суковатой дубиной, а Крот, подпрыгнул, ухватился за ручку звонка и повис. Далеко-далеко за дверью они услышали, наконец, ответный звон колокольчика.

Они терпеливо и, на их взгляд, долго-предолго ждали, толкаясь и дыша на лапы, чтобы согреться. Наконец, за дверью послышалось шарканье. Как заметил Крот, похоже было, будто приближается некто в деревянных шлепанцах, слишком больших и стоптанных. Это прозорливое наблюдение Крота (ведь все было именно так!) заставило Крыса пересмотреть свое мнение о его умственных способностях.

Загремел засов, и дверь приоткрылась — как раз настолько, чтобы могла просунуться продолговатая морда с заспанными глазами.

— Так вот: как только подобное повторится, — произнесла она жутким хриплым голосом, — я озверею! В такую-то погоду, в такой-то час беспокоить честных граждан! Кто там? Отвечай!

— О, Барсук, — закричал Крыс. — Пусти нас, пожалуйста. Это я, Крыс, и мой друг Крот. Мы с ним заблудились.

— Как?! Крысси, малыш, не может быть! — воскликнул Барсук совсем другим тоном. — Сейчас же входите оба. Как вы не погибли?! Подумать только: заблудились в снегах! И где? — в Лесу Дремучем, да еще ночью! Ну же, не стойте в дверях!

Заблудшие животные, опережая друг друга и ревниво толкаясь, ненадолго застряли в проеме, ввалились, наконец, и — застыли, с упоением вслушиваясь в грохот засова.

Барсук, в длинном халате и шлепанцах, действительно, весьма стоптанных, держал в лапе незатейливый подсвечник и, судя по всему, собирался лечь спать, когда услышал звонок и стук дубины. Заперев дверь, он осмотрел с высоты собственного роста продрогшую мелюзгу и по-отечески потрепал им щеки.

— Не для таких козявок эта ночь, — улыбнулся он. — Что, Крысси, опять набедокурил, а? Ну, проходите, проходите. На кухне посидим: там и огонь отменный, и ужин, и все, что надо.

Барсук со свечой зашаркал шлепанцами впереди, а они, толкаясь локотками и подмигивая от предвкушения, последовали за ним по длинному, мрачноватому и, честно говоря, основательно запущенному коридору в нечто вроде гостиной, из которой во все стороны расходились то ли тоннели, то ли коридоры — таинственные, и казалось, бесконечные. Были, впрочем, и двери: низкие, дубовые, выглядевшие очень даже по-домашнему. Барсук распахнул одну из них, и друзья очутились в просторной, жарко натопленной кухне.

Потертый, мощеный красным кирпичом пол, широкий очаг со старомодными нишами по бокам, в которых и подозрения на сквозняк никогда не возникало; в очаге — костер из бревен; два стула с высокими спинками, обращенные друг к другу, призванные способствовать плодотворному общению желающих, — вот, пожалуй, и вся обстановка кухни г-на Барсука, не считая, разумеется, длинного дощатого стола на могучих козлах с лавками по сторонам и кресла хозяина, перед которым громоздились остатки простого, но обильного ужина. В дальнем углу стоял еще буфет с тарелками поразительной белизны, но его почти полностью заслоняли свисавшие с потолка окорока, сушеные травы, связки лука и корзины со всякой всячиной. Место это, казалось, было создано для победных пиршеств героев; здесь десятки усталых селян смогли бы весело, с песнями-плясками отпраздновать конец жатвы; оно вполне годилось и для того, чтобы двое-трое друзей с неиспорченными вкусами могли хорошо посидеть, откушать и поговорить, и покурить в свое удовольствие, пока сполохи света танцуют повсюду, заставляя тарелки краснеть под тяжелыми взглядами окороков, а розовый пол — улыбаться закопченному потолку.

Добрый Барсук усадил друзей на один из стульев, чтобы они хорошенько прогрелись и велел снять промокшие пальто и ботинки. Затем он снабдил их халатами и шлепанцами, собственноручно промыл рану Крота теплой водой и стянул края лейкопластырем, так что лапа стала как новая, если не лучше. Теперь, когда они — разморенные теплом и светом, обсохшие — вытянули усталые задние лапы и, полузакрыв глаза, слушали, как сзади многообещающе гремела посуда и что-то шлепалось, что-то наливалось — теперь им, потрепанным бурей, но дотянувшим до гавани смельчакам, все злоключения казались полузабытым сном.

Когда они хорошо подрумянились, хозяин призвал их приступить к скромной трапезе. О еде они мечтали давно, но странное дело: увидев еду — такую еду! — на расстоянии вытянутой шеи, животные мучались не от голода вовсе, а от нерешительности. Привлекало все без исключения, но не было уверенности, дождутся ли отложенные на потом блюда своей очереди, не исчезнут ли? — сами знаете, каким образом.

Вскоре беседа возобновилась, но поначалу маловразумительная: все говорили и жевали одновременно. Барсука это обстоятельство ничуть не возмутило. Он не обращал внимания и на то, что гости елозили по столу локтями и перебивали друг друга. Сам он Общества избегал, а потому придерживался мнения, что все эти вещи ровным счетом ничего не значат (в этом, конечно, проявлялась узость его взглядов: мы-то с вами знаем, что подобные условности имеют огромное значение, потому что… — потому что слишком долго объяснять!).

Барсук восседал во главе стола и то и дело сосредоточенно кивал, поощряя рассказчиков; причем, ничто в их повести, казалось, не удивляло его и не потрясало; с соображениями, вроде «а я вам что говорил?» или «ага: то-то и оно» он в рассказ не встревал и не пытался их убедить, что тогда-то следовало сделать то-то к тому же не так, а этак. Крот начал проникаться глубокой симпатией к г-ну Барсуку.

Когда животы их вздулись до предела, преступать который было небезопасно, а в головах не осталось ни тени какой бы то ни было озабоченности, животные пересели поближе к жарко пылавшим углям и задумались о том, как славно сидеть у огня в столь поздний час и чувствовать себя таким независимым, таким теплокровным.

Они порассуждали о жизни вообще, пока Барсуку это не надоело.

— Да-а, каждому свое, каждому свое, — задушевно вздохнул он. — А что новенького в ваших краях? Как поживает Жабби?

— Чем дальше, тем хуже, — нахмурился Крыс, а Крот, полулежа на стуле с ногами выше головы, попытался приосаниться и придать лицу скорбное выражение. — На прошлой неделе опять авария. И серьезная. Видите ли, он и слышать не хочет о шофере, а сам потрясающе бездарен. Как водитель, имеется в виду. Ему бы нанять порядочное, уравновешенное животное и за хорошее жалование отдать ему бразды управления!.. Какое там! Жабб уверен, что он прирожденный водитель, что ему не у кого и нечему учиться. Ну и, разумеется, вытекающие отсюда последствия.

— Сколько их у него? — мрачно осведомился Барсук.

— Машин или последствий? Впрочем, в его случае это одно и то же; седьмая. Что касается остальных… Вы помните его каретный сарай? Так вот, он до самой крыши набит обломками автомобилей, причем, любой из обломков уместится в вашей шляпе! Вот и все, что можно сказать об остальных шести. Как видите, и сказать-то нечего.

— Он трижды лежал в больнице, — вставил Крот, — а о штрафах, что ему повыписывали, и подумать страшно.

— Да-да, и это другая сторона проблемы, — продолжал Крыс, — Жабб богат, это мы знаем. Но он не миллионер, — это раз, а, во-вторых, он отвратительно водит машину и совершенно не считается ни с правилами, ни с действующим законодательством. Смерть или разорение — третьего не дано… Барсук! Мы друзья его — и что же? так и будем сидеть сложа лапы?

Барсук помолчал, пожевал губами и довольно грубо произнес:

— Слушайте сюда. Вы, надеюсь, понимаете, что сейчас я ничего не могу сделать?

Друзья кивнули, хорошо понимая, что он имеет в виду. Согласно положениям звериного этикета, всем животным без исключения приличествует избегать трудоемких, героических и даже мало-мальски активных действий зимой, когда все спят — одни на ходу, другие самым настоящим образом. Следует поменьше бывать на улице и сидеть дома, отдыхая от напряжения тех дней и ночей, когда каждый мускул, каждое чувство работали на износ.

— Вот и хорошо, что понимаете, — уже мягче продолжил Барсук. — Но: после солнцеворота дни станут длиннее, и наступит подходящее время — то самое время, когда, бывает, проснешься среди ночи и чувствуешь беспокойство такое… так действовать хочется! Встанешь с рассветом, если не раньше — уж вы-то знаете! (Животные с серьезностью кивнули. Они-то знали!) — Да… Короче. — Барсук отбросил воспоминания. — Вот тогда мы, то есть вы, я и наш друг г-н Крот, — тогда-то мы и прижмем Жабба к когтю, не потерпим никаких сумасбродств с его стороны, спустим с небес на землю, — силой, если понадобится. Мы сделаем из него разумного Жабба! Мы… Да вы никак спите, Крыс!

— Я — нет! — воскликнул Крыс, вздрогнул и проснулся.

— Он уже раза три засыпал после ужина, — хихикнул Крот.

По непонятным ему причинам он чувствовал себя бодро, даже несколько возбужденно. Объяснялось это, конечно, тем, что, будучи от природы и по воспитанию животным подземным, он наслаждался запахами жилища Барсука и был, как у себя дома, в то время как Крыса мутило от спертого воздуха.

Барсук перестал разглядывать Крыса.

— Ну, что ж, самое время в постель, — сказал он, вставая за подсвечниками. — Пойдемте, я покажу вашу комнату. И спите, сколько влезет — время завтрака назначать не будем.

Он привел гостей в продолговатую комнату, похожую на спальню и погреб одновременно. Припасы хозяина, развешанные и разложенные по всему дому, хранились и в этой комнате: одну ее половину занимали горы яблок, репы и картофеля, корзинки с орехами да горшки с медом, другую — две белые кроватки, мягкие и привлекательные. Постельное белье, хоть и грубоватое, пахло лавандой.

Крот и Водяной Крыс уложились в тридцать секунд (без всякого переносного смысла), успев притом аккуратно повесить одежду на спинки кроваток.

На следующий день, в соответствии с указанием Барсука, заспанные животные вышли к завтраку поздно утром. В очаге ярко пылал огонь, высвечивая окорока, стулья и все прочее, включая двух ежиков, сидевших за столом перед деревянными мисками с овсяной кашей. Как только вошли старшие, школьники выронили ложки, встали и почтительно втянули головы в плечи.

— Не стоит, не стоит, сидите! — милостиво разрешил Крыс. — Доедайте свою кашу. Откуда вы взялись, юноши? Заблудились в снегах, я так полагаю?

— Да-с, если позволите, сэр, — вежливо ответил старший ежик. — Я с малышом Билли — вот с ним-с — мы искали дорогу в школу, мама нас заставляет ходить даже, когда погода вот такая совсем — и, конешное дело, потерялись, сэр, а Билли — он молодой и впечатлительный — возьми да расплачься. А потом мы наткнулись на черный ход, а он вел в дом господина Барсука-с, и мы осмелились постучаться, потому что господин Барсук очень добрый джентльмен — это всякий знает-с…

— Понятно, — протянул Крыс, — аккуратно нарезая грудинку; Крот готовил яичницу. — Понятно… Как там с погодой? И не нужно так часто говорить «сэр», — добавил он.

— Ужасно плохая, сэр, а снег и вовсе ужасно глубокий — никакого выхода на улицу для таких джентльменов, как вы-с.

— А г-н Барсук где? — осведомился Крот через плечо: он разогревал кофе.

— Хозяин ушли-с в кабинет, сэр. Они сказали, что будут очень заняты, что ни в коем случае не отвлекать-с.

Всем присутствующим было хорошо понятно, что крылось за подобным объяснением. Когда шесть месяцев в году живешь активной жизнью, а другие шесть — жизнью сравнительно или действительно сонной, — в ходе этих вялых месяцев не станешь то и дело ссылаться на сонливость, бросая гостей или насущные дела. Такое оправдание всем, и прежде всего вам самим, быстро надоест. Животные хорошо знали, чем занялся Барсук, от души позавтракав: он заперся в кабинете, уселся в мягкое кресло, ноги положил на другое и, накрыв лицо красным хлопчатобумажным платочком, был по обыкновению «занят».

Громко зазвенел звонок, и Крыс, жадно поглощавший поджаристую булочку, послал младшего ежика, Билли, посмотреть, кто пришел. Коридор задрожал от топота, и вскоре в кухню вбежал Билли, а за ним Выдр, тут же бросившийся на Крыса с объятиями и прочими знаками нежнейшей радости.

— Ну, что вы, честное слово! — набитым ртом шипел Крыс.

— Я так и думал, что вы — здесь. Целые-невредимые, — улыбался Выдр. — Утром такой переполох был! Побережье только и говорило, что Крыс дома не ночевал, и Крот тоже, — дескать, случилось ужасное. А искать не пойдешь — следы замело. Но я-то знаю: если у кого затруднение случится, идут к Барсуку, или он сам приходит, — вот я сразу сюда и двинулся, прямо сквозь снега и Лес Дремучий! Бог мой! Как славно идти по снегу и смотреть, как за черными стволами восходит солнце! Идешь, а вокруг покой, только изредка снег сорвется с ветки и — хлоп! — так и подскочишь. Снежные замки и пещеры выросли ночью из ничего, и снежные мосты, и террасы, и крепостные валы… Даю честное слово: я мог бы часами играть с ними. Там и тут валяются мощные ветви, обломанные тяжестью снега, а малиновки садятся на них и прыгают, задрав хвосты и клювы со свойственным им тщеславием: дескать, это под нами ветка обломилась. Да-а… Высоко в небе тянулась цепочка гусей, грачи покружились над деревьями и улетели восвояси, с отвращением осмотрев заснеженный лес, — не попадалось ни одного разумного существа, так что и расспросить было некого. На полпути сюда я все же повстречал кролика. Он сидел на коряге и утирал лапами глупое лицо. Надо было видеть это перепуганное животное, когда я, подкравшись сзади, положил лапу ему на плечо. Пришлось расщедриться на парочку оплеух, чтобы придать его морде подобие осмысленного выражения! Кое-как я выдавил из несчастного, что минувшей ночью его дальний родственник видел Крота в Лесу Дремучем. Кролики, якобы, только и верещали, что о том, как Крот, близкий друг Водяного Крыса, попал в серьезную неприятность, как он заплутал, а Они — тут как тут! Окружили его, и давай гонять по Лесу! Жуть! Я у него спрашиваю: «Ну, а вы? Вы сделали хоть что-нибудь? С мозгами у вас слабовато, но вас тут видимо-невидимо — крупных, крепких пареньков, жирных, что твое масло. Могли бы спрятать Крота в своих норах — вы ими всю округу испоганили!». А он мямлит: «Кто? — мы? Сделать что-нибудь?! Мы? Кролики?». Что с ним говорить: влепил еще разок и дальше пошел, а сам думаю: «Если повезет повстречаться с кем-нибудь из Них, то либо я узнаю еще кое-что, либо Они у меня узнают».

— А вы… вы совсем не нервничали? — спросил Крот, чувствуя, как при упоминании о Них вчерашний ужас возвращается.

— Нервничал? — расхохотался Выдр, блеснув рядами крепких белых зубов. — Я бы Им показал, как надо нервничать, пристань Они ко мне! И вот что, Крот. Вы парень что надо: поджарьте мне малость ветчины! Не в службу, а в дружбу. Я страшно проголодался, да и с Крысом есть о чем потолковать: сто лет его не видел.

Крот, добрая душа, нарезал немного ветчины и велел ежикам ее поджарить, а сам продолжил завтрак, слушая, как Крыс и Выдр, едва не касаясь носами, живо обсуждали речные новости, предмет обширный, требующий беседы неторопливой и бесконечной, как лопотание и бульканье самой реки.

Тарелка как раз опустела и была отослана за добавкой, когда, зевая и протирая глаза, вошел Барсук. Он поздоровался по обыкновению просто и ласково: сначала со всеми вместе, затем с каждым по отдельности, — нет ли жалоб, хорошо ли спалось, не болит ли что.

— Дело к ленчу, — обратился он к Выдру. — Оставайтесь-ка лучше с нами — поедим. Вы, надо думать, голодны — утро не теплое.

— Еще как! — откликнулся Выдр и подмигнул Кроту. — Едва в обморок не падаю, глядя на этих жадных ежат. Знай себе, брюхо набивают ветчиной жареной.

Запрокинув головы и перебирая изящными ножками, овцы в загоне толпились — замирали — снова толпились, раздували тонкие ноздри, и пар, поднимаясь вверх, лениво клубился в морозном воздухе. Мимо загона смеясь и болтая, спешили наши знакомые — весь день провели они с Выдром: охотились, попутно исследуя окрестные холмы — откуда, как выяснилось, были родом многие ручьи-притоки, впадавшие в их реку, — и вот теперь, возвращаясь заснеженными пашнями, услышали блеяние и пошли на звук; настроение их поднялось, несмотря на наступавшие сумерки, потому что овцы — это значит тропа, а тропа — это скорость, и, возможно, они поспеют засветло.

Действительно, от загона тянулась утоптанная тропинка, так что идти стало легче. Больше того: то малюсенькое справочное нечто, которое носит в себе каждое животное, сказало о ней: «Совершенно верно. Эта ведет к дому».

— Похоже, к деревне приближаемся, — подозрительно и несколько брезгливо сказал Крот, когда тропинка, поначалу ставшая тропой, а затем проселком, выбросила их на произвол не просто утоптанной, а как бы даже стоптанной дороги.

С известных пор Крот большаков не любил, да и все животные в целом предпочитают прокладывать свои шоссе — весьма оживленные — независимо от местоположения церкви, почтового отделения или присутственных мест, — и не поощряют развитие деревень.

— Не беспокойтесь, — сказал Крыс. — В это время года, чуть стемнеет, они разбегаются по домам и сидят себе у очага — мужчины, дети, а также кошки и собаки — все. Зачем их обходить, если и так обойдется без неприятностей и волнений? Не стоит упускать возможность: посмотрим в окна, узнаем, чем они занимаются.

Ненасытные и торопливые, декабрьские сумерки совсем поглотили деревеньку, когда животные, мягко ступая по свежему снегу, вошли в неё. Все было черно, и только матово-оранжевые пятна мерцали по обе стороны — это вздрагивал свет очагов и свечек, выглядывая из домов в царство мрака и стужи. Большинство низеньких окон зашторено не было, и для тех, кто смотрел в них с улицы, домочадцы — за столом ли они сидели, мастерили что-то или разговаривали, смеясь и размахивая руками, — были исполнены той неподдельной грации, о которой мечтают актеры; той естественной грации, которой исполнены и вы, когда уверены, что вас не разглядывают.

Они переходили из одного театра в другой — два маленьких зрителя вдали от родного дома — и в их глазах отражалось что-то похожее на мировую скорбь, когда на сцене пинали кошку, тащили к постели упирающегося ребенка или, причмокивая, усталый крестьянин головешкой раскуривал трубку.

Но в одном окошке чувство дома — этого крохотного, но целостного мира в четырех стенах, отделенного от огромной и властной природы светло-оранжевой шторой, — жило с особенной силой и трогательностью. Сразу за шторой висела птичья клетка; каждый прутик её, каждая мелочь были будто написаны тушью; легко узнавался даже обглоданный кусочек сахара. Нахохлившийся хозяин спал на жердочке, спрятав голову под крыло, и так близко, что было видно, как изыскано взъерошенные перья вздымаются и опадают на выдохе.

Вдруг малыш вздрогнул беспокойно, проснулся, тряхнул перышками и поднял голову. Затем он зевнул, досадливо пожевал клювиком, оглянулся по сторонам и снова спрятался в перья. Там он еще немного покопошился, укутываясь как следует, и, наконец, затих.

Налетела поземка, вскинулась, взвыла, впилась ледяными зубами в шеи. Животные сразу очнулись и уже на бегу вспомнили с неохотой, что лапы совсем замерзли и еле шевелятся от усталости, а до дома — до их дома — еще идти и идти.

Оборвалась вереница домов, и в кромешной тьме животные снова вдохнули живительный запах полей. Это придало им сил. Оставалась последняя часть пути, последний рывок к дому — утомительный, но уже не бесконечный, нет! — скоро, совсем скоро щеколда лязгнет и широко улыбнется им, и огонь улыбнется, и все вещи улыбнутся: «Ба! Сколько лет, сколько зим! Разве можно уходить так надолго?».

Ходким, размеренным шагом бежали друзья, думая каждый по-своему об одном и том же. Мысли Крота, поблуждав по натопленному дому, уселись за стол и сосредоточенно ужинали, в то время как сам Крот покорно трусил за Крысом: местности этой он не знал, да и темно было, как в яме. А Крыс — он бежал, как всегда, немного впереди и, изгорбясь, неотрывно смотрел на дорогу. Разве мог он заметить, как Крота вдруг будто током ударило, и он застыл на месте?

У нас, существ, давно утративших остроту чувств, нет подходящих слов, чтобы достаточно полно передать всю сложность взаимосвязей животного с окружающим миром: в слово «запах», к примеру, мы вынуждены умещать все те легчайшие дуновения, что днем и ночью чует животное — побуждающие, манящие, отталкивающие. Именно такой призыв донесся из темноты, и Крот задрожал всем телом, почуяв в нем что-то очень знакомое — но что? что?! — он никак не мог вспомнить. Задрав мордочку, Крот быстро-быстро двигал носом, стараясь вновь уловить взволновавшую его весточку, этот тонкий сигнал невидимого телеграфа. Через мгновение зов повторился, Крот понял его — и зажмурился от боли!

Дом! — вот что означал этот ласковый зов, эти мягкие прикосновения, растворенные в воздухе, эти невидимые ручки, протянутые к нему, увлекающие за собой. Где-то совсем близко, совсем рядом его дом! Брошенный и позабытый с того весеннего дня, когда он полюбил Реку! И вот теперь дом посылает за ним, велит ему возвратиться. Со времени бегства тем ярким утром Крот и не вспоминал о нем, поглощенный весь без остатка новой жизнью с ее удовольствиями, открытиями, бесконечно захватывающей новизной. И вот теперь, настигнутый воспоминаниями, Крот видел, видел его! — в полной темноте видел! И как отчетливо! Пусть убогий, пусть маленький, пусть бедно обставленный, но — его дом; дом, который он сам для себя построил, куда так любил возвращаться с работы… И дом — да, да! — и дом любил его, и тосковал по нему, и хотел, чтобы он вернулся, и взывал к его чувствам — горестно, укоризненно, но без гнева и ожесточения: он лишь жалобно напоминал хозяину, что стоит рядом, что ждет его.

Зов внятно диктовал свою волю: Крот должен без промедления подчиниться и идти!

— Крысси! — голос его срывался от волнения. — Постойте, Крысси! Вернитесь же! Скорее, Крысси, вы очень нужны мне!

— Не время, Крот. Поторапливайтесь, прошу вас. Осталось немного — ободрительно отозвался Крыс, не замедлив бега.

— Умоляю, остановитесь, — кричал Крот, и сердце его разрывалось от боли. — Вы же не понимаете: где-то здесь мой дом, мой старый дом! Я только что почуял его, он совсем рядом, совсем-совсем. И я должен найти его, понимаете — должен. Ах, Крысси, Крысси… Умоляю вас, погодите немного!

Крыс к этому времени был уже далеко впереди, слишком далеко, чтобы разобрать слова друга, — так далеко, что не слышал жгучей боли в его голосе. Кроме того, он думал о погоде: он тоже почуял кое-что! Кое-что, подозрительно похожее на близкую метель.

— Крот! Не время мешкать! — прокричал он. — Давайте завтра вернемся за этим… ну, за находкой вашей. Сейчас я останавливаться не рискну: время позднее, метель вот-вот начнется, а я дороги толком не знаю. Будьте умницей, Крот, подтянитесь и помогите мне. Один нос хорошо, а два лучше, сами знаете.

И Крыс, не дождавшись ответа, припустил вперед.

Бедный Крот одиноко стоял на дороге. Где-то в глубине, под сердцем, разорванным в клочья, он чувствовал, как вырастал, ширился и неудержимо рвался наружу огромный всхлип… Однако и столь тяжкое испытание не поколебало преданности Крота — мысль бросить друга на произвол судьбы просто не могла придти ему в голову. А запахи родного дома упрашивали, шептали, заклинали и, наконец, властно потребовали его возвращения. Крот не отважился медлить в их волшебном хороводе: припал к дороге и бросился по следу Крыса, чувствуя, как в душе его стонут и рвутся струны. Маленькие запахи, становясь все тоньше, все неуловимей, цеплялись за его мордочку, за его взмокший нос, корили за новую дружбу и черствое непостоянство.

С трудом догнав ничего не подозревавшего Крыса, он слушал, как тот обсуждал планы на вечер: смаковал предстоящий ужин, беседу у камина в их уютной гостиной, — совсем не замечая молчания и расстройства чувств своего спутника.

Они уже довольно долго бежали вместе, когда Крыс все же остановился среди пней на обочине и мягко сказал:

— Вот что, дружище! У вас смертельно усталый вид. Ноги волочите, будто литые, и голос потеряли. Метель что-то не торопится, так что и мы можем посидеть тут, отдохнуть. Самое страшное позади.

Крот машинально опустился на пенек. Он старался сдержаться: всхлип, тот самый всхлип, с которым он так долго боролся, не желал признать поражения и рвался на свободу. Вверх, вверх прокладывал дорогу всхлип, а за ним другой, третий и еще, и еще — сжатые, плотные всхлипы распирали несчастного Крота, и он, наконец, отказался от сопротивления и зарыдал. Он рыдал исступленно, открыто, беспомощно: все действительно позади, он потерял все, чего и не обрел-то по-настоящему…

Этот приступ неизбывного горя потряс и встревожил Крыса; некоторое время он не решался заговорить и только искоса поглядывал на друга. Затем он тихим, полным сочувствия голосом спросил:

— В чем дело, старина? Что могло случиться? Расскажите, и я, возможно, смогу помочь вам.

Кроту было трудно произнести хоть слово: грудь его вздымалась так часто, что слова застревали и погибали, раздавленные всхлипами.

— Я знаю; он жалок, и мал, и — убог, — выдавил Крот сквозь рыдания. — Не то, что… ваш уютный дом… или… великолепный особняк Жабба… или усадьба Барсука… господина Барсука… но это был мой домик… и он мне нравился… а я ушел и позабыл… а потом вдруг понюхал… тогда еще я позвал вас, но вы не слушали… а я все вспомнил… так захотел повидать его!.. Мой милый, милый домик!.. Но вы так и не обернулись… Я должен был уйти, хоть и чуял его все время… и думал, что у меня сердце разорвалось… Мы могли бы только разок взглянуть… и все… Всего разок, Крысси, — он был совсем рядом… рядышком… а вы не обернулись, Крысси, и не подошли ко мне… к нам! Мой маленький домик там был!

Воспоминания захлестнули Крота новой волной отчаяния, и рыдания опять одолели его, не давая сказать ни слова.

Крыс молча моргал ничего не видящими глазами и как заведенный похлопывал друга по плечу. Немного погодя он мрачно пробормотал:

— Теперь понятно… Свинья — вот кто я такой! Просто-напросто скотина — и все тут.

Он обождал, пока рыдания Крота поутихли, стали более ритмичными; обождал, пока всхлипы не сменились прерывистым сопением, после чего встал с пенька и ласково обратился к другу:

— Ну, а теперь, дружище, надо поторапливаться не на шутку! — сказал он и пошел обратно — туда, откуда они с таким трудом выбрались.

— Куда это вы — ик! — идете — ик! — Крысси? — окликнул Крот, тревожно протирая глаза.

— Мы идем к вам в гости, старина! — весело отозвался Крыс. — А потому подтянитесь. Поискать, я думаю, придется, так что без вашего носа не обойтись.

— Что вы, Крысси, вернитесь! Да остановитесь же вы! — выкрикивал Крот, семеня за Крысом. — Ничего не получится, поверьте: слишком поздно, слишком темно, слишком далеко идти, слишком скоро метель начнется. И я ведь… У меня и в мыслях не было вам рассказывать. Вы случайно все узнали — получилась ошибка, понимаете? А теперь о Реке подумайте, об ужине вашем.

— Пропади она пропадом, эта Река и ужин тоже, — с трогательной досадой отмахнулся Крыс. — Я намерен сейчас же найти это место. Даже если всю ночь искать придется. Это я вам говорю! Так что, выше нос, старина: он нам необходим! Возьмите меня под лапу, и мы мигом доберемся до цели.

Все еще сопя, разубеждая и слабо сопротивляясь, Крот волочился за настырным другом. Крыс же беззаботною беседой — не без анекдотов — пытался развлечь его, чтобы утомительный путь показался короче. Как только Крыс заподозрил, что они близко от места, он сказал:

— Так! Шутки в сторону. За дело; нюхайте, и повдумчивей!

Все так же под локоток они прошли еще немного в полном молчании, когда внезапно до Крыса дошло через лапу друга что-то вроде электрического разряда, от которого все тело Крота затрепетало. Крот высвободил лапу, отступил на шаг и вдумчиво принюхался.

Сигналы были!

Крот на мгновение замер; его задранный нос слегка подрагивал, зарываясь в воздух.

Короткая пробежка вперед!.. Не то… еще бросок!., снова не то! Еще попытка! — и наконец медленное, уверенное движение к цели.

Крыс, тоже взволнованный, поспешил за другом, едва не наступая ему на пятки, а Крот тем временем, задрав голову навстречу слабо мерцавшим звездам и копошась носом в воздухе, словно лунатик, пересек яму и уже продирался через живую изгородь.

Сразу за ней он без предупреждения нырнул в снег. Но Крыс, как всегда, был начеку: своим безошибочным чутьём он тут же отыскал друга в снегу и последовал за ним — в тоннель.

В тоннеле, узком и душном, сильно пахло землей, и по мнению Крыса, прошла целая вечность, прежде чем он смог распрямиться во весь рост и отряхнуть пыль с одежды. Крот чиркнул спичкой, и Крыс обнаружил, что стоит на открытой площадке, аккуратно подметенной и посыпанной песочком. Прямо перед ним над маленькой дверкой было написано готическим шрифтом: «Деревня Кроткое».

Крот снял с гвоздика лампу, зажег ее, и Крыс, оглядевшись основательней, смекнул, что в данном случае эта площадочка исполняет обязанности приусадебного парка. По одну сторону двери стояла садовая скамеечка, а рядом — каток (дело в том, что в своем доме Крот был очень опрятен и терпеть не мог, когда гости в его земле копали ходы, оставляя неряшливые кучки). На стенах парка в шахматном порядке чередовались завернутые в фольгу горшочки с папоротником и полочки, прогибавшиеся под тяжестью скульптурных изображений Гаррибальди, младенца Самуила, Королевы Виктории и прочих гипсовых героев современной Италии. В дальнем углу был устроен кегельбан со скамеечками по сторонам и деревянными столиками, на которых сохранились еще липкие круги от пивных кружек. В центре парка, обложенный диким камнем, красовался овальный пруд с золотою рыбкой и фонтаном. Из середины пруда воздымалось причудливое сооружение, облицованное, опять же, булыжником и увенчанное зеркальным шаром. Шар этот, отражая все в высшей степени нелепо, производил приятное впечатление.

Сияя, Крот переводил взгляд с предмета на предмет, потом задерживал его на Крысе и снова отводил в сторону: блуждать по лицам героев, по столикам, по кегельбану… Наконец, он торопливо втолкнул Крыса в дверь, зажег лампу в прихожей и жадно заглянул в гостиную.

Толстый слой пыли повсюду… Атмосфера уныния и заброшенности отвергнутого жилья… И весьма жалких размеров, к тому же… Засаленная убогая мебель… Крот рухнул в кресло и закрыл лицо лапками.

— Ах, Крысси, — простонал он, — что я наделал?! Ради чего я притащил вас в эту холодную конуру? Вы могли бы уже греться у вашего прекрасного камина, пошевеливая босыми лапами! А я? Что я наделал!

Пока Крот убивался, Крыс бегал туда-сюда, распахивал двери, исследовал комнаты и буфеты, зажигал лампы и расставлял свечи.

— Надо же! Какой домик-то превосходный! — бодро восклицал он. — Компактный такой! Планировка отменная. Все есть, и все на своем месте. Удивительный вечер получился! Первым делом огонь разведем — этим займусь я. Не растеряюсь, можете мне поверить! Так значит — это — гостиная? Блестяще! А эти лежанки в стенах — ваша идея? Замечательно! Давайте, я раздобуду дровишек, а вы, Крот, берите тряпку — она вон в том ящике стола — и постарайтесь малость освежить комнату. И пошевеливайтесь, старина!

Ободренный заразительной деловитостью гостя, Крот мыл, тер и драил ото всей души и что было сил, а Крыс, побегав взад-вперед с охапками хвороста, развел такой огонь, что в трубе выло. Он пригласил Крота погреться, но как раз в этот момент у бедняги приключился новый приступ: в безутешной печали он рухнул на диван и зарылся лицом в тряпку.

— Крыс, — мычал он сквозь нее, — ваш ужин, Крыс! Чем я накормлю вас — холодного, голодного, усталого?! Мне нечего предложить вам, не-че-го: в доме нет ни крошки хлеба.

— Что вы за животное такое, честное слово! — с укором вздохнул Крыс. — На кухне ключ для открывания сардинок лежит, а ему хоть бы что! Я этот ключ своими глазами видел — как вас сейчас. А что такое ключ? Всякий знает, что если налицо ключ, то где-то по соседству есть и баночка сардин. Бросьте вы это! Возьмите себя в лапы и пойдемте поищем съестное.

Крот подчинился. В поисках снеди они облазили все буфеты, перевернули вверх дном все ящики. Результат был не так уж плачевен: баночка сардинок, упаковка галет (почти непочатая) и палка полукопченой колбасы, обернутая фольгой.

— Чем не банкет? — накрывая на стол, веселился Крыс. — Я знавал животных, которые отдали бы лапу на отсечение за одну возможность поужинать с нами.

— Ни рыбы, ни мяса, — тоскливо кивнул Крот.

— Ни паштета из гусиной печени, ни шампанского, — подхватил Крыс и вдруг распрямился. — Кстати… это напомнило мне… Послушайте, Крот, а что там за дверочка в конце коридора? Ваш погребок, не так ли? Ну и дом: все есть! Минуточку!

Он метнулся к погребу и мигом вернулся, несколько запыленный. В каждой лапе он держал по бутылке пива, а под мышками — еще по одной.

— Похоже, что вы, Крот, терпите лишения и страдаете просто из любви к искусству, — подытожил он. — Ни в чем себе не отказывайте: это уютнейшее местечко из всех, что я знаю! Кстати, где вы достали такие хорошие репродукции? От них так и веет уютом, честное слово. Немудрено, что вы так любите бывать здесь. Как вам только удалось все так складно устроить? Непостижимо! Поделились бы, старина.

И пока Крыс накрывал на стол и готовил горчицу в подставке для яйца, Крот, все еще поводивший боками от последнего потрясения, вспоминал, немного застенчиво поначалу, а затем все смелей и раскованней — как замышлялось это, как продумывалось то, как наконец, и вон до того лапы дошли, благо состоятельная бабушка преставилась, царство ей небесное; а вот эта вещь — находка, что и говорить! но с каким трудом! как долго пришлось торговаться! упаси бог!., а эта вещица? что вы думаете? — с хлеба на воду, полгода! Крот окончательно пришел в себя. Ему уже непременно потребовалось погладить и продемонстрировать любимые безделушки: он схватил лампу и начал так и этак освещать их, показывая гостю с самой выигрышной их стороны и пространно о них толкуя, — он совсем запамятовал об ужине, столь необходимом для них обоих. Крыс был близок к голодному обмороку, но искусно скрывал это неуместное обстоятельство: он одобрительно покачивал головой, красиво выгибал бровь, знакомясь с вещицей вплотную, и когда ему как знатоку порой предоставлялось слово, убедительно произносил: «Просто чудо!» или «Необыкновенно любопытная редакция!».

Незаметные попытки Крыса наконец увенчались успехом: ему удалось заманить хозяина за стол. Однако, как только он взялся открывать сардинки, в парке послышались странные звуки: будто чьи-то лапки шуршали песком, и кто-то шепотом попискивал. До друзей донеслись обрывки фраз:

— А теперь построились! Фонарь повыше, Томми… прокашляйтесь хорошенько — и чтоб никаких кашлей после счета «три»! А где малютка Билл?.. Ну, наконец-то! Давай скорей, мы только тебя и ждем!

— Это еще что такое? — поинтересовался Крыс, не без досады прервав свое занятие.

— Должно быть, мыши-полевки, — как можно более безразлично ответил Крот, но приосанился. — Под Рождество они ходят по домам и поют особые песни, — вроде колядок. Такой уж обычай в наших краях. Ну, и мой дом, естественно, не обходят: в Кротком их обычно поят горячими напитками, а то и ужином накормят. Если могут себе позволить. Да! Как хорошо бы снова пригласить их!

— Дайте-ка я на них взгляну! — подскочил Крыс и бросился к двери.

Какое прекрасное зрелище — и как раз по сезону — открылось в парке! В тусклом свете слюдяного фонаря стояло с десяток полевых мышей, построенных полумесяцем. От холода они кутались в линялые кашне, подпрыгивали, прятали передние лапки в карманах. Своими яркими бисерными глазками они смущенно переглядывались, похихикивали от неловкости и шмыгали носами, используя рукава несколько чаще, чем принято. Когда дверь распахнулась, мыш постарше, тот самый, что держал слюдяной фонарь, распорядился: «Внимание! Раз, два, три!» — и в тот же миг воздух зазвенел от их тоненьких голосков.

То была рождественская песня — одна из тех, что сложили их предки где-нибудь на седой от инея пашне или у очага в лютую непогоду, чтобы она, эта песня, из поколения в поколение согревала души под Рождество:

Голоса смолкли. В наступившей тишине певцы стояли с застенчиво опущенными головами, исподлобья поглядывая по сторонам и конфузливо улыбаясь. Откуда-то сверху донесся приглушенный, удивительно мелодичный звук: это где-то далеко-далеко весело трезвонили и гудели рождественские колокола…

— Отлично спелись, ребятки, — сердечно похвалил Крыс хористов. — А теперь прошу всех в дом: обогреетесь, чего-нибудь горяченького пропустите!

— Да, да, проходите, мыши! — Крот нетерпеливо сучил лапками. — Совсем как в былые времена! Закрывайте дверь за собой… вот, молодцы. Тащите эту лавку к огню, погрейтесь, а мы для вас… Крысси! — вскричал он, как всегда в таких случаях, плюхнувшись в кресло и пытаясь проглотить ком в горле. — Что мы делаем? Нам нечем угостить их!

— Предоставьте мне решать, чего вам не хватает! — поморщился Крыс. — Эй, вы, с фонарем! Подите сюда, я буду говорить с вами.

Хормейстер послушно подошел.

— Скажите-ка мне, до которого часа тут лавки работают?

— Отчего же-с? Конечно, сэр, — почтительно откликнулся мыш. — На Рождество все лавки работают круглосуточно.

— Тогда слушайте: вы сейчас же отправляетесь в лавку и приносите мне…

Далее последовало неразборчивое шушуканье, и до ушей Крота доносились лишь обрывки указаний Крыса, вроде следующих:

— И зарубите себе на носу: све-жу-ю!.. нет, достанет, пожалуй, и фунта, но только от Баггинса, другой не приносите… нет-нет, подчеркиваю: самое лучшее, а если там нет, — что ж, батюшка, потрудитесь поискать в других лавках… да-да, разуме ется, домашнюю: никаких консервов! Ну, в добрый путь? Фонарь не забудьте.

Звякнули монеты, переходя из лапы в лапу, и хормейстер, снабженный вместительной корзиной и фонарем поспешил прочь.

Остальные мыши, рядком усевшись на лавке у огня, болтали задними лапками и сладко жмурились от покалывания под коготками.

После нескольких неудачных попыток стало ясно, что в светскую беседу ни о чем их не втянуть, и Крот обратился к истории их семей, заставив каждого перечислить наизусть имена всех братьев и сестер, которые, как оказалось, были еще зелены для колядок, но в скором времени — на будущий год, вероятно, — могли бы рассчитывать на родительское благословение.

Крыс между тем пытливо рассматривал этикетку на одной из бутылок.

— Э-э, да это, я чувствую, Старый Бертон, — одобрительно отметил он. — Ай да Крот: порадовал. То, что надо! Из такого пива кое-что получится! Достаньте пряности, хозяин, а я займусь пробками.

Крыс поколдовал над смесью, попробовал её, закатив глаза и почмокав, после чего сунул кастрюлю в угли. Вскоре мыши сербали, обжигая губы, давясь и кашляя — горячий эль это вам не что-нибудь! — и, утирая рукавами глаза, от души смеялись невесть над чем. Ночь, мороз, снег — о них и думать забыли.

— Это что! — песня, я имею в виду. Они и пьесы изображают, эти ребятки! — Крот размяк и шептал на всю гостиную. — Сами сочинят, а потом изображают. И еще как получается — ого-го! В прошлом году такую показали — вообще! Одного полевого мыша взяли в плен берберские пираты и приковали к веслу на своей галере. Ну, там, слово за слово… Он и убежал. Возвращается домой: о, ужас! — его возлюбленная ушла в монастырь, представляете? Эй, малый! Ты в этой пьесе играл, — встань, изобрази!

Окликнутый мыш встал с лавки, застенчиво гоготнул, постоял, елозя глазками туда-сюда, шумно сглотнул, но так ничего и не произнес. Его ободряли товарищи. Крот увещевал и поощрял его, а Крыс пошел дальше и, взяв за плечи, сильно тряхнул его — все впустую: ничто не могло вывести актера из зажима. Были испробованы все рекомендации Королевского общества спасения на водах (Раздел «Особо тяжкие случаи»), когда вдруг, к счастью для артиста, звякнула щеколда, дверь отворилась, и на пороге появился хормейстер с фонарем и тяжелой корзиной.

Как только на стол вывалили целую груду совершенно конкретных предметов, которые можно было пощупать, понюхать и т. п., беседа о театре захлебнулась. Гора была атакована под командованием Крыса: все что-то нарезали, вскрывали, намазывали, и через несколько минут противник был рассеян по всему столу. Со счастливым недоверием и как бы с высоты птичьего полета, обозревал Крот преображенное свое жилище: недавно голый как степь стол, уставленный теперь лакомствами, сосредоточенные, милые, жующие лица гостей и, наконец, самого себя. Сидя во главе стола, он то и дело отвлекался от трапезы и рассуждал о неисповедимости путей Судьбы, о том, как славно возвратиться в столь родной, пустой и холодный дом. Беседа оживилась, полевые мыши делились самыми-самыми свежими слухами и отвечали, как могли более исчерпывающе, на сотни вопросов почтенного хозяина. Крыс говорил мало, следя за тем, чтобы гости ни в чем не испытывали недостатка или стеснения, а Крот ни о чем не беспокоился и не нервничал.

Наевшись, мыши разом встали из-за стола и, наперебой осыпая гостеприимного хозяина выражениями самой теплой признательности и праздничными пожеланиями, набили карманы гостинцами для братцев и сестер. Когда дверь за мышами закрылась, и позвякивание фонаря хормейстера стихло, друзья подкинули дровишек в огонь и, взбодрив по кружечке пунша на посошок, пересели поближе к очагу обсудить события дня. Вскоре Крыс, от всего сердца зевнув, объявил:

— Я готов, старина. Сонный? — не то слово! Нет слова, которое бы… — он опять зевнул. — Это ваше место? Очень хорошо, значит, я расположусь напротив. Потрясающий домик! До всего лапой подать.

Он забрался на свою лежанку, старательно укутался в одеяла и тут же провалился в сон, словно злак под серпом селянина.

Изнуренный, Крот был тоже непрочь безотлагательно отойти ко сну, и скоро с наслаждением приник щекой к подушке. Но прежде чем закрыть глаза, он позволил им еще немного поблуждать по комнате, залитой мягким светом огня, что играл и переливался на любимых вещицах, давным-давно ставших частью его самого, но без его ведома: до этой минуты Крот не осознавал, как много они значат для него. Крот пребывал как раз в том поучительном состоянии духа, к которому весь вечер подталкивал его мудрый Крысси. Крот видел, как незатейлив и прост — даже тесен! — был его дом, но уже знал, что вовсе не в этом дело, главное — он был у него, этот дом, и всегда был готов укрыть, обогреть, утешить. Крот не собирался расставаться с просторами новой жизни, показывать спину небу, солнцу и прочим наземным радостям — нет! Он не хотел всю жизнь просидеть взаперти: зов солнца оказался слишком силен, и Крот понимал, что вырос за время разлуки, что домик жмет ему, что ему, Кроту, необходимо теперь более широкое поле деятельности. И все же… Как отрадно знать, что можно всегда вернуться сюда, что есть такое место на Земле, где все принадлежит только ему! Где он может рассчитывать на взаимность и теплоту, что бы там не случилось.

Это было ясным утром в начале лета, когда река уже возвратилась в свои берега, а горячее солнце, будто за веревочки, вытягивало из-под земли все зеленое и пушистое, и колючее. Крот и Водяной Крыс с рассвета готовились к открытию навигации: красили, смолили, драили, чинили весла, смазывали уключины, разыскивали запропастившийся куда-то багор — словом, к завтраку они потрудились на славу и ели не менее энергично, когда вдруг их дружелюбные препирательства о планах на день грубо оборвал тяжелый стук в дверь.

— Вот же!., чуть было не чертыхнулся Крыс, от неожиданности запачкав бороду яичным желтком. — Даже мимо рта пронес, простите. И будьте любезны, Крот, — вы ведь уже поели? — посмотрите, кто там пришел.

Крот вышел в прихожую, а через мгновение Крыс услышал сдавленный крик и бросился было на помощь, но тут двери гостиной распахнулись, и Крот значительно, даже несколько надменно объявил:

— Г-н Барсук!..

И крик, и дальнейшее поведение Крота легко объяснялись: официальный визит г-на Барсука к ним или к кому бы то ни было — событие воистину из ряда вон выходящее! Обычно, если он необходим, его приходится отлавливать рано поутру или поздно вечером, когда он неслышно скользит вдоль живых изгородей, — там вы его, может быть, и поймаете, хотя и вряд ли; а не поймаете — придется вам выслеживать его дом в самой чащобе Леса Дремучего, что само по себе предприятие серьезное и рискованное.

Барсук со свойственной ему солидностью прошествовал в гостиную и стоял, глядя на животных более чем строго. Крыс уронил ложечку на скатерть и сидел с открытым ртом.

— Час пробил! — прогудел Барсук.

— Какой час? — Крыс взглянул на каминные часы и беспокойно заерзал.

— Вам бы следовало спросить: чей час, — гудел Барсук. — Час Жабба пробил, говорю я. Я обещал прижать его к когтю, как только окончится зима. Сегодня я займусь этим.

— Ах, да! Час Жабба, конечно же, — заметно оживился Крыс. — Ура! Теперь я вспомнил: «Мы сделаем из него разумного Жабба!».

— Из достоверных источников, — продолжал Барсук, степенно садясь в кресло, — мне стало известно, что сегодня утром в Жаббз-Холл пригонят новый, исключительно мощный автомобиль. По договору с фирмой Жабб может отказаться от него, если он ему не понравится. Но без нашего вмешательства этого не произойдет. В данный момент Жабб, я полагаю, уже облачается в столь дорогие ему зловонные доспехи, превращающие сравнительно миловидного Жабба в объект, от одного вида которого порядочные животные корчатся в судорогах. Надо действовать — пока не поздно. Вы оба сейчас же последуете за мной в Жаббз-Холл и спасательные работы будут приведены в исполнение!

— Вы правы! — вскочил Крыс. — Мы спасем несчастное животное! Мы обратим его на путь истины! Он станет праведнее, чем за все прожитые годы вместе взятые!

Они тут же пошли осуществлять акт милосердия; Барсук предводил воинство. (Животные, когда идут группой, выстраиваются целесообразно и разумно — в колонну, — и не рассыпаются кое-как по всей ширине дороги, совершенно бесполезные друг другу и беспомощные в случае опасности или иной неприятности.)

На парадной аллее Жаббз-Холла, как и предвещал Барсук, их ослепил блеском новехонький автомобиль огромных размеров. Ярко-красный — любимый цвет Жабба — он стоял у парадного крыльца. Животные приближались к особняку, когда двери широко распахнулись, и мистер Жабб, прогромыхивая крагами, шлемом, защитными очками и во всех отношениях чрезмерным плащом, вразвалочку сбежал с лестницы, на ходу надевая кирзовые рукавицы.

— Привет! Рад вас видеть, друзья! — вскричал он. — Вы как раз вовремя: сейчас я вас с ветерком… Сейчас с вас… я к вас…

Жабб запнулся и закончил приветствие растерянным кваканием, так строги и непреклонны были взгляды животных, проникавшие, казалось, даже сквозь прорезиненный плащ.

Барсук взошел по лестнице к парадным дверям.

— Введите, — приказал он, ни на кого не глядя.

Негодующий Жабб, как раненый птеродактиль, засверкал очками, затопотал, загромыхал складками плаща, — но все впустую: нисколько не устрашенные, миссионеры схватили язычника и потащили по лестнице спасать от заблуждений.

Когда двери за группой захвата захлопнулись, Барсук, не тронувшись с места, повернул голову к шоферу фирмы и веско сказал:

— Боюсь, вы сегодня не понадобитесь. Мистер Жабб передумал. Автомобиль ему ни к чему. Прошу понять: это окончательное решение мистера Жабба. Езжайте. Промедление смерти подобно.

Барсук протиснулся в двери и запер их.

— Вот так! — сказал он Жаббу, когда все четверо собрались в холле. — Прежде всего, прошу снять всю эту чешую.

— Не намерен! — решительным фальцетом заявил Жабб. — Что означает это чудовищное ущемление прав животного? Требую безотлагательных объяснений!

— Снять, — коротко приказал Барсук.

Жабб лягался и изрыгал проклятия; чтобы приступить к выполнению приказа, пришлось повалить его на пол. Крыс сел на гонщика верхом, а Крот одну за другой снял, отстегнул, стащил все детали гоночного костюма. Похоже было, что вся мощь Жабба заключалась в роскошном доспехе и когда его разоблачили, исчез и Пожиратель Пространств, Гроза селянина, разложившись на гору хлама и самого заурядного зеленого Жабба. Экс-пожиратель сник и обмяк. Делая вид, что ему очень смешно, он глуповато хихикал и заискивающе смотрел в лица миссионеров, поняв, вероятно, смысл происходящего.

— Вы прекрасно знали, что рано или поздно этим кончится, — пояснил Барсук. — Вы пренебрегали нашими предостережениями, вы продолжали транжирить деньги, оставленные вашим отцом — животным достойным — решительно достойным. И моим другом, кстати. Далее. Вы бросаете тень на всех животных нашего уезда трениями с полицией, своим предосудительным лихачеством, своими авариями. Права, о которых вы изволили упомянуть, — вещь хорошая, но мы, животные, никогда не позволяем своим друзьям сходить с ума далее определенных границ; вы эти границы преступили. С другой стороны, вы паренек неплохой, и я не хочу быть с вами жестоким. Я сделаю еще одну устную попытку вернуть вам рассудок. Вы пойдете со мной в курительную и услышите там кое-что о вашем поведении; посмотрим, таким ли Жаббом вы вернетесь оттуда, каким войдете сейчас.

Он твердо взял Жабба за лапу, вывел в курительную комнату и плотно прикрыл дверь.

— Бесполезно, — скривился Крыс. — Словом его не спасти. У него тоже язык без костей. Говорильня получается.

Они расположились в мягких креслах XVIII в. и терпеливо ждали. Через закрытые двери, вздымаясь и опадая в волнах красноречия голос Барсука казался далеким гулом прибоя. Вскоре проповедь начали заглушать протяжные всхлипывания, исходившие, очевидно, из груди Жабба — существа мягкосердечного и весьма чувствительного, легко принимавшего любую точку зрения, правда, на время.

Не прошло и часа, как из дверей вышел Барсук, торжественно поддерживая вконец размякшего Жабба. От раскаяния собственная кожа стала ему велика и сидела мешком; поджилки тряслись, а щеки, буквально вспаханные и обильно политые слезами, обещали богатый урожай хороших поступков.

— Садитесь, Жабб, — тепло сказал Барсук, указывая на стул. — Друзья мои, мне приятно сообщить вам, что Жабб наконец постиг ошибочность своего образа жизни. Он искренне раскаивается в содеянном: он дал торжественное обещание забыть автомобилизм полностью и навсегда!

— Очень хорошая новость, — с серьезностью заметил Крот.

— Очень хорошая, спору нет, — не совсем уверенно согласился Крыс, внимательно всматриваясь в Жабба. — Если только он… если только… — Крыс никак не мог отделаться от впечатления, что в голубом тумане заплаканных глаз Жабба снова восходила звезда его порочной любви. — Остались формальности, — самодовольно продолжал Барсук. — Жабб!

Я хочу, чтобы вы торжественно повторили перед друзьями те выводы, к которым мы с вами пришли в ходе беседы. Первое: я раскаиваюсь и признаю всю глупость своих поступков. Прошу. Последовала долгая пауза. Жабб затравленно озирался по сторонам, избегая выжидательных взглядов. Наконец, он заговорил:

— Нет! — не совсем внятно, но твердо сказал он. — Я не раскаиваюсь. И это вовсе не глупости! За автомобилями будущее!

— Что? — Барсук был ошарашен. — Вы… Вы… изменник! Разве вы не говорили там…

— Так то там, — поморщился Жабб. — Там я все что угодно мог сказать. Вы так тонко знаете психологию животного. И так умеете по полочкам разложить. Вы же знали, что там со мной можно сделать все. А я с тех пор все заново обдумал и понял, что на самом деле во мне нет ни раскаяния, ни сожаления! И было бы свинством с моей стороны обманывать вас — разве не так?

— Стало быть, вы отказываетесь дать обещание никогда больше не прикасаться к автомобилю?

— Конечно, отказываюсь! — с жаром ответил Жабб. — Наоборот: я клянусь, что на первом же автомобиле — би-би! фффыыы-рр! — и нет меня!!!

— Ну-с, что я вам говорил? — шепнул Крыс Кроту.

— Очень хорошо, — зловеще протянул Барсук, медленно встал и, опять ни на кого не глядя, продолжил: — Раз увещеваниям вы не поддаетесь, посмотрим, что можно сделать силой. Я предусмотрел всё. Вы, уважаемый мистер Жабб, частенько просили нас погостить в вашем уютном особнячке; что ж, мы готовы удовлетворить ваши просьбы. Когда нам удастся переубедить вас, мы уйдем — но не раньше… Взять его! Отвести в спальню и запереть. Потом обдумаем дальнейшие действия.

— Это все ради вашей пользы, Жабби, вы же знаете, — ласково дышал Крыс в ухо брыкающегося Жабба, помогая Кроту дружески волочить больного вверх по лестнице. — Подумайте, как хорошо нам будет вместе, как только вы оправитесь от этого прискорбного недуга.

— Мы обо всем позаботимся, так что не беспокойтесь и выздоравливайте, Жабб, — говорил Крот. — Проследим, чтобы ваши деньги не транжирились, как бывало.

— Подумайте только, Жабби: вам больше не угрожают досадные разбирательства с полицией, — закончил Крыс, впихнув его в спальню.

— И произвол женского персонала в больницах, — добавил Крот, повернув ключ на один, а после взгляда Крыса и на второй оборот.

Они спустились в Холл. Некоторое время все трое молчали, хмуро слушая, как приникший к замочной скважине Жабб упражнялся в сквернословии.

— Да… Трудный случай, — вздохнул Барсук. — Никогда не видел Жабба таким решительным. Осмелел. Подрос паренек. Но ничего: посмотрим, чья возьмет. Значит так: его нельзя ни на мгновение оставлять без часового. Удерет. Придется дежурить по графику, пока вся эта дурь не повыветрится.

Они составили график. Ночевать в комнате Жабба условились поочередно, а дневные часы поровну распределили между собой.

Поначалу дежурства изматывали заботливых сиделок. Когда Жаббу приходило на ум устроить очередное ДТП, он сооружал из стульев грубое подобие автомобиля, усаживался на стул водителя и, втянув голову в плечи, начинал разгоняться. Взгляд его все более каменел, звуки, коими он изображал рев мотора, становились все неприличней и отвратительней, — он мчался все быстрей и быстрей, и вот! — наконец-то! — катастрофа: Жабб взлетал в неуклюжем сальто-мортале, шмякался об пол и лежал распластанный среди груды обломков в совершенном удовлетворении. Через минуту припадок повторялся.

Но время шло, и приступы, столь донимавшие любящих друзей, становились все реже. Тем не менее, многочисленные попытки развлечь больного терпели неудачу: Жабба ничто не интересовало, он стал ко всему равнодушен и угасал на глазах.

В одно прекрасное утро Крыс, в соответствии с расписанием, поднялся наверх сменить Барсука. Барсук выглядел по-утреннему несолидно: ему никак не сиделось, он то и дело суетливо поправлял прическу, бил по карманам, проверяя, на месте ли спички, табак и так далее — душа его уже с полчаса блуждала по родовым землям и охотничьим угодьям, поэтому поздороваться Барсук позабыл, а вежливый Крыс, поняв что к чему, не поздоровался тоже, чтобы не подчеркивать оплошности друга.

— Все еще в постели, — торопился Барсук. — Слушать ничего не желает, знай себе твердит: оставьте меня в покое, он уже ничего не хочет, не исключено, что ему скоро станет лучше, и все пройдет, так что не стоит беспокоиться… В таком духе. Будьте начеку, Крыс. Когда Жабб начинает строить из себя паиньку и ведет себя ниже травы тише воды, — тогда он более всего опасен и непредсказуем! Он что-то замыслил. Знаю я его. Так что глядите в оба, Крыс. Ну, мне пора.

— Как чувствуете себя, дружище, — улыбался Крыс, подходя к одру Жабба.

В течение нескольких минут Жабб собирался с силами. Наконец, послышался совсем немощный, дряхленький голос:

— Большое спасибо, Крысси. Это так любезно с вашей стороны — интересоваться моим здоровьем. Оставим его. Скажите лучше, как чувствуете себя вы и многоуважаемый Крот?

— Ну, у нас-то все в порядке, — ответил Крыс и добавил неосторожно: — Крот на охоту пошел: Барсук его пригласил. Они вернутся к ленчу, так что мы с вами проведем это славное утро вдвоем, самым приятным образом — я позабочусь об этом. Хватит киснуть, Жабби! Взгляните, какое утро! Будьте молодцом, вставайте быстренько!

— Мой милый, добрый Крыс, — тяжело вздохнул Жабб. — Как плохо вы понимаете мое нынешнее состояние. О каком «вставайте быстренько» вы говорите? Возможно, я никогда больше не встану. Но пусть вас не тревожит это. Я не хочу быть обузою для своих друзей и, думаю, скоро перестану быть ею. Надеюсь, ждать осталось недолго.

— Вот-вот! И мне хотелось бы надеяться, что недолго, — задушевно подхватил Крыс. — С вами, Жабб, приходилось несладко все это время! И мне приятно слышать, что этим мукам наступает конец. Сами подумайте: в такую-то погоду, в самом-то начале навигации! Нехорошо с вашей стороны, очень нехорошо! И дело вовсе не в том, что мы из-за этого до обидного много теряем!

— Боюсь, что дело как раз во мне, — обреченно решил Жабб. — И я могу по-животному понять вас. Это так естественно. Вы устали возиться со мной. Я не смею больше задерживать вас. Просто не имею права… Конечно, я как бревно в глазу. Я давно догадывался, что мешаю вам жить.

— Конечно, как бревно, — согласился Крыс. — Но можете мне поверить: ради вас я готов снести все, лишь бы вы стали разумным животным.

— Если бы я осмелился, Крысси, — голос Жабба все слабел и слабел, — я попросил бы вас — в последний раз, вероятно, — как можно скорее сбегать в деревню — хотя уже поздно, наверное, — и привести доктора… Впрочем, не стоит беспокоиться. Это всего лишь недомогание, и пусть будет, что будет…

— Гм-м… С чего это вам доктор понадобился?

Крыс подошел ближе. Ненормальный лежал неподвижно, но как-то уж очень плоско; кроме того, голоса у него почти не стало, и повстречайся они на улице, Крыс едва ли узнал бы его.

— Теперь вы заметили? — прошептал Жабб. — Хотя, нет: зачем вам? Замечать что-нибудь так хлопотно. А завтра вы скажете себе: «Ах, если б я раньше заметил! Ах, если б я помог ему?!». Но нет: это хлопотно. Не обращайте внимания и забудьте мою просьбу.

— Послушайте, старина, — Крыс начинал тревожиться, — конечно, я приведу доктора, если вы считаете, что он необходим. Но… Едва ли вам так уж плохо; времени-то прошло — всего ничего. Давайте поговорим о другом.

— Мой дорогой друг, — тоскливо улыбнулся Жабб, — боюсь, что ваше «поговорим» здесь не поможет. Да и доктора, кстати, вряд ли смогут помочь. Но больным свойственно цепляться за соломинку… И еще, Крысси. Мне крайне неприятно утруждать вас, но я подумал, что вам все равно по пути: не заглянете ли вы мимоходом и к юристу? Пусть он навестит меня. Бывают такие минуты, Крысси… — впрочем, мне следовало сказать «настала такая минута» — когда приходится думать о завещании… Чего бы это ни стоило исчерпанному здоровью.

«Юрист! Да он совсем плох!» — всполошился Крыс и бросился вон из комнаты, не забыв, однако, тщательно, на два оборота, запереть двери.

На улице он остановился поразмыслить. Барсук и Крот были далеко, и советоваться Крысу пришлось с самим собой.

— Береженого бог бережет, — думал он вслух. — Жабб, бывало и раньше подозревал в себе страшные болезни безо всяких на то оснований: он юноша мнительный… Но — юрист!!! Такого я не припомню. И потом: если на самом деле его здоровье в порядке — физическое, я имею в виду — то врач назовет его юным ослом и тем самым успокоит беднягу… А нам это на руку. Пожалуй, стоит выполнить его просьбу: обернусь я мигом, а Жаббу необходимы положительные эмоции!

И Крыс побежал к деревне, обманутый собственным милосердием.

Как только в замке повернулся ключ, Жабб легко спрыгнул с постели и, спрятавшись за портьерой, жадно и нетерпеливо провожал Крыса взглядом, пока тот не скрылся из вида. Тогда он, хохоча и потирая лапки, как можно быстрее надел самый нарядный костюм из подвернувшихся в спальне, открыл потайной ящичек в туалетном столике и набил карманы деньгами; затем, связав простыни в подобие каната, от закрепил конец на среднике окна в стиле Тюдор — кстати, очень украшавшего спальню — и ловко соскользнул на землю. Там он еще раз потер лапки, повернулся спиной к двери и, засвистев модный мотивчик, тронулся в путь.

Не веселым был этот ленч для Крыса. Едкие, если не сказать зверские замечания Барсука легко себе представить, и потому приводить их не стоит. Крыс и переживал-то вовсе не из-за них: всего больнее было услышать, как Крот — даже Крот! — хоть и защищал друга, как мог, все же не удержался от обидных оценок и сказал:

— На этот раз, Крысси, вы были немного тупицей. Но и Жабб, разумеется, тоже не промах.

— Он так ловко все обыграл, — упавшим голосом оправдывался Крыс.

— Он вас обыграл! — сказал Барсук, будто оплеуху влепил. Затем он утерся жирной салфеткой и, откинувшись в кресле, уже спокойнее продолжал: — Ладно. Слова делов не делают. Сейчас он уже далеко — это ясно. А самое скверное, — Жабб припишет своему уму то, что произошло по вашей глупости, Крыс. В самоуверенности он может такое натворить! Лучше не думать об этом… Одно утешение — мы тоже свободны теперь, нам некого караулить, растрачивая попусту драгоценное время. Но пока, пожалуй, нам лучше ночевать в Жаббз-Холле: Жабба могут доставить сюда в любой момент — на носилках или в наручниках.

Так говорил Барсук, не догадываясь, что готовит Судьба, и как много воды — и какой бурной воды! — утечет, прежде чем Жабб возвратится в свое родовое гнездо.

Между тем Жабб, нарядный и беззаботный, проворно шагал по шоссе в нескольких милях от дома. Сначала он пробирался огородами да полями, но теперь, когда почувствовал себя в безопасности и увидел, что солнце по-свойски улыбается ему, и вся Природа вторит победной песне его тщеславного сердца, он шел, приплясывая от самодовольства.

— Чисто сработано, — хихикая, признавался он себе. — Единоборство разума и грубой силы. Бедняга Крыс! О-ёй! Представляю, что будет, когда Барсук вернется с охоты! Крыс-си — достойнейшее животное, у него множество положительных качеств, но увы: слишком мало ума и полное отсутствие образования. Да, за Крыса надо будет взяться как-нибудь, я смог бы ему помочь.

Переполненный хвастливыми мыслями, он шел, запрокинув голову и надменно растянув губы, пока не достиг городка. Увидев через дорогу вывеску «Алый Лев», Жабб вспомнил, что еще не завтракал и в пути страшно проголодался. Он направился в трактир, заказал все меню и уселся в кофейной комнате.

Развалясь в кресле, он готовился к заключительной части трапезы, когда вздрогнул внезапно, выронил сигару, настороженно замер и наконец беспорядочно затрясся всем телом; сладчайшие звуки «би-би» становились все ближе, все слаще… Распространяя зловоние, к «Алому Льву» подъехал автомобиль. В потугах скрыть овладевшее им чувство и навести резкость во взгляде, Жабб ухватился за ножку стола всеми четырьмя лапами.

В комнату ввалилась развеселая, голодная компания, во все стороны расплескивая многословные впечатления о прогулке и достоинствах колесницы, домчавшей ее в этот миленький трактирчик. Жабб весь превратился в уши и взволнованно вбирал в себя каждое слово. Наконец он понял, что больше терпеть не в силах: он хотел видеть его! Оставив деньги на безнадежно расшатанном столе, он незаметно выскользнул из трактира; шевеля пальцами в карманах и независимо высвистывая нечто неопределенное, вошел во двор… Вот он! Автомобиль стоял гордо, но как-то неприкаянно, что ли. Неприкаянно?! Не поворачивая головы, Жабб пошарил глазами. Сомнений не оставалось: вся челядь и прочий трактирный люд разбежались обедать. «А что в этом такого? Я только взгляну на него разок», — Жабб медленно ходил вокруг автомобиля, осматривал; оценивал его, выпятив нижнюю губу в завистливом пренебрежении. Все тело спортсмена ныло от наслаждения.

— Модель неплохая, но… подумаешь! Наверняка заводить вспотеешь! — Жабб не заметил, что произнес эти слова вслух, да и когда было заметить, если уже через секунду он бешено вращал ручку стартера?

Еще мгновенье — и мотор застучал в унисон тщеславному сердцу, старая страсть пробудилась в Жаббе и восстала, и выпрямилась во весь рост: широко расставив задние лапы и сверкая глазами, во дворе захолустного трактира стоял Пожиратель Пространств! С высоты своего нечеловеческого роста он видел, как Жабб уселся на место водителя; с высоты своего роста он видел, как Жабб выжал сцепление и вырулил за ворота; с такой высоты понятия добра и зла, греха и возмездия казались бирюльками.

Жабб прибавил обороты. Автомобиль послушно подмял под себя улицу и, сожрав ее, бросился на шоссе, помахивая смрад ным хвостом пыли. А кто за рулем? За рулем Жабб! Гремучий Жабб, Гроза Селянина, Демон с Большой Дороги!

— В канаву, в канаву, ничтожества! Под колесами — вечная ночь! — хрипло хохотал Жабб, жадно тиская грушу. — В канаву!

Автомобиль пережевывал в пыль бесконечные мили, а Жабб все газовал неизвестно куда и хохотал, и плакал, и бибикал — безоглядно счастливый, бескорыстно и чисто влюбленный в свое раскрепощенное «я».

А завтра — разве так уж важно это вечное «завтра»?

— На мой взгляд, — бодренько изрек Председатель Суда Присяжных, — единственная трудность этого дела состоит в том, чтобы изыскать возможность наказать оголтелого головореза и закоренелого негодяя, коего мы видим сегодня киснущим на скамье подсудимых, не просто по заслугам, а в достаточной степени строго. Давайте подытожим: на основании неопровержимых доказательств он признан безусловно виновным, во-первых, в угоне дорогостоящего автомобиля с целью присвоения; во-вторых, в нарушении общественного порядка, выразившемся в создании крайне опасной дорожной ситуации и, в-третьих, в особо дерзком неповиновении органам сельской милиции. Г-н Клерк, будьте добры, огласите суду высшие меры наказания по упомянутым Статьям уважаемого Законодательства. Смягчающих обстоятельств не перечисляйте, потому что их все равно нет и не будет.

Клерк почесал кончик носа гусиным пером и гугниво обратился к суду:

— Кое-кто может подумать, что кража автомобиля есть самое тяжкое из совершенных злодеяний; так оно и есть. Однако, препирательство и сопротивление полиции, несомненно, заслуживают самого сурового пресечения; так тому и следует быть. Памятуя о том, что за воровство полагается двенадцать месяцев лишения свободы (более, чем мягкое наказание, так мне кажется), да три года за лихачество на проезжей части (что я лично расцениваю как откровенное потакание безрассудству владельцев транспортных средств), да еще пятнадцать годков за оказание сопротивления органам (каковое, судя по свидетельским показаниям, было крайне вызывающим, если верить десятой доле того, что мы услышали, — как я обычно и делаю) — памятуя, как сказано, об упомянутом, общий срок при правильном сложении цифр, составит девятнадцать лет лишения свободы, а потому…

— Первоклассно! — тряхнул париком Председатель.

— … а потому лучше округлить срок до двадцати лет, тем самым, исключив возможность каких-либо недоразумений.

— Превосходное предложение! — одобрительно закивал Председатель. — Осужденный! Придите в себя и встаньте! Вы приговорены к двадцати годам на этот раз, но запомните, в следующий раз нам предстоит очень серьезный разговор — в чем бы вы ни обвинялись! Уведите его.

Никакие протесты, повизгиванье и мольбы злополучного Жабба не помогли: черствые блюстители порядка набросились на него, заковали в кандалы и выволокли из зала суда.

Они вели его по площади, где праздная публика осыпала преступника ругательствами, гнилыми помидорами и занюханными крылатыми словами, вроде: «не уверен — не обгоняй», «знай, сверчок, свой шесток» и тому подобными; по улицам — мимо школьников, светившихся от счастья, как всегда при виде джентльмена, попавшего в историю; по гулкому откидному мосту, под черным оскалом решетки в зияющую пасть ворот угрюмого замка, чьи старинные башни терялись в тучах; мимо казарм с гогочущей солдатней и мимо часовых, хмыкавших так, что стыла кровь (часовому позволено только хмыкать, если ему неймется выразить презрение и отвращение к нарушителю Законодательства); мимо закованных в латы всадников, метавших стальные взоры сквозь прорези шлемов; по внутренним дворам, где кровожадные бульдоги силились сорваться с цепи и месили лапами воздух, мечтая растерзать Жабба в клочья; мимо допотопных надзирателей, прислонивших тусклые алебарды к стене, чтобы подремать над флягой прокисшего эля, — все вперед и вперед вели притихшего Жабба: через комнату пыток, где он только и разглядел, что дыбу да тисочки для ног — так там было мрачно; мимо дверцы в зал нешумных камерных казней на маленьком, будто любительском эшафоте; все вели и вели, и вели пока, наконец, не втолкнули в самую сырую темницу самого сырого подземелья.

Там их поджидал древний тюремщик с охапкой огромных ключей.

— Язви его! — ругнулся сержант полиции и неторопливо вытер пот со лба, выжидая, пока эхо перестанет гоготать. — Эй, старче! Забирай этого гнусного Жабба, неисправимого татя чудовищной силы и изобретательности. Охраняй и пестуй его, как зеницу ока. Заруби себе на носу, рухлядь ты этакая: в случае чего своей плешью ответишь, чтоб вы сдохли тут оба!

Сухорукий тюремщик подтолкнул м-ра Жабба, и тот послушно вошел в камеру. Ключ ржаво усмехнулся, а замок, не мигая уставясь на Жабба, медленно высунул холодный язык…

Все. Отныне Жабб стал беспомощным узником самой сырой камеры самой надежной тюрьмы самого неприступного замка старой доброй Англии.

Где-то в густом ивняке, невидимый в сумраке речного берега, малыш-крапивник дудел свою нехитрую песенку. Шел десятый час вечера; настоянный на духоте, густой воздух рассеивался и свежел от прикосновений прохладных ладошек июльской ночи, а небо все медлило, все никак не хотело расстаться с поблекшим нарядом уходившего дня.

День был безоблачным от рассвета до заката, и Крот, растянувшись на берегу, медленно приходил в себя от зноя. Он ждал друга: Водяной Крыс с утра ушел к Выдрам (по приглашению, разумеется), так что Крот весь день провел на реке в компании приятелей и только что возвратился домой. Света в окнах не было, Крысом и не пахло, — он, конечно, допоздна засиделся у старинного друга. Сидеть взаперти не хотелось — душно, — и Крот предпочел улечься на влажном плавнике, с улыбкой вспоминая события минувшего дня — замечательные, что и говорить.

А вот и он! — подсохшая за день трава выдавала даже легкую поступь Крыса.

— Добрый вечер, — сказал Крыс и уселся рядом с другом, задумчиво всматриваясь в реку.

Он был явно чем-то озабочен и, похоже, не был склонен это скрывать.

— Вы поужинали? — помолчав немного, начал Крот.

— Просто обязан был, — вздохнул Крыс. — Попытался было раскланяться, но они и слушать не хотели. Вы знаете, как они добры. До самого прощания они делали все, чтобы я чувствовал себя как дома, а я весь день чувствовал себя скотиной: мне было ясно, что Выдров гнетет что-то, как они ни пытаются это скрыть. Да-а, старина… Боюсь, они попали в беду: малыш Пухлик опять куда-то запропастился. А вы знаете, как много отец думает о нем, хоть и предпочитает не распространяться на эту тему.

— Кто — Пухлик? Пропал?! — почти весело воскликнул Крот. — Положим, что и пропал — стоит ли беспокоиться, Пух-лик вечно то заблудится или потеряется, то опять найдется: он такой любознательный, — просто не может без приключений. Да разве может с ним что-нибудь случиться? Все его знают тут, все любят, все уважают его родителей. Наверняка какое-нибудь животное вскоре доставит его Выдрам целого-невредимого… Кстати! Он и нам повстречался как-то — вспомните! И что? — до дома день ходьбы, а ему всё ни по чем: веселенький, бодрый такой.

— Да, но на этот раз все гораздо серьезней, — хмуро отозвался Крыс. — Его нет уже несколько дней. Выдры повсюду искали его, обшарили всю округу… Хоть бы маленький след! Как в воду канул… У кого ни спросят, — все только плечами пожимают, не видели, мол. Выдр страшно переживает, но не сознается в этом. Мне едва удалось заставить его говорить. Пухлик, оказывается, еще и плавать-то толком не научился, и Выдр, похоже, думает, что… о плотине, одним словом. Посудите сами: июль, воды в пороге много, а Пухлика всегда завораживали все эти брызги и грохот воды и радуги… И потом, существуют… ну… капканы, к примеру, и прочая дрянь — сами знаете. Выдр не из тех, что волнуются о сыновьях по пустякам, а сейчас он волнуется, и весьма. Когда я распрощался, он вышел на улицу — воздухом, мол, подышать да поразмяться, — но я чувствовал, что здесь что-то не так, поднажал на него и мало-помалу все у него выведал… Он собирается провести эту ночь на берегу, на том месте — помните? — где когда-то брод был, — когда моста еще не построили.

— Помню, конечно, — ответил Крот. — Только почему именно там?

— Думаю, потому, что именно там он дал Пухлику первый урок плавания, — тихо сказал Крыс. — На той самой отмели — песчаная такая, на правом берегу… И рыбачить он его там учил. Именно там юный Пухлик поймал свою первую рыбку… А как гордился! — всё ходил, показывал… Малыш любил это место, и Выдр считает, что если Пухлик, поблуждав, вернется… оттуда, где он есть, если он, бедняжка, еще есть где-нибудь, — он, возможно, отправится к отмели, которую так любил… Или случайно набредет на нее, сразу узнает место и решит поиграть… Всяко бывает. Выдр ходит туда каждую ночь и смотрит, смотрит: может, случайность какая — мало ли что?

Некоторое время они молчали, думая об одном и том же — о том, как одинокое животное с измученным сердцем все лежит, вздыхает на берегу, неотрывно глядя в воду, ожидая, надеясь… — мало ли что?

— Да-а… — вздохнул Крыс. — Пора и об отдыхе подумать, так я полагаю.

Но сам не шелохнулся.

— Крыс, — голос Крота дрогнул. — Послушайте, Крысси: я не могу вот так вот взять и лечь спать. Лечь — и ничего не делать! И пусть уже ничего не поделаешь — все равно не могу! Мы сейчас же садимся в лодочку и гребём. Примерно через час луна взойдет, и мы изо всех сил начнем искать Пухлика… Во всяком случае, это будет лучше с нашей стороны, чем просто завалиться спать, сложа лапы!

— И я как раз думал об этом, — оживился Крыс. — Какой сон в такую ночь! До рассвета не так уж долго; поплывем себе, а к рассвету, глядишь, узнаем что-нибудь новенькое о Пухлике: иные животные ни свет ни заря встают.

Они сели в лодочку, оттолкнулись, и Крыс стал осторожно выгребать на середину реки, туда, где тени, густые и непроглядные, как сами берега, обрывались у бледной, будто выглаженной ленты, слабо отражавшей небо. Крот сидел на руле, на всякий случай широко раскрыв глаза и стараясь не моргать.

Какою бы темной, какою бы пустынной ни казалась эта ночь, она была полна жизни: едва слышные шумы, шелесты, шорохи, шепотки, — даже тихие песенки наполняли ее; хлопотливые маленькие ее жители о чем-то торговались, сплетничали, радовались, — одним словом, шебуршали торопливо: пока первый солнечный луч не улыбнулся во весь мир, ласково не подтолкнул их к постелькам…

Куда яснее, чем днем, текла и звучала вода: булькало и хлюпало, казалось, под самым ухом и как-то особенно неожиданно; иные всплески так походили на восклицания, окрики и всхлипы, что животные вздрагивали и пытались переглянуться для храбрости.

В прозрачно-чистом небе, густо и резко отчеркнутом линией горизонта, всё разливалось и ширилось серебряное свечение; наконец где-то там, на краю света, показалась Луна. Она степенно и величаво отдала швартовы и поплыла в океане звезд. Все вокруг стало так различимо! — широкие луга и уснувшие сады, и сама река от берега к берегу — все было высвечено так мягко, так чисто вымыто от страха и мрачности! Все светилось, как днем, и в то же время совсем по-иному. Знакомые места встречали друзей в новых нарядах: будто исчезнув незаметно, они переоделись, а потом на цыпочках возвратились, и вот — стоят, выжидательно и хитро улыбаясь: ну что, мол, не узнаете?

Привязав лодочку к иве, друзья вошли в безмолвие серебряного царства и принялись кропотливо исследовать живые изгороди, дуплистые деревья, канавы и их самые укромные места, и ямы, и старые русла ручейков. Затем они переплыли на другой берег и искали там, потом снова переправились и снова искали, а Луна в безоблачном небе ясным упругим светом старалась из своего далекого далека облегчить им поиски. Но вот время её истекло, и она неохотно скрылась за горизонтом, оставив их и поля, и реку на произвол таинственной, небезопасной тьмы.

Еще немного — и темнота попятилась. Горизонт становился чище, поля и деревья проступали явственней: они уже не казались заколдованными, злые чары оставили их. Вдруг цвиркнула птичка — и тут же смолкла, оробев от собственной смелости; в свежем ветре проснулся тростник и, зябко поеживаясь, зашепелявили что-то нелестное по адресу все еще спавшего зеленого камыша… На веслах сидел Крот; почти не работая ими, он пристально вглядывался в берега, когда вдруг лодочка резко качнулась: это Крыс на корме встрепенулся, подобрался весь и замер, жадно вслушиваясь. Крот бросил весла и с любопытством смотрел на друга.

— Он пропал! — пожаловался Крыс, опускаясь на сидение. — Такой красивый, странный, неслыханный! Если ему суждено было так быстро растаять, то я… то лучше бы вовсе не слышать его. Потому что так больно слышать! такая тоска поднимается… такая тоска, что ничего-ничего не хочется, только бы снова услышать этот звук и не расставаться с ним никогда, всю жизнь слушать!.. Нет! — Крыс вскочил снова. — Вот он! Он вернулся!

Зачарованный, Крыс молчал, не в силах проронить хоть слово.

— А сейчас он уходит, я теряю его, — наконец произнес он. — О, Крот! Как он прекрасен! Эти трогательные переливы, журчание радости, чистый, счастливый зов далекой свирели! Я и во сне не слышал подобной музыки! Причем, она манит сильней, чем чарует гармонией. Гребите, Крот, гребите же! Я почти знаю: эта музыка для нас с вами, и её зов — для нас.

Немало удивленный Крот подчинился.

— Вообще-то, лично я ничего такого не слышу, — тихо признался он. — Так… ветер гуляет в тростнике да в ивах… и в камышах, вроде.

Крыс не ответил, да и не слышал, наверное, замечаний смущенного друга: обомлевший, глубоко потрясенный Крыс трепетал, чуя, как все его существо, все ощущения прониклись чем-то неземным, и она, эта небесная сила, привлекла к себе его беззащитную душу и качала и баюкала ее, будто на руки взяв… Какие нежные, какие крепкие были руки; как счастливо, как уязвимо и покойно было на душе!

Крот размеренно работал веслами, и скоро они оказались у места, где река раздваивалась: от основного русла в сторону уходил неприметный рукав. Легким движением головы Крыс, которому, казалось, давно было безразлично, куда плыть, велел Кроту свернуть в него.

Как виноградная лоза, поднималось и крепло утро: уже различались краски в ожерельях цветов по берегам.

— Он все яснее и ближе! — торжествуя, вскричал Крыс. — Теперь вы наверняка услышите!.. Ах! — наконец-то! — вы услышали тоже!

Крота пронзило насквозь. Он выронил весла и окаменел, не в силах сделать вдоха: звуки свирели, неожиданно нагрянув, волной захлестнули его, и волна эта была выше счастья! Крот увидел слезы на щеках друга и кивнул ему: «Да, да, я слышу! Слышу!».

Они стояли, не двигаясь, а лодочку покачивало слегка, и лиловые цветы дербенника терлись о борта, роняя пыльцу — в воду, в лодочку… Наконец, властный зов, вплетенный в волшебную гармонию звуков, донес до Крота свою волю, и он машинально взялся за весла.

Утра становилось все больше, рассвет близился, но ни одна птица не встречала его своим пением; в светлом безмолвии звучала только свирель.

Они неслышно скользили вдоль берегов, и травы в это утро казались им непревзойденно свежими, непостижимо зелеными. Никогда не встречали они таких пылких роз, таких смелых цветов иван-чая; не вдыхали столь терпкого, столь пьянящего аромата таволги.

Вскоре воздух наполнился гулом близкого порога, и они безошибочно почувствовали: не известно, каким образом, но скоро, очень скоро их экспедиция завершится. Широкая плотина протянулась от берега к берегу. Вода, изумрудно изгорбясь, гладко и стремительно обтекала слив и, торжествуя победу, извивалась в водоворотах, рокотала, слепила чешуйками ряби, пока, наконец, не разливалась в омут — усталая, в клочьях пены. Почти осязаемый рев поднимался высоко над плотиной, поглощая, казалось, не только все прочие звуки, но и воздух далеко вокруг.

В омуте река засыпала, обняв островок с ольхой, ивами и серебряными березками, будто вышитыми гладью. Укромный и маленький, исполненный доброй тайны, островок терпеливо ждал своего часа и тех избранников, что будут призваны разделить его с ним.

Медленно, но не из сомнения или робости, а потому, что того требовала торжественность происходившего, животные проплыли по спящему омуту и ткнулись в голубой, незабудками убранный берег. Молча покинув лодочку, они пробирались сквозь разноцветное благоухание трав, цветов и мелкого кустарника, пока не достигли лужайки зеленого золота в нерукотворном, первозданном саду диких яблонь, черемухи, колючего терна.

— Где-то здесь живут эти певчие сны… Разве не эту лужайку играла мне музыка? — словно в беспамятстве, шептал Крыс. — Если нам суждено, мы найдем Его именно здесь.

Внезапно великий трепет охватил Крота, — трепет, от которого мышцы превратились в воду, голова поникла, а лапы вросли в землю. То был не ужас — о нет! — безмятежное счастье щемило сердце, и Крот, не поднимая глаз, всем существом своим чувствовал близкое, совсем близкое присутствие Тайны. Он с трудом повернул голову и увидел друга: бледный как полотно, притихший Крыс трепетал всем телом.

А птицы на ветках так и не пели, и утро розовым яблоком все наливалось и росло.

Крот, наверное, не посмел бы поднять глаза, но свирель смолкла, а зов остался; немой и повелительный, он требовал подчиниться. Крот не мог ослушаться — пусть сама Смерть изготовилась раздавить его, как только он, маленький и тленный, постигнет Тайну, из милосердия ускользающую от земного взора. Смерть, так смерть — Крот повиновался, поднял мордочку, и тогда… В яркой чистоте долгожданных мгновений, когда весь мир привстает на цыпочки и затаив дыхание встречает солнце, Крот увидел… — и потонул во взоре всемогущего Друга. Нескоро он разглядел загнутые назад рожки, щедро позолоченные зарей, курносое лицо и добрые глаза, смотревшие вниз, на Крота, хитро и ласково; увидел спрятанную в бороду легкую улыбку, бугры мышц на руках и широкой груди; увидел ту самую свирель, еще не остывшую в длинных гибких пальцах; прекрасный упругий изгиб мохнатых ног на зеленой траве и, наконец, разглядел, что у самых копыт, свернувшись калачиком, крепко и сладко сопит кто-то маленький, пушистый и круглый. Все это Крот отчетливо видел в утреннем свете, и пусть он не мог шевельнуться или вздохнуть, — он видел, и значит, был жив, а живой — как он мог не верить собственным глазам?

— Крыс, — шепнул он, собравшись с духом, — вы боитесь?

— Боюсь? — глаза Крыса блестели невыразимой радостью. — Боюсь? Его? Разве это возможно?.. И все же… И все же я боюсь, Крот.

Животные припали к земле, спрятав головы в лапах.

На горизонте плеснуло алым золотом, и всегда неожиданные первые лучи ослепительно пронеслись над лугами, попутно позолотив и глаза животных. Когда друзья снова смог ли оглядеться, видение исчезло, а воздух над притихшим порогом дрожал от гимнов, сложенных птицами минувшей ночью. Лишь нашим животным было не до песен: их глаза подернулись дымкой печали, и чем полней осознавалась утрата, тем горше и суше становились взгляды.

Кто знает, как долго простояли бы разочарованные друзья, не желая возвращаться к земным радостям? Как долго наш удивительный мир казался бы черно-белым, пресным подобием их воспоминаний, — кто знает? Возможно, они погибли бы от нестерпимой тоски в плену у собственной памяти, — очень возможно, но… зачем?

И тогда свежий ветер тронул листву осин, стряхнул пыльцу с лепестков, легко и ласково коснулся потухших глаз, — и животные в тот же миг позабыли о встрече. Ведь для тех, кому Пан позволил увидеть себя в час помощи, лучший подарок на прощание — это возможность забыть. Пусть не терзает души бездна восторга и страха: она не уместится в них, поглотит, — а разве для того Он выручает животных из беды?

Крот протер глаза, уставился на Крыса: тот с глуповатым видом посматривал по сторонам.

— Прошу прощения, — что вы сказали? — спросил Крот.

— По-моему я… э-ээ… всего лишь заметил, что если нам суждено, то именно здесь мы и найдем его… Ба! Да вот же он! — и Крыс бросился к спящему Пухлику.

Выдренок проснулся и весело заверещал, не находя себе места от радости, что встретил друзей отца, с которыми всегда так интересно баловаться. Но спустя мгновение он посерьезнел и начал бегать кругами, принюхиваясь и жалобно скуля. Как ребенок, уснувший на руках няни, просыпается один-одинешенек в незнакомом месте, пугается и ищет ее всюду, даже в шкафах, бегает из комнаты в комнату, чувствуя, как отчаянье все крепче сжимает сердце — так же и Пухлик рыскал и рыскал по острову — упорно, неутомимо — пока не пришло самое время бросить поиски, сесть и горько заплакать.

Крот тотчас подбежал к маленькому, чтобы утешить его, а Крыс — Крыс что-то медлил, долго и пристально изучая следы копыт в траве — четкие, глубокие, но самое главное — очень свежие.

— Ходило какое-то весьма… крупное животное?.. — не совсем утвердительно сказал он и снова углубился в раздумья — удивительно неопределенные, но волнующие.

— Поторопитесь, Крысси! — донесся до него голос Крота. — Вспомните о несчастном животном на отмели!

Пухлик мигом утешился, как только узнал, что их ждет увеселительная прогулка по реке, причем, — представьте себе! — в настоящей лодочке дяди Крыса. Взрослые помогли ему спуститься к воде, усадили на самое дно лодочки — для безопасности — и отчалили.

Солнце было уже высоко, жарко припекало; страстно, взахлеб пели птицы, позабыв о завтраке, и, разумеется, травы по берегам улыбались всеми цветами радуги, но… И свет, и звуки, и краски — что-то с ними произошло… да-да: пейзаж был недописан, в нем недоставало глубины и выразительности. Странно: совсем недавно мир был иным — законченным, исполненным изящества и мастерства, — но когда? где это было?

Они вошли в основное русло и повернули вверх по течению к тому месту, где их друг — этот скрытный старина Выдр! — одиноко дежурил у отмели — мало ли что?.. Чуть ниже брода Крот прижал лодочку к берегу, Пухлика осторожно поставили на тропу и слегка шлепнули:

— Ступай, малыш — шагом марш!

На середине реки друзья оглянулись.

Выдренок шел по тропе вразвалочку, пренебрежительно, как и подобает настоящему мореходу. Вдруг он замер, вздернул мордочку, вглядываясь… хлопнул передними лапами по земле, снова застыл… присмотрелся повнимательней, уже поскуливая от нетерпения, — и наконец узнал! — метнулся вперед, от волнения сбившись на неуклюжую иноходь, путаясь в лапах, радостно тявкая. Они видели, как их друг, лежавший на отмели зябко свернувшись, будто отогревая слабеющую надежду, — встрепенулся, напрягся весь… шумно и резко выдохнул и — сорвался с места. Он продирался к тропе сквозь заросли камыша, тявкая поначалу, совсем как выдренок.

Сильным гребком Крот развернул лодку, устало склонился над веслами: пусть течение несет их, куда хочет — дело сделано!

— Какая странная усталость, — вздохнул Крот. — Вы скажете: «бессонная ночь, то-се», — но это пустяки. Много мы спим летом? Ночи три в неделю — не больше. Нет, — такое чувство, будто я пережил что-то бесконечно волнующее… довольно ужасное притом. И будто только что кончилось все… А что — все? Вроде, и не произошло ничего особенного.

— Да… И ужасное, и пленительно-красивое, и удивительное такое, — нараспев отозвался Крыс, откидываясь на спинку и закрывая глаза. — Я чувствую то же самое, Крот: просто смертельно устал. Но тело тут ни при чем… Как хорошо, что нам с рекой по пути: она донесет нас до дома. Какое блаженство — плыть по течению и греться на солнышке! Будем жмуриться и слушать, как играет в тростнике ветер. Решено?

— Это так похоже на музыку — далекую-придалекую, — сонно кивнул Крот.

— Вы читаете мои мысли, — мечтательно и отрешенно улыбнулся Крыс. — И это не просто музыка, слышите? Это ритмичный, неторопливый танец… Или песня: музыка то уходит в слова, то возвращается. Порой я могу разобрать слова, потом они прячутся в мелодию, а она постепенно слабеет, слабеет, превращается в шепот тростинок. И снова — слова.

— У вас слух хороший, — погрустнел Крот. — Я слов не разбираю.

— Не беда: я попробую передать их вам, — мягко пообещал Крыс, поплотнее зажмурился и начал: — Слушайте: она опять превращается в песню!

И тростинки подхватывают: «Забудь, забудь!» — потом вздыхают, и мелодия растворяется в шелесте… Опять слышится голос:

— Подгребайте ближе, Крот, ближе к тростнику — с каждым словом голос становится тише!

Ближе, Крот, ближе!.. Увы, больше слов не слышно… Все, Крот: ветер в ивах — и всё…

— А… а эта песня — про что она, Крысси?

— Этого я не знаю, — искренне признался Крыс. — Я передавал то, что слышал… Тихо! — она возвращается, и на этот раз слова так отчетливы, так понятны! Какая ясная, простая песня… и столько чувства… совершенства…

— Ну что же вы молчите? Я жду, — заерзал Крот, чуть было не уснув в ожидании: солнце совсем разморило его. Ответа не последовало. Крот взглянул на друга и хмыкнул: со счастливой улыбкой на все еще сосредоточенном лице Крысси крепко спал.

Когда у Жабба не осталось сомнений в том, что он заточён в сырой и зловонной темнице; когда он понял, что мрачная громада средневековой крепости заслонила собою весь белый свет (включая шоссе, на которых он познал счастье и вкушал его своенравно и властно, будто скупив в частное владение все дороги Англии), когда Жабби, нежно любивший аварии, постиг размеры этой катастрофы, — он рухнул на хладный пол узилища и лия горькие слезы предался скорби.

— Все кончено, — говорил он, — по крайней мере, кончена карьера Жабба, а это одно и то же… Широко известный, отъявленный красавец, богатый и гостеприимный Жабб, — такой добрый, веселый и беззаботный мистер Жабб, — где вы? Как можете вы надеяться снова стать на ноги, — говорил он, — вы, который так низко пал?! Украсть такую красивую машину, да ещё так нагло! Разве не справедливо осудили вас? Отвечайте: разве не вы обложили краснорожих полицейских столь изощренной, столь нецензурной бранью?! — в этом месте Жабб сделал паузу, некрасиво и жалко, навзрыд заплакав… — И вот за то, что я был таким неумным животным, — продолжал он, — я вынужден томиться в застенке до той поры, пока все, кто так гордился знакомством со мной, не позабудут самое имя Жабб! О, старый мудрый Барсук! — говорил он. — О, благородный, утонченный Крыс и вы, рассудительный Крот! Каким знанием жизни владеете вы, как здраво судите! Как хорошо знаете и любите ближнего своего!.. А я — несчастный, всеми брошенный Жабби!

В подобных ламентациях он проводил дни и ночи на протяжении нескольких недель, отказываясь не только от обедов, завтраков и ужинов, но даже от полдников, хотя дряхлый тюремщик, поглядывая на пухлые карманы узника, не раз подчеркивал, что известные предметы не первой необходимости, а надо — так и излишества всяческие, вполне могли бы оказаться у Жабба под рукой, стоит только договориться с ним, добрым старцем — но, разумеется, полюбовно.

У алчного старика, надо сказать, была дочь — милая сердобольная девушка, помогавшая отцу в его нелегком труде. Она очень любила животных и держала кенара, который днем доводил заключенных до бешенства, запевая во дворе, по своему обыкновению, сразу после обеда, в тихий час. На ночь, правда, хозяйка уносила его в гостиную и накрывала клеточку салфеткой, чтоб ничто не мешало соснуть её любимцу. Кроме этой клеточки, отец смастерил ей ещё две: в той, что попроще, жило семейство бурундуков, а в другой, очень изящной, целыми днями бегала в колесе белочка.

Как-то раз добрая девочка сказала отцу:

— Папа! Я не могу смотреть, как терзается этот зверь. Он тает на глазах. Разреши мне позаботиться о нем, — ты ведь знаешь, как я люблю животных. Он будет есть из моих рук, и служить будет — я его научу.

Отец позволил ей делать с преступником все, что ей вздумается. Жабб его утомил: вечно надутый, строит из себя невесть что, — убожество какое-то.

В тот же вечер милосердная дочь надзирателя вошла в камеру Жабба.

— Ну-ка, выше нос, Жабб! — улыбнулась она. — Сядьте на нары, утрите глаза — будьте же умницей! Постарайтесь немного поесть. Взгляните, какой обед — прямо с плиты, я сама готовила.

Это было мясо, тушенное с овощами, заботливо накрытое тарелкой. Густой дух мяса и капусты наполнил узилище, защекотал ноздри распростертого в скорби Жабба, чуть было не заставил его поверить, что жизнь, вообще-то, не такая уж скверная штука. Но он все же сдержался: с пола не встал, продолжая стенать, сучить лапками и «не нуждаться в утешении». Мудрая девушка вышла на время, но, как и следовало ожидать, запахи остались с Жаббом, и он — в перерывах между взрывами плача — сосредоточенно нюхал, как бы размышляя.

Постепенно мысли его посвежели, он стал с воодушевлением думать о рыцарях, о поэзии, о подвигах, которые ему суждено совершить; увидел широкие луга на рассвете: стреноженные кобылы тянулись губами к траве и фыркали, когда роса попадала им в ноздри. На огороде, укрытый темно-зелеными зонтиками, играл духовой оркестр: коренастые серьезные кулачки-пчелы дудели в цветах огурца, словно на маленьких геликонах, и кузнечики завидовали им, опустив скрипки. Тем временем в столовой Жаббз-Холла (услышал Жабби, все ещё распластанный на полу) призывно звенели тарелки — не звенели даже, а глухо позвякивали, полные разнообразнейших яств. Ножки старинных стульев заскребли по паркету: гости придвигались к столу, готовые потрудиться на совесть.

Тесная камера наполнилась розовым светом, стала просторней — Жабби вспомнил друзей. Они — безо всякого сомнения! — смогут чем-нибудь помочь, спасут его… И потом: адвокаты! Да за такое дело они передрались бы! Ну и осел этот Жабб — отказаться от защитника! Нет чтоб нанять их пяток-другой… И Жабб, почти успокоившись, глубоко задумался о мощи и гибкости своего ума, о том, какие горы можно свернуть с помощью этаких мозгов, — стоит только вовремя их напрячь.

Спустя несколько часов вернулась девушка с подносом в руках. Из чайной чашки поднималось зыбкое благоухание, рядом стояла тарелка с ломтиками поджаренного хлеба. Правда, ломтики были по-деревенски толстые, но их благородно-коричневый цвет, а также выбор столь золотистого масла, капавшего, будто мед из сот, создавали в целом приятное впечатление и говорили о вкусе хозяйки. Кроме того, аппетитные гренки красноречиво и смачно говорили Жаббу о жарко натопленных кухнях, о завтраках ясным морозным утром; живописали радости вечерних чаепитий у очага, когда намятые за день лапы сладко ноют в тепле… урчат и урчат кошки… сонно лопочет кенар, едва не падая с жердочки… Эх! — Жабб промакнул глаза, сел на нары, хлебнул, захрумкал.

Вскоре он живо заговорил о себе: имеет, дескать, особняк и хорошую репутацию, а потому пользуется всеобщим уважением, если не сказать — любовью.

Дочке надзирателя показалось, что тема эта врачует не хуже чая, и она постаралась поддержать её.

— Расскажите мне о Жаббз-Холле, — попросила она. — Очень красиво звучит.

Жабб слегка выпятил нижнюю губу и с гордостью объявил:

— Жаббз-Холл является превосходной, удобной во всех отношениях резиденцией для джентльменов. Уникальное здание, сооруженное на рубеже XIII–XIV вв., ныне снабжено всеми удобствами. Новейшее сантехническое оборудование. Церковь, полицейский участок, почта и поле для игры в гольф в непосредственной близости. В помещ…

— Ой, да хватит вам, — рассмеялась девушка, — не собираюсь я покупать ваш особняк. Расскажите о нем по-челове… по-настоящему. Только подождите немного: я схожу за добавкой.

Скоро она принесла свежего чаю и гренки. Жабб совсем отошел и со свойственным ему присутствием духа погрузился в принятие пищи, что, впрочем, не мешало ему распространяться о достоинствах лодочного сарая, о пруде с жирными карпами и огороде за каменным забором; о свинарниках, конюшнях, голубятнях, каретниках, курятниках, маслобойнях, прачечных, фарфоровой посуде и — на полтона ниже — о вечерах в банкетном зале, где, бывало, соберутся дорогие его сердцу животные и слушают затаив дыхание, как Жабб (единодушно избранный тамадою) блещет остроумием, поет красиво, задушевно рассказывает…

Потом девушка расспросила его о друзьях: чем питаются, где живут, когда линяют. Она, конечно, не говорила, что интересуется этим, потому что любит держать животных, — у неё достало разума и такта не оскорблять Жабба.

Когда девушка, поправив солому на нарах, простилась с ним, Жабб почувствовал себя вновь на коне и потому простился с девушкой несколько свысока.

Довольный собой, он спел парочку романсов — из тех, что исполнял на званных обедах — зарылся в солому и уснул. Давненько не спал он так хорошо, давно не видел таких красочных снов!

Тянулись скучные дни заточения… Дочь тюремщика как могла развлекала узника — тем более, что это не требовало особых усилий: достаточно было слушать его, всплескивать руками и ахать.

Скоро она вместе с Жаббом проклинала злодейку-судьбу и действующее законодательство: какой стыд, какой позор для нации — за столь заурядный проступок гноить в застенке беззащитное маленькое животное! Тщеславный Жабби, конечно же, сразу понял, что интерес девушки к нему продиктован растущим в ней чувством, и поэтому с некоторым сожалением думал о социальной пропасти, их разделявшей, — ведь девушка была недурна собой и, бесспорно, по уши влюблена в него.

Однажды утром Жабб заметил, что девушка как-то скупо реагирует на его остроты, всё больше молчит, думает невесть о чем — в его-то присутствии! Жабби тоже притих, собрался было надуться, ан не успел.

— Жабб! — взволнованно начала девушка. — Выслушайте меня… Моя тетушка работает прачкой.

Жабб свернул губы трубочкой, чтобы скрыть улыбку: «Не стерпела!».

— Какие пустяки! — приветливо и мягко сказал он. Даже у меня есть тетушки, которым просто следует быть прачками.

— Да помолчите же хоть минуту! — словно от приторного лекарства поморщилась девушка. — Вы слишком много говорите — это ваша беда, Жабб. Я стараюсь придумать что-нибудь, а вы бормочите не переставая… Итак, моя тетушка работает прачкой. Она стирает всем заключенным нашего замка — папа не хочет, чтобы кто-то посторонний зарабатывал деньги в нашей тюрьме, — понимаете? Ну вот. Каждый понедельник тетя собирает грязное белье, а в пятницу вечером приносит выстиранное. Сегодня четверг. И знаете, что пришло мне в голову? Вы очень богаты — по крайней мере, вы мне об этом все уши прожужжали, — а моя тетушка очень бедна. Несколько золотых для вас — тьфу! — а для неё — целое состояние. Так что если попросить её хорошенько — подкупить, как говорите вы, животные, — она могла бы отплатить добром за добро: одолжила бы свое платье, чепчик и все прочее. Тогда вы, Жабб, сможете бежать отсюда как обыкновенная прачка! Кстати, вы очень похожи на мою тетю, особенно фигурой.

— Чушь, — с раздражением парировал Жабби, — у меня самая элегантная фигура среди мне подобных.

— И у нее — среди подобных ей, — сказала девушка. — И знаете, что? Делайте что хотите! Вы ужасно спесивое, неблагодарное животное! А я-то… стараешься для него, переживаешь…

— Ну что вы, как можно, огромное спасибо, честное слово, — струхнув, затараторил Жабб. — Но… сами подумайте: мистер Жабб, владелец Жаббз-Холла, эсквайр… и шляется по стране, переодетый прачкой! Ерунда какая-то.

— Не хотите прачкой — оставайтесь Жаббом. Вот на этой соломе! — вспылила девушка. — Хотите, чтоб вам карету подали? Шестерку цугом?!

Честный Жабби всегда был готов признать свою неправоту. С некоторым усилием он произнес:

— Вы хорошая умная девушка. У вас сердце доброе. А я… я просто… ммм… тупая спесивая жаба. Не откажите в любезности, представьте меня своей тете. Не сомневайтесь, мы наилучшим образом поладим с этой достойнейшей женщиной. Обе стороны будут удовлетворены.

На следующий день девушка ввела в камеру свою тетю. Тетушка, наизусть выучившая свою речь на переговорах, растерялась, уронила узелок с бельем и воззрилась на стол, где предусмотрительный Жабб красиво разбросал несколько золотых. Тетушка то ли онемела, то ли не сочла нужным вдаваться в подробности: молча разделась и отдала Жаббу поношенное ситцевое платье, фартук, шаль и чепец. Взамен она робко попросила заткнуть ей рот кляпом, связать её и швырнуть в угол. Не очень убедительно (пояснила она), но послужит неплохой иллюстрацией к захватывающей истории, которую она придумала. Как знать: может, ей удастся разжалобить начальство, и её не выгонят из тюрьмы.

Жабба упрашивать не пришлось. Он с упоением набил ей рот соломой, связал и с помощью племянницы задвинул тетю под нары так, чтобы с первого взгляда читался почерк отпетого негодяя. Жабб ликовал: заслуженная репутация пройдохи и головореза останется сухой, не будет подмочена ржавым чепцом прачки! Ему очень хотелось потереть лапки, но тут девушка обратилась к нему:

— Теперь ваша очередь. Снимайте свой сюртук, жилет и все остальное. Вы довольно упитаны — тётушкино платье вам подойдет.

Трясясь от смеха, она облачила Жабба в платье, застегнула многочисленные пуговицы и крючки; особым, излюбленным прачками способом повязала шаль и водрузила на преступную голову чепчик.

— Вылитая тетушка, — давилась она. — Можете мне поверить: никогда вы не были столь респектабельны! А теперь прощайте. И удачи вам. Помните, как сюда шли? — выбирайтесь тем же путем. Если вам будут говорить глупости, — а они будут, эти мужланы, — то вы, конечно, похихикайте, но ни в коем случае не останавливайтесь. Помните: вы — вдова, одна-одинешенька на свете и очень дорожите этой репутацией.

Жабб приступил к побегу. Сердце колотилось в груди часто, назойливо, как метроном, но Жабб не поддавался, не спешил вслед за ним, старался шагать неторопливо, не забывая при этом, грациозно вихлять задом. Вскоре он с радостью отметил, что Побег Века — дело удивительно простое; правда, было немного досадно нести бремя чужой популярности — понимать, что все эти знаки неподдельного расположения, если не сказать, восторга, — адресовались не мужеству хитроумного рецидивиста, а наоборот — женственности, от него исходившей. Плотно сбитая фигура прачки, её примелькавшееся ситцевое платье, словно пароль, отодвигали засовы, отпирали мощные ворота. Когда Жабб медлил, не зная, куда свернуть, сами часовые помогали ему, грубовато предлагая поторапливаться.

— Ну че мне тебя? всю ночь ждать? — ворчали стражники, расторопно лязгали засовами и возвращались в полосатые будки гонять чаи.

Для Жабби, животного с обостренным чувством собственного достоинства, было мучительно трудно не сорваться, не обнаружить благородного негодования (и, тем самым, себя), по бабьи бойко отвечая на игривые шуточки тюремщиков, — начисто лишенные юмора, неуклюжие, сальные, по мнению Жабба. Он смог, однако, подавить в себе джентльмена и сыграть роль вдовушки: убедительно, незлобиво отстоять ее репутацию с помощью сочных, но вполне пристойных реплик.

Казалось, не один час минул, прежде чем он пересек последний двор, огрызнулся на настойчивые приглашения посетить казарму, увернулся от ручищ последнего стражника, с притворною страстью молившего о прощальном объятии, и, наконец, шагнул в калитку главных ворот.

Свобода!

Жабб прислонился к нагретой за день стене и зажмурился. Теплый вечерний ветер ласкал его взмокшие брови, мягко разглаживал задубевшие мышцы лица, возвращая его чертам знакомое выражение откровенного жизнелюбия.

— Свобода… — тихо и твердо прошептал Жабби. — Свобода.

Хмельной, счастливый, непобедимый, он устремился к огням городка. Что предпринять дальше, он пока не знал, но хорошо понимал: отсюда ему следует убираться подальше, и как можно скорее. Слишком уж широкой популярностью пользовалась в этих местах та леди, которую он вынужден был представлять. Он шел, разрабатывая план дальнейших действий, когда увидел невдалеке зелёные и красные огоньки; где-то под ними, молодечески пересвистываясь, жарко и мощно пыхтели паровозы. «Ага, — смекнул Жабби, — это вокзал! То, что мне нужно! Не успел я собраться подумать о нем — а он уж тут как тут! Больше того: это не просто вокзал, а вокзал, к которому не надо тащиться через весь город, разыгрывая унизительный спектакль. Играю я неплохо, реплики, что называется, не в бровь, а в глаз, но роль толстушки-прачки!., чести мало, что бы там ни написали газеты.»

— Опять удача! — ещё больше оживился он, изучив расписание: подходящий поезд отправлялся через полчаса.

Надо сказать, что неподалеку от Жаббз-Холла — жемчужины края — располагалась невзрачная деревенька; от нее, в свою очередь, было не так уж далеко до замызганного полустанка, на котором, бывало, поезда останавливались. До этого полустанка Жабби и потребовал билета, просунув чепец в окошко кассира. Привычным небрежным движением Жабби пощупал то место, где портные размещают верхний карман жилета. Попытки проникнуть в карман терпели неудачу и становились все суетливей: мешало ситцевое платье — его верный помощник, его спаситель, о котором — как часто случается — Жабби забыл и думать. Словно в кошмарном сне, он боролся с непроницаемой ситцевой стеной, елозил по ней потными лапками — все напрасно: веселенький ситец смеялся над ним, осклабясь мелкими цветочками узора. Недовольная очередь торопила его, осыпала советами более или менее бестолковыми, а самое гадкое — комментировала поведение бойкой толстухи пудовыми остротами.

Наконец, каким-то образом (каким именно он и сам не понял) Жабб преодолел все преграды и достиг цели… Он проник в святая святых истинного джентльмена, — и что же? Что обнаружил он там? Полное отсутствие не только денег, но и карманов к ним, — не говоря уже о жилете.

С ужасом вспомнил Жабб, что сюртук и жилет остались в тюрьме, а вместе с ними — ключи, часы, спички, большие деньги, карандаши, записная книжка, — иными словами, все, ради чего стоит жить; все, чем отличается венец творенья — животное с карманами — от жалких бескарманных тварей, этих праздношатающихся жертв естественного отбора.

Сообразив, что терять нечего, он предпринял отчаянную попытку замять дело и, вернувшись к своим утонченным манерам (м-р Жабб из Жаббз-Холла, постр. 1285 г., эсквайр, Доннский колледж), вальяжно процедил:

— Послушайте, уважаемый. Я позабыла бумажник. Вы будете столь любезны, что предоставите мне возможность отбыть… — тут он назвал захолустный полустанок, — а завтра я перешлю вам деньги, не правда ли? Меня хорошо знают в этих краях.

Кассир осмотрел подернутый ржавчиной чепчик и рассмеялся:

— Охотно верю, мадам. Таких, как вы, хорошо знают на вокзалах, и ваши приемчики знают. Отойдите в сторонку, мадам. Вы мешаете пассажирам.

Престарелый джентльмен, от нетерпения давно тыкавший Жабба в спину, тут и вовсе вытолкал его, приговаривая:

— Ступай, ступай с Богом, моя милая.

С остекленевшим от ярости взглядом Жабб заковылял прочь. Фамильярное обращение джентльмена доконало его; совершенно раздавленный, ничего перед собой не видя, он брел по платформе, и слезы стекали по его вздрагивающим щекам. Жабби думал о том, как тяжело быть низвергнутым с порога спасения — с порога собственного дома, по сути дела, — и почему?! — из-за отсутствия нескольких паршивых медяков, из-за ехидной недоверчивости мелкого чинуши!.. А в тюрьме скоро спохватятся, начнется погоня, и его поймают, закуют, упекут! Воды и хлеба вдвое меньше, соломы вообще не выдадут, в глазок будут по двое смотреть… Наверное, будут пытать…

А девушка? Что скажет девушка?.. Ничего она не скажет — она молча умрет от горя.

Что было делать? Бегун из него никудышный — мигом догонят, эти псы! Затеряться в толпе? — невозможно: фигура у него приметная, по осанке признают, и издалека. Может, проехать зайцем — под лавкой? Он видел, как это делают школьники, считающие, что деньги заботливых родителей достойны лучшего применения: пряники, бублики… Школьники, зайцы… прачка… «милая моя»… Жабба передернуло.

В болезненных раздумьях Жабб добрел до локомотива. Сытый, масленный, он, казалось, могуче дремал. Любящий машинист с масленкой в одной руке и комком ветоши в другой протирал блестящие детали храпевшего друга — будто за ухом чесал.

— Здорово, мать! — пробасил машинист. — Есть проблемы? Вид у вас, прямо скажу, заплаканный.

— Ах, сэр! Я бедная несчастная прачка! Я потеряла деньги! — из глаз Жабба с новой силой брызнули слезы. — Мне не на что купить билет, а я должна, просто обязана к ночи быть дома. Посоветуйте мне что-нибудь, у вас такие добрые глаза! Я вам в матери гожусь.

— Да-а… — призадумался машинист. — Дело дрянь, по себе знаю. Деньги пропила, домой не добраться… И дети, небось, есть?

— Семеро по лавкам, — всхлипнул сообразительный Жаб-би, — и все останутся голодными! И будут со спичками играть! — Жабб исподтишка поглядывал на машиниста. — Выльют керосин из лампы, глупенькие мои, или выпьют… Будут ссориться и на головах ходить. Боже, Боже мой!

— Вот что я вам скажу, мать, — смягчился машинист. — Вы, значит, прачка, а я, значит, машинист, — так? Очень хорошо. Работенка у меня грязная, сами видите. Одних рубашек пачкаю прорву. Моя уже свихнулась от стирки — жена, в смысле. Так и быть, дам я вам дюжину-другую рубашонок, постирайте уж. А потом мне пришлите — лады? Тогда полезайте. Это, конечно, нарушение устава Компании, но мы народ простой, не теряемся потихонечку.

Жабб в жизни своей рубашек не стирал, да и не смог бы. Впрочем, он и не думал пытаться: «Когда я благополучно возвращусь в Жаббз-Холл, когда у меня снова заведутся деньги и карманы, чтоб их складывать, я пошлю чумазому парню столько денег, что не перестираешь! Вот тебе и прачка, милый мой!» — вот что думал Жабби, карабкаясь по лестнице. Его настроение поднималось вместе с ним, так что в кабину паровоза Жабб ввалился совершенно счастливым. Восторг распирал хитроумного беглеца, и когда начальник вокзала взмахнул флажком, боевой клич Жабба смешался с богатырским посвистом разбуженного локомотива.

«Ду-дун, ду-дун… Ду-дун, ду-дун…» — стучали колеса, а Жабби крутил головой, глядя, как по обе стороны поезда про плывали темно-зеленые вечерние поля, коровы и лошади, деревья, живые изгороди. Колёса стучали все быстрей, и сердце Жабба стучало им в такт: с каждым ударом все ближе Жаббз-Холл, и лица милых друзей, и — кстати — денежки, перина, хороший стол, а это тоже важно!.. Общество просто изойдет от потрясения, услышав о его мытарствах, об ослепительной дерзости его мысли!

«Ду-дун, ду-дун… Ду-дун, ду-дун…» — пели колеса, и с ними отрывисто запел Жабб, подпрыгивая так высоко, что изумленный машинист был вынужден кивать головой, чтобы не потерять его из вида. Встречал он прачек на своем веку, не много, правда, да и не часто, — но на таких… резвых, что ли, — ему не везло.

Время шло, локомотив поедал милю за милей. Жабби притих и занялся составлением меню близкого ужина, разглядывая глуповатое лицо своего благодетеля. Лицо между тем глупело на глазах: машинист явно к чему-то прислушивался. Скоро он высунулся из кабины, затем и вовсе полез на кучу угля в тендере, взглянул поверх вагонов и вернулся крайне озадаченный.

— Ну и дела, — пробормотал он. — Наш поезд последний по расписанию, а я, хоть убей, слышу гудок паровоза. За нами, похоже, еще кто-то едет.

Жабб закусил губу, враз посерьезнел, почернел даже. Сначала у него заныла поясница, потом тупая тягучая боль перешла в ноги; ему захотелось сесть на пол и не думать, не думать, не думать — изо всех сил ни о чем не думать.

Взошла луна, и машинист снова взобрался на уголь. Он постоял там, выждал, пока свет окрепнет, и наконец, прокричал:

— Ага, вот теперь вижу! Так точно: локомотив. По нашему пути идет, а скорость, скорость какая! Будто гонится за нами.

Жабб валялся в углу, весь в саже, бессильно прикрыв веки. Он честно пытался заставить себя не думать, но безуспешно: в голове нудно стучали колеса: «Ду-дун, ду-дун… Ду-дун, ду-дун…».

— Они быстро нагоняют нас, — кричал машинист. — А народу-то, народу на паровозе! Какие-то с алебардами, полицейских уйма, еще засаленные людишки в котелках — даже отсюда видно, что шпики. Размахивают — кто чем! Дубинками, тросточками, револьверами! И кричат в один голос: «Тормози!».

Жабб рухнул на колени и сложил лапки лодочкой.

— Дяденька машинист, спасите меня, я все скажу! Я не прачка, то есть не обыкновенная прачка. Я обманул вас, у меня нет детей, — никого у меня нет, никто меня не ждет, — я сирота… Я — жаба… Знаменитый мистер Жабб, помещик. Враги бросили меня в зловонную тюрьму, но моя нечеловеческая отвага, моя железная хитрость помогли мне бежать! Знаете, что везут эти люди? — хлеб и воду, кандалы, солому, — чтобы снова уничтожить меня, — бедного, ни в чем не повинного неудачника.

Машинист сделал строгие глаза.

— Так… За что вас посадили? Выкладывайте!

— Ничего особенного я не сделал, клянусь вам! — Жабби густо покраснел. Взял автомобиль напрокат, хозяева обедали в это время, он им не нужен был. Я не собирался его красть — правда! А люди — особенно, высокопоставленные лица — грубо извратили мои благие намерения. Машинист еще больше помрачнел.

— Сдается мне, вы очень испорченная жаба, и по закону вас следует сдать в органы. Но: осложнения у вас капитальные, да и расстроились вы — глазам тошно. Кроме того, пока я на паровозе, плевал я на полицию! Здесь я командую!.. Это во-первых. Во-вторых: все автомобили — вонючки, на них мне тоже наплевать.

Жабби с постыдным малодушием кивнул и поддакнул.

— И потом, от одного вида плачущего животного, — продолжал машинист, — мне становится плохо и даже стыдно. Так что вперед, Жабб! Посмотрим, кто кого — уж мы постараемся!

Они схватили лопаты и набили топку до отказа. Локомотив дышал искрами, сотрясался могучим телом, ревел; перестук колес сбился в плотный холодный гул, но…

— Бросайте лопату, Жабб. Бесполезно, — вздохнул машинист.

Он утер лицо ветошью, плюнул в сердцах и неохотно признался:

— Налегке идут, черти… Одним словом, хороший у них локомотив. Да-а… Остается одно — тоннель. Это последний шанс, Жабб. За тоннелем начинается густой лес, и вот что мы сделаем. Я войду в тоннель на всех парах, а они, эти ребятки, притормозят у входа, побоятся аварии. На той стороне я сразу — по тормозам, а вы прыг, и в лес. Тут я опять парку подпущу — и пускай догоняют сколько влезет!

Парень довольно погоготал, затем добавил строго:

— Прыгать по моей команде. Понятно?

Они подкинули угля и пулей влетели в тоннель. Втянув голову в плечи, Жабб слушал, как гремела и стонала темнота. Вот так же в детстве — припомнил он — бушевало переполненное шапито, когда заезжий гигант, гортанно рыкая, швырял на арену многопудовые гири, а маленький Жабби в матроске испуганно жался к папе.

Они миновали тоннель, слева и справа все медленней проплывали серебряные деревья, но Жабби не слышал и не видел ничего. Он смотрел в одну точку, светло и печально улыбаясь.

— Вы что, оглохли? — наконец, услышал он. — Приехали! Прыгайте, кому говорят?!

Жабб встрепенулся, прыгнул. Ловко, совсем не поранившись, он скатился по насыпи и укрылся в складке местности. Потом он медленно — якобы гриб растет — приподнял голову.

Его паровоз рванул вагоны, — будто в литавры ударил, грянул туш и скрылся за поворотом. Еще через мгновение тоннель изрыгнул локомотив погони. Его пестрая команда продолжала помавать и бряцать чем попало, выкрикивая охрипшее, неубедительное «Тормози!».

Когда они исчезли из вида, Жабб выпрямился, набрал побольше воздуха в легкие — и рассмеялся от всего сердца, до слез, до боли в животе, — так, как не смеялся со дня безрассудного подвига во дворе «Алого Льва».

Скоро, впрочем, он понял, что смеялся некстати. Как вообще ему пришло в голову веселиться в незнакомом лесу в столь поздний час, на голодный желудок? Вот уж ничего забавного: ни денег нет, ни друзей! Ужина не предвидится. И это ледяное безмолвие вокруг! Шумно загребая лапами, чтобы не слышать тишины леса, Жабби поплелся прочь от насыпи.

После долгих недель заточения в каменном мешке (о котором Жабб, дивясь самому себе, порой вспоминал с нежностью), лес казался ему чужим, резким, даже ехидным. От металлического дребезжания козодоев Жабба бросало в холодный пот, и он замирал в жуткой уверенности, что это стражники задвигают засовы по всему лесу, перекрывая входы и выходы.

Бесшумная белоглазая сова метнулась с ветки, задела крылом плечо Жабба, посмотрела, как несчастный обмер, приняв крыло за руку надзирателя, — и заухала, захохотала глухо, — безобразно и безвкусно, по мнению Жабба.

Потом ему повстречался Лис. С бесцеремонным сарказмом он осмотрел Жабба с головы до пят и сказал, гнусно хихикнув:

— Привет прачкам! Тебе, подружка, самой на мыло пора!

Жабб жадно пошарил глазами по земле, но подходящего камня, конечно же, в этом лесу не было. Такая несправедливость вконец обозлила его; злой, голодный, измотанный, он отыскал дупло, брезгливо зарылся в прошлогодний хлам и собирался было высказать все, что думал о чужбине, но, увы: на этот раз сон оказался сильней ностальгии.

Водяной Крыс не мог понять, отчего ему так неймется. На первый взгляд лето все еще дышало великолепием, и хотя на возделанных землях изумруд сменился золотом, леса порыжели слегка, а кроны рябин налились пурпуром, — гармонии тепла, света и красок еще не коснулось предчувствием близкого разлада. И все же, неугомонный хор садов и полей поутих, и лишь немногие певцы от случая к случаю напоминали о нем предзакатной песней; снова осмелели малиновки, а в воздухе появилось что-то неуловимо похожее на горький аромат перемен и прощаний. Кукушка, разумеется, давно смолкла, но не в ней дело: многие другие пернатые, месяцами бывшие частью пейзажа тоже исчезли, и создавалось впечатление, что в нем день ото дня становится все больше пустого пространства. Крыс, небезразличный ко всем, кто витает в облаках, заметил, что все окрыленные устремились к югу; даже лежа в постели — казалось ему — он мог различить в симфонии ночи взмахи крыл и трепет сердец, покорившихся властному зову.

Подобно всем гостиницам, у Гранд Отеля природы есть мертвый сезон. И когда один за другим постояльцы пакуют вещи, расплачиваются, отъезжают; когда в столовой с каждым обедом прибавляется незанятых мест; когда, за ненадобностью, большая часть комнат заперта, ковры убраны, а горничные уволены, — в такую пору зимующие не могут остаться безразличными ко всей этой беготне, прощаниям, громким обсуждениям маршрутов и гостиниц, — к тому, что источник новых знакомств безнадежно иссякает. Они становятся раздражительными, подавленными. Неприкаянными такими… Откуда эта тяга к перемене мест? Жили бы поживали, как мы — в свое удовольствие. Да знаете ли вы, как хорошо здесь в, так называемый, мёртвый сезон?! Как мило проводим мы время друг с другом — мы, знающие очарование здешних мест!.. Все это верно, вы правы абсолютно, и мы завидуем вам, да-да, очень завидуем… но сейчас нам нужно уехать… обязательно: нас пригласили. А вот как-нибудь в другой раз, о! мы, пожалуй… — ой, смотрите: автобус, нам пора! И они уезжают, улыбаясь, кивая нам из окна, и так мы теряем их и долго смотрим перед собой в горьком недоумении…

Крыс был самодостаточным, привязанным к дому однолюбом, и кто бы ни уезжал, он всегда оставался. Но во время перелета трудно сосредоточиться, и Крыс ничем не занимался. Он подолгу смотрел на реку — она обмелела, осунулась, почернела от густой щетины камышей — вздыхал и уходил бродить по оврагам, пробегал в уже пыльной пожухлой траве пастбищ и нырял в теплое море пшеницы: как спокойно, как величаво волновалось оно, золотое, полное жизни. Он любил побродить здесь. Изнутри это море казалось лесом тугих стеблей, на которые опиралось желтое небо колосьев, и небо это мерцало над головой, что-то шептало тихо. Порой ветер сминал танец, и тогда колосья разбегались, кто куда, пережидали ветер и вновь собирались в весёлом хороводе.

У Крыса и здесь было множество приятелей — целое общество мелких животных, проводивших жизнь в хлопотах, но всегда готовых поболтать и обменяться новостями с гостем. В тот день, однако, хомяки и мыши были чрезвычайно заняты, а оттого рассеянны, правда, в рамках приличия. Одни самозабвенно что-то раскапывали, другие рыли тоннели, третьи, собравшись небольшими группами, изучали планы и фотографии квартир, которые, если верить рекламе, были весьма удобны и уютны, а самое главное — расположены поблизости от Продовольственных складов. Некоторые мыши вытаскивали запыленные чемоданы и сундуки, протирали, проветривали их, а кое-кто уже утрамбовывал свои пожитки. Вокруг трудились готовые к отправке кули и тюки с пшеницей, желудями, ячменным зерном и всяческими орешками.

— Привет, старина! — вскричали они, завидев Крыса. — Давайте сюда, пособите нам — нечего с лапы на лапу переминаться.

— Что это вам в голову взбрело? — холодно спросил Водяной Крыс. — Вы прекрасно знаете, что сейчас не время думать о зимних квартирах. Еще жить и жить.

— Так-то оно так, — отозвался один из хомяков в стыдливом замешательстве, — но, как говорят в народе, готовь сани летом, не так ли? — хомяк хихикнул. — Понимаете, дружище, нам абсолютно необходимо перевезти меблишку со скарбом да припасцы до того, как эти страшные машины начнут тут косить, что попало. И потом, вы же знаете, — с квартирками сейчас не фонтан: чуть зазеваешься — и пиши пропало, все разберут. А сколько с ремонтом провозишься? в сарай семью не повезешь? Рановато, конечно, ваша правда, но ведь мы только собираемся, а?

— Плюньте вы на сборы, — поморщился Крыс. — Отличный денек. На лодках покатались бы, что ли. Пикник можно сообразить или еще что-нибудь, честное слово.

— Большое спасибо, но я очень боюсь, что сегодня не выйдет, — скороговоркой ответил хомяк. — А вот в другой раз — другое дело. У нас и времени побольше будет…

Крыс презрительно фыркнул, резко повернулся, собираясь уйти, — и упал, споткнувшись о шляпную картонку. В ответ на его оскорбительные замечания хомяк расправил грудку и довольно сухо пропищал:

— Вот если бы мы были осторожней и смотрели под ноги, мы бы не расшиблись… и из себя не выходили. Намотайте это на ус, Крысси. Присядьте в сторонке да подождите: через пару часиков мы, возможно, освободимся и займемся вами.

— Похоже, вы до самого Рождества не «освободитесь», — брезгливо передразнил Крыс и пошел прочь.

Подавленный возвратился он к реке — к старой, верной Реке, которая в неостановимом своем движении никогда не суетилась, вещей не паковала, не уезжала на зимние квартиры.

В тростнике, окаймлявшем берег, Крыс разглядел ласточку. Вскоре к ней присоединилась еще одна, потом еще, и втроем они завели серьезный разговор, беспокойно перебирая лапками, негромко, но взволнованно щебеча.

— Как? Уже? — приблизившись, спросил Крыс. — Что за спешка? По-моему, это просто неразумно.

— О нет, мы еще не улетаем — вы это имеете в виду? — сказала первая ласточка. — Мы лишь строим планы, обсуждаем всяческие мелочи: как полетим, где заночуем. Предвкушаем, одним словом. Без таких бесед удовольствия вдвое меньше.

— Удовольствия? — Крыс поднял брови. — Непонятно. Раз уж вам придется покинуть эти места и друзей, которым будет не хватать вас, и уютные гнезда, куда вы недавно вселились, — что ж, когда пробьет час, вы, без сомнения, встретите его мужественно: справитесь с трудностями, неудобствами, новизной — и при этом не покажете вида, что сердца ваши страдают. Но как можно с удовольствием думать об этом? Тем более — говорить?!

— О, вы, конечно, не поймете нас, — сказала вторая ласточка. — Сначала мы чувствуем внутри какое-то волнение, сладкое беспокойство; потом слетаются воспоминания: одно за другим, словно голуби к дому. Ночами они парят в наших снах, днем летают и кружат вместе с нами. Постепенно возвращаются запахи, звуки, названья давно позабытых мест, и память зовет нас к ним, и мы жадно говорим, расспрашиваем, сравниваем, чтобы воспоминания стали еще живее.

— Может, останетесь? Хоть раз? — печально предложил Крыс. — Мы сделаем все, чтоб вам понравилось. Вы не представляете, как интересно мы живем, когда вас здесь нет.

— Один раз я попробовала остаться, — отозвалась третья ласточка. — Так привязалась к местам, что когда пришло время, ни в какую не хотела лететь. И настояла на своем: друзья улетели без меня. Несколько недель было сносно, но потом! Тоска бесконечных ночей! Промозглые серые дни! Воздух мокрый, липкий и такой холодный! — ни одного комара не высмотришь. Не-ет, ничего хорошего не вышло, и я сдалась: бурной ночью стала на крыло и полетела. Сильный восточный ветер снес меня вглубь страны, в горы. Там сплошной стеной стоял снег, и я с трудом пробивалась по узким ущельям, — да, в такой борьбе не просто одержать верх! Никогда не забуду, каким блаженством было снова почувствовать прикосновение солнца, когда я спускалась к озерам — таким голубым, таким безмятежным! Прошлое было дурным сном, будущее казалось праздником, и я легко и неторопливо продвигалась к югу; как могла, растягивала удовольствие, гостила подолгу, — но не дольше, чем велел Зов. Нет! я получила предостережение и никогда больше не решусь спорить с его волей.

— Зов Юга, о Зов Юга, — мечтательно защебетали ласточки. — Его напевы, его ароматы, его лучистый воздух!.. А помните, как в прошлом году…

И ласточки, забыв о Крысе, окунулись в томительные воспоминания, а он зачарованно слушал их, и сердце в его груди горело. Он понял, что и в нем, наконец, зазвучала она, до сей поры дремавшая потаенная струна. Если болтовня влюбленных в юг птиц, их бледные, подержанные рассказы смогли пробудить в нем такое, новое, такое захватывающее переживание, то что, в таком случае, может сделать миг настоящей встречи: живое прикосновение южного солнца, вдох ветра, настоянного на пряных ароматах?

Отрешенно прикрыв глаза, он отдался грезам, а когда снова глянул на реку, застывшей свинцовой лентой показалась она ему, а поля — тусклыми и бесцветными. Верное сердце дрогнуло от обиды на влюбчивую, впечатлительную натуру Крыса.

— Зачем же вы возвращаетесь к нам? — ревниво сощурился он. — Чем привлекает вас наше убогое, унылое захолустье?

— Вы забыли весенний зов. Он тоже обращен к нам, — промолвила первая ласточка. — Зов росы на лугах и тенистых садов, зов тёплых прудов, где стадами пасутся козявки, и запахов свежего сена. Зов колоколен, созданных для наших гнездовий, и амбаров, и риг, и коровников, — для кого этот зов?

— Неужели вы думаете, — заметила вторая ласточка, — что из всех живых существ только вы один тоскуете по гулкому всхлипу кукушки?

— Придет время, — сказала третья, — мы соскучимся по дому, и нас неудержимо позовут к себе белые лилии английских рек. А сегодня все здесь кажется тусклым и худосочным. И чужим… Сейчас другое волнует нашу кровь.

Они вернулись к беседе. На этот раз их самозабвенные трели воспевали фиолетовые моря, смуглые пустыни, изумрудных ящериц на белых руинах.

Не находя места Крыс бродил по округе. Он взобрался на холм, мягко вздымавшийся от северного берега реки, и лежал там, глядя на далекую цепочку гор. Эти высокие холмы закрывали собой юг и были незатейливым горизонтом, Лунными Горами, пределом, за который воображение Крыса не заходило, да и не стремилось туда. Там не было ничего такого, о чем бы он желал знать. В тот день, однако, не смотреть в сторону юга он не мог: душа ныла, как только он отводил взгляд от гибкой черты, над которой чистое небо, казалось, дышало обещанием. В тот день невиданное и неведомое заслонило собой все, став единственной реальностью. До самых холмов царила теперь пустота, а за ними — за ними открывалась многоцветная жизнь, которую душа Крыса представляла так отчетливо! Какие моря шумели там! — ослепительные, в розовых барашках! Какие солнечные берега и белые виллы на фоне оливковых рощ! И тихие гавани со стаями стройных парусников, готовых отплыть к островам вин и специй — к островам, от изобилия почти затонувшим в томных волнах!

Встав на ноги, он начал быстро спускаться к реке, но… передумал и отправился к пыльной дороге. Он улегся на обочине в густых прохладных зарослях поразмыслить о ней, о мире чудес, к которому она вела, о странниках, истоптавших ее в пыль, о лучшей доле и приключениях, которые они искали или нашли, не ища, — все там, все там, за холмами!

Он услышал шаги: кто-то устало ступал по дороге. Это был Крыс, причем весьма припорошенный пылью. Поравнявшись, путник приветствовал аборигена вежливым жестом, в котором было что-то заморское; с минуту постоял в нерешительности, а затем, приятно улыбнувшись, свернул с дороги и сел в тень рядом с местным Крысом. Отметив его утомленный вид, Водяной Крыс не стал задавать вопросов, догадываясь, о чем он может размышлять. К тому же, Крыс знал, как животные ценят молчаливое общение, когда отвердевшие мускулы постепенно отходят, а мысли, разметанные тряской, приходят в порядок.

Странник — худой, с заостренными чертами лица, — был сутуловат; тонкие длинные лапы его слегка подрагивали. На щеках, сбегаясь к глазам, темнели морщины; золотые серьги украшали аккуратно посаженные уши весьма изысканной формы. Он был одет в полинялый бело-голубой свитер; первоначальный цвет его брюк, скрытый заплатами и пятнами грязи, тоже был голубым, и голубым был узелок, в котором хранились его пожитки.

Немного передохнув, Странник понюхал воздух и осмотрелся.

— Это запах клевера, чуете? — подуло сейчас? — заметил он. — А вот коровушек слышно: они щиплют траву и шумно выдыхают после глотка. Где-то пшеницу жнут… Там, у леса, синяя полоска дыма — деревня, видать… Река-то рядышком: кулик попискивает, да и по вашей выправке видно. Речник? Да… Все будто спит, и в то же время идёт своим чередом. Справная у вас жизнь, уважаемый, — лучше не найдешь, это точно… Надеюсь, у вас хватает сил на такую жизнь?

— Да, это настоящая жизнь, — без обычного воодушевления отозвался Крыс. — Только так и стоит жить.

— Я не совсем это хотел сказать, — осторожно возразил чужеземец, — но… лучше не найдешь, это верно. Я пробовал так жить, и я знаю. А как раз потому, что я только что пробовал, — полгода так жил, — и понял, что лучше жизни не бывает… да… потому-то вот он я: лапы стерты, голодный, топаю прочь от такой жизни, на юг, на старый зов, назад — к прошлому… К истинной — к своей жизни, с которой мне никогда не порвать.

«Выходит, и он туда же?» — удивленно подумал Крыс и спросил:

— Откуда путь держите?

Спрашивать, куда направляется путник, Крысу не хотелось.

— Милая фермочка, — коротко ответил Странник. — Там примерно, — он кивнул на север. — Пожаловаться не на что: у меня было все необходимое, все, что я вправе требовать от жизни, и даже больше. А я — здесь. И мне здесь хорошо с вами, потому что я уже здесь. Много миль осталось за спиной, и страна моей души на несколько суток ближе.

Его горячие глаза будто прикипели к горизонту, а уши искали какого-то звука, недостающего в звучных аккордах полей, пастбищ и скотных дворов.

— Вы не из наших, — сказал Крыс. — И фермером вас пока не назовешь. Насколько могу судить, вы родом не отсюда.

— Совершенно верно, — отозвался пришелец. — Я из корабельных крыс буду. А родом из Константинополя, хотя и там я в каком-то смысле иностранец. Слыхали о Константинополе, дружище? Сказочный город. А какой древний и знаменитый! Может, слыхали о Зигурде, короле норвежском, и о том, как он с пятью дюжинами кораблей приплыл в Константинополь? Он гарцевал по улицам, покрытым парчой в его честь. Императорская семья обедала на его флагмане… Когда Зигурд уплыл, многие из его людей остались служить в личной гвардии императора; мой предок тоже остался — на одном из дарованных кораблей. Мы всегда были мореплавателями, наше семейство. Для меня город, где я родился, такой же дом родной, как и все хорошие порты от Константинополя до Темзы. Я знаю их, и они знают меня. Высади меня в любом из них — и я дома.

Водяной Крыс слушал с возрастающим интересом.

— Вы, наверное, отправитесь в кругосветное плавание? — предположил он. — Месяц за месяцем в открытом океане, кончаются продукты, пресная вода на исходе, а душа сливается с бескрайностью простора, и все такое?

— Ни в коем случае, — улыбнулся Морской Крыс. — То, что вы описали, не по мне. Мы каботажники, плаваем на торговых судах и редко теряем из вида сушу. Веселое житье-бытье — вот, что мне нравится. О, эти южные порты! романтика запахов и ночных огней у причалов!

— Что ж, это, пожалуй, интересней, — заметил Крыс с большим сомнением в голосе. — Тогда, если у вас есть настроение, расскажите мне, пожалуйста, об увольнениях на берег и о том, какой урожай впечатлений может собрать там духовно развитое животное, — чтобы согреть воспоминаниями холодные дни старости… Дело в том, что последнее время, признаюсь честно, я не очень доволен жизнью: она кажется мне до обидного узкой и ограниченной.

— Мое последнее плавание, — начал морской волк, — завершилось в этой стране покупкой фермы, на которую я возлагал большие надежды. Рассказ об этом плавании даст хорошее представление о плаваньи вообще и о моей красивой жизни в частности. Как обычно, оно началось с семейного скандала. Когда он был в самом разгаре, я сел на небольшое торговое судно и из Константинополя по классическим морям (там, кстати, каждая волна — это памятник) отправился к греческим островам и Леванту. Ярче золота были те дни! а ночи — о, бальзам тех ночей! Повсюду друзья: жару проспим в прохладном храме или заброшенном колодце, а на закате — пир горой, песни поем, смотрим на огромные звезды в бархате неба… Оттуда мы ушли в Адриатику: берега, потонувшие в благоухании роз, аквамарина и янтаря; мы стоим в уютных гаванях, блуждаем по старинным городам, и наконец, ранним утром солнце царственно восходит за нашими спинами — по золотой тропе мы вплываем в Венецию… О, Венеция — прекрасный город, где крысы могут безбоязненно прогуливаться в свое удовольствие, а придет усталость — можно устроиться на набережной Гран Канала и пировать, пока воздух наполнен музыкой, а небо — звездами. Отражаясь, блещут огни на полированных носах туда-сюда снующих гондол: канал так ими забит, что можно перейти его не замочив лап! Ну, а еда? Вы любите устриц?.. Впрочем, не стоит об этом сейчас.

Некоторое время он молчал, молчал и Крысси: захваченный повествованием, он плыл по Гран Каналу мечты, внимая призрачной песне, звеневшей меж зыбких и серых, облизанных волнами стен.

— Мы отправились к югу, — продолжил Морской Крыс, — вниз по итальянскому сапогу, заходя во все порты. Мы достигли Палермо, и там я покинул судно, решив всласть погостить. Я стараюсь не привязываться к кораблям: от этого становишься тупым и предубежденным. Кроме того, Сицилия — мой любимый уголок. Я там со всеми знаком, и мне нравятся тамошние нравы. Много веселых недель прожил я на острове, гостя у всех друзей по очереди. Когда беспокойство вновь овладело мной, я воспользовался услугами судна, торговавшего с Сардинией и Корсикой… Какая это радость — снова ощутить на лице свежий ветер и солёные брызги!

— А там не очень жарко и душно — внизу, в трюме? Кажется, так называется? — спросил Водяной Крыс.

Глянув на собеседника, мореплаватель то ли глазом моргнул, то ли бровью повел — не разобрать было.

— Я старый морской волк, — скромно заметил он. — Меня вполне устраивает капитанская каюта.

— И все-таки это тяжелая жизнь, что ни говорите, — в глубокой задумчивости пробормотал Крыс.

— Да, — для команды, — весомо возразил Морской Крыс, снова, кажется, моргнув глазом.

— На Корсике, — продолжил он, — я снова сменил корабль и с грузом вина отбыл на материк. К вечеру мы пришли в Алассио, стали на рейд, подняли бочонки из трюма и, спустив их за борт, связали длинной вереницей. Затем матросы уселись в шлюпки и двинулись к берегу, волоча за собой неуклюжую процессию бочек — словно целую милю добрых сарделек. На песчаном берегу их ждали с лошадьми; лошадки потащили канат вверх по крутой улице, и бочки самым отрадным образом погромыхивали и лопотали. Когда все до одной оказались на суше, мы хорошо подкрепились и отдохнули, а уж потом до утра сидели с друзьями за винцом и разговаривали… Оттуда я ушел к оливковым рощам — хотел малость побездельничать. Островов, кораблей и плаваний было уже предостаточно, и я повёл ленивую жизнь среди крестьян, — большей частью лежал, наблюдая за их работой, или забирался на прибрежные скалы и, вольготно там растянувшись, любовался Средиземным морем подо мною. Мало-помалу, в прогулочном темпе, добрался я до Марселя, а там — встречи с закадычными друзьями, тоже мореходами, экскурсии на огромные океанские корабли — и снова пирушки, пирушки! Не говорите мне об устрицах! Порой во сне я вижу марсельских устриц — и просыпаюсь в слезах!

— Ваши слова напомнили мне, — сказал вежливый Крыс, — что однажды вы вскользь упомянули, что голодны, и мне следовало заговорить об этом раньше. Вы, конечно, повремените, чтобы покушать со мной? Нора моя неподалеку, добро пожаловать, подкрепимся.

— Как просто, добро, по-братски с вашей стороны, — растрогался Странник. — Я действительно был голоден, когда встретил вас, а с тех пор, как я совершенно случайно и неосторожно вспомнил об устрицах, муки мои стали нестерпимы. Но просьба к вам: принесите еду сюда. Я не любитель трюмов и оставляю палубу лишь по принуждению; и потом, пока мы едим, я смогу рассказать вам ещё кое-что относительно моих странствий и смелой жизни. Мне она кажется интересной, да и вам, по вниманию судя, тоже пришлась по вкусу. Если же мы сядем в доме, ставлю сто против одного, что я тотчас усну.

— Великолепная мысль! — согласился Крыс и поспешил домой.

Там он смахнул пыль с корзинки для пикников и начинил её нехитрой снедью. Памятуя о происхождении и вкусах Странника, он не забыл погрузить французский батон в три локтя длиной, палку разившей чесноком колбасы, головку сыра, богатого слезой, и значительную, оплетённую ивой бутыль цвета зорь виноградного Юга. Бегом возвратившись, он принялся выкладывать содержимое на траву и розовел: гость то и дело чмокал, закатывал глаза и сочил похвалы вкусу и расторопности хозяина.

После нескольких минут энергичной борьбы голод отступил, и Морской Крыс продолжил экскурсию. Он провел бесхитростного слушателя вдоль побережья Испании, побродил с ним по Лиссабону, Опорто и Бордо, показал славные гавани графств Корнуолл и Девон и по Каналу подошел к пристани, где он, обветренный и закаленный, ощутил первый волшебный вдох новорожденной весны и загорелся весь, и прочь поспешил, мечтая о мирной жизни селянина вдали от изнурительных морей…

Очарованный Крысси всюду следовал за Скитальцем, и сердце его спотыкалось, трепеща от ужаса и восторга: день за днем он поборал непогоду, теснился на рейдах, на приливе проскакивал мели, поднимался по рекам, которые, словно детишек, баюкают на излучинах копошливые города, и наконец, со вздохом сожаления оставил поводыря в слащавой деревне, о которой Крысси страстно хотел не слышать ни слова.

К этому времени завершилась их трапеза. Скиталец посвежел, распрямился; в хриплом голосе его прибавилось силы и властного обаяния, глаза заискрились, отражая свет невидимых маяков, и когда он, наполнив бокал светлым румянцем Юга, склонился к Крысу, у того перехватило дух от глубины этого голоса, этих глаз. Их свет переливался и пенился зелено-седыми волнами северных морей, в бокале жарко дрожал чистейший рубин, словно самое сердце Юга, бившееся вровень с обветренным сердцем морехода. Два огня — переменчивый серый и неиссякаемо алый — растопили волю Крыса, подчинили, лишили сил: вне их свечения мир стал немыслим, отодвинулся куда-то и бесследно исчез.

Мореход говорил, и чудные звуки разливались приливом; временами казалось, что речь его — вовсе не речь, а дружное «гей» матросов, выбирающих мокрый якорь, гул вантов в реве Нордоста, раздольная песня рыбака, тянущего невод на абрикосовом фоне заката, звон гитары и стон мандолины в ленивой гондоле. Хриплый голос то был — или горькие всхлипы ветерка в парусах, переходившие в тугие рыдания, в отчаянный порыв — и стихавшие в мелодичный, упругий гуд такелажа? Все эти звуки отчетливо слышал Крыс — и еще: голодные жалобы чаек и альбатросов, мягкий рокот разбитой волны и шипение гальки. Снова слышалась речь, и Крысси насмерть дрался в переулках, бражничал, заводил и терял друзей в рискованных затеях. Он искал сокровища на островах, рыбачил в тихих лагунах, целыми днями дремал на теплом белом песке. Он видел чудищ океанской бездны и тралы, набитые живым серебром; слышал рык вздыбленной бурей волны и веселую музыку с палубы океанского лайнера, скользившего гигантским размытым пятном в голубом тумане. Он возвращался домой: вот и мыс позади, открылись огни причала, группки встречающих машут лапами и радостно кричат… грохот трапа… Идти по земле непривычно, — благо, что недалеко: вон туда, на горушку, где сквозь пунцовые шторы зазывно, почти по-домашнему теплятся свечи.

Наконец, сквозь этот сон наяву он увидел, что мореход встал на ноги, но голос еще не умолк, и зеленые брызги прибоя в его глазах все еще чаровали Крыса.

— А теперь, — вкрадчиво сказал Странник, — теперь мне пора. Много длинных пыльных дней я буду идти на северо-запад, пока не увижу седое море и городок на скале. Скала круто спускается к гавани, и вместе с ней — улицы и дома, и деревья. Как хорошо я знаю этот город! Дверь отворена, и ты смотришь из темной прохлады дома в светлый проем; взгляд бежит по теплу ступеней в розовом тоннеле цветущей валерианы, пролет за пролетом — вниз, и там упирается в голубой лоскуток моря. На нем лодочки, пришвартованные к кольцам старинной набережной, выписаны так чисто! — совсем как те, из детства, в которых я, бывало, так любил копошиться… В волнах прилива плещется лосось, косяки макрели играют у набережной и на отмелях, а мимо окон днем и ночью скользят большие суда — одни к причалу, — другие — в открытое море. Туда, в эту гавань, заходят корабли всего мира; там, в час, назначенный судьбою, бросит якорь и мое судно — судно, которое глянется мне. Я забуду о спешке, выжду и присмотрюсь, пока сердце мое не скажет: «Вот корабль твоей души — он нагружен по ватерлинию, он целит бушпритом в море… Он ждет тебя.» И тогда я проникну на борт — на лодке или канатом, — а одним пронзительным утром проснусь от топота и песен матросов, треска брашпиля и грохота якорной цепи. Мы поставим кливер и фок, дома сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей поплывут мимо, и странствие началось… Мы подойдем к мысу, и мачты отряхнут паруса, а за мысом они всполошатся и туго взлетят, встретив ветер, — северный ветер, приятель! северный ветер, всегда нацеленный к югу!.. И ты тоже придешь туда, мой младший брат. Дни уходят за днями, и ни один из них не вернется, а Юг все ждет тебя. Стань на дорогу, послушайся зова в сердце своем, не упусти мгновенье — оно не вернется! Один упоительный шаг, стук двери за спиной — и ты вступил в новую жизнь, а старая канет. Когда-нибудь потом, когда много воды утечет, и чаша жизни опустеет, ты сможешь вернуться в свой дом и сидеть у родной реки, вспоминая и радуясь сердцем. Ты легко догонишь меня: ты молод, а я много пожил, и шаг мой не резв. Я не стану спешить, буду медлить, буду оглядываться и, конечно, увижу тебя: неторопливо и беспечно приблизишься ты, а на твоем лице отразится Юг!

Голос слабел и вскоре вовсе исчез — так комар гудит мимо уха. Крысси сидел омертвелый, глядя прямо перед собой. Когда взгляд его ожил, Крыс различил там далекую точку, голубое пятнышко на светлой дороге.

Он машинально встал и упаковал корзинку — старательно, без суеты. Машинально возвратился домой, собрал самое необходимое и вместе с любимыми безделушками сунул в ранец. Действовал он медлительно, передвигался, словно лунатик, полуоткрыв рот. Он забросил ранец на плечи, сосредоточенно выбрал посох для скитаний и безо всякой спешки, но и без колебаний переступил порог.

И столкнулся с Кротом.

— Ой! Вы куда собрались, Крысси? — удивленный Крот схватил друга за руку.

— На юг иду. Вместе с ними, — посторонним голосом ответил Крыс, не взглянув на Крота. — Сначала к морю, там — на корабль, и — к берегам зова моей души.

Он двинулся вперед: все так же медленно, массивно, бесповоротно. Робея, Крот растопырил лапки и заглянул в глаза друга. Под фарфоровым глянцем немигавших глаз змеились и мерцали серые искры. Это были глаза другого животного! Более не раздумывая, Крот сцепился с ним, втащил в дом и повергнул на пол.

Несколько мгновений Крыс стойко боролся, потом силы оставили его, веки тяжело сомкнулись, и он затих, зябко подрагивая. В ту же минуту Крот помог другу подняться и проводил в кресло. Крыс сжался, словно подзорная труба, более не надобная, провалился в себя, обмяк; дрожь заметно усилилась и временами переходила в приступ бесслезных рыданий.

Заперев двери, Крот спрятал ранец в шкаф, сунул ключи в жилетный карман и уселся напротив друга — ждать окончания странного припадка. Мало-помалу Крыс погрузился в тревожную дремоту, прерывавшуюся судорогами и невнятным бормотанием о вещах необычных, диких и зарубежных на взгляд простоватого Крота. Вскоре, по счастью, Крыс крепко уснул.

Чтобы отвлечься от беспокойных раздумий, Крот с головой ушел в домашние хлопоты, а когда впотьмах вернулся в гостиную, Крыс сидел на том же месте, но уже бодрствовал — безучастный ко всему, молчаливый и удрученный. Крот бросил беглый взгляд в глаза друга и, удовлетворенно отметив, что они чистые и карие, как прежде, сел рядом и предпринял бодрую попытку помочь ему все припомнить.

Бедный Крысси, постепенно разгораясь, прилагал все усилия, чтоб объяснить происшедшее, — но мог ли он уместить в пресные ледышки слов самое главное — горячую дрожь влюбленного сердца! Вспомнить вслух прозрачные голоса моря, певшие ему; передать колдовскую вязь Морехода — разве он мог? Теперь, когда рухнули чары, похоронив под собой обаяние дня, даже сам Крыс, перебирая в памяти обломки, не мог сложить из них то, что лишь час назад казалось Единственным. А Крот? Крот ничего не понял. Да и не мог понять. Для него было ясно одно: припадок это или приступ — неважно; главное, Крыс не свихнулся, хотя трясло его преизрядно. Он, правда, потерял интерес к повседневным радостям жизни, но это пройдет. Все проходит.

С выражением полного безразличия Крот ненавязчиво сменил тему и заговорил о предстоящей жатве, вспомнил горы пахучего сена на телегах и лошадей, поводящих боками; восход луны над убранными полями и причудливые тени от скирд. О румяных яблоках и поспевших орехах говорил он, о вареньях, моченьях, соленьях (пора бы, кстати, заняться) и потихоньку, попросту, доковылял до бесед у камина лютой зимой… Крот так разошелся, что голос его задрожал, а на глаза навернулись слезы.

Крыс начал изредка вносить лирические уточнения. Глаза его прояснились, оторопь, похоже, начинала проходить.

Чуткий Крот выбежал из гостиной и тотчас вернулся с карандашом и бумагой.

— Вы уже целую вечность стихов не писали! — ворчливо заметил он, разглаживая лист перед Крысом. — Могли бы и поработать сегодня, вместо этих… ну, раздумий, так сказать. Набросайте что-нибудь, и вам сразу полегчает. Если это будут всего лишь стихи, разумеется.

Крыс брезгливо оттолкнул от себя лист, но Крот, понемногу начинавший разбираться в животных, воспользовался мелким предлогом и вышел. Когда он чуть погодя заглянул в комнату, Крыс был совершенно поглощен: глухой ко всему, он то грыз карандаш, то быстро-быстро строчил по бумаге. Сгрыз он больше, чем написал, это верно, — но как отрадно было смотреть на выздоравливающего поэта!

Рассвет всегда чудо, но утро, о котором пойдет речь, было чудесным вдвойне: м-р Жабб, эсквайр и т. д. проснулся вместе с солнцем, причем не менее самостоятельно. Он мог проснуться и раньше, затмив самое солнце, но этому помешала его железная закалка: в течение нескольких недель его ложем были солома да камень, и поэтому лишь к утру он почувствовал, что пальцы ног почти звенят от холода.

Незашторенное дупло дерева, в котором он остановился, обращено было на восток, а это, как известно, серьезное неудобство. Первые же лучи солнца принялись щекотать Жаббу ресницы, он как бы чихнул глазами — раз, другой, третий — и совершенно растерял сон. А снилось ему, будто спал он не в дупле на чужбине, но в спальне с окном в стиле Тюдор, причем, в такую морозную ночь, что все без исключения постельные принадлежности подняли мятеж, недовольные произволом внешней среды. «Хватит! — вскричали они. — Натерпелись. Мерзни один!» — и убежали на кухню греться. Жабби встал с кровати и, как был, босиком, все шел и шел за ними по ледяным камням коридоров, протянув руки, упрашивая образумиться, прекратить беспорядки.

Проснувшись, он сел, потер посиневшие ступни, потом — глаза. Поискав небо, аккуратно нашинкованное решеткой, и не найдя его, он часто-часто заморгал, попытался вскочить на ноги, но не смог: сердце его, жарко дрогнув, разлилось по телу тугим теплом — Свобода! Жабби все вспомнил.

Свобода! Одно это слово, одна мысль стоит пятидесяти одеял! Жабби стало уютно и тепло от сознания, что мир с нетерпением ожидал его триумфального возвращения, как и прежде готовый служить ему, забавлять, всюду быть рядом; мир, слегка постаревший за время разлуки, — как и подобает истинному другу — но все такой же преданный и нежный.

М-р Жабб встряхнулся, с помощью растопыренных пальцев вычесал из волос труху и, завершив на том утренний туалет, отправился в путь. Солнце дружески подталкивало его в спину — шагай, мол, — и он шагал — широко, вольно; голодный, но уверенный в себе, мокрый от росы и счастливый.

Мир в то утро принадлежал только ему. Кончился гулкий и розовый лес, и открылось небо — до оскомы лазурное небо над бескрайней зеленью полей — широких, чистых, манящих.

Вокруг не было ни души, и оттого проселок, казалось, обрадовался Жабби, завилял пыльным рыжим хвостом, словно бродячий пес, давно искавший попутчика. Жабба, впрочем, такой попутчик не устраивал: дорогам все равно куда и с кем идти; спору нет, и нам порой приятно побродяжничать с ними, но для таких прогулок необходимо иметь чистую совесть и полные карманы денег; кроме того, надо быть уверенным, что никто не прочесывает окрестности с отвратительным намерением посадить вас в тюрьму. Практичному мистеру Жаббу, понятно, было очень небезразлично, в какую сторону идти; лиризм утренней прогулки мало интересовал его, и, в сердцах, он зашагал нервно, разве что, не пиная вызывающе бессловесного спутника.

Вскоре рядом с проселком появился малыш-канал и, словно щенок, в прилежном молчании засеменил бок о бок со старшим братом.

— Чтоб вам пусто было! — огрызнулся Жабб, раздосадованный их немотой. — Черт с вами! Одно понятно: вы вышли откуда-то и, следовательно, ведете куда-то.

Неоспоримая стройность умозаключения успокоила Жаб-ба, и он, криво усмехнувшись, процедил:

— Это факт, мой мальчик. Они куда-то ведут. И факт сей даже вы, мистер Жабб, не сможете опровергнуть, — так что идите-помалкивайте.

Он намеревался возразить себе, да не успел: из-за поворота, едва перебирая ногами и будто в великом сокрушении тряся седой гривою, вышла лошадь. От хомута на вытянутой шее тянулся канат, и с каждым шагом лошади он то натягивался, то долгою дугой провисал до самой воды — грузный, влажный, усыпанный жемчугом капель. Пропустив ее, Жабб остановился, осторожно и выжидательно поглядывая на медлительный танец каната — туда, где, еще не видимый за излукой, судьба приготовила ему новый сюрприз.

Это была баржа: тупоносая, с высокой, ярко раскрашенной палубой, она выплыла навстречу Жаббу громоздкой лебедицей, гоня перед собой упругую волну; на корме, обняв руль мускулистой рукою, покоилась хозяйка судна — крупная женщина в накрахмаленной панаме.

— Прекрасное утро, мадам, — прогудела она, поравнявшись с Жаббом.

— Трудно не согласиться с вами, мадам, — вежливо ответил он и пошел берегом рядом с баржей. — Утро прекрасное, но не для тех, у которых серьезные неприятности, подобно мне. Скажем, есть у меня замужняя дочь и посылает телеграфом, срочно к ней приехать, что я и делаю, а сама не знаю, что стряслось или вот-вот стрясется и готовлюсь к самому худшему, как сами знаете, если у вас материнское сердце, мадам. И вот иду, а работаю я, знаете ли, прачкой работаю — работа без присмотра осталась, и детки без присмотра, а других таких озорных да вредных бедокуров свет не видывал… А еще я деньги потеряла и дорогу потеряла, а что касается до дочки, то я думать боюсь, что там у нее случилось.

— Интересно, где бы она могла жить, дочь-то ваша? — спросила женщина.

— Недалеко от реки, мадам. Там еще дом красивый такой, Жаббз-Холл называется. Не слыхали? Далеко это?

— Жаббз-Холл? Так я туда и плыву, — ответила женщина. — Через пару миль канал впадет в реку, чуть выше Жаббз-Холла, а там идти-то всего ничего. Садитесь на баржу, я вас подброшу.

Она пристала к берегу, и Жабб, захлебываясь в изъявлениях робкой признательности, легко прыгнул на палубу и уселся там, весьма довольный. «Опять удача! — хихикнул он в кулачок. — Наш Жабби снова на высоте… как всегда!»

В величавом молчании хозяйка вырулила на середину канала, где и сочла возможным возобновить беседу.

— Стало быть, держите прачечную, мадам? — спросила она вежливым басом. — Не сочтите за фамильярность, но бизнес у вас недурственный, я бы так сказала.

— В нашей стране это самое милое дело, мадам! — с жаром ответил Жабб. — От господ отбою нет — ни к кому не пойдут! Только в мое заведение. Видите ли, я знаю толк в своем ремесле. Постирать, погладить, накрахмалить господское бельишко? — милости прошу! Все будет сделано буквально на моих глазах.

— То есть вы, конечно, не сами это делаете? — с уважением осведомилась хозяйка баржи.

— Что вы! Я девушек содержу, — мягко сказал м-р Жабб. — Двадцать или около того. Они у меня не покладая рук трудятся, как проклятые! Мы-то с вами знаем, что такое девушки! Капризные, мерзкие вертихвостки — так я их называю.

— Золотые слова, — от всей души подтвердила хозяйка, — но вы, как видно, умеете задать жару своим бездельницам. Жабби многозначительно хмыкнул.

— А скажите, лично вы любите заниматься постирушкой? — помолчав, спросила женщина.

— Просто обожаю, — признался Жабби. — Поверите ли: как увижу где корыто с бельем, так прямо слабею вся. Да и дается она мне легко, стирка-то. Истинное наслаждение получаю, что там скрывать!

— Как хорошо, что мы с вами встретились, — задумчиво протянула хозяйка. — Это подарок судьбы для нас обеих.

— О чем вы, собственно? — переполошился мистер Жабб.

— О чем? Взгляните, как я живу! — всхлипнула хозяйка всем телом. — Люблю стирку не меньше вашего, а когда мне стирать? Приходится вертеться у руля: муженек у меня никудышный, так и норовит пофилонить и с баржи удрать, — на личную жизнь ни минуты нет. Вот сейчас, пожалуйста: где он? Хорошо хоть у лошади мозгов хватает лямку тянуть. А мой — что? Свистнул пса и пошел, видите ли, на охоту, зайчишка, мол, к обеду раздобыть. Что б он там ни бубнил, а раз со своим псом отправился, не видать им зайца: двух дураков легче заметить. Вот и спрашивается: когда мне постирать в свое удовольствие?

— Да что вы все о стирке? — пугливо улыбнулся Жабби. — Старайтесь думать об этом зайчике. Аппетитный такой, жирный заяц, клянусь вам. Лучок-то прихватили?

— Что вы, кроме стирки я ни о чём думать не могу. Как можно болтать о каких-то зайцах, имея возможность прекрасно провести время? В углу каюты целая гора моего белья валяется. Возьмите оттуда кое-что — не рискну Объяснять такой порядочной женщине, как вы, что именно… да вы поймете: самое необходимое — и простирните по дороге. Корыто, мыльце — все есть. Котёл с кипятком на очаге, ведерко для холодной воды — вон там висит. Какое-никакое, а все развлечение для вас. А то мне прямо неудобно смотреть: сидит гостья и знай, на природу любуется да зевает от скуки. Негостеприимно получается.

— Давайте я лучше порулю! — слабо протестовал Жабби. — Тогда вы сможете стирать, сколько влезет. Я ведь испортить могу, или не так сделаю что. Мне мужские вещи попривычней будут. Другой профиль, так сказать.

— К рулю сядете? — хозяюшка добродушно рассмеялась. — Здесь опыт нужен, — к рулю она сядет! И потом, занятие это скучное, а я порадовать вас хочу. Нет уж, — вы наслаждайтесь всласть, порулю сама, так и быть. Не лишайте меня удовольствия сделать вам приятность.

Попался! Жабб повертел головой в поисках выхода, оценил расстояние до берегов, сник и молча отдался воле рока. «Если на то пошло, стирать и дурак сможет!» — в гордом отчаянии подумал он.

С грохотом вытащив из каюты корыто, он швырнул туда охапку белья из кучи, плеснул воды и, вспомнив годы юности, когда он, бывало, подглядывал в окна прачечной, принялся за дело.

С каждой мучительно долгой минутой Жабб становился все агрессивнее. Казалось, ничто из того, что он тужился сделать, белью не нравилось и, тем более, не шло на пользу. Он поглаживал его, он шлепал и избивал его что было сил — все впустую: белье таращилось на мучителя как ни в чем ни бывало, такое же грязное и счастливое во грехе. Пару раз Жабб косился на тучную владелицу баржи, но она делала вид, что внимательно смотрит вперед, поглощенная управлением. Спина мистера Жабба пронзительно ныла, лапки его сморщились, словно соленые огурцы. Не без гордости он рассмотрел их и прохрипел такое, чего не следует произносить не только прачкам, но и представителям семейства Жаббов; прохрипел — и в пятнадцатый раз упустил мыло.

Взрыв хохота заставил его вздрогнуть. Он обернулся: не в силах утереть слезы, почти опрокинувшись, владелица баржи неудержимо хохотала.

— Ну, позабавил! — стонала она. — Да я тебя, голубчик, с первого слова раскусила. Тон у тебя барский. Хорошенькая прачка — небось, салфетки за всю жизнь не выстирал.

Горячий темперамент Жабба, до сей поры злобно затаенный, вздыбился во всей своей непривлекательной мощи — Жабба понесло.

— Ты! Подлая, низкая, жирная баба! — гремел он. — Как ты смеешь так разговаривать с джентльменом? Нашла прачку! Ставлю тебя в известность: перед тобой Жабб — известнейший, многоуважаемый, выдающийся мистер Жабб! И пусть сейчас у него временные трудности, я не позволю смеяться над ним всяким бабам!

Женщина приблизилась к нему, пытливо и строго заглянула под чепчик.

— Бог мой, и правда! — воскликнула она. — Да как я могла? Омерзительная ползучая жаба на моей чистенькой барже! Ну, нет! Этому не бывать.

Одна рука ее — мощная, в веснушках — настигла Жабба и схватила за переднюю лапу, другая цепко держала заднюю. Мир перевернулся, баржа-с легкостью взмыла в небеса, в ушах засвистело; Жабби сообразил, что летит по воздуху, некрасиво кувыркаясь.

Вода, когда он, наконец-то, смачно приводнился, оказалась, на его вкус, слишком прохладной, но все же не на столько, чтобы сокрушить его гордыню или умерить пыл необузданного темперамента. Он нащупал дно, отплевался. Первое, что ему бросилось в глаза, когда он очистил их от водорослей, была, конечно, хозяюшка. Эта толстая баба сотрясалась от смеха на корме уплывавшей баржи, и Жабб, пожирая ее глазами, чихая и кашляя, нечленораздельно поклялся разделаться с негодяйкой.

Он попытался с достоинством выйти из воды, но намокшее платье заставляло ковылять самым унизительным образом, а когда он-таки коснулся материка, выяснилось, что без посторонней помощи взобраться на крутой берег — дело непростое.

Две-три минуты Жабби отдыхал. Как только сердце его угомонилось, он подобрал платье выше колен и в жажде реванша галопом припустил вослед обидчице, неумолимый, как Судьба.

Вскоре он нагнал баржу; негодяйка все еще веселилась.

— Выжмись, старуха! — захлебывалась она. — Не забудь лицо утюгом погладить, гофре-плиссе наведи! Хорошенькая жаба получится, точно говорю.

Ответа не было. Суровая кара — вот чего алкал Жабби. Дешевое словопрение, устная расправа не могут служить сатисфакцией истинному аристократу, и хотя на уме вертелась парочка уничижительных замечаний, Жабб уст не разомкнул. Конь — вот кто был целью забега. Резво обогнав его, он отвязал канат, вскочил на него и могучими ударами пяток пустил галопом. Он направил скакуна в чисто поле, подальше от канала, и только там соблаговолил обернуться: баржа тупо ткнулась в берег, а ее гнусная хозяйка отчаянно жестикулировала и трубила: «Стой, стой!»

— Знакомый напев, — ухмыльнулся Жабби и еще неистовей заработал пятками.

Недолго длилась дикая скачка: ломовой конь был не способен так перенапрягаться и скоро сменил корявый галоп на рысцу, а потом и вовсе поплелся ленивым шагом. Жабба, впрочем, это удовлетворяло: как-никак он двигался, а баржа — нет. Дерзкий поступок, свидетельствовавший, по мнению Жабба, о недюжинной смекалке, возвратил ему благодушное настроение, и против прогулки в погожий день он не возражал, ехал потихоньку, отгоняя мысли о добром обеде и о том, как давно он не ел по-человечески. На солнышке его разморило, он задремал. Канал был уже далеко позади, когда конь решил подкрепиться, и опустив морду, захрумтел травой. Уснувший седок едва не съехал по его шее, вцепился в гриву и осмотрелся. Они находились на широком выгоне; тут и там, насколько хватало глаз, из травы поднимались кустики дрока и ежевики. Невдалеке стоял потрепанный цыганский фургон, а за ним, сидя на перевернутом ведре и глядя вдаль, задумчиво курил возница. Рядом горел костер; рыжее пламя лениво облизывало дно походного котелка. Под крышкой что-то булькало и попыхивало, наполняя воздух многообещающими испарениями; запахи — теплые, сытные, разно образные — вились, клубились и сливались в один небесно-сладостный аромат: казалось, душа Природы воплотилась в нем, чтобы явиться своим детям, — душа истинной Богини, матери безмятежности и жизнелюбия. Теперь Жабб понял, что до этой минуты не был по-настоящему голоден. Все эти посасывания и подташнивания, которые мучали его с раннего утра — пустяки. Вот он, настоящий голод, и надо как можно скорее утолять его, иначе будут жертвы.

Жабб оглядывал цыгана, прикидывая, что легче: побить его или взять лестью. Цыган перевел взгляд на пришельца, и некоторое время они так и сидели: Жабби ерзал на скакуне, раздувал ноздри, нюхал и молодцевато смотрел на цыгана; цыган на ведре курил, неотрывно глядя на всадницу.

Наконец, цыган вынул трубку изо рта и бесцветно произнес:

— Что ли, продать хотите?

Жабб оторопел. Он не знал, что цыгане заядлые лошадники — ни одной лошади прохода не дают; кроме того, он позабыл, что они постоянно кочуют, а без скотины — сами знаете — далеко не уедешь.

Как он не догадался превратить трофеи в деньги?! Предложение цыгана сулило плотный завтрак и наличные, то есть то, в чем Жабби остро нуждался.

— Чего? — он снова притворился прачкой. — Мне продать тебе этого рысака? Еще чего! И разговора нет. На ком я белье возить буду? Каждую неделю заказчикам — на горбу? Потом, я люблю его, и он во мне души не чает.

— Попробуйте полюбить осла, — вежливо предложил цыган. — Кое-кто ослов любит.

— Ты, вижу, не понимаешь, что этот конь не про тебя, — продолжал Жабб. — Он чистых кровей, — местами, правда. Только не теми, на которые ты уставился. Был призером в свое время, — это и сейчас видно, если в лошадях понимать. Какое там «продай»!.. А сколько б ты дал за этого красавца? — интересно просто.

Цыган ощупал взглядом лошадь, потом — не менее пытливо — всадницу и, снова глянув на «скакуна», коротко бросил:

— Шиллинг за копыто.

Он отвернулся и вновь принялся курить и смотреть вдаль, словно пытаясь довести мир до бешенства бесцеремонным своим разглядыванием.

— По шиллингу? — растерялся Жабб. — Дай-ка я поразмыслю. — Прикинуть надо, сколько получается.

Он слез с коня, пустил его пастись, а сам уселся рядом с цыганом и стал на пальцах подсчитывать барыш.

— По шиллингу! Выходит, четыре шиллинга — и все тут? Ты что?

— Хорошо, — сказал цыган. — Я скажу вам, что я сделаю: накину еще шиллинг, и это будет на три с половиной шиллинга больше, чем стоит ваша кляча. Это мое последнее слово.

Жабби задумался. Он был гол как сокол, голоден и к тому же далеко — и неизвестно, насколько далеко — от родного дома. А если враги до сих пор прочесывают местность? В такой ситуации пять шиллингов — кругленькая сумма. С другой стороны, что-то не больно-то много за живого коня… Но он-то ему бесплатно достался! Сколько цыган ни дай — все чистая прибыль!

— Вот что, цыган. Я скажу тебе, что мы сделаем, и это мое последнее слово. Ты даешь мне шесть с половиной шиллингов, наличными. Кроме того, ты кормишь меня завтраком: я съем из твоего котелка ровно столько, сколько смогу (за один присест, конечно). Пахнет отменно. Взамен я отдаю тебе чистокровного жеребца со всей красивой сбруей впридачу, — владей. Ну, что — идет? Говори, да я поеду. У меня тут неподалеку знакомый живет, он из-за моего коня сон потерял.

Цыган присвистнул, страшно разворчался, а потом объявил, что еще несколько таких сделок, и он вылетит в трубу. После этого он, кряхтя и охая, нашарил в бездонном кармане портов парусиновый кошелек и отсчитал Жаббу в лапку шесть с половиной шиллингов. Скрывшись ненадолго в фургоне, он вернулся с железной миской, ложкой и ножом, разложил их на траве и снял котелок с огня. Кипучая струя наваристой жирной стряпни наводнила миску до краев. На самом деле то была самая восхитительная похлебка в мире, приготовленная из куропаток и фазанов, цыплят и кроликов, сдобренная рябчиками, зайцами, а также молодой цесаркой и еще тем-сем. Почти рыдая, взял Жабби миску и, пристроив ее на коленях, знай, наворачивал да наворачивал, то и дело прося добавки; а цыган — тот не жадничал, все подливал да подливал. Жабби искренне считал, что так вкусно он не завтракал никогда.

Когда стало трудно дышать, он не без помощи цыгана поднялся, простился с ним, нежно скормил коню какой-то объедок и, пошатываясь, возобновил странствия. Цыган хорошо знал те места и подробно объяснил Жаббу, куда идти, пока тот слезливо прощался с любимцем, так что настроение у Жабба было прекрасное. Он ничуть не походил на то измученное животное, каким был лишь час назад. Яркое солнце высушило его платье, в кармане позвякивало, дом, друзья и полная безопасность приближались с каждым нетвердым шагом. А самое главное и прекрасное — он существенно подкрепился, и потому чувствовал себя беспечным исполином, которому все нипочем.

Он бодро продвигался к цели, думая о своих похождениях и побегах, о том, как ловко он выкручивался из якобы безвыходных положений, выходил сухим из воды; его распирало от гордости и упоения.

— Хо-хо, — говорил он, подбоченясь, — какой я все-таки хитроумный Жабб! Такого расторопного животного еще не бывало! Завистники швырнули меня в тюрьму, окружили битком набитыми казармами, часовые круглые сутки сторожили меня. А я? — прохожу сквозь все преграды исключительно благодаря способностям, помноженным на отвагу. Они травят меня паровозами, полицейскими, револьверами, — а я? Я делаю им ручкой и растворяюсь в воздухе. По несчастливому стечению обстоятельств я оказываюсь в канале: меня выбрасывает туда жирная придурочная баба. Что из этого? — я выплываю, ловлю ее скакуна — и был таков! А каков? Хо-хо! Лошадь продана за целую кучу денег и прелестный завтрак. Я — Жабб!!! Всеобщий любимец, красавец, баловень судьбы!

Чтоб не лопнуть от самодовольства, он быстренько сочинил хвалебные куплеты и принялся распевать их во весь голос, хотя слушателей, кроме него, вокруг видно не было. Пожалуй, ни одно животное не сочиняло столь хвастливой песни:

В песенке этой было гораздо больше куплетов, и здесь приведены лишь самые скромные, потому что остальные — хвастливые до бесстыдства — приходится опустить.

Жабб шел и пел, пел и шел, с каждой минутой все более входя в раж, не подозревая, что вот-вот рухнет со своего нерукотворного пьедестала…

Пройдя несколько миль проселками, он вышел к шоссе. Вдали на белой ленте дороги едва заметно чернела точечка; она росла на глазах и превратилась сначала в пятнышко, потом — в комочек, и, наконец, в нечто хорошо знакомое; еще через мгновение до его восхищенных ушей донеслись родные звуки клаксона.

— Это уже кое-что! — сглотнув, сказал Жабб. — Снова большая жизнь, снова мир прекрасного… Как долго я шел к нему!.. Поприветствовать братьев по баранке? Мысль! Наплету чего-нибудь, мне не привыкать, а они, разумеется, предложат подвезти. Я им еще сказочку, то-се, — глядишь на автомобиле в Жаббз-Холл прикачу: Здра-асьте, г-н Барсук! Позвольте вам нос утереть!

Он доверчиво махал лапкой на середине шоссе, поджидая автомобиль, на малой скорости приближавшийся к развилке, когда вдруг смертельно побледнел, сердце его будто лопнуло и, согнувшись от нестерпимой боли в груди, он сделал два неверных шага и рухнул наземь.

Неудивительно: именно этот автомобиль угнал он от трактира «Алый Лев» в тот роковой день начала его бедствий. И те же самые люди сидели в нем — именно им он жадно внимал, вцепившись в кофейный столик.

Лежа на дороге жалкой бесформенной кучей, Жабб стонал от боли и горечи:

— Все пропало. Все кончено теперь. Вновь цепи и полицейские. Снова застенок. Черствый хлеб и вода — снова. Каким глупцом я был! Чего ради расхаживал по округе, исполняя постыдные песни; среди бела дня на оживленной дороге вздумал приветствовать людей? Это вместо того, чтоб дождаться темноты и огородами тихо-мирно добраться до дома! О, горемычный Жабби, как ты несчастен!

Ужасная машина урчала все ближе и ближе, надвигаясь на Жабба. Скрипнули тормоза: чудовище смрадно дышало совсем рядом. Два джентльмена соскочили с подножек, молча обошли дрожавшую кучу тряпья.

— Боже мой, какое несчастье! — догадался один из них. — Это же старушка, очевидно, прачка. Бедная! Она упала в обморок прямо на дороге. Вероятно, жара одолела ее, бедняжку. Или голод: возможно, она ничего не ела с утра. Давайте возьмем ее с собой и довезем до ближайшей деревни — там у нее наверняка есть подруги.

Они осторожно усадили Жабба на сиденье, подоткнули подушками и поехали дальше.

Услышав приветливые, полные соболезнования слова и смекнув, что не узнан, Жабб осмелел: приоткрыл сначала один, а потом и другой глаз.

— Взгляните, ей уже лучше! — воскликнул один из мужчин. — Ветерок идет ей на пользу. Как вы себя чувствуете, мадам?

— Большое спасибо, сэр, — слабым голоском ответил Жабби. — Я чувствую себя гораздо лучше.

— Вот и хорошо. Постарайтесь пока не шевелиться и не пытайтесь разговаривать.

— Да, да, не буду. Я вот только подумала, нельзя ли мне посидеть на переднем сиденье, рядом с водителем? Там ветерок посвежей, я быстро приду в себя.

— Какая разумная женщина, — заметил джентльмен. — Конечно, конечно, мадам.

Жабба заботливо пересадили, и машина тронулась.

Он почти оправился от потрясения: сел прямее, посмотрел по сторонам и сделал честную, но заведомо обреченную на провал попытку побороть дрожь томления и прочие позывы, начинавшие сладко мучить его, подминая рассудок и волю. «Это судьба, — решил он. — К чему мученья? Зачем бороться?»

Он повернулся к водителю и затараторил:

— Пожалуйста, сэр, я хотела бы, сэр, чтобы вы мне любезно позволили посидеть за рулем. Попробовать. Я внимательно наблюдала за вами: кажется, так просто, так интересно! Я смогу похвастаться подружкам, что немного порулила.

На его просьбу водитель от души рассмеялся, и джентльмен, сидевший сзади, полюбопытствовал, в чем дело. Когда ему объяснили, он, к восторгу Жабба, воскликнул:

— Браво, мадам. Мне нравится ваша смелость. Уступите даме место, дружище, пусть попробует. Она ничего не испортит, присмотрите за ней.

Жабб с готовностью забрался на шоферское место, обхватил руль. Потупив глаза, чтобы скрыть их безумный блеск, а заодно притвориться застенчивым новичком, он выслушал пространные, дилетантские, на его взгляд, наставления — и тронулся с места: поначалу крайне медленно и осторожно, поскольку твердо решил не лихачить.

Пассажиры одобрительно захлопали в ладоши, и Жабб слышал, как они обменивались впечатлениями:

— Как хорошо у нее получается!

— Да! Только представьте: прачка, впервые за рулем — и так мягко водит машину!

Жабби малость прибавил ходу. Потом еще чуть-чуть. И еще.

— Будьте осторожны, мадам, это не корыто, — добродушно предупредил джентльмен.

Жабб разозлился и стал терять голову. Попытка водителя вмешаться натолкнулась на острый локоть Жабба; он поутих. Жабби дал полный газ. Свист ветра и вой двигателя, слившиеся в дьявольскую музыку, танец автомобиля на ухабах одурманили слабые мозги Жабба.

— Как же, — прачка! — вне себя прогремел он. — Хо! Хо! Я — Жабб! Король угона, рушитель тюрем! Ускользающий Жабб — вот кто я такой! Сидеть смирно! Сейчас вы узнаете, что такое быстрая езда! Вы угодили в лапы знаменитому и искусному, абсолютно бесстрашному Жаббу!

С ужасным воплем джентльмены бросились на него.

— Держи его! — кричали они. — Вяжи его! Это преступное животное крадет автомобили! В цепи! В околоток! Долой рецидивиста!

Увы, им не следовало горячиться. Благоразумней было бы остановить машину, прежде чем решаться на такие выходки. Жабб повернул руль чуть не на полоборота и врезался в живую изгородь, тянувшуюся по сторонам шоссе, могучий прыжок, удар грома — и автомобиль замер, беспомощно теребя колесами болотную жижу.

Между тем Жабби летел в небесах почти под прямым углом к земле, изящно, ласточкиным хвостом растопырив лапки. Продолжительность полета ему понравилась, и он начал склоняться к мысли, что успеет развить крылья и стать Жабб-птицей, когда вдруг квакнулся навзничь в густую мягкую траву. Он сел и тут же увидел полузатопленный автомобиль и двух джентльменов: они вяло бултыхались в воде, связанные по рукам и ногам набрякшими плащами.

Жабби вскочил и пустился наутек. Он продирался сквозь изгороди, штурмовал высотки и перепрыгивал канавы, пока вконец не запыхался. Сбавив шаг, он вскоре восстановил дыхание и смог трезво оценить случившееся, что и сделал: захихикав, постепенно перешел к хохоту и хохотал до упаду.

— Хо-хо! — стонал он, сминая траву в экстазе самолюбования. — Снова Жабб! По обыкновению, сухой из воды! Кто придумал старушку-ловушку? Кому удалось пересесть якобы для освежения? Кто весело упорхнул, оставив злых недоумков, хлипких экскурсантов в грязи — там, где им самое место?.. Как — кто? Жабб, разумеется. Умный, великий, очень хороший Жабб.

Помолчав немного, он вдруг фальцетом заголосил:

— Как я умен, черт возьми, как я умен!..

Легкий шум вдалеке заставил его обернуться. О ужас! О горе! О отчаяние!

По соседнему полю два полисмена и шофер в крагах наперегонки бежали прямо на него.

Жабб стрелой метнулся прочь.

— О, боже, — задыхался он, трясясь по кочкам, — какой я осел! Безмозглая, самодовольная тварь! Расселся, расчавкался, разбахвалился! Распелся-расшумелся — дур-рра-к!

Он оглянулся: они догоняли. Испуг прибавил резвости, Жабби побежал шибче, время от времени косясь на преследователей. Увы: расстояние медленно, но верно сокращалось. Животным он был коротконогим, да и любящие родители хороши — перекармливали Жабби с детства; исход был ясен. Жабб слышал хриплый дых погони и мчался, не разбирая дороги, дико озираясь на торжествующую свору победителей, и вдруг… земля разверзлась, и он, меся лапками воздух, — плюх! — с головой бухнулся в воду. Течение было так стремительно, что он, ослабевший, не мог справиться с ним. «Река, — понял Жабби, — это река!»

Всплыв на поверхность, он хватался за стебли камыша и осоки, росших у берега, но увы: сильное течение вырывало стебли из его лапок.

— Господи! — захлебывался Жабби. — Чтоб я еще хоть раз угнал дорогой автомобиль! Чтоб я еще хоть раз пел хвастливые песни! — и уходил под воду, и снова всплывал, почти бездыханный.

Чуть ниже по течению он увидел в береге дыру, а когда поравнялся с ней, сумел ухватиться за край… — и удержался! С большим трудом ему удалось приподняться из воды и опереться на локти. Несколько минут он так и висел, прерывисто дыша, отдуваясь, глядя во мрак бессмысленным взором.

Наконец, он смог различить в темноте что-то маленькое и яркое: два светлячка мигали в глубине, явно приближаясь. Скоро высветилось и лицо — знакомое лицо. Маленькое, благородных очертаний. Строгое, с шелковистыми бакенбардами и аккуратными ушами. Это был Водяной Крыс.

Крыс протянул изящную смуглую лапу, крепко схватил Жабба за шиворот, поднапрягся, поднатужился — и одеревенелый, покрытый водорослями эсквайр медленно подался вверх. Вскоре он, пошатываясь, стоял в холле, весь, естественно, в грязи и потеках, но счастливый и удалой, как всегда. Еще бы: он в доме друга, выкручиваться да изворачиваться не из чего, и можно сорвать с себя унизительную личину, разделаться с ненавистной попрошайкой — глупой прачкой, ничего не смыслившей в жизни.

— О, Крысси! — кричал он. — Я столько пережил, — невозможно представить! Такие судилища, такие страдания, такая доблесть! Побеги, переодевания, хитрые ходы — и все так тонко задумано, так ловко проделано! Был в тюрьме — ищи свищи, брошен в канал — и тут как тут! Краду скакуна — выручаю целое состояние! Всех надувал — делал, что хотел! То есть они делали все, что я хотел. Известен ли вам последний подвиг Жабба? Держитесь за что-нибудь, и я расскажу вам…

— Жабб, — строго оборвал его Крыс, — сейчас же идите наверх и снимите эти обноски. Похоже, до вас их носила неопрятная прачка. Тщательно вымойтесь, оденьте что-нибудь из моего гардероба и постарайтесь появиться джентльменом, если сможете. Не припомню, чтоб я хоть раз удостаивал взглядом существо столь оборванное, помятое, вконец опустившееся. Все! Хватит чваниться и препираться — ступайте и поторопитесь: мне есть, о чем поговорить с вами.

Первым желанием Жабба было сделать парочку ответных выпадов. Он наелся приказов в тюряге! Здесь, очевидно, тоже хотят повелевать им?! «И ты, Крысе», — хотел было начать Жабби, но тут взгляд его наткнулся на зеркало, и он увидел себя: жалкого, в измятом чепце набекрень; увидел — и покорно поспешил наверх.

Там он привел себя в порядок и чистый, причесанный, элегантный, долго крутился перед зеркалом, жмурясь от гордости и размышляя о глупости человеческой. «Нужно быть полным идиотом, — думал он, — чтобы хоть на мгновение спутать меня с прачкой!»

Когда он спустился, стол был накрыт, чему Жабб весьма обрадовался, так как после восхитительного завтрака у цыгана ему довелось участвовать в трудном, чрезвычайно волнующем забеге, в котором, кстати, победил он, мистер Жабб.

За столом он изложил историю своих страстей, подолгу топчась на размышлениях о собственном уме, врожденном хладнокровии и быстроте реакции; выходило, что он весело и увлекательно провел время. Но чем больше он хвастался, тем мрачней и молчаливей становился Крыс, Поскольку Жабба никто не перебивал и не поощрял, он вскоре умолк в растерянности.

Первым заговорил Крыс.

— Мне бы не хотелось травмировать вас после всего, что вы перенесли, но скажите по чести, Жабб, — неужели вам не понятно, какой вы осел? Как признаете вы сами, вас заковали в наручники, посадили в кутузку, морили голодом, преследовали, терроризировали, оскорбляли в лучших чувствах, поднимали на смех, а в конце концов самым позорным образом вышвырнули в канал, — причем, это сделала женщина. Женщина! — Крысси досадливо поморщился. — Что в этом забавного? В чем удовольствие? И все оттого, что вы пошли на поводу у своих капризов и угнали автомобиль. Вам прекрасно известно, что с первого дня нашей встречи ничего, кроме неприятностей, машины вам не приносили. Допустим, вы любите их до смерти — через пять минут после вашего старта это хорошо видно — но зачем красть? Станьте калекой, если в этом видите свое призвание; не хотите калекой — станьте банкротом, раз уж так решили, — но каторжником! Почему каторжником? Когда вы намерены образумиться, подумать о ваших близких? Когда мы сможем гордиться вами, Жабби? Думаете, мне сколько-нибудь приятно слышать, как животные шепчутся за моей спиной, — этот малый, дескать, с уголовником водится?

Была одна утешительная черта в характере Жабба: животное мягкое и добродушное, он не сердился на истинных друзей, когда те шпыняли его. И когда они гневно ополчались на что-нибудь, Жабби охотно вставал в их ряды, но всегда был преисполнен сочувствия к неприятелю. Вот и сейчас, слушая взволнованную проповедь Крыса, он тайком твердил про себя: «А вот и было забавно, ещё как, притом!» — и издавал животом странные, приглушенные ки-кхх и ппуххх, а также другие звуки, напоминавшие то пыхтение двигателя на холостом ходу, то хлопки лимонадных пробок. Но стоило Крысу закончить, как Жабби сосредоточился, выдавил тяжёлый вздох и сказал очень вежливо и скромно:

— Совершенно верно, Крысси. Какой пытливый у вас ум. Да, я поступал, как старый осел, — это вы доказали. Я собираюсь стать примерным Жаббом и больше не буду так делать. А после купания в вашей реке я и к автомобилям охладел. Когда я висел на краю гибели — у входа в ваш дом, в смысле, — мне в голову пришла удивительная идея. Ослепительная идея, связанная с моторными лодками, — гоночными, лучше… Подождите, Крысси! Не надо топать — вы же стул опрокинете! Это всего лишь идея, маленькая идея, — и больше ни звука о ней. Выпьем кофейку, покурим, а потом я мирно побреду в Жаббз-Холл, надену халат, и все пойдет по-старому. То есть, по-новому: я устал от приключений и буду вести размеренную, достойную уважения жизнь, заботясь о состоянии и приумножая его. Разобью клумбы, в церковь стану ходить… Когда придут друзья, у меня всегда найдется, чем их попотчевать. Заведу пони и фаэтон — кататься будем по парку. Как давным-давно, еще папа был жив — помните? До того, как мне опротивел покой и захотелось хоть что-нибудь предпринять.

— Мирно побредёте в Жаббз-Холл?! — вскричал Крысе, вскочив со своего места. — О чем вы говорите? Вы хотите сказать, — вы не слышали?

— Чего не слышал? — Жабб побледнел. — Продолжайте, Крысе! Не щадите меня, — чего я не слышал?

— Вы хотите сказать, — шумел Крыс, стуча кулаком по столу, — что ничегошеньки не слышали о Хорьках и Горностаях?!

— Что?! Мафия Леса Дремучего?! — затрепетал Жабби. — Не слышал ни слова. Что они натворили здесь?

— …И о том, что они оккупировали Жаббз-Холл? — взвизгнув, закончил Крыс и отвернулся.

Уперев локти в стол, Жабби сплел пальцы и медленно опустил на них подбородок; две слезы, наливаясь горечью, постояли, налились до краев, горячо полоснули щеки — и упали: хлоп… хлоп… — сначала одна, потом другая…

— Продолжайте, Крысси, — чуть погодя, попросил он. — Договаривайте. Худшее позади. Я готов. Я снова животное и смогу снести все.

— Когда вы… у вас… случились неприятности, — с трудом, спотыкаясь, выводил Крыс, — иными словами, когда вы… некоторое время не показывались в обществе… в связи с… с недоразумением относительно м-мм… известного механизма, — сами знаете…

Жабб сокрушенно кивнул.

— Во-о-т… Об этом, естественно, много говорили, и не только в Поречье, но и в Лесу Дремучем. Мнения животных разделились — как всегда бывает. В Поречье стояли за вас горой, считая, что с вами поступили гнусно, что у нас творится беззаконие и справедливости не добьёшься. Жители Леса Дремучего, наоборот, говорили о вас всякие гадости и что, мол, поделом ему, давно пора пресечь — и так далее. Кто-то из них пустил слух, будто песенка Жаббов спета, будто кончились Жаббы, а вы сгниёте в тюрьме. Жабб снова молча кивнул.

— Такие уж они негодяи, — продолжал Крыс. — Но Крот и Барсук ходили по домам и убеждали всех, что вы, так или иначе, вернётесь, и причём очень скоро. Они не могли точно сказать, как это произойдет, но знали наверняка, что вы скоро объявитесь.

Жабби спустил локти со стола и начал похмыкивать.

— Они ссылались на примеры из истории, говорили, что не бывало ещё такой уголовной статьи, которая победила бы вашу дерзость и актёрские способности, подкреплённые толстым кошельком. Что они сделали? Они переезжают в Жаббз-Холл, ночуют там, проветривают помещения и держат все готовым к вашему приезду. Разве могли они предположить, как все обернется!.. Я подошел к самой горькой и трагической части повествования. Крепитесь.

Жабб сплел руки на груди и скорчил мужественную мину.

— Как-то темной ночью — ночь была, что называется, глаз коли, и дождь как из ведра, и ветер шквальный — банда ласок, вооруженная до зубов, бесшумно подкралась к парадному крыльцу. Одновременно, продвигаясь огородами, отряд отъявленных головорезов-хорьков овладел скотным двором и службами, а группа хулиганствующих горностаев, способных решительно на все, открыла доступ в дом, заняв оранжерею и бильярдную…

Жабби, забыв о скорби и мужестве, трясся от любопытства.

— Крот и Барсук сидели у камина в курительной и, ничего не подозревая, развлекали друг друга историями из жизни, когда кровожадные злодеи вышибли двери и с трех сторон ворвались в комнату… Наши друзья дрались, как львы, — но что толку? Невооруженные, застигнутые врасплох, что могли они — вдвоем против сотен? Их взяли да побили палками, а потом выкинули в холод и сырость, осыпая оскорбительными, абсолютно неуместными замечаниями.

В этом месте Жабби тихонечко похихикал, затем поправил галстук и попытался вернуть лицу постное выражение.

— И с тех пор мафия живет в Жаббз-Холле, — вздохнул Крыс. — Ведут себя самым бесстыжим образом: до полудня валяются в постелях, завтракают, когда вздумается; в особняке, я слышал, такой бедлам, что смотреть страшно. Едят ваше, пьют ваше, обмениваются гнусными шуточками в ваш адрес, распевают похабные песни — о тюрьмах, к примеру, о полицейских, о высокопоставленных лицах, — омерзительные песни, с упоминанием фамилий. И притом, неостроумные. Торговцам, да и всем подряд они заявляют, что пришли навсегда.

— Ишь ты, какие, — навсегда! — сквозь зубы процедил Жабб, хватая трость повнушительней. — Я им быстренько растолкую, что к чему!

— Бесполезно, Жабб! — прокричал Крыс ему вдогонку. — Вернитесь и сидите спокойно, — зачем вам новые неприятности?

Но Жабба ничто не могло остановить. Взяв трость на плечо, он сердито маршировал по дороге, распаляя гнев невнятным бормотанием, и уже приближался к парадным воротам, когда вдруг за оградой появилась долговязая фигура хорька с винчестером.

— Стой, кто идет! — грубо окликнул хорек.

— Чушь вонючая! — не менее грубо ответствовал Жабб. — Ты с кем разговариваешь? Сми-рна!!!

Не говоря ни слова, хорек прицелился. Жабб благоразумно залег в пыли, и-ду-дух! — пуля просвистела над его головой.

Испуганный Жабби неуклюже, но резво встал на ноги и во весь дух понесся обратно, стараясь не слушать, как сзади хохотал хорек, и кто-то еще — жиденькими, ехидными голосами.

Понурый вошел он в гостиную.

— Что я вам говорил? — взглянув на него, сказал Крыс. — Бесполезно. Они выставили посты — это раз. Во-вторых, все они вооружены. Нужно ждать. Сесть — и ждать.

Так быстро капитулировать Жабби не мог. Он сел в лодочку и поплыл по реке к тому месту, где приусадебный парк выходил к воде.

Когда показался дом, он бесшумно выбрал весла и осторожно осмотрелся. Вокруг не было ни души, и парк, казалось, дышал прохладной, какой-то сиреневой тишиной. Жабб видел, как в вечернем солнечном свете густо пылали окна его дома; и голубей на длинном карнизе — по двое, по трое. Чуть дальше под горбатым мостиком темнел канал, ведший к лодочному сараю: «который, кстати, надо срочно переоборудовать и ангар для моторов пристроить… оттуда и попробуем!»

Затаив дыхание, он подгреб к устью канала и уже проплывал под мостом, когда — ба-бах! — огромный камень прошиб лодочку насквозь, и она мгновенно затонула, оставив Жабба один на один с глубокой пучиной. И с неприятелем: на мосту, опершись на поручни, стояли два горностая и наблюдали за Жаббом — довольные, противно смотреть.

— А если бы в глаз, а, Жабб? Здесь кататься не на-а-до, — ехидно сюсюкали они.

Возмущенный Жабб плыл к берегу, а горностаи все смеялись, поддерживали друг друга и снова покатывались со смеху, — пока не случилось два припадка — по одному на каждого, разумеется.

Жабб кое-как доплелся назад и рассказал Крысу о провале десантной операции.

— Иначе и быть не могло! — Крыс рассердился. — А теперь извольте осознать, что вы натворили! Погубили лодочку, которую я обожал! Обожал! — вот что вы наделали! Далее, вы превратили в помои платье, которым я вас ссудил!.. Нет, честное слово, Жабб, вы несноснейшее животное. Как вам удается иметь друзей? — непостижимо.

Жабби сразу смекнул, что поступил нехорошо и глупо. Он гневно осудил свои ошибки и досадные просчеты, с жаром извинился за лодочку и костюм, а закончил выступление с тем сокрушенным, даже озадаченным видом, который сначала обезоруживал, а затем и вовсе пленил его друзей.

— Крысси, — шептал он, теребя пальцами пуговицу. — Я больше не буду. Я болван и неслух. Но поверьте мне: впредь я буду управляемым Жаббом. Не ступлю и шага без вашего доброго совета и благословения.

Крыс был отходчив и незлобив. Кроме того, он верил в животных и в победу добра над злом, поэтому речь Жабба вполне удовлетворила его.

— Если это действительно так, — улыбнулся он, — то мой вам совет: вспомните, что уже поздно, сядьте за стол, и мы поужинаем. И будьте терпеливы — вдвоем мы ничего не сделаем. Подождем Крота с Барсуком, узнаем новости, посовещаемся, и с их помощью разработаем план. Дело-то непростое, Жабби. Война.

— Ах, да, конечно, черт, — слегка смешался Жабб. — У меня совсем из головы выскочило, — как там они, бедолаги?

— Вспомнил, наконец-то, — с укором сказал Крыс. — Пока вы разъезжали в дорогих автомобилях, торговали чистокровными лошадьми и завтракали с цыганами на лоне природы, — эти преданные животные, несчастные Крот и Барсук, разбив лагерь под открытым небом, вели суровую походную жизнь, спали на земле и, не смыкая глаз, в любую погоду присматривали за вашим домом, охраняли границы вашего имения, денно и нощно наблюдали за передвижением неприятеля, — обдумывая, взвешивая и вынашивая план захвата вашей собственности!.. Вы не заслуживаете столь верных, столь преданных друзей… Нет, Жабб, не заслуживаете. Когда-нибудь вы горько пожалеете, что так мало ценили их, но будет поздно.

— Тварь я неблагодарная, — всхлипывал Жабб, размазывая кулачком слезы. — Позвольте мне отыскать их! Я пойду в холодную темную ночь и разделю с ними все тяготы. Я докажу им, что… Что такое?.. Подождите… Точно! — я слышу звон тарелок. Ура! Ужин несут! Крысси, налетайте!

Крыс вспомнил, что бедняга Жабб довольно долго сидел на тюремной баланде, и ему многое нужно прощать. И все же, гостеприимно поощряя мужественные усилия друга наверстать упущенное, сам Крыс ел мало и без аппетита.

Они отужинали и вернулись в кресла, когда в дверь грубо постучали. Жабб занервничал, а Крыс, таинственно подмигнув, смело подошел к двери и отворил ее.

Вошел г-н Барсук.

По всему было видно, что несколько ночей он провел вне дома, вдали от его удобств и возможностей. Штиблеты его были покрыты грязью, да и сам Барсук выглядел неумытым и взъерошенным. Впрочем, он никогда не слыл мужчиной опрятным — даже в лучшие времена.

Торжественно приблизившись к Жаббу, он пожал ему лапу и сказал:

— Добро пожаловать домой!.. Тьфу, — что я несу? Вот уж домой, так домой! Нескладеха.

Он повернулся спиной, сел на стул, шумно придвинул его к столу; полоснув глазом, выбрал большой кус пирога и погрузился в поглощение пищи.

Жабба обескуражило столь сухое приветствие, он неуверенно глянул на Крыса, и тот шепнул ему:

— Успокойтесь, не обращайте внимания и ничего ему сейчас не говорите. Натощак он всегда угрюм и неотесан, а через полчаса вы увидите совсем другое животное.

Они уселись в кресла и молча ждали чудесного превращения. В дверь снова постучали, на этот раз слабее, и Крыс, кивнув Жаббу, пошел в прихожую. Еще мгновение, и в гостиную ворвался Крот — неумытый, оборванный, с сеном-соломой в волосах.

— Ура! Да здравствует Жабб! — сияя, он завертелся вокруг Жабби, подпрыгивая и притопывая. — Даже не верится, что вы опять с нами! Времени-то прошло — всего ничего. Ай, да Жабби! Впрочем, с вашим умом, смекалкой и изобретательностью и дурак убежит.

Крыс встревожился, дернул его за локоть, но опоздал: Жабби уже приосанился и раздул щеки.

— С моим умом? О чем вы говорите? — трагично улыбнулся он. — По мнению друзей, я глуп, как пробка, туп, как папироса! Подумаешь — выбрался из самой главной тюрьмы Англии. Подумаешь! — захватил экспресс и бежал на нем. Подумаешь! — переоделся прачкой и одурачил полстраны… Нет, господин Крот, — безмозглый осел, вот мне названье. Послушайте пару глав из повести бедствий моих, а потом судите сами.

— Конечно, конечно, — отозвался Крот, устремляясь к столу, — вы рассказывайте, а я поем пока. С самого завтрака — ни крошки. Ни крошечки, боже мой!

Он пристроился к столу и засопел над ростбифом с пикулями.

Жабб взошел на ступеньку камина, сунул лапу в мокрый карман и достал горсть серебра.

— Полюбуйтесь! — вскричал он, потрясая монетами. — Не так уж плохо, неправда ли? И всего за несколько минут работы! Вы спрашиваете, как я их раздобыл? Спекуляция лошадьми, г-н Крот, всего лишь спекуляция лошадьми.

— Рассказывайте, Жабби, не томите! — попросил заинтригованный Крот.

— Жабб, я настоятельно прошу вас замолчать! — вмешался Крыс. — И вы, Крот, не раззадоривайте его: вам прекрасно известно, чем это кончается. Доложите нам обстановку, как можно скорее. Жабб, наконец, вернулся, и наступило время обсудить план действий.

— Обстановка — хуже некуда, — проворчал Крот. — И черт меня побери, если я знаю, что предпринять. Мы с Барсуком дни и ночи крутимся вокруг Жаббз-Холла; никаких изменений. Повсюду караулы, в нас стреляют, бросают камни… А когда они видят нас — боже мой, как они веселятся! Это раздражает меня больше всего.

— Да, ситуация непростая, — задумчиво протянул Крыс. — Но, похоже, в недрах моего мозга уже созрело решение. Я знаю, что делать! Жаббу следует сейчас же…

— Нет, не следует! — с полным ртом зашумел Крот. — Ничего подобного. Вы не понимаете. Что ему действительно следует сделать, так это…

— И не подумаю! — распаляясь, выкрикнул Жабб. — Я не намерен подчиняться вашим приказам! Речь идет о моем доме или о каком? Я лучше всего знаю, что делать, и я вам скажу. Нужно взять…

К этому времени они кричали хором, нестройно и визгливо. Гам поднялся просто оглушительный, — и тогда сухой негромкий голос властно скомандовал: «Молчать!.. Всем молчать», — и все моментально притихли.

Это был Барсук. Разделавшись с пирогом, он сел на стул верхом и, положив лапы на спинку, сурово наблюдал сцену. Как только он убедился, что все их внимание обращено к нему, и они ждут его распоряжений, г-н Барсук снова развернулся и потянул лапу за сыром. Но уважение, внушенное изрядными качествами этого достойного животного, было так велико, что более не прозвучало ни слова до тех пор, пока г-н Барсук не стряхнул крошки с колен, ознаменовав тем самым окончание трапезы. Жабб постоянно дергался, порывался что-то сказать, но Крыс успевал вовремя толкнуть его в бок.

В последний раз поведя глазом по столу, Барсук встал, прошел к камину и глубоко задумался, глядя в огонь.

Наконец, он заговорил:

— Жабб! Скверное, мелкое животное! Что, по-вашему, сказал бы ваш отец, мой закадычный друг, будь он здесь сегодня и узнай он правду о ваших фигли-мигли?

Сидевший на диване Жабб зарыл лицо в подушки и забился в покаянных судорогах.

— То-то же, — добрее продолжил Барсук. — Не отчаивайтесь. Перестаньте плакать. Что было — то было. Дело прошлое. Мы с вами начнем новую страницу. Далее. То, что сообщил Крот, — истина. Горностаи начеку — везде. У них лучшие в мире караулы. Об открытом бое глупо думать — разобьют.

— Тогда все кончено, — плакал Жабби в подушку. — Я пойду и запишусь в солдаты… И больше никогда не увижу родительского дома!

— Скулить команды не было, — рявкнул Барсук. — Кроме штурма есть множество способов разгромить врага. Я еще не сказал последнего слова. Я намерен открыть вам чудовищную тайну.

Жабб медленно сел и вытер лицо. Тайны, особенно страшные, чрезвычайно привлекали его, так как хранить он их не умел и очень любил тот срамной трепет, который испытывал, выдавая тайну — сразу после торжественной клятвы лечь с нею в могилу.

— Там есть подземный ход! — с расстановкой прогудел Барсук. — Начинается от берега реки, неподалёку тут, и ведёт в самое сердце Жаббз-Холла.

— Фи, глупости какие! Я-то думал! — разочарованно морщился Жабб. — Наслушались сельских басен и начинаете тут… Я, г-н Барсук, знаю и люблю каждую щель в Жаббз-Холле — снаружи и внутри. Ничего похожего, уверяю вас.

— Мой юный друг, — строго, но не без горечи сказал Барсук. — Ваш отец, животное достойное, — куда достойней некоторых — был, повторяю, моим близким другом и рассказывал мне много такого, чего не рассказал бы вам и в дурном сне. Он нашёл этот ход, — не он его копал, конечно, — это сделали за сотни лет до его рождения. Но именно он починил и расчистил его, и укрепил на случай опасности или беды — словом, про запас. И он показал его мне. «Не говорите ни слова моему сыну, — сказал он. — Жабби хороший мальчик, но по характеру очень ветреный: у него семь пятниц на неделе, и он не в состоянии держать язык за зубами. Если когда-нибудь ему придется по-настоящему туго, и тоннель сможет пригодиться — тогда, но не раньше, я разрешаю открыть ему тайну.»

Животные выжидательно воззрились на Жабба. Тот хотел обидеться, насупить брови, но вместо этого широко улыбнулся — он был добрый малый.

— Ну, хорошо, хорошо, — кивнул он. — Пожалуй, я действительно любитель поговорить. Я популярен, всегда в гуще друзей; мы, естественно, острим, балагурим, тонко беседуем, — и как-то незаметно мой язык распускается. У меня дар поддерживать беседу. Мне настойчиво рекомендовали открыть салон — не знаю, что это такое, но рекомендовали — и не раз. Так что не стесняйтесь. Продолжайте, Барсук. Каким образом подземный ход нам поможет?

— Я тут кое-что разузнал, — заговорил Барсук. — Попросил Выдра переодеться трубочистом и зайти в дом с черного хода, якобы в поисках работы. Так вот: завтра вечером у них состоится банкет по случаю чьих-то именин, — Крестного Хорька, по-моему. Все хорьки соберутся в столовой выпить-закусить и всё такое — само собой, без оружия: без ружей, без кинжалов, без дубинок — без ничего!

— Да, но посты будут расставлены, как обычно, — заметил Крыс.

— Точно, — сощурился Барсук. — Здесь-то и зарыта собака. Хорьки всецело доверятся своим замечательным часовым, не догадываясь о существовании тоннеля. А этот весьма полезный тоннель, да будет вам известно, друзья мои, ведёт в винную кладовую, смежную со столовой!

— Ага! Та самая скрипучая половица! — смекнул Жабб. — Понял!

— Мы тихохонько заберемся в кладовую… — закричал Крот.

— С пистолетами, и саблями, и дубинами… — подхватил Крыс.

— И грянем как гром среди ясного неба! — прогремел г-н Барсук.

— И будем бить их, бить их, бить их! — вопил Жабби, в экстазе прыгая по комнате и опрокидывая стулья.

— Вот и хорошо, — сказал Барсук, возвращаясь к обычному своему суховатому тону. — План готов, так что спорить и ссориться у вас повода нет. Час поздний и, стало быть, все идут спать сию же минуту. К операции подготовимся завтра. Доброй ночи.

Жабб, конечно, послушно побрел спать, вернее, счёл за лучшее пойти, хотя и был уверен, что уснуть в таком возбуждённом состоянии не смог бы и Барсук. Но позади был трудный, богатый событиями день, а простыни и одеяла казались такими ласковыми после охапки соломы на каменном полу, что не успел он обнять подушку, как сон одолел его, и Жабби сладко засопел.

Спать без сновидений он не умел, и в ту ночь ему снились дороги, убегавшие из-под ног в самый неподходящий момент; каналы, которые зло преследовали его и настигали; и баржа: она лебедем вплыла в банкетный зал с кучей грязного белья на борту как раз во время званого ужина; Жабби протискивался по секретному тоннелю, а тот извивался, скручивался в кольца и шипел, сотрясаясь, — но все же он смог добраться до Жаббз-Холла и стоял победителем в кругу друзей, с горячностью твердивших ему, что он — гений.

Проснулся он поздно и, спустившись в гостиную, обнаружил, что друзья уже успели позавтракать. Крот, не говоря никому ни слова, побежал по своим делам; Барсук сидел в кресле и читал газету, начисто позабыв — как решил Жабб — о предстоящем подвиге. Крыс же, наоборот, как угорелый, бегал по комнате с охапками всевозможного оружия и складывал его на полу в четыре кучки, взволнованно приговаривая на бегу:

— Это-меч-Крысу, это-меч-Кроту, это-меч-Жаббу, этот — Барсуку! Пистолет-для-Крыса, пистолет-Кроту, пистолет-для-Жабба, а этот — Барсуку! — и так далее в том же темпераментном ритме.

— Это все прекрасно, Крыс, — молвил Барсук, поверх газеты взглянув на растущие кучи. — И я вас не порицаю. Но: нам бы миновать горностаев с их погаными винчестерами, а там, уверяю вас, не понадобится ни сабли, ни револьвера. Вчетвером, у каждого трость в лапе — да стоит нам очутиться в столовой, и мы в пять минут их выкинем, сколько б их не было. О чем речь? Я бы один справился, да не хочу лишать вас удовольствия.

Крыс глянул вдоль ствола пистолета, который он полировал о рукав смокинга, поморщился и, продолжив работу, ответил Барсуку народной мудростью:

— Бережёного бог бережёт, знаете ли.

После завтрака, взяв трость с массивным набалдашником слоновой кости, Жабб начал неистово размахивать и тыкать ею куда попало, лупцуя воображаемого неприятеля.

— Я выучу их мой дом воровать! — рычал Жабби. — Выучу их, я выучу их!

— Не говорите «выучу их», — сказал шокированный Крыс, — это неграмотно.

— Что вы к нему придираетесь всю дорогу? — раздражённо спросил Барсук опуская газету. — Что вам не нравится? Мы с ним обои достаточно грамотны, а раз мы так считаем, то и вам следовало бы считать то же самое.

— Прошу великодушно простить меня, — с нарочитым смирением молвил Крыс, — но я полагаю, и не без оснований, что следует говорить «научу их» или же «проучу их», а не «выучу их».

— А мы не желаем проучить их! — отрубил Барсук. — Мы желаем выучить их! И что самое главное — мы это сделаем! Скажи, Жабби?

— Мы выучим их! — поддакнул Жабби.

— Ой, ладно. Говорите по-своему.

Крыс и сам малость запутался. Он отошел в уголок, и было слышно, как он бормочет на все лады: «Выучуих, научуих, проучуих, обучуих,» — пока Барсук грубым словом не оборвал его.

В этот момент вернулся Крот. Явно довольный собой, он вразвалочку вплыл в гостиную.

— Позабавился от души, — с ходу начал он. — Горностаев одурачил.

— Надеюсь, вы были осторожны? — с тревогой спросил Крыс.

— Скорее да, чем нет, — уверенно ответил Крот. — Утром я забежал на кухню проследить, чтобы завтрак Жабба держали на пару, — и меня осенило. Я увидел вчерашнее платьице Жабби — оно сохло у очага вместе с тряпьем. Что тут делать? — влез в него, чепчик нацепил, повязал шаль и спокойненько отправился в Жаббз-Холл. Посты, само собой, начеку: винтовками машут, кричат свое «Кто идет?» и прочую ерунду, а я им, уважительно так: «Доброе утро, господа. Не надо ли чего простирнуть сегодня?» Они смотрят на меня — гордые такие, надменные — куда там! — и говорят презрительно: «Пшла прочь, прачка! Мы на часах белья не меняем!» «А в другое время меняете?» — это я спрашиваю. Ха-ха-ха, — правда смешно, Жабби?

— Какое непростительное легкомыслие! — ледяным голосом заметил Жабб.

Дело в том, что он жестоко ревновал Крота к его подвигу. Такой подвиг он бы сам с удовольствием совершил, если б его придумал. А он вместо этого — возьми да проспи всё на свете!

— Некоторые горностаи густо покраснели, — продолжал Крот, — а сержант мне говорит — сухо так говорит: «Беги-ка, матушка, отсюда, нечего моих ребят разбалтывать!» «Бежать? — я говорю. — Вот уж кто-кто, только не я, милай, побягу вскорости отсель!»

— О, Кротти, да как вы могли? — всплеснул лапами Крыс. Барсук опустил газету на колени.

— Смотрю, а они уши навострили, переглядываются. Тут сержант говорит: «Не обращайте внимания. Она сама не знает, что мелет.» «Кто, — спрашиваю, — я не знаю? Да моя дочь самому г-ну Барсуку стирает! Не знаю! Это вы не знаете, да скоро узнаете! Сотня голодных барсуков с пулеметами последнего образца атакует сегодня ночью Жаббз-Холл со стороны конюшен. Шестилодочный десант водяных крыс с кортиками и револьверами высадится в парке, а отборные жабьи части — 1-й Неколебимый и VIII-й Земноводный полки, сметая все на своем пути, штурмуют сад. Они вас так искромсают, что и постирать будет нечего: в одну лохань уместитесь, вместе взятые. Выметайтесь лучше, пока время терпит». И я убежал. Скрывшись из виду, я потихоньку, по канавке подполз обратно. Смотрю, а они все перепуганы до смерти, бегают сразу во все стороны, валятся друг на друга, и каждый норовит остальным приказ дать, а сам не слушает никого. Сержант то посыльных в штаб пошлёт, то велит догнать их и вернуть. Прислушался, а они кричат невесть кому: «Это на хорьков похоже! Сами в банкетном зале прохлаждаются, пируют, тосты поднимают, песенки поют, а мы должны в окопах гнить, пока нас барсуки не порубают!»

— Какой же вы осел, Крот! — застонал Жабб. — Вот так вот взять и все испортить!

— Крот, — как всегда тихо, бесстрастно произнес Барсук. — Я чувствую, что в мизинце вашем больше ума, чем у некоторых во всем их пухлом теле. Великолепный ход! Натурально, вы начинаете подавать серьезные надежды. Молодец, Крот, хвалю.

Жабб просто обезумел от зависти, тем более, что он, хоть убей, не понимал, в чем, собственно, проявился ум Крота. На его счастье, прежде, чем он успел восстать и пасть жертвой ледяного сарказма г-на Барсука, раздался звонок к ленчу.

То был нехитрый, но питательный ленч: бекон с бобами да макароновый пудинг, и когда они справились с едой, Барсук погрузился в кресло и сказал:

— Что ж, работенка на вечер имеется, причем, справимся мы не ранее чем к полуночи. Я, пожалуй, вздремну часок: глядишь, получится.

Он укрыл лицо носовым платком и тотчас захрапел.

Крыс возобновил приготовления, беспокойно и деловито забегал меж кучек, бормоча свое: «Это-пояс-Крысу, это-пояс-Кроту, это-пояс-Жаббу, этот — Барсуку», — и так далее с каждым предметом сложного снаряжения. Крот, понаблюдав за ним, зевнул, взял Жабба под локоток и вывел на свежий воздух. Там он втолкнул его в плетеное кресло и заставил рассказать все приключения от начала до конца. Жабби упрямился, лицемерно клялся, что все его авантюры не стоят утреннего подвига Крота, но, естественно, рассказал всё взахлёб. Крот был настоящим слушателем, так что усомниться или подвергнуть повесть недружелюбному разбору было некому. Жабб разливался соловьем и задним числом так ловко вплетал желаемое в действительное, что от каждого слова его рассказа веяло мудрым очарованием сказки.

Рассказанные приключения всегда интересней и живее пережитых, и почему бы им не принадлежать нашему прошлому? Разве мало невероятного происходит в мире?

Когда начало смеркаться, Крыс с таинственным видом созвал всех в гостиную, расставил у соответствующих кучек и приступил к облачению в доспехи. К делу он отнёсся со всею серьезностью и усердием, так что процедура заняла немало времени. Во-первых, нужно было каждого опоясать портупеей, затем прикрепить меч и уравновесить его кортиком с другой стороны. Далее — навесить пару пистолетов, полицейскую дубинку, комплект наручников, индивидуальный пакет, флягу и жестянку для сэндвичей.

Барсук, добродушно посмеиваясь, позволил всё это нацепить на себя и сказал:

— Ну, хорошо, Крысси. Вам удовольствие, а мне не обуза. Развлекайтесь. Но я лично обойдусь вот этой тростью.

— Пожалуйста, Барсук, прекратите, — хмурился Крыс. — Я не хочу, чтоб меня потом упрекали: все, мол, позабыл этот Крыс.

Когда все было готово, Барсук в одну лапу взял тусклый фонарь, другой схватил изрядную трость и скомандовал:

— Ну-с, следуйте за мной! Первым Крот, потому что я им очень доволен, далее — Крыс, а Жабб — последним. И смотрите у меня, Жабб! Будете языком болтать — обратно вернетесь! Как миленький!

Жаббу очень хотелось участвовать в операции, и он, не пикнув, смирился с унизительным местом в строю. Отряд двинулся.

Барсук некоторое время шел берегом, а затем неожиданно подтянулся на лапах, ухватившись за край какой-то дыры, и исчез. Крот и Крыс последовали за ним, и не менее ловко, а когда настал черед Жабба, он, естественно, сорвался и с визгом бухнулся в воду. Друзья вытащили его, поспешно выжали и успокоили; Барсук, однако, разгневался не на шутку и оглушительным шёпотом предупредил Жабба, что если тот не прекратит валять дурака, его оставят.

Наконец все они оказались в подземелье, и операция по вытеснению противника началась. В тоннеле царили холод, мгла и сырость, он был удручающе низок и тесен, — бедный Жабби трясся частью от страха, частью от того, что промок до нитки. Фонарь мерцал далеко впереди, и он, ничего не видя под ногами, волочил их, словно плохо пригнанные лыжи. Жабб услышал, как Крыс предостерегающе крикнул: «Подтянитесь, старина!» — и, охваченный ужасом перед перспективой остаться в столь мрачном одиночестве, он подтянулся, да так резво, что вмял Крыса в Крота, а Крота в г-на Барсука. В суматохе Барсук решил, что отряд атакован с тыла, и, поскольку с кортиком или тростью было не развернуться, он выхватил из-за пояса пистолет и едва не всадил пулю в Жабба. Разобравшись, в чем дело, он рассвирепел.

— Все! — сказал он. — Эта бестолочь пусть остается, остальные за мной!

Но Жабби заныл, а «остальные» принялись наперебой ручаться за его хорошее поведение, так что через некоторое время Барсук поостыл, и они тронулись. Только на этот раз ее замыкал Крыс, крепко державший Жабба за плечо.

Они шли и шли, задрав головы, словно бродячие слепцы, насторожив уши, держа лапы на рукоятках пистолетов, пока Барсук, наконец, не прошептал:

— Судя по времени, мы уже где-то близко.

Они услышали как бы издалека и в то же время прямо над головами неясный гул и гомон — будто кто-то кричал и смеялся, барабанил по столу и топал. У Жабба опять затряслись поджилки, а Барсук спокойно шепнул:

— Ай да хорьки! Дают жару.

Тоннель взял круто вверх, и пройдя еще немного, животные услышали новый взрыв хохота и криков. Теперь можно было различить громогласное «Ур-рр-ра!» и даже звон бокалов.

— Хорошо сидят, — осклабился Барсук. — Вперёд! Они поспешили вперёд и скоро оказались под потайной половицей. В зале стоял такой гвалт, что таиться было нечего.

— А теперь, мальчики, раз-два — взяли! — скомандовал Барсук, и друзья совместными усилиями откинули половицу.

Помогая друг другу, они выбрались из подземного хода и стояли теперь посреди винной кладовой, лишь дверью отделённые от ничего не подозревавших врагов.

Постепенно шум в зале утих, и зазвучал неприятный голосок:

— Я не намерен злоупотреблять вашим вниманием, друзья (гром аплодисментов), но прежде чем я вернусь на свое место (возгласы одобрения), мне хотелось бы сказать несколько слов о нашем гостеприимном хозяине, мистере Жаббе. Все мы хорошо знаем мистера Жабба (взрыв хохота)! — послушного, скромного, честного Жабба (визг восторга)!

— Не держите меня! — скрипел зубами Жабб.

— Спокойно! — буркнул Барсук, с трудом удерживая его: и распорядился. — Готовность номер один. Сейчас начнем.

— С вашего позволения я пропою куплеты, — продолжал голосок, — сочиненные мной, так сказать, на злобу дня (продолжительные аплодисменты)!

Затем Крестный Хорь — а это был он — пронзительно и дребезливо затянул:

— Это что за идиот вдоль по улице идет?.. Барсук напрягся весь, ухватил трость обеими лапами и, обдав друзей нехорошим взглядом, заревел:

— Час пробил! За мной!

И распахнул дверь.

О-ёй! Что тут было!

Какой писк, какой визг поднялся! А какой вой!

Ох, и понапрыгались из окон до смерти напуганные хорьки, ох, и понаползались под столами! Ох, и понабилось же их в камин — аж труба трещала! То-то стульев наломали, фарфора-хрусталя пораздавили, — как только четверка Героев, пылая гневом и сея ужас, ворвалась в зал: статный г-н Барсук с усами торчком, играючи, со свистом месивший палицей воздух; мрачно-черный Крот, сотрясавший стеком с душераздирающим боевым кличем «Кротытут! Кротытут!»; Крыс, увешанный оружием всех времен и народов, с железным, словно кованым, взором — надежно прикрытые с тыла неистовым Жаббом: до неузнаваемости разбухший от возмущения, он подпрыгивал, баюкая раненое самолюбие, и голосил такое, что кровь стыла в жилах.

— Что за идиот, спрашиваете?! — захлебывался Жабби. — Сейчас узнаете.

И он поскакал прямо на Крестного Хорька.

Их было всего-навсего четверо, но у страха глаза велики, и хорькам казалось, зал кишмя кишит черными, зелеными, серобуромалиновыми чудовищами, чей леденящий рык с помощью сокрушительного дубья пробирал разбойников до мозга костей. Неудивительно, что они дрогнули и бросились наутек, завывая от ужаса и позора, кто куда: по трубе, по потолку, через окна — лишь бы подальше от побоища.

Вскоре операция завершилась. Шагая размашисто и твердо, Герои прочесали поле битвы, по мере необходимости пуская в ход трости, и через пять минут зал был очищен. Сквозь разбитые окна ещё доносился далекий визг мафиози, убегавших по газону к реке, а Крот уже деловито щелкал наручниками на трясущихся лапках пленных: около дюжины хорьков так и осталось валяться на загаженном паркете, поверженные кто — ударом, кто — обмороком.

Барсук отёр пот с мохнатых бровей и оперся о дубину, вознамерившись отдохнуть от трудов праведных.

— Вы молодчина, Крот, — сказал он, все еще тяжело поводя боками. — Слетайте-ка в парк, разведайте, как там ваши горностаи поживают. Сдается мне, их нам опасаться нечего, — вашими стараниями, мой мальчик!

Крот ловко выпрыгнул в окно и исчез; Барсук, ласковым взором проводив его, повернулся к прочим и велел поставить стол на ноги, разгрести горы битой посуды, — короче, чтоб порядок был, а не вилки-ложки на полу и ни крошки хлеба!

— Мне пожрать бы, вот что я вам скажу, — закончил он в своей обычной грубоватой манере. — Ноги в лапы, Жабби, да поживей. Мы вам дом отвоевали, а вы, честное слово! — хоть бы сэндвич!

Барсук не сказал Жаббу ни одного приятного слова, как, например, Кроту, и не похвалил его: хороший ты, дескать, парень, дрался, дескать, как лев, — и это обстоятельство больно задело Жабби, который был как никогда доволен собой и особенно тем, как он взял, подскочил прямо к Крестному да ка-а-ак даст! — тот аж через стол перелетел и — хрясь! — в блюдо с заливным!.. Но… Жабб беспрекословно засуетился вместе с Крысом, и вскоре они разжились банановым желе на хрустальном блюде, охлаждённым цыплёнком, солидным куском языка — его и нарезать не успели, — бисквитным тортом и салатом из омаров. Кроме того, в кладовой была обнаружена полная корзина французских булочек и целая бездна сыра, масла и сельдерея. Не успели они усесться за стол, как с подоконника спрыгнул Крот — хихикающий, с вязанкой винчестеров.

— Порядочек! — доложил он. — Как я понял, горностаи с утра места себе не находили, а когда услыхали крики, вой да повизгивания, — одни побросали ружья и убежали, другие еще немного продержались бы, но тут на них хорьки налетели. Бедняги часовые решили, что их предали и насмерть сцепились со своими! Те бежать хотят — эти держат! В общем, катались по газону, боролись-извивались, пока друг на друге в реку не скатились. Парк очищен. А винтовки я, естественно, с собой прихватил.

— Блестящее, достойнейшее животное! — взволнованно пробубнил Барсук (рот его был набит до отказа салатом и тортом). — Я поручаю вам, Крот, еще одно дельце, прежде чем вы к нам присоединитесь. Я б вас не беспокоил, но я вам как себе верю, вы паренёк надежный, дай бог каждому… — Барсук покосился на Жабба. — Я бы Крыса послал, но он, к сожалению, поэт. Прихватите наверх этих ребят, что на полу валяются, и сделайте так, чтобы в спальнях прибрано было, чистенько, — чин-чинарем, короче. Проследите, чтоб из-под кроватей вымели, а то махнут веником туда-сюда, — вроде и чисто, а на самом деле вся дрянь под кроватью. Уголок одеяла пускай отогнут, подушка пирожком, — как должно, — вам объяснять не надо. Что еще? Чистые полотенца, вода горячая, непочатые куски мыла, — чтоб в каждой спальне! Ну, а потом, если захотите, выдайте им по зуботычине и вышвырните с черного хода. Мы их больше не увидим, так мне кажется.

Улыбнувшись, Крот развернулся на каблуках, построил пленных в шеренгу, гаркнул: «Бегом, арш!» — и повёл свою бригаду наверх. Спустя немного времени он появился снова, и с тою же великодушной улыбкой доложил, что комнаты приготовлены и чисты «досконально».

— Мне даже не пришлось раздавать зуботычины, — добавил он. — Я решил, что в целом с них на сегодня хватит. Хорьки полностью согласились с этим соображением и пообещали не злить меня. Они были расстроены и сказали мне, что мучительно раскаиваются в содеянном, хотя виной всему горностаи и Крестный Хорь, а они, мол, если надо, все для нас сделают, в любое время, только свистни. Ну, дал я каждому по пенделю, ругнул вслед, они и удрали.

Крот присел к столу и ткнулся мордочкой в блюдо с языком; Жабби, уже сытый, сочувственно взглянул на него и по-джентльменски простил — то есть перестал ему завидовать.

— Сердечное вам спасибо, Кротти, — с чувством сказал он, — за ваше усердие и труды нынешним вечером, но в особенности за вашу находчивость сегодня утром.

Барсуку пришёлся по вкусу хороший поступок Жабба.

— Вот это я понимаю! — осклабился он. — Речи не юноши, но мужа. Молодец, Жабб.

Непринужденно и весело закончив ужин, друзья отошли ко сну в антикварных кроватях родового гнезда Жаббов, отвоёванного посредством неслыханной отваги, совершенства стратегии и виртуозного владения, подручными средствами.

Следующее утро Жабб, как всегда, проспал самым постыдным образом и, спустившись к завтраку, только-то и нашел, что гору яичной скорлупы, огрызки остывших, нехрумких гренков да кофейник, на три четверти пустой. Все это плохо способствовало улучшению настроения, так как, в конце концов, он у себя дома или что?!

Через французские окна комнаты, где был сервирован завтрак, он увидел Крота и Водяного Крыса: болтая короткими ножками, они сидели на венских стульях и, по их веселью судя, забавляли друг друга свеженькими анекдотами. Барсук при виде Жабба из кресла не встал и ограничился кивком головы поверх газеты. Жабб, зная его тяжелый нрав, молча сел за стол и позавтракал, чем мог, утешая себя надеждами на близкое возмездие. Когда на столе не осталось съестного, Барсук опустил газету и довольно резко произнес:

— Сожалею, Жабб, но сегодня утром вам предстоит хорошо поработать. Так мне кажется. Следует срочно дать банкет. В честь победы. Его ждут, и вы обязаны дать его. Таков обычай предков.

— О чем речь? — с готовностью отозвался Жабб. — Все, что угодно! Хотя я, признаться, не понимаю: с чего это вдруг по утрам банкеты закатывать? Но: живу я не для себя — я раб желаний собственных друзей, и вы это знаете, бесценный мой Барсук.

— Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть, — оборвал Барсук. — Хмыкать, когда разговариваете, и опускать в кофе верхнюю губу тоже не надо. Это дурной тон. Я имею в виду, что банкет состоится вечером, а приглашения должны быть написаны незамедлительно — причём, вами, Жабб. А потому попрошу за стол — там стопка бумаги приготовлена с голубой надписью наверху «Жаббз-Холл» и золотым вензелем — садитесь и пишите приглашение нашим друзьям. До ленча управитесь, если подналяжете. Я тоже не намерен сидеть сложа лапы, тоже внесу лепту: меню продумаю и сделаю заказ.

— Что? — в отчаянье вскричал Жабб. — Стану я торчать в духоте и корпеть над письмами в такое утро, вместо того чтобы обойти владения, порядок навести, работников пожурить и с соседями потолковать в свое удовольствие! Ну, нет! Да чтоб меня… Да подите вы… Впрочем, подождите минутку… Ну, конечно, дорогой Барсук! Что суть мои желанья по сравнению с желаньями других? Вы хотите, значит так тому и быть. Ступайте, закажите ужин — заказывайте все, что душа пожелает, не скупитесь, — а потом составьте компанию нашим юным друзьям в их невинных забавах. И не думайте о моих заботах и хлопотах: я жертвую это чудесное утро на алтарь великой дружбы моей.

Барсук испытующе глянул на него. В этом ясном, открытом лице трудно было отыскать хоть облачко, которое позволило бы заподозрить недостойный умысел в столь быстрой перемене настроения Жабба. Барсук нерешительно потоптался и вышел, соответственно, в сторону кухни, и как только его шаги стихли, Жабб бросился к письменному столу.

Прекрасная мысль посетила его, пока он препирался! Он таки напишет пригласительные письма: подчеркнёт ту решающую роль, которую довелось сыграть в сражении именно ему; опишет Крестного Хоря, некрасиво распростертого в блюде с заливным; не забудет вскользь упомянуть о своих приключениях и о том, что подробное жизнеописание героя предусмотрено программой вечера, которую он замыслил вложить в конверт на отдельном листочке и вчерне представлял себе примерно так.

Идея так захватила Жабби, что работал он с увлечением, и к полудню с письмами было покончено, — а тут, как нельзя более кстати, вошел камердинер и доложил, что-де какой-то чумазый мафиози интересуется, не сможет ли он быть полезным для джентльменов. Жабб прошествовал на крыльцо и увидел одного из недавних пленников, который, подобострастно склонив головенку, жаждал распоряжений. Жабб потрепал его по щеке, всучил ему пачку писем и велел попроворнее их доставить; если же ему вздумается зайти вечерком, что ж, возможно, для него найдется шиллинг, а может, и не найдется — всяко бывает, — и хорек, весьма польщенный, преданно поспешил исполнять поручение.

Когда животные, бодрые и посвежевшие после купания, вернулись к ленчу, Крот, которого мучили угрызения совести, неуверенно поглядывал на Жабба, рассчитывая увидеть его обозленным и подавленным. Вопреки ожиданиям, Жабб вел себя с такою светской спесью, что Крот заподозрил что-то нехорошее, а Крыс обменялся с Барсуком многозначительным взглядом.

Молча откушав, Жабб шумно встал из-за стола, утопил лапки в карманах брюк и, небрежно бросив: «Ну-с, чувствуйте себя, как дома. Прислуга в вашем распоряжении», — продефилировал в оранжерею, намереваясь отредактировать речи в тени экзотических растений.

Но тут подоспел Крыс и взял его под пухлый локоток. Жабб догадывался, что это может означать, а потому предпринял энергичную попытку высвободиться, но когда справа подошел еще и г-н Барсук, он понял, что сопротивление бесполезно. Животные, почти оторвав Жабби от пола, препроводили его в курительную и втиснули в кресло. Захлопнув двери, они приблизились к Жаббу и молча встали у него над душой. Жабби переводил недобрый взгляд с одного на другого.

— А теперь послушайте, Жабб, — заговорил Крыс. — Речь пойдет о банкете, и я сожалею, что вынужден разговаривать с вами в таком тоне. Нам хотелось бы, чтоб вы со всей ясностью, раз и навсегда поняли, что никаких спичей и никаких песен не будет. Потрудитесь уловить, что в данном случае мы не обсуждаем вопрос, а просто-напросто закрываем его.

«Конец!» — уныло подумал Жабб. — «Они обо всём догадались, они обошли его, они насквозь его видят — друзья, называется. Мечты растоптаны».

— Нельзя ли мне спеть хоть одну коротенькую частушку? — жалостливо спросил он.

— Ни одной, — отрезал Крыс, но сердце его обливалось кровью, и он поспешил отвести глаза от искажённого горем лица друга. — Не надо, Жабби. Вы же знаете: все ваши песни — сплошное бахвальство, хвастовство и чванство, а речи — самовосхваление и… и… гиперболы, что ли, и…

— И газы, — вставил верный себе Барсук.

— Это для вашей же пользы, Жабби, — продолжал Крыс. — Рано или поздно, вам предстоит начать новую жизнь, а сейчас самое подходящее время. Поворотный пункт в вашей жизни. Веха… Пожалуйста, не думайте, что говорить всё это мне менее тяжело, чем вам выслушивать.

Жабб думал долго-предолго. Наконец, он поднял голову: его собранное лицо еще сохраняло следы беспощадной борьбы с самим собой.

— Вы одержали верх, друзья мои, — голос Жабба дрожал. — Тот пустяк, о котором я осмелился просить вас… пожить полноценной жизнью ещё один вечер, в последний раз побыть собою и услышать гром аплодисментов, которые всегда казались мне — до некоторой степени — признанием моих достоинств… Но вы правы; не прав я. С этой минуты вы перестанете узнавать меня. У вас больше не будет повода краснеть за Жабби. Но, боже мой, как жесток, как черств этот мир!

Закрыв лицо лапками, он на нетвердых ногах вышел из комнаты.

— Барсук, — окликнул Крыс. — Я чувствую себя скотиной. А вы? — вы что-нибудь чувствуете?

— Понимаю, понимаю, — угрюмо кивнул Барсук. — Мы выполняли свой долг. Пареньку здесь жить да жить. А для этого необходимо остепениться и заслужить всеобщее уважение. Вы же не хотите, чтоб он прослыл за дурачка, над которым даже хорьки потешаются?

— Только не это, — содрогнулся Крысси. — Кстати, о мафии: как вовремя мы с Кротом встретили этого чумазого! Памятуя о ваших опасениях, я заглянул в парочку конвертов — позорище! Все до единого пришлось изъять, и сейчас старина Крот в голубой гостиной заполняет стандартные пригласительные билеты.

Час банкета близился, а Жабб, уединившись в спальне, все сидел и сидел, не шелохнувшись, погруженный в меланхоличные раздумья. Положив голову на лапы и широко раскрыв пересохшие глаза, он тосковал, время от времени испуская невероятно тяжелые вздохи. Впрочем, с каждым новым вздохом лицо его светлело и вскоре расцвело долгой улыбкой, потом еще одной, и еще. До ушей Жабба стало доноситься неловкое, застенчивое хихиканье, и он, сообразив, что хихикать, кроме него, было некому, встал, запер двери и опустил шторы. Осторожно, стараясь не шуметь, он выстроил стулья полукругом и, встав перед ними, заметно выпятил грудь. Затем он поклонился, два раза кашлянул в кулачок и в полузабытьи лирическим тенором запел перед завороженной публикой о том, что его воображению виделось так ясно!

Пел он громко, с большим пылом, почти яростно, а когда песня кончилась, он не замедлил исполнить ее на бис.

Потом он глубоко вздохнул — так глубоко, что воздуха хватило бы на третье исполнение песни — обмакнул расческу в стакан с минеральной водой, расчесал волосы на пробор и придавил их лапками ко лбу. Отперев дверь, он медленно спустился по лестнице в гостиную встречать гостей.

Животные чрезвычайно оживились при виде хозяина, столпились вокруг него, осыпая поздравлениями и комплементами его мужеству, хитроумию и бойцовским качествам, однако Жабб лишь слабо улыбался в ответ: «Отнюдь!» или, для разнообразия: «Напротив!».

Выдр, стоя на ступеньке камина в кружке восхищенных слушателей, излагал свой план сражения, который непременно бы осуществил, окажись он на месте сутками раньше. Увидев Жабба, он протиснулся к нему, со слезами обнял и попытался сделать с ним круг почета, но Жабб с мягкой бесцеремонностью отстранил его, скромно заметив, что мозгом операции был г-н Барсук, поделивший тяготы подвигов с Водяным Крысом и Кротом, а он, Жабб, всего лишь рядовой, ничего, или почти ничего для победы не сделавший. Животных явно обескуражила такая позиция, и Жабби, переходя от гостя к гостю и вежливо отклоняя их похвалы, чувствовал, что стал объектом всеобщего и самого пристального внимания.

Барсук заказал все самое лучшее, так что банкет имел обычный для Жаббз-Холла успех. Гости много говорили, много смеялись, а Жабб, сидевший, естественно, во главе стола, смотрел в тарелку, изредка обмениваясь с соседями ничего не значащими фразами. Порой он воровато стрелял глазами в сторону Барсука и Крыса, и всякий раз чувство жгучего удовлетворения переполняло его: они сидели, уставившись друг на друга с разинутыми ртами.

Некоторые из гостей, — те, что были помоложе да порезвее, — вскоре начали шушукаться: на их взгляд, банкету недоставало былой разухабистости. Послышался ропот и недовольные выкрики с мест:

— Жабб! Речь давай! Возьмите слово, Жабби! Песню! Даешь песню!

Но Жабб, отечески улыбаясь, отрицательно двигал головой, поднимал лапу в знак немого протеста и, посредством настойчивых просьб отведать деликатесов, негромких переговоров с родителями юнцов, несозревших для светских раутов, ему удалось дать понять всем присутствующим, что неофициальной части вечера ждать не следует.

Жабби действительно переменился!

После всех этих перипетий животные вернулись к повседневной жизни, которую так грубо оборвала гражданская война, — к жизни яркой и радостной, мирной и безмятежной. Жабб, должным образом обсудив вопрос с друзьями, приобрел красивую золотую цепочку и медальон, усыпанный жемчугом, что и отослал дочери тюремщика с сопроводительным письмом, которое даже г-н Барсук признал скромным, благодарным и весьма теплым. Труды машиниста тоже были вознаграждены, — больше того, под суровым нажимом Барсука разыскали тучную владелицу баржи и возместили ей убытки, хотя сам Жабби решительно протестовал, выдавая себя за орудие Судьбы, ниспосланное наказать рябую толстуху за то, что она не разбирается в джентльменах. Сумма, надо признать, была пустяковая: в своей оценке местные знатоки были почти единодушны с цыганом.

Порою в теплые летние вечера друзья прогуливались по Лесу Дремучему, теперь совершенно безопасному — для них, по крайней мере, — и было приятно наблюдать, с каким уважением лесные жители здоровались с ними, а мамы-хорихи выносили своих малюток из нор и говорили:

— Взгляни, малыш: это идет великий мистер Жабб! А справа — железный Крыс, гроза мафии. Чуть позади — прославленный господин Крот, — папа часто рассказывал о его доблести и доброте.

А когда детки капризничали или озорничали, мамы грозили им, что если они тотчас же не угомонятся, придет страшный господин Барсук и заберет их. И хотя это было откровенной клеветой — Барсук мало интересовался обществом, но детишек любил, и весьма, — такие угрозы всегда действовали мгновенно.