Когда Коррадино Манин в последний раз смотрел на огни Сан-Марко, Венеция со стороны лагуны казалась ему золотым созвездием на фоне бархатных темно-синих сумерек. Сколько окон, расцветивших город, словно россыпь драгоценных камней, должно быть, создано его руками? Сейчас они стали путеводными звездами, указующими на конец его последнего в жизни путешествия. И вот они вели Манина домой.

Когда лодка причалила к пристани Сан-Заккариа, Коррадино впервые подумал не о том, как сам сделал бы эти витражи из пузырчатого стекла,[1] вплавляя чешуйки золота и раскаленный лазурит,[2] а о том, что никогда больше не видать ему любимой церкви. Он стоял твердо, как фигура на носу корабля, и смотрел налево, на Санта-Мария-делла-Салюте, стараясь разглядеть ее белый купол, выделяющийся из темноты своей новизной. Фундамент церкви заложили в 1631 году, в год его рождения, в благодарность Деве Марии, спасшей город от чумы. Коррадино рос и взрослел вместе с возводившимся зданием. Теперь строительство завершено — в 1681-м, в год его смерти. Он ни разу не видел церковь в полном великолепии при дневном свете, а теперь уже и не увидит. Перевозчик на Большом канале траурным голосом зазывал пассажиров на трагетто.[3] Его черная лодка напоминала похоронную гондолу. Коррадино невольно вздрогнул.

Он подумал, не сорвать ли с лица белую бауту[4] в тот торжественный миг, когда его нога ступит на берег, — как поэтический символ возвращения в Серениссиму.[5]

Нет, я должен успеть еще кое-что, прежде чем меня найдут.

Он плотнее запахнул плащ, защищаясь от ночного тумана, и пошел через пьяцетту, пряча лицо за баутой и треуголкой. В плаще табарро, в черном с головы до пят, за исключением белой маски, он должен был остаться неузнанным и выиграть немного времени, в котором так нуждался. Глухая маска, похожая по форме на лопату могильщика, с коротким носом и вытянутым подбородком, зловеще исказит его голос, случись ему заговорить. Неудивительно, подумал он, что маска получила имя от «баубау», «злого зверя», которым родители пугают непослушных детей.

По суеверной привычке Коррадино быстро проскочил между колоннами Святого Марка и Святого Теодора. Одинаковые белые столбы, венчавшиеся фигурами святого и химеры,[6] терялись в густой черноте. Задерживаться здесь — плохая примета, ведь между колоннами казнили преступников, вешали или живыми закапывали в землю. Коррадино перекрестился, поймал себя на этом жесте, улыбнулся: хуже ему уже не станет, и все-таки ускорил шаг.

Впрочем, одно несчастье еще может случиться: если мне помешают закончить последнее дело.

Выйдя на площадь Сан-Марко, Коррадино отметил, что все знакомое и любимое с детства выглядит теперь зловещим и опасным. В ярком свете луны тень Кампанилы черным ножом рассекала площадь. Голуби, словно призраки, летели прямо в лицо. Площадь окружали темные ряды арок — кто скрывается в их тени? Массивные двери базилики были распахнуты. В золотом брюхе церкви Коррадино увидел зажженные свечи и чуть приободрился: как-никак, островок света в пугающем мраке.

Может, еще не поздно войти в дом Господа, положиться на милость священников и попросить убежища?

Но те, кто искал его, тоже платили за убранную драгоценными камнями усыпальницу с мощами венецианского святого, за бесценные мозаики, сверкающие под свечами. Для Коррадино там нет убежища. Нет и прощения.

Он торопливо прошел мимо базилики, нырнул в арку часовой башни Торре дель Оролоджио и позволил себе бросить взгляд на циферблат огромных часов. Сегодня причудливые звери зодиакального круга двигались, казалось, особенно торжественно. Танец смерти. Коррадино больше не мучил себя прощальными взглядами — смотрел под ноги. Но даже это не принесло ему облегчения, он мог думать только о тессерах.[7] Он мысленно сплавлял стеклянные пластинки всех форм и оттенков и выдувал восхитительный сосуд, нежный и разноцветный, словно крыло бабочки.

Я знаю, что никогда уже не прикоснусь к стеклу.

На Мерчерии дель Оролоджио продавцы убирали на ночь свои кувшины. Коррадино прошел мимо торговца стеклом: тот выставил на прилавок товар, точно драгоценности. В воображении Коррадино кубки и безделушки порозовели, их очертания расплылись. Он почти ощутил жар печи, почувствовал запах серы и кварца. С детства такие образы неизменно успокаивали его. Сейчас же ему представился адский огонь. Разве не туда попадают предатели? Флорентиец Данте ясно высказался на этот счет. Что, если Люцифер пожрет Коррадино, как он пожрал Брута, Кассия и Иуду, и слезы Дьявола смешаются с кровью его растерзанного тела? Или, возможно, его, подобно людям, предавшим свои семьи, навечно заключат в «…un lago che per gelo avea di vetro e non d'acqua sembiante…» — «озеро, от стужи подобное стеклу, а не волнам…»?[8] Он вспомнил слова поэта и едва не улыбнулся. Да, подходящее наказание: стекло было жизнью Коррадино, так почему бы ему не стать и его смертью?

Если не выполню последнее дело. Если мне не будет даровано прощение.

С новой решимостью он, как и собирался, вернулся той же дорогой по узким мостам и извилистым переулкам к Рива-дельи-Скьявони.[9] Там и тут на углах домов попадались алтари: тонкие язычки пламени освещали лик Мадонны.

Я не смею посмотреть ей в глаза. Пока не смею.

Наконец показались огни сиротского приюта Пьета, он увидел теплый свет, услышал звуки виолы.

Возможно, это она играет. Хорошо, если она, но я никогда не, узнаю точно.

Он прошел мимо решетки, не заглядывая внутрь, и забарабанил по двери. Появилась служанка со свечой.

— Падре Томмасо — subito![10] — прошептал он, не дожидаясь ее вопроса.

Он знал служанку, угрюмую, неразговорчивую девицу, любившую вставлять всем палки в колеса, но сегодня в голосе Коррадино звучало такое нетерпение, что даже она сдалась сразу, и на порог вышел священник.

— Синьор?

Коррадино распахнул плащ и вынул кожаный кошель с французским золотом. Туда же он засунул пергаментную книжку, чтобы она знала, как все было, и однажды, возможно, простила его. Он быстро оглянулся по сторонам — не притаился ли кто в темном переулке, не видит ли его?

Никто не должен знать, что книжка у нее.

— Падре, эти деньги для сироток Пьеты, — очень тихо произнес Коррадино, чтобы слышал только священник.

Маска, как он и рассчитывал, изменила голос. Священник со словами благодарности протянул было руку, но Коррадино держал кошель до тех пор, пока святой отец не посмотрел ему в глаза. Только отец Томмасо должен знать, кто он такой.

— Для сирот, — многозначительно повторил Коррадино.

Священник наконец-то его узнал. Он перевернул руку, держащую кошель, ладонью вверх и посмотрел на кончики пальцев — гладкие, без отпечатков. Заговорил было, но глаза в прорезях маски предупреждающе сверкнули, и святой отец одумался.

— Уверяю, они получат деньги, — вымолвил священник и, догадавшись, добавил: — Да благословит вас Господь.

Теплая и холодная руки на мгновение соединились, и дверь затворилась.

Коррадино продолжил путь, сам не зная куда, пока не оказался далеко от приюта.

Тогда он снял маску.

Идти, пока меня не найдут? Как это произойдет?

Вдруг он понял, куда идти. На улицах стало еще темнее, каналы шептали «прощай» и выплескивались на мостовую, и наконец Коррадино услышал за спиной шаги. Кто-то шел, соблюдая дистанцию. Коррадино добрался до калле дела Морте — улицы Смерти — и остановился. Шаги тоже стихли. Коррадино смотрел на воду.

— Леонора будет в безопасности? — спросил он, не оборачиваясь.

Пауза казалась бесконечной, слышен был лишь плеск воды.

— Да. Тебя приговорил Совет десяти, — наконец ответил голос, сухой, точно пыль.

Коррадино с облегчением вздохнул, дожидаясь последнего акта.

Когда нож вонзился в спину, он почувствовал боль спустя мгновение после того, как озарение заставило его улыбнуться. Изящество, с которым лезвие проникло меж ребер, могло означать лишь одно. Он засмеялся. Ирония судьбы: вот он, тот поэтический момент, которого недоставало на причале. Идиот, он романтично воображал себя героем драмы, добровольной жертвой. И все это время они, блестяще чувствуя законы театра, планировали заключительный акт — эффектный уход со сцены. Венецианский уход. Кинжал был сделан из муранского стекла.

Скорее всего, я сам его сделал.

Коррадино смеялся все громче, до последнего вздоха. Он почувствовал, как убийца последний раз провернул в спине лезвие, ручка отскочила, и края раны стянулись. На коже останется лишь легкий след. Коррадино полетел в воду головой вперед. За миг до столкновения с поверхностью он увидел отражение собственных глаз — в первый и последний раз в жизни. Увидел дурака, смеющегося над собственной смертью. Он погрузился в ледяные глубины, и вода сомкнулась над телом, оставив на глади лишь легкий след.

Нора Манин проснулась ровно в четыре часа. Она не удивилась, лишь сонно поморгала, разглядывая электронные часы на тумбочке. Часы моргнули в ответ. С тех пор как ушел Стивен, Нора просыпалась в это время каждую ночь.

Иногда она читала, иногда, заварив чай, смотрела телевизор, глушила мозг глупой программой для полуночников. Эта ночь была другой. Нора поняла, что бессмысленно даже пытаться снова уснуть. Завтра — вернее, сегодня — она уезжает в Венецию. Начинает новую жизнь, потому что со старой покончено.

Электронные часы и кровать — вот и все, что останется в комнате. Вся прочая жизнь аккуратно упакована по контейнерам и сумкам и оставлена на хранение… или как это назвать? Нора со стоном поднялась и прошла босиком в ванную. Щелкнула по флуоресцентной полоске, и висевшее над раковиной зеркало ожило. Нора сполоснула лицо и внимательно изучила его в зеркале. Искала решимость, но видела лишь страх. Нора прижала руки к груди, между ребрами, и к животу. Ей казалось, именно там поселилась ее печаль. Стивен, без сомнения, нашел бы для ее ощущений медицинский термин, какое-нибудь длинное латинское название.

— Как же я устала, — сказала она своему отражению.

Так и было. Она устала от своей тоски. Устала притворяться веселой и легкомысленной перед друзьями, знавшими, как потрясла ее неверность мужа. Устала от нудной дележки совместно нажитого. Она помнила, как они волновались, когда нашли и купили этот дом, помнила о первых днях брака, когда Стивен получил назначение в Королевскую бесплатную больницу. Нора думала тогда, что Хэмпстед — престижное место для учителей, преподающих искусство стекла и керамики.

— Но не тогда, когда они выходят замуж за хирургов, — сухо ответила мать.

У дома даже было название — «Бельмонт». Нора не привыкла к важным домам, заслужившим собственное имя. Их дом, как и полагалось, стоял на красивом холме, откуда открывался вид на деревню Хэмпстед. Приятная георгианская архитектура, квадратное, белое, симметричное здание. Они влюбились в него с первого взгляда и какое-то время были счастливы. Нора подумала, что ей нужно радоваться. По крайней мере, деньги за «Бельмонт» давали ей защиту. «Защита», — она горько усмехнулась при этом слове.

Никогда я не чувствовала себя менее защищенной. Я теперь уязвима. Женщине холодно вне брака.

В тысячный раз она принялась составлять инвентарный список того, что видела в зеркале: искала причины, по которым Стивен ее оставил.

— Пункт первый — два глаза, большие, зеленые. Пункт второй — волосы, длинные, цвета соломы. Пункт третий — кожа, смуглая. Пункт четвертый — губы, потрескавшиеся от постоянной неуверенности в себе.

Она остановилась. Во-первых, она не шекспировская вдова, несмотря на то что чувствует себя осиротевшей. Во-вторых, Нора не испытывала облегчения от того, что она моложе, блондинистее и… да, красивее любовницы Стивена. Он влюбился в администратора больницы, сорокалетнюю брюнетку, носившую строгие костюмы. Кэрол была ее полной противоположностью. Нора знала, что Кэрол ни за что не ляжет спать в старой футболке с эмблемой «Бруклин доджерз»[11] и с небрежно заплетенной косой.

— Он называл меня своей Примаверой, — напомнила Нора отражению в зеркале.

Во время медового месяца они со Стивеном увидели во Флоренции картину Боттичелли. Оба пришли в восторг от фигуры Весны в белом летящем платье, украшенном цветами, с тонкой чарующей улыбкой, прекрасной и исполненной обещаний. Блестящими светлыми волосами и зелеными глазами с тяжелыми веками она удивительно напоминала Нору. Стивен встал перед картиной и распустил Норе волосы. Она краснела и ежилась. Нора вспомнила, как итальянцы кричали ей вслед: «Belissima!»,[12] а японцы щелкали камерами. Стивен поцеловал ее и положил руку ей на живот.

— Ты будешь еще больше походить на нее, когда…

В первый год, исполненные оптимизма, они старались зачать ребенка. Обоим едва за тридцать, она бегунья, он фанат гимнастики. Единственным их грехом было увлечение красным вином, но ради поставленной цели они свели его употребление к минимуму. Однако прошел год, и им пришлось обратиться к коллеге Стивена по Королевской больнице, кругленькому веселому аристократу при галстуке-бабочке. Обследование ничего не показало. «Неспецифическое бесплодие».

— С тем же успехом можете попробовать «Блю смартис»,[13] — небрежно бросил коллега.

Нора плакала. Она не исполнила обещание Примаверы.

Я хотела, чтобы что-то нашли. Что-то определенное.

Пришлось пройти множество болезненных, унизительных и безуспешных процедур. Все оказалось напрасно. Обозначенные аббревиатурами процедуры не имели отношения ни к любви, ни к природе, ни к чудесам, с которыми Нора связывала зачатие: HSG — гистеросальпингография,[14] FSH — фолликулостимулирующий гормон, IVF — искусственное оплодотворение. Это превратилось в навязчивую идею. К тому моменту, как Нора в третий раз попробовала прибегнуть к искусственному оплодотворению, оба поняли, но не захотели признать, что любви между ними уже недостаточно и на ребенка ее не хватит.

Примерно в это же время доброжелательная подруга намекнула, что видела Стивена в баре Хэмпстеда с женщиной. Джейн постаралась как можно небрежнее сообщить об этом. «Говорю на всякий случай: вдруг не знаешь. Не исключено, что там все невинно. Ни слова не скажу, если захочешь это проигнорировать. Всегда можно все вернуть. Пока еще ничего не потеряно. Просто будь осторожна».

Но Нору терзала неуверенность из-за бесплодия, и она допросила Стивена. Она ожидала отрицания или признания вины и просьбы о прощении, но не получила ни того ни другого. Она ужаснулась. Стивен полностью признал вину и, как честный человек, сказал, что съедет. Сказал и сделал. Через шесть месяцев она узнала от него, что Кэрол беременна. Тогда-то Нора и решила перебраться в Венецию.

Вот и выходит, что я мыслю шаблонно. Не то что Стивен. Он оставил молодую блондинку ради взрослой брюнетки. Художницу в джинсах поменял на бухгалтера в костюме. У меня тут же начинается кризис среднего возраста, и, словно в плохом телесериале, я уезжаю очертя голову в город своих предков, чтобы начать все сначала.

Она отвернулась от зеркала, посмотрела на собранные вещи и в сотый раз подумала, правильно ли поступает.

Но я не могу остаться. В любой момент рискую наткнуться на Стивена, или на нее, или на ребенка.

Это как на грех уже случилось, несмотря на то что Нора старательно избегала появляться около больницы. Но однажды она встретила их просто так, на Хит,[15] когда совершала пробежку. Она не хотела останавливаться и не остановилась бы, если б не пыталась поддерживать цивилизованные отношения со Стивеном в процессе раздела «Бельмонта». Стивен и Кэрол шли, взявшись за руки. На них были одинаковые прогулочные костюмы, оба выглядели счастливыми и безмятежными. Беременность Кэрол бросалась в глаза. Нора вспотела от бега и смущения. Они обменялись парой неловких фраз о погоде и продаже особняка, и Нора побежала дальше, плача всю дорогу до дома. Слезы затекли ей в уши. И все же Стивен поступил милосердно — отдал ей дом. Повел себя достойно, подумала Нора.

Он не опереточный злодей. Я не могу его демонизировать. И даже ненавидеть. Пошел он к черту!

Продажа дома дала ей свободу. Теперь она могла пуститься в авантюру… или совершить ошибку. О своих планах она не рассказала никому, даже матери, Элинор. Матери особенно. Мать не любила Венецию.

На камне были высечены буквы.

Звучала музыка.

Большая люстра пересекала лагуну в темной бочке. Погруженная в воду, она покачивалась в одном ритме с волнами. Море, чернильно-темное, скрадывающее любые звуки, надежно, как околоплодные воды, окружало бочку, лишь лунный свет то и дело расцвечивал волны крошечными бриллиантовыми искрами. Завтра люстру повесят на место. Накануне ее закончили, и она ждала своего часа. Бочку обвязали таким количеством веревок, что казалось, ее поймали в рыбачью сеть. Гребцы взмахивали веслами и пели старинную песню «Пьемонтезе». Люстра в бочке начала им подпевать.

Нора смотрела на собственное отражение и понимала, что совершила ужасную ошибку. Ей не следовало приходить. В ее глазах больше не было решимости.

Портрет моргающей идиотки.

Это был ее второй день в Венеции, и она приехала на Мурано. Поездку организовал отель: тысячи туристов с фотокамерами каждый год переправлялись лодками на остров Мурано. Экскурсия предполагала посещение стекловарни — полюбоваться искусством стеклодувов, но на самом деле целью богатых американцев и японцев был шопинг. Экскурсия, которую так ждала Нора, прошла за пять минут. Она посмотрела, как работают стеклодувы: у некоторых был серьезный, сосредоточенный вид, другие вели себя театрально, на потребу зрителям. Нора оглядывала здание, печи. Она понимала, что за четыреста лет здесь мало что изменилось. Ей делалось не по себе при мысли о том, чтобы стать частью этого, но она знала, что умеет кое-что из того, чем гордятся мастера. Нора стояла, восторженно озираясь, и ее толкали нетерпеливые немцы, спешившие в торговый зал.

Им хочется купить предмет для разговора за обеденным столом где-нибудь в Гамбурге. За кофе они небрежно скажут знакомым: «Да, мы купили это в Венеции, это настоящее муранское стекло».

В этом и заключалась их конечная цель: они рвались в хорошо освещенный большой торговый зал, где продавалось яркое стекло. На полках, словно на параде, выстроились бокалы, их боевой порядок смягчали завитки на ножках. С потолка свисали барочные люстры, подвески их переплетались, словно ветви деревьев в фантастическом лесу. Звери и птицы оранжевых и красных оттенков казались слепленными из вулканической лавы. Изящные предметы из стекла, напоминающего чистотой и цветом треснувший лед, соседствовали с безобразными работами XIX века — заливающимися в вечной трели толстыми стеклянными птицами в клетках. Беленые стены пестрели зеркалами всех размеров, словно коллекцией портретов. Зеркала отражали посетителей. «Я заключу в раму ваше лицо», — говорили они. — «Вы мой натурщик. Я сделаю вас красивым. Пройдете мимо, и в моей глубине появится другое лицо, тогда все свое внимание я обращу на него».

Сейчас Нора смотрелась в одно из таких зеркал.

Я гляжу не на себя, а на стекло. Стекло — вот что главное для меня.

Эта мантра должна была придать ей смелости. Она оглядела раму. Ее покрывали стеклянные цветы, такие нежные, такие яркие, что их хотелось сорвать и вдохнуть аромат. Высокое мастерство убедило ее в том, что ей следует остаться.

Я сошла сума. Посмотрю еще немного и вернусь домой, в Лондон. Должно быть, я свихнулась, когда подумала, что приеду сюда и займусь старейшей, самой почетной венецианской профессией, и все лишь потому, что обладаю маленьким талантом и ношу фамилию знаменитого стеклодува.

Она прижала к себе черную папку формата А4, которую привезла из Лондона. В ней лежали фотографии работ, выставлявшихся в галерее на Корк-стрит. Она гордилась ими, пока не оказалась в этой комнате.

Сумасшествие. Мне нужно уехать.

— È molto bello, questo specchio; vetro Fiorato. Vuole guardare la lista dei prezzi?

Голос, прозвучавший над ухом, вывел ее из раздумий. Он принадлежал миловидному, пожилому, хорошо одетому джентльмену из тех, что помогают покупателям. Он заметил, что удивил ее, и на лице его промелькнуло сожаление.

— Mi scusi, Signorina. Lei, è italiana?

Нора улыбнулась, как бы извиняясь.

— Нет, я не итальянка.

Сейчас не время объяснять свою родословную.

— Я англичанка.

— Прошу прощения, — сказал джентльмен на чистейшем английском. — Но, по правде говоря, вы похожи на итальянку. Боттичелли… — очаровательно улыбнулся он. — Не хотите ли посмотреть наш каталог и прейскурант?

Нора собрала остатки решимости. То, что он принял ее за итальянку, показалось ей приглашением в последний вагон отходящего поезда.

— Если честно, то мне хотелось узнать, не требуются ли вам работники.

Манеры собеседника тотчас изменились. Из обеспеченной покупательницы Нора превратилась в его глазах в бесполезную туристку. К нему каждый день обращались с такими вопросами. Почему бы им всем не поехать в Тоскану на сбор винограда?

— Синьорина, я сожалею, но мы не принимаем на работу иностранцев.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Я имею в виду не магазин, — с отчаянием сказала Нора. — Я хочу работать у печи. Стеклодувом. Una soffiatrice di vetro.

Она не знала, покажется ему такая просьба более нелепой на английском или на итальянском.

Человек надменно рассмеялся.

— Это невозможно. Наша работа требует многих лет учебы. Это труд настоящих профессионалов, венецианских мастеров. И, — он бросил взгляд на ее золотые локоны, — это работа для мужчин.

Он повернулся к немецкой паре, громко обсуждавшей набор бокалов.

— Подождите, — попросила Нора по-итальянски.

Она знала, что ей придется уйти, но не так. Нора не хотела, чтобы мужчина счел ее дурочкой. Не хотела, чтобы от нее отмахнулись, как от назойливой мухи.

— Я хочу купить это зеркало.

Она увезет зеркало в Лондон. Цветы на раме станут напоминанием о ее прекрасной мечте.

Продавец снова изменил манеру. Очаровательно улыбаясь, он велел упаковать зеркало и повел Нору вниз, к кассе. Он спросил ее адрес в Англии, и Нора, повинуясь внезапному порыву, назвала адрес матери. Пусть зеркало побудет у Элинор, пока Нора примет решение. Она написала свою фамилию. Мужчина взглянул на подпись.

Нора уже шла вниз по лестнице, когда ее окликнули:

— Синьорина?

Она вернулась к столу, чувствуя, что устала от поездки. Все, чего ей сейчас хотелось, это уехать, вернуться на лодку вместе с остальными туристами, потому что там ее место.

— Что-то не так? — поинтересовалась она.

Мужчина посмотрел на адрес ее матери и на пластиковую карту «American Express».

— Манин? — спросил он. — Ваша фамилия Манин?

— Sì.

Он снял очки с половинными стеклами.

— Вы… знаете… вы слыхали о Коррадо Манине, известном как Коррадино? — сказал он по-итальянски, словно не доверяя больше английскому.

— Да, он мой прямой предок. Поэтому я и приехала сюда побольше узнать о стекле.

Нора почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Она была неудачницей, несостоявшейся матерью, несостоявшейся женой, несостоявшейся авантюристкой. Ей хотелось уйти, она боялась расплакаться перед этим человеком. Но неожиданно он протянул ей руку.

— Я Аделино делла Винья. Подождите. Я хочу кое-что проверить.

Он повел ее под локоть, но не вниз по главной лестнице, а в боковую дверь, на которой было написано «Privato». Немцы смотрели с интересом, уверенные, что fraulein что-то стянула.

Нора последовала за Аделино по железной лестнице, пока запах и жар не сказали ей, что они приближаются к цеху. Аделино провел ее через тяжелую раздвигающуюся дверь. Она была горячей. Впервые Нора ощутила настоящий печной жар.

Как пятого ноября,[35] когда спереди тебя обжигает пламя, а спина остается холодной.

Аделино вел ее к печам, отшучиваясь на стремительном наречии венето от предсказуемого поддразнивания и свиста мастеров, завидевших пожилого человека в компании молодой блондинки. Он снял пиджак и взял стеклодувную трубку. Нора хотела было раскрыть свою папку, но Аделино отмахнулся.

— Можете бросить в огонь. Здесь мы начнем все сначала.

Он сунул в печь стеклодувную трубку и пошевелил угли, пока они не зашипели.

— Я управляющий. Сейчас занимаюсь продажей, но я работал со стеклом, пока легкие позволяли. Покажите мне, что вы можете.

Нора сняла жакет и положила на груду ведер. Она осторожно взяла трубку, зная, что у нее всего один шанс.

Помоги мне, Коррадино.

Она набрала в печи стекломассу и осторожно подула. Покатала стекло, снова нагрела, придала ему форму и еще раз подула, пока не образовался пузырь. Она осталась довольна тем, что получилось, и только тогда дунула снова. Коррадино услышал ее молитву. Все вышло отлично.

Отделение полиции Кастелло размещалось в красивом здании, в прошлом бывшем дворцом, как и многие муниципальные учреждения Венеции. О его прежней жизни говорили арабские веерообразные окна над дверями. Тем не менее Норе не хотелось бы посещать его еще раз.

Впрочем, это зависело не от нее. Медленная работа венецианской администрации привела к тому, что через четыре недели она пришла сюда вот уже в шестой раз. Она заполняла форму за формой с непонятными именами и цифрами. Представила все бумаги и свидетельства, задокументировавшие ее жизнь: от метрики до водительских прав. Каждый раз она имела дело с новым полицейским, поэтому приходилось рассказывать историю с начала и наталкиваться то на откровенное недоверие, то на полнейшее безразличие. Английской синьорине каким-то образом удалось стать ученицей у мастеров с Мурано, и теперь ей требовалось разрешение на проживание и работу. У каждого чиновника было свое мнение по этому вопросу. Синьорина должна снять квартиру в Венеции после того, как получит разрешение на проживание, то есть реrmesso di soggiorno, затем она обратится за permesso di lavoro, то есть за разрешением на работу. Нет, возражал другой чиновник: сначала она должна получить разрешение на работу, подтвержденное нанимателем, а потом ей надо будет подать прошение на permesso di soggiorno.

Хочется взвыть.

Постепенно манеры Норы изменились: из дружелюбной, слегка невежественной блондинки — такое поведение до сих пор приносило ей успех в общении с чиновниками — она превратилась в напористую, требовательную ведьму. Метаморфоза не помогла: чиновники бездействовали.

Мне снится один и тот же сон: будто я плыву под водой лагуны, задыхаюсь, но не могу подняться на поверхность, потому что связана бюрократическими путами.

Сегодня, бесподобным осенним днем, она вошла в отделение полиции с железной решимостью.

Я пробыла в Венеции целый месяц и должна наконец довести дело до конца.

Первый раз Коррадино бежал на Мурано так.

В субботу без четверти три Леонора пришла в кантину «До мори». Она посмотрела на здание кафе, на двери из бутылочного стекла и подумала: уж не стала ли она жертвой розыгрыша? Что, если офицер Бардолино посмеялся над ней вместе со своими коллегами? Леонора встряхнулась: она же не в начальной школе. Видно, на нее так подействовала ситуация на работе, что у нее появились первые признаки паранойи. Бардолино вроде бы не шутил: ему и в самом деле хотелось найти жильца для своей кузины. Что ж, она подождет.

На улице шел дождь, и в кафе было много народу. Леоноре удалось найти свободный столик в углу, под большим двойным зеркалом. Ей очень понравилась работа — зеленовато-золотистое старинное стекло в позолоченной барочной раме. И фаска отличная, хотя она подозревала, что зеркалу, должно быть, несколько сотен лет. Она заказала эспрессо и огляделась по сторонам. Посетители явно были венецианцами. Официант обратился к ней на диалекте венето, и она сама удивилась, когда ответила ему на том же наречии. Леонора снова оценила, что офицер Бардолино предложил ей встретиться здесь. Туристы об этом кафе не знали, а то набежала бы целая толпа. Потом ей пришло в голову, что ему хотелось сделать ей приятно.

Если он появится, конечно.

Но ей не следовало волноваться. В кафе он вошел ровно в три, с точностью, которую она отметила в их предыдущую встречу. Ее удивило, что он в джинсах и куртке: таким она увидела его впервые в церкви Санта-Мария-делла-Пьета. Глупо было думать, что он явится в форме. Он снова напомнил ей какую-то картину. Бардолино вошел, и сидевшие за столиком дамы тотчас обернулись на него. Он стряхнул капли дождя с черных кудрей, и Леоноре пришлось признать очевидное.

Он очень красив. Все это заметили.

Леонора насторожилась.

Коррадино удовлетворенно рассматривал двойное зеркало, висевшее на почетном месте — торцевой стене кафе «До мори». Он видел, как хороша его работа: поверхность зеркала гладкая, как лагуна в весенний день, и фаска отличная, даже его глаз не замечал недостатков. Он отвернулся, уселся на диван под зеркалом и стал ждать. Коррадино не встречался глазами с собственным отражением в зеркале. Он едва знал, как выглядит. Он всегда смотрел на зеркало — взгляд останавливался на поверхности и не проникал внутрь. Возможно, он боялся того, что увидит, возможно, не испытывал интереса к собственным чертам. Его беспокоило лишь само зеркало.

Он не сомневался, что синьор Бачча, владелец «До мори», доволен зеркалом. Он удивлялся только, зачем его пригласили снова: стены кафе уже целиком завешаны картинами и зеркалами. Такая роскошь говорила о богатстве заведения: преуспевающее кафе работало здесь уже два столетия. У Баччи была куча денег, и он собирался многое переделать. Коррадино поморщился: другие зеркала нарушат гармонию его уникального творения, сияющего двойной красотой, словно Кастор и Поллукс. Еще Коррадино раздражал поданный напиток — новомодный кофе, который он пил, пока дожидался хозяина. Кофе ему никогда не нравился.

У меня от него кишки сводит. Дайте мне лучше бокал вальполичеллы.

Наконец в зал вышел синьор Бачча, грузный человек, одетый по последней французской моде. По пути он остановился поговорить с нарядными, под стать ему, венецианскими матронами.

Бачча странновато выглядит сегодня.

Обычно владелец вел себя приветливо, снисходительно, весело. Сегодня в его манерах сквозила нервозность, а веселость казалась наигранной. Он сильно потел, хотя день был прохладным, и оглядывался по сторонам, словно боялся слежки. Уж не попал ли он под колпак Десятки, подумал Коррадино. Что до него самого, то Коррадино не сомневался, что за ним следят, но привык и вел себя спокойно.

Много лет он замечал, что из-под темной маски на него смотрят глаза. Человек на пристани. Продавец конфет на улице, слишком уж внимательно на него поглядывавший. Куртизанка на Понте делле Тетте[46] — губы ласково ему улыбались, но глаза смотрели жестко. Тысяча других людей в разных обличьях и разных местах. Они всегда действовали исподтишка, но Коррадино научился мгновенно их распознавать. Каждый раз его глаза встречались с глазами агентов, кем бы ни были эти люди. У Коррадино возникало ощущение, что все эти глаза принадлежат одному и тому же человеку — черному призраку, много лет назад пришедшему за ним в стекловарню.

Этот человек убил мою семью.

Но Бачче-то чего бояться? У него хорошие отношения с властью. Коррадино знал, что Совет вкладывает немалые деньги в кафе, ведь большая часть сделок Республики заключается в «До мори» под прикрытием светского разговора. Однако Бачча определенно чувствовал себя не в своей тарелке. Владелец кафе подошел наконец к Коррадино, поцеловал его, и стеклодув почувствовал пот на щеках Баччи.

— Антонио, зачем ты меня позвал? — спросил Коррадино, когда Бачча тяжело опустился на обитый парчой стул. — Еще одно зеркало — и твое кафе будет похоже на бордель.

Бачча выглядел нездоровым. Он наклонился к Коррадино, его несвежее дыхание пахло вином.

— Коррадино. Послушай. Откинься на спинку стула.

— Что?

Коррадино был озадачен, но послушался приятеля и сел, как его попросили. Откинулся дальше, еще дальше, пока не натолкнулся спиной на человека, сидевшего позади него за другим столиком. Коррадино хотел извиниться, но его остановил голос, и голос этот принадлежал не Бачче.

— Не надо. Не оборачивайтесь. На нас смотрят.

В превосходном итальянском незнакомца чувствовался французский акцент, и Коррадино перенесся на двадцать лет назад. Детство выплыло из глубин его памяти, и кровь застучала в ушах.

— Месье Луази?

Это все, что он мог себе позволить, хотя ему хотелось вскочить и заключить учителя в объятия.

— Нет. Меня зовут Дюпаркмье. Гастон Дюпаркмье. Мы с вами никогда не встречались, но со временем вы узнаете меня лучше. — В голосе чувствовалась насмешливая властность.

Коррадино раздосадовала собственная ошибка. Похоже, он себя выдал. Он скрыл замешательство за гневом, но что-то удерживало его от того, чтобы обернуться.

— В чем дело? — резко спросил он, глядя на Баччу. — Я не хочу подвергать себя опасности.

Манин почувствовал, что француз пошевелил плечами.

— Коррадино, вы всегда были в опасности, с того дня, как ваш дядя Уголино донес на вас Десятке, а вы с семьей бежали из города. Вы знали, что именно Уголино раскрыл агентам Республики местонахождение вашей семьи? За свою безопасность он расплатился смертью вашей матери, но обманулся: его тоже забрали, а оставили только вас, мой маленький стеклодув.

Коррадино вскочил со стула, но Бачча тотчас заключил его в медвежьи объятия и расцеловал.

— Что ж, решено! — громко прорычал он. — Еще два зеркала. И пусть они будут так же прекрасны, как все, что ты делаешь!

Он придвинулся ближе к Коррадино, и стеклодув почувствовал теплое дыхание у себя над ухом.

— Коррадино, слушай этого человека, но не смей к нему поворачиваться, не давай волю чувствам. Он может тебе помочь. На нас сейчас смотрят. Успокойся. Сядь и поговори с ним, но делай вид, что говоришь со мной.

Коррадино медленно опустился на стул и попытался успокоиться. Что все это значит? Правду ли сказали об Уголино? Он так любил дядю. Неужели тот оказался предателем? В голове крутилась тысяча вопросов.

— Кто вы? — только и смог спросить он.

— Посмотрите в зеркало. Только быстро и незаметно.

Коррадино скосил глаза и встретился взглядом с человеком, сидевшим позади него. Тот был одет в бархат винного цвета и походил на врача из Падуи. Длинный нос, на коленях — белая маска лекаря, но бородка клинышком и завитые усы, как у французского щеголя. Его глаза, неотрывно смотревшие на стеклодува, напоминали серый сланец, который Коррадино растирал в порошок и добавлял в стекло, чтобы придать ему сходство с оловом. Француз выглядел молодо, лет на тридцать. Так же, как сам Коррадино.

— Видите, мы ровесники, — словно прочитав его мысли, сказал француз, — но между нами много различий. Я люблю свою страну, в то время как вы не любите свою. Вы работаете со стеклом так, словно ангелы небесные обучили вас алхимии, и потому я здесь.

— Откуда вам известно о моей семье?

— Вы упомянули одного моего соотечественника… Я тоже знаю его.

— Месье Луази? Он жив?

— Нет. Его предали, и убийцы нашли его. Но прежде он рассказал нам о своем удивительном ученике. Он никогда вас не забывал, беспокоился. Луази навел справки и узнал, что вы живы и работаете на Мурано. Он, как и мы, следил за вашими успехами. Его отравили агенты Десятки, когда он приехал сюда, надеясь увидеть вас.

Коррадино чувствовал, как колотится в висках кровь, он едва мог перевести дыхание. Печальная весть о смерти Луази, восхищение его верностью — чувства захлестывали его, но следовало задать французу еще множество вопросов.

— Откуда вам известно?

— Я был одним из тех, кто помогал ему.

— И стояли рядом, когда его убивали?

— Я предупреждал Луази, чтобы он не возвращался сюда. Он не послушал моего совета. Не следуйте его примеру.

Коррадино смотрел на молчаливого Баччу и чувствовал боль в животе. Проклятый кофе раздражал желудок и оставлял неприятный привкус во рту. Кофе и плохие новости слились воедино. Мысли разбегались, но наконец-то он задал нужный вопрос.

— Чего вы от меня хотите?

— Нам нужно ваше мастерство, больше ничего.

— Кому «нам»?

— Мне, конечно, но, что гораздо важнее, его величеству Людовику Четырнадцатому, королю Франции.

Коррадино поперхнулся. Он смотрел в налитые кровью глаза Баччи, и в сетке мелких сосудов видел ветвистое генеалогическое древо французской королевской семьи.

— Что вы имеете в виду?

— Узнаете в свое время. Мы можем дать вам жизнь, которую вы заслуживаете. В Париже. Вас будут чтить как художника, чествовать как гения. У нас вы не будете рабом. Мы сделаем вас богатым и знатным. Подумайте, ваша страна, Венеция, использует вас. Вы дарите ей красоту, ничего не получая взамен. Она поработила и вас, и ваш благородный род. Более того, она отняла у вас семью. — Он сделал паузу. — Почти всю семью.

Коррадино покосился на зеркало и снова встретился взглядом с оловянными глазами француза.

— Вы можете и ее увезти, — шевельнулись губы Дюпаркмье.

Леонора. Он знает о Леоноре.

— Я не требую немедленного решения, — сказал француз, когда Коррадино быстро отвел глаза. — Но не мешкайте, иначе нас раскроют. Посидите поговорите с синьором Баччей. Он сделает так, чтобы все выглядело естественно. Что-нибудь закажет вам, вы должны будете снять размеры и записать в книжечку, как делаете обычно. Затем уезжайте, возвращайтесь на Мурано и ничего не предпринимайте. Вскоре вам скажут, что есть работа в Старом театре и вам нужно поехать в Венецию, чтобы встретиться с маэстро Доменико и поговорить о люстре. Если явитесь на встречу, увидите там меня. Я и буду маэстро Доменико. Я расскажу вам о желании короля. Если решите, что не хотите этого, сошлитесь на болезнь и отправьте вместо себя другого мастера. Мы вас больше не побеспокоим.

Коррадино видел краем глаза, как Дюпаркмье встал, надел маску и плащ.

— Подумайте, Коррадино, — сказал он, заканчивая разговор. — Что вы должны своей Республике? Почему бы вам с дочерью не начать все во Франции с чистого листа?

Как только Леонора вошла в кабинет Аделино и уселась на предложенный стул, она сразу почувствовала, что это неспроста. Во-первых, прекрасный вид на лагуну загораживал большой белый флипчарт.[47] Во-вторых, на двух стульях сидели необычные и незнакомые люди. Аделино представил их: «Кьяра Лондеса и Семи из агентства „Attenziоnе!“[48] в Милане». Леонора поняла: эти люди занимались рекламой.

Коррадино схватился за тяжелую бархатную портьеру и почувствовал, как вспотевшие пальцы оставили на ткани мокрые пятна. Страх был так ощутим, что внутри у него все похолодело, в голове царила сумятица, и он едва мог вспомнить, что должен сказать.

— Маэстро Доменико?

Наконец-то он вспомнил имя, которое в последний месяц он твердил, как слова катехизиса.

По крайней мере, у меня квартира. Я в ней живу и сделаю ее своим домом.

Обеспокоенная ситуацией, сложившейся на стекловарне, в страхе перед фотосессиями и интервью, которые, как она знала, непременно последуют, Леонора находила для себя две отдушины: в работе — стекло стало отзываться на ее руки и дыхание — и в квартирке на Кампо Манин. Коллеги более никуда ее не приглашали, и она не засиживалась до темноты. Когда она возвращалась домой, сердце радостно замирало, стоило ей взглянуть на старинный дом, дремлющий под закатным солнцем. Кирпичи здания цветом напоминали львиную шкуру. Леонора автоматически поднимала глаза к двум верхним окнам — своим окнам.

Наступил понедельник. Леонора стояла на крыше, опершись о балюстраду, и смотрела на лагуну. Ей хотелось оказаться в лодке, идущей на Мурано, но Аделино настоял, чтобы сегодня она осталась дома: должен был прийти журналист из «Иль гадзетино», главной газеты Венеции. Она надела белое льняное платье, купленное на Риальто, и перевязала кружевной лентой густые волосы. Леонора знала, что фотографа не будет, но миланские рекламщики посоветовали ей быть как можно более женственной. Они не хотели строить кампанию на образе эдакой пацанки. Главным в очаровании Леоноры должно быть то, что она нежная девушка, занимающаяся мужской работой. Ладно. Если уж ей предстоит демонстрировать женскую ранимость, она будет апеллировать к лучшим душевным качествам журналиста.

Если они у него есть.

На самом деле ей хотелось надеть потертые джинсы, жилет и старую армейскую куртку, заколоть волосы и отправиться на работу на 41-м речном трамвайчике. Она устала наряжаться и позировать — последние несколько недель стали испытанием на прочность: ее фотографировали на работе и дома, иногда даже в старинных платьях. Леонора вынуждена была признать, что на снимках и плакатах она выглядит… хорошенькой и вся рекламная продукция выполнена с большим вкусом, чем она предполагала. Рекламщики поместили Коррадино в современную среду, а Леонору — в старинную обстановку. Леонора противилась идее находиться подле своего далекого предка, но результат оказался интересным.

На одном снимке было современное кафе, а в нем пара, пьющая вино из изящных бокалов фабрики «Манин». Ничего необычного, но в зеркале за столиком отражался интерьер кафе «До мори» 1640 года, с хозяевами в старинных костюмах и юным Коррадино. Леонора видела в этом нечто сюрреалистическое, интригующее, в манере «Женитьбы Арнольфини»:[59] главным было отражение в зеркале. Ее роль заключалась в придании современности древним истокам бизнеса Аделино. Сперва Леонору, в ее повседневной одежде, поместили на классическое венецианское полотно в окружении зеркал и стеклянных изделий. С помощью компьютера добились, чтобы по цвету и манере наложения мазка она не выпадала из старинной картины. В другой раз она изображала богатую куртизанку: позировала в платье XVII века, зеленом с золотом. По плечам струились золотые локоны. По коже цвета слоновой кости пустили кракелюры — трещинки, как на старинных портретах, написанных темперой. И снова отражение в старинном зеркале: на этот раз она была в рабочей одежде, со стеклодувной трубкой, а не с веером и цветком. Но с каким бы вкусом ни была сделана реклама, Леоноре все больше становилось не по себе по мере того, как огромная машина кампании приходила в движение. Она знала, что Аделино вложил в это предприятие все свои деньги. Отчаянно хватаясь за этот шанс, он все глубже залезал в долги. Она чувствовала растущее презрение коллег. Когда она позировала перед печью, ее лицо горело не от жара огня, а от взглядов мастеров, работавших рядом. Главным ее противником выступал Роберто. Горечь и ненависть были написаны на его лице. Без сомнения, он считал Леонору недостойной такого внимания. Он думал, что именно к нему должны быть прикованы взгляды. Она знала, что он рассказывал миланцам свою семейную историю, но Семи и Кьяра посмеялись над ним. Роберто не терпел, когда над ним смеялись.

Леонора задержалась в стекловарне допоздна. Она погасила все печи, отправила их до утра на покой, оставила лишь одну, у которой работала.

Она почти не видела Алессандро, впрочем, вчера он позвонил. Он был в Виченце,[62] на курсах повышения квалификации. Если он успешно сдаст последний письменный экзамен, то станет детективом. Пока он учился, Леонора дала себе зарок проводить в стекловарне как можно больше времени, совершенствуя мастерство. Это помогало ей не прислушиваться дома к звонкам, как телефонным, так и дверным. В любовном коконе, в котором она теперь жила, Леонора боялась утратить профессиональную мотивацию, иначе стекло, словно покинутый друг, обратится против нее. Ей нужно придерживаться заведенного распорядка и не думать, что сосуд, в котором хранилось ее счастье, треснет и взорвется под напором новой страсти.

Огонь ее любви к Алессандро по-прежнему горел ярко. В новой квартире она прожила чуть больше месяца, виделись они лишь несколько дней, но думала она о нем постоянно. Его сосредоточенность на служебном росте, отъезд в Виченцу — все это не позволяло ей обвинять его в пренебрежении. Она всегда находила для него оправдания. Утешала себя редкими встречами, а потом жила воспоминаниями о них. Она все больше о нем узнавала. Он рассказал ей о своих родителях: его отец — полицейский в отставке, мать — вышедшая на пенсию медсестра. Они переехали в Умбрию, в горы, подальше от надоедливых венецианских туристов. Леонора впитывала эти подробности, надеясь, что они сближают их, и пыталась игнорировать тот факт, что он ни разу не пригласил ее к себе домой.

Теперь благодаря разделявшему их расстоянию она смогла с головой уйти в работу. Она без устали упражнялась со стеклом, пока луна не поднималась над лагуной. Сегодня ее цель была простой и в то же время трудной. Ей хотелось сделать такое же сердечко, как то, что когда-то создал Коррадино. Леонора по-прежнему носила его на шее, хотя сейчас она сняла голубую ленту и осторожно положило сердечко на скамью — достаточно близко, чтобы видеть пропорции, но подальше от печного жара. Она вспомнила, как попыталась выдуть сердечко еще в первую свою рабочую неделю, думая, что это легко в сравнении с чудесами, выходившими из рук нынешних мастеров. Но Франческо, ее единственный союзник, тихонько посмеялся над ней. Он сказал, что стеклянное сердце — едва ли не самое сложное, что можно изготовить. Тем более такое — абсолютно симметричное, какое носила она.

Начала она решительно. Вынула из огня комочек стекломассы, секунду подождала и ловко перенесла его на стеклодувную трубку помельче. Набрала в грудь немного воздуха и осторожно подула. Быстро открутила банку и стала придавать стеклу форму борселем. С помощью щипцов сделала углубление сверху, но опоздала, и концы сердечка оказались разного размера. Леонора остудила сердце и бросила в ведро, стоявшее у ног: позже его можно будет переплавить. Попробовала снова. На этот раз подула слишком поспешно, получилось лучше, но и второе сердечко оказалось в ведре. Она работала уже час, не обращая внимания, что продавцы покинули торговый зал, не слыша, как запирают кассы, как звенят ключи. Леонора вздрогнула, когда кто-то взял ее за плечо.

Это был Аделино.

— Леонора mia, мне пора домой. Думаю, и тебе нужно собираться.

Он произнес это в своей обычной ворчливо-ласковой манере.

Его голос потеплел, когда он увидел, какую задачу она перед собой поставила.

— Неподатливое сердце… Molto difficile, vero?[63]

Леонора сокрушенно кивнула. Аделино присел и начал рассматривать ее неудавшиеся попытки. Ведро было уже полным.

— Да, очень трудно, как видишь. Но эти не так уж и плохи. Что тебе не понравилось?

Он достал ее последнее сердечко. Ему оно казалось безупречным, но Леонора видела ошибку. Это было странно: когда дело касалось Алессандро, она хотела верить в лучшее. Каждый раз она придумывала ему оправдания, стараясь сохранить надежду. Но, стоя у печи, она искала совершенство и на меньшее не соглашалась. Ее глаза всегда отыскивали в работе скрытые трещины, несовершенные блики, неправильные цвета.

— Это не то, что нужно, — упрямо сказала она.

Аделино улыбнулся и встал на ноги.

— Перфекционистка… Я рад, что застал тебя. Хотел показать кое-что.

Он протянул ей глянцевую фотографию.

— Это первая реклама. Она должна появиться в понедельник.

Леонора с деланым равнодушием закрыла дверцу печи, отвернулась от газовой горелки и мысленно приготовилась взглянуть на картину, которая представит ее публике. Наконец она взяла фотографию. Неплохо. Рекламщики начали с тициановского образа — она была в платье «Женщины перед зеркалом».[64] Одной рукой она сжимала прядь струящихся волос, в другой держала зеркало. В зеркале отражались печь и она, в современной одежде, склонившаяся над огнем. Леонора долго смотрела на фотографию. Аделино воспринял ее молчание как неодобрение.

— Леонора, — сказал он осторожно. — Я не желаю тебе зла, а эта кампания не лишена вкуса. Она нам всем поможет. И кроме того, — (Леонора наконец встретилась с ним взглядом), — думаю, ты уже готова стать мастером. Ты можешь делать предметы на продажу.

Леонора онемела, она вглядывалась в его глаза, ища подвоха. Она пробыла здесь всего четыре месяца. Не слишком ли рано ей становиться мастером?

— Аделино, может, все дело в рекламной кампании? Я хочу получить повышение за дело, а не с помощью рекламы.

Аделино забрал у нее фотографию.

— Послушай, кампания, конечно, пройдет успешнее, если ты будешь мастером, а не подмастерьем. Но я не стал бы давать тебе шанс, если бы считал, что ты его недостойна. Если за прошедшие несколько недель ты хоть немного узнала меня, то понимаешь, что своей репутацией я дорожу. Я ни за что не стану продавать некачественные изделия.

Аделино нагнулся и вынул из ведра последнее ее сердечко.

— Мне нравится то, что ты делаешь. Не ворчи. Это отличный шанс для тебя.

Леонора смягчилась.

— Я вам очень благодарна. Я не подведу.

Она повернулась и взяла жакет. Аделино положил в карман стеклянное сердце.

— А теперь, пожалуйста, убери за собой и выметайся. Я должен закрыть помещение.

Она улыбнулась его нарочитой ворчливости.

Его поддержка пришла вовремя. Леонора выбросила из ведра на гаснущие угли бракованные сердечки — утром они расплавятся — и закрыла дверцу печи. Она схватила сумку, попрощалась с Аделино, надела на шею сердечко Коррадино и побежала к причалу.

Аделино нащупал в кармане округлые очертания сердечка. Не зная зачем, он открыл дверцу печи и посмотрел на сердечки, умиравшие на красных углях. Он сказал ей правду. Аделино знал, что Леонора может стать первым мастером-женщиной на Мурано, и надеялся, что мужчины смирятся с этим. Он закрыл дверцу и вздрогнул. Как и Леонора, он ждал неприятностей.

А теперь надо сделать нож.

Для убийц Десятки Коррадино мастерил стеклянные ножи, смертоносные лезвия, беззвучно входившие в тело, но для его цели они не годились. Поблескивая, они висели на стене цеха, словно сосульки. В большом количестве их делали не без причины: использовались они один-единственный раз. После смертоносного удара рукоять отскакивала, и рана затягивалась, не давая понять причину смерти. Но для друзей и родственников, желавших раскрыть тайну гибели любимого человека, стеклянное лезвие служило предупреждением от Десятки. Коррадино знал, что убийцы, работавшие на Десятку, предпочитают лезвия его работы. Трудясь над ними, он иногда думал о людях, в тела которых войдут его ножи, разрежут мышцы, сухожилия, артерии и вены. Он мучился, воображая плач их жен и детей. Они зарыдают так же, как он плакал по покойным родителям. Он гнал от себя такие мысли.

Он говорил себе: «Если откажусь делать ножи, мне самому придет конец».

Коррадино старался смягчить свою вину тем, что изготавливал лезвия как можно более тонкими, крепкими и чистыми. Как хирург, он хотел облегчить людям уход из жизни.

Стекловарня опустела — мастера ушли домой. Ушел и Джакомо: возраст давал о себе знать. Коррадино остался один на один с поблескивающими ножами и наполовину законченной люстрой: как инвалид, она ждала, когда ей приделают недостающие конечности. Бокалы, остывая, едва слышно звенели. Коррадино оглядел помещение, почти двадцать лет служившее ему домом. Стало прохладно, погасли печи. Коррадино убедился, что все ушли, и зажег свечу. Он отворил дверцу старой печи и вошел в жерло. Под ногами хрустели осколки старых кубков и свечные огарки, валявшиеся там со времен, когда печью еще пользовались. В торце печи Коррадино ощупал почерневшие кирпичи, нашел металлический крюк и потянул. Дверь бесшумно отворилась, и он ступил внутрь.

По памяти он зажег свечи на канделябре. Помещение, которое они осветили, походило не на рабочее место, а на дорогую гостиную. В углу стояло обитое бархатом кресло. В большом очаге, словно в камине аристократа, весело трещал огонь. На стенах висели лучшие работы Коррадино. Он знал, что когда-нибудь, не сейчас, они поступят в продажу. Огромные зеркала, от пола до потолка, делали комнату в два раза просторнее. Светильники в арабском стиле спорили красотой с пламенем свечей, которые в них горели. Картин в рамах не было, но любой портрет, который в них вставят, померкнет в сравнении с мастерством стеклодува. И только центр роскошного палаццо разрушал общее впечатление, ибо там стояло то, что требовалось Коррадино для работы: длинные баки с водой, сосуды для серебрения, банки с разноцветными красками и перегонные кубы с дурно пахнущими реактивами.

Это моя комната. Тайная, надежная, только она и подходит для того, что я задумал.

Коррадино знал, что ему нужно. Он сам придумал такой нож и назвал его «dente», «зуб». Хорошее имя. Его нож не должен обламываться у рукояти, как тонкий смертоносный клинок убийцы. Он будет коротким, но крепким, из твердого темного стекла. У него будет острый кончик. «Зубом» можно будет и резать, и копать. На мгновение Коррадино задумался, оглядывая порошки и мази. Он прикидывал, какое стекло ему подойдет, и понял.

Обсидиан. Самое старое стекло в мире.

Он снял куртку и приступил к работе. В комнате было очень жарко: большой очаг быстро нагрел просторное помещение. Вместо обычного песка Коррадино бросил в огонь горсть похожей на пепел пемзы из Стромболи,[66] а следом горсть серы. Ему обожгло нос, и он обвязал лицо платком. Ему хотелось воссоздать твердое черное стекло, рожденное южными вулканами. Такое стекло подобно камню. Оно погребло бедных жителей Помпеи и Геркуланума, заточило их, точно мух в янтаре. Сперва оно было жидким, но со временем становилось твердым, как алмаз. На огнеупорной лопатке Коррадино смешал порошки с нагретой стекломассой, которая весь день лежала в огне, словно спящая саламандра. Смешал и снова нагрел раскаленный комок, добавил еще пемзы и смолы, пока стекло не потемнело и не стало липким, как патока. Только тогда он взял железный прут-понтелло и стал формовать нож, прокатывая его по сканьо, скамье стеклодува, стоящей возле огня. Убедившись, что все делает верно, он вынул нож из печи и, взяв за ручку, долго держал в огне его режущую кромку. Когда темное стекло засветилось, он вынул нож и зажал в тисках лезвием вниз. Он наблюдал, как благодаря силе тяжести удлиняется красный кончик лезвия и расплавленное стекло, капая, точно огненный сталактит, превращается в острое жало. Этот способ Коррадино изобрел лично. Так получалось лучше, чем если дорабатывать нож вручную: стекло, по сути, затачивало себя само. Оно знало, как расправляться с врагами. Коррадино считал пульс и, когда настал нужный момент — не раньше и не позже, — так подкрутил тиски, что охлажденное лезвие изогнулось и затвердело, как требовалось. Нож блеснул в свете печи — маленький, крепкий, черный и острый, как шило.

Годится. Лезвие и рукоять составляют одно целое. У этого ножа нет недостатков.

Коррадино смотрел на остывающий черный нож. В последний раз он оглядел свою комнату. О ней не знал никто, кроме Джакомо. Эту комнату он оборудовал через день после того, как раскрыл тайну изготовления зеркал, и с тех пор всю секретную работу делал только здесь.

Столь бережно хранимый им секрет заключался в технологии производства. Он наткнулся на него случайно: выдувал вазу и допустил ошибку. Этот секрет спас его от смерти, его щадили и жадные мастера, и Десятка. Благодаря тому же секрету он вырвался из тюрьмы Мурано и ходил по Венеции, почти как другие, свободные люди. Если бы не секрет, у Коррадино не появилось бы самое совершенное его творение — Леонора. Секрет был известен только ему, он не доверил его даже записной книжке, и теперь его жаждал выведать чужеземный король.

Я пообещал унести секрет в могилу. Я и не знал, насколько окажусь прав.

Виттория Минотто была заинтригована, что случалось с ней нечасто. Чтобы закрепить это чувство, она назначила встречу в кафе «Флориан». Если человек решил раскошелиться, пускай хотя бы получит удовольствие.

День выдался хороший, но в воздухе чувствовалось дыхание осени, а потому Виттория заняла столик внутри знаменитого, зеленого с золотом салона. Там ее трудно будет не заметить. Сегодня не было ни струнного квартета, ни пианиста. Большинство туристов разъехались: до карнавала город погружался в зимнюю спячку. Виттория, уроженка Венеции, знала, что школьные туры и автобусные летние экскурсии заканчиваются, теперь начнут приезжать пары, вырвавшиеся в четырехдневный отпуск погулять по пьяцце — с четверга по понедельник.

Она заказала страшно дорогой caffe americano и закурила. Стала смотреть в окно: хотела проверить, сможет ли определить на расстоянии человека, который назначил ей встречу. А, вот и он. Молодой, красивый. Решительной поступью распугивает голубей. Что ж? Все лучше и лучше. Он тотчас ее нашел.

— Синьорина Минотто?

Да, это его голос она слышала по телефону: низкий, взволнованный.

Она наклонила голову и выпустила колечко дыма.

— SÌ.

Он сел, без спроса взял сигарету и закурил. Молодой человек ей сразу понравился.

— Думаю, что могу рассказать вам кое-что интересное. О Леоноре Манин. Точнее, не о ней самой. О Коррадо Манине. История примечательная.

Вот оно. Слово было сказано, она жила ради таких слов. Маленькой девочкой, сидя на коленях отца, она задыхалась в предвкушении, когда слышала: «Давным-давно жили-были…» Она просила рассказывать ей еще и еще!

Джакомо дель Пьеро посмотрел из окна на канал Мурано. С улицы донесся какой-то шорох. Джакомо поднял свечу, вгляделся сквозь узкие стекла, но ничего не увидел. Пламя свечи выхватывало лишь его собственное отражение, обрезанное оконной рамой, — портрет старика.

Джакомо отвернулся и задумался, что бы сделать. Наверное, поесть — в кладовке оставались хорошая болонская колбаса и кувшин вина, но аппетита не было. Похоже, в его возрасте есть требовалось меньше, его питало другое: книги, работа, дружба. Он подумал о Коррадино: мальчик с годами стал ему как сын. Может, пойти к Коррадино и выпить с ним? Нет, мальчик устал: он работает на таинственного клиента, маэстро Доменико из Старого театра. Джакомо никогда не видел этого человека, но знал, что Коррадино днями стоит у печи. Может, он и домой еще не вернулся.

Джакомо взял старую виолу, смычок, и пальцы сами собой заиграли печальную народную песню, в тон его настроению. На сердце у него было тяжело, но почему, он не смог бы объяснить. Тревога заставляла его то и дело подходить к окну с того момента, как он вернулся из стекловарни.

Тихий стук в дверь его не удивил, весь вечер он ждал чего-то подобного. Джакомо бережно положил виолончель на скамью, и его вдруг посетило жуткое видение: сейчас он отворит дверь Смерти, которая наконец-то пришла за ним. Но поздний гость оказался не Смертью. Это был Коррадино.

Они сердечно расцеловались, хотя Джакомо заметил, что друг чем-то взволнован. Войдя в дом, тот не находил себе места: не мог ни сидеть, ни стоять, сперва отмахнулся от вина, но тут же взял бокал и осушил одним глотком.

— Коррадино, что с тобой? У тебя лихорадка? Ты отравился ртутью?

Последнее время Коррадино сильно кашлял. Это был признак отравления ртутью, которую использовали при серебрении зеркал. На прошлой неделе Джакомо настоял, чтобы друг положил под язык четыре перчинки. Он верил, что они способны отогнать болезнь легких. Как и все венецианцы, Джакомо с большим уважением относился к таинственным восточным специям. Но даже специи не могли предотвратить отравление. Серебряный дьявол довел до могилы немало стеклодувов: их погубило собственное ремесло. В ответ Коррадино покачал головой, но глаза его лихорадочно блестели.

— Я пришел… — начал он и замолчал.

Джакомо схватил Коррадино за руку и усадил на скамью.

— Успокойся, Коррадино. В чем дело? У тебя неприятности?

Коррадино рассмеялся и покачал головой.

— Я пришел сказать… Не знаю, что… Я очень многого не могу вам сказать! — Он глубоко вдохнул. — Я хотел сказать, что обязан вам всем: вы заменили мне отца, вы неоднократно спасали мне жизнь. Мне нечем вам отплатить. Что бы со мной ни случилось, я хочу, чтобы вы не думали обо мне плохо. — Он отчаянно схватил старика за руки. — Обещайте, что не будете думать обо мне плохо.

— Коррадино, я всегда буду хорошо о тебе думать. Что случилось?

— Еще одно. Если увидите Леонору, если когда-либо ее увидите, скажите, что я всегда любил ее и по-прежнему люблю.

— Коррадино…

— Обещайте!

— Обещаю, но ты должен объяснить, что все это значит. Что на тебя нашло? Что ты задумал?

Коррадино встрепенулся.

— Ничего я не задумал. Ничего. Я… — Он рассмеялся и уронил голову на руки, запустив пальцы в черные кудри. — Простите, — произнес он более спокойно. — Просто настроение такое, точно морок. Должно быть, подросшая луна так на меня влияет.

Он махнул рукой в сторону окна. Джакомо увидел, что луна почти полная, к тому же странного оттенка. Возможно, она виновата и в его сегодняшней тревоге.

— Да и я что-то не в себе. Давай выпьем, и все пройдет.

Коррадино отказался.

— Я должен идти. Но запомните все, что я сказал.

— Хорошо, — пожал плечами Джакомо. — Завтра утром увидимся в стекловарне.

— Да, завтра. Увидимся завтра.

Он крепко обнял Джакомо и долго не отпускал. Потом Коррадино ушел, и Джакомо снова остался один. Он смотрел в окно и думал, действительно ли видел слезы на глазах друга. Завтра они договорились встретиться, но весь их разговор больше походил на прощание.

— Прочти.

Аделино бросил газету на стол перед Леонорой. Она почувствовала острый запах свежей краски. Аделино повернулся спиной и подошел к окну. Должно быть, боролся с каким-то чувством, которого она еще не понимала. Может, он злится? Она предположила, что пресса осмеяла рекламу или что-то неправильно написала. На сложенной странице она увидела колонку Виттории Минотто с фотографией, и в голове зазвенели тревожные колокольчики.

Мое интервью? Нет, хуже.

«Начав свою рекламную кампанию, неудачливый стекольщик Аделино делла Винья поставил не на ту лошадь. Желая вдохнуть жизнь в чахлое стекольное производство на острове Мурано, он стал продвигать историю рода Манин, пытаясь связать старинное стекловарение с современным. Делла Винья опирался на авторитет знаменитого мастера Коррадо Манина, известного как Коррадино, и красоту его прямой наследницы Леоноры Манин, ставшей недавно первой на острове женщиной-стеклодувом. Наши читатели помнят рекламные фотографии, опубликованные несколько дней назад, и рассказы о двух представителях рода Манин. Глаза венецианцев атаковали плакаты, расклеенные по стенам нашего прекрасного города. И что же удалось узнать газете благодаря мастеру-стеклодуву Роберто дель Пьеро?»

Леонора похолодела.

Роберто.

Дрожащими, влажными от волнения пальцами она развернула газету и продолжила чтение.

«Вся эта кампания — нелепая шутка, — сказал синьор дель Пьеро. — Коррадо Манин действительно был талантливым стеклодувом, но он предал и Республику, и свое мастерство. Его перекупили французские шпионы. Он поехал в Париж и продал наши секреты французам, бывшим тогда нашими главными соперниками. Коррадино единолично уничтожил венецианскую монополию на стекло. Все было бы не так грустно, если бы это событие не ударило по моей семье. Мой предок, Джакомо дель Пьеро, был другом и учителем Коррадино. Тем не менее Коррадино предал его и послужил причиной его смерти. Он мерзавец, а не мастер».

Внимание редактора, очевидно, привлекла аллитерация, и он вынес слова «Мерзавец, а не мастер» в подзаголовок. Леонора проглотила подступивший к горлу ком и стала читать дальше.

«Досаду дель Пьеро можно понять, она стара как мир. „Я обратился к рекламщикам с собственной историей. Джакомо был наставником Коррадино — он научил его всему, что знал. Более того, мастера из рода дель Пьеро работают на заводе по сей день. Я предложил выпустить линию стекла под именем моей семьи, а мне грубо отказали. Предпочли бимбо,[69] которая и в Венеции-то всего несколько месяцев“. Синьор дель Пьеро скептически относится к таланту синьорины Манин. „Она умеет мастерить стекляшки, но на деле у этой английской девицы нет таланта, только длинные светлые волосы“. Особенно неприятно то, что через несколько веков семье знаменитых стеклодувов указали на дверь. „Я пытался раскрыть глаза Аделино, но он уволил меня. Он предпочел свою драгоценную бимбо, потому что она нужна ему в рекламной кампании“.

Мы подчеркиваем, что наша газета не ставила своей целью напечатать жалобу обиженного стекольщика, которого несправедливо уволили. Нам представили документальное свидетельство предательства Коррадо Манина. Историки назовут его источником.

Эти откровения, несомненно, смутят синьора делла Винью, выбравшего своим слоганом: „Стекло, которое построило Республику“. Эта фраза, должно быть, звенит сегодня утром в его ушах. Возможно, потому он и отказался ее комментировать. Читатели склонны предположить, что кампанию прикроют».

Леонора стояла возле университета Ка'Фоскари в Дорсодуро. Она пришла повидаться с профессором Падовани. В городе он был единственным связующим звеном между ней и ее семьей, ее прошлым.

Вапоретто № 41, идущий на остров Сан-Микеле, напоминал оранжерею. В день всех усопших венецианцы чествовали мертвых цветами, которые целыми охапками везли на кладбище. С одной стороны Леонору прижало к Алессандро, а с другой — так же плотно к дородной матроне с огромным букетом хризантем. Леонора смотрела на крупные уродливые соцветия, невольно вдыхала их стерильный, но въедливый запах. Ей никогда не нравились эти цветы, и не только с эстетической точки зрения: они ассоциировались у Леоноры со смертью. Оглядываясь по сторонам, она видела, что здесь, как и во Франции, скорбящие часто предпочитают хризантемы.

Леонора и Алессандро сели на трамвайчик на причале «Фондамента нуове». Ехать было недалеко: кладбище, с его красными стенами и тяжелыми воротами, виднелось еще из города. Леонора радовалась, что путешествие такое короткое. Из-за тесноты и запаха бензина она снова почувствовала дурноту. Ближе прижалась к Алессандро, и он ободряюще чмокнул ее в макушку.

«Словно ребенка», — подумала она.

Леонора сказала, что Алессандро необязательно с ней ехать, но он настоял, потому что и ему надо было навестить могилу бабушки. Она знала, что это лишь часть правды: он хотел поддержать ее и быть с ней рядом у могилы отца. Благодарность вытеснила поднявшуюся тошноту. Когда он рядом, она верила в него, чувствовала себя в безопасности; между ними установилось нечто вроде родства.

Вместе с толпой они высадились и вошли в железные кладбищенские ворота. Алессандро подвел Леонору к киоску, где продавали карту кладбищ.

— Здесь три кладбища, — сказал Алессандро, — за ними ухаживают францисканские монахи. Так повелось издавна. Впрочем, присмотрись: за католическими могилами ухаживают лучше, чем за протестантскими и православными греческими, — он улыбнулся, — так что твоему отцу и моей бабуле повезло.

Леонора отметила его черный юмор и подумала, что, наверное, такая у него манера: шутя говорить о смерти. Ей было любопытно оказаться на странном острове, отведенном для мертвых, а вот жить на набережной «Фондамента нуове» Леоноре не хотелось бы. Вечером из окон тех домов можно, наверное, увидеть, как над морем поднимаются светящиеся призраки.

— Когда остров стал кладбищем? — спросила она, отогнав видение.

— При Наполеоне. До него покойников хоронили на Сант-Ариано. Сейчас там оссуарий.

— Что?

— Остров костей. — Алессандро произнес это так, словно предлагал название для душещипательного романа. — Когда здешним телам выйдет срок, их уберут, освободят место новым покойникам.

— Что ты имеешь в виду?

Алессандро повел ее по ухоженной дорожке к католическому кварталу.

— Я имею в виду, что мертвым венецианцам позволено лежать здесь определенное количество лет, а после их выкапывают и перевозят. — Он обратил внимание на выражение лица Леоноры. — Так и должно быть. Территория ограниченна. — Он безразлично пожал плечами.

— Я не это имела в виду…

— А-а, понимаю. Ты хочешь сказать, что его уже могли увезти? Он здесь. И будет лежать здесь еще лет сорок. А если родственники платят, то и дольше.

Следуя за Алессандро по тихим дорожкам, Леонора вдруг рассердилась. Даже в смерти нет постоянства. Тем не менее родственники спокойно шли между могилами, точно вода, которая всегда проложит себе путь. Этот конец — не конец, не умиротворение, а подготовка к следующему путешествию. Мертвецы так и не нашли покоя. Всю свою жизнь венецианцы переезжали с острова на остров, с Риальто на Сан-Марко, с Джудекки на Лидо, с Торчелло на Мурано. Почему бы и после смерти не продолжить движение по морю? Что может быть лучше для купцов и моряков, садившихся на корабли в Дзаттере и сходивших на берег в Константинополе? Как ее отец: он прыгал с берега на лодку, с лодки на берег, зарабатывая таким образом себе на жизнь. Леонора вдруг почувствовала, как по щекам текут слезы.

Идиотка. Ты его даже не знала.

Алессандро провел ее мимо рядов могил, выстроившихся, точно солдаты в строю, и она вдруг увидела могилу с аккуратно высеченным в камне именем отца. В этот момент она не ощутила ничего, кроме пустоты. Плакать уже не хотелось. Алессандро пробормотал, что пойдет к могиле бабушки, и исчез. Леонора едва обратила на это внимание.

Ему было всего двадцать три, когда он умер.

Леонора не знала, что делать. Она навестила прах двадцатитрехлетнего человека, которого никогда не видела и который был на десять лет младше, чем она сейчас.

И он останется таким навсегда…

В голову пришли слова, забытые со времен школы и воскресных месс. Они торжественным рефреном звучали в мозгу. Леонора положила наконец на могильный камень свое приношение — белые маргаритки. «Купи любимые цветы, не пытайся угадать, что любил он», — посоветовал Алессандро и оказался прав. Она уселась на траву и посмотрела на вырезанные в камне буквы и цифры.

— Привет, я Леонора, — сказала она.

Во рту словно песок насыпан, хрустит на зубах.

Во сне Коррадино был на острове Лидо с матерью. Семья приехала на летний пикник, слуги на берегу жарили устриц, а маленький Коррадино бегал туда-сюда вдоль моря и намочил бриджи в ласковых соленых волнах. Его позвали обедать, и он уселся на бархатные подушки цвета крови. Мать обнимала его, и от ее груди пахло ванилью. Впервые в свои восемь лет он попробовал устрицу и поначалу почувствовал отторжение, а потом удовольствие, когда в горло скользнуло студенистое тельце. С тех пор он пристрастился к этой крестьянской еде. На языке задержалось послевкусие умытого приливом песка — acqua alta. Во сне он ощущал вкус песка, устрицы и запах ванили, но, проснувшись, понял, что тот счастливый день остался далеко в прошлом.

На лицо давила жесткая мешковина, словно грубый поцелуй Уголино. Дядя носил бороду, и она царапала — поцелуй Иуды. Коррадино хотел вдохнуть, слегка повернул голову, стало чуть лучше, но душная горячая темнота не отступала, и он испугался. Он услышал звук падающего металла и ощутил, как за шею завалилось что-то холодное. Это были два дуката, которые Джакомо положил ему на веки, — заплатить лодочнику. Монеты запутались в волосах — холодный мертвый металл в живом тепле волос. У него мгновенно выступил пот, его охватила паника, хотелось задвигаться и закричать. Его не связали, как и обещали, но и нужды в этом не было: он не чувствовал ног. Из груди рвался сдавленный стон, но Коррадино сдержался невероятным усилием воли. Он постарался не поддаться панике и вспомнить дословно, что сказал француз.

Так долго чего-то хотеть, надеяться, несмотря ни на что, а потом похоронить надежду и смириться. Почти забыть о том, чего добивалась, и вдруг получить желаемое и испытать в равной мере радость и ужас. Венеция — призма. Белый свет попадает в нее и становится радугой. Все здесь меняется, вот и я изменилась.

Леонора лежала подле Алессандро, сомкнув руки на голом животе и обнимая ребенка внутри.

Как всегда, ее разбудила какофония венецианских колоколов. Алессандро, привычный к этому, спал, не реагируя на пение города.

Она не возражала против такого пробуждения, напротив, радовалась колоколам. Она лежала в золотом утреннем свете, смотрела на изгиб спины Алессандро, тихонько гладила его теплые волосы и думала о предстоящем дне. Мысли ее путались: она пыталась понять, что будет дальше. От сугубо практических проблем — что она скажет Аделино? Как же работа? Да и есть ли у нее по-прежнему работа? — Леонора уносилась к картинам воображаемого будущего: вместе с Алессандро она укачивает золотоволосого ребенка, а их гондола скользит под мостом Вздохов. Ее мысли, подобно стае чаек, следующих за рыбацким судном, разлетались и вновь сбивались в кучу. Они возвращались к ребенку и важному вопросу: как сказать Алессандро?

Леонора слишком долго считала себя «бесплодной» — это старомодное слово застряло у нее в голове. Ей казалось, что оно красноречиво отражает всю ее жизнь, и не только из-за бездетности, но и потому, что ее оставили, бросили. Произносишь: «Бесплодный», и представляется что-то пустое, темное, такое болото, как описывала Бронте, где ничего не растет и никто не ходит. «Бесплодие» стало ее частью, ярлыком, который она наклеила на себя и таскала как тяжкое бремя. Она настолько привыкла к этому, что после первого «безопасного секса» они больше не пользовались контрацепцией. Алессандро, со свойственной итальянцам небрежностью, полагал, что Леонора позаботится об этом. Она сказала, что уже позаботилась.

Я не сомневалась в этом.

Она была так убеждена в своей правоте, что даже классический признак, о котором знает любая школьница, — тошнота по утрам — остался ею незамеченным. Даже отсутствие менструации она приписала стрессу от неприятностей на работе и рекламной кампании, но под конец уже не могла игнорировать сигналы, что в ее доселе бесплодном теле растет ребенок. Она не понимала, как так. Почему то, что не получалось с одним мужчиной, сработало с другим?

Может, сама судьба или природа (у богини много имен) решает, что женщина встретила нужного мужчину? Стивен не подошел ей, но сделать ребенка Кэрол ему удалось без труда.

Стивен. Она уже несколько недель не вспоминала о нем. Он… Должно быть, у них уже родился ребенок. Интересно, каким он будет отцом? Леонора решила, что так себе: на родительские собрания в школе его еще хватит, но вставать по ночам и успокаивать младенца — вряд ли. Сейчас ей казалось, что он страшно далеко. Зато Алессандро рядом.

И он может стать «нужным» мужчиной. Я знаю.

Но как он воспримет новость? Леонора читала достаточно книг и видела много фильмов, чтобы знать, что классическая реакция ловеласа-иностранца — исчезновение при первом упоминании о ребенке. Она подумала, что ее ситуация странным образом повторяет историю матери, а у Элинор и Бруно не вышло хеппи-энда.

И все же накануне был день почти совершенного счастья. Несмотря на холодный ветер, низкое оранжевое ноябрьское солнце не пряталось за облака. Солнце золотило город, и он снова сделался дружелюбным. Когда она оставалась одна, дворцы надевали маску и ей казалось, что в тенях кто-то прячется и неслышно крадется следом, но рядом с Алессандро она чувствовала, что Венеция любит ее. После возвращения с кладбища Алессандро повел ее на плавучий овощной рынок у Понте-деи-Пуньи, где торговали прямо с растянувшихся вереницей брагоццо.[77] Они шли по набережной, вдыхали аромат оранжевых цветков цукини и сушеных белых грибов, брали в руки тяжелые фиолетово-черные тельца баклажанов. Умиротворенная, Леонора мечтала: ах, если бы только он всегда был с нею. Если бы им удалось преодолеть разделявшее их расстояние: не в прямом смысле, как во время его отъезда, а расстояние психологическое, его отчуждение, которое она ощущала постоянно.

Он что-то скрывает от меня. Я чувствую.

Она знала, что новость все изменит. Возможно, разобьет видимость их союза. Отгоняя от себя эту мысль, она плотнее прижала руки к животу.

По крайней мере, у меня есть ты.

Ее ребенок. Она вообразила, как следующие несколько месяцев он будет расти. Представила себе живот в виде стеклянного пузыря, обретающего безупречно круглую форму по мере того, как его наполняет дыхание жизни. Она сама стала сосудом, вместилищем для ребенка. Венеция вдохнула в нее новую жизнь, превратила в песочные часы, отмечающие месяцы до того, как она разрешится от бремени. Зыбучие пески, ребенок, стекло — все соединилось в великом судьбоносном плане. Она чувствовала себя сильной и одновременно хрупкой, как стекло. Ожили все ее старые надежды, давно забытые волнения тех дней, когда они со Стивеном впервые задумались о ребенке: имена, цвет стен и мебели в детской. Они представляли себе лицо ребенка, мысленно соединяли ее и его черты. Теперь, даже если Алессандро ее бросит, у нее останется его ребенок. Ее черты соединятся с его чертами.

— Наш ребенок, — сказала она вслух, обращаясь к животу.

Алессандро повернулся.

— Что? — сонно перепросил он.

Момент настал.

Она повернулась к нему, и теперь они смотрели друг на друга.

Ее располневшая грудь легла на покрывало. На лицо ей упала прядь золотых волос. Он отвел локоны в сторону и подумал, что никогда еще Леонора не выглядела такой красивой. Она словно светилась изнутри. Он потянулся к ней, но она его остановила. Слова «я беременна» напоминали ей медицинское заключение, и потому она сказала:

— У нас будет ребенок.

На лице его отразилось потрясение, повисла пауза, но в следующий миг его руки легли ей на живот и остались там — вместе с ее руками. Он опустил голову, и Леонора почувствовала на животе его мягкие кудри и жесткую щеку. Живот стал влажным, он поднял лицо — оно было залито слезами. Тогда она поняла, что все будет хорошо.

И в самом деле все было хорошо. Алессандро пришел в восторг, он обзвонил всех знакомых и сообщил, что у него будет сын.

— Откуда ты знаешь? — смеялась Леонора, когда он отказался признать вероятность другого варианта.

— Просто знаю, — сказал он.

Она дразнила его, говорила, что он типичный итальянец, но он не поддавался.

— Нет, нет, cara,[78] если у нас родится девочка, я буду любить ее не меньше. Но я знаю, что это мальчик.

И переспорить его было невозможно.

Все утро он обращался с ней, как со стеклянной статуэткой: приносил воду, подставлял стул, не давал ей поднимать даже легкие вещи. Она его дразнила, но чувствовала облегчение и радость.

И все же…

Он ушел слишком рано. Был государственный выходной, день после воскресенья всех усопших, но с завтрашнего дня продолжалась его учеба, и вернуться следовало сегодня, чтобы дочитать до утра нужные книги. Уходя, он очень нежно ее поцеловал, но Леонора подумала о неделе без него. А когда он станет работать детективом, что тогда?

Боюсь спрашивать.

Леонора бродила по дому, бралась за какую-то работу, которую так и не могла закончить, потом решила пойти в Сансовиниану — разузнать о Коррадино. Завтра нужно приехать на фабрику и снова навлечь на себя гнев Аделино: не только из-за провалившейся кампании, но и из-за ее новостей.

А что потом?

Она должна быть честна с собой. Как бы ни был взволнован Алессандро, он ни словом не обмолвился о будущем. Все разговоры шли о ребенке, и, хотя Леонора не ждала, что он сделает ей предложение, ей показалось странным, что он не упомянул о возможности съехаться.

Леонора шла по площади и чувствовала, что город начинает отдаляться. Ее любовник и ее профессия уходили от нее, а приближалась холодная малолюдная венецианская зима. Она подумала о туристах и путешественниках, мечтателях и искателях удовольствий — все они разъехались. Таким они город не видели. Такой Венецию знают только местные. Темные дни, старые камни, пустота. Леонора высоко подняла голову и стала думать о ребенке.

Я должна разузнать все о Коррадино, прежде чем родится ребенок. Я должна примириться с прошлым и повернуться к будущему, ведь Коррадино — это прошлое и моего ребенка.

— Мне жаль, Леонора.

Видно было, что ему в самом деле жаль. Аделино выглядел старым и больным.

— Мне пришлось свернуть кампанию, и теперь с меня спрашивают долги. Я не могу больше тебя держать.

Он по привычке повернулся к окну — искал утешения в потрясающей панораме.

У Леоноры в животе что-то шевельнулось.

Это ребенок? Или осознание того, что я потеряла работу, ради которой приехала сюда?

Она положила руку на живот, и в этот момент он повернулся и заметил ее жест.

— А теперь твои… чудесные новости. — Аделино махнул рукой. — Дело не только в деньгах, надо и о здоровье подумать. Реактивы и краски, которыми мы пользуемся, не говоря уже о жаре… Тебе в любом случае пришлось бы скоро уйти. Когда ты думала? В феврале?

Она кивнула.

— Хорошо. — Он тяжело опустился в кресло. — Ты уйдешь в декретный отпуск — назовем это так, — а я пока буду следить за развитием событий и экономить средства.

— А потом? — прошептала Леонора.

— Не знаю, — покачал головой Аделино. — Все зависит от того, как пойдут дела. Между Рождеством и карнавалом у нас всегда простой. Не исключено, что мне придет конец. — Он снял очки и потер глаза. — Если честно, Леонора, я не смогу тебе платить, могу отдать только зарплату за этот месяц. Хочешь, подай на меня в суд, потребуй деньги за декрет. На острове это будет первый случай. Но мне нечего тебе дать.

— Я и не прошу.

Ей вдруг захотелось плакать. Абсурд какой-то: получается, во всем виновата она. Несмотря на то что не хотела участвовать в рекламной кампании, а все корабли Аделино утопила лишь его жадность, Леонора чувствовала на себе ответственность.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты вернулась. Но скажу правду: я просто не знаю. А сейчас, когда пресса устроила скандал, твое присутствие здесь…

— Усложняет дело? — закончила она за него.

Глаза Аделино, маленькие и незнакомые без очков, уставились в стол.

Ей нужно было выяснить еще одну вещь.

— А Роберто? Вы его вернете?

— Леонора, ты меня не слушаешь. Я не могу сейчас никого нанять, какой бы квалификацией не обладал человек. Даже если…

— Даже если что? Вы пытались?

Аделино тяжко вздохнул.

— Да, я ходил к нему. Но соседи сказали, что он уехал.

— Уехал? Куда?

— Они не знают. Думают, что за границу.

Леонора смотрела на него. Ей хотелось рассердиться, но она чувствовала лишь жалость. Грусть по поводу неизбежной развязки разговора смягчило только известие об отъезде Роберто.

Она встала, спустилась по лестнице и вошла в цех. Мужчины прервали работу и уставились на нее, правда, их взгляды, особенно в отсутствие Роберто, больше не тревожили Леонору. Ей хотелось в последний раз ощутить жар печей. Мастера опустили трубки, и стеклянные банки в едином порыве, как маятники, описали дугу. Тик-так. Время прошло. Повсюду ее окружало стекло, всех цветов радуги и степеней готовности. Леонора почувствовала запах кварца и серы и отвернулась, пряча слезы. Эмоции были смешанными. В каком-то смысле она стала счастливее, чем прежде. Ее ребенок, он рос в ней с каждым днем. Леонора нащупала стеклянное сердечко. Ребенок был сейчас вот такого размера, величиной с сердечко, которое она носила. Но в то же время она потеряла то, ради чего приехала. Свое призвание и с ним — средства к существованию. Выйдя из здания, она бросила прощальный взгляд на название улицы.

Набережная Манин. Если бы только я сумела доказать невиновность Коррадино! Если он снова станет для меня героем, сможет ли он спасти место, которое я помогла разрушить?

Коррадино тошнило. Он не знал, что лучше: чтобы его стошнило в экипаже, где невыносимо пахло духами, пудрой и помадой Дюпаркмье, или из окошка на улицу, шумную и зловонную. Дюпаркмье постарался, разоделся в пух и прах ради аудиенции у короля, и Коррадино тоже нарядили в роскошную парчу. Из покрытого грязью ожившего покойника он превратился в полуремесленника, полуаристократа, но сейчас испытывал большую дурноту, чем за время всего долгого путешествия во Францию.

Меня вырвет на новые штаны.

Париж казался ему адом. Каналы и узкие переулки Венеции и Мурано внушали спокойствие и уверенность, а широкие, просторные улицы Парижа, как ни странно, угнетали. Здесь он чувствовал себя в опасности.

И это зловоние.

Запах грязных человеческих тел был повсюду. Неудивительно, что Дюпаркмье постоянно прижимал к носу надушенный платочек. В Венеции, по крайней мере, можно было быстро и без опасности для здоровья избавиться от нечистот. Возле каждой двери плескался канал, люди спокойно выкидывали отходы в воду, туда же и испражнялись. В Париже коричневая, вяло текущая, наполненная человеческими отходами Сена распространяла на весь город вонь и болезни.

А этот шум! В Венеции слышен был лишь плеск воды под веслами гондольеров, тишина нарушалась только карнавальными шествиями и уличными спектаклями. В Париже у Коррадино раскалывалась голова от стука лошадиных копыт и грохота колес. До сегодняшнего дня Коррадино не встречал больше четырех лошадей зараз, и то это были бронзовые кони на базилике Сан-Марко. Здесь они наводняли улицы тысячами — огромные, безобразные, непредсказуемые. Повсюду стоял отвратительный сладковатый запах свежего навоза. Хорошо одетые горожане осторожно обходили дымившиеся кучи.

Здания, высокие и величественные, уступали в изяществе венецианским дворцам на Большом канале, но все же внушали уважение. На горизонте виднелась большая белая церковь с двумя башнями-близнецами и шпилями, похожими на обломанные зубы.

— Посмотрите, — сказал Дюпаркмье, — какие великолепные горгульи глядят на нас.

Смешное слово. Что оно означает?

Коррадино высунулся из кареты и увидел злобных демонов, скорчившихся на стене дома и, казалось, готовых напасть на него. Коррадино испугался и отпрянул. Экипаж остановился возле внушительного здания, и Коррадино невольно пожалел о городе, который оставил.

— Приехали, — пояснил Дюпаркмье.

Напудренный лакей в ливрее бросился к карете и отворил дверцу.

Раззолоченной приемной зале короля, на взгляд Коррадино, было далеко до Дворца дожей, где они с отцом однажды удостоились аудиенции.

Войдя в версальскую стекловарню, я наконец-то почувствовал себя дома.

Жак открыл дверь в секретное помещение, ключ к которому был только у него и его нового учителя, и Коррадино увидел, что все, о чем он просил, уже доставлено. Там были цистерны с водой и баки для серебрения. В печи горели угли, а на них тлела стекломасса. Лежали наготове понтелло, стеклодувные трубки, листы для раскатки стекла, щипцы. Стояли сканьо, скамьи стеклодува, банки с красками — ярко-синей и золотисто-красной, тут же лежал лист золота. Были там бутылки и фляжки с нитратами, сульфатами и ртутью. Он почувствовал себя дома и мог тотчас приступать к работе.

Его утратившим отпечатки пальцам не терпелось прикоснуться ко всему этому: после долгого месяца в дороге хотелось взяться за работу. Присутствие Жака было непривычно, ведь Коррадино всегда работал один. Но сегодня ему предстояло наконец-то поделиться секретами, и в груди у него заныло: не из-за опасения, что мальчик превзойдет его мастерством, а оттого, что вот уже десять лет он изготавливал зеркала своим особенным способом. Коррадино чувствовал, что отдает драгоценное знание, часть себя, искусство, которое так долго выделяло его среди прочих.

Это умение спасло мне жизнь, благодаря ему Десятка не трогала меня. Если я поделюсь им, что защитит меня от короля?

Людовик решит, что, заполучив секрет, может избавиться от Коррадино. Но есть ли у него выбор? Сейчас он в Чистилище, в ожидании Леоноры, а выдача секрета — часть сделки, которая позволит привезти ее на эти берега. Он находился в Лимбо.[79] На память сами собой приходили стихи Данте. Коррадино вспомнил, что в «Чистилище» его тезку убил французский король. После неудавшегося заговора Карл Анжуйский казнил Коррадино, несчастного принца Сицилии. Отец того Коррадино, король Манфред, тоже был убит.

Коррадино повернулся и встретился взглядом с теплыми карими глазами Жака. В них Коррадино увидел собственную любовь к стеклодувному ремеслу и оттаял, отбросил мрачные мысли. Сына у него не было, возможно, и не будет, а значит, передать свое мастерство некому. Сейчас ему выпал шанс поделиться знаниями.

У меня, конечно же, есть Леонора, но женщины-стеклодува не может быть.

Он уповал лишь на то, что дочь будет счастлива. Она удачно выйдет замуж, и у нее, в отличие от него, нормально сложится семейная жизнь.

— Итак, — сказал он Жаку с твердостью, скрывавшей сомнения, — начнем.

Он взял самую большую стеклодувную трубку и, опустив в печь, набрал стекломассу. Жар обжег лицо, и он снова вспомнил Данте, на этот раз свои любимые строки: «То так железо, плавясь в мощном зное, искрит, как кольца брызнули, кружа».[80] Коррадино забрал на трубку столько стекломассы, что пришлось долго ее поворачивать, пока он не выдул пузырь.

Жак удивился.

— Мэтр, я думал, мы будем делать зеркало, — осторожно уточнил он у мастера.

Коррадино, не прекращая работы, скосил на него веселые глаза.

Когда пузырь был готов, Коррадино перенес его на понтелло и опустил в бак. Пузырь покачивался на воде, словно буй. Когда он остыл, Коррадино взял острый нож и, не вынимая из воды, быстро разрезал пузырь по всей длине, так что он развернулся в чистый прозрачный лист.

Жак изумленно выдохнул.

— Так вот как это делается!..

Коррадино присел и, прищурившись, посмотрел снизу, сквозь воду, на стеклянное полотно.

— Да, я случайно додумался. Это единственный способ изготовить большой лист стекла одинаковой толщины.

— В воде?

— Поверхность воды совершенно плоская, куда ее ни налей. Она зеркало, созданное природой. Даже если наклонить сосуд, вода всегда займет правильное положение. Надеюсь, что французская вода из вашей отравленной реки окажется таким же безупречным зеркалом, как и чистая вода венецианской лагуны. Ну а теперь нам нужно одеть новорожденного. — Он осторожно поднял охлажденное стекло и перенес в соседний бак, заполненный расплавленным серебром, таким блестящим, что оно само напоминало зеркало. — Здесь ртуть и сульфат серебра, — сказал Коррадино, — но только на поверхности. Под ним тоже вода.

— Почему, мэтр?

— Потому что состав очень дорог. Даже твоему королю накладно будет наполнять им весь бак, но на поверхности достаточно сплава, чтобы стекло покрылось тонкой пленкой. Нужно постараться залить этим составом всю поверхность контейнера, чтобы не осталось пустых мест, иначе на зеркале появятся проплешины. И будь осторожен с ртутью. Это вредный металл, он легко проникает в кожу. Ртуть унесла в могилу многих стеклодувов. Я сам был в двух шагах от смерти.

Он улыбнулся, вспомнив, как изобразил отравление ртутью — намазал углем язык и выпустил изо рта струйку черной слюны. Правда, он тут же перестал улыбаться, подумав, как страшно огорчил этим зрелищем Джакомо.

Он повернулся к Жаку.

— Просто постарайся держаться от ртути подальше. Ну вот, — сказал он и с помощью двух полосок кожи поднял огромное зеркальное полотно. — Серебрение проходит очень быстро. Видишь, уже высохло. Еще бы, такой жар от печи.

Жак в священном трепете смотрел, как досыхает смертоносный состав, и наконец зеркало с поразительной точностью воспроизвело его облик.

— Теперь взгляни. Видишь, края, где я прорезал пузырь, грубые? Мы выровняем их с помощью ножа и металлической линейки.

Коррадино подкрепил слова действиями.

— Нужно пройтись ножом только по серебрению, потому что, как видишь, стекло отрежется ровно по линии, которую ты проведешь. Нам подготовили много металлических линеек. Ты ведь знаешь, рамы для зеркал в палаццо должны быть изогнутыми, придется резать стекло по линейке.

Для наглядности Коррадино взял гибкую металлическую ленту и согнул. Жак кивнул, а Коррадино повернулся к новорожденному зеркальному полотну на скамье.

— Теперь возьмем замшу, обмакнем в квасцы и отполируем поверхность. Надо защитить ее и заставить блестеть. Видишь?

Жак думал, что зеркало уже не может стать ярче, но сейчас стекло словно запело. На лице юноши отразились изумление и восторг. Коррадино заметил, что у подмастерья полно вопросов.

— Мэтр, а как делают зеркала другие мастера?

— Зеркала существуют с давних времен. Арабы, эти неверные, полировали свои щиты и смотрелись в них. Другие народы раскатывали стекло тонким слоем, как тесто для пирога. Результат выходил сносный, но таким способом невозможно сделать большое зеркало. Когда стекло остывает и твердеет, то получается неровным. Дыханием можно надуть пузырь такой величины, какой позволит объем легких, потом нужно раскрыть его, и полотно удвоится в размерах. Простая математика.

Коррадино пожал плечами, заметив восхищение в глазах Жака. Увидел он и то, что руки мальчика тянутся к печи, как и у него когда-то.

Я много выболтал — сказал о своей работе больше, чем когда-либо. Люди, которые меня знают, думают, что я нем, точно устрица. Вот если б заговорили со мной о стекле, решили бы, что я болтлив, как попугай. Ну, хватит.

Он произнес слова, которые и не думал сказать однажды:

— Ну а теперь попробуй ты.

Синьор Альдо Савини, хранитель редких книг в библиотеке Сансовиниана на площади Сан-Марко, был слегка удивлен, когда прекрасная блондинка попросила его помочь спустить с полки записи гильдии ремесленников, изготавливавших стекло и зеркала в XVII веке. Но надо полагать, она зарегистрированный читатель. Он посмотрел ее только что заламинированный билет. Судя по имени, она венецианка. Библиотекарь пожал плечами и выдал ей тонкие хлопчатобумажные перчатки.

— Вам нужно надеть их, синьорина. Книги очень ветхие. Укладывайте их на подставку, чтобы не повредить переплет, а страницы переворачивайте только за ламинированные закладки. К самим страницам не прикасайтесь.

Синьорина серьезно кивнула. Глаза у нее были зеленые с серебристыми пятнышками возле зрачков, цвета оливковых деревьев на ферме, где вырос Альдо Савини. Библиотекарь вдруг почувствовал, как забилось сердце, и повыше поднял очки — так он делал всегда, когда волновался. Альдо Савини не было еще сорока, и под его вязаной жилеткой билось сердце романтика. Он помог синьорине снять древние книги, при этом ее золотые волосы касались его руки, а аромат кокосового шампуня смешивался с запахом старинного пергамента. Когда она улыбнулась и поблагодарила его, Альдо подумал, что ради синьорины Манин готов сразиться с драконом.

В течение следующих нескольких месяцев Альдо Савини часто видел «принципессу», как тайно называл ее про себя. Она каждый раз обращалась к нему с необычной просьбой, которая стимулировала его как библиотекаря почти так же сильно, как ее внешность стимулировала его как мужчину. Записи гильдий, реестры, завещания, приходские книги, письма, счета — все это он с энтузиазмом искал и находил для нее. Ее вопросы, заданные на превосходном венето, интриговали его не меньше. Они всегда были связаны с одним и тем же человеком — Коррадо Манином. Даже Альдо Савини, ведший жизнь затворника, слышал об этом человеке. Принципесса засыпала его вопросами, потому что быстро узнала, что Альдо преподавал палеографию в университете Болоньи и читал старинные документы. Упоминалось ли в этих документах имя Коррадо Манина? А зеркало, которое контесса Дандоло оставила церкви Фрари,[81] — работа Манина? Упомянута ли люстра Манина в счете за работы для палаццо Бруни? В каком году был построен этот дворец? В корабельном журнале стоит фамилия Манин или Марин? Символ в свидетельстве о смерти означает ртуть или другое вещество? Альдо Савини увлекся этой темой, потому что его увлекла сама женщина. По всей видимости, ей помогали и в Ка'Фоскари, потому что из библиотеки она ходила за советом в университет и возвращалась с новыми вопросами. Вскоре библиотекарь узнал, что ее консультирует Эрманно Падовани, известный ученый, многие работы которого хранились в библиотеке. Иногда по воскресеньям принципесса не приходила, и Альдо знал, что она продолжает поиски в других местах. Профессор наверняка выхлопотал для нее пропуск в самые секретные архивы города.

В своих романтических мечтах Альдо Савини сделался рыцарем прекрасной принципессы. На ристалище библиографических знаний он противостоял черному рыцарю Эрманно Падовани и надеялся, что раскроет для нее тайну Коррадо Манина прежде профессора. Тогда он станет ее героем.

Зимой фантазии Альдо Савини разгорелись с новой силой: стало ясно, что принципесса беременна. Он видел, что ее живот увеличивается в размерах, а лицо округляется. Однажды он заметил, как, вглядываясь в корабельный журнал и перебросив волосы через лебединую шею, она записывает что-то в тетрадь, лежащую на животе. Сердце у него екнуло. Он, Альдо Савини, защитит ее от мерзкого соблазнителя, кем бы тот ни был. Он поможет ей завершить поиски. Ему нужно думать над прорывом. И однажды его посетила идея.

Альдо заметил, что в последние несколько недель в их поиски вкрался французский элемент: вопросы о судоходстве, о Версальском дворце, о производстве стекла в Париже, о дворе Короля-Солнца Людовика XIV. И тут Альдо осенило, что, если принципессу интересуют королевские дворы Европы XVII века, ей поможет один вездесущий уроженец их родного города.

Когда Жюль Ардуэн-Мансар, главный архитектор Версаля, показал стеклодуву план того, что он назвал Зеркальной галереей, даже Коррадино подумал поначалу, что это невозможно. В помещении следовало установить двадцать одно огромное зеркало, каждое из двадцати одной части. Фаски не предусматривались, зеркала должны выглядеть сделанными из единого полотнища. Более того, в каждом зеркале должно отражаться окно, находящееся напротив, чтобы игрой уличного света создать, по выражению Жюля Ардуэна-Мансара, самое светлое помещение в мире. Потолок галереи украсят фрески, аллегорически изображающие жизнь короля и славные подвиги Франции. Фрески поручили королевскому художнику Шарлю Лебрену и его помощникам.

Лебрен постоянно присутствовал в зале. Он расспрашивал Коррадино о направлении света, об угле отражения и о том, какое воздействие окажет свет на его фрески. Удивительные фрески Лебрена постепенно оживали. Наверху запорхали голуби, из кучерявых облаков высунулись гологрудые красотки. Они наблюдали за триумфальным проездом золотой кареты короля. Коррадино оценил талант художника, но понял, какая ответственность легла на его плечи. Его зеркала должны отразить великолепие фресок.

Галерею посетил и ландшафтный архитектор Андре Ленотр: он хотел знать, как отразится в зеркальных стенах его искусство.

Несмотря на опасения, Коррадино признал, что получил всю помощь, какая потребовалась. Он консультировался со столярами и каменщиками, парижские математики выдали ему точные замеры помещения. Стекловарня, построенная рядом с дворцом, была отлично оборудована. Жак Шовире усердно трудился и делал заметные успехи. Коррадино научил Жака своим секретам, и мальчик расцвел. Вместе мастер и подмастерье создавали все более крупные стеклянные полотна. Коррадино отправлял на переплавку все меньше работ Жака, и к концу первого месяца мальчик сделал свое первое сносное зеркало.

Вечером Коррадино возвращался в хорошо обставленный дом в соседней деревне Трианон. В доме было шесть комнат и маленький огород. Коррадино дали служанку. Такой роскоши он не знал с тех пор, как ребенком покинул палаццо Манин. Коррадино начал расслабляться, впервые за многие годы почувствовал, что за ним не следят. Иногда на закате он стоял в саду с бокалом хорошего французского вина и смотрел, как растет огромный дворец. Он думал о Леоноре и был почти счастлив.

Всю дорогу от Сан-Марко до дома Леонора прошла пешком. В сумке лежала ксерокопия письма, и эта бумага жгла ее через ткань. Ранним вечером улицы были пусты. Она знала почему: канун карнавала. Все жители Венеции готовились к празднику: дошивали костюмы и отправлялись спать, чтобы потом вдоволь веселиться ночами. Завтра нахлынут туристы, и город выйдет из зимней спячки. Холодный город с закрытыми ставнями, такой, каким его знают лишь местные, вновь расцветет. Спящая принцесса через сто лет проснется от поцелуя и поприветствует своих воздыхателей.

Но самый темный час наступает перед рассветом. Леонору снова пугали зловещие тени, и на этот раз — призрак не только Роберто (уехал он из Венеции или все еще здесь?), но и посла, слова которого она только что прочитала. Эти слова — приговор Коррадино. Леонора шла домой, преследуемая двумя тенями. Вода под ногами замерзла, от дыхания поднималось облачко белого пара. Она пыталась идти быстрее, но груз ребенка тяжело давил на бедра, болели кости. Восьмимесячная беременность и скользкая дорога не позволяли прибавить шаг. Леонору пугали темные фасады домов: золотые и янтарные при свете, сейчас все как один казались серо-зелеными. Леонора вспомнила слова Алессандро: луна в Венеции зеленая, потому что свет отражается от канала. Сегодня зеленый свет смотрелся жутким, мертвенным, точно кожа покойника. Сам канал напоминал бутылочное стекло. Город охладел к ней, отвернулся. «Ты больше не наша, — говорили Леоноре дома. — Тебе нет здесь приюта». Даже Даниэль Манин, в сумерках превратившийся в зеленоватого вурдалака, осуждал ее с постамента. Медная статуя служила ему доказательством собственной преданности — и укором Леоноре.

Тут, как маяк, показывающий безопасный путь, появились освещенные окна ее квартиры.

Свет? Там кто-то есть? Алессандро?

Сердце тяжело и болезненно забилось, когда она вставила ключ в замок, но это оказался не он, а его кузина. Марта сидела за столом с разложенной перед ней «Иль гадзетино». Она подняла глаза и улыбнулась. Леонора вошла с раскрасневшимися от холода и надежды щеками.

— Fa freddo, vero?

Леонора кивнула, сняла перчатки и шарф.

— Холодно.

День квартплаты. Я и забыла. Слава богу, еще есть деньги от Аделино. Кто знает, что будет в следующем месяце? Я не могу потерять и этот дом.

В кухне она достала деньги из марокканского горшочка (тайник такой очевидный, что даже вор-любитель тотчас бы его обнаружил). Слышно было, как Марта тактично складывает и убирает зловредную газету. Леонора заплатила Марте за будущий месяц и предложила бокал вина. Хозяйка заколебалась.

— Даже не знаю… Хотя да, пожалуй.

Леонора открыла бутылку вальполичеллы и отвернула водопроводный кран. Ожидая, пока вода станет обжигающе ледяной, Леонора искоса посматривала на подругу, кузину любимого человека. В их лицах не было сходства, ничего, что взволновало бы сердце. И все же сегодня она заметила в Марте что-то от него: знакомую нерешительность, дистанцию, замешательство. Леонора наполнила свой стакан водой и поставила оба на стол.

Что она скрывает?

Леонора села, повисла пауза.

— Алессандро сегодня придет? — наконец спросила Марта.

Леонора подняла от стакана удивленные глаза. За время беременности она видела его не так часто, как хотелось бы, но все же они достаточно времени проводили друг с другом, чтобы считаться парой. Когда они были вместе, он вел себя как образцовый бойфренд и будущий отец. Он говорил о ее растущем животе, воображал ребенка, помогал ей с неизбежными и волнующими приготовлениями в квартире. Но совместное проживание откладывалось. По какой-то причине он уклонялся от этого разговора. Квартира медленно превращалась в жилище для новорожденного, но для Алессандро в ней места не находилось. Праздники они проводили вместе. Он пообещал, что сегодня их ждет карнавал.

— Он придет после работы, — ответила Леонора его кузине.

Марта кивнула. Она еще помолчала, набрала в грудь воздуха и пододвинула к себе газету.

— Я и не знала, что он до сих пор встречается с Витторией. Я видела их в «До мори», когда шла к тебе.

Леонора отметила ее интонацию прежде, чем поняла смысл слов. Однажды она уже слышала такой вот наигранно-беспечный тон. Она поняла, что это значит, и ей вдруг стало холодно, как на улице.

Джейн. В Хэмпстеде. Когда рассказывала мне о Стивене.

В сковавшем ее ужасе она ухватилась за имя, которое произнесла Марта.

— Виттория?

Марта вздохнула.

— Виттория Минотто. Они с Сандро жили вместе, пока ее не повысили и не перевели в другой город. Она уехала из Венеции, но сейчас вернулась. Тебе это, конечно, известно. Ты… с ней встречалась.

Да, она отняла у меня работу. А теперь и Сандро?

— Разве он тебе не говорил? — удивилась Марта.

— Нет. Да. То есть говорил, что встречался с какой-то журналисткой, но я не думала… Не догадалась, что это она.

Глупо, глупо.

— А после статьи? — нахмурилась Марта.

— Его не было тогда, — покачала головой Леонора. — Он учился на курсах повышения квалификации. Я даже не знаю, что ему известно.

У нее кружилась голова. Эта женщина, сексуальная, коварная, была его любовницей? И с ней он согласился жить в то время, как она, мать его ребенка, вынуждена справляться одна? Она невольно положила руку на живот. Этот жест стал ей привычным.

— С тобой все в порядке? — разволновалась Марта.

Леонора изобразила улыбку. Ей вдруг захотелось, чтобы Марта ушла. Ей нужно подумать. Она понимала, чего стоило Марте это предупреждение: венецианцы, как и большинство итальянцев, очень преданы своим семьям. Леонора продолжила беседу с наигранной веселостью. Ей казалось, что прошла вечность, но на самом деле разговор длился несколько минут. Наконец Марта поднялась и надела пальто.

— Это еще ничего не значит, — сказала она неуверенно у самых дверей. — Цивилизованный человек должен поддерживать хорошие отношения с бывшим партнером. Сандро никогда не желал никому ничего плохого. Он любит непринужденность.

Непринужденность.

Теперь она, по крайней мере, поняла, почему они не вместе. Он жил с Витторией, и она его обидела: уехала от него. А теперь вернулась?

А как же я?

Она долго еще сидела за столом со стаканом воды и смотрела на дверь. Скоро в нее должен войти Алессандро. Шок ушел, его сменил гнев, и она обдумывала встречу.

Нет. Не так. Нельзя, чтобы это повторилось.

Стивену она выложила все, что знала, и он ушел. Опыт преподал ей урок. Нужно верить в невиновность Алессандро, поскольку об альтернативе и подумать страшно: что ей делать одной в городе, ставшем для нее чужим, с ребенком на руках и без работы?

Нет, я подожду. Буду надеяться. Пусть он подумает.

Она знала, что это трусость. Когда он пришел с зимней улицы, она обняла его. Они поужинали, поговорили о ребенке и о предстоящем карнавале. Он казался взволнованным. Сердце ее сжалось, когда она подумала, что причиной тому Виттория. Тем не менее она приняла его в постели и доставила ему удовольствие, насколько могла. Только потом, ненавидя себя за слабость, она задала единственный вопрос.

— Сегодня у меня была Марта. Ты разминулся с ней на несколько минут. Я думала, ты придешь в семь. Что-нибудь случилось?

Голос его звучал сонно.

— Задержался на работе. Кража антиквариата в Ка д'Оро.[85] Это дело все никак не закончится.

Я поймала тебя на лжи. Вот и доказательство.

Она с трудом повернулась — мешал живот — и уткнулась в подушку. Она не хотела, чтобы он видел слезы. Ребенок толкнул ее, отреагировав на движение. Леонора обняла живот и заплакала: о себе и о нем. Она почувствовала прикосновение к спине.

— Я люблю тебя, — пробормотал Алессандро.

Он впервые это сказал. Слишком поздно.

Карнавал. В пышном, как торт, Дворце дожей праздник. За изящным белым фасадом — таинственные темные залы. Кажется, само здание надело маску. Ярко разодетые гости вьются между белых колонн галереи исполинской цветастой лентой. Над их головами, как потемневшие зубы в безупречной улыбке, — две выцветшие колонны, стоящие отдельно от своих собратьев. Согласно легенде, эти колонны навеки запачканы кровью преступников, которых вешали и четвертовали здесь. Но веселящейся толпе сегодня не до того. Люди смеются и тараторят, словно попугаи. Серениссима бурлит: месяц пляшет с принцессой, Пьеро беседует со слоном, а коту позволительно смотреть на короля.

У моста Рива-дельи-Скьявони мужчина и женщина наняли гондолу. Мужчина одет как Сандро Боттичелли: костюм эпохи Возрождения и плотная шапочка на кудрявых волосах. Женщина словно сошла с его полотна — она очень похожа на Примаверу. Золотые волосы обрамляют нежное лицо и ярко блестят на солнце. Зеленые глаза цвета бутылочного стекла полны обещания. Ветер треплет ее белое платье. Спутник бережно помогает ей ступить на качающуюся лодку, потому что женщина на позднем сроке беременности.

Джакомо перешел мост Вздохов шаркающей походкой умирающего от ужаса. Сквозь тонкую оконную решетку он, возможно, в последний раз посмотрел на Рива-дельи-Скьявони. Карнавал был в разгаре. Коридор показался ему узким и душным, особенно после огромного раззолоченного зала с фресками, где его допрашивали. Он знал, что это не случайно, так и задумано. Осужденный покидал свет и тепло и входил в темноту и сырость самого страшного места — тюрьмы Пьомби, названной так в честь свинца, покрывавшего ее крышу. Как и все в Венеции, Джакомо знал, что из этой тюрьмы живыми не выходят.

Между лопаток стекал пот. Ужас, охвативший старика накануне, после ареста, волнами накатывал весь день, пока его допрашивал человек в темной маске. Джакомо посмотрел в последнее окно, прощаясь с городом. По ноге на каменный пол потекла тонкая струйка мочи. Охранник позади него выругался, бросил тряпку и сапогом повозил ею по полу, вытирая лужу. На этом месте старики всегда теряли самообладание: они знали, что их дни сочтены. Даже молодой человек мог быстро схватить воспаление легких (в Пьомби очень сыро) либо сойти с ума от темноты. Старики быстро умирали. Охранник грубо втолкнул Джакомо в открытую дверь тюрьмы. Джакомо вошел и слово в слово вспомнил письмо, которое ему прочли, письмо, из-за которого его привели сюда.

Письмо дрожало в руках Алессандро. Ветер взметнул их одежды, когда они остановились на мосту Рива, напротив моста Вздохов. Спинам стало горячо под лучами солнца, и Леонора повернулась к нему животом, чтобы согреть ребенка. Она молчала: боялась произнести это слово. За нее сказал Алессандро:

— Это он.

Она не могла оправиться от шока.

— Это наверняка он — возраст, описание, все. И дата — письмо написано через несколько месяцев после «смерти» Коррадино.

— Знаю, — кивнула Леонора.

Она повернулась и оперлась на перила.

— Мне нужно во Францию.

— Да.

— Я должна знать наверняка. У профессора Падовани есть знакомые в Сорбонне. Там найдутся и другие документы.

Алессандро кивнул.

— На будущий год, когда ребенок подрастет, поедем все вместе. Я возьму отпуск и…

— Я должна ехать сейчас.

Алессандро закрыл глаза. Когда он снова открыл их, голос его звучал ровно.

— Леонора, ты на девятом месяце. Ты не можешь ехать сейчас. Тебе нельзя лететь.

— Поеду на поезде или на корабле, как Коррадино.

— К черту Коррадино!

Его реакция потрясла их обоих. Последовавшее молчание охладило спорщиков. Алессандро справился с голосом.

— Любое путешествие на таком сроке чревато огромным стрессом. А что, если у тебя начнутся роды в поезде? Или во Франции? Наш ребенок должен родиться здесь, в Венеции, как мы с тобой. Не в парижской больнице. Я не позволю.

— Не позволишь?

Леонора была уязвлена. Она знала, что он прав, но ее возмутил собственнический тон Алессандро.

— Ты носишь моего ребенка.

— Тогда и веди себя как его отец!

Леонора потеряла самообладание и схватилась за стеклянное сердечко. Намерение держать себя в руках улетучилось, ее захлестнула волна гнева.

— Почему у тебя нет передо мной никаких обязательств? Почему я не вижу тебя рядом? Ты приходишь и уходишь, когда тебе вздумается. Это из-за Виттории?

— Что?

— Думаешь, я не знаю? Твоя кузина мне все рассказала. Ты по-прежнему с ней видишься, разве не так? Вчера, например, когда ты якобы работал допоздна?

Она перешла на крик, и прохожие с любопытством оглядывались на уличную сцену. Алессандро завел ее в крытую галерею и заставил сесть на холодную мраморную скамью.

— Сядь. В твоем положении вредно волноваться.

— Мне нравится твоя неожиданная забота.

— Леонора. — Он старался говорить спокойно. — Знаешь ты или нет, но ты и наш ребенок — самые важные люди в моей жизни.

— А Виттория? — спросила она. — Эта женщина размазала меня по стенке, публично оскорбила. Почему ты до сих пор видишься с ней, если говоришь, что любишь меня?

— Послушай! — вздохнул он. — Это правда, я просил ее о встрече. Подожди, — взмолился он, когда Леонора снова начала возмущаться. — Я знал все о Коррадино и о статье. Ты не стала мне говорить, не захотела делиться переживаниями. Сказала, что ищешь отца, но я знал о настоящей цели твоих поисков. После статьи Виттории я поехал к Роберто. Хотел узнать, смогу ли использовать свой «официальный» статус, — тут он нарисовал в воздухе кавычки, — чтобы добиться правды. Но похоже, он эмигрировал во Францию вместе со всеми профессиональными секретами. Так что осталась только Виттория. — Он посмотрел Леоноре в глаза. — Вчера был последний и единственный раз, когда я встретился с ней. Я попросил ее показать мне «источник», на который ссылался Роберто, доказательство того, что Коррадино — предатель. Ради нашего прошлого она согласилась.

У Леоноры пересохло во рту.

— Что это было?

— Письмо. Последнее, написанное его предком Джакомо дель Пьеро, умершим в Пьомби.

Оба повернулись и посмотрели в просвет между колоннами на темные зарешеченные окна тюрьмы.

— Я не говорил тебе, потому что письмо очень убедительно, — продолжил Алессандро. — Дель Пьеро заявляет, что Коррадино — предатель.

Леонора постаралась привести мысли в порядок.

— Тогда почему Роберто не попросил, чтобы письмо опубликовали?

— Потому что оно и Джакомо показывает не слишком в хорошем свете. Он пишет о существовании дочери Коррадино и о ее местопребывании.

— В приюте Пьета.

— Да. Думаю, Роберто дорожит репутацией своего предка не меньше тебя. Одно дело — донести на предателя-подмастерье, другое — осудить на смерть невинную сиротку.

— Но она не умерла. Она выжила, вышла замуж и была счастлива.

— Роберто, похоже, не знает этого. Во всяком случае, сам донос плохо говорит о Джакомо.

Леонора кивнула.

— Почему ты не сказал мне, что занимаешься этим? Почему скрытничал?

— Как я мог быть откровенным, если и ты не была честна со мной? Ты помалкивала о Коррадино, даже когда рекламная кампания и статья выставили его на всеобщее обозрение. Ты думала, если меня нет в Венеции, я ничего не знаю? Ты думала, я меньше буду любить тебя, если ты окажешься потомком предателя, а не мастера, которым хвасталась? Ты думала, что человек, который так много для тебя значит, мне безразличен? Я ведь люблю тебя, и ты должна разобраться с собой, прежде чем я достучусь до тебя. — Он снова повернулся к каналу. — А сейчас дальнего предка ты ставишь выше собственного ребенка. Ты сумасшедшая. Тебе нужно думать о нем.

— Я и стараюсь ради него! Я должна все узнать, прежде чем он родится! Поэтому мне нужно во Францию. Ну как ты не понимаешь? Если Джакомо сообщил Десятке о Леоноре, а она осталась жива, выходит, Коррадино спас ее. Я должна знать.

Леонора сжала в руке стеклянное сердечко.

Алессандро заметил этот жест и набросился на нее.

— Зачем? Чтобы хвастаться им на званых обедах? Разве собственной жизни тебе недостаточно? Ты нуждаешься в Коррадино, чтобы подчеркнуть свою значимость? Почему бы тебе просто не сказать: «Я Леонора, стеклодув»?

— Но я не стеклодув! Уже не стеклодув! Вот почему я должна обелить его имя. Моя работа зависит от его репутации. Если у меня получится, продукция «Манин» снова будет хорошо продаваться и я продолжу семейное дело.

— Зачем тебе полагаться на Коррадино и этот дурацкий талисман, который ты таскаешь? Почему не положиться на меня?

Прежде чем Леонора успела остановить его, он сдернул с ее шеи сердечко и швырнул в канал. Оно долетело до моста Вздохов, сверкнуло и исчезло. Они услышали всплеск, но не видели, как оно вошло в воду.

Оба замерли в шоке от случившегося. От того, как ранили друг друга. Кончина стеклянного сердечка означала, что они дошли до точки, откуда нет возврата. Сумасшедшая вселенная сжала несколько столетий так, что они показались несколькими годами. Алессандро увидел правду.

Джакомо не знал, сколько времени провел в темнице. Судя по отросшей бороде, прошло много дней, возможно недель. Недели тишины. Он слышал лишь собственное хриплое дыхание и кашель. Он не видел стен, в которые его заточили, и, только дотрагиваясь до них, холодных и скользких, понимал, что камера находится ниже уровня воды. Страх его был таким же холодным, как камень.

Стояла полная тишина. Ему казалось, что в тюрьме он один, но он знал, что это не так: толщина стен мешала ему слышать стоны других узников. Лучше бы ему их слышать. Все, что угодно, только не темнота и одиночество.

Запах собственных экскрементов был повсюду. Первое время он оправлялся в углах камеры, нащупывая руками стены. Вскоре он перестал беспокоиться об этом, и зловоние стояло такое, что он молился, чтобы прекратить дышать.

Первые часы заточения он ожидал чего-то ужасного. Думал, что в любую минуту откроется дверь и черный призрак станет задавать ему новые вопросы. Ему зачли письмо посла. Они считали, что кто-то с Мурано помогает французскому королю строить дворец. Ему задавали безжалостные вопросы: посылал ли кто-нибудь письма из стекловарни? Не исчезли кто-нибудь из цеха? Может, кто-нибудь болеет? Или умер? Он заплакал, когда сказал им о смерти Коррадино, потому что очень тосковал по мальчику. Живой или мертвый, он отдалился от Джакомо. Разлука с ним была подобна смерти.

Они не обратили внимания на его горе. Почему Коррадино умер? Когда это произошло? Джакомо несколько часов провел в прихожей, пока они допрашивали кого-то еще. По отрывкам доносившихся разговоров Джакомо понял, что это врач. Его допрашивали так жестоко, что стоны пробивались сквозь дубовые двери. После допроса врача вывели, он еле держался на ногах. Впервые за день Джакомо начал бояться за свою жизнь. Его снова привели в большой зал, и он увидел человека в черной маске. Ему вдруг показалось, что это тот, кто много лет назад приходил за Коррадино в стекловарню. Тогда он спас жизнь мальчику. Впрочем, он понимал, что вряд ли это тот же человек. Та фигура являлась ему в снах, страшная, как смерть. Сейчас он сидел в камере, время шло, и он понимал, чего они добиваются. Их оружием был страх. Они хотели свести его с ума.

Он боролся со страхом, Господь свидетель. Однако капризный ум в его больном теле населял камеру людьми из прошлого. Джакомо вспомнил шлюху из Канареджо, с которой переспал в молодости. Она принесла ему ребенка и назвала Роберто, в честь отца Джакомо. Она думала так привязать его к себе, но Джакомо вернулся к стеклу, а она с Роберто уехала в Виченцу. Сейчас она сидела, смотрела на него с укором и протягивала ребенка. Он заглянул в сверток и увидел кишащий червями детский череп. Крики Джакомо поглотил сырой воздух темницы.

Иногда наведывался сам Коррадино. Он смеялся над стариком, говорил, что не раскроет ему свой секрет. Джакомо сворачивался в клубок, обхватывал себя руками, прижимался лбом к скользкой стене, чтобы не видеть наступавших из темноты теней. Но в светлые моменты, когда в голове прояснялось, он понимал, что болен. Приступы кашля сотрясали грудь. В последнее время он чувствовал во рту металлический привкус крови. Он мечтал о стеклянном кинжале, какие делал Коррадино. Тогда бы он покончил со всем разом.

«Salon de Thé» в Малом Трианоне живо напомнил Коррадино кафе «До мори», и стоило ему прийти на условленную встречу, как тоска по Венеции ударила под дых. Он направился к дальней комнате: так велел ему в записке Дюпаркмье. Прошел мимо завсегдатаев кафе, одетых по восточной моде. Византийское платье и яркий бархат делали парижан похожими на венецианцев. Дальняя комната кафе была украшена фресками и зеркалами.

Французы, кажется, крадут все идеи у Венеции. Даже меня украли.

Он сел за стол и еще раз удивился, зачем Дюпаркмье выбрал для встречи такое место? Это было зеркальное отражение их первой беседы. Дюпаркмье обычно приходил в дом Коррадино или разговаривал с ним во дворце. Коллеги знали, что Дюпаркмье — его покровитель и благодаря ему у Коррадино появился могущественный патрон — сам король.

Должно быть, предстояли деликатные переговоры, требующие праздничной обстановки. В конце концов, почти год прошел с тех пор, как Коррадино приехал во Францию, приближалось назначенное время воссоединения с Леонорой. Коррадино поджал губы. Он больше пальцем не шелохнет без Леоноры. Каждый день он думал о ней, воображал, как они наконец-то заживут вместе. Он будет работать, а она — играть в саду при дворце. Он представлял себе ее милое личико и то, как они привычно будут соприкасаться пальцами и им не будет мешать решетка приюта Пьета. Бессознательно Коррадино протянул руку — он почти чувствовал ее пальчики, прижатые к его жестким пальцам со стертыми отпечатками.

Надеюсь, она не забыла. Я не могу ждать.

Он почувствовал спиной чужой позвоночник под тонким бархатом.

У Алессандро не было четкого плана. Он шел по Рива-дельи-Скьявони сквозь пеструю толпу, словно в тумане. Он не знал, зол ли, печален ли, жалеет ли обо всем. Не знал, вернуться к Леоноре или прийти к ней домой попозже. А может, вообще не стоит возвращаться.

Ему требовалась тишина, нужно было успокоить головную боль. Спотыкаясь, он брел в сторону Арсенала. На глаза ему попалась темная дверь, она, казалось, звала его, и он послушно вошел.

Темно, тихо, можно отдохнуть от солнца. Церковь. Кроме ризничего, зажигавшего свечи к предстоящей мессе, никого не было. Пахло ладаном, и он вспомнил, как в детстве прислуживал на мессах. С тех пор Алессандро нечасто ходил в церковь. Но сейчас, опустившись на прохладную деревянную скамью, он понял, что уже бывал здесь. Над головой из темноты свисала удивительная люстра, запомнившаяся ему с детства.

Жак ждал Коррадино в секретной комнате — стекловарне Версаля. Его не беспокоило, что учитель задерживается, хотя это было впервые. Жак знал, что у учителя высокий покровитель, возможно, его задержало поручение короля.

Он не сидел сложа руки: поворошил угли, начистил инструменты, разложил все по местам. Ему не терпелось приступить к работе. Наконец он подошел к баку для серебрения, который наполовину наполнил водой. Достал флягу с ртутью и осторожно наклонил над баком. Ртуть разлилась по поверхности, словно масло. Жак делал это медленно, потому что ртуть могла разбиться на шарики. Когда он ставил флягу на скамью, круглая капля жидкого металла упала на указательный палец. По домашней привычке, как если бы он готовил себе скудный ужин, Жак чуть было не сунул палец в рот, но вспомнил предупреждение Коррадино, что это неминуемая смерть. Он тщательно вытер палец о куртку, пока не исчезли все следы. Потом его вновь неудержимо потянуло назад, к баку. Жидкость за это время успокоилась и превратилась в зеркало. Он загляделся на свое отражение и не обернулся, когда в замке повернулся ключ. Он знал, что это его учитель, потому что ключ был только у них двоих.

Не первый раз госпиталь Риунити принимал роженицу в карнавальном костюме. В конце концов, это Венеция. Ничего удивительного. И все же вокруг собралась значительная толпа. Даже самых черствых акушеров тронуло это зрелище: сама Примавера, корчась от боли, освобождалась от бремени. Платье с рисунком из зеленых ветвей промокло от отошедших вод и прилипло к ногам.

В родильной палате быстро приняли решение. Синьорина долго добиралась сюда. Ее никто не сопровождал. Несмотря на то что это ее первый ребенок, роды продвинулись далеко. Делать эпидуральную анестезию уже поздно. Сестры пытались облегчить ее страдания. Несмотря на боль, Леонора понимала, что она одна, в том же госпитале, где родилась сама, и сейчас она рожает. Каждые две минуты живот и спину схватывало железными клещами, и она звала Алессандро. Ее пугала история профессора Падовани о матери другой Леоноры.

Анджелина деи Бесковы умерла родами… умерла родами.

Она испытывала те же муки, что и давно умершая красавица. Презрев столетия, боль сделала их сестрами. Наконец Леонора потеряла сознание, и сестры поблагодарили Иисуса за короткую передышку: они знали, им предстоит долгая ночь. Акушер, человек с многолетним опытом, заметил, что даже в бессознательном состоянии Примавера хватается за шею, словно ищет медальон, которого уже не было.

Когда Коррадино Манин в последний раз смотрел на огни Сан-Марко, Венеция со стороны лагуны казалась ему золотым созвездием на фоне бархатных темно-синих сумерек. Сколько окон, расцветивших город, словно россыпь драгоценных камней, должно быть, создано его руками? Сейчас они стали путеводными звездами, указующими на конец его последнего в жизни путешествия. И вот они вели Манина домой.

Когда лодка причалила к пристани Сан-Заккариа, Коррадино впервые подумал не о том, как сам сделал бы эти витражи из пузырчатого стекла, вплавляя чешуйки золота и раскаленный лазурит, а о том, что никогда больше не видать ему любимой церкви. Он стоял твердо, как фигура на носу корабля, и смотрел налево, на Санта-Мария-делла-Салюте, стараясь разглядеть ее белый купол, выделяющийся из темноты своей новизной. Фундамент церкви заложили в 1631 году, в год его рождения, в благодарность Деве Марии, спасшей город от чумы. Коррадино рос и взрослел вместе с возводившимся зданием. Теперь строительство завершено — в 1681-м, в год его смерти. Он ни разу не видел церковь в полном великолепии при дневном свете, а теперь уже и не увидит. Перевозчик на Большом канале траурным голосом зазывал пассажиров на трагетто. Его черная лодка напоминала похоронную гондолу. Коррадино невольно вздрогнул.

Он подумал, не сорвать ли с лица белую бауту в тот торжественный миг, когда его нога ступит на берег, — как поэтический символ возвращения в Серениссиму.

Нет, я должен успеть еще кое-что, прежде чем меня найдут.

Он плотнее запахнул плащ, защищаясь от ночного тумана, и пошел через пьяцетту, пряча лицо за баутой и треуголкой. В плаще табарро, в черном с головы до пят, за исключением белой маски, он должен был остаться неузнанным и выиграть немного времени, в котором так нуждался. Глухая маска, похожая по форме на лопату могильщика, с коротким носом и вытянутым подбородком, зловеще исказит его голос, случись ему заговорить. Неудивительно, подумал он, что маска получила имя от «баубау», «злого зверя», которым родители пугают непослушных детей.

По суеверной привычке Коррадино быстро проскочил между колоннами Святого Марка и Святого Теодора. Одинаковые белые столбы, венчавшиеся фигурами святого и химеры, терялись в густой черноте. Задерживаться здесь — плохая примета, ведь между колоннами казнили преступников, вешали или живыми закапывали в землю. Коррадино перекрестился, поймал себя на этом жесте, улыбнулся: хуже ему уже не станет, и все-таки ускорил шаг.

Впрочем, одно несчастье еще может случиться: если мне помешают закончить последнее дело.

Выйдя на площадь Святого Марка, Коррадино отметил, что все знакомое и любимое с детства выглядит теперь зловещим и опасным. В ярком свете луны тень Кампанилы черным ножом рассекала площадь. Голуби, словно призраки, летели прямо в лицо. Площадь окружали темные ряды арок — кто скрывается в их тени? Массивные двери базилики были распахнуты. В золотом брюхе церкви Коррадино увидел зажженные свечи и чуть приободрился: как-никак, островок света в пугающем мраке.

Может, еще не поздно войти в дом Господа, положиться на милость священников и попросить убежища?

Но те, кто искал его, тоже платили за убранную драгоценными камнями усыпальницу с мощами венецианского святого, за бесценные мозаики, сверкающие под свечами. Для Коррадино там нет убежища. Нет и прощения.

Он торопливо прошел мимо базилики, нырнул в арку часовой башни Торре дель Оролоджио и позволил себе бросить взгляд на циферблат огромных часов. Сегодня причудливые звери зодиакального круга двигались, казалось, особенно торжественно. Танец смерти. Коррадино больше не мучил себя прощальными взглядами — смотрел под ноги. Но даже это не принесло ему облегчения, он мог думать только о тессерах. Он мысленно сплавлял стеклянные пластинки всех форм и оттенков и выдувал восхитительный сосуд, нежный и разноцветный, словно крыло бабочки.

Я знаю, что никогда уже не прикоснусь к стеклу.

На Мерчерии дель Оролоджио продавцы убирали на ночь свои кувшины. Коррадино прошел мимо торговца стеклом: тот выставил на прилавок товар, точно драгоценности. В воображении Коррадино кубки и безделушки порозовели, их очертания расплылись. Он почти ощутил жар печи, почувствовал запах серы и кварца. С детства такие образы неизменно успокаивали его. Сейчас же ему представился адский огонь. Разве не туда попадают предатели? Флорентиец Данте ясно высказался на этот счет. Что, если Люцифер пожрет Коррадино, как он пожрал Брута, Кассия и Иуду, и слезы Дьявола смешаются с кровью его растерзанного тела? Или, возможно, его, подобно людям, предавшим свои семьи, навечно заключат в «…un lago che per gelo avea di vetro e non d'acqua sembiante…» — «озеро, от стужи подобное стеклу, а не волнам…»? Он вспомнил слова поэта и едва не улыбнулся. Да, подходящее наказание: стекло было жизнью Коррадино, так почему бы ему не стать и его смертью?

Если не выполню последнее дело. Если мне не будет даровано прощение.

С новой решимостью он, как и собирался, вернулся той же дорогой по узким мостам и извилистым переулкам к Рива-дельи-Скьявони. Там и тут на углах домов попадались алтари: тонкие язычки пламени освещали лик Мадонны.

Я не смею посмотреть ей в глаза. Пока не смею.

Наконец показались огни сиротского приюта Пьета, он увидел теплый свет, услышал звуки виолы.

Возможно, это она играет. Хорошо, если она, но я никогда не узнаю точно.

Он прошел мимо решетки, не заглядывая внутрь, и забарабанил по двери. Появилась служанка со свечой.

— Падре Томмасо — subito! — прошептал он, не дожидаясь ее вопроса.

Он знал служанку, угрюмую, неразговорчивую девицу, любившую вставлять всем палки в колеса, но сегодня в голосе Коррадино звучало такое нетерпение, что даже она сдалась сразу, и на порог вышел священник.

— Синьор?

Коррадино распахнул плащ и вынул кожаный кошель с французским золотом. Туда же он засунул пергаментную книжку, чтобы она знала, как все было, и однажды, возможно, простила его. Он быстро оглянулся по сторонам — не притаился ли кто в темном переулке, не видит ли его?

Никто не должен знать, что книжка у нее.

— Падре, эти деньги для сироток Пьеты. — Коррадино говорил очень тихо, так, чтобы слышал только священник.

Маска, как он и рассчитывал, изменила голос. Священник со словами благодарности протянул было руку, но Коррадино держал кошель до тех пор, пока святой отец не посмотрел ему в глаза. Только отец Томмасо должен знать, кто он такой.

— Для сирот, — многозначительно повторил Коррадино.

Священник наконец-то его узнал. Он перевернул руку, держащую кошель, ладонью вверх и посмотрел на кончики пальцев — гладкие, без отпечатков. Заговорил было, но глаза в прорезях маски предупреждающе сверкнули, и святой отец одумался.

— Уверяю, они получат деньги, — вымолвил священник и, догадавшись, добавил: — Да благословит вас Господь.

Теплая и холодная руки на мгновение соединились, и дверь затворилась.

Коррадино продолжил путь, сам не зная куда, пока не оказался далеко от приюта.

Тогда он снял маску.

Идти, пока меня не найдут? Как это произойдет?

Вдруг он понял, куда идти. На улицах стало еще темнее, каналы шептали «прощай» и выплескивались на мостовую, и наконец Коррадино услышал за спиной шаги. Кто-то шел, соблюдая дистанцию. Коррадино добрался до калле делла Морте — улицы Смерти — и остановился. Шаги тоже стихли. Коррадино смотрел на воду.

— Леонора будет в безопасности? — спросил он, не оборачиваясь.

Пауза казалась бесконечной, слышен был лишь плеск воды.

— Да. Тебя приговорил Совет десяти, — наконец ответил голос, сухой, точно пыль.

Коррадино с облегчением вздохнул, дожидаясь последнего акта.

Когда нож вонзился в спину, он почувствовал боль спустя мгновение после того, как озарение заставило его улыбнуться. Изящество, с которым лезвие проникло меж ребер, могло означать лишь одно. Он засмеялся. Ирония судьбы: вот он, тот поэтический момент, которого недоставало на причале. Идиот, он романтично воображал себя героем драмы, добровольной жертвой. И все это время они, блестяще чувствуя законы театра, планировали заключительный акт — эффектный уход со сцены. Венецианский уход. Кинжал был сделан из муранского стекла.

Скорее всего, я сам его сделал.

Коррадино смеялся все громче, до последнего вздоха. Он почувствовал, как убийца последний раз провернул в спине лезвие, ручка отскочила, и края раны стянулись. На коже останется лишь легкий след. Коррадино полетел в воду головой вперед. За миг до столкновения с поверхностью он увидел отражение собственных глаз — в первый и последний раз в жизни. Увидел дурака, смеющегося над собственной смертью. Он погрузился в ледяные глубины, и вода сомкнулась над телом, оставив на глади лишь легкий след.

Алессандро последовал за ризничим наверх по маленькой винтовой лестнице.

— Это не совсем библиотека, — пояснил ризничий. — Здесь в основном хранятся старые ноты и некоторые записи. — Его слова сопровождал шорох сутаны. — Когда-то у нас была весьма значительная коллекция произведений Вивальди. В тридцатых годах девятнадцатого века его популярность возросла, и мы бережно хранили эту коллекцию при нужной температуре. Сейчас она в музее Вены — там, где он умер. А вы что же, интересуетесь Вивальди?

Ризничий, похоже, не нуждался в ответе, он тут же продолжил давно отрепетированный рассказ о жизни рыжего священника. Алессандро поднимался все выше и старался держаться вежливо. В другое время он заинтересовался бы этой историей, но сейчас его терзало неприличное желание оттолкнуть доброго старика и помчаться в библиотеку. Каждый изгиб лестницы казался ему нарезкой винта, все туже закручивающегося на терпении Алессандро. Наконец они подошли к старинной двери. Алессандро изнывал: ему казалось, что у ризничего дюжина ключей. Наконец старик нашел нужный и повернул в замке.

В маленькой комнате было единственное сводчатое окно. Золотые пылинки плясали в лучах падающего света. Сквозняк из открывшейся двери зашевелил страницы, и они прошептали, что уже много лет никто не читал эти книги. Они лежали не на полках, а на полу, в стопках, поднимавшихся до потолка. Пыльные книги Просперо.[86] Алессандро забыл о своем провожатом. Оглядываясь по сторонам, он подумал, что у него не займет много времени найти то, что нужно. Если это здесь, если это существует. Он повернулся к священнику.

— Падре, я очень благодарен вам. Вы позволите мне поработать здесь, пока вы занимаетесь своими делами? Я буду предельно аккуратен. Обещаю.

Ризничий отступил назад, его глаза весело сощурились. В них светилось доверие Божьего человека, считающего, что в мире нет зла. Он похлопал Алессандро по руке.

— Личное дело. Понимаю. Я буду внизу.

Алессандро улыбнулся ему самой очаровательной улыбкой, и тот, шелестя сутаной, покинул комнату.

Кто-то стонал и плакал. Ворочался в крови на скомканных простынях. Голос был похож на голос Леоноры.

Сколько часов я кричу?

Встревоженный врач и сестры в голубых халатах столпились у ее обнаженных ног. К вздувшемуся животу крепились мониторы. Возле кровати стрекотал диагност, его игла выводила на линованной бумаге невероятную синусоиду. Глаза Леоноры потемнели от боли, каждый раз, когда у нее начинались схватки, она звала Алессандро. И вдруг он чудесным образом отозвался. Это был не рожденный болью мираж — чтобы хоть как-то держаться, она воскрешала в памяти проведенные вместе минуты, — нет, она по-настоящему ощутила его присутствие, уверенная сухая рука крепко сжала ее влажную ладонь. Она вцепилась в его пальцы, едва не ломая кости. Туман рассеялся, и она ясно увидела его. Он осыпал поцелуями ее руку и лоб. Он что-то держал в руке — книжку. Шептал ей на ухо. Сквозь барабанный стук крови она услышала:

— Он вернулся! Коррадино вернулся!

Боль отступила. Леоноре были известны теперь ее темные трюки: у нее есть несколько мгновений отдыха, прежде чем продолжатся схватки.

— Мне все равно. Не оставляй меня.

Она услышала, как он ответил: «Больше никогда», и боль снова сделала ее бесчувственной. Она не заметила, что он надел ей на безымянный палец кольцо с рубином, красным, словно пламя печи. Весь день он носил с собой маленькую коробочку: собирался сделать ей предложение на карнавале и страшно волновался. Все получилось не так, как он планировал. Она и не знала, о чем он осмелился ее просить. Он мог бы подождать до завтра, поднести цветы и упасть на одно колено. Но он хотел, чтобы она получила кольцо сейчас.

Леонора лежала неподвижно. Алессандро, все еще с мокрыми глазами, держал ее руку. Руку с кольцом. Ее страдания окончились.

А награда? Она тоже спала, в чистой пластиковой кювете рядом с кроватью. Маленький сверток, из которого торчало сморщенное личико, но Алессандро он казался самым прекрасным существом в мире — после Леоноры. Он готов был ради него сразиться с тиграми. Его сын. Он должен лежать в колыбели, а не в этой, недостойной его коробке.

Алессандро успел как раз к рождению. События той ночи казались ему сном. Он вернулся с триумфом в пустой дом, в страхе, что Леонора покинула его, и увидел мигающую красную лампочку автоответчика. Сообщение из госпиталя. Как сумасшедший, он примчался сюда, боясь неизвестно чего.

Леонора пошевелилась. Она открыла глаза, на щеки вернулся румянец. Это была уже не Весна, а зрелое Лето со здоровым сыном. Впервые с детских лет Алессандро поблагодарил Бога.

Он нежно поцеловал ее, она улыбнулась, и тут же, словно почувствовав, что проснулась мать, пробудился ребенок. Они улыбнулись друг другу, когда мальчик открыл глаза. Теперь их стало трое. Алессандро бережно взял сына и прижал к груди. Крошечный, тяжелый, настоящий. Он пошел к дверям.

— Ты куда? — первая тревога новоиспеченной матери.

— Мы с сыном идем погулять. — Его сердце затрепетало от собственных слов. — А тебе нужно отдохнуть. Но прежде прочитай. — Он кивнул на записную книжку, лежащую на покрывале: — На последней странице письмо для тебя.

— Для меня?

Но Алессандро уже вышел из комнаты с сыном. Их сыном. У нее едва хватило терпения читать — так захватило ее их новое счастье. Но на глаза ей попалось собственное имя на пергаменте.

Слезы закапали на покрывало, намочив больничный халат (наряд Весны врачи сняли). Она плакала по Коррадино, и по Джакомо, и по своей матери, и по отцу, и по Стивену. Они остались в прошлом. Но вот в комнату вернулось будущее, она улыбнулась и протянула руки к сыну. Записная книжка была убрана, отложена на тумбочку. Ей пора возвращаться домой, в Пьету, к доброму ризничему. Он понял, почему Алессандро унес ее на время.

Падре Томмасо поднялся в комнату девушек. Он ожидал увидеть невесту, окруженную подругами, хлопочущими над ее платьем и волосами. Сердце его затрепетало, когда он увидел девушку, ставшую ему дочерью после бегства отца, его радостью на старости лет. Она в одиночестве стояла на коленях, склонив голову, и ее освещало заглядывавшее в окно солнце.

Сальваторе Наварро вошел в кафе «До мори», приняв приглашение, и совершенно не удивился, что голос, приветствовавший его, принадлежал французу, а не венецианцу. Он только очень испугался. Не удивился он, потому что они предупредили его о такой возможности. Его внутреннему взору явилось тело Коррадино Манина, прорезавшее гладь канала: стеклянное лезвие в спине и одежда, тут же потемневшая от воды, утащившей Коррадино в Ад. Сальваторе ушел сразу, даже не дослушав предложение француза. В спешке он налетел на стол, опасаясь, что каждая секунда, проведенная в обществе этого человека, ставит на нем клеймо предателя.

Сальваторе глотнул сумеречный воздух и помчался по калле деи Мори к каналу. Он выждал, опасаясь шагов за спиной, и с облегчением услышал знакомые скорбные крики: «Гондола, гондола, гондола». Он нанял гондольера и, только когда привалился к бархатным подушкам и приказал лодочнику плыть во Дворец дожей, почувствовал, что его трясет.

Роды прошли тяжело, поэтому Леонора задержалась в госпитале еще на день. Не будучи добропорядочной пациенткой, она выписалась с восторгом. Они наняли лодку, потому что Леонора все еще чувствовала слабость. Она смотрела на дворцы и мосты, восхищаясь красотой города. Леонора снова всем сердцем полюбила Венецию, и город отвечал ей тем же. Он признал ее своей. Она сделала очень важную вещь — дала жизнь ребенку. Серениссима обрела еще одного сына. А что до Коррадино, то он прощен и Леонорой, и городом. Повсюду царил карнавал, зима ушла. Леоноре хотелось поскорее оказаться дома. Она открыла дверь и увидела, что в прихожей стоят вещи Алессандро. Он переехал. Отпирая дверь, она отметила взглядом рубин на пальце. Накануне в больнице он сделал ей предложение, и она согласилась. Алессандро поднялся следом с драгоценным грузом в переносной люльке.

Он бережно поставил люльку возле ее кровати. Их кровати. Из рамы благосклонно улыбалась Мадонна. Она держала в руках пылающее сердце, и Леонора наконец-то поняла. Пресвятая Дева держала сердце своего сына.

Написание книги можно сравнить с одиночным плаванием, но мне повезло: я прошла этот путь не одна. Более всего я хочу поблагодарить мужа, Сашу Беннета. Он был моим редактором, музой, психологом, нянькой, начальником, издателем, короче, всем, вместе взятым.

По окончании работы мне очень помогли чудесные люди. Выражаю благодарность моему блестящему агенту Терезе Крис за неувядающую веру в меня, а также Саймону Петерику, Тамсину Гриффиту и команде «Бьютифул букс» за энергичное продвижение моей книги. Спасибо подруге и писательнице Хелен Уиггин за поддержку и советы и Найджелу Блиссу за то, что правильно женился! Не могу не поблагодарить своего отца, Аделино Фьорато, любителя Данте, и маму, Барбару Фьорато, правившую мой французский.

Если в этой книге есть мораль, то я сформулировала бы ее кратко: семья — это все. Поэтому спасибо Конраду и Руби, что позволили маме писать. Благодаря им я узнала: если у вас есть ребенок, это все равно что выпустить сердце погулять.

И напоследок, но не в последнюю очередь — моя признательность стеклодувам Мурано. Они каждый день творят чудеса.

Пузырчатое стекло — техника «пулегозо» основана на эффекте пузырьков воздуха внутри стекла, которые образуются при погружении раскаленного стекла в воду и немедленном возвращении его в печь. (Здесь и далее прим. перев.)

Лазурит нагревали докрасна и в раскаленном виде опускали в слабый раствор уксусной кислоты, после чего промывали холодной водой, получая ультрамарин. По всей Европе ультрамарин ценился дороже золота.

Трагетто — в Венеции большая гондола для перевозки пассажиров стоя через Большой канал.

Баута — карнавальная маска смерти.

Серениссима (Serenissima, ит.) — светлейшая, сиятельнейшая; торжественное название Венецианской республики.

Фигура крылатого льва Святого Марка переделана из персидской химеры IV века.

Тессеры — кусочки смальты и стекла в мозаике.

Божественная комедия. Ад. Песня 32, строка 22. Перевод М. Лозинского.

Естественный широкий берег, тянется от Дворца дожей до Арсенала.

Быстро (ит.).

«Бруклин доджерз» — американская бейсбольная команда.

Красавица (ит.).

«Блю смартис» — разноцветные конфеты, производятся на заводе «Nestle Rowntree».

Гистеросальпингография — исследование, позволяющее уточнить состояние полости матки и проходимость маточных труб.

Хэмпстед-Хит — букв. Хэмпстедская пустошь — лесопарковая зона на севере Лондона между деревнями Хэмпстед и Хайгейт.

Лидо — остров между Венецианской лагуной и Адриатическим морем.

Дорсодуро — южный район исторической части Венеции; расположен между центром города и лагуной.

Айлингтон — один из районов Большого Лондона.

Сноудония — регион на севере Уэльса.

Британское издательство «Миллс энд Бун» специализируется на романтических рассказах.

Лед (ит.).

Добрый день (ит.).

Послушай (ит.).

Марсала — крепкое виноградное вино, имеющее сходство с мадерой, но отличающееся большим содержанием сахара.

Генри Джеймс (1843–1916) — американский писатель.

Ивлин Во (1903–1966) — английский писатель.

Николас Роуг (р. 1928) — английский режиссер.

Стеклодувная трубка (ит.).

Божественная комедия. Ад. Песнь девятая. Круг шестой. Перевод М. Лозинского.

Вот (ит.).

Большой совет (ит.).

Вальполичелла — сладкое красное итальянское вино.

Слово «camelopardalis» состоит из двух слов: «camel» — верблюд и «pardis» — леопард, поскольку он напоминает верблюда (в манере его передвижения) и леопарда (из-за его пятнистого окраса).

Шапка-колпак, символизирующая власть дожа.

Ночь фейерверков — самый любимый в Англии праздник, связанный с неудавшимся пороховым заговором Гая Фокса в 1605 г.

Роберт Уильямс (р. 1974) — по результатам опросов, самый популярный британский певец.

Сент-Мартин — всемирно известная дизайнерская школа.

La Festa del Redentore — празднование в честь Спасителя. Считается, что 18 июля город был спасен от чумы.

Лестница Гигантов — место торжественных церемоний, венчания на трон дожа и произнесения им клятвы верности Республике.

Церковь Спасителя на набережной острова Джудекка заложена в мае 1577 г. в знак избавления города от чумы, которая разразилась в Венеции в 1575–1576 гг. и унесла до трети населения.

До свидания, малыш (фр.).

Будем надеяться (ит.).

Подмастерья (ит.).

Каков засранец! (ит.)

Услуга за услугу (лат.).

Понте делле Тетте — мост грудей. Находится в средневековом районе красных фонарей.

Флипчарт — магнитно-маркерная доска с креплением для листа или блока бумаги, переворачиваемой по принципу блокнота.

Внимание! (ит.)

Извините (ит.).

Старый театр (ит.).

Да. Войдите (ит.).

Бурано — островной квартал Венеции, расположенный в 7 км от города. Известен своими ярко окрашенными домами. Жители с XVI века специализируются на производстве кружев.

Китс Джон. Изабелла, или Горшок с базиликом. Поэма написана под влиянием одной из новелл Боккаччо. Китс любил своенравную красавицу Фанни Браун, не соглашавшуюся выйти за него замуж, пока он не составит себе положение в обществе.

Просекко — итальянское игристое вино.

Алигьери Данте. Новая жизнь. Перевод С. М. Соловьева.

Шекспир Уильям. Много шума из ничего. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

Шекспир Уильям. Венецианский купец. Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

Знатная синьора (ит.).

«Женитьба Арнольфини» — картина Яна ван Эйка.

Пьер Луиджи Нерви (1891–1979) — знаменитый архитектор.

От итальянского «vetro» — стекло.

Виченце — город в итальянском регионе Венето, административный центр одноименной провинции.

Очень сложно, правда? (ит.)

Картина Тициана «Женщина перед зеркалом» написана около 1515 г. и хранится в Лувре.

Помолчи! (ит.)

Стромболи — маленький остров с действующим вулканом. Расположен в Тирренском море к северу от Сицилии.

Весь я не умру (лат.). Из Горация.

Так шутливо называют прессу.

Бимбо — девушка, делающая карьеру с помощью успешных мужчин.

Красный гном — персонаж городских легенд.

Венецианцы — большие господа, падуанцы — большие ученые… — Виченцы едят котов, веронцы — все сумасшедшие (ит.).

«Неделя непослушания» — популярное мероприятие в британских университетах, во время которого ведется сбор средств на благотворительные нужды.

Виолончель (ит.).

Скрипка (ит.).

Тальятелле — разновидность длинной домашней лапши.

Шекспир Уильям. Буря. Акт III, сцена 2. Перевод М. Донского.

Брагоццо — парусная рыбацкая лодка.

Дорогая (ит.).

У Данте Лимбо — первый круг Ада.

Рай. Песнь 28. Перевод М. Лозинского.

Церковь Санта-Мария-Глориоза-деи-Фрари построена в XIII в. по проекту Николо Пизано на участке, который францисканцы получили от дожа Джакопо Тьеполо.

Неплохо, да? (фр.)

Дворцы (ит.).

Главный стекольщик (фр.).

Ка д'Оро — палаццо «Золотой дом», построенный в XV в. на Большом канале.

Имеется в виду персонаж шекспировской пьесы «Буря», миланский герцог Просперо, изгнанный своим братом и оказавшийся на острове с маленькой дочерью и волшебными книгами.