НОВЫЙ фантастический боевик от автора бестселлеров «Самый младший лейтенант» и «Выйти из боя!».
Новая операция корректировщиков истории, заброшенных из нашего времени в апрель 1944 года, в самое пекло боев за Севастополь, где советская морская пехота, прозванная «черной смертью», добивает окруженных гитлеровцев. Новое задание разведгруппы из будущего, которая должна изменить ход истории, превратив штурм Севастополя и освобождение Крыма из тяжелого поражения Вермахта в военную катастрофу, сравнимую со Сталинградом.
1.0 — создание файла Kortes_10.
Автор благодарит:
Сергея Звездина — за техническую помощь;
Анну Серяк, научного сотрудника «Музея обороны Севастополя» — за помощь в работе с документами;
Екатерину Склярову — за переводы с немецкого;
Александра Москальца — за помощь на «всех фронтах».
Автор просит считать все совпадения имен, фамилий и географических названий не более чем совпадениями.
… — Разбрасываемся. Считай, ни один толковый проект до ума не довели.
— Как же, вот форма новая. Погоны политкорректные.
— Смешно? Мне что-то не очень. Что финансируем? В какую ж… миллиарды сливаем? НИОКРы,[1] блин, БЛИНОКРы. Подводные планеры и боевые медузы, дрессированные роботы-писари. Вот ваш этот «К» — ну, какого черта? Кого сейчас исторические эксперименты интересуют? Лучше бы еще пару беспилотников заказали.
— Есть мнение, что нужны эти эксперименты. Это, знаешь ли, направление перспективное, небезынтересное, хотя и не совсем по линии нашего ведомства. Ну, не при нас отдел создавали, не нам его и закрывать. Тем более экономии там с гулькин… Штат крохотный, вон, уже срочниками должности закрываем. А я, между прочим, справку по работе «К» ежемесячно наверх даю. На самый ВЕРХ…
Танк двигался медленно, высокомерно выпятив длинный ствол орудия с чванливым набалдашником дульного тормоза. Из окна жуткая 57-тонная машина смотрелась как на картинке: поза в три четверти. Равнодушно лязгали гусеницы, сыто ревел двигатель…
За высокой кормой на мгновение показалась фигура в камуфляжной куртке — Женька торопливо дал короткую очередь. ППШ послушно содрогнулся в руках. Ни в кого, конечно, попасть не удалось, но из-за брони высовываться поостерегутся. Определенно эсэсы. Хрен их, сук, не узнаешь.
Бронированная махина продолжала двигаться по улице, размеренно взревывая двигателем. Трехцветный камуфляж, широкая башня. Угловатый громоздкий ужас, повадками ничуть не похожий на хищную грациозность полосатой кошки, чье имя присвоили чудищу неофициально. На правой стороне толстого «лба» красовался тактический знак — белесый то ли слон, то ли мамонт. Это в масть — какая же гадина здоровенная!
502-й батальон тяжелых танков? Откуда здесь? Откуда?! Они же где-то под Нарвой?!
Близко-то как. Была бы противотанковая или бутылка КС, можно было бы рискнуть. Остановить не остановишь, но пугнуть имеет смысл. У фрицев нервы тоже не железные, это мы знаем…
Противотанковых средств нет в наличии, следовательно, отходим на заранее подготовленные позиции. Откуда здесь все-таки 502-й тяжелый?
В неясной дымке выхлопа мелькнули сразу двое эсэсовцев — Женька ударил из автомата.
Осекся ППШ на «полуслове». Твою…, рядовой Земляков. Память у тебя еще ничего, документальные источники вполне регулярно в мозгу откладываются, а патроны отсчитывать так и не научился. Женька выдернул пустой диск. Тьфу, а как же… Там пружина такая хитрая, без навыка…
— Кать, у меня патроны… Уходить нужно.
Зашвыривать пустой диск в угол комнаты Женька не стал — не так мы обучены. Без нервов. Отходим. Рядовой Земляков обернулся и в ужасе уставился на глухую стену. Двери не было. Абсолютно глухая стена. Капитальная. Несколько выщерблин от осколков, выгоревшие рыжие обои. Слева буфет, щерящийся осколками лопнувших стекол и свежими щепками. Справа одинокая тумбочка — единственный белый слоник на пыльной полке опрокинулся на бок. Видно, не только рядового Землякова близость бронированного «тигро-мамонта» пробрала…
За буфетом дверь! Женька, понимая, что глупость творит, кинулся к попорченному изделию безвестного краснодеревщика. Пол содрогнулся от близкого взрыва, гадский буфет сам собою начал валиться навстречу. За ним открылась сплошная стена, квадрат чуть более темных, невыгоревших обоев.
— Товарищ старший сержант!!! — Женька отпрыгнул от взбесившейся мебели, споткнулся и, наконец, проснулся.
Рядовой Земляков сидел на койке. Ступня, которой от души врезал по прутьям металлической спинки, уклоняясь от пригрезившегося злобного буфета, побаливала. Женька яростно поскреб коротко стриженную голову и сказал в сумрак кабинета:
— Тигры, слоны… чтоб им всем задние хоботы поотрывало. Гимназистка истеричная.
Последнее, несомненно, относилось к самому Евгению Романовичу Землякову, которого вновь посетило сновидение довольно позорное и вовсе не подходящее статусу опытного солдата. И ведь помнилось, что сон, а все равно…
Что должно сниться рядовому срочной службы? Без всякого сомнения, девушки и мамины пироги. Еще шелест далеких родных берез. Ну, с шелестом берез в центре Москвы дела обстоят не очень хорошо, посему ассоциации с отчим домом иные. Да и вообще от места службы до родного подъезда — тридцать две минуты пешком. Если на метро-то тридцать семь минут, поскольку две пересадки приходиться делать. Да еще станция «Парк Культуры» ныне закрыта по случаю затяжного ремонта. Что касается девушек, то после позавчерашнего свидания рядовой Земляков мог спать вполне спокойно. Ирина — девочка современная и продвинутая, понимает, что армия это вам вовсе не «шутка юмора», посему время увольнения потратили с толком.
В теплом местечке службу «тащите», товарищ Земляков. Практически Арбатский военный округ. Кому еще так везет? Личные апартаменты, двенадцатиметровые, правда зато от койки до основного места несения службы — два шага. Вон он, монитор, желтым глазом ехидно подмигивает. До следующего военного объекта — холодильника аж шагов двадцать. Вода минеральная холодная, ну как без нее отчизну защищать?
Женька снова поскреб макушку. На унылую службу, ни та умная голова, ни ее хозяин жаловаться не собирались. Не скучно здесь, в Отделе.
За окном вновь взревело. В отдалении, конечно, за КПП, за забором, на Комсомольском.
— Баран, — сообщил себе самокритичный рядовой Земляков.
На проспекте бронетехника если и бывала, то во времена незапамятные, вроде смутных 90-х. Ныне по Комсомольскому двигались агрегаты хоть и агрессивно рычащие, но исключительно в созидательных и облагораживающих целях. Дорожное покрытие там меняли. Новый мэр распорядился класть асфальт правильно, вот дорожники ночами всё «ложат и ложат». Тренируются.
Минералка в холодильнике имелась — засидевшееся начальство выпило не всю, опять на вредное кофе налегало. Женька неспешно выцедил стакан, налил еще. Сполоснул посуду. Должность у рядового Землякова интеллигентная, нужно соответствовать. А если забудешь помыть, то непосредственная начальница — старший сержант Мезина — не преминет напомнить. Весьма ядовито.
Женька поскреб для разнообразия бок. Футболка промокла от пота. М-да, слонотигры, значит? Сновидения — штука загадочная и наукой пока не до конца расшифрованная. Психолог так и говорила — посетят. Ну почему такие идиотские? Могло бы что-нибудь реалистичное привидится. Для отработки тактических навыков.
Интересно, Катерине кошмары сняться? На кое-какие темы старший сержант Мезина не очень-то распространяется. Ладно, любопытствовать не будем. Хватит и того, что сам во сне о помощи возопил. Нормальные люди «мама» орут или «прощай любимая, я не вернусь». А тут — «товарищ старший сержант! Патро-о-о-ны у меня…». Глуповато.
Кстати, глуповато в раздетом виде торчать посреди крошечного «пищеблока». Отдел пуст, но все равно. Женька заглянул в холодильник, извлек войлочный мячик киви и пошлепал к себе. На проспекте слегка поутихло. Земляков пошире открыл форточку и натянул штаны. Мартовская прохлада мозги живо проветрит. Можно немного поработать. Потом сон навалится. Дальше производим подъем и следуем по графику несения службы. Напрочь забываем о тигро-слонячих снах. Слава богу, не каждый день фигня такая снится.
«…Obersturmbannfuehrer приказал идти к лодки. Нас должен был забрать Siebelfahre».
Этот самый Siebelfahre — это паром Зибеля.[2] Довольно солидная штука.
Когда ты — переводчик, самосовершенствование есть одно из очевиднейших и непреложнейших требований твоих должностных обязанностей. Тьфу, черт, работы-то сколько. Так, что там дальше?
«…Руководили посадкой Oberbootsmann и саперы…»
Ну, обер-боцманн, он и есть обер-боцманн. Смотрим, что там они наруководили…
Странная служба была у рядового Землякова. Переводить документы и мемуары семидесятилетней давности да иногда встречаться с их авторами. Так сказать, интервью в естественной обстановке. Очень познавательно.
«…На борту stabsmaschinistsmann в весьма грубой форме приказал нашим парням…»
М-да. Сумрачный германский гений. Женька принялся стучать по клавиатуре, заполняя форму.
В командировку переводчик Земляков сходил единственный раз. Не так уж давно это было.
В марте 1943 года. Харьков. Отчаянная оборона города, бои растрепанной 3-й танковой армии и частей гарнизона против прорвавшегося танкового корпуса СС. Очень простое слово — «командировка». Пять дней и ночей. Даже чуть меньше — 118 часов. Женька подсчитал. И совсем не для того, чтобы порадоваться с лихвой начисленным «боевым».
Не объяснишь. Война. «Без всякой там относительной фигни», как иногда говаривает Катрин.
Отдел «К» МО РФ занимается изменением прошлого. Чужого прошлого, разумеется. Свое собственное нужно менять вовремя. Когда оно еще не прошлое, а самое что ни на есть настоящее.
Но существуют еще «кальки». Миры, для простоты называемые «параллельными». Это не совсем так, но если ты переводчик, недоучка из МЛУ,[3] а не гениальный профессор физики или астрофизики, то лучше принять любительский термин «параллельные» как данность, не озадачиваясь теоретическими уточнениями. Существуют «кальки», и в них можно и нужно работать. Ну, не во всех, естественно. Тут бы с одной-единственной разобраться. Дело сложное, но там живут и воюют свои. Это и залегендированные агенты Отдела «К», и просто свои. Те, с кем доводилось есть тушенку, с кем спал рядовой Земляков бок о бок, кого прикрывал автоматным огнем. Они уже не чужие, пусть некоторым индивидам и видится в этом какой-то нонсенс и необъяснимый парадокс подсознания.
Здесь ты дома — вон урчит и пованивает горячим асфальтом Комсомольский проспект. А там… всего несколько часов, ну, пусть сутки, и ты тоже дома. В воняющем гарью и тротилом, гремящем, умирающем и сражающемся — «дома». Парадокс. Опасный парадокс, по правде говоря. Тут двойная психологическая устойчивость требуется. У рядового Землякова, как ни странно, эта самая устойчивость имеется. Запротоколированная и отраженная в толстенном психологическом исследовании. Сам Женька его не видел, но наставница говорит, что там папочка размером с первую часть «Войны и мира». К концу службы, вероятно, и второй том успеют подшить. Непосредственно относящийся к «войне».
…Так, «Тиса» — это у нас транспорт румынской национальности. Следовательно, речь о том самом конвое, в котором тащились и «Ардял» с немкой «Хельгой»…
Имеется устойчивое мнение, что изменять какую-то там глубоко параллельную нам историю бессмысленно. И это правда. Какие уж там дивиденды, если здесь ничего не меняется? Твои родители, твоя девчонка, и даже эти бурно трудящиеся дорожники ничего не узнают и не почувствуют. Твой прадедушка не вернется из-под Вязьмы. Почти вся 1-я дно[4] там осталась навсегда, и с этим ничего не поделаешь. Здесь не поделаешь. «Там» — можно. Правда, ТАМ твоего прадедушки нет. Нельзя встретиться, пожать руку и рассказать, что Москву фашист хрен возьмет. Еще один парадокс — личностные линии «ноля» и «кальки» не пересекаются. Вернее, бывает и такое чудо, но это уж такой странный и исключительный случай, что лучше его и не рассматривать.
Впрочем, сама практика работы в «кальках» странна до невозможности. По сути, там тоже ничего не меняется. Нет, Отдел пыхтит, меняет, меняет и опять меняет, но вектор истории рано или поздно обязательно выпрямляется. Это если смотреть глобально. Например, можно подстеречь фюрера во время визита в «Вервольф».[5] Поймать в прицел мерзкий затылок, плавно потянуть спуск… Морду рейхсканцлера разнесет, усишки прилипнут к бетону. Ну, положим, охрана на винтовочный выстрел не подпустит, что-то другое изобретать нужно. Но вполне можно придумать. Только прежде имеет смысл просчитать, к чему приведет точечное изменение вектора. Ибо роль личности в истории весьма преувеличена, а мудацких (пардон, терминология Екатерины Георгиевны) физиономий в энциклопедии полным-полно. И нужно учитывать, что все желающие туда, в энциклопедию, определенно не влезли — соискателей тьма-тьмущая. Лысых, усатых, с челочками и без. Всем черепа не разнесешь. Иной подход нужен. Стратегический, вдумчивый.
Только и вдумчиво не очень-то получается. Отдел «К» занимается войной, поскольку урожден под сенью славного Министерства обороны. Были и иные Отделы. Даже экономические. По большей части на данный текущий момент их работа законсервирована. И не только в России. Деньги считать везде умеют, и выбрасывать время и средства на ветер иноземные коллеги тоже не любят.
История старая и опытная, гм, тетка. Упрямая. Неподдающаяся. Она всегда гнет свое. И вектор неизменно выпрямляется.
Берем пример близкий, понятный и актуальный.
Женька открыл карту. На экране возникла знакомая «корзинка» или кривоватый «мешок» полуострова Крым, простор синего Черного моря и сдавленное горло Керченского пролива. Вот Севастополь — точка болезненная, и век назад, и два, и остающаяся такой, по-видимому, надолго. Увеличиваем картинку. Город у моря, окрестности. Наша Катерина там побывала в самом конце июня 42-го. Иногда начальница рассказывает, и ее начинает натурально ломать. Сдали мы город, и присутствовала там в те скорбные дни сержант Мезина. Сделать ничего не могла, да и не имела права. Свое имела задание, локальное и, наверное, очень важное. Но видела Катерина бойцов уходящих на Херсонес. Знала о том, что там будет…
Нет, не нужно об этом. Лучше подойдем с практической точки зрения. Вопрос элементарен — можно было удержать город? Зная, «как будет», имея все расчеты и данные. Можно чуть осторожнее вводить в бой свежие необстрелянные части, жесточайшим образом разобраться с подвозом боеприпасов. И держаться, держаться на подготовленных рубежах. Подправить, подсказать, помочь отсюда. Там, в СОРе[6] 42-го, были крепкие люди, учить их смешно, но им бы дать информацию… Группа агентов «К», вброс дополнительных разведданных, точное знание обстановки на море… Справились бы. Женька видел план операции. Можно удержать. Видел и расчеты аналитиков. Коррекция 0,03-0,1. Дерьмовая цифра. Крайне неубедительная.
Где-то лопнет. В другом месте. Севастополь устоит, но немцы прорвутся к Баку? Вряд ли, это даже стратегу-переводчику понятно. Не рискнут немцы наступать на Кавказе, оставляя в тылу такую нашу базу, как Севастополь. Тогда где? Ленинград? Воронеж?
Инициатива останется у фрицев. А мы еще не умеем. Научились стойко держаться, умирать с честью, но побеждать еще не умеем. И уйдут на Херсонес тысячи. В плен уйдут, в смерть. Лучшие бойцы, стойкие, умелые…
«Оставшиеся разрозненные остатки войск на ограниченной береговой территории района бухт Камышевой и Казачьей, 35-й береговой батареи и Херсонесского полуострова в количестве около 50–60 тысяч, из которых около половины, если не больше, были раненые разной степени, лишенные единого командования, а главное, боеприпасов и продовольствия, пресной воды, несмотря на героическое сопротивление, были обречены на поражение и плен».[7]
Женька выключил компьютер. Надевать сапоги и сражаться с диалектом среднефранского лучше на свежую голову. А о стратегии должны думать специально обученные люди.
Во дворе было недурно. Мартовская свежесть кружила голову. Асфальтовый запашок развеялся, видимо, доблестные дорожники сдвинули свою технику ближе к Лужникам. Тускло светились окошки КПП. Узкий двор спящей части сиял многими лунами, щедро разбросанными по лужам. Женька повис на перекладине турника, вяло раскачивал ногами. Надо бы голову отключить. Прибор сложный и перегревается очень даже легко. Катрин как-то мельком упомянула, что для расслабления и отключения лучше всего занятия сексом подходят. Ну, опыт у товарища старшего сержанта имеется. Хотя столь же очевидно, что и определенные сложности с подбором кадров для расслабляющего отдыха у Катерины имеются. Внешность зеленоглазой блондинки в сочетании с многоопытным задубелым сержантским наполнением — довольно взрывоопасное сочетание. Тут только взрывателя-детонатора не хватает. Интересно, что командиршу изначально наполняло? Не могла же она от рождения…
По проспекту с ревом пронесся припозднившийся мотоцикл. Московские байкеры сезон открыли. Сомнительная, между прочим, техника эти тарахтелки. И так шею запросто свернешь, а если по делу использовать… Видел Женька, как хрустят мотоциклы под танковыми гусеницами. Тот эсэсовец, гад, тогда так и не успел спрыгнуть…
На стук казарменной двери Женька среагировал, с турника свалился и даже бушлат успел одернуть.
— Кто здесь вошкается? — осведомилась фигура, украшенная офицерской фуражкой. — Эй, боец, к тебе обращаюсь!
— Рядовой Земляков! — отрапортовал Женька. — Снимаю умственную нагрузку физической.
— А, все у вас не как у людей, — офицер чиркнул зажигалкой, закуривая. — Рановато для физзарядки, да что тебе Устав, такому блатному рядовому.
— У меня, товарищ капитан, должность умственная. От компьютера порой просто глаза на лоб лезут, — на всякий случай оправдался Женька.
— Не болтай. Знаю вашу конторку. Сам собеседование проходил.
Женька дипломатично промолчал. Проходил товарищ капитан собеседование или не проходил, но по факту явно не прошел, поскольку в штате «К» не числится. И вообще не местный. Хотя частично знакомый — уже не первый раз в комендантской казарме ночует. Командировочный. И с майором Варшавиным он действительно разговаривал. Но это не повод.
— Ты молчи. Правильно, — капитан затянулся. — Я так. Ночь сырая. Да еще эти… с гудроном. Не люблю технику ночью.
Кажется, капитан служил где-то под Назранью.
— Да кому ж этот грохот благоухающий нравится… — пробормотал Женька.
Огонек сигареты заалел ярче, и капитан глуховато спросил:
— Слушай, Земляков, а ваша сержантка, она как? Что-то я ее вчера не видел. Здорова? Если не секрет, конечно.
— Здорова. Взяла пару дней по семейным.
— Понятно. И что, серьезные семейные? Она вроде не замужем.
Женька вздохнул:
— Товарищ капитан, вы уж меня извините. Товарищ старший сержант — мое прямое и непосредственное начальство. Может начальство замуж выходить, разводиться или влюбляться? Смешно даже. Оно же НА-ЧАЛЬ-СТВО.
— Философ? Ну-ну! — Капитан щелчком отправил окурок в урну у курилки. — Ладно, привет своему смешному начальству передавай. Она знает, от кого.
Взвизгнула-стукнула дверь. Опять комендачи сокрушили цивилизованный доводчик и временно присобачили старую испытанную пружину. Женька вновь подпрыгнул и повис на перекладине турника. Привет мы передадим. Как ни странно, Катерина помнит всех мужиков, что ей приветы передают. По крайней мере, тех, что в погонах. Вот и в Назрани человеку изумрудные сержантские глаза покою не дают.
На экране вновь мерцала опухоль оккупированной Тавриды. Но начнется не отсюда. Издалека подступим. Есть план операции, есть глаза в немецком тылу. Довольно противные глазки, нужно признать. Но зоркие. Рядовой Земляков имел сомнительную честь лично участвовать в вербовке. Довольно неприятное занятие эти шпионские игры. Но необходимое. По сути, операция уже давно идет. Медленная, масштабная подготовка. Под стать тому, легендарному, Люблинскому рейду.
Да, кто-то намекнет, что «мелко плаваем». Да, только Крымская операция. Никаких глобальнейших прорывов на политических и военных направлениях. Кишка тонка. Массированный выход «тридцатьчетверок» к Ла-Маншу и создание атомного первенца к 27-й годовщине Пролетарской революции, совершенно исключены. Операция в рамках фронта — наш предел.
Женька убрал с экрана карту Крыма. Полюбовался на фото подруги. Иришка старательно изображала томность, сидя на борту красивой парусной посудины и опустив одну ногу в набегающую волну. Вот так, товарищ Земляков, некоторые служат, а некоторые на яхтах по Ионическому морю рассекают. Возмутительно. И это в то время, когда весь свободолюбивый греческий народ единым фронтом выступает против повышения налогов и прочих антидемократических провокаций. Впрочем, Иришка здорово поддержала тамошнюю сотовую связь посредством дорогущего роуминга. Волновалась девушка, понимаете ли. Целую неделю с родителями на чужбине, а тут Евгений брошен практически без всякого присмотра. Заботливая. То-то и купальник такой… расслабляющий. Впрочем, подруга уже неделю назад как вернулась и успела удостовериться, что всё с военнослужащим в порядке.
Штатное расписание Отдела «К» (в/ч 04721)
Для ознакомления требуется допуск (форма № 4)
Командир группы — ст. лейтенант Филиков А. Р.
Всего 4 шт. ед. (заполнено 3)
Инструктор по вводу и координации, командир отделения — ст. сержант Мезина Е. Г.
Специалист-переводчик — рядовой Земляков.
Всего 4 шт. ед. (заполнено 2)
Всего 3 шт. ед. (заполнено 1)
Из служебной записки начальника отдела:
«…Итого штат заполнен на 45 %. Настоятельно прошу ускорить подбор людей. И прошу срочно решить вопрос с транспортом».
Резолюция на служебной записке:
«Срочно в отдел кадров! Что они там себе думают?!»
Из телефонного разговора:
«…Бензин тебе компенсируют или нет? Я в финчасть лично звонил. Ну, погоняй еще на своей „вишневой“, что тут поделаешь. Осенью „колеса“ пробьем. Две машины я тебе гарантировал? Подтверждаю. А по „полевым“ и агентуре вообще незачем мне плешь проедать. С психологами, знаю, ты дружишь. Вот их напрямую и доставай. И с новой конторой контакт налаживай в срочном порядке…»
Подбитый танк немцы наконец изловчились и отволокли к домам. Урчал, надрывался двигатель тягача, пахали раскисшую землю гусеницы. Напоследок T-III развернул башню и ахнул по зданию конторы фугасным. Попал пальцем в небо, — снаряд пробил стену элеватора, где никого из советских десантников не было. Оно, конечно, — попробуй в таком дыму рассмотри.
Старший краснофлотец, лежащий у пробитой над самой землей амбразуры, слезящиеся глаза старался не тереть. Промыть бы. Вода во флягах еще есть, только тратить ее на такую роскошь, как водные процедуры, вовсе и ни к чему. Вдруг еще повоевать удастся?
От отошедших танков осталась лишь разбитая гусеница, вытянувшаяся расплющенной змеей на взрытой земле. Левее железнодорожной насыпи «гансы» валялись густо, кто-то там еще шевелился, дым прибивало к земле, накрывало трупы и раненых удушливой завесой. Пусть отползают. Патроны еще понадобятся. Жаль, «панцер» доконать было нечем — ПТР уже разбило, с гранатами не подберешься. Теперь одна задача — сечь немчуру двуногую да ждать, когда самого добьют.
Это была девятая атака. Два вчерашних, утренних наскока, можно не считать, — тогда «гансы» еще никак уверовать не могли, что в порт натуральный русский десант явился.
Морская пехота держалась тридцать четыре часа. Неполная рота автоматчиков 384-го ОБМП.[8] Шестьдесят восемь человек, три ПТР, четыре ручных пулемета и станкач.
Сейчас, к полудню, мало что осталось. Станковый, здорово помогавший из здания конторы, молчал уже часа два. Но сама контора держалась — огрызался из развалин «дегтярь» и автоматы. Братва в дело ушла опытная, новобранцев не брали. Мощное здание конторы, позиция за остатками забора у насыпи да здесь, в развалинах толстостенного сарая, больше похожего на блокгауз, воевали до последнего. Артиллерия армейцев старалась поддерживать — 122-мм корпусные клали снаряды точно, как будто корректировал кто. Только корректировать было уже некому: рацию, вместе с обоими радистами, еще утром накрыло прямым попаданием. Но дальнобойная батарея все равно работает точно, — не иначе кто-то из флотских у них над душой стоит.
Вообще было тяжко. Хана, если честно, морской пехоте. Город, считай, свой, корабельный, — где, как ни здесь, братве загибаться? Широкий лиман, чуть выше по течению сливаются Буг и Ингул. Дельные верфи до войны в городе были. Один черт, обидно погибать. Свои, должно быть, уже в пригородах дерутся. Только, видно, не успеют. Уж очень минометы досаждают. Притаранили «гансы» два «шестиствольных»[9] и дают прикурить. Вот, завыло, загнусавило…
Тяжелые мины легли с перелетом, лишь одна задела осколками угол полуразбитого конторского здания. Сейчас прицел подправят, еще залп уложат, а потом проверять полезут. Мины немец сейчас бережет. Не тот «ганс» пошел, скаредный стал, гадюка.
Окраину порта, ту, что за железнодорожной веткой, накрыла серия 122-миллиметровых. Не забывает бог войны, — как в корзину снаряды кладет, — где-то там немцы свои шестиствольные каракатицы и пристроили. Видно, есть бог на небе. Или он сейчас на «огневой» командует?
В бога старший краснофлотец не верил, поэтому глянул на соседа, — Юрик зря не высовывался, сосредоточенно снаряжал автоматный диск. Остальная братва тоже не паниковала — четверо отвоевавшихся лежали под стеной, накрытые плащ-палатками. И раненый Мишка молчал, — может, уже и отмучился.
Шестиствольные «ишаки» промолчали, зато после паузы из-за насыпи и от домов полезли опасливо пригибающиеся «гансы». И то дело.
Прошло еще полчаса. Дальше, у причалов ремзавода, кто-то подал признаки жизни. Стреляли яростно, хоть и коротко. Нет, это не армейцы. Видно, кто-то из братвы. Чего в стороне-то оказался? Так всегда в десанте: хрен поймешь, кто, где и откуда.
Старший краснофлотец нежно протер затвор винтовки. Дым от удушливых шашек, что накидали «гансы» в прошлую атаку, почти развеялся. Можно и работать с толком….
Сквозь тянущийся над землей едкий дым сияло яркое и холодное весеннее солнце. Подсушит и землю влажную, и кровь пролитую…
Как-то не так и не этак. Думать не получалось. «Фигня полная», как любит говаривать временно отсутствующая товарищ Мезина.
Женька вздохнул, отправил ноутбук в спящий режим и пошел менять род деятельности. Спортуголок был открыт, и рядовой Земляков с ходу заехал ногой в живот «Гиммлеру». Манекен принял атаку с истинно арийской стойкостью, только закачал красной лысой головой. Женька добавил баварцу еще разок и скинул с себя камуфляжную куртку. Пропотеть, и сгинет умственная усталость.
Пропотеть удалось быстро, но смутное беспокойство все равно осталось. Видимо, «колбасить» начинает.
Операция предстояла мгновенная, хорошо продуманная-просчитанная. Не прогулка, естественно, но больше риска в самом «прыжке». Тут начальство совершенно право, и возразить нечего. Расчетное время выполнения задачи — 16 часов, плюс-минус еще часок.
Не в хронометраже дело.
Женька попытался сломать «Гиммлеру» коленную чашечку, но шеф СС даже не поморщился, — единственная «нога» манекена и не такое видывала. Лишь вздрогнул, гад, надменно выпрямляя потертую спину.
Отдуваясь, Земляков отошел к мату на стене и немножко повыбил пыль из него.
Хреново. Как не трактуй, хреново.
Испытывал рядовой Земляков неопределенное недовольство по отношению к собственному руководству. Чувство абсолютно глупое и смешное в любом случае.
Новый начальник оперативной группы старший лейтенант Толкунов был каким-то не таким. Формулировка идиотская, но так уж получалось. В конце концов, Женька за свою короткую воинскую службу повидал уйму офицеров, командиров и прочих старших чинов. Даже сам какое-то время звездочки на погонах носил. Кстати, не слишком-то понравилось.
А старлею Толкунову собственные погоны нравились. Был старший лейтенант молод, тренирован, бодр духом и посему имел полное право считать себя просто созданным для службы в Отделе. Крепкий спортивный парень, успевший повоевать в горах и заработать вполне заслуженную государственную награду. Образованный, имеющий неплохое представление о ТОЙ войне. Вероятно, действительно смелый человек, раз излучает такую готовность и уверенность. Внешность приятная, не красавчик, но улыбка располагающая…
Тьфу! Улыбка-то при чем? Ну, очаровала его самого Катерина, что здесь удивительного? Начальница весьма опьяняюще воздействует на девяносто процентов мужчин. Еще хорошо, что большинству самцов удается вовремя прочувствовать, что лучше подальше держаться. Да, Екатерина Георгиевна у нас вовсе не девушка, а черт знает что такое.
Короче говоря, о ревности забудем. Рядовой Земляков — человек адекватный, начальницу уважает и даже очень. Посему с интересом понаблюдает: воспользуется ли Катерина свежатиной или сразу выпишет исчерпывающего пинка товарищу Толкунову.
Что в нем все-таки не так? Что-то со службой связанное. Трудно уловить. Одни ощущения. Ощущения — это интуиция или нет? Ты, Земляков, как собака Павлова — одни слюни и нечленораздельное рычание.
Женька вспомнил улицу Академика Павлова, дым горящего города и озлобился. Нашел тему для раздумий, толмач несчастный. Приказ на создание оперативной группы прочел? Расписался? Готовиться начал? Вот над выполнением задачи и нужно думать. С Толкуновым идти, значит, с Толкуновым. Посмотрим, как он там улыбаться будет.
Левой, левой — она слабее. Коленом и ногой. Быстрее! «Медленный — значит, мертвый», — говорит начальница, и она права. Как всегда. Кулаки ныли, хотя бил правильно.
Женька подхватил со стеллажа черенок малой саперной лопатки. Подручными средствами…
Там опять весна. Здесь — два месяца прошло. Там — целый год. Прыжок планируют с двойной коррекцией. Сложно. Расчетная группа ноет, пытается заранее застраховаться от ошибок. Компьютерный Шурик вчера за чаем вздыхал горестно, бубнил о нехороших предчувствиях. Но никакой интуиции у него нет. Один вполне понятный и простительный страх за собственную задницу.
По заднице бить не будем. Глаза — горло — пах. Начальница научит, она лично столько кастраций провела — страшно подумать. Манекен качался, кряхтел.
Прыгнем. Туда и обратно, как в доброй сказке об изъятии материальных ценностей у всяких там драконов-курильщиков и прочих сомнительных типов. Прыгнем, и все будет нормально. А с чем тогда будет не нормально? И что тебе, Земляков, неймется? Нормальный старлей, лично тебя не дергал, «строить» не пытался. Комендачей, конечно, вздрючил, но они сами вечно нарываются.
Надо бы посоветоваться. Катька приедет, с ней поговорить. Хм, вроде бы неудобно. Посмеется начальница. С майором? У начальника Отдела, вообще-то, проблем и так хватает. К тому же начальство и самостоятельно разобраться способно. У него, у начальства, опыт и выслуга лет…
— Слушай, ты инвентарь доконаешь, — в дверях спортуголка стоял Сан Саныч.
— Виноват, — Женька опустил колышек и принялся заправлять футболку.
— Мне вашего «Гиммлера» не жалко, — пояснил майор. — Но добьете куклу, будете бегать, нервничать и искать замену. До осени официально ничего нам не дадут. А в ежедневном спарринге Екатерина тебе непременно за неделю множественные переломы обеспечит.
— Ну что вы, Сан Саныч, она со мной осторожно, — поспешно заверил Женька. — Как с цыпленком.
Майор хмыкнул:
— Скромность украшает интеллигентного человека. Когда вы тут разминаетесь на кошках и цыплятах, мне дверь приходиться закрывать. Невозможно по телефону разговаривать — сплошь нецензурная лексика и грохот. Натуральный штурм рейхсканцелярии.
— Виноват. Как-то не осознаем. Сделаю выводы, — заверил Женька.
Майор смотрел с интересом:
— Евгений, что-то мне эта интонация знакома. Учти, что наглая готовность признать вину весьма часто разочаровывает вышестоящее руководство. Никакого, понимаешь, повода провести длинную и увлекательную воспитательную беседу. Не уподобляйся. В конце концов, ты не блондинка.
— Товарищ старший сержант тоже не совсем блондинка, — пробормотал Женька. — Это у нее камуфляж. А насчет шума — я искренне.
— Верю. Хамить ты не любишь, за что тебе отдельное персональное спасибо. Приводи себя в порядок, и побеседуем о делах насущных, пока туристы не прибыли.
Туристы — это Катерина и поехавший ее встречать старлей. Сам вызвался, куртуазный маньерист. Сан Саныч, должно быть, счел, что общение в неформальной обстановке сблизит товарищей командиров. Времени было в обрез. Действия со сдвигом даты старта относительно хронологии «кальки» почему-то от спешки не освобождали.
Вместе с майором еще раз прошли-проверили поминутно первый этап операции. Все вроде было понятно, обсудили возможные осложнения, но ничего нового не придумалось. Сан Саныч глянул на часы:
— Сколько можно добираться из Шереметьево?
— Так Ленинградка, сами знаете, — Женька усердно изучал карту лимана.
Странное дело. Можно быть уверенным — Сан Саныч с начальницей в близких интимных отношениях никогда не состоял. Просто так майор переживает, бескорыстно. Следовательно, можно и с самыми яркими блондинками дружить. Иришка, чудная девчонка, верить отказывается. У нее в университете слишком всерьез дедушку Фрейда изучают. Научная интеллигенция, ничего не поделаешь. Впрочем, Иришка всегда болтает ерунду, а делает правильно.
Пискнул датчик сигнализации на входной двери, застучали шаги. Вернулись. Топал, конечно, Толкунов, а вот это игривое постукивание — хм, неужели на каблуках Катерина?
— Привет вооруженным силам! — ослепительно улыбающаяся начальница ступила в кабинет и нежно поставила на стеллаж звякнувший пакет. — Привет из дивной долины дьюти-фри.
За начальницей вошел Толкунов, галантно несший рюкзачок путешественницы.
— Это еще что такое? — заворчал Сан Саныч, осуждающе кивая на пакет.
— Так до праздника боезапас постоит, не испортится, — сказала Катрин и, неожиданно обхватив командира за шею, чмокнула в щеку.
Изумлялся Сан Саныч редко. Женька не без удовольствия покосился на офигевшего начальника, но тут наставница взяла и поцеловала самого Землякова. Пахло от Катрин какими-то изумительными мексиканско-пряными духами. Мелькнула мысль, что старикан Зигмунд был не так уж не прав в своей психосексуальной категоричности. Малость забылось, какая она яркая, вызывающе красивая, со своим метром восемьдесят роста, глазищами колдовскими, зелеными, коротко стриженная, небрежно стильная.
— Вижу, настроение у сержантского состава бодрое, — заметил опомнившийся Сан Саныч. — Как малая родина?
— Стоит. Капиталистическое разложение до нужной кондиции еще не дотянуло, так что с вторжением за океан придется повременить, — Катрин улыбалась. — Мы работать будем?
— Евгений, чайник включи, — распорядился майор. — Дух переводим и озвучиваем назревшие мысли.
Женька успел налить чайник и подсыпать в корзинку сушек.
В коридоре майор тихо спросил у Катрин:
— Это что за эскапады?
— Шалю, — довольно мрачно сказала начальница. — Нельзя, что ли?
— Глупо. Не ладите со старлеем, что ли? Уже нахамила?
Начальница промолчала. Вошли в кубрик. Катрин ухватила личную кружку с мрачной картинкой, изображающей темные таинственные развалины среди дремучего леса.
— Между прочим, все три дня меня какой-то отвратительной бурдой поили. Нет за океаном нормальной заварки с любимым оттенком веника и пыли.
— Угу, — согласился майор.
Катрин прислушалась к коридору — Толкунов еще переодевался — и вполголоса сказала:
— Вы меня извините, коллеги. Я от избытка чувств. Во-первых, соскучилась, во-вторых, достал этот мальчик меня. Лучше бы я на автобусе и метро добралась. Евгений, ты лопухи как-то прикрой…
Женька уши затыкать не стал, отошел к раковине и принялся мыть чашку.
— Антипатия, — хмуро сказала начальница. — От хамства я воздержалась, хотя аж челюсть сводило. Неправильный он человек. И не в сексуальных иллюзиях дело. С кем не бывает…
— Ну-ну, — подбодрил майор.
— Всё. Ничего разумного добавить не могу. Смутная антипатия. И раньше присутствовала, а в аэропорту, как его улыбающуюся физиономию и цветочки увидела, так окончательно прониклась.
— Очень убедительно, — сухо заметил Сан Саныч.
— Угу, женские бредни. Возможно, последствие длинного трансатлантического перелета. Так мне промолчать, что ли?
— Нет, молчать не нужно.
— Товарищ майор, — сказал Женька от раковины. — Я тоже.
— Что «тоже»?
— Молчать мне нужно или нет?
— Ясно! — Майор придвинул сахарницу. — Доконали вы меня. Кандидатура командира группы спущена нам сверху, биометрические данные у человека идеальные. Боевой опыт, подготовка. Что прикажите делать? Как отводить?
— Фиг его знает. Но есть ощущение, что сработаться будет трудно, — прямо сказала Катрин. — Улыбка у него театральная. Прямо из книжонки «Общение для „чайников“, или Как заставить себя любить».
— А вам кого предоставить с нужной улыбкой? Бреда Пита с Анжелиной?
— Нет, эти многодетные и вообще отвлекать будут, — живо отмела кандидатуры начальница. — Сан Саныч, ты не серчай. Может, все нормально будет. Сходим, проверим. Возможно, Толкунов просто какие-то отвлеченные и неприятные ассоциации вызывает. Жень, у тебя что-то определенное?
— Никак нет. Просто вы меня с интуицией смутили. Вот и тужусь.
— Милая у нас служба, — с горечью заметил майор. — Ладно, спасибо, что не постеснялись высказаться. Теперь не обижайтесь, с психологом придется побеседовать. Не для вправки мозгов, а для пользы науки.
— Так мы за нашу родную науку… — начальница с воодушевлением схватила баранку. — Мы по делу будем говорить или нет?
Вырубился Женька в начале третьего ночи, а в шесть начальница подняла и погнала на пробежку. Проветрились, пробежались. Оказалось, рядовой Земляков от темпа успел отвыкнуть, вымотался порядком. Катрин дразнила — настроение у начальницы было хорошее.
В обед Женька зашел в ее кабинет и застал там Сан Саныча. Разглядывали впечатляющий портрет непонятного зверя: пасть огромная, оскал белоснежных клыков, дымчатая шерсть, ненормальные голубые глаза. Женька с трудом опознал в жутком хищнике пса хаски.
— Мой, — с гордостью сказала Катрин. — Цуцик его фамилия.
— Жуть, — честно одобрил Женька. — Похоже, он танки живьем брать привык.
— Нет, он лесной. Из техники — только на машине кататься любит.
— Странно, — заметил Сан Саныч. — Судя по выражению, хм, лица, он на упряжке запряженной йети кататься должен.
— Сасквочи у нас давно повывелись. Насчет морды — это он так шутит. Поклонник школы Станиславского. На прочее семейство взглянуть хотите?
— В смысле, на его родственников? — с некоторой опаской уточнил майор.
— На наших с ним общих, — Катрин вытащила из сборника «Карт Одесской наступательной операции» цветную фотографию.
Родственники командирши и пушистого хищника выглядели вполне цивилизованно: четыре женщины разных возрастов, смущенный парень и малый мальчуган, насупленно глядящий в объектив. У ног людей сидел пес. Не такой уж этот Цуцик и огромный, несмотря на пышную красивую шубу.
— Пацан мне пасынком приходится, — объяснила Катрин. — Вот эта красотка — падчерица. Парень — ее жених. Остальные — старшее поколение.
— Эта тетенька — тоже ничего, — сказал Женька, разглядывая миниатюрную девушку в очень стильных очках.
— Это Найни. Незаменимое создание с оригинальным характером, — объяснила Катрин. — Если приедет, познакомлю. Она про моих сослуживцев весьма расспрашивала.
Женька с некоторым изумлением разглядывал милых людей. Оказывается, начальница все-таки семейная. Хотя и очень странные у нее родственные отношения.
— Кать, а падчерица, что, твоя ровесница? — поинтересовался Сан Саныч, видимо, удивленный не меньше.
— Вот еще! Соплячка, на шесть лет младше… — Катрин быстро сунула фотографию в книгу — по коридору шел старший лейтенант Толкунов с кипой распечаток.
Пора было возвращаться к службе.
1. Изъятие документации с борта судна «Жиу».
2. Ликвидация судна «Жиу» и следов операции.
3. Слаживание действий опергруппы.
Сроки по отсчету «Кальки»: с 18.00 25.03.44 по 15.30 26.03.44.
Точка воздействия: левый фланг 5-й ударной армии.
Маршрут группы: с. Богоявленское (Жовтневое) — Николаевский порт.
Непосредственное взаимодействие: оперативная группа управления СМЕРШ 3-го Украинского фронта, десантный отряд 384-го ОБМП.
Расчет привлеченных сил и средств собственно отдела «К».
1. Командир группы (II фаза) — ст. лейтенант Толкунов Андрей Викторович.
2. Инструктор по вводу и координации, зам. командира группы (I–III фазы) — ст. сержант Мезина Екатерина Георгиевна.
3. Специалист-переводчик — рядовой Земляков Евгений Романович.
Переброску осуществляет стационарный центр координации «Фрунзе-1». Старший расчетной группы — ст. лейтенант Филиков А. Р.
— Попрыгай, Евгений, — приказал старлей.
Смысла скакать на месте Женька не видел, но послушно подпрыгнул, придерживая шапку. Подошвы сапог глухо стукнули по кафельному полу. Больше ничего не звенело, не гремело. Нечему греметь — шли налегке.
— Хорошо, Земляков, — одобрил старший лейтенант.
На Катрин он не взглянул, но начальница запрыгала по собственной инициативе. Она была одета не в шинель, а в кожаную летную куртку, оттого и порхала с легким поскрипыванием.
— Кать, ну ты что? — смущенно забормотал старлей, отворачиваясь. — Ты человек опытный. А рядового и проверить не грех. Мало ли… Так, Земляков?
— Так точно. Реального полевого опыта у меня маловато, — признался Женька.
Начальница еще пару раз подпрыгнула — не удержалась, поджала руки-лапки к груди, и даже язык показала спине командира опергруппы.
Толкунов шумно вздохнул, — видимо, и спиной чувствовал, что издеваются. Но одергивать и ставить на место не торопился.
— Документы? Личные вещи? Земляков, атрибуты умной профессии не забыл?
— На месте, — Женька похлопал по карману, где лежали тщательно упакованные очки.
— Тогда присядем? Не возбраняется? — Тон у командира группы был вопросительный, и Женька на мгновение ему посочувствовал. Катерину в подчинении иметь — это запросто спятить можно. Уж проще ей подчиняться.
— Присесть можно, — снизошла сержантша. — Вы, товарищ старший лейтенант, отбросьте сомнения. Всё идет как надо.
— Да? А почему опять по званию? — поинтересовался Толкунов. — Договаривались же.
— Пора в реалии врастать, — объяснила Катрин. — Мы на сутки «смершевцы» и должны соответствовать грозному имиджу организации. Давай на сутки «Кать — Андрюш» отставим.
— Осознал, согласен, — Толкунов сделал приглашающий жест.
Все расселись на стульях «гримерной». Женька подумал, что забывать из вещей абсолютно нечего. «Голыми» собрались воевать, как любит ворчать командирша. Ладно, Иришке и маме позвонил, прощаться не стал. Всего-то сутки, а если учесть реальное течение времени «нуля», то и того меньше.
— Пошли! — Толкунов резко встал.
За дверью дожидались Сан Саныч и, как всегда взволнованный, командир расчетной группы.
— Собрались? — майор оглядел группу.
Последний инструктаж. Напоминание о немедленном возвращении, если встречающих не окажется на месте. Щиплющий укол чипа «маяка». Готовы…
— Прошу на старт. Время…
— Есть на старт! — Старший лейтенант Толкунов решительно шагнул на ступеньки, спускающиеся к площадке.
Катрин скорчила насмешливую рожу, Сан Саныч украдкой погрозил ей пальцем, и начальница поджала губы.
Все будет нормально.
— Твою мать! Коряга х…!
— Рядовой, пора бы на ногах стоять по-взрослому, — шепотом сказал Толкунов.
Женька попробовал встать с четверенек, нога опять поехала, глупо плюхнулся на колено.
— Ну, ты даешь, Земляков, — прошептал командир.
Катрин подхватила за лямку вещмешка, помогла утвердиться вертикально. Женька, наконец, выбрался из грязи и попытался отряхнуть полу шинели. Куда там — жижа липкая, холодная.
— В себя-то пришел? — поинтересовался Толкунов.
Говорить шепотом нужды не было. Прибытие опергруппы прошло незамеченным. Раскисший проселок в ложбине был пустынен. Издали доносился рокот артиллерии. Пасмурное небо лохматилось тучами.
— Ну, если очухались, тогда пошли, — скомандовал старший лейтенант.
Пошли, вернее поскользили, вдоль дороги. Глубокие колеи были полны дождевой воды, — натуральное болото — танк увязнет. Вдоль обочины шагать тоже было не сахар: подошвы сапог мигом отяжелели от прилипшей, смешанной со стеблями прошлогодней травы земли. Женька пытался придержать измазанную полу шинели, но осознал тщетность усилий — пусть, зараза, хлопает по голенищам. При такой прогулке через полчаса по уши вымажешься. Между прочим, не виноват рядовой Земляков. Угодил в кювет — так это случайность, а не неуклюжесть. «На ногах не стоишь», ага. Тут пришлось нехорошо себя обозвать — действительно, мозгов у товарища переводчика, как у курицы. Крючки же на полах есть.
С крючками Женька управился и стал похож на какого-то то ли драгуна, то ли гренадера первобытных времен, зато скользить по грязи стало полегче. Теперь бы еще руки обтереть…
Вползли на склон. Впереди виднелись сельские домишки, заборы, голые фруктовые деревья.
— Богоявленское, — сказала Катрин. — Оно же Жовтнэво, то есть Октябрьское.
— Вижу. — Толкунов оправил портупею с пустой кобурой. — Движемся согласно графику и маршруту.
— Плюхнулись мы вроде бы точно, — с отсутствующим видом заметила начальница. — Лиман на месте, населенный пункт наличествует. Судя по пальбе, война не кончилась. Только где водонапорная башня? У нас ведь там рандеву?
— Сейчас найдем, — бодро заверил старший лейтенант. — Башня на юго-восточной окраине стояла. Где-то вот там…
Все принялись всматриваться в тусклые домики и деревья.
— Нету башни, — без особенного удивления констатировала Катрин. — Хотя сориентировались мы правильно, если только тут лиман не передвинули из сугубо секретных стратегических побуждений.
— Водонапорная должна быть, — пробормотал командир группы. — Я лично проверял. Она с довоенных времен сохранилась. Постройки 1931 года.
— «Калька», — сказал Женька. — Наверное, в село нужно идти. Уточнить…
— Будет приказ — пойдешь, — железным тоном пообещал Толкунов. — А болтать будешь, когда потребуется. С немцами. Здесь война.
— Так точно, — отрапортовал Женька, поднял щепку и принялся отскребать пласты грязи с подошв.
Стоять на ветру было довольно зябко. Старший лейтенант вглядывался в сельские строения, начальница, похоже, искренне любовалась серой полосой лимана. Там, на берегу, среди камышей, взлетел вдруг столб воды и грязи, долетел грохот разрыва. Женька инстинктивно присел, начальница согнулась рядом. Старший лейтенант чуть заметно вздрогнул, но остался стоять, широко расставив ноги.
— Товарищ старший лейтенант, — дипломатично сказала Катрин, разглядывая командирский зад с бесполезной кобурой, — мы здесь торчим, такие все из себя эрегированные, внимание привлекаем. Ты бы присел, что ли.
— Шутишь? До немцев полдня на оленях. Бьет дальнобойным по площадям. Что на мелочи внимание обращать?
— Так наши обратят. Зачем нам лишняя популярность? Двигаться нужно.
— Куда? Бинокля нет, не разглядишь ни черта.
Начальница шевельнула губами в нецензурном замечании, мельком глянула на Женьку и сдержалась. Взяла тон озабоченно-доброжелательный:
— Может, по дороге и двинемся? Встретим бойцов, поинтересуемся, куда водонапорную башню дели. Мы СМЕРШ или концертная бригада?
— У нас приказ — лишних контактов избегать, — напомнил старший лейтенант.
— Так это не лишние. Может, это вообще не Богоявленское? Разные фокусы случаются…
Шагать было трудно. Ноги едва поднимались. Женька пыхтел, начальство тоже мучилось с сапогами, пытаясь стряхнуть наслоения жирной грязи. Кое-как доползли до крайних домишек. Глянули на груду немецких снарядных ящиков, на сгоревший остов грузовика.
— По адресу явились, — прокомментировала Катрин.
Командир шутку не принял:
— Кать, прошу посерьезнее. Первый контакт может стать решающим.
— Ясно, — начальница подмигнула Женьке.
Смеется. А, между прочим, в том, что командиру группы заметно не по себе, ничего особо веселого нет. Все нервничают, но он-то первый раз. Можно понять.
Толкунов шагал впереди, поминутно оправляя ремень с кобурой. Улица была разворочена колесами и гусеницами, валялись измочаленные доски и крышки ящиков. Впереди что-то стучало, работали двигатели. На контакт группа выходит. Женька почувствовал себя грязным, смущенным и ни к чему не готовым. Не ляпнуть бы какую глупость.
Первый контакт установила товарищ Мезина:
— Эй, дитя, подойди на секунду!
За плетнем что-то мелькнуло, и показалась детская голова, в туго повязанном платке. Рожица чумазая, под носом болячки, разъеденные соплями, но смотрел малолетний абориген на пришельцев безбоязненно.
— Ой, тетя, а вы дохтур? — Зубов у дитя был явный некомплект.
— Нет, я штабная тетенька, — сказала Катрин. — Ты, красавица, здешней будешь?
— Так як же в Богоявленском уродилась, — заверил ребенок, с любопытством рассматривая офицеров. — Ночлег треба?
— Нет, мы своих ищем. В хате взрослые есть?
— Ой, бабуся тильки. Военных нема. У церквы стоят, — девчушка, перевесившись, через плетень, махнула рукой в цыпках. — Туда ходите.
— Спасибо, принцесса. А водонапорная башня там или в другую сторону?
— О, то вы скажите! Нема вышки. Германец взорвал, шоб мы тут завсе околели, — девчонка бесстрашно раскачивалась на плетне. — Вон там стояла, у Гришкиной хаты. Тоже спалили. Ироды. Теть, а вы точно не дохтур?
— Нет, извини уж. Евгений… — начальница кивнула Женьке, уже развязывающему почти пустой вещмешок.
Дитя живенько, но не без достоинства, сгребло куски сахара:
— Благодарствуйте. С бабусею повечерим, чаю попьем.
— Хорошее дело, — согласился Женька, затягивая горловину.
— Земляков, вперед! — приказал старший лейтенант.
— Эгей, а я, когда выросту, точно дохтором стану, — заверила девчонка вслед.
— Это правильно, — Катрин, улыбаясь, обернулась: — Выучишься, к нам приходи. Нам лихие дивчины нужны. Только смотри, забор не повали. А то бабуля тебе добавит вавок. С тыла.
— Ни, бабуся добрая, — радостно заверила юная аборигенка. — Вы, если що, ночевничать приходите. У нас клопов нема. Повывелись…
Женька ухмылялся, выдергивая сапоги из грязи. Ничего, раз на месте — уже хорошо. Свои люди кругом.
— Война людей уродует, — вдруг пробормотал Толкунов. — Что здесь, что у нас. Мутанты вырастают.
— Ну, не всегда, — Катрин сняла пилотку, пригладила волосы. — Эта русалочка человеком станет. Шустрая, в попе шило. В дерматологи-венерологи или в санитарно-эпидемиологический надзор нацелится. Такие шмакодявки у нас оспу с холерой и задавили.
— Угу, конечно, — старший лейтенант оглянулся. — Земляков, ты руки хорошенько помой, а то чесотку к нам занесешь.
Прошли мимо огородиков. Вдали, на возвышенности, с трудом проползали груженые машины. Слева, за развалинами, открылось разрушенное сооружение, в котором с трудом можно было опознать остатки водонапорной башни. Рядом стоял грязный «Додж», из кузова которого торчала прикрытая брезентом корма лодки.
— Как по маслу, — сказала Катрин. — Главное было, в грязи не затонуть.
Делать, собственно, было нечего. Женька отскребал сапоги, начальница болтала с водителем, который в спецгруппу формально не входил. Радиста и подрывника Толкунов отвел в сторону знакомиться.
Странно как-то. Может, нужно было с оружия начать? В кузове, рядом с лодкой лежали ящики и мешки со снаряжением и оружием. Начальница нервничала, хотя и не показывала вида. Действительно, с пустой кобурой чувствуешь себя голым. Катерина любит этак прямолинейно формулировать, и, оказывается, никакого преувеличения здесь нет. Не Москва ведь кругом.
Наконец хмурящийся Толкунов подошел, отвел сержантшу за кабину. До Женьки доносились лишь обрывки тихого разговора:
— …квалификация никакая…
— …что такого? Война…
— …задание сорвем. Кто их знает, доверять трудно…
Терпение Мезиной истощилось:
— Не мудри, товарищ старлей. Варварин их сам отбирал. Так что, оружие разобрали, проверили, и вперед — задание выполнять. Спецов из «Альфы» и «Вымпела» все равно не дождемся…
— …ответственность на кого?…
Катрин вспрыгнула в кузов:
— Всё, товарищи демонстрируйте, что полезного привезли и двигаемся. Время поджимает. Вдруг немец драпанет и нас не дождется?
— Так вы, товарищ младший лейтенант, с нами идете? — неуверенно спросил старшина-радист.
— Здрасте! — изумилась наглая Мезина. — Это вы со мной едете. И мы всей кучей поддерживаем операцию товарища старшего лейтенанта. Он специалист, из самой Москвы, между нами говоря. А мы — пажеский корпус. Слыхали про такое формирование?
Старшина и сержант слегка заулыбались.
— А вот товарищ младший лейтенант тоже с нами?
Женька знал, что в своих окулярах доверия у бывалых бойцов не вызывает. Да и заляпанная шинель авторитета явно не прибавляла.
— Я — переводчик. Из Центрального управления.
— Скромничает, — Катрин улыбнулась. — Пострелять наш переводчик успел, да и немцев с оружием в упор посмотрел. Так что, товарищи бойцы, не сомневайтесь. Хорошо сработаем — всем коллективом войдем в Особую группу. Вот тогда уж…
Бойцы переглянулись.
— Особая Берлинская группа, — объяснила Катрин. — По отлову Адольфов. Задача — переловить всех до единого. Потом начальство нужного Адольфика само отберет. Усишки там погуще, челку подлиннее.
Шутка была не слишком тонкой, но бойцы прыснули.
— Мезина! — рявкнул Толкунов.
— Действительно, что мы лясы точим? — возмутилась Катрин. — Стволы давайте…
Пистолеты, свой и подопечного, начальница проверила лично. Сам Женька поштучно отбирал патроны — Катерина доверила. Бойцы поглядывали с интересом, пока старлей не заставил развернуть и включить рацию. Сам Толкунов уже вооружился: немецкие тройные подсумки на ремне, МР-40 за плечом, гранаты. Длинный брезентовый чехол, очевидно со снайперкой, и снова подсумки.
Связист возился с «Север-бис».[10]
— Это всё? — поинтересовался Женька, водворяя в кобуру новенький ТТ и запасную обойму.
— Практически всё, — хмуро подтвердила начальница. — В пакете приказ от «здешнего» — в огневой бой не вступать. Категорически. Переоденемся на берегу. Наше дело — только ощупать «корыто». Вот мне для успокоения нервов презентовали, — она подбросила на ладони ножны с финским ножом.
— Помнит Варварин, значит, — пробормотал Женька. — Хорошо, когда о тебе память остается.
— Это ты брось! — резко сказала Катрин. — Рано в этаком тоне о себе думать. Завтра Иришке позвонишь, скажешь, что безумно соскучился. А помнить-то тебя товарищ Варварин наверняка помнит. Здесь хоть и целый год прошел, но твой порез идиотский бутылочный попробуй, забудь. Но уж томик трофейного Шопенгауэра тебе передавать, согласись, как-то глупо.
— Это да, я иррационалистов терпеть не могу. Их переводить трудно, — Женька улыбнулся.
Ехать было недалеко. Женька упирался ногами в борт накрытой брезентом лодки. На вид посудина была крепкой, что обнадеживало.
— Бойцы, а как у нас с плаваньем, ныряньем и прочим гребным спортом? — поинтересовалась Катрин.
— Я грести умею, — сказал сержант-взрывник. — На Оке вырос.
— Уже хорошо. А ты?
Старшина пожал плечами:
— Справлюсь. Хотя на разряд не сдал бы.
— Нам на рекорд не идти. Доберемся, — весело сказала Катрин. — Старшина, ты на меня так не косись. Меня не за легким орденом снарядили. Покровителей наверху не имею, сплю только с тем, с кем нравится. И грести я, кстати, тоже умею.
— Понял. Извиняюсь, — старшина разгладил усы. — А вы из каких мест будете, товарищ младший лейтенант?
Познакомиться толком не успели — «Додж» остановился под прикрытием хаты-развалюхи. Лимана видно не было, но с той стороны несло стылым холодом. Толкунов отправился устанавливать контакт с местным начальством. Доносились голоса, кто-то смачно матерился.
— Готовится братва, — безмятежно заметила Катрин.
Старший лейтенант вернулся взмокший от волнения, но довольный собой. Пакет с приказом передал, сложностей не возникло. Собственно, какие сложности? Приказ подлинный, подтвержденный по телефону из штаба армии.
Катрин, ежась в своей щегольской летной куртке, прогуливалась у машины. Бойцы смотрели на нее странно, — пока начальница шутила да болтала — армейской девчонкой казалась. Своей. А сейчас… Мешает красота на войне, хоть во что ее наряжай.
— Да нормальная она, — негромко сказал Женька, поднимая ворот шинели. — Боевая и опыта хватает.
— Не то слово, — пробормотал старшина. Верхняя часть правого уха у него отсутствовала, и от этого казалось, что подрывник держит голову криво. — Давно ее знаете, товарищ младший лейтенант?
— Да с начала службы. И в командировку с ней ходил.
— Понятно…
Из-за хат вышли трое командиров, поздоровались с Толкуновым. Принялись разглядывать «Додж». Тут из-за машины вышла Катерина, и внимание переключилось на нее.
— Дивчину брать не будем, — отчетливо сказал коренастый капитан.
— То есть как?! — изумился Толкунов.
— Вот так. Десант не шутки. Другого радиста ищите.
— Где искать? Да и не радистка она.
— Тем более. Оставьте с машиной. Нужен человек — в батальоне добровольцев хватает, берите на выбор. Бойцы у нас опытные, проверенные.
— Какие добровольцы? Она специалист. Нужна будет.
— Незаменимых у нас нет, — отрезал капитан. — Я контрразведку тонкому делу учить не собираюсь. Нужно забрасывать — забрасывайте. Но не с нами. Подстрелят зря. Мы с боем пойдем, без фокусов-покусов. Мужское занятие. О чем, извиняюсь, у вас командование думает?
— Командование у нас думает, — с нажимом заверил Толкунов. — У нас, знаете ли, СМЕРШ. Думать у нас умеют.
— А у нас морская пехота. Дело простое — в воду и на фрицев. Убьют девушку зря. Я уж извиняюсь…
— Я тоже извиняюсь, — Катрин шагнула к спорящим. — Будете брать, не будете — ваше право. Спорить не о чем, одно дело делаем, пусть и разным манером. Мы можем и раньше уйти. Лиман не лес — мимо порта мы как-нибудь и сами не проскочим.
— Товарищ младший лейтенант, вы нас правильно поймите, — начал лейтенант в лихо заломленной фуражке. — Вы там не пройдете…
— Я все понимаю, — безмятежно заверила Катрин. — Вы здесь разведку проводили, с обстановкой лучше знакомы. Мы верим. Я вот товарища капитана, по-моему, даже знаю. Вы ведь в 42-м у Балаклавы служили? В 9-й бригаде? Конец июня, да?
— Нет, я тогда в Новороссийске был, — в недоумении признался капитан.
— Обозналась, значит. Очень похожи. Извините.
— Что, действительно в Севастополе была? — спросил до сих пор молчавший старший лейтенант.
— Врать буду? — оскорбилась Мезина. — До 2 июля. На Херсонес мы не пошли, в другую сторону двинули — в горы проскочили.
— Повезло, — угрюмо сказал капитан.
— Повезло, — согласилась Катрин.
Переодевались в пустующем доме. Женька натянул свободные шаровары маскировочного костюма поверх ватных брюк. Камуфляж был блеклый — размытые вылинявшие и выгоревшие серо-бурые пятна. Словно с мертвеца сняли. Может, и правда… Нет, пахло новым.
— Живее! Живее! — в каморку ворвался Толкунов. — Выдвигаемся! Катюша, рацию, будь добра, прихвати. А мы лодку…
«Мы» — это бойцы и Женька. Лодка со снаряжением оказалась штукой увесистой. Тащили, сопя и увязая сапогами в песке. Старлей шагал впереди, ловкий, вооруженный до зубов, — чехол с винтовкой бережно нес в руках. Молчаливая Катрин шла замыкающей с рацией. Вот и лиман. Правее слышались голоса, стучали топорами — там морпехи к делу готовились.
— Спускаем! — решительно сказал Толкунов.
Плоскодонку спихнули на воду. Женька чуть не зачерпнул голенищем, — ох, черт! Ноги хоть и остались в сухости, но бодрящая прохлада и сквозь голенища чувствовалась. Не искупаться бы.
Старлей уложил в лодку груз и принялся разглядывать в бинокль лиман. По правде говоря, видно было плохо, разве что только простор угадаешь за плотной стеной шуршащего камыша.
— Может, в хату пойдете? — сказал водитель, поправляя на плече автомат. — Я б часовым пока…
— Вы вот что, младший сержант, нечего здесь болтовней заниматься! — резко сказал Толкунов. — Отправляйтесь к машине и немедля следуйте в отдел. Доложите, что у нас все готово к выполнению задания. Шагом марш!
— Есть, шагом марш! — Водитель неуклюже повернулся через левое плечо и затопал по грязи. Спина в новом, но уже малость замасленном ватнике выражала обиду.
— Не время сейчас расслабляться, — пробормотал старший лейтенант, снова изучая в оптику камышовые заросли и сообщил: — Я к морской пехоте. К лодке никого не подпускать, быть наготове. Мезина — за старшого.
Катрин отстраненно посмотрела вслед командиру и потянула Женьку за рукав. Уселись, с трудом выискав относительно сухой бугорок. Рядовой состав топтался в нерешительности.
— Устраивайтесь, — пригласила Мезина. — Будем неизбежных астрономических изменений дожидаться, то есть темноты. А пока я вас проинструктирую. Вам командир группы мозги вправлял?
— Так точно, — сказал старший сержант, опускаясь на корточки. — Призвал осознать серьезность момента и важность задания.
— Вот это верно, — согласилась Катрин. — Не за портянками едем. Как понимаю, в деле бывали?
— Так точно. Награды как положено — в штабе на хранении. А так в тыл немцам ходили…
— Тогда считаю инструктаж оконченным, — пробормотала Катрин, сдвигая на нос пилотку. — Евгений, не сутулься. Сидеть неудобно.
Начальница вроде дремала, облокотившись спиной о Женькину спину. Земляков вполголоса беседовал с новыми знакомыми. Оба были постарше возрастом рядового младшего лейтенанта — опытные, рассудительные. Взрывник-старшина оказался татарином из Горького. Женька вспомнил о земляке старшины — о лихом механике-водителе, рассказал, как легкий танк по улицам летал, — эсэсовцы только головами вслед вертели. Радист в 43-м тоже был на Воронежском — успел с полком организованно за Северский Донец выйти. Повздыхали, вспоминая отступление. Женька смущенно заметил, что на фронте бывал мало, больше в столице, по специальности трудился. Старшина сказал, что знание языка — дело самое нужное. Если бы в каждой разведгруппе имелся человек, умеющий сносно «шпрехать», то таких бы дел можно было наворотить — только держись. Сам старшина, Махсун Шахметов, или просто Миша, ходил в тыл к немцам неоднократно и, видимо, знал, что говорил. Рассказал, как в одной деревне под Псковом взяли сонными двух фрицев. Один был обер-лейтенантом, другой его денщиком. Обоих скрутили в одном нижнем белье, сгоряча выволокли в лес и потом долго выясняли, кто из них кто. Форму пленных прихватили с собой, но ростом и размером ноги фрицы были одинаковые, да к тому же оба малость ошалевшие, контуженые. Поговорить с ними не получалось, пришлось изучать документы. Кое-как расшифровали. А то так бы и пришлось за линию фронта обоих тащить. Хлопотное занятие за тридцать верст лишнего дурака провожать.
— Война вообще чертовски хлопотное занятие, — неожиданно проворчала Катрин. — Давайте лодку вытащим. Что-то мне кажется — подтекает она.
Бойцы переглянулись, Женька тоже сначала не понял. Когда отволокли «крейсер» подальше от воды и уселись в нем с удобством, стало понятнее. Начальница вообще полулежала, облокотившись о мешок с толовыми шашками, посматривала на тропинку с прежним отсутствующим выражением лица. Остальные повозились, старшина неуверенно вытащил банку консервов и хлеб.
— Взрезай! — оживилась Катрин. — Легче грести будет.
Сама она продегустировать бутерброд с американской тушенкой не успела. По тропинке протопали трое бойцов-морпехов с патронными ящиками и хмурый младший лейтенант. Катрин живо слетела с лодки, заговорила. Бойцы, да и лейтенант, как почти все мужчины, при виде зеленоглазого и белокурого создания не замедлили глуповато заулыбаться.
Побеседовав, начальница рысцой вернулась к лодке, карманы шароваров забавно оттопыривались-раскачивались — успела выпросить у морячков пару «эфок». С энтузиазмом вцепилась зубами в ломоть с тушенкой. Не очень разборчиво пояснила:
— Нам здешний народ рекомендовал держаться подальше от берега. Дабы не демаскировать подготовку десанта. Понятно?
— А как же. Так товарищу командиру и доложим, — отозвался догадливый Миша. — Маскировка — это святое.
— Вот именно. Чаю бы…
После перекуса бойцы деликатно отошли и закурили. Женька втянул носом забытый было махорочный дым. Катрин сидела, задрав ногу в сапоге на нос плоскодонки, все с тем же отсутствующим выражением разглядывала угол рыбацкой халупы. По всему чувствовалось — злость начальницу так и распирает. Бабахнет товарищ Мезина как фугас.
— Кать, — осторожно сказал Женька, — ты не очень переживай. Просто волнуется старлей. У него первый выход. Он, наверное, все как-то не так себе представлял. Сейчас втянется.
— Представляльщик, что б ему… Чудак, не на ту букву, — пробормотала начальница. — Пока он втянется, мы по его приказу геройски на пулемет побежим. Или цистит с простатитом подхватим.
Женька хмыкнул.
— Я без иронии, — прошептала начальница. — О СМЕРШе вечно нехорошие слухи ходят. Начинаю верить. Я к армии и так очень сложно отношусь. А тут ее в какой-то квадрат возводят. В чекистский.
— Толкунов не из органов. Он же армеец.
— Нет, он как раз из органа. Я даже знаю из какого… — Катрин заставила себя замолчать. — Слушай, по-моему, я твой воинский дух подрываю.
— Не преувеличивай. У меня дух исключительно толмаческий. И органы я уважаю.
— Я тоже, — после паузы признала начальница. — У чекистов настоящие мужчины водятся. Я даже дружу с одним правильным дядечкой.
Ходил Толкунов тихо, но услышали его вовремя. Катрин взметнулась на ноги, нахлобучивая пилотку, принялась рапортовать:
— Товарищ командир группы, за время вашего отсутствия происшествий не было! Согласно рекомендации представителя местного гарнизона произвели передислокацию. Местные очень настаивали. Говорят, демаскируем. Немцы тщательно отслеживают любые плавсредства.
Толкунов смотрел в ее зеленые глаза и, видимо, думал о чем-то сугубо стратегическом. Махнул рукой:
— Отдыхайте. С местными никаких разговоров и прочей болтовни. Выходим по графику. Наша лодка замыкающая. Не расслабляться.
Вышли уже в сумерках. Пошел мелкий холодный дождь. Набитые десантниками байды одна за другой отваливали от полуразрушенной пристани. Ровно, словно отсчитывая минуты, рвались снаряды где-то севернее поселка, но у воды было тихо. Лодки тяжело выстраивались против течения. Пять крупных рыбацких развалюх, низко осевших под тяжестью людей и оружия. Две лодки поменьше. Плоскодонка спецгруппы к причалу не подходила, осторожно выползла из камыша, пристроилась в хвосте. Со свежепросмоленной байды смотрел лейтенант, приветственно поднял руку. Катрин помахала ответно, за что удостоилась осуждающего взгляда командира:
— Серьезнее, — процедил Толкунов, — не в парке отдыха.
Северный ветер нес мелкий дождь. Двигались трудно — мешали и ветер, и встречное течение. Байды десанта, в основном старые, наскоро законопаченные, сидели в воде низко, бойцы ворочали неуклюжими веслами. Ветер относил все звуки, казалось, во влажной холодной тьме берега отступили далеко-далеко, а может, и вовсе растаяли. Куда тут плыть? Женьке пришла глупая мысль — не стоит ли воду на вкус попробовать? Если соленая, то точно уже в море вынесло. Впрочем, плоскодонка группы спецназначения двигалась легко — лодку выбирали в тылу, очень тщательно выбирали, почти не текла, и весла хорошие. Старший сержант и старшина приноровились, гребли слаженно. Толкунов сидел на носу, приготовив автомат, вглядывался в темноту, скрывающую берег, да следил за кормой идущей впереди байды. Когда опасно осевшая в воду лодка слишком приближалась, предостерегающе вскидывал ладонь. Гребцы-смершевцы умеряли прыть, — обгонять десантников смысла не было.
Холодно. Женька был и сам не прочь сесть на весла, погреться. Некоторый опыт имелся — с отцом когда-то на озеро Пено ездили рыбачить, там у местных лодку на целый месяц брали. Потом еще на Волге были и на Ахтубе. Да, хорошие деньки в детстве мелькали. Вот только теперь и оценишь.
Катрин рядом сидела неподвижно. Капюшон масккостюма накинут на голову, только звездочка на пилотке слабо блестит. И лицо, поднятое к небу, блестит от дождевых мелких капель. Думает о чем-то начальница, и явно не о войне. Наверное, о своем дембеле близком. Кончается контракт Екатерины Георгиевны. Недолго ей осталось мерзнуть и пелену беззвездную разглядывать.
Длинные ресницы шевельнулись, упала капля. Покосилась:
— Нервничаешь, Земляков?
— Еще нет. Холодно, и в сон тянет. Парадокс.
С носа лодки едва слышно зашипел Толкунов, требуя соблюдать полную тишину. Снова бдительно уставился во тьму.
Катрин беззвучно сплюнула в воду и несколькими выразительными движениями изобразила, как кто-то хищный, судя по повадкам, из породы русалочьих, выныривает из глубины и утягивает командира в воду. Старшина неуверенно ухмыльнулся. Женьке тоже стало смешно, но крепился. Вообще-то, зря начальница авторитет старшего лейтенанта подрывает. Толкунов офицер опытный, пусть и не очень симпатичный.
Из мути впереди отчетливо донеслись ругань и плеск.
— Окунулась братва, — прошептала Катрин. — Товарищ старший лейтенант, надо бы помочь.
Толкунов кивнул, коротким движением руки указал направление.
Две байды стояли борт о борт, там копошились-возились десантники. Третью лодку Женька едва разглядел — над водой едва угадывались очертания притопленных бортов, рядом торчали головы плавающих десантников. Кого-то уже втаскивали на байду покрупнее, передавали оружие.
— Эй, помочь как? — спросил Толкунов, пытаясь разобраться в происходящем. — Можем взять одного.
— Да на кой? — сердито прохрипели из воды. — Лодку к берегу отбуксирим, все равно мокрые. «Костыль» да шмотки примите.
Женька с начальницей приняли ПТР, несколько тяжелых вещмешков, цинки с патронами. Подошла еще одна байда, оттуда скомандовали:
— К берегу все! Там, на второй, тоже днище разошлось…
Командирская байда взяла правее, Толкунов приказал следовать за ней. Позади бултыхались и матерились, пытаясь буксировать затонувшую лодку.
Катрин, придерживая ногой ствол ПТР, ухватила что-то в воде, потянула в лодку:
— О, пинжак ватный, строевой модели.
— Кать, замочишь всё, — зашипел старший лейтенант.
— Никак нет, я с краю пристрою, — Катрин попыталась отжать отяжелевшую телогрейку.
Женька помог, и начальница уложила ватник на корму.
— Эй, разведка, поосторожнее! — сказали впереди.
Женька не сразу сообразил, что густая тьма впереди и есть берег. Оказывается, рядом шли. Ну и туман.
Две байды уже стояли у невысокого откоса. Возились, перетаскивая груз, десантники.
Распоряжался командир десантного отряда. Все, кроме часовых, работали с лодками. Катрин и остальная спецгруппа тоже были там, только Женька как дурак охранял смершевскую лодку и рацию. Оскальзываясь на вязком берегу, подскочила Катрин, подхватила выловленную телогрейку:
— Хозяин отыскался!
— Кать, может, и я… — тоскливо начал Женька.
— Бди. Приказ есть приказ. — Начальница зашлепала обратно к морпехам.
Управились, наверное, за час. Как можно было залатать трухлявые лодки голыми руками — для Женьки осталось загадкой, но две окончательно было, развалившиеся байды на воде лимана пока держались. До порта, по словам десантников, отлично знающих местность, было рукой подать. Полумокрые, замершие люди гребли яростно. Катрин, сняв и сунув мокрые перчатки под маскхалат, пыталась уложить груз поудобнее — поклажи прибавилось. Еще патроны, мешок с пулеметными дисками, саперные лопатки. Толкунов оглядывался, морщился, но молчал.
Неожиданно во тьме возникло что-то угловатое, крупное. Тихий плеск волн усилился. Пристань?
Строение проплыло мимо. Женька разглядел лежащую в воде металлическую ферму.
— Товарищ командир, нам не пора? — тревожно прошептал старшина Миша-Махсун.
— Сейчас определимся, — прошипел Толкунов, свесившийся с носа лодки к самой воде.
Катрин аккуратно пнула взрывника — молчи, нормально идем.
Бойцы с байды, шедшей впереди, начали прыгать в воду. Впереди оказался обрушившийся причал. Морские пехотинцы торопливо разгружали лодки, по пояс в воде перетаскивали оружие и боеприпасы на берег, заваленный какими-то бревнами и досками.
— Элеватор? — глухо спросил Толкунов.
Женька сообразил, что командир несколько обескуражен.
— Так точно, вон он, черненьким белеется, — нейтральным голосом подтвердила Катрин, кивая куда-то в непроглядную тьму. — Сейчас разгрузимся, и к точке высадки…
— У нас график, — зашипел старший лейтенант. — Чего раньше не сказала?
К лодке прихлюпали два морпеха:
— Как разведка, не укачало?
— Ой, да мы и понять не успели, — Катрин передала длинное ПТР.
— Тихо прошли, — сказал широкоплечий сержант, забирая тяжелые вещмешки. — Вы уходите, пока не началось.
— Уходим, уходим. Диски не забудьте. Или нам пулемет отставьте.
— Еще чего! Ваше дело тихое…
По воде прошли еще двое бойцов. Женька передал мешок с дисками. Старшина сгрузил в протянутые руки оставшиеся цинки с патронами. Катрин извлекла, припрятанные под лодочной «банкой» еще в Богоявленском, коробки с пулеметными лентами к станкачу.
— Ну, давайте, разведка, успеха вам.
— И вам, товарищи, успешно бить фашиста, — прошептал Толкунов. — Как и указывает товарищ Верховный.
— Ага, спасибо, товарищ старший лейтенант! — Смутные фигуры похлюпали к берегу, одна остановилась и неожиданно жалобно сказала: — Екатерина Георгиевна, так я надеюсь?
— Раз обещала — зайду. Если недалеко от Графской, я наверняка найду. Бывала я у вас.
— Ждать будем, — боец заторопился к берегу.
Старший лейтенант пристально смотрел на Катрин:
— Мы о задании думаем?
— Исключительно о нем, — заверила начальница. — Сейчас метров шестьсот пройдем по течению, и на месте. Дальше ножками.
— Здесь, — прошептал Толкунов. — Черт, как я не разглядел?
— С воды всегда так, — утешила Катрин. — Иной угол зрения.
Нос лодки по инерции ткнулся в камни. Впереди громоздился поваленный каменный забор.
— Пошли! Я прикрываю, — командир группы с автоматом в руках легко и бесшумно прыгнул на берег.
Женька сунул за пазуху надоевшие очки и взялся за настоящую работу.
Топить добротную плоскодонку было жаль, да и тонуть лодка не желала. Наконец справились, набросали в затопленную лодку для верности бетонных обломков и выбрались на берег. И Женька, и бойцы дружно стучали зубами.
— Да, не май месяц, — прокомментировала Катрин, тоже мокрая выше колен. — Ничего, сейчас устроимся…
— Не возитесь! — окликнул командир, залегший метрах в десяти от берега. — Пошли, пошли!
Женька трудом забросил на спину вещмешок со взрывчаткой. Начальница рывком поправила лямку, сердито прошептала:
— Евгений, я что тебе про перчатки говорила?
— Забыл, — Женька нащупал в кармане перчатки, — так и есть, промокли совершенно бесполезно.
— Не топчитесь! — зарычал Толкунов. — Вперед, и тихо! Тихо, я говорю!
Пригибаясь, бежали вдоль пустующего бесконечного склада. Из проломов в стене воняло сыростью и застарелой гарью. Сооружения вокруг, да и сам порт казались вымершими. Шорох подошв тонул в туманной тьме. Ни звука, только откуда-то из-за города доносился смутный гул едва слышной канонады — фронт не спал.
Передохнули на углу, среди исковерканных металлических конструкций. Толкунов в бинокль разглядывал двухэтажное, вроде бы уцелевшее, здание.
— Вроде оно, заводоуправление. А там «литейка». Точно вышли.
— Как по нотам, — согласилась Катрин. — Главное, чтобы и искомая посудина на месте оказалась.
— Сверху определимся, — решил Толкунов. — Вот к тому корпусу, потом к пирсам повернем.
— Товарищ старший лейтенант, а вы мне винтовочку не доверите? — поинтересовалась Катрин. — Уж очень я налегке, как-то даже неудобно.
— Ты, Катюша, девушка, тебе положено налегке гулять, — прошептал Толкунов. — Только без обид. Мне стрелять, мне и нести. Так спокойнее будет.
— Полное спокойствие может обеспечить только Госстрах, — проворчала Мезина. — Нужно было мне сумочку прихватить. Помада, пудреница, карандашики с тенями. Ненормальная я девушка.
Она глянула на подопечного, и Женька поспешно замотал головой — вещмешок с толовыми шашками он отдавать не собирался. Потом самому придется бесполезного туриста изображать.
Группа перебежала к выгоревшему остову кирпичного корпуса. По пути обнаружилось, что живые люди в порту все-таки имеются — потянуло печным дымком и чем-то съестным. За плотно занавешенным окном приземистого строения угадывался слабый свет.
Командир и Катрин забрались в разрушенный корпус. Женька с бойцами остался снаружи. Смершевцы выставили стволы автоматов.
— Дрыхнут фрицы, — прошептал Миша-Махсун. — Даже часовых нет. Не боятся.
— Здесь не немцы. Румыны засели, — возразил радист. — Я ихнюю мамалыгу с километра учуять могу.
— Отставить разговоры! — из дверного проема высунулся Толкунов. — Внутрь, и поживей!
Спецгруппа прибыла на место.
Женька взобрался по остаткам ступенек на второй этаж. Катрин сидела у окна, разглядывала в бинокль пирсы. Поблескивала вода, тянулся туман. Неподвижно замерли суда у причалов, торчал борт затопленной баржи. Подальше от берега виднелись надстройки еще какого-то затонувшего судна. У пирса покачивались два катера, буксир. Топтался часовой, прятал нос в вороте шинели.
— Наше корыто вроде там, справа, стоит, — прошептала, не оглядываясь, Катрин.
Женька разглядывал цель. Да, это должен быть именно «Жиу». Катер-тральщик, несчастных 175 тонн водоизмещения, постройки 1926 года. Единственный пулемет на баке — вон он, под чехлом красуется. По сути, в данный момент это никакой не тральщик, а разъездной катер. Капитан-лейтенант фон Миттель, наверное, где-то рядом отдыхает, вряд ли прямо на борту ночевать остался.
— Уверена, что именно это и есть «Жиу»? — прошептал Толкунов. — Или он в середине стоит? Названий не видно, номеров не видно.
— У второго корыта спарка на корме установлена. Буксир не в счет. Так что ближний «дредноут» под описание куда точнее подходит, — заметила Катрин. — Начнем с него. Что нам потом мешает всю флотилию прошерстить?
— Шутишь все? — пробормотал старший лейтенант. — Пора бы и серьезность проявить. Самое время…
Устроились на втором этаже цехового корпуса — там сохранились перекрытия. Радист развернул рацию, Женька помог закинуть грузик с антенной на провисшие остатки кровли.
В порту по-прежнему стояла тишина, замерли высокие скелеты кранов, лишь вода жила, сонно катила волны сквозь рассеивающийся туман. Десант у элеватора уже закрепился и продолжает окапываться. Уже ждут немцев бойцы, нервничают. За городом начало погромыхивать чуть активнее — артиллерия вела беспокоящий огонь.
Толкунов проверил оптический прицел, закрепил на стволе винтовки «БраМит».[11] Вынул из новенького подсумка обоймы со странными зелеными головками пуль.
— Товарищи офицеры и бойцы, приступаем к выполнению задания. Свою задачу все помнят, так что начинаем без долгих предисловий. Овсянников, за тобою круговое наблюдение.
Радист кивнул.
— Я извиняюсь, но, может, чуть выждем? — прошептала Катрин. — До рассвета еще больше двух часов, да и погода сомнительная. Вздумают мамалыжники часовых менять, шуму-то будет…
— Рискнем! — отрезал Толкунов. — При всем моем уважении к тебе, товарищ Мезина, сейчас я командую. На катере нам понадобится время, так что тянуть нечего. Решительнее, товарищ младший лейтенант.
— Так точно. Я поднапрягусь, — заверила Катрин.
Спустились вниз. Мешок со взрывчаткой Женьку уже порядком допек. Могли бы и поудобнее поклажу приготовить. Спецгруппа засела за побуревшими от дождей ящиками с каким-то, видимо, даром никому не нужным, оборудованием. Толкунов приготовил винтовку, прислушался:
— Готовы? Тогда рассредоточиваемся и готовимся к рывку. У меня промаха не будет.
— Вы же, товарищ старший лейтенант, снайпер, — почтительно отозвалась начальница. — Мы мигом.
Женька выглядывал из-за пахнущего размокшей фанерой ящика. Румын-часовой топтался у трапа буксира. Ворот шинели, так похожей на краснофлотскую, поднят. Невразумительная шапка натянута на уши. Озяб оккупант.
Тишина. Только однообразный плеск волн. Даже за городом стрельба стихла. Женька сжимал рукоять ТТ, старался на часового не смотреть. Человек взгляд чувствует, начальница об этом как-то длиннющую лекцию прочла.
Румын поправил на плече винтовку, побрел вдоль кораблей. Поднял голову, прислушиваясь — за городом вновь начали падать снаряды.
Выстрела «мосинки» с глушителем Женька практически не слышал, — вроде как отзвук далекой стрельбы. Громче лязгнул приклад винтовки — часовой осел на пирс. Метнулась к нему смутная фигура. Женька, вскакивая, успел подумать, что в маскхалате начальница выглядит смешно — вроде поменьше ростом стала, этакий медвежонок. Довольно женственный. Вон как бедра играют..
Женька пролетел полсотни метров, подхватил часового под вторую руку. Начальница уже волокла тело по сходням. Шепотом возмутилась:
— Да чем же их откармливают? Мамалыга такая питательная?
Труп уложили за рубкой. Старшина Миша-Махсун, попутно подхвативший простреленную шапку румына, присел рядом, повел стволом автомата:
— Тихо вроде?
— А ты думал, — Толкунов с длинной винтовкой взлетел на борт последним, спрятался в тени надстройки. — Проверяем, не задерживаемся…
Женька выпутался из лямок вещмешка, скользнул за начальницей в узкий люк. Лейтенант со своей «пищалью» исчез в рубке. Взрывник Миша остался наверху присматривать за обстановкой.
Внутри было темно. Женька изо всех сил старался не оступиться. Металлический пол предательски вздрагивал под ногами. Вдруг впереди скрипнула дверь, возникла и расширилась полоса желтого света. Начальница смутно-пятнистой тенью метнулась навстречу, сверкнуло лезвие финки. Кто-то придушенно ахнул. Женька ввалился в кубрик, — воняло здесь прилично. Лежал на полу человек в теплой фуфайке, Катрин выпускала из объятий другого, — тот еще булькал, выплевывая на подбородок кровь. Третий моряк, придавленный ногой сержантши, сжался под одеялом, в ужасе выкатил глаза.
Катрин злобно кивнула — спроси!
— Was für ein Schiff ist das? Antworte?![12] — рыкнул Женька, вдавливая ствол пистолета в лоб лежащему на койке.
— «Shiu», Herr Offizier. Ich bin nicht schuld…[13] — с ужасным акцентом пробормотал матрос, на его выпуклом, с залысинами, лбу выступили капли пота.
Женька машинально вытер ствол о шаровары и ударил лежащего рукоятью пистолета по темени.
— Что за херня, Евгений? — спокойно поинтересовалась начальница.
— Нормально. Мы на «Жиу».
— Это я поняла. Кто так бьет? Это даже не смешно.
— Так я оглушить. Отключился же…
— Это он от удивления. Ты, Жень, или мне дай работать, или свой гуманизм целиком и полностью потрудись на Базе в сейфе оставить. Кому нужна человечность хромающая, криворукая?
Из-за переборок донесся приглушенный хлопок выстрела, через мгновение еще один. Катрин коротко ткнула финкой под подбородок лежащему, вскочила в коридорчик. Женька бросился следом.
Дверь справа распахнулась, в коридор высунулся встрепанный человек в кителе нараспашку. Катрин, не останавливаясь, придавила его к переборке, ударила финкой.
— Проверь!
Женька прыгнул в крошечный кубрик, больно задев коленом железный косяк. С верхней койки свесил голову человек, ошалело моргая. Увидев жуткую фигуру в просторном пятнистом балахоне, разинул рот, собираясь орать. Пришлось бить пистолетом прямо в зубы. Отвратительно хрустнуло. Человек замычал, вцепился в подушку. От повторного удара обмяк. Женька врезал еще раз, метя в основание черепа, как учили. Надо бы, того…. зачистить.
Ствол ТТ уткнулся в спину в нечистой фуфайке. Звук выстрела тело заглушит…
Черт, нехорошо как-то. Права начальница, развел сопли гуманные.
В коридоре послышались приглушенные шаги. Женька вскинул пистолет. В дверь осторожно заглянула светловолосая голова:
— Ты меня когда-нибудь точно пристрелишь, Земляков. Пошли. Это действительно «Жиу». И этот наш драгоценный фон Миттель именно здесь квартирует. Но возникла некая проблемка…
— У меня тоже… проблемка, — пробормотал Женька. — Я чего-то не могу, вот так, бессознательного…
Начальница молча сгребла за капюшон, пихнула к двери. Женька вышел, вытер взмокшее лицо. Хорошее у них на кораблях отопление. Катрин выскользнула следом, — финка уже вернулась в ножны.
— Извини, — прошептал Женька. — Ножа мне не дали. И вообще…
— Иди-иди, сирота правозащитная. Потом поговорим…
Эта каютка была поприличнее. Даже этажерка с книгами имелась. Мертвец вытянулся вдоль койки, второй труп сидел снаружи, у трапа, уткнувшись лбом в поручень. Толкунов устроился на узком письменном столе, бережно уложив винтовку на колени, разглядывал привинченный к стене сейф.
— Ключики? — поинтересовалась Катрин.
— Нету.
— Как нету?
— Вот так. Китель я проверил. Сумка, карманы. Ящички вот у стола…
— А это точно Миттель?
— Вот его личные документы. Я, конечно, не толмач, но фамилию расшифровать могу.
Женька глянул документы. Он. Капитан-лейтенант. Мертвый выглядит значительно старше, чем на фото. Простреленная грудь идентификации не мешает.
— Проглотить ключик он, полагаю, не мог? — Катрин глянула на сейф, с виду старинный и массивный.
— Да когда он бы успел? — раздраженно прошептал старший лейтенант.
— Судя по всему, этот ключик еще фиг проглотишь, — заметила Катрин, оценивая размеры замочной скважины.
— Антиквариат, — пробормотал Женька.
— Давайте без намеков, — скрипнул зубами Толкунов. — Сам вижу, что нужно было живьем брать. Он за пистолетом дернулся, а тут еще снаружи затопали. Кто знал, что на таком древнем баркасе настоящий сейф окажется?
— Давайте шмонать. Жень, на тебе документы и бумаги. Вдруг подсказка найдется? А мы остальным займемся.
Подсказок не было. Женька просмотрел бумаги: личные документы, письмо от жены, квитанции с узла связи. Лежащий у каюты оказался румыном, — судя по нашивкам, капитаном «Жиу». В карманах, кроме коробки шикарных папирос и зажигалки, вообще ничего. Начальство в молчании переворачивало вверх дном каюту. Собственно, искать было просто — всего-то три квадратных метра. Женька на всякий случай поднялся в рубку. Здесь в темноте сидел Миша-Махсун.
— Как там?
— Хреново. Сейф. И ключей нет.
— Здесь тоже сейф, — прошептал Миша. — Я глянул на всякий случай.
— Здорово. Открыт был, что ли?
— Отчего открыт? Я сам дверцу отогнул. Вон ломик. А сейф так — жестянка. Там бумаги…
Женька сгреб бумаги, вернулся вниз к свету. Спешно стал смотреть добычу. Все не то — сплошь на румынском. Лоции, карты. Возможно, и полезное, но не то.
— Давайте взрывника сюда, — решительно сказала Катрин. — Или вскроет, раз «медвежатник» такой одаренный, или пусть к взрыву сейф готовит.
— Какой взрыв?! Очнись, Катюша, — зашипел старший лейтенант. — Нашумим — здесь и останемся.
— Под налетом рванем. Не зря ведь ходили, — уперлась начальница.
— Так убьют нас вообще на хрен! — возмутился Толкунов.
— Подождите, может, Мишка тихо откроет? — рискнул вставить слово Женька.
— Откроет, как же! — командир пнул сейф. — Вон какой антик. Здесь профи нужен.
— Так, может, их учили, — заикнулся Женька. — Они — СМЕРШ. А мы…
— Что «мы»?!
— Что «мы», Земляков? Ты что здесь рассуждения и обсуждения развел? — возмутился старший лейтенант.
— Ну, вы тут обсудите общее падение дисциплины, а я пока взломщика сменю, — вмешалась Катрин.
Через несколько секунд Миша-Махсун переступил через труп румына и заглянул в каюту:
— Ай, вот она.
— Она-она, — Толкунов, видимо, пытался сдержать себя. — Две минуты, и вердикт выноси. Времени в обрез.
Шахметов опустился на колени перед сейфом, провел мозолистыми пальцами по литым завитушкам. Старший лейтенант переминался у двери. Женька, сам не любящий, когда через плечо смотрят, занялся румынской картой. Интересный все-таки язык. Экие лексемы на латинский лад.
— Товарищи офицеры, а он, наверное, такой… театр, — после паузы неуверенно сказал Миша-Махсун.
— Что значит «театр»? — изумился Толкунов.
— Немного ненастоящий, — пояснил взрывник. — Тыльная сторона — деревяшка.
— Ты в своем уме? Это ж девятнадцатый век. Художественное литье.
— Здесь литье, там дерево, — Мишка постучал по окрашенному темно-зеленой краской боку. — От стены отрывать можем?
Оторвать не получилось, сейф был привинчен к переборке надежно. Попытались поддеть ломиком, но инструмент оказался коротковат.
— Настоящий лом нужен, — решил взрывник.
— Земляков, одна нога здесь, другая — там, — приказал Толкунов.
Где на корабле искать шанцевый инструмент, Женька понятия не имел, потому сразу поднялся к опытной наставнице.
— Охраняй. Я сама. Ужас, как люблю сейфы ломать…
Начальница соскользнула по трапу, оставив винтовку. Женька примерился — Манлихер.[14] Такую древность в руках держать еще не приходилось.
Внизу скрипнуло, казалось, весь катер вздрогнул. Почти тут же в рубку поднялась давящаяся смехом начальница.
— Иди. Там макулатуры полным-полно. Ящичек-то и правда с фальшивым тылом. И ключик нашелся.
Женька поспешно пошел вниз. В разгромленной каюте сорванный сейф лежал на боку, красивая дверца была распахнута, в ней торчал большой ключ с коваными завитушками. Командир и Миша извлекали из темного нутра карты и запечатанные пакеты.
— Ключ, что, внутри был? — изумился Женька.
— Не отвлекайся, Земляков. Тебе работать пора, — шепотом прикрикнул Толкунов.
Женька занялся делом. Здесь все было понятно. Немецкую педантичность принято высмеивать, а ведь и грабить аккуратных фрицев одно удовольствие. Женька увлекся, покашливание командира сразу не понял.
— Миш, ты Катю сменил бы. Здесь вроде по-английски. А может, по-румынски. Не мой профиль, — сказал Женька.
— Понял, — взрывник исчез.
— Земляков, ты в курсе, что чужие не все подряд должны видеть? — поинтересовался Толкунов. — Мы здесь делом заняты, а не пыльные исторические архивы в ЦАМО разбираем. Живее копайся.
— Так точно! — Женька почти все уже разобрал. Собственно, на Базу имеет смысл забрать только два пакета и карту с этими замечательными, чудесными, аккуратненькими минными полями. Остальное местным отойдет. Местным, а не чужим. Зря старлей так про Мишку. Какой же Шахметов чужой?
— Неужели Шекспира в подлиннике нашли? — в двери возникла Катрин. — Люблю я английскую «мову».
— Отставить шуточки! — Толкунов явно продолжал нервничать. — Давайте закругляться.
— Куда нам закругляться? До рассвета еще час. Да подлетное время наших соколов не меньше часа. Ждать придется.
— Да мы с документами еще провозимся и с минированием, — Толкунов взял винтовку, подержал, снова положил на койку.
— Я готов! — Женька оглянулся на начальницу: — Это к нам, на «Фрунзе», а это через фронт пойдет.
— Сюда давай, — Толкунов сложил оба пакета и карту в немецкий планшет, запихнул за пазуху. — Готовим к взрыву и отходим…
Женька помогал распихивать толовые шашки. Взрывник работал спокойно — сразу видно, опыт солидный. Даже пояснять успевал кое-что. Взрыв должен быть точечным, похожим на попадание бомбы. В то же время «Жиу» обязательно должен затонуть. Вывести бы его подальше от пирса.
— Но эт мы делать не будем, — Миша-Махсун утер взмокший лоб. — Чест говоря, я плавать почти не умею. Пусть у берега затонет.
— А если фрицы нырять начнут? Вообразят, что сейф уцелеть мог.
— Тут один корпус от корыт останется, — заверил взрывник, возясь с детонаторами. — Не сомневайтесь, товарищ младший лейтенант.
Женька сомневаться и не думал. Работу профессионала сразу видно. Главное, со временем взрыва не ошибиться. А времени всласть понырять у противника не будет.
Выбрались в рубку, и Женька сообразил, что уже светает. Портовые здания проступали в серой полутьме. Катрин стояла у штурвала со вскрытой банкой консервов, ела с ножа и разглядывала хаос на причалах.
— Угощайтесь. Румынский овощпром. Но мясо там тоже имеется. Товарищ старший лейтенант брезгует. Уверен, что там бараньи яйца.
Женька осторожно подхватил с лезвия финки густое месиво. На вкус оказалось остро и довольно вкусно. Взрывник тоже попробовал.
— Ничего. Хлеба бы еще. Только с чего товарищ командир решил про барашка? Здесь вроде говядина.
— Про бараньи яйца догадку я высказала, — призналась Катрин. — И с чего это мне в голову взбрело? Романтические ассоциации какие-то.
Мишка старался не ухмыляться:
— Мы к взрыву готовы. Осталось время выставить. Какой приказ будет?
— Товарищ старлей сейчас решает, — Катрин вскрыла новую банку. — Тут такое дело — с взрывом просчитаться нельзя. Если часовых до налета начнут менять…
— А он сам-то где? — поинтересовался Женька.
Начальница указала финкой на потолок рубки:
— Наверху товарищ старший лейтенант. Обстановку изучает, нас, обжор, прикрывает. Чапай думает, короче.
Теперь Миша улыбаться не стал. Наоборот, слегка напрягся и сказал:
— Я проверю заряды. Мало ли…
Взрывник соскользнул по трапу. Женька вздохнул.
— Не ерзай, Земляков, — сказала Катрин, жуя. — Я девушка открытая. Даже комсомолкой была несколько дней. Чего это я свое мнение скрывать должна? К тому же мы с тобой сегодня обязаны геройски пропасть без вести. И наш товарищ командир, кстати, тоже. Война нас спишет.
— Это конечно. Только все равно за спиной болтать нехорошо.
— Вернемся, я все в глаза выскажу, — посулила Катрин. — И ему, и начальству. Я, блин, с ним даже за один монитор садиться не желаю. Нашли мне замену, банши его покусай.
— Это наши дела. А Шахметову как такое слушать? Может, он за провокацию принял? Он из СМЕРШа, со всеми вытекающими.
Катрин посмотрела, слизнула с лезвия финки соус, умудрившись не порезаться.
— Знаешь, Евгений, ты, похоже, проникся. Молодец. Нет, я серьезно. Походатайствую перед начальством, чтобы тебе лишнюю увольнительную дали.
— Спасибо.
— Нет, за это мне Иришка спасибо скажет. Насладиться лишний раз твоим обществом, Земляков. Приголубит, приласкает. Возможно, в последний раз.
— Э, а почему это в последний?
— Убьют тебя, идиота, скоро. Вот, может, в следующей командировке. Потому что в людях ты разбираешься так, примерно как я в нижнесаксонской поэзии. С Толкуновым в группе ходить нельзя. У меня инстинкт. Мгновенная реакция организма. Туповатая и необъяснимая, но безошибочная.
— Он командир. Назначенный сверху. Там его проверяли.
— Нет, это мы его сейчас проверяем. А сверху его настойчиво рекомендовали. Наверняка имели для этого основания. Но ошиблись. Такое бывает. Смотри, по возвращении не вздумай в интеллигентность играть. Он тебе не нравится.
— Чего он мне нравиться должен? Мне девушки нравятся. Вроде тебя и Иришки.
— Спасибо за комплимент. С Иришкой я конкурировать не собираюсь. Девочка хорошая. А я тетенька скверная, — Катрин поставила пустую банку у иллюминатора, — поэтому говорю прямо. Толкунов — не наш. Возможно, для армии он очень нужный, полезный и даже необходимый человек. В атаку батальоны поднимать тоже кому-то нужно. Непреклонность и личное мужество перед строем демонстрировать нужно. Дело достойное, ничего не говорю. Но наше «К» — это не совсем армия. Нас к ГлРу приткнули, потому что ничего более подходящего для таких дурных не нашлось. Мы на инстинкте куда чаще, чем на трезвом расчете, работаем. На самом деле никому не нужно эту войну менять. Выиграли давным-давно, и ладно. Зачем в «кальке» ковыряться? Пользы — ноль целых хрен десятых. Просто нам очень хочется. Этакое смутное, но непреодолимое влечение.
— А как же насчет наработок опыта? Возможных ситуаций в дальнейшем?
— Вот именно — возможных. Даже не гипотетических. Опять полная неопределенность. Чувствуем, что нужно, но не можем понять почему и для чего. Обдумай на досуге, Земляков. Что касается Толкунова — вернемся, и ну его на фиг. У меня был один хороший корешок. Друг, можно сказать. Жулик и проныра просто жуткий. Так у него была характерная особенность — крайне чувствительный желудок. Еще ничего не случилось, а у него брюхо уже вовсю крутит. Всё — близкие неприятности гарантированы.
— Мутант-экстрасенс?
— Нет, — Катрин усмехнулась. — Человек. Ворюга с очень сложным кодексом чести.
— Ну, не знаю. Мне, честно говоря, больше такие, как ты, нравятся. Прямые.
— Путаешь. Это я стройная. А прямой меня вряд ли обозвать можно. В юности прямолинейностью грешила, но на данный момент уверенно изжила сей возрастной недостаток. Теперь иной раз могу себе позволить чуть-чуть наглость проявить. Но ты это как пример для подражания не бери.
— Это почему?
— Я сама свою жизнь строю. Такая у меня планида. А ты человек общества.
— Ого, интересная теория.
— Какая еще теория? Мне об этом одна богиня сказала. Ты с богинями знаком? Нет? Вот видишь. Зато у тебя на шкуре есть родинки. А я чистая, как из пробирки. Вот и ковыряюсь сама по себе. Нет мне предначертания.
— Очень круто.
— Думаешь? Вот попробуй сам за все с тобой происходящее отвечать. — Катрин горестно вздохнула: — Вообще, неуместный разговор. Сидим здесь как на иголках, да я тебе еще и эзетерические небылицы плету. Что там верховный главнокомандующий? Заснул, что ли? Рассвело уже совсем.
Женька машинально взял жестянку и принялся выковыривать остатки овощей. Действительно, ну и в фантазии ударилась начальница. Родинки здесь при чем? Онкологии боится, что ли?
Дверь рубки чуть скрипнула, внутрь скользнул Толкунов:
— Уходим. Радист самолеты вызвал, будут через час. Заводим «будильник» и отходим.
Не получилось. Все было готово, уже выбрались на палубу, когда Катрин отпрыгнула назад, чуть не сбив с ног коренастого Мишу-Махсуна.
— Патруль!
Все заскочили в рубку. Катрин выглянула в иллюминатор:
— Не патруль. Разводящий со сменой.
По причалу, среди старых ящиков и ржавых тросов, неторопливо плелись четверо румын во главе с капралом.
— Прорываемся, — решил Толкунов, скидывая с плеча винтовку.
— Сразу четверых не свалишь. — Катрин шмыгнула за рубку, рванула шинель с мертвеца. — Жень, давай…
Женька спускался по сходням в кое-как накинутой шинели. Выглядел нелепо: голова непокрыта, дурацкая шинель топорщится поверх телогрейки и масккостюма, торчат пятнистые ноги, да еще «Манлихер» с длинным штыком так и норовит соскользнуть с плеча.
Румыны уже вертели головами, удивляясь, куда подевался часовой. Женька поправил ремень винтовки и приветственно поднял с трудом гнущуюся руку. Черт его знает, как в Королевском флоте положено честь отдавать.
Сержант еще издали что-то сердито сказал. Женька покаянно закивал, махнул рукой в сторону катера. Сержант рявкнул. Ну что за наказание эта романская группа языков? Женька неловко приставил винтовку к ноге, ткнул пальцем на «Жиу». Румыны наверняка уже разглядели, что встречает их не часовой, но еще секунду потянуть можно. Женька пьяновато улыбнулся. Румыны подошли уже почти вплотную, но хвататься за винтовки не спешили. Усач-капрал открыл рот…
Выстрела Женька не слушал, только с капрала слетела бескозырка и он начал падать. В красивых жгуче-черных глазах молодого матроса мелькнул ужас, — парень смотрел не на Женьку, а на свою грудь — на сукне алели крошечные капельки крови, разлетевшиеся из прострелянного черепа капрала. Женька ударил прикладом того моряка, что ростом повыше. Метил в подбородок, но одежда сковывала движения, угодил в горло. Румын отшатнулся. Второй, присевший от испуга, куклой опрокинулся на спину, — на переносице темнело входное отверстие пули. Женька еще раз добавил «своему», — окованный приклад «Манлихера» смял бровь. Румын, стоявший за спинами товарищей, наконец вышел из ступора. Пискнув, повернулся спиной. Нет, вот бежать тебе нельзя. Женька перехватил винтовку и в отчаянном выпаде достал черную спину штыком. Ножевидный клинок входил неохотно, человек отчаянно задергал локтями, словно собираясь вспорхнуть, соскочить со штыка. Женька давил, теряя равновесие. Румын со стоном начал опускаться на колени. Тут у самого Землякова потемнело в глазах — удар в спину был сильный. Женька ударился подбородком о бетон пирса, отпустил увязшую винтовку. Успел откатиться на локоть, обернуться, — за спиной возвышался огромный румын с винтовкой наперевес. Текла кровь из разбитой брови, а матрос все заносил, заносил штык. Какие же у них штыки широкие…
Винтовка сбилась с замаха, румын неловко качнулся вперед, — со спины на нем висели-обнимали, ладонь в перчатке закрыла ощерившийся рот. Матрос вздрогнул раз, другой, — глаза расширялись от невыносимой боли в пронзенной печени. Катрин умирающего отпускать не стала, так, обнимая за шею, и поволокла к воде. Кинула взгляд через плечо — зеленющие глаза светились:
— Жив? Шевелись.
Женька поднялся на четвереньки, ухватил за ворот мертвого капрала. За спиной негромко плеснула вода. Мелькнула мимо пятнистая тень наставницы. Женька, морщась от боли в ушибленной прикладом спине, спихнул свой груз. У, блин, шмякнулся как кит какой-то.
— Спокойнее, Жень, — Катрин тянула к краю пирса следующего.
Женька добежал до «своего», поверженного в рукопашном бою, — румын еще дергался, пытался избавиться от увязшего между ребер штыка. Медленно катилась по бетону бескозырка. «MARINA REGALA».[15] Красиво звучит. Женька выдернул винтовку, ударил моряка штыком под лопатку, стараясь наверняка. Румын вздрогнул.
— Взяли! — Катрин ухватила тело за ворот шинели. Женька, забросив винтовку за плечо, подхватил ноги.
Плеснула маслянистая мутная вода, приняла еще теплое тело. Колыхались полы шинели — не хотел человек на дно идти.
— Ходу! — Катрин метнулась в сторону, подхватила бескозырку. Затирать пятна крови было некогда, да и натечь много не успело.
От угла склада нетерпеливо махал Толкунов. Дальше с автоматом страховал Миша-Махсун.
Задыхаясь, забрались на НП. Радист помогал подниматься по стене:
— Ох, ну и застряли вы! Я радиограмму уже тридцать семь минут как дал. Сейчас нагрянут наши летуны. А вы, товарищи младшие лейтенанты, лихо работаете! И штыковой бой как на картинке, и рукопашный.
— М-мх, — неопределенно промычал Женька, вытирая ладони о грязный маскхалат. Спина болела, кажется, еще сильнее.
— Зубы целы? — Катрин протянула флягу: — Прополощи.
Женька сплюнул сначала красную воду, потом розовую. Зубы все-таки были целы, но вид не гламурный. И что Иришке теперь врать?
— Товарищ Земляков, объявляю благодарность, — Толкунов пожал руку. — Действовали решительно, изобретательно. Командованию доложу. Ну и о ваших действиях, Катюша, само собой. Но в следующий раз старайтесь не перекрывать линию стрельбы. Было бы проще.
Женьке хотелось выматериться. Катька иногда так умеет — грязно, чтобы даже водителя маршрутки передернуло.
— Готовимся к отходу, — распоряжался Толкунов, ставя к стене снайперскую винтовку. — Шахметов и Овсянников — уходите на угол 2-го Портового, замираете и ждете наших. Документы передать только лично в руки непосредственному начальству. Ну, вы все помните.
— Надо налет и взрыв отследить, — угрюмо сказала Катрин.
— Всенепременно, Катенька. Отследим и сразу уходим. Нам еще основное задание выполнять, — Толкунов улыбнулся.
Раз начальство довольно, так и подчиненным легче. Женька пристроился у стены, поковырялся под маскхалатом, отыскивая в карманах то, что называлось носовым платком. Смочил из фляжки, прижал к саднящему подбородку. Начальница покосилась, наверное, хотела приказать распечатать индивидуальный пакет. Но смолчала.
Старший лейтенант разглядывал в бинокль пирсы. Там все еще было тихо. Остальная спецгруппа нетерпеливо прислушивалась. В светлом, развидневшемся небе ни звука. Миша-Махсун глянул на часы — до взрыва оставалось шестнадцать минут.
Женька глянул на стоящий на кирпичах «Манлихер». У скобы штыка засыхала кровь. Начальница ворчать будет. Женька взял винтовку, протер влажной тканью бурые следы.
Толкунов обернулся:
— Тебе-то зачем этот антиквариат? Все равно патроны не брали. Затвор вынь и выкинь.
— Слушаюсь, — промычал Женька.
В магазине винтовки виднелись длинные и тупоголовые, так не похожие на привычные, патроны. Затвор Женька вынимать пока не стал, снял штык и сунул винтовку за осыпавшиеся со стены кирпичи. Командиру было все равно — жадно вглядывался в порт, нетерпеливо постукивал о стену носком сапога.
Женька поразмыслил и, приподняв камуфляжную штанину, убрал штык за голенище. Перехватил осуждающий взгляд начальницы и дернул плечом, понятно, что имеем риск и самому порезаться, только ведь не догадался ножны прихватить.
Со стороны элеватора отчетливо донеслось несколько винтовочных выстрелов.
— Начали наши, — прошептал радист.
— Не отвлекаемся! — резко сказал Толкунов. — У них свои игры, у нас — свои.
Оба смершевца глянули на командира с изумлением. Должно быть, не привыкли высшей кастой себя чувствовать. А может, слово «игра» сейчас не очень-то уместным показалось. По крайней мере Катрин в затылок командиру группы тоже как-то нехорошо смотрела.
Из рубки буксира вышел человек, озадаченно глянул в сторону элеватора, — там снова наступила тишина. «Морской волк» поежился в своем куцем бушлате, подошел к борту и принялся расстегивать брюки. Отсутствие часового у сходен, видимо, не слишком обеспокоило, — румыны несли стражу в свободной манере.
— Летят! — Толкунов азартно обернулся, взмахнул биноклем. — Угадал я с хронометражем!
Гул самолетов возник внезапно. Казалось, штурмовики пронеслись прямо над головой. Первая четверка сбросила бомбы над гаванью, следом шла еще четверка…
Женька, полностью перенявший нелюбовь наставницы к авиации, скорчился под стеной. Рядом уткнулся лицом в чехол «Севера» радист Алексей…
Рвались бомбы, «илы» развернулись над бухтой, начали новый заход. С опозданием затявкал спрятанный где-то среди портовых строений зенитный автомат. На кораблях тоже засуетились — двое храбрых румын начали расчехлять пулемет, опомнились, бросили брезент, нырнули в трюм.
Свист «эрэсов», взрывы. Ветхое здание задрожало, со стены начали сыпаться кирпичи. Бухнуло где-то рядом. Сквозь грохот на миг прорвался радостный крик Толкунова. Кроме старшего лейтенанта, за работой штурмовиков никто не следил — спецгруппа жалась к стене, прикрывая головы руками.
— Взлетело корыто! Как по расписанию!
Да что это, кино ему, что ли?
Напоследок «илы» прочесали вдоль пирсов из пушек и пулеметов. Совершенно излишнее рвение, нужно признать. Гул двигателей стих. Ошеломленно умолкли и зенитки.
Леха-радист моргал, осторожно принялся стряхивать с шапки мусор.
— Вот так проутюжили.
— Взлетел как миленький! — Толкунов, радуясь как дитя, совал бинокль Катрин: — Ты только взгляни, Катюша.
— Кто б сомневался, — пробормотала начальница.
И без всякого бинокля было видно, что несчастный «Жиу» тонет. Собственно, над водой оставалась лишь носовая часть да разбросанные внутренним взрывом обломки рубки. Стоявший рядом катер тоже горел, заметно оседая на левый борт. И буксиру досталось — валил дым, мелькали люди с брандспойтом.
— Ну, все, уходим, — Толкунов широко улыбался. — Бойцам задача известна, нам тоже. Двинули.
— М-м, может, подождать, пока все уляжется? — пробормотала Катрин. — Сидим хорошо.
— Ты что?! — изумился старший лейтенант. — Как раз проскочим под шумок. Сейчас такое начнется.
— Вот именно, — Катя плотней натянула пилотку. — Мы на отшибе, может, чем…
— Поможем?! Да ты охренела! У нас приказ. Да и потом, чем им поможешь? Смертники. Знали, на что шли. Партия послала — комсомол ответил «есть».
Катрин сплюнула в пролом:
— Знаешь, товарищ командир, давай отработаем аварийный вариант возвращения. В смысле — валяй-ка ты один. Для наработки личных специфических навыков. Неоценимый опыт получишь.
С лица Толкунова сошла улыбка:
— Мезина, ты понимаешь, что бормочешь? Это прямое неподчинение. Я приказ любой ценой выполню.
— Ну-ну, ты мне автоматом пригрози, — Катрин ухмыльнулась. — Эмоциональный всплеск знаешь к каким последствиям в нашей ситуации ведет?
— Наслышан, — старший лейтенант сжал зубы. — На Базе разберемся.
— Разбирайтесь. Мне-то что? Я почти вольная.
— Капризничаешь? Все справедливо про тебя говорят, — Толкунов небрежно подхватил автомат. — Земляков, за мной!
— Товарищ старший лейтенант, куда же я за вами? Я только в связке с Мезиной могу. У меня индивидуально двигаться совершенно не получается.
— Ты баба или солдат?! Знаешь, что с тобой за невыполнение будет?
— Так я же готов хоть сию минуту, — Женька смотрел предельно честно. — Только у меня опыта нет. Ну, не ориентируюсь в смещении.
У элеватора захлопали выстрелы, коротко резанул ручной пулемет. Толкунов глянул в ту сторону, обернулся:
— Спецгруппа, расчетное время вышло. Приказываю выполнять задание. Земляков, Мезина, за мной шагом марш!
— Иди-иди, старлей, — пробормотала Катрин. — Мы еще поковыряемся.
Толкунов даже не глянул на нее, ловко повис на руках, спрыгнул, бесшумно нырнул в пролом. Мелькнула пятнистая спина и исчезла за стеной разрушенного склада.
Катрин глянула на брошенную снайперскую винтовку, на подсумки. Посмотрела на остатки спецгруппы:
— О дискуссии прошу забыть. Это наши разборки, сугубо внутренние. Овсянников, Шахметов, маршрут помните? Счастливого пути.
— Это в подвал-то нам? — Миша-Махсун потер подбородок. — Как в мышеловке сидеть будем. У вас, товарищ младший лейтенант, план какой свой имеется?
— Зависит от связи. Как, Лексей, у нас с рацией, с батареями? Поработает агрегат?
Оказывается, за двое суток можно от жажды сдохнуть. Запас воды, в общем-то, был, почти две фляги, но если разделить на четверых…
Из второго слухового окна был виден прохладный простор лимана, и Женька туда старался не смотреть. Поочередно с Мишей-Махсуном дежурили внизу, у перекосившихся ворот. Склад был пуст, но заперт. Молодцы немцы — навесили замок и бегают мимо довольные. Впрочем, насчет довольных — преувеличение. Десант у элеватора мешал гарнизону города как заноза в заднице — ни сесть, ни встать. И добить морскую пехоту не получалось. Высадившиеся десантники держались крепко, ну и спецгруппа помогала, чем могла. Жаль, батареи «Севера» уже садились.
Начальница ругалась шепотом, но уж так извращалась, что Лешка-радист не выдерживал:
— Ох и как у тебя слюны хватает? Еще девушка красивая. Нельзя так загибать, я же только на пять процентов понимаю.
Катрин извинялась, крепилась, сколько могла, и опять начинала грязнюче выражаться.
Ни она, ни Лешка арт-огонь толком корректировать не умели. Обзор с высокого склада открывался неплохой: и железнодорожную насыпь видно, и дорогу к порту. Конечно, элеватор обзору мешал, но тут уж ничего не поделаешь. Более удачного и безопасного НП подобрать не удалось. Только бы терпения набраться.
Женька в оптический прицел наблюдал за атаками немцев. Осторожно ползла пехота, маневрировало несколько танков. Пытались выкатить фрицы на прямую наводку орудия, но толку от этого вышло мало. Одну из 75-мм пушек моряки, засевшие в толстостенных зданиях у элеватора, даже умудрились уничтожить. Но немцы лезли снова и снова, огрызаться уже было некому. Уже у самого здания конторы плевались яркой струей огнеметы, клубились рыжим дымом дымовые шашки.
Помочь было нечем. Стучал ключом Лешка, просил добавить огня, но возможности двух батарей, стоявших бог знает где, были ограниченны. Выхаркивали семь стволов залп, свистело над головой, и загибала Катрин, наблюдая разброс разрывов. Жутко теоретическое дело эта артиллерия, — еще хорошо, что устроенный в полутора километрах от элеватора складской НП не разнесли.
Рация десантников замолчала еще утром. Но были там живые, были, — снова отползали назад немцы, вот повалился скошенный осколками гранаты огнеметчик. Немцы залегли на ровном, — по насыпи удачно ударили снаряды батарейцев. От жилых домиков, стоявших у дороги, осталась груда развалин. Чадил подожженный тягач, без движения замер подбитый танк.
— Наши в город прорвались, — сказал Лешка, поднимая на командиршу красные глаза. В наушниках рации он походил на пятнистого, заросшего щетиной инопланетянина.
— Толку-то? — Катрин утерла запекшиеся губы. — Пока еще сюда выйдут…
Снизу стукнула брошенная щепка — Миша-Махсун привлекал внимание. Катрин камуфляжным колобком скатилась вниз. До сих пор везло — немцы мимо склада бегали часто, раненых возили, но заглянуть внутрь не догадались. Не до этого фрицам было.
Через секунду Катрин подпрыгнула наверх, повисла на руках и спокойно сказала:
— Сворачивай, Леха. Кажется, по нашу душу. Давай, как договорились…
Женька помог радисту надеть лямки громоздкого чехла с «Севером», спешно запихнул внутрь наушники. Миша-Махсун уже стоял рядом:
— Кать, может, и вы?
— План есть план, — начальница подтягивала ремень с кобурой. — Проваливайте. Увидимся еще.
— Вы поосторожнее, — сказал Лешка, пытаясь протиснуться в проделанный еще накануне пролом крыши.
— Обязательно, — Катрин подсадила-подпихнула горб рации.
Женька стоял на коленях с винтовкой, следил за воротами и с замиранием сердца слушал — тихо. Посыпалась со стропил золотящаяся в солнечных лучах пыль — смершевцы осторожно съезжали по крыше. Спрыгнут удачно — там рядом кусты. Тропинку проскочить — дальше развалины. Уйдут.
Сквозь щели в воротах были видны рассматривающие замок немцы. Женька глянул в прицел винтовки, — словно стволом в грудь упираешься. Замок на воротах старый, нетронутый — спецгруппа вошла через слуховое окно. Может, обойдется?
— Дай-ка специалисту, — прошептала Катрин. — Мал еще профессиональным оборудованием пользоваться.
— Держи, мамочка, — Женька отдал длинную винтовку.
— Сейчас… — Катрин увлеченно смотрела в прицел.
Наверняка офицера выбрала.
Послышался стук — немцы прикладами сшибали замок.
— Ну, держи… — ласково сказала начальница.
Игрушечно хлопнул «БраМит». Коротко вскрикнули за воротами.
— Пошли, пошли! — заторопила Катрин.
Женька первым выбрался через слуховое окно на плоскую крышу кирпичной пристройки. Когда-то внизу комнатушка кладовщика располагалась, теперь на крыше стартовая площадка будет. На другом конце склада немцы расстреливали ворота — пули стучали в стену где-то под ногами.
— Присядь, идиотина! — шикнула Катрин.
Женька с пистолетом в руке вытянулся на узкой площадке. Наставница тоже залегла, не обращая внимания на крики и стрельбу за спиной, начала выбирать цель у дороги. Немцев там скопилось много — санитары перевязывали раненых, пулеметчик, окопавшийся у насыпи, обстреливал развалины зерновой канторы у элеватора.
Винтовка хлопнула раз, другой. Словно в ответ, бухнуло внутри склада — немцы справились с замком и напоролись на «растяжку». Женька просунул руку в слуховое окно и, торопясь, высадил магазин ТТ. Хотел надеяться: воющего раненого, побитого осколками гранаты, пули пощадят.
— Сейчас, Жень, — пробормотала начальница, вталкивая в винтовку последнюю «зеленоголовую» обойму.
На этот раз Женька опустошил пистолет куда попало, — кто-то из немцев сообразил, где прячутся диверсанты, и садил из автомата так плотно, что головы не поднять. В паузе было слышно, как командирша в последний раз щелкнула затвором.
— Сейчас…
Пустая винтовка разлетелась от удара об угол стены.
— Уходим!
Женька попытался снять затвор с ТТ, но начальница выхватила пистолет:
— Ты уж совсем! Активируй…
Женька успел увидеть, как, кувыркаясь, отскакивает от стены граната с деревянной ручкой…
— Ну, дерьмо сплошное, — Катрин выбралась из грязной песочницы.
— Ох, точно! — согласился Женька, приплясывая и морщась.
— Что за народные танцы? — с тревогой поинтересовалась начальница, прекращая отряхиваться.
— Ремень забыл снять, — сокрушенно признал Женька.
Живот порядком припекло, да и от подпаленного камуфляжа воняло мерзопакостно.
— Вот что ты за странный человек, Земляков? То рука, то пупок. Вот замучаешься Ирину Кирилловну убеждать, что мазохизмом не интересуешься. Ты гранату видел?
— Видел. Вниз отскочила.
— А вот у меня один раз так не отскочила. И было потом весьма нехорошо. Учти на будущее. Задержались излишне. Впрочем, это все я виновата.
— Ну, вот еще. Кать, мы же что могли…
— Согласна. Пошли докладывать и принимать взыскания.
Сразу двинуться к взысканиям не получилось. От дома к детской площадке двигалась пара настороженных милиционеров. Катрин вскинула ладонь к пилотке, приветствуя доблестных сотрудников ППГ.
— Извиняюсь, что это за маскарад? Ваши документики! — строго потребовал старший сержант.
— Здрасте вам, — расстроилась Катрин. — Не узнаете, что ли? В/Ч 12740. Следуем с тактической тренировки.
— Да, я вас точно знаю, — сказал второй старший сержант. — Вы здесь по утрам бегаете. Только вы уж как-то поопрятнее ходите. Прямо как из Брестской крепости вырвались.
— Я начальству говорила, — выпятила губы Катрин. — Транспорт не дают, форма одежды древняя. Может, подвезете на машинке, чтобы мы не позорились?
— У нас маршрут, — извиняющимся тоном объяснил милиционер и улыбнулся милой военнослужащей.
Шагая уже по «своей» стороне проспекта, Катрин взглянула на магазинчик.
— Нужно было у ментов полтинник позаимствовать. В горле ссохлось, как в трубе каминной.
— В холодильнике наверняка минералка есть, — Женька расстегнул камуфляж и телогрейку, игнорируя взгляды прохожих. — Кать, а что нам Толкунов сделает? Он, наверное, уже кипу докладных настучал.
— Меня высекут, а тебя в камендачи переведут. Будешь возражать?
— Буду. Но переживу, наверное.
Впереди уже показались знакомые ворота со звездой.
— А мы ведь неплохо сходили, — задумчиво сказал Женька.
— Лучше, чем те морпехи, — сухо отрезала начальница.
Женька хотел обидеться, но потом просто сказал:
— Ты чего? Я же не Толкунов.
Начальница покосилась:
— Извини. Это я порку предчувствую. Конечно, ты не Толкунов. У него наверняка пузо не поджаренное.
Начальница ошибалась. Немедленной порки и взысканий не последовало. Сан Саныч принес дополнительно бутылку минералки и спровадил агентов в душ. Потом сидели, пили чай, и Катрин докладывала об объективных причинах задержки возвращения. Нужно признать, иногда наставница могла поднапрячься и начать изъясняться вполне дипломатично.
— Ладно, потом в письменной форме выдумывать будешь, — пробормотал Сан Саныч.
— Слушаюсь! — Катрин налила себе чаю и осторожно спросила: — А как наш старшой? В порядке?
Компьютерщик старший лейтенант Шурик, активно налегавший на пирожные, многозначительно хмыкнул. Начальник отдела укоризненно посмотрел на командира Расчетной группы и сказал:
— Судя по всему, товарищ Толкунов в порядке. Голос бодрый, сознание проясненное. К сожалению, до базы он еще не доехал.
— Не уловила?.. — с некоторым испугом призналась Катрин.
— Он немножко промахнулся, — с готовностью пояснил Шурик. — Чип сработал штатно, но повлияла некая внутренняя наводка. Плюхнулся в Кипочках. Это такое садовое товарищество. У старшего лейтенанта Толкунова там дедушка-пенсионер обитает. Нежные воспоминания детства, все такое… Потянуло человека. Но мы, между прочим, его координаты в течение часа засекли.
— А где эти Кипочки? — с подозрением осведомилась Катрин.
— О, элитный район Ленинградской области. Комарово знаешь? Там рядышком, — Шурик взял еще эклер.
Женька подавился чаем.
— Земляков, произошедшее абсолютно не смешно, — резко сказал Сан Саныч. — С каждым может случиться. Благодарите бога, что все обошлось минимальными жертвами.
— И жертвы есть? — ужаснулась Катя.
— Ногу ваш командир сломал, — объяснил Шурик. — В колодец чуть не угодил. У него, понимаете, имелась фобия — в детстве очень боялся туда сверзнуться. Кинуло человека в самое безопасное место, но подсознательно он все равно помнил, что и там гибель может подстерегать. Вот и… Приедет, вместе с психологами будем разбираться.
— А документы? — осмелился поинтересоваться Женька.
— В порядке документы. Он не в колодец, а только около, — язвительно пояснил Сан Саныч. — Слушай, Екатерина, ты глаза прекрасные-бесстыжие не отводи. Что бы мы делали, если бы командир опергруппы вообще сгинул?
— Лично я бы рыдала, — совершенно серьезно призналась Катрин. — Я и так кругом виновата…
— А что этот «Жиу», приличный был кораблик? — спросил Сан Саныч, с отвращением разглядывая заварочный пакетик зеленого чая.
Сидящий за столом личный состав переглянулся. Если начальство зеленым чаем давиться собралось, значит, случилось что-то. Малоприятное.
— Катер-тральщик «Жиу» был довольно устаревшим судном, — осторожно сказал Женька. — И в кубриках у него пованивало. Это еще до того, как мы там… напачкали.
— Да уж, отнюдь не яхта Абрамовича, — подтвердила Мезина. — А что, кто-то нам счет за этот раритет выставил?
— Да какой там счет! — начальник Отдела «К» задумчиво топил пакетик в кружке. — Напрасно мы это корытце утопили. Можно было бы двигатель чуть подпортить. Пригодился бы корабль народному хозяйству. Назвали бы «Жорой», плавал бы, пользу приносил, тюльку ловил…
Рядовой и сержантский состав благоразумно помалкивал. Начальство глотнуло тонизирующего и укрепляющего иммунитет напитка, сдержало гримасу и поспешно взяло сушку.
— Пряники в шкафчике есть, — пробормотала Катрин. — Значит, не вышло у нас?
Сан Саныч пожал плечами:
— У вас вышло. Опергруппа отработала хорошо. Если, естественно, закрыть глаза на безобразную последнюю фазу. Смершевцы сработали на «пять». Документы доставили, сами уцелели. Вот дальше… Прокололись мы с Варвариным. Наверху нам не поверили.
— Глупо. Документы подлинные. Такие сведенья и… — не выдержал Женька.
Начальница кинула короткий взгляд, и рядовой Земляков поспешно сказал:
— Виноват.
— В подлинности документов никто не сомневается. И к работавшей с нами группе, слава богу, претензий нет. Вернувшихся бойцов наградили. Вам, гм, «вечная память» и спасибо. Вот только там, наверху, — Сан Саныч неопределенно ткнул в сторону шкафчика с немногочисленной посудой отдела, — убеждены, что карта минных полей далеко не полная. Есть мнение, что мин противник установил гораздо больше.
— Нужно было дорисовать, — высказала предположение быстро соображающая старший сержант Мезина и тут же оправдалась под укоризненным взглядом начальника Отдела: — Пардон, это меня Евгений остроумием заразил.
Майор кивнул:
— Смешно. Ну, вы тут повеселитесь, оцените ситуацию. А я пойду ответ Варварину писать.
Сан Саныч вышел, унося кружку с полезным, но ненавистным напитком.
— Тьфу, а вроде вполне нормальный план был, — вздохнула Катрин. — Нет, наверху так не любят. Непременно что-то масштабное нужно, с массовым героизмом, подтвержденным независимыми источниками. А где мы им масштабное возьмем? Мин им, понимаешь, мало. Офигительный довод. Вот и думай теперь, Земляков.
Огорченная начальница отправилась в свой кабинет, а Женька убрал в шкаф сушки, дабы продукт окончательно не засушился. Думай… Ну, что тут думать? В таком деле даже прилично выполненная работа стопроцентного результата не гарантирует. Наверху имеют право сомневаться. Мины — весьма гадостная вещь. Тут и через семь десятков лет трудно понять, кто, как и где минировал море. Вроде и не так много накидали, а все спуталось. А там придется кораблями и людьми рисковать. Варварину каково… столько труда, и на тебе.
Почта от внедренного агента приходила нерегулярно. Как подобная связь вообще возможна, Женька не понимал. Старался и не задумываться. Лишняя информация — это, знаете ли… Не положено знать, значит, и не нужно. У рядового Землякова и своих дел хватает. Вот берем отчет Шульца.[16] Безобразно его перевели, что уж тут говорить. А отдуваться опять же товарищу Землякову…
Женька маялся с морской терминологией, когда в кабинет заглянула Катрин:
— Шабаш. Передохни. В смысле, шагом марш на совещание.
В кабинете начальника уже ждали: насупленный командир расчетной группы старший лейтенант Филиков что-то спешно искал в своем облупленном боевом ноуте. Сам Варшавин разговаривал с гостем — штатским парнем, обряженным в глубоко демократичные джинсы и красную майку.
— Присаживайтесь, — майор кивнул на кресла и убрал подальше на стеллаж кружку с остатками лечебного настоя. — Имеем зародыш операции. Лаконичной и неожиданной. Познакомьтесь — представитель АЧА, что надлежит расшифровывать как Агентство Чрезвычайной Аналитики.
— Дивно. Я уж думала, что-то из индийской мифологии, — приветливо прокомментировала Мезина.
— Скорее уж из истории короткоствола, — негромко заметил гость.
Катрин глянула на него с интересом. Гость улыбнулся — улыбка у него была стеснительная, к тому же, похоже, он был несколько близорук.
«А очков-то не носит, деятель офисный», — с осуждением подумал Женька, и сам имеющий непростые отношения со средствами коррекции недостатков зрения, кои приходилось использовать как средство мимикрии. — «Еще и острят. Что еще за АЧА короткоствольная?»[17]
— Давайте ближе к делу, — призвал майор. — Человек представляет организацию новую, только встающую на ноги. Но нам настойчиво рекомендовали начать сотрудничество. В будущем пригодится.
— Собственно, мы надеемся и сейчас помочь, — гость удобнее пристроил на коленях щегольскую темно-синюю папку. — Есть вариант. Мы прокачали ситуацию…
— Прошу прощения, вы ее давно начали прокачивать? — с подозрением осведомилась Катрин.
Гость прищурился на часы на стене:
— Три часа. Не считая дороги. У нас, понимаете ли, своя методика.
— Стремительно работаете. Что, конечно, не может не радовать, — Мезина потрогала пластырь на запястье, скрывающий неэстетичную царапину, и поинтересовалась, не глядя на собеседника: — А вы, извините, очень засекречены? В смысле, имени вообще не имеете?
— Прошу прощения. Можете звать меня — Новик. Александр Новик. А вас я знаю. Читал ваш крайний отчет.
Катрин благосклонно кивнула. «Крайний» вместо «последний» она оценила. В общем, пришелец производил впечатление неплохое, невзирая на военно-морской псевдоним.
— Давайте-ка к делу, — напомнил майор, поглядывая на полностью ушедшего в виртуальный мир Филикова.
— Место — Полесье. Точнее — Волынь. От города Камень-Каширский примерно 20 км к северо-западу. Точнее — 18 километров 180 метров. Болото большое там, — объяснил Новик.
— Обнадеживает, — безрадостно пробормотала Катрин. — И что у нас там, в болоте? Неизвестный бункер ОКМ?[18] К нам болото каким боком?
— Прямым боком, — сказал Сан Саныч. — Специалисты утверждают, что там тральщик.
Бывают в жизни такие исключительные моменты, когда даже старший сержант Мезина не знает, что и сказать.
Темно-синяя папочка оказалась никакой не папочкой, а жутко продвинутым ноутбуком. Старший лейтенант Филиков на мгновение оторвался от собственного агрегата, со смутной ненавистью глянул на чудо техники и вновь углубился в расчеты.
— Смотрите, смотрите, не стесняйтесь, — призвал полевую группу Сан Саныч.
На экране возник щетинистый парень, держащий в руках кусок смятого гофрированного металла. Парень по-украински рассказывал про «величезний германський литак», показывал на заснеженное поле, рощу вдалеке. Болото в этом пейзаже угадать было сложно. Потом камера крупным планом взяла лежащий на снегу обломок выгнутой конструкции, довольно крупной, больше всего напоминавшей останки поржавевшей дворовой детской карусели. Парень и фрагмент загадочной карусели исчезли, на экране появилась сидящая за студийным столом девица, принявшаяся что-то взахлеб вещать. Женька украинский язык особенно трудным не считал, но тут дикторша так тарахтела и трясла нелепой прической, что общий смысл за отдельными словами мигом растворился. Нелепица какая-то.
Фрагмент записи закончился. Катрин нехорошо посмотрела на Новика и поинтересовалась:
— Що за бред? Тайные эксперименты немцев над бандеровцами? Психотронный излучатель? Совсем, извиняюсь, сбрендили?
— По версии канала YTV, немцы пытались подавить дух к сопротивлению повстанцев УПА, используя новейшее психотронное оружие, — уточнил Новик. — Не надо меня резать испанским хватом и вообще так смотреть. Никакой супертехники над болотами Волынской области немцы, естественно, не применяли. Там упал тральщик. Если точнее — Ju52MS.[19] Машина в определенных кругах известная как «Мауси» или «Мауси-флюгцойг».
— Ага, вспомнил, — с некоторым облегчением сообразил Женька.
— Тогда мне объясните, — потребовала Катрин. — Что этот ваш мышиный тральщик делал в Полесье? Разминировал болота?
— Ну, это версия маловероятная. — Новик достал распечатки и принялся раскладывать по столу. — С высокой долей вероятности можно утверждать, что это была машина 3397 с бортовым кодом PD+MN. Мы торопились, поэтому установить, откуда вылетел самолет, не удалось. Скорее всего, перебазировались из Николаева (Галаца?). Вот отчет штаба MSGr.[20] Связь с самолетом утеряна 23 марта 1944 года в 15.38. В последнем радиосообщении речь идет о серьезных технических неисправностях. Хотя самолет считался одним из самых надежных, такое тоже бывает. Судьба экипажа нам не известна. На борту, кроме четверых членов экипажа, находился цальмайстер[21] Людвиг Апель.
— Бухгалтер? — Женька посмотрел на наливающуюся злостью начальницу. — Зачем нам бухгалтер?
— Сейф. Когда 3397-й совершил вынужденную посадку, на его борту был сейф. С документацией, финансовой в том числе. Тому есть свидетельство. Вполне надежное, — Новик положил еще одну распечатку.
«…Я, старший лейтенант Савушкин, командир разведгруппы…»
— Откуда там наши взялись? — проявила интерес Мезина, начавшая что-то понимать.
— Вот обстановка на данный период. Силами 2-го Белорусского фронта начата Полесская операция. Наступление толком подготовить не успели, атаковали малыми силами. Общий результат операции назвать удачным весьма сложно. Окруженную в Ковеле группировку немцам удалось деблокировать. Но на данный момент наши еще наступают. На интересующем нас направлении действует 38-я гвардейская стрелковая дивизия. 13 марта разведывательные подразделения 113-го гвардейского полка занимают Камень-Каширский. Части дивизии продолжают наступление, с ходу форсируют Припять и канал Турский. Удается углубиться на 40 км. Но немцы подтягивают подкрепление, и нашей 38-й дивизии с тяжелыми боями приходится отходить на рубеж Припять — Выжувка, где дивизия и переходит к жестокой обороне. Но это будет позже. Сейчас наши наступают, линии фронта там практически нет. Болота, леса. Разведгруппа дошла практически до Кобрина. Правда, к своим потом едва вышли. Но самолет они видели…
Разведчики старшего лейтенанта Савушкина действительно подходили к рухнувшему самолету и даже приволокли к своим часть технической документации, выловленной у полузатопленной машины. Командир группы полагал, что кто-то из членов экипажа «юнкерса» уцелел и ушел в лес, забрав наиболее важные документы. Сейф разведчики видели, но он был открыт. К сожалению, найти пилотов бойцы Савушкина и не пытались. На околице Межисыти группа была обстреляна немцами, и разведчикам пришлось срочно уходить.
— Скорее всего, разведгруппу обстреляли не немцы, — сказал Сан Саныч. — Судя по отчету, преследовать уходящего Савушкина противник не пытался. Можно предположить, что разведчики наткнулись на бандеровцев.
— Що, и УПА тама? — скривилась Катрин.
— Болота служили базами и для партизан, и для бандеровцев, — подтвердил Новик. — Разобраться, кто и где находился именно 23 марта, не представляется возможным. Фронт приблизился вплотную, момент был нервный.
— Наши партизаны действовали скоординировано с армейцами, — заметил Варшавин. — Связь была налажена. Скорее всего, или ушли бы глубже в немецкий тыл, или вышли бы к нашим регулярным частям.
— Угу, это они молодцы, — Катрин посмотрела на гостя. — И что нам с этим летучим тральщиком делать?
— С тральщиком делать ничего не нужно. Будет достаточно, если разведчики найдут чуть больше документов. И будет неплохо, если Савушкин поймет, что именно за самолет упал им на голову. Трал с 3397-го был снят, старший лейтенант видел части разобранной конструкции, но, естественно, идентифицировать ее не мог.
— Значит, мы просто накидаем там особо секретных бумажек? А если немцы вернутся к самолету? Если Савушкин на самом деле только в бинокль на металлолом полюбовался и велел прихватить бумажки, что в кусты отлетели?
— Характеристика на товарища Савушкина исчерпывающая, — Новик выложил на стол еще одну бумагу. — Войну разведчик окончил майором и Героем Советского Союза.
— Я столь достойного человека очернять не собиралась, — пробурчала Катрин. — Я к тому веду, что разбрасывать секретные документы, не учитывая всяких случайностей, — дело весьма неблагодарное. А если разведчики просто наш сюрприз не заметят? Не совать же бумаги в раскрытый сейф? Да и как он вообще вне самолета оказался? Уцелевшие летчики геройствовали и пытались казенное имущество спасти? Нет, я в немецкую педантичность верю. Но не до такой же степени.
— Определенные вопросы остаются, — согласился Варшавин. — Но вы не дети малые, на месте разберетесь. Пакет убедительно пристроите. Землякову тоже придется идти, поскольку дело канцелярское, бумажное, вдумчивое.
Мезина фыркнула:
— Одна я, конечно, не справлюсь. Это что за усложнение операции? И что это вообще за операция? Что-то все слишком просто выглядит. Наивно, не побоюсь этого слова.
— Была поставлена задача — найти наиболее простой и реальный вариант, — сказал Новик. — Мы совершенно точно знаем место и время. Не требуется «легенда», вообще никакие контакты не требуются. Мы старались свести риск к минимуму…
— Чудная прогулка по весеннему Полесью, — не замедлила восхититься Мезина.
— Я этого не говорил. Иллюзий не питаю — война не просчитывается, — тихо сказал Новик. — Но мы сделали что могли. Определенная ирония в том, что место вброса весьма отдалено от интересующего нас района. Но наверх сведенья придут практически одновременно. Может подействовать.
Катрин кивнула:
— Да, настолько несуразно обставленная деза выглядит убедительно. Только, скорее всего, сгниет наша посылка в болоте. Товарищ майор, разрешите приступить к подготовке?
— Валяй! — Варшавин пристально смотрел на девушку. — Через час, когда осмыслишь, озвучишь возражения.
Старший сержант вышла, мужчины посмотрели, как преувеличенно аккуратно закрылась дверь. Новик пробормотал:
— Действительно коза. Как рассказывали. Но действительно красивая.
Женька едва успел открыть карту Волынской области, как пришел начальник. С неудовольствием оглядев громоздящиеся у окна канцелярские столы — убрать их у подчиненных все руки не доходили, Варшавин сказал:
— Что там с интуицией, Евгений?
— Пока не работает. Мелковатая какая-то задача. Уж как-то совсем мы на почтальонов смахиваем. Но предчувствую, что там сыро будет.
— Рядиться вам незачем. Все равно контактов не будет. Что-нибудь непромокаемое подберем. Не аутентичное, — майор стукнул пальцами по принтеру. — Хотя в принципе Катерина и одна управится.
— Это понятно. Но мне бы неплохо опыта «прыжка» поднабрать, так? В относительно спокойной обстановке?
— Именно. Сейчас перепроверяем, готовимся, — Варшавин шагнул к двери, остановился: — Послушай, Евгений, а как тебе гость?
— Вы о АЧА? Да как-то странно. Быстро они работают. Зачем уж такая головокружительная стремительность?
— Видимо, есть идеи у руководства. На мгновенность решения там особенно напирают. А у меня имеется предчувствие, что нам теперь частенько с этой АЧА сотрудничать придется.
— Посотрудничаем. Только чего он Катерину «козой» обозвал?
— Ну, полагаю, именовать Катерину Георгиевну «трепетной ланью» язык мало у кого повернется, — майор хмыкнул. — Ладно, работай.
Работали. Домодедово — самолет, мрачные стюардессы — Борисполь. Машина до Луцка. В дороге пытались работать. Материалов по обстановке в «полевом районе» имелась уйма, вот только достоверность их вызывала большой вопрос. Места еще те — в болотах воевали не две армии, даже не три. И поляки наведывались, Армия Крайова.
От Луцка до Камень-Каширского добирались на «УАЗе»-«буханке». Шел холодный весенний дождь, было заранее холодно и неуютно. Промелькнула статуя гипсового рабочего с протянутой рукой, установленная на въезде в городок. На ходу пили чай из термоса, Катерина разговаривала с умным, исторически подкованным водителем, утверждавшим, «що в войну усе дело поляки скаламутили».
До Межесыти едва добрались — дорогу жутко развезло. Зато в селе проблем не возникло. Попили чаю с малиновым вареньем в хате у гостеприимных теток. Пришел парень-проводник, отправились к знаменитому болоту. Мезина в яркой красно-голубой куртке выглядела замечательно столично. Полюбоваться на гостью вылезла большая часть села. Провожаемые взглядами гости вышли за околицу, шагать приходилось по бурой траве — тропку развезло не хуже искомого болота. Синие резиновые сапоги Катерины мигом потеряли свой глянцевый блеск.
— Хорошие у вас места. Тихие. Но не для попугаев. Хорошо, Чернобыль вас не сильно зацепил, — сказала Катрин проводнику.
— Та нащо нам попуги? — резонно заметил парень. — У нас и гайстеры е, и чапли. Они краше.
Болото оказалось никаким не болотом, а озером. Неторопливо дрейфовали мелкие льдины. Вечерело. Сырой ветерок пробирал до костей.
— Туточки, — проводник гордо повел растопыренными пальцами. — Тут и лежит. Пиднимати будете?
— Мы-то вряд ли. Наше дело — осветить событие. Шутка ли — немецкий психический излучатель. Журнал «Популярный шлямбур» таких сенсаций не пропускает, — Катерина пихнула подчиненного.
Женька вспомнил, зачем, собственно, у него на груди висит надоевший «Кэнон». Нащелкал панораму. Снимать, собственно, было нечего. Водяная гладь, ивняк, метрах в ста начинался неприветливый лес. Никаких существенных ориентиров.
— Слушайте, а самолет точно здесь? — поинтересовался Женька, пряча фотокамеру.
— А як же, вон вишки, — проводник показал на пару рогатин — летом на них явно подвешивали котелок.
— Уха — это хорошо, — одобрила Катрин. — Но самолет-то фашистский точно здесь покоится? Мы журнал солидный, несем полную ответственность за материалы наших публикации. Как бы судебный иск нам не вчинили. За безмерную фантазию. Что-нибудь самолетное мы сфотографировать можем?
— А як же! — Уроженец Межесыти уверенно повел к ивняку.
Женька сфотографировал длинный резиновый уплотнитель, висящий на ветвях. Кусок дряхлой резины, несомненно, мог иметь отношение равно как к Люфтваффе, так и к чему-то сельскохозяйственному, более поздних, мирных времен.
— Здорово! — восхитилась Мезина, позируя рядом с раритетом. — А металлическое что-то найдется? Дюралевое или жестяное, но желательно с облезшим крестом?
Проводник замялся.
— Нэма, — констатировала Катрин. — Ох, доведет эту страну повальное увлечение сбором металлолома. Фашистский антиквариат ведь наверняка на пару миллионов евро тянул.
— Так що? Поднимати литак усе одно нихто не хоче. А если поднимут, так усе равно грошами не поделятися.
Возвращались по опушке — Мезина потребовала запечатлеть знаменитые Полесские пущи, в дебрях которых прятались героические украинские повстанцы. В дебрях было мрачно, местами еще лежал снег. Окончательно стемнело. Сапоги вязли в раскисшей тверди. Наконец журналистская опергруппа выбралась к селу. Катерина скучную самолетную тему давно оставила, расспрашивала туземца о рыбной ловле. Оказалось, в здешние места нужно за плоскиркой[22] ездить.
Снова чай с малиной. Растолкали уснувшего водителя. И опять потянулась условно-проезжая дорога. Наваливалась дрема.
Более-менее Женька проснулся, когда проходили таможенный контроль в Домодедово.
— Покатались, — пробурчала Катрин, наблюдая, как молодая таможенница с подозрением заглядывает в пакет с грязными резиновыми сапогами. — Ладно, будем надеяться, полевой выход пройдет лаконичнее. Полесье мне уже надоело.
— Так там у нас всего два часа расчетного времени.
— Плюйся через плечо, Евгений. Назагадываешь сейчас.
Ввод по времени суток решили синхронизировать. По этому случаю опергруппе пришлось полдня маяться в расположении в режиме общей готовности. Требовалось обносить одежду, а выходить в полевом облачении во двор и шокировать личный состав комендантской роты было неразумно. Женька в последний раз просматривал рабочие файлы и слушал, как наставница дискутирует с руководством.
— Не верю я в эти скоропалительные научные достижения, — Катрин надавила пальцем на матовую упаковку контейнера с оружием. — Не выйдет толка. Все эти нанотехнологии до ума еще доводить и доводить…
— Угу, «это все Чубайс придумал в восемнадцатом году», — поддакнул майор. — Вы не в бой идете. Задача прямо противоположная. По выполнении испытаете стволы. С предельной осторожностью. Полагаю, тебе и самой будет интересно.
— Нет, — мрачно сказала Катрин. — Понимаю, на что намекаешь, но для меня это неприемлемо. Туда не потащу. Всему свое время.
— Спорить не буду. Там ты хозяйка. Но сейчас уж будь любезна…
— Я что, отказываюсь? Просто выражаю свои соображения, — Мезина прошлась по кабинету «полевой группы». Из своих дорогих берцев старший сержант тщательно удалила люверсы, костюм «горка-30», подогнанный и прихваченный утяжками где положено, сидел на высокой девушке отлично. Женька невольно шаркнул ногами — в разношенных сапогах он не сомневался, но вот новая полевая форма клоунски топорщилась, пустая тактическая кобура на бедре все время цеплялась за кресло, и вообще рядовой Земляков приобрел привычный вид рохли-переводчика, причем даже фальшивых очков не понадобилось. А еще жилет придется напяливать. Его-то по размеру так и не подобрали.
Катрин глянула на настенные часы:
— Черт, пойдем мы когда-нибудь или нет? Уже все мысли об обеде. Отвлекают.
— Водички попей, — посоветовал майор. — Тебя что вообще сейчас беспокоит?
— Так говорю же — жрать хочется, — пробормотала сержант.
Женька покосился на начальницу и выключил ноутбук. Что-то чересчур сосредоточена начальница.
— Давай, Евгений, ощупаемся, — Катрин со вздохом шагнула ближе.
Женьку дернули за правую штанину, поправили две утяжки, пенополиуретановую вставку на колене. «Горка» как-то сразу стала удобнее.
— Спасибо.
— Не за что. Тебе бы вязаную жилетку и брюки в клеточку. И галстук-бабочку.
— И что за мода оскорблять младших по званию? — проворчал Женька.
— Действительно, Катерина, товарищ рядовой выглядит на редкость браво, — поддержал Варшавин.
— Угу, — отстраненно кивнула Катрин. — Пошли, что ли?
Штанги ограждения «стартовой» исчезли, земля ткнулась в подошвы, но на ногах Женька устоял. Да и трудновато было упасть — сапоги мигом увязли. Холод ощутился мгновением позже.
— Блин!!!
Поднимая брызги, опергруппа спешно рванула к берегу. Выскочили на разбухшую неверную твердь. Никакого ивняка вокруг не было, пришлось, оскальзываясь, прорысить метров шестьдесят к опушке.
— Ты знала… — промычал Женька, озираясь. — Стояла вся такая отмороженная.
— Я медитировала, — огрызнулась начальница, укладывая контейнер с оружием на относительно сухое место.
— Значит, плохо медитировала. Промазали мы.
— Цыц! На месте мы. Бди.
Женька, морщась — в сапогах хлюпало, — огляделся. Низкое хмурое небо, почти слившееся с залитым водой миром. Голый лес, торчат черные кости хвороста. В чаще застучал дятел. В принципе ничего страшного. Кроме вопиющего переизбытка воды.
— Слушай, а ты эти, блесенки, не захватила? Самое оно будет.
— Темный ты человек. Одно слово — переводчик. Кто ж во время разлива блеснит? Нет, в принципе можно, но такое специфичное занятие… — Катрин спешно вскрывала контейнер, безжалостно полосуя драгоценную пленку ножом.
— Ты это… откуда? С ума сошла? — ошеломленно пробормотал Женька, глядя на клинок-танто.
— Эксперимент. У нас нынче все такое: новейшая пленка для контейнера, продвинутое оружие, самолет ждем уникальный. Чего же было не попробовать? — начальница сунула нож в ножны.
— Вот, значит, на что медитировала, — догадался Женька. — А сказать товарищу? Вдруг бы ты меня самого этой контрабандой подпалила?
— С чего это? Тереться о старшего по званию ты привычки не имеешь. И вообще, расслабься. Не первый раз железки перетаскиваю. Майор наш всегда страшно возмущается, вот и не хотела его волновать. Что ты торчишь, как дубок подзасохший? Воду из прохарей вылей. Не прерывая наблюдения, естественно.
Сапоги Женька опорожнил, носки выжал. Нельзя сказать, что стало теплее, но малость подсохнут конечности. Начальница сунула ТТ:
— Вроде твой, в порядке.
— Переводчики всегда снабжаются по остаточному принципу, — заметил Женька, проверяя обойму. — Суют то, что даже портится в последнюю очередь.
— Уймись — сглазишь. — Начальница принюхалась к магазину «Винтореза», принялась ожесточенно выщелкивать патроны. — Считаем оружие условно пригодным для психологического воздействия. Я тот твой харьковский ТТ, в руках рассыпающийся, в жизни не забуду.
— Ну, нам сейчас стволы для спокойствия нужны, — Женька сунул пистолет в кобуру. — Полезнее был бы компас. Вот куда идти?
— Слушай, может, тебе еще разок умыться? На месте мы, осмотрись без мандража. — Катрин спешно собирала тщательно осмотренную винтовку.
Женька принялся осматриваться и определяться. Вздохи едва угадывающейся канонады. Но то далеко. Здесь залитая водой просторная низина, кое-где торчат ветви затопленных кустов. Никаких ориентиров. Справа к кромке воды деревья подступают. Этого точно не было.
— Ты на ольхи не смотри, — буркнула начальница. — Попилили их за семьдесят лет. А мысик остался. Там на нем колоды валялись. Туристы, наверное, из леса натащили.
Колод Женька не помнил. Зато опознал возвышенность на другом берегу — сейчас, как ни странно, ее даже легче было разглядеть.
— Середина дня. Хоть и хмарно, но обзор сейчас лучше, — пояснила Катрин. — Давай лесом прогуляемся, осмотримся. Минут тридцать у нас в резерве еще есть. «Липу» нашу не забудь.
Ремень короткого тубуса Женька надел через плечо. Двинулись лесом. Снег между деревьев уже сошел — весна здесь нагрянула пораньше.
— Вот — тропинки хранят преемственность, — с удовлетворением заметила начальница.
Женька кивнул — действительно, здесь вроде и проходили. Деревья другие, но все равно место смутно знакомо.
— Разворачиваемся и ждем! — скомандовала Мезина.
Садиться на влажную землю совершенно не хотелось. Стояли, прислонившись к стволам деревьев: начальница держала под наблюдением опушку и берег озера-болота, уходящие в сторону незабвенной Межесыти, товарищу переводчику был доверен менее ответственный сектор.
— М-да, два часа, два часа, — прошептала Катрин. — А если с календариком все-таки накладка?
— Узнаем, — Женька вздохнул.
Проколоться с календарной датой при «прыжке» — очень даже возможный вариант. Встречающих нет, являться в село с грозным вопросом «а що за день сегодня?» в данной ситуации неуместно. А кушать, между прочим, хочется.
— Слушай, Жень, а как у тебя с формой одежды? У меня эта хваленая «тридцатая» слева явно промокает, — сообщила начальница.
— У меня портки вроде сухие. Ноги вот…
— Выскакивать нужно было шустрее. А то встали… В надежде на обман чувств, что ли?
— Ты и так скакала, как эта…
— Как коза? — начальница хмыкнула. — Что ты лыбишься? Думаешь, оскорбилась я на этого специалиста по анализам? «Коза» уж куда лучше, чем корова, овца или свиноматка. Да и «рыбка» — тоже не очень-то. Конечно, «котенок» симпатичнее, но я ведь парню повода не давала?
— А я вообще молчу, — заверил Женька.
— Ты издевательски молчишь, — обвинила дотошная наставница и замерла.
Женька тоже расслышал неровное жужжание…
Самолет шел с юга. Машина резко теряла высоту. Пилот пытался удержать «тетушку Ю» до последнего. Над самой поверхностью воды неуклюжая машина каким-то чудом выровнялась. Из трех двигателей работал только один, винты моторов на левом крыле и носу «юнкерса» лишь вяло вращались. Еще работающий мотор тоже ревел неровно, за самолетом тянулась туманная полоса, которую Женька сначала принял за дым. Рассмотреть толком не удалось — самолет внезапно вновь клюнул носом, задел шасси и винтами воду. Мгновенье несся нелепым катером, вздымая огромные фонтаны. Показалось, что машина уже приземлилась, вернее, приводнилась, но тут самолет вновь зарылся носом. Последний двигатель оглушительно чихнул и замолк, а «тетушка Ю» начала поднимать хвост. Визжал, сминаясь, металл, лопались конструкции. Отломилось правое крыло, мелькнули смятые лопасти винта, разошлась небывалой волной перепуганная озерная вода. Мгновение самолет стоял практически вертикально, потом с глухим вздохом, далеко разнесшимся над берегами, лег на озерную поверхность…
Еще колебалась вода, встревоженно поскрипывали стволы в глубине леса. А болотное озеро вновь накрывала быстро густеющая влажная весенняя тишина. Безжизненную гофрированную тушу «юнкерса» и берег разделяло метров тридцать. Еще с сотню метров было до опушки, где замерла, затаив дыхание, опергруппа Отдела «К».
— Не Голливуд, но впечатление производит, — прошептала Катрин. — Давай, Жень, чуть сдвинемся. Только осторожно…
Под прикрытием деревьев опергруппа передвинулась ближе к самолету.
— Что-то не вижу деловитой суеты с сейфом, — пробормотала Катрин, наблюдая за погибшей машиной в четырехкратный прицел «винтореза».
— Куда там, — прошептал Женька. — Убились все. Удар-то какой…
— Думаешь, все? Дверь-то… — начальница осеклась.
Насчет двери Женька понял — самолет пытался сесть с распахнутым грузовым люком, вероятно, экипаж заранее предпринял все меры для спасения. Надеялись немедля покинуть машину. Только вот…
В перекосившемся проеме люка кто-то завозился. Женька разглядел человека, пытавшегося выбраться наружу. Темный комбинезон, разбитая голова… Немец поднатужился, неловко вывалился в воду. Донесся болезненный вскрик…
В молчании опергруппа наблюдала, как раненый пилот бултыхается, пытаясь плыть к земле. Глухие короткие вскрики боли разносились над водой. Наконец, немец выбрался из ледяной воды, обессиленно замер на разбухшей земле. Одна нога у пилота была явно сломана — колено вывернулось под таким углом, что и смотреть невозможно.
— Кать, что теперь-то? — жалобно прошептал Женька. — Там, наверное, их полно, побитых.
— Не тупи. Судя по люку, экипаж попрыгал. В смысле, с парашютами выбросился. А этот, блин, безымянный герой Люфтваффе сей крылатый гофрированный сарай посадить пытался. — Катрин не отрывалась от оптики.
Немец поднял бледное лицо, попытался перевернуться на спину. Донесся жалобный стон…
— План у нас, как всегда. Абсолютно дерьмовый, — прошипела начальница. — Не знаю, как там у наших агентов, глубоко внедренных, а у меня вечно одно и то же. Ну, все через жопу. Где этот дурацкий сейф? В воде, что ли? Так ведь сам собою не всплывет. И немец… Разведчики Савушкина о нем ни слова не написали.
— Кать, фюзеляж у «тетки» лопнул. Вон листы торчат, дырища. Может, там…
Начальница принялась разглядывать пролом в гофрированном борту самолета:
— Железки какие-то. Наверное, «облучатель» разобранный. Ящик вижу… Черт его знает, какой сейф должен быть. Может, опять деревянный?
— Слушай, там, со стороны деревни, кажется, гости, — растерянно сказал Женька.
Катрин повела стволом винтовки:
— О, прелесть какая! Долбленка. Вот в чем мы не ошиблись — это определенно именно военно-морская операция. Тральщики, крейсера…
Узкая первобытная лодочка — Женька таких никогда вживую не видел — плавно скользила по воде. Сидело в утлом суденышке четверо, двое гребли, а у сидящего на носу определенно имелся автомат.
— Шмайсер, который для особо въедливых «эм-пэ», — пробормотала Катрин. — Но на немцев эти байдарочники похожи, как я на Волочкову.
— Партизаны?
— Вот какой ты дотошный, Земляков. Ну, наверное, партизаны. Вот только какие: «вилоносные» или «красные-правильные» — этого и с расстояния двух шагов не поймешь. На, сам полюбуйся. А я пока поразмыслю — не поискать ли нам другой самолет?
Прицел «винтореза» приблизил лодку почти вплотную. Женька видел, как автоматчик обернулся, что-то сказал гребцам. Широкое хмурое лицо, серебрящаяся щетина на щеках. За щетинистым сидел гребец — молодой парень. Дальше лысоватый мужик в суконной куртке — у этого на коленях винтовка-«трехлинейка». На корме еще гребец: некрасивое узкое лицо, серые волосы, шея чем-то вроде платка замотана. А это что? Косица? Понятно…
Мужик с винтовкой привстал, поглядел на самолет и деловито напялил на лысину немецкое кепи. Женька отчетливо увидел небольшую кокарду с трезубцем.
— Кать, это все-таки УПА. И там девка.
— Первое меня не удивляет. Второе шокирует. Ты в полесской глуши какой-то час и уже нашел какую-то Олесю. Что скажет Ирина Кирилловна?
— Посочувствует. Эта Олеся… того. Очень сельская. Что мы делать-то будем?
— Ждать. В данный момент у нас с УПА нейтралитет. Вернее, бандеровцы с нами сотрудничают. Бессознательно.
Женька прикинул ситуацию. Логично. Любознательные бандеровцы полезут в самолет. Кто бы на их месте не полез? Если сейф на месте, без внимания он не останется. Хотя в «юнкерсе» сейчас такой хаос…
— Может, нам и в воду лезть не придется, — мечтательно пробормотала Катрин.
— Не загадывай. Может, они вроде тебя — исключительно оружием интересуются?
— Что это за ирония? Я с оружия начинаю, а кончаю… В общем, круг моих интересов пространен. Хватит болтать — ствол верни. Нам бы в хронометраж уложиться…
«Байдарочники» действительно не торопились. Лодка покачивалась на чуть заметной волне, приплывшие глазели на самолет и поглядывали на берег — немецкий летчик лежал неподвижно. Наконец, лодка подошла к «юнкерсу». Автоматчик и молодой парень довольно ловко перебрались на обломок крыла, заглянули в люк погибшей «тетушки».
— Давайте-давайте, — нетерпеливо прошептала Катрин. — Все энергично работаем, время не ждет.
Но у вновь прибывших оказались иные планы. Лодка двинулась к берегу. Мышастая девчонка уперлась веслом, мужик с винтовкой наперевес грузно спрыгнул на берег. Ткнул сапогом немца. Пилот с трудом приподнялся на локте. Бандеровец взмахнул винтовкой, но бить прикладом не стал. Выдернул из кобуры летчика пистолет. Пнул еще раз сапогом и зачем-то пошел по берегу.
— З-зараза, — прошипела Катрин, ведя столом «винтореза» за приближающимся к опушке повстанцем.
До деревьев дядька не дошел. Закинул за спину винтовку, поднял с земли здоровенный сук. Хозяйственно оглядел, повернул обратно к воде.
Звуков ударов слышно не было. На третьем ударе сук сломался. Дядька что-то сказал девушке в лодке, та пожала плечами. Бандеровец поудобнее перехватил укоротившееся оружие, взмахнул снова… Немец так и не закричал — должно быть, и первого удара хватило.
— Героизм неравной борьбы украинской Повстанческой армии против оккупантов — поистине беспримерен. Слава героям! — скрипнула зубами Катрин.
Дядька бросил сук присел на корточки и принялся обшаривать карманы убитого. Из самолета что-то крикнули. Бандеровец поспешно запрыгнул в лодку…
Женька наблюдал за возней гостей. Сначала в лодку спустили снятый пулемет, потом еще что-то ценное. Девушка отвезла добычу на берег, принялась выволакивать из челнока 75-зарядные банки-магазины, кургузого уродца МГ-15.
— Что ж за сучье племя?! Чего возятся? — Катрин психовала, замерев за стволом ольхи. — Сейчас Савушкин подойдет, а здесь инвентаризация в самом разгаре. Нам еще затяжного огневого контакта не хватало.
— Так не было тогда того контакта.
— А что было? Знаю я эти служебные записки. Все туда только полный дурак излагает. Про немца мертвого разведчики вообще не упоминали.
— Давай этих пугнем. Резерв времени появится.
— Да понимаю, о чем ты. Только сейф-то где?
Сейф появился. Опергруппа уже отчаялась, но тут из люка «юнкерса» выволокли прямоугольный ящик — судя по всему, довольно увесистый. Опять возникла пауза — спустить его в лодку бандеровцы не решались, трезво оценивая грузоподъемность своего долбленого «крейсера». Волочить ящик по воде желания тоже не имелось. В итоге, нашвыряв в воду все что попало, включая дуги разобранного «излучателя», и соорудив что-то вроде мостика, металлический ящик переместили на обломленное крыло, косо лежащее в воде. Автоматчик передал свой МР молодому гребцу и принялся ковыряться с ящиком.
— Кать, по-моему, они его кардинально вскрывать собираются, — встревоженно зашептал Женька.
— Лишь бы не возились. Время на пределе.
Лодка двинулась к берегу, автоматчик спрыгнул с крыла, юркнул под защиту фюзеляжа, предупреждающе крикнул. В лодке пригнулись. Глуховато бухнуло. Над крылом несчастной «тетушки Ю» взлетело облачко дыма, за ним вспорхнула целая стая странных цветных бумаг. Кружась, начала оседать на воду и рифленую поверхность крыла. Рыжие, серые, зеленоватые…
— Это что такое? — изумился Женька.
— Да не поверишь. Валюта. Рейхсмарки. Разрешены у нас валютные операции на текущий период? Наверное, пресечь нужно?
О порядке валютных операций, существовавшем в 1944 году, Женька имел весьма слабое представление. Впрочем, начальница уже выстрелила…
9-мм пуля патрона СП5 весит без малого 17 граммов. Когда она попадает в затылок, ничего хорошего с человеком не случается. Кепи с дядьки слетело, но лысины под ней уже не было. Бандеровец повалился в воду. Остальные замерли. Хлопок «винтореза» они вряд ли слышали. Вероятно, в первый миг возникла мысль о случайном осколке, отлетевшем после взрыва сейфа. Парень-гребец ухватил упавшего в воду за ворот, попытался втащить в лодку. Автоматчик, двинувшийся было к порхающим бумажкам, присел на корточки, вглядываясь в сторону берега.
— Его давай. Старшего, — прошептал Женька. — На крыле…
Катрин молчала. Лязгнул металл. Женька глянул — начальница с безучастным лицом срывала с винтовки крышку. Выдернула направляющий шток — боевая пружина болталась лопнувшими колечками.
Женька выругался.
— Потом, — сказала Катрин, опрокидываясь на спину и какими-то конвульсивными движениями раздергивая шнурки берцев. — Все потом. Сейчас доделать придется. Напортачили.
— Ты что?! — ужаснулся Женька, видя, как начальница, уже скинув куртку и свитер, ножом обрезает неподатливые петли подтяжек.
— Старым лядским способом. Заслужила. Замри…
Через мгновение начальница выкатилась из-под защиты деревьев в самом непотребном виде. Бежала, размахивая голыми руками, на длинных нижних конечностях болтались незашнурованные берцы. Выше была только оливковая майка-борцовка, к счастью, достаточно длинная, чтобы прикрыть черные стринги. Вязаную шапочку старший сержант Мезина снять забыла и выглядела… Дико она выглядела.
Бандеровцы чудную кикимору уже заметили. Застыли в изумлении.
— Ратуйте! Германец у лисе! — заорала Катрин, еще шире взмахивая руками.
Акцент у старшего сержанта Мезиной был не менее ужасающ, чем вид.
Парень и девушка в лодке уставились, одинаково открыв рты. Тело безучастного дядьки погружалось обратно в воду. Только командир бандеровцев, скорчившись на крыле самолета, что-то отчаянно кричал:
— …ляй!
Парень в лодке растерянно оглянулся. Катрин неслась к кромке воды, уже не очень-то размахивая руками, просто стремясь как можно быстрее сократить расстояние.
Хлопнул выстрел — у старшего бандеровца в руке был пистолет. Но для «парабеллума» дистанция была все-таки великовата. Катрин взвыла, уже не панически, а вполне угрожающе:
— Немцы в лесу!
До парня-гребца что-то дошло — потянул со спины автомат, трясущейся рукой дернул затвор…
Очередь загремела, когда начальница уже влетала в воду. Дробно тарахтел автомат, летели брызги — кикимора бухнулась, пропала, уйдя в мутноватую ледяную глубину, а МР все еще вел бесконечную очередь.
Ошеломленный Женька услышал, как с голых крон деревьев сыплются срезанные пулями ветви. Да, с пистолетом-пулеметом местный хлопец умел управляться куда похуже, чем с веслом. Рядовой Земляков уже вскакивал, когда показалось — различил в воде, у самой лодки, относительно светлое пятно борцовки. Не ошибся — взметнулась из воды разъяренная начальница. Неизвестно, где под борцовкой можно нож прятать, но он, нож, бесспорно, был. Катрин ударила клинком в бок незадачливого стрелка, перехватила из его рук МР… Тут начальницу по спине крепко двинули веслом. Автомат Катька не удержала…
По крылу шел бандеровец, тщательно целился из пистолета…
— Взвод, за мной!!! — Женька выскочил из зарослей, размахивая оружием. Правда, «винторез» с раскрытой затворной группой выглядел не слишком убедительно, да и крик вышел не очень оглушительным. Вырабатывать нужно командный голос, вырабатывать…
На миг внимание отвлечь удалось. Застыл на крыле стрелок с поднятым «парабеллумом»… Едва ли командир бандеровцев всерьез ждал, что из леса поочередно начнет выскакивать взвод неведомого противника, но взглянул инстинктивно…
Миг — ничто. Скорость — всё!
Женька несся к берегу, одной рукой все еще грозно потрясая предательским «винторезом», другой же выдергивая из кобуры ТТ…
Катрин яростным рывком качнула лодку — челн перевернулся, сама командирша нырнула, скорчилась на мелководье. Пуля, выпущенная из «парабеллума», тупо стукнула о борт долбленки.
Женька, наконец, вскинул пистолет — ствол ТТ прыгал, заслоняя силуэт самолета. Тут запросто и в Катьку попадешь. Женька все-таки выстрелил. Пистолет как-то странно толкнулся в руку. Похоже, с патронами что-то. Протухли…
Бандеровца на крыле уже не было. То ли выстрел вспугнул, то ли гад еще раньше спрыгнул.
Подбегая к воде, Женька никчемную супервинтовку бросил. Пугать было некого. Занят был противник: юная полесская баба-яга волокла из воды подрезанного парня, а командир бандеровцев бил Катрин. Здорово бил.
Качались двое по пояс в воде. Крепкий высокий мужчина, высокая девушка. Оба безоружные, зато жизнью и инструкторами ученые. И бойца украинского лучше выдрессировали. А может, кулак у него тяжелее был. Уже дважды сержант Мезина под удар попадала, отлетала плотвой оглушенной. Снова ногой достать пыталась, и снова удар мужчина блокировал, рванулся сам. Катька почти уклонилась, но в воде не очень-то распрыгаешься. Преимущества подвижности начальница лишилась. Ушли, сцепившись, оба под воду. Бандеровец еще и в сторону Женьки глянуть успел…
Вот теперь рядовой Земляков холода не чувствовал. Воды по пояс, тормозит… Где они?! Водоворот непонятный, — Катькина босая нога брыкнулась. Не поймешь ничего. Утопит ведь командиршу, скот трезубый!
Начальница продержалась. Вынырнули, рыча и водой плюясь совершенно одинаково. Трещала одежда, Катерина вырывалась, выскальзывала скользкой рыбешкой из хватких мужских лап…
Женька тщательно прицелился и выстрелил в лицо бандеровца. «Тульский» не подвел, дернулся. Вот только в этот миг и сам рядовой Земляков ослеп…
— Ы! Сильно?! — хрипела Катька, тряся подчиненного за ворот «горки».
Темень перед Женькиными глазами малость рассеялась. Начальницу он определенно видел, хотя и в несколько искаженном виде. Вот только лоб болел. Веслом, что ли?
Тряхнула:
— Работай!
Рядовой Земляков попытался сосредоточиться. Так, ушлый бандер лицом вниз плавает. Уделали, значит, общими усилиями. А в руке у нас что? ТТ облегченный — в смысле, без кожуха затвора. Вот что в лоб прилетело. Нет, наверное, не сам кожух, а то бы… Ладно, еще ничего. Глаза целы. Гнилье. И патроны, и упаковка, мать их…
— Ни торкай! Ни дам! — завыли на берегу.
Отползала полесская девка, волокла своего долговязого парня. Тот дышал, булькал розовым. Подходила к ним Катрин с ножом в руке.
— Ни дам! Ни дам! Прочь иди, — застонала девчонка, падая на землю обреченно. Рука за голенище мокрого сапожка сунулась. Тоже нож. Сельский, грубый.
Катрин молчала. Полесская девка с трудом выпрямилась, стерла с остренького лица мышиные хвостики прилипших волос. Крепче сжала нож.
Стояли две девушки, непонятно зачем у болотного озера встретившиеся. Рослая, полуголая, в одном ботинке, почти весь мир повидавшая. И мелкая селянка, вряд ли даже в Ковеле бывавшая. Мокрая, в юбках облипших, в овчинном жилете глупом. Но тоже умереть прямо сейчас готовая. А зачем?
— Чего трясешься? — пробормотала Катрин. — Повязку своему дураку лучше сделай. Кровь потеряет. Не буду я мышей резать.
Женька осторожно потрогал свой лоб. Ссадина приличная. Ладно. Ага, вот и ботинок товарища старшего сержанта всплыл. Очень кстати…
— Мерси, — пробормотала начальница, впихивая ступню в хлюпающий ботинок. — Носок-то тю-тю, и вообще… — Катрин потрогала себя за лицо — левый глаз у нее стремительно заплывал. — Глянь, что с лодкой…
Лодку перевернули, попутно Женька удачно наступил на утопшую «трехлинейку». Начальница живенько вынула затвор, заглянула в магазин.
— Эй, давай сюда! — Женька, придерживая за нос челнок, махнул девчонке. Та молча поволокла хлопца обратно к воде. Пришлось помочь. Раненого уложили в лодку, наполовину полную воды. Ну уж как-нибудь…
— Валите поживей отсюда, — сказал Женька. — Подальше куда-нибудь.
— Вот это точно, — заметила Катрин. — Лучше прямо в Канаду гребите. После войны ответить за все придется.
Женька толкнул лодку. Девчонка, так и не произнесшая ни слова, ухватилась за весло. Хлопец водил глазами, соображал трудно. Тряпье на боку набухало кровью. Отяжелевшая долбленка шла тяжело.
— Ну что, минируем? — довольно громко обратилась к Женьке начальница.
— Так точно, товарищ капитан.
Деньги плавали густо, частью перемешавшись с листами накладных и папками техинструкций.
— Возьми на память тысчонку, — пробормотала начальница, когда сдвигали, стараясь добиться большей естественности, металлический ящик.
— Нумизматической ценности не представляет, — прокряхтел Женька.
«Почту» пристроили под журналом учета боевых вылетов.
— Полагаю, найдут, — задумчиво сказала Катрин.
— Неубедительно, — заметил Женька, лязгая зубами.
— Хрен его знает. Возможно, подействует разнообразие источников. Уж очень нелепо выглядит для дезинформации.
Прохлюпали к берегу. Дрожь колотила все сильнее. Пришлось еще выволочь на берег утопленников и найти на дне «парабеллум». Требовалось создать иллюзию перестрелки между немецким экипажем и националистами. Помогая укладывать в естественные позы убитых, Женька разглядел под курткой у старшего бандеровца регалию. Крест, явно самодельный, кривоватый, подкрашенный уже облезшей краской.
— Глянь, вроде «Крест заслуги». Наверное, сотник какой-нибудь. Серебряный крест. В смысле, серебренный краской.
— А еще какие бывают?
— Золотые и бронзовые.
— Золотой крестоносец меня бы точно утопил, — болезненно поморщилась начальница. — Ты, Евгений, уясни — драться голыми руками совершенно неинтеллигентно. Сколько ни тренируйся, придет какой-нибудь… и утопит в болоте. Все, собираем свою рухлядь и рысим отсюда.
Сидеть на опушке оказалось и вовсе холодно. Спину Женьке грел жилет, но ниже было куда свежее. Начальница возилась с нижней половиной своей «горки», второпях порезанной слишком размашисто. К счастью, долго ждать не пришлось.
— Идут, — сказал Женька, вооруженный оптикой.
В прицел была видна цепочка бойцов, осторожно движущихся вдоль опушки леса по направлению к селу. Рваные маскхалаты, разномастное вооружение — видно, что рейд группы затянулся.
— Дай-ка оценить, — начальница поправила шапочку, глянула в прицел. — Угу, эти найдут. А не найдут, нам к ним вслед выскакивать и орать смысла нет. Навыскакивались уже. Ладно, убеждаемся, что к самолету парни сворачивают, и сами идем стартовать…
Ушли разведчики. Сработали как по нотам и ушли. Женька наблюдал, как страховали товарищей дозорные, засевшие на опушке в какой-то полусотне метров от опергруппы «К». Остальные разведчики проверили самолет, на миг задержались у лежащих на берегу трупов. Угадать старшего лейтенанта Савушкина среди безликих фигур было сложно. Катрин молчала, наблюдая за возней у самолета. Наконец, разведчики, поднимая над головой автоматы, перебрались на берег. Что добыли полезного, Женька опять же разглядеть не мог, но начальница многозначительно хмыкнула. Надо думать, не пустые ушли.
Устала разведгруппа — пошатываясь, бойцы цепочкой двинулись вдоль опушки. Едва ноги волочили. Да, не то что некоторые — два-три часа на весеннем свежем воздухе посидеть, да к горячему душу и ужину вернуться. Собственные промокшие ноги рядового Землякова уже порядком доставать начинали: дрожь сдерживал, но в тепло хотелось.
Катька опустила прицел, с неудовольствием оглядела линзу:
— Мутнеет, что ли? Никакой жизни с этим импортом.
— Может, не в линзе дело. Уже темнеть начинает. Засиделись.
— Замерз, что ли?
— На себя глянь. Пошли. Удостоверимся — и домой. Я, конечно, продержусь, а вот сопли могут и потечь. Да еще дома грипп ходит…
— За что я тебя, Евгений, иногда уважаю, так это за отсутствие склонности к выёживанию, — пробурчала начальница, поднимаясь. — Редчайшее свойство у личного состава, да и вообще у гомо сапиенс.
— Ну, ты тоже не без странностей, — Женька, ежась, запрыгал на месте, пытаясь согреть ноги. — Пошли, нет же вокруг никого.
— Перехвалила, — печально заметила Катрин. — Ты хоть пожитки не забудь.
Двигались, соблюдая дистанцию: впереди Мезина с трофейной винтовкой, Женька и растрепанный контейнер с предательским «импортом» — замыкающими.
На берегу все было без изменений: тела, никому не нужный авиационный пулемет, боеприпасы. Вода прибила к берегу сотенную сиреневую купюру с портретом благообразного носатого господина.
— Бди, — приказала Катрин. — Замри рядом с этими героями и подумай о бренности всего сущего. Только бдительности не теряй.
— Винтовку оставь.
— Щас. Мы уже видели, к чему приводит опрометчивое разделение огневой мощи. Сиди. Мокнуть всем заново совершенно незачем. Я быстро…
Вода тихо плескалась, рассекаемая уходящей к самолету начальницей. Женька присел на землю и постарался примостить контейнер под колени. В принципе упаковка не такая уж бесполезная — от сырости очень недурно защищает.
В тишине чуть слышно журчала вода, погромыхивала обшивка «тетушки Ю» — начальница придирчиво проверяла не лоханулся ли правильный, но жутко уставший Савушкин? Женька посматривал на лес, в сторону села и, стараясь игнорировать, на лежащий в двух шагах сук. Война, чем только людей не убивают. Кстати, «парабеллум» немца исчез. На нашей стороне подобные сувениры ценятся, и разведчики это знают. Ладно, дойти бы им успешно. Мимо села проскочат, дальше опять лесом. Речушка, правда, разлилась непомерно, но пройти можно. Один черт, кругом сырость страшная.
Катрин выбралась из воды, присела, стаскивая берцы.
— Порядок. «Почту» прихватили, надо думать, по дороге всё скурить не успеют.
Начальница вылила воду из ботинок.
— Все вроде. Пора возвращаться к канцелярской работе. Рухлядь нашу бери и…
У Межесыти стукнул винтовочный выстрел. Тут же затрещал автомат. Подхватили скороговорку еще стволы. Среди разгорающейся перестрелки глуховато бухнул разрыв ручной гранаты…
— Плотно, — пробормотала Катерина, прислушиваясь. — Наскочили все-таки. Я, грешным делом, думала, мы малость прищучили здешнее национально-освободительное движение. Сколько же их там?
Перестрелка явно разгоралась. Одна за другой бухнуло несколько гранат. Своим посвистывающим треском влез МГ.
— Кать, а если это мы все спутали? — прошептал Женька. — Влезли и все сдвинули?
— А что было делать? Ждать до последнего? Да ты сам знаешь — такое точечное вмешательство никакого серьезного воздействия оказать не может. Даже на судьбу разведгруппы. Просчитали же…
— Угу. Только, похоже, наши не прошли.
У околицы автоматы захлебывались все яростнее. МГ начал долбить длинными.
— Отходят, — пробормотала Катрин. — Вот, мать их… Сюда ведь отходят.
Опергруппа одновременно взглянула на пулемет: короткий МГ-15, лишенный приклада, с грубоватой пистолетной рукоятью и увесистым вертлюгом опоры, лежал на горке двойных барабанов-магазинов.
— Это же дрель какая-то, — с ненавистью сказала Мезина. — Как его пристроить? Коряга бесполезная.
— Так ведь другого…
— Не нуди! Бобышки взял!
Бежали к лесу. Катрин мычала скверные слова — винтовка на слишком длинном ремне колотила ее по спине, 9-кг пулемет оттягивал руку, а под мышкой был зажат проклятый импортный контейнер. Женьке даже ругаться было некогда: увесистые барабаны оказались жутко неудобными в переноске. Наверняка немцы предусмотрели для них какое-то дельное приспособление для транспортировки, но где то приспособление? Лень «вилоносным» было на самолете толково пошуровать?
Опушка. Темнело, под голыми ветвями уже вовсю клубилась темнота. Эх, чуть-чуть Савушкину не хватило!
Стрельба приближалась. Короткие очереди ППШ, винтовочный треск. Снова пулемет вступил. Опять «шпагин»… Впрочем, у «вилоносных» наши пистолеты-пулеметы тоже могут иметься…
В четыре руки поставили на пулемет двойной магазин — система хитрая: два одинаковых барабана по обе стороны оружия, соединенные общим «мундштуком».
— Да как его удержать-то? — прошипел Женька, тряся рукой, ободранной вредительской крышкой пулемета.
Начальница весьма лаконично поставила подчиненного в известность о том, что именно она думает о немецких пулеметах, приемах стрельбы из них, об авиации и уровне технической подготовки отдельных рядовых Российской армии. Женька в принципе был согласен почти со всем изложенным, тем более что уложить запасные магазины поудобнее оказалось задачей непосильной.
— Брось! — шепотом рявкнула Катрин. — Мы бой вести не будем. Сюда и замри. Наши же с ходу срежут. Да вот так сядь, баран!
Женька сидя ссутулился, опираясь локтями о землю. Подошвой сапога прижал кожух пулеметного ствола к стволу дерева. Начальница вытянулась за пулеметом, безуспешно пытаясь понадежнее установить вертлюг.
— Это вот что за фигня?! — Катрин ткнула пальцем в мушку на пулеметном стволе, почему-то норовящую повернуться вокруг оси.
— Черт его знает. Наверное, сугубо авиационный прикол, — прошептал Женька, но тут начали стрелять у опушки, совсем близко. В сумраке вспыхнул краткий факел на срезе автоматного кожуха. Вдалеке блекло сверкнули ответные выстрелы. Там кто-то неразборчиво кричал, командовал.
Метрах в десяти от затаившейся опергруппы пробежали разведчики. Один прихрамывал, ему помогал товарищ. Прикрывали отход двое.
— … х… оторвемся…
— … у ручья — в лес…
Вслед стукнула пара винтовочных выстрелов, свистнула пуля где-то высоко. Бандеровцы не слишком торопились. Видимо, были уверенны в себе, местность-то отлично знают.
— Так, транзит прошел, — прошептала Катрин. — Следующую группу пропускать не будем. Из местных все-таки, нужно поздороваться, пообщаться. Только не увлекаемся. Отползаем сразу…
Мелькали смутные фигуры на фоне озера. Человек двенадцать, не меньше.
— Шведше!
Катрин в последний момент безмолвно выматерилась, поправила непослушную мушку прицела. И нажала спуск.
Пламегаситель на пулемете имелся. Но какой-то не очень пламегасящий. Женька на миг ослеп, но начальница, очевидно, что-то видела — МГ продолжал свою бесконечную очередь…
Мгновенная пауза.
— Partisanen! Halt! — заорал Женька.
— Пошли! — Начальственный ботинок пихнул переводчика в бедро. Земляков устремился следом за уползающей в кусты наставницей. Пулемет Катька, конечно же, не бросила.
За спиной свистели пули, стучали в неповинные ольховые стволы.
Стремительно отползающая опергруппа уперлась в поваленное дерево.
— Вот. Сразу бы так, с удобствами, — пробормотала Катрин. — Бобышки волочешь? Нет, жадность нас когда-нибудь погубит.
Перекликаясь, постреливали бандеровцы. Это где-то левее, видимо, залегли и подбираются вдоль опушки. Опергруппа поднапряглась и умудрилась поменять магазин на своем специфическом оружии. Теперь пулемет лежал на трухлявом стволе, упершись вертлюгом о влажную кору. Импровизированная «огневая» оказалась метрах в сорока от опушки: простор над болотным озером отсюда едва угадывался.
— В серый свет как в копеечку, — прокомментировала сержантша и нажала на спуск.
Проклятый МГ-«пятнадцатый» скакал совершенно неистово, летели гильзы, гнилушки и лохмотья мха от рассыпающегося бревна. Ствол пулемета рыскал, дурацкая мушка крутилась как ненормальная, и очереди веером разлетались по лесу.
Звякнул затвор, и Катрин бросила сумасшедшую машинку:
— Ходу, Женя!
Пригибаясь, бежали куда-то в чащу. За спиной стреляли, тарахтел пистолет-пулемет. Бахнула граната. В потемках Женька сначала влетел в какую-то залитую водой канаву, потом уронил импортную поклажу. Пришла очень своевременная мысль, что к контейнерам недурно бы и лямки цеплять.
— Стоп! — Катрин замерла. — Замри!
Женька попытался задыхаться исключительно про себя.
— Нас там слева обходить начали, — прошептала наставница. — Может, еще левее взяли?
— Очень может быть, — Женька жадно вдыхал холодный воздух и пытался услышать что-либо, кроме пальбы в стороне озера.
— Эх, Евгений, лес ты любишь, примерно как я Себастьяна Баха.
— Я Баха тоже не люблю. Но по долгу службы… — Женька замер, повинуясь резкому знаку командирши.
— Идут, — чуть слышно прошептала Катрин. — Там, похоже, тропинка…
Женька видел ее смутно белеющее несимметричное, здорово подпорченное кровоподтеком лицо — смотрела вопросительно. Да, решать нужно. Если опергруппа стартанет незамедлительно — от встречи наверняка уклонится. Но прыгать в столь нервном состоянии опрометчиво. Старший лейтенант Толкунов тому свидетель. Нет, Катрин, конечно, направит точно к Базе. У Мезиной ого какой опыт! Но ведь рядовому Землякову когда-то и самому придется…
Женька отрицательно качнул головой. Катрин кивнула — подождем-пропустим.
Угадывающийся шорох, краткая приглушенная фраза… Близко пройдут. Ох, очень даже близко. Катерина показала жестом. Да, там просвет, наверное тропинка. Женька принял винтовку — начальница еще одним строгим жестом приказала не дурить и мягко шагнула в сторону. Женька не увидел — угадал клинок в расслабленно опущенной руке…
Можно так бесшумно ходить? Нет, все-таки дикий человек Катерина.
Снова шорох. Женька медленно и очень плавно поднял винтовку. Сейчас «трехлинейка» вовсе не казалась тяжелой. Расплывчатый силуэт сам собой вплыл в прицел… Один… второй… третий. Все?
Бандеровцы двигались осторожно, прислушиваясь к стрельбе на опушке. Там стихало. Наверное, «швейная машинка», рожденная Люфтваффе, самостоятельно зарядиться и постучать так и не смогла.
Между прочим, Евгений Земляков почти не волновался. Ну, сердце, конечно, колотилось. Но сердце не руки, пусть себе прыгает. А руки и ствол старой «трехлинейки» вели цель… Головная фигура, кольцо намушника стали единым…
Идущий замыкающим бандеровец вдруг стал толще, дернулся, запрокидываясь… Очевидно, издал какой-то звук — идущие впереди оглянулись, возможно, успели заметить, как отпрыгивает от оседающего тела фигура с ножом.
Женька мягко потянул спусковой крючок — толкнулся приклад в плечо. Человек на тропе шагнул в сторону, поворачиваясь вокруг своей оси — ППШ в его руках резанул конвульсивной очередью, прямо под ноги падающего хозяина.
Как упал бандеровец, Женька не видел — передергивал затвор винтовки. Едва успел — проломилась сквозь кусты фигурка третьего, вскинула длинную винтовку… Мелькнуло искаженное ужасом узенькое лицо.
Отчего спуск вовремя не дернул, рядовой Земляков и сам бы сказать не мог.
Стояли. Винтовочные стволы друг друга едва не касались. Дергались губы у ведьмы полесской, смотрела в глаза, палец на спуске, сейчас, сейчас…
Винтовка подскочила вверх, девка и ахнуть не успела — оказалась безоружной, на коленях стоящей. Клинок ножа под подбородком. «Горка-30» все-таки достойная вещь: не человек за твоей спиной стоит, а сущность, в мартовской ночи расплывающаяся.
— Кать… — прошептал Женька, все еще глупо целясь непонятно куда.
Начальница на рядового Землякова не взглянула, стукнула костяшками пальцев по повязанному старым платком затылку пленницы:
— Вот дура. Неймется все? Отрежу сейчас башку глупую и на сук насажу.
Девчонка молчала. Смотрела куда-то в колени Женьке и молчала. С лица ужас ушел — пустое лицо, спокойное. Только замурзанное слегка.
— Кать… — сказал Женька, опуская винтовку.
Начальница еще разок ткнула пленницу в затылок.
— В третий раз встретимся — заспиртую. Для кунсткамеры. Дурища.
Опергруппа двинулась к тропинке. Валялся автоматчик кепка съехала на нос, ППШ крепко стиснут, — Катрин едва выдернула оружие. Второй бандеровец лежал раскинувшись — тускло блестела пряжка, выпиленная из латуни снарядной гильзы, — и здесь трезубец грубовато вычеканен. Подобрав винтовку, Женька обернулся: ведьма болотная неподвижно сидела в кустах. Так и не шевельнулась.
В молчании шли через лес. Открылась залитая водой поляна. Опять болото. Рокотала далеко-далеко артиллерия.
— Дрянная местность, но густонаселенная, — проворчала начальница, извлекая из автомата диск.
— Угу, — согласился Женька, возясь с затвором.
Автомат булькнул в воду, Катрин щелкнула затвором «ведьминской» винтовки:
— Ясное дело. Ровно два патрона. Одна пуля для рядового Землякова. Вторая ему же — контрольная.
— Ладно тебе. Случайность. Бывает.
— Случайная случайность, — начальница швырнула затвор в кусты. — Ты о Кларе Цеткин слышал? К твоему сведенью, под чутким руководством ее и иных спятивших теток мы, лучшая половина человечества, вздумали бороться за равноправие. И мы, между прочим, победили. Так что в следующий раз стреляй.
— Постараюсь.
— Вот дебил джентльмен, — старший сержант Мезина вздохнула. — Что-то мне даже жрать перехотелось. Довели. И до рожи больно дотронуться…
Сутки опергруппе пришлось провести в госпитале. У всего личного состава подозревали сотрясение мозга. Электрогустометрия, офтальмоскопия и прочие приятные процедуры. Не подтвердилось. «Сотрясаться там нечему», как справедливо заметила старший сержант Мезина. Отчеты писать предстояло позже, пока Варшавин ограничился кратким разговором. На окончательно заплывший глаз подчиненной майор старался не смотреть. Рядовой Земляков выглядел поприличнее, но практически одинаковый характер повреждений навел начальника Отдела на самые грустные размышления.
По факту задание было выполнено, но настроение у группы отчего-то было смутным.
— Кать, а зачем это вообще? Смысла не вижу, — спросил Женька, разливая по стаканам второй пакет кефира.
— Полагаю, ты не о данном продукте, — начальница помолчала. — Не знаю я. Болезнь. У нас, собственно, болезней тоже предостаточно. Но мы люди федеральные, широких взглядов и возможностей, посему можем себе позволить болеть разнообразно. А те, с «вилами»… сконцентрировались. Вот сейчас: могли бы себе благородную подагру придумать. Или ожирение. Нет, опять «москали Незалежну душат». Никакого разнообразия.
— Ты вот шутишь, а люди друг друга в болотах убивали. Вот такая вот девчонка и…
— Мы ей оставили время подумать. Может, за океан давно уехала. А может, пенсию ветеранскую получает и на школьных уроках детишкам мозг выносит, рассказывая, как винтовкой и ножом от полка карателей НКВД отбивалась. Неразборчиво так шамкает, но с чувством и душой. Карга старая. Жизнь, Евгений, это темный лес. Летом комары, зимой волки. Бандеровцы всесезонно. И еще уйма всякого разного. Ты знаешь, что животный мир насчитывает полтора миллиона видов? Так, по крайней мере, утверждают британские ученые. Среди этих видов уйма вредных и просто неприятных тварей. Но выморить всех или поглушить гранатами или электроудочкой не представляется реальным. Как-то сосуществовать нужно. Заповедники там, природные парки… Ну, в общем, правозащитники тебе растолкуют. Я только в конфликтах слегка разбираюсь. Лучше скажи: что за пулемет изуверский? Глянуть успел?
Женька кивнул на ноутбук.
— Нормальная машинка. Малость устаревшая, а так вполне. С мушкой, правда, намудрили: флюгерная она, подвижная. Всегда устанавливается ветром в направлении полета. Ну, там есть специальные расчеты траектории и собственной скорости. Зачитать?
— Не стоит. Век живи — век учись, а все равно от удивления помрешь. А бобышки эти что? Патронов по шестьдесят?
— В двойном барабане 75 патронов.
Катрин усмехнулась:
— Во как мы с перепугу. Полторы сотни патронов, и ни в кого не попасть. Мой личный рекорд, однако.
С «Теи»[23] спаслись три человека. Это был первый рейс теплохода. Взрыв сдетонировавших боеприпасов был столь мощным, что обломки надстроек транспорта перебросило через мол в открытое море. Катастрофа была мгновенной. Огромный груз боеприпасов, восемь тяжелых противотанковых орудий, три роты маршевого батальона с пятью офицерами и вся команда, включая капитана «Теи», оказались на дне залива. Шедший за транспортом тральщик R196[24] взрывной волной был опрокинут и затонул через шестнадцать минут. Не посчастливилось и БДБ,[25] шедшей в составе конвоя, — баржу швырнуло на камни волнолома, но большую часть солдат удалось спасти вовремя подоспевшим катерам. Мелькали лучи прожекторов, выли сирены портовых буксиров. Всю ночь продолжались поиски выживших.
Выход конвоя к Севастополю был задержан на сутки. Потрясенная Констанца погрузилась в траур. Говорили о десятках русских подлодок, занявших позиции прямо за боновыми заграждениями, о новых секретных минах, неведомым образом установленных в порту. Прибывшая из Берлина и Бухареста немецко-румынская комиссия проводила тщательное расследование. Циркулировали упорные слухи о диверсии. Говорили, что еще до выхода «Теи» теплоход дважды проверили эсэсовцы и агенты сигуранцы. Потом пошли слухи о сверхмалой подводной лодке, проникшей в бухту.
Набережная — гордость Констанцы — выглядела ужасно. Волны выносили на камни огромные пятна мазута, бессчетные доски от снарядных ящиков и обгоревшие, изуродованные трупы. Теперь оптимистические сводки о бесстрашных действиях Королевского флота, о непоколебимой обороне отборных румынских дивизий и непобедимой 17-й армии Вермахта, прочно сковавших у крепости Севастополь громадные силы большевиков, не слишком ободряли.
Из служебной записки начальника отдела «К»
…Результаты инициативы агента «Най» оценить сложно. Изменения вектора просчитываются. На первый взгляд уничтожение одного из крупнейших транспортов противника является несомненной удачей. Но сам порт практически не пострадал, что говорит об определенной картинности в организации диверсии…
…настораживают попытки агента предугадать наши планы. До сих пор переданные им сведенья оценивались как ценные и абсолютно достоверные. Полагаю, о двойной игре речь не идет, но…
Из личного разговора:
…Вот же, мля, орел-штурмбаннфюрер нашелся. Коминтерновец-подпольщик. Этак он нас в буденовке на Унтер-ден-Линден встретит, хлеб-соль и конспекты «Анти-Дюринга»[26] поднесет. До чего же личность мерзопакостная…
После кинотеатра неторопливо возвращались по Якиманской набережной. Шедевр не впечатлил. Права была начальница — лучше бы просто прогулялись. Москва еще отдыхала, сверкала праздничной иллюминацией и бездумно спешащими автомобилями.
— Я чего-то не понимаю, — жалобно сказала Иришка. — Вы такие профессиональные военнослужащие, а кино едва высидели. Там же все такое громыхающее, танков сотни, самолеты прямо в лицо несутся, генерал-зэк такой весь честный. Ведь страдает человек весь фильм. Там же все так страдали-переживали.
— Несомненно. Я тоже переживаю, — охотно засвидетельствовала Катрин. — Как подумаю, сколько денег на такие съемки угрохали, так такая многотонная жаба шевелиться начинает… Куда там «тигру».
— Вы вот шутите, Екатерина Георгиевна, а танки вам не понравились, — сумрачно заметила Иришка. — Потому что старинные? Или сделаны недостоверно? Можно мне объяснить? Или слишком я тупая и гражданская?
— Нет, ты не гражданская. Ты спецслужебная. Прирожденный чекист-психолог. Все замечаешь. И про танки, и вообще. Взгляд острый, сердце горячее, пятки холодные. Виновата, кажется, наоборот, — начальница усмехалась.
— Совершенно незачем над современной девушкой издеваться, — вступился за подругу Женька. — Нам, Ириш, танки действительно не нравятся. Мы их боимся. Инстинктивно. Вот тот T-IV — это 24 тонны. Едет, громыхает, да еще из пушки и пулеметов норовит пальнуть. Тут с одного такого обделаешься, а на экране десяток в ряд, да еще с хоругвями какими-то нацистскими. Ужас. В кресло вжимаешься, а оно мягкое, ненадежное.
— Ты, Джогнут, врун бессовестный, — надменно сообщила возлюбленная. — Про танки я ради примера сказала. Наврали в фильме, да?
— Есть немножко, — согласилась Катрин. — Это же кино. С прицелом на «Оскара». Там поверят. Спецэффекты — самая актуальная фишка на сегодняшний день. И вообще, клюква полезна для здоровья. Вы ко мне зайдете? Чайку попить, то да се.
— Так мы… покататься вроде хотели, — неуклюже сказал Женька.
— Ну и покатаетесь. Квартира большая, а я тетенька взрослая, бурную юность еще не забывшая, стеснять не буду. К тому же в лимузине Ирины Кирилловны здоровье повредить запросто можно. И ноги-руки в этакой стесненной камасутре вывихните, и машинку развалите.
За стеной мурлыкала музыка, — должно быть, начальница, как обычно, сидела по-турецки на необъятном матраце, стучала по клавиатуре ноутбука, посредством электронной почты общаясь с родными и знакомыми по ту сторону океана.
Военнослужащий срочной службы рядовой Земляков Е. Р. сидел среди развороченных лиловых простыней и сжимал маленькую кисть подруги. Только что совершили совместную жутко рискованную экспедицию в душ, оттого Иришкина ладошка была прохладненькой, словно рыбка из ручья. Точно чекистка. Как там — холодные руки, чистая голова, здоровое сердце? Пятки, наверное, тоже холодненькие.
— Отчего она такая одинокая? — прошептала Иришка.
— Пригласить хочешь? Не пойдет. Тебя бы, вполне возможно, и склонила. А я подчиненный. Не по уставу будет такое извращение.
— Вот ты дебил. Оргий тебе не хватает?
— Пока обхожусь. Слушай, она не очень одинокая. У нее уйма всяких странных родственников, друзей и питомцев. Только распиханы бог знает где.
— Я тебя не расспрашиваю, — прошептала Иришка, как-то чрезвычайно гибко запрокидываясь. — Я тебя никогда не буду спрашивать. Только вы осторожней будьте.
— Конечно, будем. Мы ведь только на штабные учения едем. КШУ[27] называются. Вроде как интеллектуальные соревнования с кратким выездом на природу…
— Я не спрашиваю, — шептала Иришка, обвивая руками шею любимого. Звякнули тонкие браслеты. — Только вернись целым… Ой, вот сейчас можно и не так робко.
Иришкины губы, маленькие и жадные, Женька все-таки не мог не жалеть. Целовал нежно, хотя настаивала девочка на ином. Настояла, конечно…
Бежали привычным утренним маршрутом. Парк уже оделся буйной листвой, по реке скользили первые прогулочные теплоходы.
— Скажи-ка мне, товарищ Земляков, как человеку, пока еще не полностью вошедшему в служебный ритм, — Катрин смотрела на закованную в камень гладь реки. — Так сказать, покайся в неофициальном порядке.
Начальница сегодня действительно в серьезный ритм не вошла, бежала ровно, без изматывающих, сбивающих дыхание, ускорений.
— В чем каяться? — поинтересовался Женька, не дождавшись продолжения.
— Много Ирине Кирилловне выболтал?
— О службе — ни слова. Да она и не спрашивает принципиально.
Начальница хмыкнула:
— Значит, интуиция. Да, Земляков, раз она даже не спрашивает — совсем худо дело. Похоже, абзац тебе, Земляков.
— Я не единым словом. Вот клянусь. Если Иришка и намекает на что-то…
— Нет, не намекает. Ты ее глаза утром видел?
Женька внутренне застонал. Да, глаза. Это было.
Случилось что-то за эти месяцы. Чуткой Иришка стала, прямо непонятно, что теперь с ней и делать.
— Кать, может, ходу поддадим? — не выдержал Женька. — Или у нас сегодня маршрут длиннее? Что-то плетемся.
— Так аккорд у нас. У меня прощальная пробежка, у тебя… Другая физкультурная компания тебя ждет.
Женька осознал. Действительно, завтра улетать ранним рейсом, пробежаться времени уже не будет. А после операции Катрин с Отделом распрощается. Вот черт, как время-то промелькнуло. Выходит, оттого начальница сегодня Иришку и спровадила. В последнее время «товарищ волонтер Ирина Кирилловна» тоже взялась физподготовку подтягивать. Приезжала ни свет ни заря в спортивном одеянии, встречала поодаль от КПП, до парка старалась-пыхтела наравне со «взрослыми-служивыми», потом сворачивала и, срезав по набережной, встречала у моста. За спиной болтался рюкзачок с термосом. Уверяла, что какао домашнего приготовления — напиток особый. Все это довольно забавным казалось. Женька, если честно, смущался, но начальница хоть и подшучивала, но пресечь на корню девичье безобразие не спешила.
— Кать, а ты точно не останешься? — глупо спросил Женька, двигаясь в ногу с наставницей.
— С какой это стати? Без меня не справитесь, что ли?
— Ну… Как-то трудновато Отдел без тебя представить.
— Это без Сан Саныча трудно, — сварливо поправила Катрин. — Без Шурика компьютерного, без КПП вашего дурацкого, без комендачей-шлангов. Они до меня были и вечно здесь будут. А я так — краткий неприличный эпизод истории ВС РФ.
— Ну, ты так не говори…
— Умолк, Земляков. И двинули. Не на пенсию же я выхожу…
Изнемог Женька еще до моста. Прогнала начальница через откос лесистый, затем через гранитный дебаркадер. Куда там паркуру — иной стиль. Шалая она все-таки, начальница…
— Ну и хорош будет, Земляков. Тормози, мирных обывателей распугаем. Ориентир-то временной запомни, — взмахнула запястьем с часами.
Женька, хрипя, попытался кивнуть.
День прошел в шлифовке деталей. На этот раз опергруппе вменялось в задачу лишь сопровождение обратного ввода агента. По сути, фельдъегерские обязанности. Вот дальше там начнется серьезно. Масштаб операции уже не рядовой-сержантский. Отдел «К» наконец выходил на достойный стратегический уровень.
Ночью пришла машина, повезла в Кубинку. В самолете Женька успел вздремнуть. Снился полуостров, ползали по трехмерной карте нелепые тактические значки, червяками извивалась надписи канцелярско-готического шрифта. А вокруг шевелящихся ромбов и стрел бултыхалось море, смахивающее на лужу дешевой акварели. Даже во сне Женька удивлялся, что картонный Крым совершенно не похож на настоящий.
Никакого Крыма внизу не было. Сели в Краснодаре. Машина уже ждала. Вскоре были у моря — база «Берег-3». Шурик-компьютерщик со своей командой аппаратуру настраивал.
Сонная наставница, Сан Саныч и агент Валша — молчаливый невысокий парень, изредка смутно и отстраненно улыбающийся. У Женьки будущий (пусть и мимолетный) начальник вызывал объяснимые сомнения — неадекватный какой-то офицер. Недаром вместе с психологшей в Отдел приходил. Видимо, всеми силами пытались человека в норму привести. Красавице, что мозги призвана промывать, Женька тогда очень мило улыбнулся. Едва ли обманул специалиста — королева психов сделала этак примирительно наманикюренной ручкой: подожди, Земляков, придет время, извинюсь перед тобой прочувственно, объясню, что тогда, в клинике, исключительно добра тебе, глупышу, желала. Ага, очень нужно. Обойдемся. Лучше бы действительно нуждающемуся человеку помогли. А то от таких неопределенных улыбок возвращающегося агента мороз пробирает.
Сидели в тени винограда. Территория войсковой части затаилась в окружении приморских дач. Тихо, мирно, разве что забор чуть повыше. Изредка ветер доносил запах моря.
— Евгений, ты на него не косись, — пробормотала начальница. — Он слабины не даст.
— Кто?
— Командир группы, естесно. Я его знаю. В 41-м мельком видела. Ну и потом слышала кое-что. Собственно, ты и сам слышал…
— Я понимаю. Только он сейчас совершенно отмороженный.
— В анабиозе. Лично я его понимаю. Мы в гости, а он — домой. Отставь сомнения, товарищ Земляков. Лучше скажи, может, нам рискнуть и пожрать немножко?
— Кать, меня после этого «лайнера» военно-транспортного малость того…
— И меня подташнивало. А сейчас чуть проветрилась, думаю — может, это от голода?
1. Техническое сопровождение агента «В7».
2. Наблюдение за проведением начального этапа операции «Зеркало».
3. Сбор и транспортировка документации.
Сроки по отсчету «Кальки»: 22.04.1944 — 24.04.1944.
Общая точка воздействия: левый фланг Приморской армии.
Маршрут: аэродром Багерово — г. Балаклава — аэродром Багерово.
Непосредственное взаимодействие: управление СМЕРШ 4-го Украинского фронта.
Расчет привлеченных сил и средств непосредственно отдела «К»:
1. Агент, командир группы (I фаза) — майор Смирнов В. Н. (В7 — Валша Валерий Николаевич).
2. Инструктор по вводу и технической координации, зам. командира группы (II–III фазы) — ст. сержант Мезина Е. Г.
3. Специалист-переводчик — рядовой Земляков Е. Р.
Переброску осуществляет полевой центр координации «Олимп-3». Ответственный расчетной группы — ст. лейтенант Филиков А. Р.
Стартовую площадку оборудовали на открытом воздухе. Темнели контактные штанги контура, гадюками уползали кабели. Отбывающие переодевались рядом. Мезина шалила, развлекала командира группы, демонстрируя наивные, но дивно сидящие спортивные трусы из неподдельного отечественного ситца. Товарищ Валша должный интерес проявил, — видно, оттаивал потихоньку. Кстати, майорские погоны с голубым кантом командиру шли, — даже ростом как-то выше стал.
Зато саму Катерину в звании понизили — старший сержант. Впрочем, наставницу такими мелочами смутить было трудно — все равно на ее погоны каждый нормальный мужик в последнюю очередь смотрит.
Женька снова возродился рядовым младшим лейтенантом. Вид не очень франтоватый: погоны помятые, кобура потертая. Толмач военно-полевой, заезженный, на носу классические окуляры, чтоб им провалиться, этим профессиональным регалиям.
Личное оружие и снаряжение выдадут на месте. Будут встречающие. Впрочем, особого арсенала и снаряжения операция не потребует. Задача поставлена предельно узко — исключительно транспортировка и оперативно-штабная работа. То есть перевод и своевременный отбор документов для нужд Отдела.
— Мезина, иди-ка сюда! — окликнул из виноградного сумрака Сан Саныч.
— Слушаюсь, товарищ отправляющий! — Катрин одернула гимнастерку и попыталась выполнить строевой шаг.
— Ну-ну, — осуждающе пробурчал начальник. — Евгений, ты тоже на два слова.
Женька поспешно домотал портянку и сунул ногу в сапог.
— Вот, товарищ рядовой у нас свидетелем будет, — вполголоса сказал Сан Саныч. — Позволю себе напомнить старую мудрость: последний бой — он трудный самый. Екатерина, ты намек поняла?
— Не лоханусь. У меня дел по горло. Планов громадьё.
— Замечательно. Но для начала ты все-таки здесь службу закончи без фокусов. У меня мерзопакостное ощущение, что я снова на поводу у тебя пошел. У нас все-таки не агентство космического туризма.
— Я лишней не буду, — пробурчала Мезина.
— Лишним в Отделе буду я, если кто-то из вас не вернется. Евгений, ты как-то интеллигентно присмотри за товарищем старшим сержантом.
— Слушаюсь, — изумленно пробормотал Женька.
Сан Саныч кивнул, отошел к командиру группы.
— Ты, конечно, присматривай, но в границах разумного, — посоветовала наставница. — На щелбаны не нарывайся.
— Я вообще сути не уловил, — признался Женька.
— Гражданская я, — жизнерадостно призналась Катрин. — С понедельника. Приказ есть, но до отдела он вроде как не дошел. Прямо безобразие с этой бюрократической волокитой.
— Э-э… Так я Варшавина понимаю. Может, ты зря… Я в хорошем смысле.
— Понятно, что в хорошем. Не сомневайся. Все будет нормально. — Катрин помолчала, поправила пилотку. — Я обязательно вернуться туда должна. Хоть на день. Понимаешь? Иначе на «гражданке» очень неспокойно спать буду.
— Понимаю. Не переживай. Обычная армейская данность — один невинный срочник и два неадекватных начальника. Один, в смысле одна, вообще не начальник, а сомнительная посторонняя личность.
— Ну, обнаглел же ты, Земляков!
Прорвав «позицию Гнейзенау», прикрывавшую дальние подступы к Севастополю, войска 2-й гвардейской и 51-й армий вышли к главному рубежу немецкой обороны. Попытка взять Севастополь с ходу не удалась. К Балаклаве вышла Отдельная Приморская армия. 18 апреля предпринята первая общая попытка штурма.
Главный рубеж немецкой обороны «Haupt Stellung»[28] — гора Псилерахи (1,5 км северо-западнее входа в Балаклавскую бухту) — 1 км западнее Кадыковки — Сапун-гора — высота 256,2 — Бальбекская долина — высота 76,9 — берег моря в районе аэродрома Бельбек.
417-я сд при поддержке отдельного гвардейского танкового полка вела бои за Гайтаны и Сахарную головку. 267-й сд удалось овладеть селом Новые Шули. 77-я сд безуспешно атаковала Сапун-гору.
На отдельных участках удалось продвинуться на 4–7 км. Взята Балаклава, Федюхины высоты, села Нижний Чоргунь, Кадыковка, Камары.
18-19 апреля 19-й танковый корпус атаковал по Золотой балке в направлении колхоза «Большевик». Отдельные танки, преодолевая минные поля, под ураганным фланговым огнем с Сапун-горы и высоты Горная прорвались к безымянному хутору (1,5 км северо-западнее колхоза «Большевик»). Пехоте закрепиться не удалось. Танки отошли на исходный рубеж (район высот 123,3 и 164,9).
20-21 апреля велись отдельные бои с целью выявления укреплений и системы огня противника.
На 22 апреля обстановка существенно не изменилась.
Активна немецкая штурмовая авиация.
Погода: солнечно, переменная облачность, тепло.
Постарел Варварин. Даже не постарел, а как-то лицом усох. Китель, фуражка, погоны подполковника — все какое-то серое, безликое, словно пыльное. Даже сапоги хотя и чищены, но тускловаты. Молча пожал руку, кивнул Катерине и исчез вместе с Валшой. Надо думать, кратковременный период пребывания группы под командой майора-летуна был завершен.
Прибыли, в общем-то, нормально. Оказались на прибрежном склоне, — до аэродрома каких-то двадцать минут ходу. Шагали в предутреннем сумраке, с моря длинными порывами налетал свежий ветер. Катрин монотонно, скорее для порядка, ругалась — успела зацепить рукав гимнастерки о куст шиповника — «импортная» ткань с готовностью поддалась, светились крошечные дырочки, словно зарядом мелкой дроби форму начальницы подпортили.
— Боевой вид, мадмуазель, — отстранение улыбаясь, утешил Валша.
Теперь высокое начальство сгинуло. Тянулось рыжее, практически лишенное травы, поле аэродрома. Присмотревшись, можно заметить маскировочные сети, что-то тщательно спрятанное, вкопанное и прикрытое. На пустых взлетных полосах выделялись наскоро засыпанные воронки. В стороне нагревались под утренним солнышком изуродованные останки нескольких немецких самолетов. Рядом с поверженными врагами темнел остов сгоревшего «яка».
Основной состав опергруппы устроился в относительной тени низкорослых кустиков терна, разросшегося неподалеку от развалин какой-то старой аэродромной постройки.
Застрекотал двигатель, — вынырнувший, словно из-под земли, У-2 вырулил на взлетную, неловко запрыгал и довольно неожиданно оторвался от земли. Резко ушел в сторону моря, растворившись в еще неярком утреннем солнце.
— Обалдеть, словно с полпинка их запускают, — пробормотал Женька.
— Движок, немножко реек и полотна да пулемет, на гвоздике прилепленный, — сказала начальница, жмурясь на солнечное весеннее небо, — лежала на шинели, являя собой образ законченной бездельницы из штаба БАО.[29] Даже летные эмблемы на чистеньких погонах имиджу соответствовали. Нормальная «легенда». Только вот организационная пауза затягивалась. Тишина стояла тыловая, но все равно какая-то… неуместная.
— Кать, что-то не так у нас пошло.
— Правда? — начальница поправила под головой пухлую полевую сумку. — Склоняюсь к аналогичному мнению. «Стволы» нам не дали — понятно, не до мелочей нашим стратегам. Пить-жрать — это мы не маленькие, потерпим. Но вот что даже почту у нас не забрали — совершенно непонятненько.
— Слушай, наш капитан, в смысле подполковник, вряд ли про группу мог забыть. Он правильный был. Едва ли за год СМЕРШ его так испортил.
— А я о чем? — На солнце глаза Катрин казались невинно светлыми, зелено-голубыми. — Нештатная у нас ситуация. Еще пять минут ждем, потом потащусь я доразведывать. Заодно хоть воды разыщу. Где-то у них кухня и столовая должны иметься. Всё попрятали. Надо же, в первый раз такую жесткую конспирацию вижу.
Ждали в молчании. С внушительным ревом приземлился двухмоторный Ли-2. Еще не успел остановиться, как выскочили техники, подкатила раздолбанная «полуторка». Женька начал подозревать, что аэродром лишь притворяется вымершим.
Пять минут миновало. Ли-2 спрятали под масксетью — самолет стал еще одним рыжим уступом у пологого склона. Мимо опергруппы прошагал худенький техник-ефрейтор, обутый в необычайно шикарные новенькие американские ботинки. Исподтишка глянул на Катрин и поволок дальше замысловатую штангу с десятком звякающих хомутов.
Катрин скептически глянула вслед бравому авиатехнику, села и принялась застегивать воротничок гимнастерки:
— Всё, хорош загорать. Пойду узнаю: может, война уже кончилась?
— Я с тобой.
— Пошли. А то замаскируют тебя здесь — запросто корни пустишь.
Идти не пришлось. Подбежал запыхавшийся сержант:
— Переводчики? Вам приказано к машинам. Только побыстрей давайте.
Махнул рукой, указывая направление, и зарысил назад, даже не обернувшись.
— Выходит, как практически гражданское лицо я никого не интересую? — слегка обиженно пробурчала Катрин. — И зачем нам к машинам?
— Может, к морю повезут? Купаться?
— Не тот сезон. Грязноватое сейчас море.
Капонир был так надежно прикрыт, что опергруппа в него чуть не провалились. Рядом стояла знакомая личность.
— Эй, младший лейтенант, хватай свою красавицу и живо в машину, — нетерпеливо сказал Варварин. — До города вас добросят, дальше сами. Здесь все отменяется. Доберетесь до своего начальства, там разберутся. Живее, живее, шевелитесь!
Женька удавил растерянность в зародыше:
— Есть, живее!
Запомнилось отстраненно-каменное лицо Варварина. Подполковник ждать отбытия не стал, зашагал к блиндажу. Подтянутый незнакомый майор шел рядом, что-то тихо и озабоченно говорил.
Ни фига себе! Женька машинально помог забраться в кузов изобразившей неумелость начальнице. Катрин помалкивала, казалась спокойной. Двое бойцов подняли-откинули маскировочную сеть, грузовик выехал из капонира.
Приказ однозначный. Убираться немедленно. Не нужны оказались. Что такое могло стрястись? Отмена всей операции? У Варварина персональные сложности возникли?
— Вы через пролив, наверное? Попутчиками будем, — усач-капитан со знаками химика многообещающе улыбался Катрин.
Тьфу, хоть кое-что остается неизменным.
— Стой! Стой, говорю! — наперерез грузовику бежал майор Валша.
«Студебеккер» тормознул. Женька, помнящий норов армейского транспорта, успел покрепче вцепиться в борт.
— Товарищи переводчики, ну что за ерунда? Кто обещал мне точный перевод инструкции? — Валша сердито поправил фуражку.
— Приказ у нас срочный, — уныло объяснил Женька. — На базу приказано двигаться.
— Что значит приказано? Кем приказано? Зачем приказано? А мы что, погулять вышли? Перевод новых инструкций сам штаб армии санкционировал. С кого спросят? Катюша, вы же мне по-комсомольски обещали.
— Так я не отказываюсь. Но сами видите… — вздохнула Катрин.
— Давайте под мою ответственность, — решительно сказал Валша. — Тут делов-то на несколько часов. Вечером я вам машину найду.
— Товарищ майор, нам бы ехать, — неуверенно высунулся из кабины водитель.
Валша погрозил пальцем:
— Пасть прикрой, цыганская твоя душа. Думаешь, я твои фокусы в Мелитополе не помню?
— Я что, я ничего. Я молчу, товарищ инструктор, — водитель прикрыл дверь.
— Катя, я вас с товарищем младшим лейтенантом решительно похищаю. Обед и ужин гарантирую, транспорт организую, — Валша улыбнулся. — Но перевод мне позарез нужен. Уедете — только застрелиться останется.
— Ну, раз позарез, то стреляться как-то странно будет! — Катрин, кокетливо придерживая хорошо подогнанные бриджи, села на борт и соскользнула в объятия майора.
Женька подхватил шинель и вещмешок, кивнул капитану-химику:
— Извините, теперь до вечера нам корпеть.
«Студебеккер» газанул, умчался, высоко поднимая легкую пыль. Из кузова смотрели несостоявшиеся попутчики, мелькнуло разочарованное усатое лицо.
— Что вообще-то происходит? — осведомилась Катрин. — Вы мне многообещающий дорожный роман запороли.
— Извиняюсь, — Валша усмехнулся. — У нас возникли непредвиденные сложности. Товарища подполковника срочно затребовали наверх. Диверсионную группу отзывают в Москву. Здесь остается только группа СМЕРШ местного фронтового управления и техники.
— Ловко мы обделались. И главное, изумительно быстро, — пробормотала Катрин. — И что все это значит?
— Все что угодно. Сейчас проведем краткую летучку и прокачаем остававшиеся варианты. Прошу в сортир.
— Куда?!
— Извиняюсь, иную переговорную подобрать не удастся. И так рискуем. В СМЕРШ, знаете ли, коллегами очень дорожат. Просто глаз не спускают. Но в уборную пока под конвоем не водят.
Отхожее место отстроили немцы: аккуратное строение, сложенное из ракушечника. Но внутри было вовсе не так аккуратно. Катрин скрипнула зубами:
— Товарищи мужчины, я вас, наверное, очень стесню.
— Не дури, Катя, у нас всего две минуты, а сюда никто из местных уже не ходит. Наши на природе предпочитают. — Варварин стоял у окошка, курил. Ремень с кобурой висел на шее, на санитарный ужас вокруг контрразведчик внимания не обращал. — Ситуация складывается нехорошая. Меня вызывают неожиданно, практически уже начатую операцию остановили под предлогом неоправданной рискованности. Полагаю, в последние дни мы были слишком настойчивы. Все слишком закрутилось, обоснованную и подтвержденную третьими лицами информацию я подавать наверх не успевал.
— Все отменят? — спокойно поинтересовался Валша.
Варварин хмыкнул:
— На фронтовом уровне отменять поздно. Уже двинулось. Но, видимо, без моего участия основной концерт пройдет.
— Ну и уходите домой, товарищ капитан. Ай, виновата, товарищ подполковник, — Катрин морщилась.
— По-видимому, я нахожусь дома, — отстраненно сказал Варварин. — Обидно из дома уходить. Так, Валера?
— Понимаю, — Валша снял фуражку, поправил короткий несерьезный чубчик. — Ничего, не в первый раз. Отмажешься. Особенно если тут все хорошо пойдет. Люди-то у тебя остались? Уж очень соблазнительно прогуляться и дельце провернуть. Вместе ведь такую красивую акцию готовили.
— Исключено! — Варварин мотнул головой. — Категорически запрещаю. Некем выполнять. Группа месяц здесь готовилась. Личности немцев на аэродроме изучили, инфраструктуру. Позывные, вся связь…
— Подожди. Радист был ваш, местный, он здесь остался. Говорун у нас тоже имеется, — Валша глянул на Женьку. — За водителя кобылы я буду. Справлюсь как-нибудь. Агрегат в готовности стоит, дожидается. Детали проработаны. Как можно отказываться, имея 99-процентную готовность? Формально запрет на проведение операции сверху не поступал. Всего-то дополнительно пара человек нужна.
— Нет. Людей не имеем, да и Земляков тут не в струю попадает. Не готов. Тут специфика. В общем, вы — на базу, а ты своими летными делами займись.
— Постой. Ты уже не командуешь. Я командир группы, посему ответственность беру на себя. Как, Жень, рискнем? Пять минут элегантного риска, и Звезду Героя на грудь гарантирую.
— Героя мне не надо. Если действительно нужно рискнуть, я готов, — пробормотал Женька.
— Нужно — не нужно, — Валша засмеялся. — Изживай интеллигентность, парень. Дай только из сортира выйти — я из тебя советского офицера сделаю.
— Стоп! Вы, товарищи командиры, что-то окончательно от реальности оторвались, — вмешалась Катрин.
Женька с удивлением заметил, что наставница побледнела. Должно быть от смрада клозетного.
— Это как? Просто так взять и самим сунуться? — с угрозой процедила Катрин. — Ты же, майор, по-немецки только «Гитлер капут» удовлетворительно разучил. Да и то с калужским акцентом. А Женька нормальный штатный переводчик. Он с документами работает, а не аэродромы на голый понт берет.
— А в чем разница? — удивился майор. — Сели, разгрузились, погрузились. В чем загвоздка? Что у нас, что у фрицев — чисто рутинная процедура.
— Валера, ты сумасшедший, — отрывисто сказал Варварин.
— Я рисковый. А ты вот все считал-высчитывал, а вечером тебя в камере прессовать начнут, — безмятежно заметил Валша. — А я рисковый, потому и везучий. У меня за эти три года сложности только с дамами возникали. В нашем деле — чем проще, тем лучше. Кать, ты точно такая же. Должна понимать. Поддержи.
— Не буду я поддерживать, — зашипела начальница. — Ты на всю голову трахнутый. А я в каком виде с вами полечу? Овчаркой немецкой, авиапрошмандовкой плечевой?
— А ты на земле подождешь. Сейчас стюардессы не в моде.
— Где я подожду?!
— Заткнулись! — зарычал Варварин. — Никто не полетит. Черт с ним, с «Подскоком».
Не было душевных сил у товарищей командиров от операции «Подскок» отказаться. Уж слишком влек безумный и потому легко выполнимый план. Искушало и то, что дерзкая идея сама собой начала в деталях воплощался. Словно сама судьба подталкивала, помогала. Женька начальство понимал, но когда и сам оказался удачно подвернувшейся деталькой плана… Впрочем, по-настоящему ужаснуться времени не дали.
Варварин убыл, — «дуглас» с несколькими чинами СМЕРШа взлетел еще до полудня и взял курс на север. Кое-что успел подполковник изложить, остальное пришлось самим додумывать. Впрочем, техническая группа, уже месяц готовившаяся обеспечивать проведение диверсии, оставалась на аэродроме, — здесь вопросов не возникло. И оба человека, которых Варварин неохотно передал в распоряжение Валши, не подкачали. Радист, старший лейтенант, воевавший раньше в ДБА[30] и попавший после ранения в контрразведку, был готов идти в дело. В резерве имелся и человек с отличным немецким языком.
На сам самолет Женька старался не смотреть, благо под маскировочной сетью ничего толком и не разглядишь. Подумаешь, кит крылатый, «Железная Анни».[31] Хотя, конечно, к подобным самолетам у рядового Землякова особого доверия не было. Что бы там немцы про надежность этих летающих сараев ни говорили, мы-то тоже повидали…
Голова трещала: план аэродрома «Херсонесский маяк», жаргон Люфтваффе, грузовые документы…
— Ты только что из Франции. Перебросили на аэродром Мамаи, — говорил Стас. — Первый вылет на Крым. Делай большие глаза. Бормочи — так это русские? Русские близко? О, моя бедная мама! Обстановка напряженная, дураков и паникеров у них вполне хватает.
Лейтенант Станислав Дибровицкий на поляка абсолютно не походил. Рыжий, остролицый, длиннорукий, он успел закончить три курса института. По-немецки говорил изумительно — вестфальский диалект. О родителях да почему с 42-го только до двух звездочек дослужился спрашивать было неразумно. Но в тыл немцев Дибровицкий ходил, и неоднократно.
— Сделаем, — сказал Стас, неловко улыбаясь, — несколько верхних зубов у него были вставные, железные, и парень явно смущался своей хищной зубастости. — Главное — не психовать. Это же не по болотам бегать. Самолет, беседа с тыловиками, полет над морем — мечта, а не задание.
— Болото, оно как-то спокойнее, — пробормотал Женька, роясь в огромной кипе немецких бумажек и пытаясь сориентироваться в бесконечных Rechnungen и Kontoauszüge.[32]
— Ничего, ты, главное, очки поправляй и моргай понаивнее. Проскочим, — обнадежил Стас, стараясь не смотреть в сторону сержантши.
Дались им эти окуляры. Хоть чего делай, а в очках все равно будешь гнилой интеллигенцией, достойной лишь брезгливо-снисходительного сострадания.
А товарищ старший сержант терзалась рукодельем. Даже по склоненному светловолосому затылку было видно, что материться Екатерине Георгиевне хочется просто невыносимо. Крепилась наставница. Делом была занята — подгоняла комбинезон. Немец, прежде носивший светлую мешковатую одежку, был роста примерно Женькиного, но в талии гораздо пообстоятельнее. Катрин стремительно ушивала рабочую форму. Получится у нее наверняка надежно, но, как всегда, малость кустарно. Ничего, под шумок сойдет.
— Эй, обер-ефрейтор, напяливай! — начальница с отвращением встряхнула комбинезон.
— Что значит напяливай?! — оскорбился Женька. — А где моя французская нашивка?
Отскочить вроде успел, но штанинами комбеза все равно схлопотал — дотянулась спортсменка.
Потирая плечо, Женька заметил:
— А говорят, вышивание крестиком на благородных дам умиротворяюще действует.
— Только в сочетании с бальзаковским возрастом. На дам помоложе иные занятия успокаивающе влияют. Надевай, говорю, сзади оценю.
Женька принялся натягивать комбинезон, а Катерину позвал командир: Валша вместе со старшим лейтенантом-радистом, призванным на роль второго пилота, возился в самолете. Там же суетились техники. Катрин запрыгнула по короткому трапу в самолет.
Женька присел для пробы — комбинезон движений не стеснял, но на заду порядком пузырился. Ничего, так даже естественнее.
Стас очень сосредоточенно возился с документами.
— Ты не думай, — сказал Женька. — Мы с сержантом просто так. Дурачимся. Я с Катериной не первый раз на задании.
— Я понял, — Дибровицкий на миг поднял глаза. — Мне кажется, я ее где-то видел.
— Запросто, — согласился Женька. — Она девушка запоминающаяся.
— Странно, что до сих пор в сержантском звании.
— Разжаловали, — вполголоса сообщил Женька. — Дерзить начальству просто обожает. Прямо не знаю, что и делать. Ее то к награде, то наоборот. Анархистка.
Стас смущенно промолчал, а анархистка как раз выпорхнула из самолета чем-то нагруженная, и с весьма довольной физиономией.
— Наконец-то, — вздохнул Женька, разглядев пистолеты.
— Тебе «вальтер», он понадежнее, — буркнула начальница и опомнилась: — Если, конечно, не возражаете, товарищ младший лейтенант.
— Мезина, не отвлекай мелочами. У нас сегодня главное оружие — бюрократия, — напомнил Женька.
Начальница в мгновение ока разобрала пистолеты, принялась чистить. Стас изумленно поглядывал, пока напарники не принялись совместно прорабатывать возможные диалоги с будущими «партнерами». Катрин, успевшая привести в порядок оба ствола, в паузе заметила нейтральным тоном:
— Я извиняюсь, товарищи офицеры, но все-таки собачий ентот язык.
— Это великий язык, товарищ старший сержант, — скованно поправил Стас. — Гитлер — это временное отвратительное явление, а Шиллер и Гете останутся у немцев навсегда.
— Вам виднее, товарищ лейтенант. Шиллеры, Шопенгауэры, Рамштайны там всякие. Я по другому вопросу. Если я за самолет отойду и переоденусь, я вас не очень отвлекать буду? Здесь других примерочных нету.
— Да, конечно, идите, — поспешно сказал Стас. — Мы отвернемся.
— Кать, постой, какие переодевания? — испугался Женька. — Ты же здесь остаешься.
— Не угадал, товарищ толмач. Командир мою натуру знает, посему нашли элегантный выход. И реквизит отыскался.
— Немую будешь изображать, что ли? Такой номер не проскочит, сама знаешь. И какой смысл рисковать? Мы сами справимся.
— Что я, клоун-мим, глухонемых играть? И вообще, там-то вы справитесь, а вот на обратном пути? Я не пассажиром лечу. Вдруг подсадят кого? А вы без стюардессы. Стыдобища.
Взлетели перед закатом. Промелькнул высокий обрывистый берег, потянулся зеленоватый простор моря. «Юнкерс» набирал высоту, выше шли две пары истребителей сопровождения. Ровно гудели двигатели, Женька пристроился на неудобном сиденье. От забивших грузовой отсек ящиков и бочек пахло пылью и едкой химией. Да, о характере груза лучше не задумываться. Мюнхгаузену на его фугасном ядре куда спокойнее леталось.
Ничего, зато жрать меньше хочется. За день Женька успел лишь слопать кусок хлеба, щедро намазанный каким-то подозрительным эрзац-повидлом. Похоже, фрицев такой дрянью кормят, чтобы злее были. Хорошо удалось крепким чаем сомнительный бутерброд запить.
Катрин сидела, закрыв глаза. Похоже, начальницу порядком укачивало, но виду она старалась не подавать. Вообще, в идиотской полувоенной форме Катрин выглядела нелепо. Мешковатая юбка, жакет отвратительного покроя, повязка с надписью «Deutsche Wehrmacht».[33] Обуви не нашлось, пришлось оставить яловые офицерские сапоги. Наставница успела хорошенько начистить сапожки, как будто блеск имел значение. Немцы оценить вовсе не успеют, а если успеют… Если успеют, тогда уже Катьке будет все равно. В плен она, конечно, сдаваться не будет…
Тьфу, можно же «выпрыгнуть». Почему-то мозг в очередной раз упрямо отказывается признавать, что есть лазейка. В Отделе при каждом удобном случае напоминали о варианте экстренной эвакуации. По статистике, агенты этой возможностью практически не пользуются. И совершенно напрасно. На трусость такая эвакуация смахивает, но если Отдел потерял две трети агентов при невыясненных обстоятельствах, то как можно делать правильные выводы и исправлять ошибки? Но в «кальке» всем наплевать. Жить и умирать можно лишь в одном месте. Любой агент через год непрерывной работы перестает быть агентом. Остается в лучшем случае союзник и осведомитель. Вживаются люди. Надо понимать, не все агенты, связь с которыми прервалась, физически погибли. Впрочем, сколько их было-то, агентов, за пятьдесят лет существования Отдела? Неполных три десятка. Не работа, а имитация.
Из кабины пилотов вышел Стас, жестом показал — истребители сопровождения отвалили. Понятно, теперь сами по себе. На своих бы ночных охотников не напороться. Завалят в море и присматриваться не станут. Впрочем, последние три дня во всех авиачастях фронта и ЧФ введена особая готовность. Лишних машин в воздухе появляться не должно. Символические налеты штурмовиков и отпугивание немецких бомбардировщиков не в счет. Высокооктановый авиабензин экономят, топлива жутко не хватает. Ленд-лизовский из Ирана везут. Сейчас на всех аэродромах ждут сигнала. Впрочем, дальние бомбардировщики, наверное, уже в воздухе. Что бы ни случилось, штурм начнется. Но и от вас, товарищ Земляков, кое-что зависит. Вернее, от вас и «Железной Анни».
— Жень, ты там с фрицами в дискуссии не вступай! — неожиданно прокричала Катрин. — Кивай согласно, напирай на приказ и срочность. Приказ практически подлинный, радиограмму они получат, нас ждут. Так что дави высокими авторитетами. Что у нас, что у немцев наглость — второе счастье.
— Насчет приказа — Стас этим делом займется. Я только по грузу. Боюсь, запутаюсь. У них там такой складской учет, приход-расход — сам черт ногу сломит.
Катрин ткнула пальцем в дощатый настил грузового отсека:
— Полагаю, сейчас там, внизу, отчетность несколько упростилась. У твоих коллег по Шиллеру нервы тоже не стальные. Под бомбежкой который день сидят.
Женька кивнул:
— Я понимаю. Кать, ты только сама не высовывайся. У рядового состава дисциплина упала, мало ли…
Начальница засмеялась:
— Тревожишься за мою невинность? Тронута. Буду мышкой сидеть, сухариками хрустеть. Если стрелять не начнете. Ты «вальтер» не потеряешь?
Женька похлопал себя по боку, по карману комбинезона, в котором лежал пистолет:
— Не потеряю. И в себя не пальну. Вот ботинки меня доконают.
Начальница глянула на его обувь, покачала головой. Летные ботинки были на размер меньше, но в сапогах, пусть и немецких, бортстрелок выглядел бы странно. Издержки импровизированной подготовки.
— Ничего, доковыляешь. Главное, не задерживайтесь. Что-то я нервничать начинаю.
Из кабины пилотов выскочил Стас, за ним выглянул радист:
— На подходе. Запрос приняли. Командир спрашивает — как настроение?
— Рабочее! — заорала Катрин. — Попроси естественнее сажать, без выеживания. Знаю я его лихость.
Женька и Стас протиснулись к иллюминатору. Сначала тянулась тьма, слабо играющая отблесками луны, — волны моря. Потом левее, на горизонте, заиграли зарницы. Внезапно Женька отчетливо разглядел вспышки орудийных выстрелов. Десятки, может быть сотни.
— Мама моя, где же мы сядем? — прокричал Стас.
— Сядем. Командир знает. — Женька оглянулся к наставнице: — Эх, хотел я к пулемету залезть, на звезды сверху глянуть.
— Я тебя в планетарий свожу! — проорала Катрин. — На немецкий переходите, комедианты.
— Spaß beiseite, — сказал Дибровицкий, поправляя торчащий из-под комбинезона ворот с «птичкой» унтер-офицера. — Wir müssen uns konzentrieren.[34]
— Wie ausgemacht. Ich bleibe beim Flugzeug, du gehst zum Verladungsoffizier.[35]
«Юнкерс» тряхнуло совершенно неожиданно, Женька приложился боком о снарядный ящик, ухватился за ручку над сиденьем.
— Сядь, дубина! — рявкнула Катрин, плотнее упираясь ногами в переборку.
Женька скорчился, десятитонный самолет заскакал козлом, накренился. «Зря по поводу накладных волновался», — успел подумать Женька. Скачки вроде бы замедлились. Рев двигателей стал тише.
— Raus![36] — скомандовал Стас.
Женька справился с дверью. В лицо ударили запахи сухой земли, бензина, горелой травы. Самолет, сильно раскачиваясь, катился по неровному взлетному полю. Вокруг царила непроглядная тьма, только впереди мигал, что-то указывая, узкий луч фонаря. Вдруг все озарилось оранжевым светом, сухо треснул разрыв. На миг Женька разглядел силуэты самолетов, бегущих навстречу людей. Снял с креплений, подпихнул к двери металлический трап. Поправляя непривычную пилотку, оглянулся. Катрин, придерживая висящий на плече автомат, погрозила пальцем и отступила в темноту отсека.
— Не могу знать, что это за штуковины. Приказано не вскрывать. Сопровождающий летит другим бортом. Майор Штирлиц. Там этих контейнеров штук сто, — Женька нервно оглянулся. — Нельзя ли, побыстрее, господин фельдфебель?
— Не трясись, сосунок. Сейчас примите раненых и взлетите. Я все равно не понимаю: код у этой дряни, как у моторного масла, но индекс другой. И куда мы должны это дерьмо деть?
— Не могу знать, господин фельдфебель. Сейчас сядет самолет с сопровождающим, майор вам все разъяснит. Нам было приказано взять только 88-мм и продукты. А контейнеры к нам загрузили только те, что не вошли на борт соседям.
— Черт, что за ерунду вы нам возите? И что ты трясешься? В штаны наделал? Это еще ничего, днем русские накладывали как следует.
Громыхнуло где-то за самолетами. Женька присел на корточки:
— Это дальнобойные?
Тоже пригнувшийся фельдфебель сплюнул:
— Это их ночной бомбардировщик. Пушки примутся за нас чуть позже. Мы на фронте, малыш. Надеюсь, следующим обратным рейсом ты прихватишь и меня.
— Буду рад, господин фельдфебель, — Женька оглянулся — самолет уже заканчивали разгружать. Десяток человек из аэродромной команды работали в молчании, но очень слаженно. Ценили каждую минуту. Снаряды перегрузили сразу на грузовик — он уже укатил в темноту. Контейнеры, похожие на пузатые молочные фляги, выкрашенные защитной краской и промаркированные многозначным индексом, аккуратно составили на две тележки. За аккуратность разгрузки Женька был весьма признателен.
К «юнкерсу» подкатила санитарная машина, выскочил суетливый человечек:
— В первую очередь примите господина подполковника. Проникающее грудной клетки. Где ваш командир, ефрейтор?
— У нас небольшие неполадки с радиосвязью. Сейчас устраняют, — объяснил Женька. — Сколько будет раненых?
— Сколько сможем втиснуть.
Женьке хотелось выругаться. Эвакуация раненых совершенно не входила в планы опергруппы. Пусть уж немцы как-нибудь со своими калеченными сами разбираются. Куда Стас пропал? Не так что-то пошло?
Пистолет давил бок. Если что учуют, взлететь будет трудно. Хотя у Валши что угодно может выгореть. Сел же вслепую на эти рытвины.
Из темноты выкатился вездеход, на миг ослепил вспышкой фар.
— Нельдек, почему здесь раненые? — хрипло закричали из кабины. — Мы должны выпихнуть спецгруз.
— Но у меня в плане нет ничего подобного! — затряс планшетом фельдфебель.
— Выкинь свои подтирки! У этих типов приказ — срочно забрать те ящики. Днем пришла шифрограмма.
Раненых все равно подсунули. Женька помогал поднимать носилки с бессознательным пехотным подполковником. Кое-как уместили несчастного среди опечатанных ящиков. Ящики были увесистые — бумага, плюс тяжкий груз секретов, плюс добротная тара с металлической окантовкой. Черт знает что там за секреты, но раз Найок счел нужным навести на них, значит, цену имеют. У агента еще тот крысиный нюх.
Рядом с Женькой работал Дибровицкий. Взмок парень, пилотка заткнута под погон, рыжая челка слиплась. Набегался, да еще нервничает. Сам Женька уже успокоился: груз сдали, груз приняли, ящики с архивом кое-как закрепили — уже хорошо. В такелажных работах навыков у фальшивых бортстрелков было маловато. Ничего не поделаешь: или в облаках жужжать и в накладных уметь разбираться, или языком противника владеть.
Оказалось, успокоился Женька рано. К самолету приковыляло еще четверо раненых, да еще носилки с лежачим приволокли.
— Мы полностью загружены, — неуверенно сказал Стас. — Сейчас будут еще самолеты.
Артиллерист в расстегнутом мундире, под которым белели бинты, молча начал карабкаться по трапу. Повернулся, оттеснив задом Женьку. Остальные подняли носилки.
— Куда вы? Тут и стоять негде, — заикнулся Женька.
Раненые, также молча, напирали, только фельдфебель с рукой в лубке что-то неразборчиво прохрипел. Солдаты из аэродромной команды наблюдали сочувственно, явно не собираясь вмешиваться.
Помощь пришла с неожиданной стороны. Двое эсэсовцев-автоматчиков, прибывшие с архивом, шагнули к трапу:
— Раненые будут отправлены следующим самолетом, — отрывисто сказал унтершарфюрер в камуфляжной куртке с закатанными рукавами. — Здесь груз особой важности. Исключение только для господина подполковника.
Кто-то из раненых пробормотал о «загаженных штанах».
— Назад! — негромко приказал напарник камуфлированного. Отчетливо щелкнул предохранитель автомата — у роттенфюрера был новый МР-43.
Раненые молча развернулись и поплелись в темноту. Лежащий на носилках не подавал признаков жизни.
Приглушенно протарахтело над головой. Тут же громыхнула слева бомба. С опозданием ожили прикрывающие аэродром прожектора и зенитки. Автоматчики подвинулись ближе к трапу. Камуфляжный продолжал держать оружие наизготовку. Женька сообразил, что уж эти-то двое явно намереваются своевременно покинуть «непоколебимую крепость Севастополь». Логично — груз особый, сопровождать его надлежит и в воздухе.
Стас глянул вопросительно. Женька пожал плечами — справимся как-нибудь. Их всего двое, раненого подполковника в расчет можно не брать.
— Унтершарфюрер, мы еще кого-то ждем? — спросил Стас. — Приказано как можно быстрее взлетать.
Эсэсовец едва глянул, качнул стволом автомата.
Неожиданно двигатели «юнкерса» заурчали, винты начали взбивать воздух. Охранники резко оглянулись. Женька сделал успокаивающий жест: все нормально, сугубо техническая процедура. Двигатели между тем набирали обороты.
— Спроси там! — проорал Женька сквозь рев, кивая в сторону кабины.
Стас исчез, тут же вернулся:
— Эй, пехота, нам приказано срочно взлетать!
— Мы должны ждать, — прохрипел унтершарфюрер. Его напарник взялся за трап, явно собираясь подняться внутрь.
Женька оперся плечом о проем двери, якобы вглядываясь в сторону последнего разрыва, нащупал рукоятку «вальтера». Два выстрела в головы, и всё. Справишься, Земляков.
— Вот они! — крикнул роттенфюрер, глядя куда-то в темноту. К самолету подкатила кургузая легковушка. Выскочили двое, бросились к трапу. Камуфляжный охранник, помогая офицеру подняться, швырнул внутрь самолета чемодан, роттенфюрер подсадил женщину в военном, чересчур длинном плаще.
«Во дают», — ошеломленно подумал Женька, притиснутый к ящикам. Двигатели взревели, самолет медленно покатил, опасно раскачиваясь на неровностях взлетной полосы.
— Трап! — вопил Стас, пытаясь отстранить здоровяка-автоматчика от двери.
Общими усилиями втянули трап и задраили дверь. Моложавый майор, судя по выпушке погон горный егерь, обессиленно упал на неудобное сиденье. Дама вжалась в промежуток между ящиками, машинально пыталась оправить полы плаща. Автоматчики ерзали, протискиваясь в хвост самолета. Повалились на ящики с приглушенными проклятиями, — самолет сильно тряхнуло, едва не опрокинуло. И тут же перестало трясти — взлетели. Женька поднялся с четверенек, — хорошо хоть ящики на спину не посыпались. Немка держалась за ушибленный лоб.
— Ефрейтор, черт возьми, очнитесь и разместите нас как-нибудь! — прокричал майор.
Женька вспомнил, что ефрейтор — это, собственно, он сам.
— Сейчас, господин майор, одну секунду.
Стаса не было, Женька, качаясь, добрался до двери летной кабины. Диверсионная группа дружно пялилась куда-то в сторону левого крыла.
— Эй, у нас полно пассажиров! Сейчас придется объяснять, почему мягких диванов не предоставили, — пытаясь не орать, сообщил Женька.
Все зачарованно продолжали пялиться за борт, только радист стянул с головы один из наушников:
— Ты только глянь…
За левым крылом было светло. Поднималось облако белого мерцающего света — чудовищный коктейль сгущенного керосина, пальмитиновой кислоты, щелочных металлов и еще черт знает чего сработал. Казались крошечными насекомыми силуэты самолетов на аэродроме: остроносые гниды «мессершмиттов», носатые «фоккеры»-штурмовики, мерзопакостные «штуки», только что приземлившийся грузовой «юнкерс». Сиял живой огонь, тек узкими языками к краю взлетной полосы, к Казачьей бухте.
— Твою… минута какая-то оставалась… — пробормотал завороженный радист.
Женька опомнился:
— У нас в хвосте двое автоматчиков. Еще майор с пистолем и чучундра какая-то.
— Иду, — Катрин, не отрывая взгляда от стекла кабины, сдвинула предохранитель «парабеллума».
— Эй, тут осторожнее нужно, — побледнел радист.
— Справится девочка. Со стволом родилась, — безмятежно заметил Валша. — Насчет баков…
— С первого раза усвоила, — сварливо заверила Катрин. — Парни, по крыльям не стрелять. Автоматную стрельбу вообще забудем.
Стас достал пистолет:
— Может, до посадки подождем?
— Обязательно, подождем. Если фрицы не сообразят, что не на тот рейс уселись. Я их краем глаза видела, но, похоже, ушлые… — Катрин сунула «парабеллум» под жакет. — По обстоятельствам, мальчики…
Стас принес пассажиру и даме относительно чистый брезентовый чехол, показал, где фляга с водой. Майор уставился на возникшую Катрин:
— Russin?[37]
— Persönliche Bitte des Herrn General,[38] — нагло заверил Женька.
— Generals Konrad?[39] — изумился майор.
Женька дипломатично и многозначительно пожал плечами. Лучше не уточнять. И так сплошь дурная импровизация.
Катрин присела у носилок, обтерла влажной тряпкой губы раненого. Подполковник в сознание не приходил, дышал тяжко, лопались на губах крошечные пузырьки. Самолет вибрировал, — уходили от аэродрома, прижимаясь к самому морю, — вверху, над Херсонесом, начался ад. Еще был виден белый мертвенный свет «маяка», над ними панически шарили по небу лучи прожекторов, мелькали силуэты многочисленных самолетов. Вспухали чудовищные разрывы.
Женька устроился у иллюминатора. Автоматчики выглядывали из-за ящиков, пытались разглядеть русскую. Что-то не расслабляются. Нехорошо.
Женька свесил голову:
— Raucht bloss nicht.[40]
Пятнистый оглянулся, эсэсовцы зашептались. Снова уставились в спину светловолосой русской. Как Катька может вытерпеть? Чувствует ведь, она вообще к взглядам страшно чуткая.
Может, обойдется? Просто глазеют на красивую девушку. Фронтовики изголодавшиеся. Хотя эта, немецкая, тоже нечего. В плащ кутается, но видно, что эффектная. Волосы красивые. Хотя у Иришки рыжесть поприятнее будет. Эта лисичья какая-то…
— Sie hat eine Pistole! Partisanin![41] — закричала лисица с ужасным акцентом.
К сожалению, автоматчики ее поняли. Пятнистый откинулся за ящики, его товарищ дернул из-под ног автомат.
Женька выстрелил ему в спину. Еще раньше Катрин успела дважды выстрелить — из-под руки, практически не разворачиваясь. Череп роттенфюрера разлетелся кровавыми брызгами. Женька успел заметить отверстие у него между лопаток, оставленное своей собственной пулей, но тут из-за ящиков высунулся угловатый ствол МР-43…
Каким чудом удалось успеть свалиться вниз, Женька так и не понял. Скорчился за пирамидой ящиков. Над головой взвизгивали, рикошетили пули. Короткая очередь показалась нескончаемой. Женька крепко рассадил правую кисть об окованный угол ящика, «вальтер» в руке почти не ощущался. Пальнуть поверх ящика? До «пятнистого» метр с небольшим. Сквозь ящики прошьет?
Содрогнулась пирамида ящиков, — сапог едва не задел Женьку по уху, — мелькнули коленки, обнаженные вздернутой форменной юбкой. Катрин что-то крикнула, — Женька не расслышал, вскочил на ноги. Успел увидеть, как начальница отбивает-поднимает автоматный ствол вверх. В полумраке плеснул факел короткой очереди, испятнал обшивку потолка горстью пробоин. Катрин сцепилась с «пятнистым». Тот прохрипел непонятную гадость, пытался упереться ладонью в подбородок девушки, отшвырнуть, но сержантша держалась как клещ, давила на горло локтем. Женька дотянулся до автомата, вывернул из руки эсэсовца.
— Назад! — зарычала Катрин, каким-то чудом удерживаясь на крепком мужчине.
Куда назад?! А, майор…
Женька метнулся назад по узкому проходу. Ящики раскачивались — Стас и немец-майор пытались вдолбить друг друга в секретный груз. Дибровицкому приходилось плохо: на нем сидела еще и баба, двумя руками драла за волосы.
Чуждую дамочку Женька отшвырнул, ухватив за плащ, немца тщательно — не дай бог серьезно повредить, наверняка пригодится — приложил прикладом. Штурмовая винтовка, так похожая на «Калашников», в руках казалась куда как увесистее. Майор, схлопотав по затылку, ахнул и обмяк. Баба, растрепанная, но все равно на удивление красивая, неловко сидела под сиденьем, одной рукой копалась под плащом, другой прикрывала разодранный на колени чулок.
Глупо, но парни отчего-то завороженно смотрели, как она достает оружие. Из плаща появился короткоствольный револьверчик. Игрушечный такой — Женька такие только в кино видел. Красавица, скривив губы, трясущейся рукой вскинула игрушку. Дибровицкий, нашаривший под ящиками свой пистолет, почему-то так и не попытался выстрелить первым. Да и сам Женька вскинул автомат, пытаясь прикрыться прикладом, лишь когда коротенький ствол поднялся на уровень груди.
Катрин неслась по проходу, словно на тренировке огибая ящики и растяжки креплений. Подошва сапога отбросила руку с револьверчиком, ломая пальцы, расплющила кисть о переборку. Закричать женщина не успела — сержантша ударила ее в лицо. Открытой ладонью, но так жестоко, что голова нежеланной пассажирки врезалась в борт, из накрашенного рта брызнула кровь.
— Рыцари, мля! — проорала Катрин, запихивая «парабеллум» под растерзанный жакет. Пуговицы на нем отсутствовали, ниже было еще хуже: юбка лопнула по обоим швам, блузка свисала драными полами.
Дверь рубки приоткрылась, высунулся радист с автоматом в руках.
— Мы в норме! — проорала Катрин, подтверждая знаком.
Радист хотел что-то прокричать, но тут «юнкерс» резко завалился на правое крыло. Старлея отбросило в глубь пилотской кабины, остальные покатились к борту. Женька врезался головой в поясницу командирши, Катрин охнула, хватаясь за ноги Дибровицкого. Под натужный рев двигателей кое-как разобрались. Самолет продолжал идти с пугающим креном, Женька с ужасом видел, как кренится штабель ящиков. Раздавит каким-нибудь сверхсекретом…
«Юнкерс» свалился в столь внезапный обратный вираж, что все покатились к грузу. Штабель, слава богу, пока устоял, но что-то трещало, лопалось.
— Собьют, на хер! — орала Катрин, сжимаясь за ящиками.
Женька, потрясенный, увидел светлые пулевые отметины на ящиках. Следующая очередь прошла выше, ощущались лишь толчки пуль в корпус самолета.
Истребитель, и, наверное, не один. Черт, свои прицепились…
Валша вытворял что-то невообразимое. Транспортник, скрипя всеми своими дюралюминиевыми листами и трубами, свалился в пике, едва не зацепил носом воду, пронесся над темными волнами. Пилот стремился прикрыться кручей берега, и паре Пе-3бис из Особого полка ВВС ЧФ было сложно вновь выйти в хвост транспортнику. Но у пилотов ночных истребителей опыта хватало, да и чувствовали они себя уверенно. Тень громоздкого «юнкерса» отчетливо выделялась на фоне волн, и в помощи бортовых станций «Гнейс-2М»[42] никакой необходимости не было. Ночные «пешки» ушли выше, дожидаясь, когда «немец» проскочит мыс.
Идиотизм, но в самолете чувствуешь себя голым. Залечь негде, ползти некуда, гранату не бросишь…
— К пулемету! — орала Катрин.
— Так свои там…
— Пугнуть, дубина!.. — начальница попыталась протиснуться к пулеметной турели, ударилась о ящики.
Женька попробовал двинуть следом, упал, покатился, ухватился за плащ румынки. Женщина пришла в себя, держалась за подбородок, что-то говорила. Глаза, полные слез, даже в полутьме были колдовски красивы. Женька, цепляясь за брезентовые ремни, встал. С опозданием понял, что никакая она не немка и не румынка. Молится и матерится на родном…
«Пе-3» упали на добычу поочередно. От первого тяжелого истребителя «юнкерс» ушел, опасно довернув к береговому обрыву. Но вторая «пешка» словно этого и ждала. Огненные трассы двух пушек и двух пулеметов перечеркнули левое крыло и гофрированный фюзеляж «юнкерса».
Обе тусклые лампочки в грузовом отсеке погасли. Один из проклятых ящиков двинул Женьку между лопаток, бедро дернуло болью. Кто-то кричал… Женька автоматом отпихивал от себя ящики, что-то нетвердое. А, майор… Вроде шевелится… Черт с ним… Катька где? Что-то мягкое… Комбинезон… Стас… Спина мокрая… вздрагивает… Тон двигателей «юнкерса» изменился. Самолет содрогался.
Кто-то упал рядом. Катька…
— Что? — заорала начальница, хватая за плечо.
— Стасик. Ранен он…
— Горим, Женька. Мотор…
В иллюминатор заглядывало, дрожало оранжевое зарево. Ясно, как днем, виднелась ребристая обшивка крыла.
— Валша посадит… перевязать бы…
Катрин с силой отпихнула:
— Дверь, Женька! Открывай…
«Юнкерс» кренился, и Женька просто всем существом чувствовал, какого труда пилотам стоит удержать машину от падения. Полез-покатился к двери, нащупал рукоятки. В отсеке стало светлее из-за огня, дрожащего на крыле…
Да открывайся же! За спиной кричали. Женька, срывая ногти, отдраивал дверь. Поддалась, проклятая…
Хлестнуло соленым холодным ветром. Неслась, тускло сверкая, вода. Билось мутное отражение двигателя-факела.
— Приказано прыгать! Разобьемся…
— Да он охренел! Куда?! Берег где?
— Рядом. Командир пока машину держит! — кричал, пытаясь перекрыть свист воздуха, скрежет двигателя и дребезжание металла, старлей-радист. — Приказ…
Женька с ужасом смотрел на несущуюся безумно далеко под крылом воду.
— Прыгай, приказ! — хрипло кричал старлей, тряся Катрин за плечи.
— Ах, вашу… — командируй отпихнула радиста. — Женька, пошел!
— Ты что?! Я ж в лепешку! А Стас?
Катрин пнула-подсекла под колено и толкнула в дверь. Женька пытался ухватиться за проем, но был уже в воздухе… Мгновенно развернуло — успел увидеть промелькнувший хвост «юнкерса».
Завопить не успел — это и спасло. Вода оказалась неожиданно близко. Бахнулся боком. Сдавило со всех сторон плотным холодом. Оглушенно замолотил руками и ногами. Вынырнул. Во тьме трепетал тусклый факел уходящего самолета, уносило к звездам длинный шлейф дыма. Женька не успел выплюнуть горько-соленую воду — факел встретился с водой, подскочило над волнами горящее крыло, поднялся фонтан воды. Победно проревели где-то в высоте истребители.
Всё.
Женька попробовал вынырнуть повыше, оглядеться. Однообразные горбы волн. Тихо-то как, только плеск безразличный. На дне еще тише. Главное, не паниковать. Что Катька бы сделала? Определиться, сообразить, куда плыть. Плыть. Ничего иного не остается. Валша уводил самолет от Херсонеса. Берег был слева, значит, шли на восток. Звезды… Звезды на месте. Ориентируемся…
— Евгений, твою… — неразборчиво кричали из темноты.
Женька хлебнул воды, вынырнул и завопил:
— О-го-го! Здесь я!
Белые всплески, смутный шарик головы.
— Чего молчишь? Я ору, ору… — возмущалась Катрин, отплевываясь.
— Не слышал. Один плеск, — прохрипел Женька, всматриваясь — не приглючилось ли?
Нет, она. Взъерошенная, со щекой расцарапанной, но деловитая.
— Поплыли, Земляков. Долговременные морские купания без тренировки крайне вредны для здоровья.
— Кать, а берег-то где?
— Вон он, берег, — сердито прохрипела начальница. — Присмотрись, сам увидишь, если не ослеп. Но сначала нашего радиолюбителя попробуем отыскать. Он где-то недалеко плюхнулся. Как наподдал мне ногой, так и сам следом кувыркнулся…
Старшего лейтенанта отыскали минут через десять. Женька вдоволь накричался и наглотался воды. Радист то ли сломал, то ли вывихнул руку и с трудом держался на воде. Катерина ныряла, стаскивала с него сапоги. Плавала она уверенно, Женька тоже пришел в себя. Буксировали охающего и отплевывающегося старлея. Все было просто и ясно. Берег недалеко, — Женька удивлялся, как сам не разглядел темную гряду, изредка подсвечивающуюся далекими зарницами разрывов. Судя по всему, приводнились довольно далеко от Севастополя. Можно было надеяться, что берег здесь уже свои контролируют, но всякое может быть. «Вальтер» в кармане комбинезона колотил по ляжке, бедро другой ноги на каждое движение отзывалось саднящей болью. Ничего, главное, живы.
Впереди шумел, накатывался на камни прибой.
— Теперь, мальчики, щекотливый момент, — пробулькала Катрин.
Еще дна не успели нащупать, как от камней, омываемых пеной, закричали:
— Стой! Хенде хох! Плыви сюда, или стрелять будем! Фирштейн?
— Выплыву — я те дам «фирштейн», — в голос посулила Катрин. — Полиглоты хреновы.
У начальницы и старлея сохранились не успевшие окончательно размокнуть удостоверения. У Женьки в карманах имелись только немецкие накладные, но чего ждать от лопуха-переводчика? Стрелять и бить морду не стали, — начальницы, естественно, заслуга. Юбку она пожертвовала Нептуну, блузка и «парабеллум» вызывали законные подозрения, но морпехи все равно представляли немецких шпионок как-то иначе. Наверное, сапоги и сатиновые, до боли знакомого пошива спортивные трусы послужили неоспоримым доказательством принадлежности к Красной Армии.
Связь со штабом армии у командира бригады имелась, и через полчаса Женька и начальница сидели, кутаясь в плащ-палатки, и пили чай. Приплелся в блиндаж и старлей-радист, — сустав ему вправили, а сострадательные моряки нацедили кружку спирта.
Очки в кармане комбинезона сохранились. Женька нацепил окуляры и стал рохлей младшим лейтенантом. Такого по плечу похлопывают и тут же забывают. Рядом ведь громоотвод сидит — взъерошенный, очаровательный, под плащ-палаткой голые ноги не очень старательно скрывающий. Ну и чудесненько. Рядовому младшему лейтенанту Землякову очень требовалось время в себя прийти.
Ночной удар по аэродромам Севастополя наносился пятью полками авиации дальнего действия, поддерживаемых силами 8-й воздушной армии и ВВС ЧФ, — здесь в воздух было поднято все способное летать ночью. Баллоны с горючей смесью, подорванные радиосигналом, сыграли роль негасимого маяка-ориентира, видимого с расстояния в десятки километров. Первыми отбомбились Пе-8 и «митчеллы». Поднять с аэродрома истребители немцы не сумели. Два советских самолета-корректировщика, подошедшие со стороны моря, засекали огонь зенитных орудий. Следующий удар «бостонов» и Пе-2 произвел сокрушающее воздействие. Затем к Херсонесу подошла третья волна бомбардировщиков. Почти бездымное белое сияние горючей смеси на северо-западной оконечности полуострова служило отличным ориентиром. Сбитые «пешки» и «бостоны» падали в море и на аэродром, уцелевшие машины уходили на новый заход.
Несмотря на яростную бомбежку, из шести десятков самолетов, находящихся на аэродроме Херсонеса, была уничтожена едва ли треть: в основном «штуки» и штурмовики. Но взлетная полоса была выведена из строя. Ошеломленные немцы пытались тушить горящую технику и спешили восстановить взлетную полосу — сделать ее хотя бы частично пригодной к приему самолетов. Озеро белого огня все еще сияло, и потушить его было нечем. В небе дребезжали У-2, сыпали мелкие бомбы. Аэродрому в Бельбеке досталось гораздо меньше, но там взлетная полоса уже находилась под постоянным артиллерийским обстрелом, что практически исключало использование аэродрома немцами.
На рассвете Херсонесский аэродром подвергся новому удару. Три полка штурмовиков, за ними Ил-4 и Пе-2. Вторую волну вновь создали штурмовики и бомбардировщики ВМС ЧФ.
В 8.15 была перехвачена и расшифрована радиограмма штаба «Береговой эскадрильи Крым». В ней сообщалось, что аэродром Херсонеса выведен из строя минимум на двое суток. В ответной радиограмме штаб 17-й армии ставили в известность о том, что в 5.30 советская авиация подвергла массированной бомбежке аэродромы юга Румынии. В 5.45 был разбомблен аэропорт в Констанце, там погиб генерал-майор Шумахер, отвечавший за подготовку румынских летчиков. Предположительно для налетов штаб советских ВВС использовал бомбардировщики и истребители двух воздушных армий. От действующего начальника «Береговой эскадрильи Крым» решительно требовали возобновить прием самолетов на Херсонес в течение ближайших суток.
За сутки привести в порядок взлетную полосу было невозможно. Кто мог знать, что тяжелые русские бомбардировщики будут кидать на каменистый мыс тяжелые ФАБ-1000? Штаб «Береговой эскадрильи Крым» собирался сделать все, чтобы следующим утром поднять в воздух хотя бы истребители.
Но суток у немцев не было. В 9.00 войска 2-й гвардейской, 51-й и Отдельной Приморской армий начали общий штурм.
Погода: солнечно, тепло. Море — волнение 2 балла.
Части 2-й гвардейской и 51-й армий начинают атаку в направлениях — станция Макензиевы Горы — совхоз имени Перовской.
Части Отдельной Приморской армии атакуют вдоль Золотой балки между Кадыковкой и Новыми Шулями.
Женька скрипел зубами. Заноза обнаружилась только утром, когда начальница разглядела, что поднадзорный прихрамывает. Теперь Женька сидел без штанов перед двумя девушками и старался не орать.
— Сейчас, сейчас, миленький. Потерпи немножко, — приговаривала санинструктор — миловидная херсонская девчонка.
— Он потерпит, — заверила Катрин, на всякий случай придерживая подопечного за шею.
— Ой-ой-ой! — Женька старался не смотреть, но по ощущениям выходило — прямиком бедренную кость норовят выдернуть.
— Вот какая! — торжественно объявила херсонка Оксана.
Пинцет у нее был здоровенный, но заноза еще крупнее. Огромная такая щепка, с одной стороны побуревшая, с другой сохранившая защитную краску. Ужас! И как ногу насквозь не проткнула?
Женьке стало нехорошо, и он зажмурился.
— Вот и умница, — умильным голосом сказала Катрин и погладила по макушке. — Поскулил чуть-чуть, сопельки пустил и умолк.
— Злая ты, — с чувством пробормотал Женька. — Садистка пиратская.
Оксана засмеялась.
— Что, пираты уже не люди? — обиделась Катрин, одергивая новенькую тельняшку.
Чудом не утопшую опергруппу слегка приодели. Женьке досталась ношеная, но чистая солдатская гимнастерка и бриджи на размер побольше, чем нужно. Обувью не снабдили — немецкие ботинки выглядели прилично, и никто их менять не собирался. Ладно, главное, вымокли, разносились, уже не жмут. Хотя в комплекте с коротковатыми бриджами… Видок не самого крутого коммандос, чего уж там скрывать.
Впрочем, начальница выглядела примерно так же, разве что сапоги поприличней и новенькая тельняшка — подарок свежеиспеченных поклонников из штаба 255-й БрМП.
— Ничего, ваш переводчик парнишка закаленный, — сказала Оксана и заглянула в очки гостя так проникновенно, что Женька забеспокоился. Конечно, Иришка девушка современная и продвинутая, но как-то не хочется ей врать и умалчивать…
— Во дают! — Катрин прислушалась к плотному гулу артиллерии. — Стволов двести на версту работает.
— Да, скоро и мы сдвинемся, — Оксана окинула взглядом узкий блиндаж, украшенный выдранным из журнала пейзажем какого-то немецкого города. — Торбу я собрала, хлопцы мои изготовлены. Вот только ждать невмоготу. Я в Севастополе и не бывала ни разика, а братва так и ждет города. Ой, батюшки, а продезинфицировать?! Що молчите, товарищ молодший лейтенант?
— Не надо меня дезинфицировать, — взмолился Женька.
— Умолкни, мученик, — приказала Катрин.
— Мы зараз комплексную терапию, — заверила Оксана. — Мигом никаких последствий…
Раствор «бриллиантинового зеленого» жег похуже серной кислоты. Оксана ловко бинтовала пострадавшее место. Женька ерзал, дышал сквозь зубы, было и больно, и стыдно, потому, когда протянули кружку, отказываться не стал.
— Давайте, с компотиком, — сказала санинструктор.
— За победу, за то, чтобы руки-ноги и все остальное цело было, — Катрин взболтнула алюминиевый «бокал».
Спирт пошел хорошо. Женька даже удивился, запил сладковатым компотом из сушеных груш, взял сухарик.
— Спасибо, Оксаночка, — сказала Катрин, хрустя сухарем. — Пойдем мы, а то начальство обидится.
— Вы пообережней, «ганс» злится, отстреливается. Брата придерживай, он у тебя рассеянный.
— Этот-то? — начальница кивнула на Женьку.
— А разве не брательник? — улыбаясь, спросила Оксана. — Сходственны. Не по обличью, а так.
— Так он у меня троюродный. Седьмая вода на киселе. Ладно, пойдем, кровинушка…
Пришлось лезть по откосу — штаб бригады располагался рядом с развалинами генуэзской крепости. Морпехи обещали связаться с фронтовым управлением СМЕРШ. Катрин считала, что нужно для очистки совести поинтересоваться, не вернулся ли подполковник Варварин? Операция прошла неудачно, но, возможно, ему детали произошедшего требуются. Хотя, скорее всего, закончилась карьера контрразведчика.
Дозвониться до фронтового управления пока не удалось, хотя начальник связи клятвенно заверял, что вот-вот добьются. Женька сидел в какой-то каменной выемке, — вокруг торчали камни, — то ли остатки древнего Чембало,[43] то ли окопчик, вырытый во время войн поздних времен. Высовываться не рекомендовалось — с горы на западной стороне бухты изредка постреливали немцы. Женька смотрел в другую сторону, — там, за тесно сбившимися крышами городка, открывалась долина. Остатки виноградников, темные точки, — должно быть, сгоревшие домики. «Золотая балка» — когда-то начальница здесь уже бывала. Испохабила война такие вот уникальные места. Красиво ведь, если про дымы разрывов забыть. Вот тот дальний склон и есть Сапун-гора. Ключ к обороне города. Отсюда горой не выглядит — просто широченный склон. Только взойти на него сейчас невозможно…
— Эй, спишь, что ли? — в ямку втиснулась начальница, сунула флягу. — После спирта не сушит? А то начали день совсем уж удачно.
— Что там со связью?
— Стараются. Все забито. И эфир, и провода. Самый пик. Через час и здесь начнется. Так что давай-ка поскачем мы, несолоно хлебавши, в Отдел. Как говорится, из штанов не выпрыгнешь.
— Что из них выпрыгивать? — пробормотал Женька. — С меня портки и так сваливаются. Похудел, видимо.
— Не намекай. Что у ребят из формы имелось, то и выпросила. И что ты вообще за странный человек, Земляков? То на бутылку, то на занозу. Разве так серьезные люди травмируются?
— Я буду исправляться.
— Не нужно, — Катрин, запустив пальцы в ставшие жесткими от соленой воды пряди, смотрела в голубое небо. — Ты, Женька, счастливчик. Будешь жить долго и счастливо. Правда, все время здоровье будешь подправлять. То от фурункулов избавляться, то от кишечных палочек. Главное — простатита берегись.
— Нет, действительно, злая вы, товарищ старший сержант. Я, между прочим, ни при чем. Мы вообще не виноваты. Почти все сделали. Самолет… Ну что здесь поделаешь… техника подводит. Неудачное стечение обстоятельств, — Женька замолчал.
— Убили его, — сказала Катрин. — Еще до того, как мы шлепнулись. Я щупала — минимум три пули в грудь. Даже если дышал, все равно не жилец был. Мы и старлея-то едва к берегу выволокли.
— Я понимаю. Но, может, можно было…
— Нельзя! — резко сказала Катрин. — Он хорошим парнем был. Профи. Настоящий разведчик, не то что мы, попрыгунчики. Светлая ему память. Не забудут человека. Он здесь законно был и погиб, выполняя свой долг. И нечего мучиться. Тебе самому запросто башку разнести могло.
— Не разнесло. А он там, на дне. И майор наш. Он ведь в удачу свято верил. Вроде тебя.
— Удача… Удача — дело щекотливое. Товарищ Валша небесный человек был. Летал, пикировал и в штопор входил. Возможно, так справедливо — за штурвалом жил, за штурвалом и жизнь закончил. В своем роде тоже счастье. Ты его старым можешь представить?
— Э-э… нет, не могу. Ему сколько лет было?
— Да неважно сколько. Я вот почему-то его только в постели представляю. Полагаю, там он тоже высший пилотаж учинял.
— Кать, разве можно так…
— Я тоже не вечная, — без особого смущения оправдалась наставница. — Когда-нибудь повидаюсь и с летуном, поболтаю. И вообще, почему я незаурядного человека исключительно в форме и ремнях должна вспоминать?
— Эй, Мезина! На связь! — из хода сообщения махал фуражкой капитан.
Минут через пять Катрин появилась, присела у каменной щели, поправила мятую пилотку:
— Подъем, Земляков. Выступаем согласно распоряжению командования. Давай-давай, подскочил, весело, с песней…
Перевалили через вершину, Катрин быстро вела куда-то в сторону долины. Возле развалин громыхнул немецкий снаряд, Катрин пригнулась:
— Вот еще, сукины дети. Осторожнее, Евгений. Войну заканчиваем, незачем в задницу осколок получать. Не заноза небось…
— Мы совсем заканчиваем? — осторожно спросил Женька.
— Ну, въехать в Берлин на белоснежном танке мне, видимо, не суждено. Да и ладно, была я там проездом — город приличный, но скучноватый. А при Гитлере и смотреть на эту столицу не хочется. Сейчас проследуем марш-броском в деревню с чудным романтическим названием Камары. Там нас ждет пакет особой важности.
— А затем? — поинтересовался Женька, перешагивая через обрывки колючей проволоки.
— Затем домой. — Катрин засмеялась: — Товарищ Валша жив и здоров. Выплыл, паразит такой. Нас чуть не утопил, а сам выплыл как миленький. Его катер подобрал. Место падения самолета известно, готовят водолазов к подъему нашего груза. Это хорошие новости. Есть и плохие…
Войск под Камарами сосредоточилось множество. Артиллерийские батареи, пехота, тяжелые минометы, снова пехота и бронетехника. Женька в первый раз увидел живьем ленд-лизовские бронетранспортеры. Вокруг урчали, разворачиваясь «тридцатьчетверки» и самоходки, пробивались тяжело груженные «Студебекеры» и «полуторки» боепитания. Чуть ли не через каждую сотню шагов торчали стволы зенитных орудий. Но в небе немцев не было. Проносились к городу штурмовики, кружились в безоблачной выси истребители прикрытия и «илы»-корректировщики.
Деревня тоже была переполнена медленно двигающимися войсками. Снова бронетранспортеры и грузовики с мотострелками, 76-мм орудия, связисты, минометчики. Все заняты, все готовы к рывку. Штурм уже начался, но пока лишь передовые группы успели завязать бой…
24-я гвсд[44] выходит к железной дороге в 2 км южнее станции Макензиевы Горы, 33-я гвсд штурмует высоту 192,0. Отдельным штурмовым группам 87-й гвсд и 347-й сд удается продвинуться на 2–3 км в юго-западном направлении.
Танки 79-й и 202-й тбр продолжают атаковать в направлении Кадыковки. Части 19-го танкового корпуса, усиленные 63-й тбр, 85-м и 257-м отп[45] (всего около 170 танков и САУ) готовы развить атаку.
Отыскать корпусной отдел СМЕРШ оказалось делом нелегким. Опергруппа прочесывала пыльные улицы, увертываясь между разрушенными хатами от машин и танков. Никто толком ничего не знал, направили почему-то в политотдел корпуса, там на Катерину начал орать отдышливый майор. Пришлось удирать. Наконец, отдел СМЕРШ отыскался на окраине, в немецком блиндаже, затерянном среди дивного виноградника. Радоваться оказалось рано — из контрразведывательного начальства на хозяйстве оставался лишь очень строгий старшина. Изнывающего часового и телефониста, честно пытающегося бдеть над телефонным аппаратом, можно было не считать. Все офицеры отдела были в частях — подразделения непрерывно подходили от Симферополя и Ялты, им предполагалось немедленно ставить боевые задачи и отправлять в бой. Была важна каждая минута, и все офицеры штаба корпуса, включая контрразведчиков и хозяйственников, были привлечены к оперативной работе.
— Пошли, пожрать найдем, — мрачно сказала Катрин. — Фиг нам, а не почта. Раньше вечера никто не вернется, а этот хмырь без приказа нам ничего не отдаст.
— Служба у старшины. У них строго, сама знаешь, — заметил Женька. — Он нас признал, не придирается, хотя у меня даже библиотечного пропуска нет.
— У тебя окуляры вместо пропуска, — проворчала Катрин.
С пропитанием трудностей не возникло. Лейтенант, командир саперов, стоящих в соседнем истерзанном садочке, приказал одарить голодающих хлебом и маргарином.
Вернулись к блиндажу контрразведчиков. Катрин достала из сапога нож с наборной ручкой, выменянный у морпехов на подмокший и вообще не полагающийся нормальному сержанту «парабеллум». Бутербродов с маргарином Женька сроду не пробовал. Ничего, как оказалось, съедобен affenfett.[46] Сидели под цветущим миндалем — деревце лишилось половины кроны, но припозднившиеся нежные цветы на уцелевших веточках упрямо благоухали.
— О, идет начальник Чукотки, — пробормотала Катрин.
Через обгоревший плетень перебрался старшина. Он прихрамывал, на шее болтался большой бинокль. Молча посмотрел на жующую опергруппу, пихнул в живот расслабившегося часового и скрылся в блиндаже.
— Суров ваш начальник, — сказала Катрин, размазывая клинком неподатливый маргарин по толстому ломтю хлеба.
— Нормальный, — ответил часовой, потирая пострадавшее место. — Это мне за утреннее.
Катрин явно хотела поинтересоваться, что такого интересного утром стряслось, но не успела. Из блиндажа выбрался старшина с мятым чайником и чем-то съестным на газете.
— Я вам пакет выдать без приказа не могу. Но голодом морить, опять же, приказа не имею. Чего всухомятку питаетесь? Изжогу наживете…
Сидели под миндалем, прихлебывали из кружек прохладный чай. Старшина оказался человеком обстоятельным:
— Топчутся наши. У немцев на высотах пушки зарыты грамотно. Разве что прямым попаданием заткнешь. С утра опять танкисты до хутора дошли, и все — назад сдают. Горят коробки. И пехота ложится…
— Вы, Владимир Иванович, меня извините, — Женька размачивал в кружке длинный осколок сахара. — Я вроде переводчик, «ботаник», как некоторые говорят. Здесь же танков много. Может, нажать всеми силами?
— Подорвутся сослепу, — пробурчала Катрин. — Немцы для танков целый мешок сюрпризов заготовили. Тут одна такая долина привлекательная. Танкоопасная.
— Вот-вот, наши пробиваются, горят. До хутора дойдут — ночью немцы контратакуют, наша пехота отходит. Фрицы снова мины ставят. И по новой… уже третий день. Одно слово — Золотая балка, — старшина прислушался к грохоту боя.
Катрин стряхнула из кружки остатки заварки.
— Еще подлить? — предложил старшина.
— Спасибо, сыта. Что-то засиделась. Можно на вас товарища младшего лейтенанта оставить? Не арестуете сироту беспаспортного?
— Земляков Евгений Романович. Переводчик, рост выше среднего, глаза серые, чуть сутулится. Вид интеллигентный, на ладони шрам от пореза. Вот про хромоту вашу ничего не говорилось.
— Это свежее, — смущенно заверил Женька.
— Выходит, коллеги мы с вами. У меня, правда, уже год как осколок по колену чикнул. Может, и земляки? Вы где в Москве проживали?
— На Большой Калужской.
— Проверили мальчика? — пробурчала Катрин. — Он, он, Земляков. Я его, студента, давно знаю. Еще вопросы будут? Может, мне в личное дело заглянем?
— У вас, Екатерина Георгиевна, документы в полном порядке. Вопрос будет, но исключительно продиктованный праздным личным любопытством. Как оно — с парашютом да в воду? Я один раз с вышки до войны прыгал — даже вспоминать боюсь.
— С парашютом страшно. А тут элементарно — по жопе тебе ногой, и бултых. И никаких парашютов. Мниться мне, вы о нашем приводнении все знаете. Не под вашим ли надзором самолетик обделанный доставать будут?
— Нет, мы только пост выставили. Морячки займутся. А за проверку извините. Служба. И рискну заметить, Катя, что девушка вы действительно весьма красивая, в описании даже преуменьшили слегка. Но уж очень грубоваты. Не идет это вашему облику.
— Война закончится, трансформируюсь. Или облик сменю, или выражаться иначе научусь, — пообещала Катерина. — Знаете, если нам до вечера ждать, я знакомых проведаю. Вроде бы знакомый санбат за селом должен стоять.
— Я с тобой, — поспешно подскочил Женька.
Переждали колонну пустых грузовиков — машины возвращались к промежуточному складу. Батареи сжирали снаряды за считаные минуты, а подвоз боеприпасов из тыла все задерживался и задерживался. Скоро наступит тишина, немцы смогут отдышаться.
— Кать, ты не лезь, — сказал Женька.
— Куда?
— Туда. Я тебя давно знаю.
— О, прямо нежный друг моего безоблачного детства.
— Я тебя с Харькова знаю. Даже чуть раньше. Чем мы поможем? Сама говорила — пехота мы фиговенькая.
— Никуда я лезть не собираюсь. Просто хочу посмотреть. Сверху. Я здесь когда-то была, как раз там, где сейчас работают. Только тогда, наоборот, наши сюда, к горам, прорывались…
Все движется по кругу. Женька понимал. Она хотела сюда вернуться. Хоть на миг глянуть, как немцев вышибают, сбрасывают, топят в море. Их все равно вышибут. Но посмотреть на это не судьба. Не решаются такие дела в один день. Опергруппа вернется, а здесь продолжат драться. Штурмовать Сапун-гору, упрямо пробиваться к Николаевке, форсировать Северную бухту. Хорошо хоть в небе немцев пока нет…
Катрин сидела на каменном уступе, вглядывалась. Зря не взяли бинокль. Впрочем, все равно не разглядишь, да и противно туристами себя чувствовать. Широкая долина грохотала и дымилась. Угадывались непрерывные разрывы на вершине и склонах Сапун-горы. Внизу тоже вздымались рыже-серые шапки разрывов снарядов и мин, тянулись к небу черные столбы дыма. Горят. Это с горы от бухты казалось, что строения темнеют. Сейчас видно. Машины выгоревшие. Вчерашние, позавчерашние. «Тридцатьчетверки», самоходки. Даже толстая броня не спасает 46-тонные КВ-85. Время сейчас на вес золота. Боевые машины и людей никто не будет жалеть. Время проламывать оборону: тоннами танковой брони и залпами «эрэсов», штурмовиками, бомбами, минами, огнеметами, телами в выгоревших гимнастерках.
— Пошли, не видно ни хрена, — Катрин резко спрыгнула с уступа.
Она понимает. Наверняка куда лучше малоопытного толмача понимает. У нее опыт и заноза того самого ухода — горькой сдачи в июле 42-го…
Но что сделаешь? Пойти в цепь с «трехлинейкой» и гранатами? Это не лингвистика и не мгновенная работа ножом. Толково ползти и бежать, подрывать доты и преодолевать заграждения люди учатся кровью и потом. Даже неистовая Катька в цепи лишь еще один силуэт в прицеле МГ. Хотя цепями в лоб уже не идут. Штурмовые группы. Опыт, тот самый кровавый опыт.
Она не пойдет. Она умная. У нее дел полно. Странная семья, счет в банке, дом на обратной стороне земного шара. Забавный пушистый зверь, заждавшийся хозяйку. Еще уйма дел, которыми Катьке просто необходимо заняться. Жить нужно. Свое дело здесь сделали. Не пойдет она. Не та квалификация.
Ну и к лучшему. Жить даже очкастым рядовым очень хочется.
Вот уедет начальница в дальние страны, может, в гости когда пригласит.
По дороге, истолченной в мелкую, похожую на мучную, пыль, двигались танки. Потрепанные «тридцатьчетверки», несколько машин с зенитными пулеметами. Перед Камарами встали, — через село попробуй, протолкнись. Крики, команды, едва прорывающиеся сквозь рев дизелей. Пронесся по обочине «Виллис» с взбешенным полковником. Вверху, на бреющем, проревела девятка штурмовиков, — казалось грохот самолетных и танковых двигателей столкнулся между небом и землей. Ух, оглохнешь, и никакого обстрела не надо.
Танкист в люке стоявшей впереди машины на миг обернулся. Запыленный, в сдвинутом на затылок танкошлеме. Похож…
Радостную ругань Катьки лишь по губам можно было угадать. Пронеслась наперерез, взлетела на броню с кормы, прямо между сизыми выхлопами. Женька с опозданием рванулся следом…
— Ох, я думал вы там остались! В газете читал… — орал Борис, радостно сверкая яркими на припудренном пылью лице глазами. Левая щека хранила следы ожога, но это старого знакомого ничуть не портило.
— А мы думали, ты!.. — кричал Женька, держась за скобу башни. — Вас же сожгли там, на Чугуевском…
— Выбрался. Госпиталь…
— А механик? — Катрин похлопала ладонью по броне. — Не вместе?
Борис покачал головой:
— Не выскочил он…
Они что-то говорили, а к Женьке из второго люка потянулся любопытный наводчик:
— Подруга?
— Нет. Знакомы давно. В Харькове с эсэсовцами дрались.
— Я и смотрю — вовсе не похожа. Фото видел — у него черненькая. В госпитале познакомился. Тоже ничего, только малявка совсем. Вроде даже оженила…
— Он плохую не выберет, — заверил Женька.
Пронесся назад «Виллис», полковник погрозил кулаком, махнул рукой — вперед!
— Счастливо, ребята! — Борис пожал Женьке руку. — Рад, что живы. А мы сейчас прямо на фрицев. С утра должны были рвануть, да тяжелый полк вперед нас двинули.
Катрин быстро чмокнула его в щеку:
— Удачи!
Спрыгнули. Танк дернулся, двинул вперед.
— Эй, орудийный! — заорала вслед Катрин. — Держись командира! Проверенный человек. И экипажу передай. Смотрите у меня!
Наводчик, смеясь, откозырял — расслышал.
— В гости приходите. Второй батальон…
Смотрели вслед колонне — ушли на исходные батальоны 63-й Таманской отбр.
— Кать, у тебя нос и губы в пыли, — сказал Женька.
Начальница вытерлась, сплюнула на дорогу:
— Черт, про родственника так и не успела спросить.
— Ничего, вот встретятся они, обязательно сами про тебя вспомнят. Про тебя разве забудешь? Надо же, ничего не меняется: он младший лейтенант, я опять очень младший лейтенант. Ты без погон, так что тоже… Разве что танк посерьезнее стал. Конечно, вспомнят про тебя, поговорят. Вот удивятся-то!
— И тогда я погон не носила, — пробормотала Катерина. — А сейчас я вообще никто. М-м-м, да ну его в жопу. Или в филейную часть, как верно поправил бы наш новый знакомый, воспитанный старшина контрразведки Владимир Иванович. Вот что — почтой ты сам займешься.
— Фигушки. Я с тобой.
— Нет.
— Что значит нет? Кто старший по фазе возвращения? У кого опыт? Хочешь, чтобы я в какую-нибудь Малую Магдаленовку угодил? Или в какую-нибудь контору типа Лэнгли? Вот в Отделе обрадуются.
Атаки штурмовых групп по всему фронту. В направлении совхоза имени Перовской удалось продвинуться на 1 км. На правый фланг армии подходит 13-й гвардейский стрелковый корпус. Прибывает и сосредотачивается в районе села Новые Шули 10-й стрелковый корпус.
После бомбо-штурмового удара начата повторная атака в направлении Кадыковки — подразделениям 19-го танкового корпуса и 63-й тбр удалось пройти траншеи противника и достичь окраины Николаевки. Пехота закрепиться не сумела. Танки отошли на исходную. В направлении хутора Каранского отдельным штурмовым группам удалось продвинуться на 1,5 км.
— Держи. Прост, как пиво самого демократичного московского пивзавода, — начальница вручила ППС[47] и пару магазинов. — Командируешься в распоряжение помначштаба 255-го БрМП. Будут пленные — допрашивать с пристрастием и без соплей. По возвращении домой сходишь к служителям культа или к правозащитникам, сердечно покаешься, естественно, в рамках подписки о неразглашении. Вопросы?
— Уйма, — пробормотал Женька, примериваясь к компактному автомату. — Во-первых, подсумков, ручной артиллерии и прочего не полагается, что ли? Во-вторых, не нужно меня бросать.
— Кто тебя бросает?
— Ты. Ты за Фиолент идти намылилась. Тут братва десантные группы формирует…
— Болтуны они. Какие еще группы?
Женька выругался.
— Это еще что такое? — начальница изумленно подняла расчеркнутую шрамиком бровь.
— Это табуированная лексика, — мрачно уведомил Женька. — Акцентирующая, что я пребываю в негодовании и панике.
— Хорошая формулировка. Нужно запомнить. А паника откуда?
— Поясняю. Два варианта: или меня вообще убьют, или я отсюда не выпрыгну. Не желаю до глубокой старости изучать основоположников марксизма-ленинизма. О «деле врачей» вообще не говорю.
— Это здесь при чем? Совсем сдурел, Земляков?
— Так «калька» же. Там было «дело врачей», здесь какой-нибудь «заговор переводчиков» выдумают.
— Что за лепет младенческий? Чип при тебе? Подумаешь, промажешь чуть-чуть. Проедешься автостопом, родную страну посмотришь.
— Угу, после «кальки» мне только по «Золотому кольцу» кататься, — пробормотал Женька. — Я без тебя не уйду. Это совершенно не по-товарищески.
— Мило. Контузило? О целесообразности приказов старшего по команде забыл?
— Ты не старшая. Сугубо гражданское лицо с понтами не по чину. Вали отсюда к своим лодочникам. Я со здешними пойду. В конце концов, брал уже «языков».
— Дурак. Здесь моряки в лоб на Кая-Баш полезут.
— А, ну тогда конечно. Тогда я в штабе отсижусь. Хорошо, что предупредила. Я же срочник, шланг гофрированный.
— Дать бы тебе сейчас в ухо, — с угрозой процедила начальница.
Женька демонстративно пожал плечами.
При желании компромисс всегда достижим. Подсумок перекашивал ремень — до удобства немецких ему все-таки было далековато. Саперную лопатку Женька изыскал сам. Еще появился вещмешок, с сотней патронов россыпью, тремя гранатами и запасной батареей к рации. В обязанности вменялось сначала помогать радисту, потом, если удастся закрепиться и попадутся «дышащие» гансы, трясти гадов до полного признания во всех грехах. Катрин вовсю упирала на особые полномочия СМЕРШ, но сейчас статус гостей из контрразведки моряков не особо пугал — в бой шли. Сыграло роль, что светловолосая контрразведчица, оказывается, на Фиоленте уже бывала. В десантной роте всего трое таких знатоков нашлось. Еще лихорадочно искали альпинистов, но тут уж ищи — не ищи… 3-й горнострелковый корпус еще только подходил к Алсу, да и собственные задачи номинальным горным стрелкам предстоит выполнять. В общем, как всегда.
Продвижение вперед между Камышлы и Бальбеком — 1–1,5 км. Высота 104,5 взята, контратаки противника отбиты. Прорваны позиции 2-й румынской горно-стрелковой дивизии, удалось продвинуться на 300 м.
Существенного продвижения нет. При поддержке сосредоточенного огня двух отдельных гвардейских горно-вьючных минометных дивизионов удалось закрепиться в хуторе Караньский. За день в Золотой балке потеряно около 60 танков и САУ.
Тихо здесь было. Даже шелест прибоя слышен. Братва грузилась в молчании. «Мошка»,[48] три крошечных торпедных катера. Нервничали огнеметчики, в последний момент приданные десанту из глубоко сухопутной огнеметной роты.
Перевозили на шлюпках. Женька удостоился хлопка по вещмешку:
— Держись, студент!
Никакого уважения к высокому званию младшего лейтенанта. И то правда, одинокие звездочки на мятых погонах практически неразличимы. Каска, вещмешок — как у всех. Разве что легонький автомат да окуляры проклятые.
Катерина первой вспорхнула на борт катера.
— Ой, сестричка! — обрадовался коренастый молодой боцман.
— Угадал, брательник. Представитель СМЕРШ старший сержант Мезина. Когда вы в последний раз наталкивались на подрывную немецкую порнографию?
— Пока не попадалась, товарищ сержант, — озадаченно отрапортовал боцман, принимая из лодки ручной пулемет.
Катрин хихикнула и хозяйственно прошлась по крошечному суденышку:
— Лаконичный дизайн. Земляков, смотри не свались в набежавшую волну.
Десантники перебирались на борт, устраивались. Места практически не было: дюралевый Г-5 для перевозки людей ну никак не предназначался. Впрочем, опыта у катерников хватало. Желоба торпедных аппаратов были освобождены и даже застланы брезентом.
— Тут ходу десять минут, — обнадежил командир катера.
— Так не проскочите мимо, товарищ лейтенант, — сдержанно попросил кто-то из бойцов.
Кое-как разместились. Неожиданно на корме дружно засмеялись:
— Вот ты деревня! Это ж фотки с бабами голыми.
Женька догадался, что любознательный боцман интересовался, что за зверь — «порнография».
Наверху, за высокими склонами, продолжала грохотать канонада. Женька смотрел на темный, практически отвесный склон горы и думал — наверное, весь Крым сейчас содрогается.
Малым ходом прошли вдоль берега. С «морского охотника» дали радиосигнал артиллерии. Через минуту вдали зашипело, завыло — два дивизиона бригады М-31[49] выпустили залп по вершинам мыса Курона.
В отблесках хвостатых комет катера проскочили мимо входа в Балаклавскую бухту. Резко сбавили ход, шли впритирку. Головной Г-5 едва не обдирал борт об уносящуюся в небо скалу. Наверху — казалось, на многокилометровой высоте — грохотали разрывы «эрэсов». Опасно сыпались по склону камни.
Сплошная скала, темная, уходящая в небо. Катера вновь сбавили ход до самого малого — опасались налететь на камни. Все равно хрустнуло — идущий вторым катер накренился: его опять тянуло на предательский каменный клык. Кто-то ухнул в воду с палубы. Приглушенно ругаясь, начали вылавливать «утопленников».
— Ничего, дочапают! — прокричал лейтенант, оглядываясь. — Тут рукой подать.
Скала ушла вправо, открылась бухта, впереди громоздилась тень Фиолента. Сердце замерло — каменная круча затмевала две трети неба. Как туда лезть?
— Здесь, — сказал, перекрывая рокот двигателей, командир катера. — Ну, товарищи, ни пуха ни пера.
— К черту! Возьмем! — заверила Катрин, затягивая ремешок каски. — Там даже лесенка есть. Чудное живописное местечко…
— Курорт, — согласился лейтенант. — Сёма, пунктуальнее.
Матрос, стоящий на носу с шестом, промеряющим глубину, дернул локтем — не отвлекайте.
— Ша! Пошли, хлопцы.
Женька сжал зубы и, поднимая над головой увесистый вещмешок и автомат, шагнул с борта. По подбородок. И вода абсолютно апрельская…
— Ну, Земляков…
Плеснуло — прыгнула начальница, посыпались остальные…
С катера, подошедшего левее, прыгали чуть ли не на пляж. Умные.
Под ногами перекатывались камни, сочувственно вздыхал прибой. Женька расталкивал грудью упрямящуюся воду, вещмешок удалось относительно удобно пристроить на каске.
— Давай-давай, скорострел, на тебя вся надежда, — Катрин поддерживала норовящего окунуться с головой пулеметчика с «Дегтяревым» на плечах. Женька помог, подпер со своей стороны. Выбрались на сухое…
Сверху, сразу в нескольких местах, открыли огонь. Сверкали вспышки, что-то взорвалось на склоне.
— Вперед! — кричал старший лейтенант, командир роты. — Не задерживаться!
— Полундра! — закричал кто-то и тут же умолк. Десантники проскочили пятнадцать метров пляжа, а взбираться по крутому склону и орать никак не получалось.
Женька лез, хватаясь за корни и камни. Ненужный пока автомат закинул за спину. Ух и крутизна!
— Жень, ты за мной и левее держи. Справа откос, там не пройти! — крикнула Катрин. — Народ, бодрей! Зевнули нас фрицы.
Сверху неслись очереди трассеров. Торопливо хлопал 50-мм миномет. Подход десантников немцы действительно прозевали, теперь нащупать прижавшихся к склону бойцов было сложнее.
Слева показался чудом прилепившийся к склону сарайчик. Уже поднялись?! Нет, где там. Впереди тянулся заросший кустами бесконечный склон, где-то дальше, в ночном небе, вспыхивали огни выстрелов. Ох, мама моя, здесь и без пулемета не влезешь.
Наверху сквозь стрельбу донеслось жужжание — над монастырем появилась пара бесстрашных ночных бомбардировщиков, начала сыпать мелкие бомбы. Как бы не промазали!
Свистели пули, лопались мины проклятого миномета. Женька полз, помогал радисту — парнишку чуть не опрокидывал назад горб рации. Потом парень помогал запутавшемуся в колючем кусте Землякову. Хрипел, подбадривал роту старлей. Упал боец, неловко скатился, зацепился ногой. В пробитом горле клокотала кровь.
Вперед, не останавливаться!
Хлопнуло чуть выше, взвизгнули осколки, по каске забарабанили камни и комья сухой земли. Ага, граната! Значит, близко.
Подавала голос Катрин. Опять где-то впереди. Семижильная. И хрипит как уверенно, будто и вправду местная.
Еще метр, еще куст. Древние камни. Рвутся гранаты. Где-то здесь старинный адмирал строил себе хижину. Нет, до нее еще не доползли.
Женька понял, что скребется на месте. Зачем лопатку брал, зачем лишнюю гранату? И какой гад такие тяжеленные батареи к рации выдумал? Сука, враг народа.
Штаны на правом колене прорвались, но нога ничего не чувствовала. Нет больше сил, уж лучше пуля. Рядом распластался радист, дергалось узкое худое лицо, провал рта хватал воздух. Сколько ему: семнадцать? Восемнадцать? Мальчишка.
— Брат, тебя как зовут? — прохрипел Женька.
— Евгений, Женя… — радист пытался взять автомат, не получалось, руки совсем ослабели. — Сколько еще, товарищ лейтенант?
— Да пустяки, еще столько же осталось. Дойдем, — Женька оглянулся.
Сверкала бухта, горел у пляжа катер. Остальные отошли, маневрировали. Пульсировали очереди ДШК, стучала «сорокапятка» «морского охотника».
— Вперед! — неразборчиво требовал где-то левее старлей.
— Слышь, тезка, не замерз? — Женька пытался перекричать гул выстрелов, взрывов и стук колотящегося у горла сердца.
— Куда там. Мокрый, как в бане, — выдохнул радист, упираясь лбом в исцарапанные руки.
— Так у тебя «Северок» на горбу? Должен холодить…
— То-то и трясет меня. А вас? Как же вы без очков?
— Так я в темноте лучше вижу, — прохрипел Женька — очки он снял еще внизу, похоже, подлая оптика в вещмешке даже не треснула. — Давай, тезка, не спи, замерзнешь.
Радист, плача и смеясь, поскребся вперед…
Вот они, стены адмиральского домика. Стрелял куда-то вверх старшина. Рвались сыплющиеся бесконечным градом гранаты. Женька помог отползти под уступ раненому.
— Автомат подай. Туда, правее держите, там пожиже, — все дергаясь в горячке и зажимая бок, простонал десантник.
— Вижу! — радист приподнялся на коленях. — Вон проход. Ступеньки…
— Не вставай! — Женька наконец разглядел вспышки за камнями, всадил туда очередь из ППС. — Обойти нужно.
Все равно выползли к ступенькам. Лежал за «Дегтяревым» сосредоточенный пулеметчик:
— Не суйтесь пока. У них там гранат цистерна…
Неожиданно Женька различил на площадке впереди знакомую фигуру — Катька вжалась спиной в стенку, выложенную камнем. Быстро, с ловкостью жонглера, швырнула прямо над головой две гранаты. Казалось, «лимонки» отскочат ей прямо на каску. Видимо, риск и вправду был — начальница нырнула за дерево… Наверху громыхнуло. Орали немцы. Правее тоже рвались гранаты. Прямо на сложенную из старинного камня отвесную стену, подсаживая друг друга, лезли десантники.
— Пошли! — пулеметчик выдал длинную очередь.
Женька и радист на пьяных, непослушных ногах кинулись к лестнице, откуда-то выскакивали еще бойцы. Выбралась, цепляясь за измочаленные ветви, Катрин:
— Живы? Балаболку свою берегите…
Женька зачерпнул струйку воды, текущую из трубы источника. Вода пахла каменной пылью, но все равно была вкусная. Тут же поддали сапогом пониже спины:
— Вперед! Какой пример показываешь, лейтенант? До фирменного джин-тоника потерпеть никак нельзя?
Между строений монастыря уже шел бой. Первый взвод сцепился с немцами. Задача была не задерживаться, идти дальше — к траншеям. Раненый старлей выпустил две зеленые ракеты — сигнал для бомбардировщиков…
Спуталось все. Ворвались в траншеи. Под гранатные взрывы, под многоголосое рычание. Женька сам рычал-кричал, только поэтому и знал, что «полундру» орали. Всадил очередь в немца с гранатой, почти в упор, мундир на животе упавшего обер-ефрейтора тлел в темноте. Бежали с обеих сторон немцы. Бойцы сжались, прячась от их пуль на дне траншеи, — Женька-«Северок» бил длинными в одну сторону, сам Женька резал в другую. Катрин распласталась за бруствером — у нее был ППШ с «рожком», — стреляла, неудобно выворачивая автомат. Требовал связь повторно раненый старлей. Потом лежали прямо на немецких трупах, — бог знает откуда били, плотно накрывая, свои же тяжелые минометы. При вспышках разрывов Женька видел подбитые рядами гвоздей сапоги унтера с раскроенным черепом. Все хотелось зачем-то угадать: здесь получал или успел в них твердь фатерлянда потоптать? Разорвет, и не узнаешь…
Но 120-мм мины легли все-таки с ювелирной точностью. Развеялась невыносимая гарь, но двинуться вперед не давал пулемет в дзоте…
Дзот залил бледно-оранжевыми струями уцелевший огнеметчик, упал сам, опустевший бак РОКС[50] прошило очередью — по плечам убитого потекли вялые языки огня. Ворвались в траншею. Старлея — командира роты — застрелили в спину. Женька швырял гранаты в блиндажи и глубокие «лисьи норы». Приходилось следить за «Северком»-копушей. Потом лихорадочно собирал гранаты с дохлых немцев. Мичман, принявший командование, кричал, чтобы тащили немецкий пулемет.
Немцы далеко не ушли, отчаянно контратаковали. Трофейный МГ скосил десятка два, но в траншею «гансы» все равно ворвались. ППС опустел, Женька хранил в «вальтере» два последних патрона, рубил лопаткой — норовил под каску или по пальцам. Прыгучий, как обезьяна, фельдфебель успел задеть, пропороть плечо штыком. Лопатка чавкнула, разрубила «гансу» горло…
— Продершимся, — едва выдавливал, пытаясь сплюнуть кровь, мичман — у него была сломана челюсть. — Швязь есть, порядок на корабле.
Занимало оборону человек двадцать. Наверное, не всех остальных побило. Из монастыря приполз связной, — оказалось, с десяток десантников заплутали в темноте, закрепились у склона. Даже радист там уцелел. Потом и раненые, и все кто мог подтянулись.
— Шюда давайте, — скомандовал мичман. — До утра продершимся. Артиллерия помошет…
Собралось прилично бойцов. Раненых определили в блиндажи. Появилась Катрин с немецкой снайперской винтовкой.
— Эй, ошобый, не раздумала? — спросил мичман. — Не ваше вроде дело.
— Мое, — начальница пыталась в темноте оценить подобранную немецкую плащ-палатку. — Продержитесь?
— Шо шпрашивать? Только много бойшов дать не могу. Шама понимашь.
— Мне много не нужно. Я моряков с детства уважаю, но сейчас пластуны нужны. Аккуратно пойдем, без «полундры». И радиста бы…
— Я пойду, — сказал «Северок». — У Васильича дочура малая.
Женька молча глянул на начальницу. Она отрицательно качнула каской:
— Уговор был. Тем более плечо у тебя. Работай. Там двое подбитых сидят. Растряси гадов.
Они уползли. Восемь человек. Частью в немецких плащ-накидках, частью в своей выгоревшей форме. Пятеро десантников, вдоволь распробовавших вкус траншейной войны под Новороссийском и Керчью, Женька-«Северок», и единственный оставшийся в живых огнеметчик. И она, штатский старший сержант, фальшивая контрразведчица, воительница с открытой судьбой, вечно выбирающая способ умереть позамысловатей. Умеет собирать команду. В последний момент все-таки обернулась, нашла глазами. Сделала жест англоязычный, абсолютно чуждый коммунистической морали.
Да, мы их должны поиметь. Или будет наоборот, что абсолютно неприемлемо. А пока ты, Евгений Земляков, опять в тылу остаешься. Пусть и относительном.
Плечо Женьке бинтовал могучий десантник Леха, сразу предупредивший, что у них, у торпедистов, с бинтиками и прочими клистирами не очень-то выходит. Замотал криво, но надежно.
— Аккуратно прорезали. Ерундовина. До свадьбы заживет.
— Не тороплюсь. Чувства устояться должны.
— Верное замечание. Обстоятельный ты парень, что с «саперкой», что с девушками. Хоть по виду не скажешь. Без оптики-то трудно?
— Справлюсь, — с досадой сказал Женька. — Я фрицев от своих и без очков отличу. На слух.
— Тоже верно. Иди, клиенты заждались.
Дальше к западу, за Фиолентом, часто загрохотало — немецкая батарея ожесточенно обстреливала что-то на море.
— Шныряют наши катерники, — заметил Леха. — Прищемим немцу хвост.
— Прищемим, — согласился Женька и пошел к пленным немцам. Может, что умного поведают, пока не сдохли. Наследники Гёте, мля…
После 30-минутного артиллерийского удара, поддержанного с моря атакой катеров с реактивными установками, немцы выбиты из Любимовки и совхоза имени Перовской. Контратаки противника отражены. Штурмовые группы ведут бой за Макензиевы горы.
142-й БМП, пользуясь темнотой, обошел огневые точки и вклинился в оборону противника. 255-я и 83-я БрМП ведут бой за Кая-Баш и бывший Георгиевский монастырь.
Развернуты шесть станций РЛС «Редут»[51] и сеть РЛС «Пегматит».[52] Отдельные радиодивизионы спецназначения — 130, 347, 398, 442-й — занимают позиции. По срочно восстанавливаемому железнодорожному пути из Симферополя подтягивается «Пчела».[53] Нанесен очередной удар дальними бомбардировщиками по аэродрому Херсонес.
Подводные лодки занимают позиции двумя группами:
1-я группа ПЛ: «Щ-201», «Щ-202», «С-33», «М-35», «М-62».
2-я группа ПЛ: «М-54», «М-55», «М-111», «Л-4», «Щ-215», «Щ-209».
В Ялту переброшена бригада бронекатеров. Трофейные БДБ, переоборудованные под плавучие базы торпедных катеров, выдвинуты из Феодосии и Ак-Мечети.
Из Туапсе и Поти выходят два отряда боевых кораблей:
I. Линкор «Севастополь», легкий крейсер «Красный Крым», эскадренные миноносцы «Бойкий» и «Железняков», базовые тральщики Т-401, Т-409, Т-412, Т-406, сторожевые корабли «Шторм» и «Шквал», канонерская лодка «Красный Аджаристан».
II. Легкие крейсера «Ворошилов», «Красный Кавказ», эскадренные миноносцы «Незаможник», «Сообразительный», базовые тральщики Т-404, Т-407, Т-410, «Доротея».
Погода: солнечно, тепло. Море — волнение 2 балла.
Без существенных изменений. Отбиты контратаки противника в направлении Инкермана.
Гора Кая-Баш взята. Береговая полоса обороны на глубину 3 км западнее Георгиевского монастыря прорвана. К Камарам подошли передовые части 3-го горнострелкового корпуса, переброшен 5-й гв. бронебатальон.
19-й тк и приданные ему части выходят на исходные для новой атаки в направлении Николаевки.
Отдельные радиодивизионы спецназначения — готовы к боевой работе. Нанесен очередной бомбовый удар по аэродрому Херсонес. В минометных бригадах и полках остаток боекомплектов — 0,5–0,4. В артиллерийских полках — 0,6. На Симферопольском шоссе усилен особый режим движения.
Катерам 2-й бригады торпедных катеров удалось потопить мотобот «Меркур». Бой катерников с немецкими катерами успеха не принес.
1-я группа подводных лодок. Атака конвоя противника. Потоплен буксир «Гезине» и одна БДБ. Поврежден эсминец «Марасешти».
Корабельная группа «Севастополь» направляется к Балаклаве.
Корабельная группа «Ворошилов» следует в 50 милях южнее.
Кончилась ночь. Можно сказать, пробездельничал десант. Только и ударили во фланг немцам, отходившим с Кая-Баш. Положили изрядно, у самих потерь не было, только старшину контузило осколком гранаты, срикошетившим от пулемета. Женька стрелял из трофейного МР-40. Наверное, кого-то достал, — фрицы, драпая, подставились удобно. Иных достижений не имелось. Допросил пленных. Унтеру уже было все равно — умирал. Обер-ефрейтор с простреленной ногой был разговорчивее. Ничего особо ценного не поведал, разве что про позиции на Горной. Эти сведения на всякий случай передали в штаб бригады — там разберутся. В свой актив Женька мог занести сомнительный комплимент от пленного. Тот интересовался: правда ли, что к пленным австрийцам относятся лучше, чем к немцам? Поскольку у него родители из Тироля, не мог бы господин переводчик, как земляк, замолвить словечко перед господами комиссарами? Не склонный в это утро к болтовне, Земляков резким тоном сообщил, что звание комиссара в Советской армии давно отменено. Зато существуют иные организации, весьма серьезные. Что касается Австрии, то раньше думать нужно было, а не под аншлюсы радостно ягодицы раздвигать. Лично он, младший лейтенант Земляков, эту пошлую Австрию глубоко презирает и даже туристом туда не поедет. Именно так, Axel Schweiß![54]
— Ты чего на него орешь? — поинтересовался радист Васильич. — Он вроде не эсэсовец. Подбитый. И так трясется. Чего на него зря знание иностранных языков тратить?
— Так торгуется, проститутка, — объяснил Женька.
— Противно, — согласился гигант Леха, ковыряя пачку немецких галет. — Так дай ему по затылку, чтоб топку прикрыл. Давайте позавтракаем, что ли? Ты, Евгений, не переживай, все нормально будет.
У высоты, куда уползла Катька со своей группой, стояла тишина. Иногда постреливал пулемет, изредка взрывались снаряды — наши батареи всю ночь вели беспокоящий огонь. Но группа будто в воду канула. Может, на мины нарвались? Или их немцы в минуту положили? Пропустил Земляков, не раз отвлекаться приходилось. И рация тезки-«Северка» молчит.
Галета была безвкусная и даже в воде растворяться не желала.
— Кофию бы заварить, — мечтательно сказал Леха, вертя аккуратную немецкую упаковку.
— Брось, там одни желуди с ячменем, — пробормотал Женька. — Для свиней и сверхчеловеков.
Снаружи загрохотало.
— Ну, с продолженьицем, — сказал Леха, стряхивая с плеч сыплющуюся с потолка пыль.
Бомбово-штурмовой удар наши нанесли мощнейший. Со склона была видна почти вся долина между Сапун-горой и Горной. Волна за волной на высоты немецкой обороны заходили пикировщики. Фрицы огрызались — то одна, то другая «пешка» вываливалась из строя над круговертью взрывов и дыма, врезалась в землю или пыталась потянуть домой. Пронесся в сторону моря заваливающийся на одно крыло бомбардировщик, повел за собой траурный шлейф дыма. Потом к высотам пошли штурмовики. Неслись на бреющем «илы», впивались в склоны их пушечные очереди и короткие росчерки «эрэсов». Одна из машин взорвалась над гребнем, разнесла себя огненными клубками по траншеям. Зенитный огонь немцев слабел, но над высотами появилось несколько «мессершмиттов», на них тут же накинулись «яки», завертелась карусель в сиянии восходящего солнца. Перевес наших был ощутим. Остроносый «худой» воткнулся в долину, второй, рассыпаясь в воздухе, упал в Николаевке. Расцвели розовые в косых лучах солнца купола парашютов.
Бойцы в траншее задрали голову: один из «мессеров» удирал в сторону моря, за ним неслась пара Як-9.
— Шустрый, гад. Не догонят! — прокричал кто-то из десантников.
«Нас-то догнали», — мрачно подумал Женька. Хреново — взлетную полосу фрицы все-таки воскресили. Летают как ни в чем не бывало. Правда, пока в символических количествах.
«Яки» еще вертелись в воздухе, внезапно заходя на высоту и прочесывая огнем траншеи. Бомбардировщики и «илы» ушли — над высотами клубились облака пыли и дыма. Сапун-гору заволокло сплошной рыже-серой завесой, — вероятно, туда нашвыряли и чего-то дымового.
Взвыл, зашелестел небосклон — понеслись тусклые при свете дня следы «эрэсов». 28 дивизионов реактивных минометов дали одновременный залп по юго-восточному участку немецкой обороны.
— Пошли наши! — Женька с трудом догадался, что именно кричит Леха.
До сих пор Земляков старался не смотреть в ту сторону. Вдоль дороги, среди остатков виноградников, траншей и воронок, темнели сожженные и подбитые машины. Намного больше их стало. До самого выхода из Золотой балки, до первых разрушенных домишек Николаевки застыли танки. Казалось весь 19-й танковый корпус, машины отдельных тяжелых танковых полков, самоходки, — казалось, все они стоят здесь, разбитые, потухшие и еще дымящиеся, с распахнутыми люками, сбитыми башнями. Пять, шесть десятков? Больше? Но новая бронированная волна выползала в широкое дефиле. Широкие коробки КВ-85, «тридцатьчетверки» с угловатыми масками устаревших 76-мм орудий, самоходки, за ними бронетранспортеры и цепочки пехоты.
— Вот, твою… отсиделись фрицы, — пробормотал кто-то из морпехов.
Уже начали вздыматься у дороги, среди остатков злополучных виноградников, разрывы 105-мм, — часть гаубичных батарей явно пережила авианалет. Сверкали едва заметные вспышки выстрелов на склоне Горной. Даже сквозь дымовую завесу с Сапун-горы что-то пыталось вести огонь.
Усилила огонь советская артиллерия. Грохотало на склонах, но сбить тщательно возведенные огневые точки было трудно. Уже запылала «тридцатьчетверка», шедшая слева от дороги…
Сквозь частые толчки орудийных выстрелов и грохот разрывов донеслась захлебывающаяся дробь пулеметов, едва слышный треск гранат.
— Ох, как бы не наши! — неразборчиво промычал мичман с подвязанной челюстью. — Я уж думал, сгинули.
Женька даже не осознал, что выдирает бинокль из рук старшины.
Склон Горной прыгнул ближе. Дымы разрывов, едва угадывающиеся очертания траншей. Дзот — вот запульсировал огонек пулемета. Немец, вроде дохлый — ноги неприлично растопырил на бруствере. Метнулся рыжим клубком взрыв, затрепетали обрывки маскировочной сети. Да не видно же ни черта!
— Там орудие! Вон, вон! — кричал долговязый матрос. — Чего сидим?! Если Горную взять, город, считай, наш. Мичман, твою подшибную на все зюйды!
— Кем?! Шем?! — мичман схватился за сломанную челюсть. — У нас десяток фрицевых колотушек, и все! Патроны по счету. Полундрой напугаешь?
— Связь! — из блиндажа высунулся Васильич. — Женька открытым передает: ведем бой на Горной! И нам из штаба: высадили роту. Атаковать с ходу!
Усидеть было никак нельзя. Вместе с тремя десантниками Женька бежал назад, к монастырю. Рвались мины — немцы кидали наугад. У дороги наткнулись на пулеметчиков, — те залегли, прикрывая подъем роты, перестреливались с еще сидящими кое-где в монастырских постройках немцами.
— Давай вперед! Заждались! — кричал старшина. — Гранаты принесли?
— Иди ты… — прохрипел первый номер. — Сдохли мы на этой стеночке.
Навстречу плелись, пошатываясь как пьяные, бойцы. Лейтенант, вытирая лицо морской фуражкой, пытался что-то сказать:
— Ор… орудие сейчас…
Как можно было поднять 600-кг пушку по головокружительному склону, Женька так и не понял. Впряглись, помогая измученным десантникам. Короткоствольная «трехдюймовка» раскачивалась на шинах, катилась охотно.
— Ох, чтоб вы сдохли с вашим морем! — простонал кривоногий артиллерист. — Это ж нужно такие берега выдумать.
— Давай-давай, казак, сейчас на простор выскочим, — хрипел Женька. — Поднажали…
Звякнул о щит осколок. Падать, а потом вставать ни у кого сил не оставалось. Кашляя дымом, поднатужились, перевалили гребень…
Противник под давлением оставил высоту Сахарная Головка. Штурмовые группы прорвались к Братскому кладбищу. Продвижение вдоль железной дороги — 1 км. Войска 63-го стрелкового корпуса и 11-го гвардейского стрелкового корпуса начинают штурм Сапун-горы.
Ожесточенный бой на Караньских высотах. Передовым танкам 6-й гвардейской танковой бригады удается достичь Николаевки.
Отдельные радиодивизионы спецназначения начинают работу по забивке немецких частот. К доставке боеприпасов привлечен 10-й и 678-й трап.[55]
— А, лови падла! — Леха короткой очередью остановил немца, пытавшегося уползти в ложбину. Остатки десантной роты сидели в немецких траншеях. «Трехдюймовка», честно выполнившая свой долг и расстрелявшая все снаряды, осталась позади. По ней и сейчас еще звякали редкие пули. Двинуться ни назад, ни вперед было невозможно. Немцы еще держались в доте и в последней линии траншей у вершины. По западному склону работали одновременно штурмовики и самоходки, подошедшие от Карани, — вся гора содрогалась.
— Ой, мама моя! — бойцы попадали на дно траншеи: спикировавший Ил-2 уронил 250-кг точно на вершину.
Дот закидала гранатами, а затем окончательно выжгла огнеметом пробившаяся по северному склону штурмовая группа гвардейцев. Злые были ребята, все в маскхалатах, некоторые в броневых нагрудниках-кирасах.
— Здорово, пехота! — закричал Леха. — Своих не бейте.
— А вы лежите потише — кто вас тронет, — прохрипел лейтенант с трофейным автоматом наперевес.
— Так мы же налегке, прямиком с водных процедур, — оправдался Леха, глядя, как еще одна группа гвардейцев укрепляет на вершине красный флаг. — Зато мы здесь первыми прописались.
— Кто первым был, наверху решат, — лейтенант ткнул пальцем в солнце, пытающееся пробиться сквозь клубы дыма, и уже спокойнее поинтересовался: — А воды у вас, альбатросы морей, случаем не найдется?
Пытался Женька спешить, но ноги заплетались, да и идти было трудно. Сплошные уступы, воронки, «немецкий забор»,[56] да еще в отдельном окопчике недобитый «ганс» оказался, хорошо сверху пехота заорала, предупредила. Женька закинул в окопчик немецкую «колотушку», проконтролировал воздействие гранаты очередью.
Издали Горная выглядела не так. Теперь Женька пытался сориентироваться по бегущей внизу грунтовке. Дорвал штаны об исковерканную колючую проволоку, чуть не сломал ногу, провалившись в тщательно замаскированную «лисью нору». Хорошо, что немцы из норки уже драпанули. Зато мертвецы здесь лежали все гуще. Изгиб траншеи был завален чуть ли не доверху. Разбитый пулемет на станке, разбросанные гранаты, ленты, обер-лейтенант артиллерист с черным месивом вместо лица. Опрокинутый миномет в глубоком окопе. Нога, судя по сапогу, — немецкая. Привалившись спиной к брустверу, сидел еще живой рядовой фриц. Беззвучно молился — блестящие багровые руки обхватывали живот, изорванный осколками. Дальше Женька увидел человека в тельняшке, — спина сплошь в пулевых отверстиях. ППШ без диска, россыпи гильз.
За воронкой кто-то стонал, Женька крепче сжал автомат, — нет, определенно по-русски выражаются. В траншее сидели двое: лица копченые, черные, как у негров, лишь ярко белеют бинты. Вскинули автоматы.
— А, студент, — один вновь замычал, ухватившись за колено, замотанное бинтом, уже скорее алым, чем белым. — Будут санитары, брашпиль им под корму?
— Сейчас, идут уже, — Женька махнул в сторону вершины. — Там гвардейцы…
— Да по мне хоть марсельские сестры милосердия. Мочи ж нет терпеть…
— Моя где? Сержантша?
Второй десантник слабо ткнул себе за спину.
Женька спрыгнул в артиллерийский капонир. Немецкая 88-мм зенитка была опрокинута близким взрывом. Торчали станины, словно ноги околевшего стального жирафа. Снаряды, гильзы, ящики, перемолотые осколками в щепки. Тела, опорная плита миномета, тряпье, снова трупы. Раскинулся немец — единственный голубой глаз изумленно уставился в крымское небо, правой части черепа вообще не было — срубило или осколком, или лопаткой, теперь уже не разберешь. Рядом замер изрешеченный десантник: в грудь, в живот, в лицо…
Женька, морщась, заозирался. Вон она, полусидит в ровике у отвода траншеи. Ворот гимнастерки распахнут, светится грязная тельняшка.
Сердце екнуло. Нет, автомат оперт о колено, ствол направлен в живот гостя. Ох, жива!
— Кать…
— Живой? Странно, — начальница попыталась сесть.
Женька, споткнувшись о ноги мертвеца, подскочил, присел на корточки.
— Да не прыгай. Жива-невредима. Охерела, вконец, правда, — Катрин закашлялась, сплюнула кровью.
— Кать?!
— Да ничего. Губа треснула. Да еще один тут… прикладом по груди врезал. Хорошо у меня не первый номер. — Взгляд зеленых глаз начальницы заметно блуждал. — Значит, вы тоже сюда?
— Ну, само собой. Кать, сейчас санитары…
— На кой черт мне санитары? Заняться им больше нечем? — Начальница, старчески кряхтя, уселась ровнее. — Отходняк у меня. Слушай, изыщи воды.
— Так сейчас, — Женька подскочил.
— Тут нигде нету, — прокряхтела Катрин, — я обшмонала.
Неполную флягу Женька в приказном порядке отобрал у санитаров, использовав свое высокое звание. Вернулся в капонир, — начальница уже ожила, перебралась к раненым. Подтянулись и свои десантники. Нашлась и еще вода, и даже фляга водки.
Вкуса водки Женька не почувствовал, просто защипало губы. Вода была куда вкуснее. Машинально затянулся протянутой немецкой сигареткой. Тьфу, ну и дрянь.
Раненых понесли вниз — там уже суетился маленький чернявый фельдшер, организовывал перевязочный пункт. Рвались редкие снаряды — немцы начали обстреливать потерянную высоту.
— Евгений, а ты почему поверху фланировал? Траншеи не для тебя копали? — поинтересовалась начальница, покашливая.
— Торопился. И тихо было.
— Оно и видно. Тиха рождественская ночь, — Катрин выпрямилась, посмотрела в сторону Сапун-горы — там, в никак не рассеивающемся дыму, бурлил ад. За дорогой на Николаевку расположились самоходки, вели частый огонь по вершине. Снова и снова пикировали в дым штурмовики.
— Кать, мы куда сейчас? — Женька смотрел, как начальница извлекает из подсумков мертвеца автоматные магазины.
— А ты как думаешь?
— Ну, с одной стороны, там за скатом есть весьма удобное место. Можно стартануть. С другой стороны, у тебя, кажется, иные планы?
— Хочу глянуть до конца, — начальница вновь закашлялась. — Хочу видеть, как последнего… в воду, пинком с обрыва. И гранату ему в штаны. Пусть бычков требухой порадует. А ты, Жень, лучше…
— Щас ляпнешь обидное — я из тебя всю воду назад вытрясу. Я водичку, между прочим, самым хамским образом добыл.
— Ладно, выработаем план действий, — начальница в сердцах откашлялась. — Вот же, сукин сын, какой верткий был. Нужно мне бронелифчик носить…
Спускались с задержками — немцы начали лупить плотнее. Но контратаковать уже вряд ли рискнут, — откатились за балку Бермана, да и наших танков у них на фланге скопилось — только высунься.
Серия легла близко, — Катрин приказала переждать. Забрались в немецкий блиндаж, — здесь воняло тротилом, нары были иссечены осколками, у печурки скорчился немец. Трупы воспринимались как нечто совершенно естественное, — не обращая на покойника внимания, опергруппа обшарила брошенное имущество. Нашелся мармелад, неизменные сардины и даже сплющенные пересохшие бисквиты. В заботливо припрятанной под нарами бутылке оказалось вино.
— Сидр, что ли? — Начальница сделала осторожный глоток. — Предпочитаю свежее «Шардоне», ну да ладно. Надеюсь, отравить не успели.
Рыба со сладким пошла неплохо. И кисленькое пойло совершенно зря начальнице не нравилось.
— Не налегай, Земляков. Развезет.
Женька вздохнул:
— Я все еще маленький? Сосунок? Студент лоханутый?
— Нет. Какой же ты студент? Просто лоханутый. Не обижайся.
Женька только пожал плечами. Начальница сделала приличный глоток нелюбимого напитка и сказала:
— Я сегодня чуть не сдохла. А потом палила из пушки… Там такая хитрая фиговина есть… Целых четыре раза бабахнули… Или пять… Сколько успели…
Миновав передовую траншею, Катькина группа пролежала под носом у немцев почти четыре часа. «Как те вот сардины». Ложбинка за колючей проволокой была крошечной, лишний раз не шевельнешься. До капонира оставалось метров пятнадцать, было слышно, как чешутся артиллеристы. Рассвело, начался артналет. Непонятно как его и пережили. Под шумок Катрин сняла из снайперской наблюдателя. Ворвались. Побили прислугу орудия. Немцы толком ничего не поняли, — советская артиллерия била так, что пятитонное орудие над землей подпрыгивало. Десантники успели развернуть ствол, — правее и выше стояла еще зенитка. Немножко помешал офицер, зачем-то припершийся в капонир. Началась стрельба. Успели врезать по соседней 88-мм «сестричке». Фрицы среагировали тут же. Орудие живо накрыло из миномета, десантники едва успели отскочить в ход сообщения и соседний минометный окоп. Из траншеи не высунешься — по высоте и танки, и артиллерия от души работали. Пришлось повозиться накоротке — немцы настойчиво лезли с двух сторон. Дважды сходились «в ножи». Успели расстрелять ящик мин — бывший огнеметчик оказался мастером на все руки. Потом его гранатой убило. Почти всех побило. К тому оно и шло.
— Твоего тезку тоже, — Катрин встряхнула бутылку. — Прямо в ячейке миной накрыло. Прямое попадание. Не мучился. Золото, а не парень. Связь держал до последнего. А как антенну забрасывал — ну, просто фокусник. Я наших морпехов просила, — бумагу на тела ребятам обязательно положат. Отдельная могилка будет.
— Всех, — пробормотал Женька. — Просто всех убивает. Кто после войны останется? Одни генералы?
— Ну, и СМЕРШ частично уцелеет. И уйма предусмотрительных личностей в тылу. Те, что всемерно поддерживают фронт всей душой и пламенными призывами. Найдется живой народ. Ты мне лучше скажи — где атрибуты интеллигентной профессии? Разбил?
— Полагаю, что целы. В вещмешке.
— Вещмешок где?
— Полагаю, в траншее.
— А траншея, мы полагаем, одни боги знают, где осталась?
— Ну, там где-то. Кать, у меня радийную батарею забрали, патроны кончились, ППС пришлось оставить. Гранат нет. Что я, с пустой торбой как завзятый трофейщик шнырять должен?
— Конечно, с одним подсумком, на гульфик съехавшим, куда удобнее по воронкам скакать. Дело твое, но с очками напрасно расстался. Единственный документ у тебя был. Вот поймают как власовца…
— Меня? Как власовца? — изумился Женька.
— Думаешь, у этих сук на лбу что-то антисоветское вытатуировано? Или они непременно значки с профилем тятьки Адольфа на груди таскают? Поосторожнее нужно быть. В город-то мы, похоже, войдем, а там… Там разные подозрительные личности мелькать станут, а коллеги-то не дремлют… — Катерина пихнула опустевшую бутылку обратно за нары. — Кстати, и о портках тебе нужно озаботиться. Нет, действительно, что за небрежная личность, ты, Земляков?
Ожесточенные бои на склонах Сапун-горы. Взята первая из четырех линий траншей. На северной стороне после бомбо-штурмового удара противник выбит с Братского кладбища.
Отражена контратака противника в балке Бермана. На левом фланге 83-я БрМП при поддержке танков прорвала оборону противника у высоты 93,8.
Действиями радиодивизионов связь противника практически парализована. Из района Бахчисарая начинает работу станция радиопомех «Пчела-2».
Катера 1-й бригады торпедных катеров совместно с бронекатерами связывают боем немецкие катера прикрытия.
Немецкой авиаразведкой обнаружена корабельная группа «Севастополь». Отсутствие связи вынуждает оба «дорнье» уходить из района. При попытке подойти к аэродрому Херсонес одна летающая лодка сбита истребителями 43-го ИАП ЧФ. Второй «дорнье» удирает к Сулине.
2-я группа ПЛ обнаруживает конвой противника. Совместной атакой уничтожен транспорт «Коскуфф», поврежден противолодочный корабль.
Топ-мачтовиками потоплен лихтер. Повреждены две БДБ.
«Приказано сопровождать во избежание провокаций», — сказала Катрин командиру батальона. Меньше всего сейчас опергруппа походила на представителей СМЕРШ: оба ободранные, у Женьки штаны проволокой элегантно прихвачены, чтобы уж совсем голой ляжкой не сверкать. Оброс за два дня как дикобраз, оружие трофейное. Но капитан и сам был щетинистый, да и соображал туго — танкисты шли безостановочным маршем от Ак-Мечети. Приказано, значит, приказано. Двигалась опергруппа теперь с удобством — на «Ханомаге», набитом ящиками со снарядами. «Как в старые добрые времена», — не замедлила прокомментировать начальница. Сидеть на ящиках было удобно, но не оставляло нехорошее предчувствие: снаряд влепят, сдетонирует груз… Впрочем, тогда и почувствовать ничего не успеешь.
Сержант-водитель ругал технику — бронетранспортер проявлял фашистский характер, то и дело норовил заглохнуть. Судя по пробоинам в левом борту, досталось технике прилично, странно, что вообще еще лязгает. Второй боец — ремонтник в комбинезоне, напяленном прямо на голое тело, — на ругань не реагировал, спал, уткнувшись головой в танкошлеме в автомат, лежащий на коленях.
Двигали медленно. Противник серьезно себя не обнаруживал, что было странно. Там, у Сапун-горы, громыхало по-прежнему. То и дело над головой проносились освободившиеся от груза и разворачивающиеся над морем штурмовики. А здесь тишина сохранялась какая-то странная. Немцев, начавших было бить от бывшей БС-18,[57] смели мгновенно — взвод самоходок развернулся и прямо с дороги расстрелял расположенные у кромки берега позиции. Морская пехота зачистила уцелевших. Катрин начальственно взирала прямо с бронетранспортера — на Горной обзавелись оптикой. Одна из линз бинокля оказалась треснута, но и так вполне пользоваться можно.
— Пришибленные какие-то фрицы, — заметил водитель. — Без огонька.
— Ошарашены нашим геройским напором и наглостью, — сказала Катрин. — Но очухаются, падлы…
Снова медленное движение. Первой шла «тридцатьчетверка» с противоминным тралом. Справа от дороги ветвились впадины и мелкие балки, — казалось, вот-вот обожгут пулеметными струями и резким буханьем противотанковых орудий. Но было тихо. Если можно считать тишиной рев двигателей и лязг гусениц колонны, сиплые крики бойцов и неумолчный грохот боя в нескольких километрах севернее.
Затрещало. Узнаваемый рокочущий стрекот МГ, кваканье минометов. Наконец-то…
Катрин ткнула локтем — из машины!
Залегли за столбиком с обрывками старой колючей проволоки. Куда стрелять, пока было неясно. Немцы били со стороны пологих холмиков, возвышающихся по обе стороны от дороги. Шедшее ближе к морю охранение из морпехов, видимо, слегка отстало и прозевало. Пятилась «тридцатьчетверка» — по борту плясало пламя. Машина дернулась, словно от ужаса, остановилась. Выпрыгивал из люков, скатывался по броне экипаж. Выбросился из своего люка механик-водитель, запрыгал на четвереньках — спина горела. Кто-то подскочил — опрокинули, принялись хлестать плащ-палаткой, сбивая огонь. Загромыхали танковые орудия. Шедшая впереди «Ханомага» самоходка крутанулась на месте, начала часто, как полуавтомат, бить, начисто срывая осколочно-фугасными несчастный холмик.
Еще плевался откуда-то миномет, а на левом фланге, у самого обрыва, лопались ручные гранаты. Заорали было «полундра», но тут же умолкли — фрицы побежали. Их и был-то неполный взвод.
— Нет, не врубились еще немцы, — сказала Катрин, обтирая автомат. — Со связью у них сейчас неважно, все диспозиции коту под хвост пошли. Но опомнятся. У них по плану дисциплинированный отход на «Аварийный рубеж». До ночи будут изо всех сил держаться. Как же, фюрер обещал, — посадят на кораблики. Освежающий морской круиз, тыловая Румыния, отдых с вином и чернявыми девушками. Мечтатели…
«Тридцатьчетверка» вяло дымилась. Охающего и стонущего механика-водителя на плащ-палатке потащили к санитарам. На спине и ягодицах пострадавшего под дырами комбинезона алела обожженная кожа. Еще один танк потерял гусеницу — там танкисты суетились с кувалдами.
Минут через тридцать на передовой батальон и морских пехотинцев обрушился шквальный огонь немецкой артиллерии. Откуда-то начали бить и противотанковые орудия.
Под бронетранспортером лежать было неуютно. Отползли за развалины сарайчика. Земля содрогалась от разрывов. Женька, лежа на боку, достал из чехла саперную лопатку.
— Это правильно, — закивала Катрин. — Дай, я поживей поковыряю.
— Я сам. Успеешь еще.
Лопатку требовалось почистить. Женька яростно вонзил многоцелевой инструмент в каменистую землю.
Под угрозой окружения немцы начинают отход с Сапун-горы. Передовая штурмовая группа 63-го стрелкового корпуса выходит к Северной бухте. Ожесточенный бой на Радиогорке. Контратаки немцев у Инкермана.
Упорные контратаки противника на высоту 139,1. Ввод в бой новых подразделений осложнен упорным сопротивлением отдельных огневых точек немцев.
Радиопомехами радиосвязь противника полностью парализована. Невзирая на меры по усилению режима особого движения по Ялтинскому и Симферопольскому шоссе, доставка боеприпасов и горючего крайне затруднена. Привлечена вся транспортная авиация ВМС ЧФ.
Катерами 1-й бригады и бронекатерами потоплены два торпедных катера противника. Шнельботы отошли под защиту береговой артиллерии.
1 — я группа ПЛ. Атака транспорта противника — безрезультатно. Глубинными бомбами повреждена М-54.
2-я группа ПЛ. Совместной атакой уничтожены БДБ и буксир. Поврежден транспорт противника «Хельга».
Корабельная группа «Севастополь» повторно обнаружена авиаразведкой противника. «Фокке-Вульф» Fw 189[58] сбит истребителями на подходе к Херсонесу. Радиосвязь у противника по-прежнему практически отсутствует.
Корабельная группа «Ворошилов» — без изменений.
Бомбардировочной и штурмовой авиацией повреждены две БДБ.
Сухарей имелось с избытком, Женька грыз уже впрок. Остальные жильцы окопчика за развалинами тоже развлекались сухарями и оживленно обсуждали боевую обстановку. Сплошь знатоки собрались.
Обстрел поутих. Догорала «тридцатьчетверка» у дороги. Отбуксировать подбитый танк не смогли — немцы пристрелялись и добили машину. Экипаж и тягач, сунувшийся эвакуировать подбитую технику, успели удрать в ложбину — никто не пострадал. Хуже дела обстояли на левом фланге. Морская пехота, сгоряча рванувшая вдоль обрыва, сначала наскочила на мины, потом добавил пулемет из дзота. Впереди был немецкий опорный пункт, один из последних в «Nikolaewka-Stellung».[59] Две траншеи, дзоты, прикрываемые несколькими автоматическими пушками, пулеметные гнезда, проволочное заграждение с хитро припутанной спиралью Бруно.
Теперь немцы спешно перебрасывали подкрепление. Было слышно, как урчат грузовики, проскакивая в балку. Одну из машин подстерег снаряд самоходки — «Опель», разваливаясь, скатился вниз и теперь чадил на дне балки, испуская клубы черного дыма. Но немцев на высотке прибавилось. Уже гавкало, пытаясь подстеречь активную русскую самоходку, противотанковое орудие. Немецкие каски чаще мелькали и в траншеях. Торопились фрицы заткнуть брешь, остановить катастрофический прорыв вдоль берега.
— Время теряем, — авторитетно заметил связной комбата, младший сержант, по виду Женькин ровесник, обозревая склон высотки в «одноглазую» цейсовскую оптику. — Надо было с ходу. Ведь хорошо мы рванули. Подумаешь, позиция. Видали мы такие. Чего топтаться начали?
— Ты, Колька, не петушись, — проворчал старшина с забавными, седой щеточкой, усами. — Вот товарищ лейтенант сидит, молчит, выдержку соблюдает. Приказ будет, и танки пойдут, и за нами дело не станет. Моряки вон как вперед рвались, но тоже дожидаются. Со связью, опять же…
Связи практически не было. В эфире стоял сплошной треск. Радисты танкистов и морской пехоты вылавливали лишь ругань и невнятные требования. Благо примчался бронетранспортер со связным из штаба бригады. Приказ был неожиданный, но однозначный — рассредоточиться, окопаться, ждать, имитируя активность. Танки и САУ поочередно выходили из ложбины, открывали беглый огонь по высотке. Потом морская пехота начинала свистеть, улюлюкать и швырять гранаты. Должно быть, немцам скучно не было. К танкистам постепенно подтягивались измученные спешным маршем стрелки, занимали позиции. Часть танков оттянули в тыл. Подкатила пополнившая боезапас минометная батарея. Ее тоже живо завернули, упрятали глубже в тыл. Вообще, войск подошло много, но их разворачивали, не желая подставлять под обстрел. Возвращаясь к монастырю и захваченной береговой батарее, окапывалась пехота, злые танкисты начинали прятать свои машины. Немцы пытались выяснить обстановку, — заходил со стороны моря немецкий разведчик, но за ним тут же погнались наши истребители.
Было жарко, остро пахла молодая полынь и рыжая пыль. Женька потер ее в пальцах, — наверное, уже иссохшая плоть Гераклейского полуострова. Ведь ворвались на плато? Окончательный успех или нет?
— Вы, товарищ младший лейтенант, маникюр бы не портили, — не открывая глаз, пробормотала Катрин. — Вам еще переводить, бланки заполнять, отчеты и служебные записки сочинять. Почерк куриный будет.
Бойцы разом вздохнули и оторвали взгляды от девушки. Сидела сержантша в неглубоком окопчике, поджав ноги, но почему-то даже эта поза навевала мысли романтические и неуместные. Особенно тревожила тельняшка в разодранном вороте. Сверху все выглядело вполне прикрытым, но каким-то… обтянутым.
— Я вам, товарищи бойцы и командиры, вот что скажу — поспать нужно, — мягким тоном посоветовала ободранная нимфа. — До вечера припухать будем, зато ночка выдастся нервной.
— Ждать так ждать, — сказал Колька. — Только чего ждать? В Севастополь бы быстрей ворваться. Город знаменитый. Большое дело сделаем. Я про него столько слышал.
Катрин приоткрыла изумрудный глаз:
— Город мы обошли, он севернее остался. Мы, Коля, считай, немцев в крепкие клещи берем. Так что город после полного разгрома противника рассмотришь. Если в суете цел останешься.
— Ну… — Колька заметно расстроился, — я думал к вечеру на бухты взгляну, на этот… графу утонувшему памятник.
— Ну ты и путаник, — в сердцах сказал старшина. — Позоришь только родную бригаду. Тебе же только вчера рассказывали.
Связной смутился.
Катрин потянула его за ремень с тяжелым подсумком диска:
— Ничего, Колька, глянешь и на Графскую пристань, и на памятник затопленным кораблям. А сейчас, если спать нет желания, раздобудь иголку и нитки. Тебе лычку на место пришьем, товарищу лейтенанту портки залатаем. Мне пуговицы изыщем, дабы декольте не отвлекало геройских славян от боевой работы. Может, праздник какой впереди, а мы как беспризорники….
Сапун-гора оставлена противником полностью, за исключением артиллерийских позиций на восточных скатах, где продолжают сопротивление отдельные окруженные группы. Отражена контратака противника с «Инкерманской позиции».[60] Артиллерия 2-й гвардейской армии начинает обстрел противника с северной стороны, бухты.
Постоянные контратаки противника на Каткартов холм. Штурмовые группы морской пехоты прорываются к Килен-Балке.
Радиодивизионы спецназначения на 25 минут прерывают постановку помех. Проводится операция по дезинформации противника. На пункты боепитания доставлено 0,5–0,8 боекомплекта.
Катерами противника атакованы и потоплены два катера 2-й бригады. Бронекатерами и «морскими охотниками» вражеские катера отогнаны. Два шнельбота повреждены.
1-я группа ПЛ — без изменений.
2-я группа ПЛ. Совместной атакой уничтожен румынский вспомогательный крейсер «Дакия». Поврежден тральщик противника.
Корабельная группа «Севастополь» — без изменений.
Корабельная группа «Ворошилов». Эсминец «Сообразительный» атакован подводной лодкой противника. Попадание торпеды в кормовую часть. Подводная лодка обнаружена и уничтожена глубинными бомбами.
— Переводи! Что им приказано? Где его командир? Что приказывали?! Переводи, гундосая морда, очкастая задница!
— Товарищ полковник, вы не машите пистолетиком, — огрызнулся Женька. — Ефрейтор от него уже уссался, теперь еще и я в штаны напущу.
— Что?! Младший лейтенант, в штрафбат захотел? Расплодились в тылу, гниды образованные, мать вашу. Да вас там, в штабах, что волосья в манькиных рейтузах. Интеллигенция, мля…
Полковник с громадным «девяносто шестым» маузером примчался на «Виллисе» непонятно откуда. Что он такого ценного нашел в перепуганном пленном ефрейторе-сапере — было непонятно. Разве что «Крымский щит»[61] раздразнил начальство. Пленному уже досталось, возможно, этим самым революционным маузером, — нос распух, сочилась кровавая юшка.
Женька повернулся к полковнику, поджал губы:
— Во-первых, я не очкастый. Во-вторых, в штрафбат так в штрафбат. Только будьте любезны телефонировать во фронтовой отдел СМЕРШ и поставить в известность мое непосредственное начальство. Связь у танкистов имеется. Идите, товарищ полковник, и не мешайте работать. Результаты допроса до вас доведут.
— Ты, лейтенант, смотри мне. Сгною… — полковник круто повернулся, звякнули ордена.
— Стоять! — негромко сказал Женька в широкую спину.
Полковник развернулся — глаза сузились, мясистое лицо мгновенно затвердело, прямо натуральный кусок булыжника. Женьке на миг показалось — вскинет сейчас маузер, бабахнет без раздумий.
— Извините, вы про документы пленного ничего не сказали, — Женька улыбнулся и смущенно развел руками: — С документами, знаете ли, легче «ганса» разговорить.
Полковник сморгнул:
— Там, у ординарца, что-то…
Он уходил широкими шагами. Женька перевел дух. Подскочил старший лейтенант, выразительно постучал себя по лбу, сунул мятую солдатскую книжку немца и побежал догонять начальство. Бойцов вокруг не было — все предусмотрительно рассосались. Лишь из-за кормы самоходки выглядывало несколько голов. И Катька — рука на автомате, висящем стволом вниз. Пугать этого комиссаристого брюхана надумала, что ли? Начальница не менее доходчиво, чем старлей, постучала себя по каске.
Ну да, сглупил. Женька повернулся к пленному. Ефрейтор привалился боком к борту новенького, хотя и страшно пыльного, «Виллиса». Нет, не ранен. Страшно немцу. На брюках действительно мокрое пятно. Можно понять — от этого бешеного «полкана» кто угодно обмочится.
Женька глянул в солдатскую книжку и махнул рукой под каменный выступ склона:
— Садитесь, Ленсен.
Ефрейтор, пошатываясь, сделал три шага, упал под камень.
Женька ощутил нечто похожее на сочувствие. Впрочем, кто этого типа сюда звал? Нашли всегерманскую здравницу, уроды.
— Меня расстреляют сразу после допроса, господин переводчик?
— Если мы с вами не доложим командованию что-либо полезное, то я не дам за вашу жизнь и марки. Вас пристрелят, а меня отправят в штрафную роту. Пошлют в разведку с одним штыком, дабы я раздобыл начальству более толкового немца. У нас с подобными вещами строго. Вы видели господина полковника?
— О да!
Ничего особо толкового немец не сказал, хотя и старался. В 117-м гренадерском полку все ждут скоро приказа на эвакуацию и отходу к Камышевой бухте. Фюрер лично обещал корабли. Атаки русских и огонь артиллерии чрезвычайно сильны, никто ничего подобного не ожидал. Оборона рухнула. Все из-за бездействия Люфтваффе. Но до утра все твердо намерены держаться. Что будет, если корабли заберут не всех, один бог знает.
Ефрейтор плакал. Ну, да поможет ему лагерный бог.
Женька поаккуратнее сложил надерганные из блокнота листки и пошел отгребать взыскания. Хм, если из маузера шлепнут, это даже как-то романтично будет. Как царского офицера какого-нибудь. Младший лейтенант до революции — это что за звание? Подпоручик? Нужно будет у начальницы спросить, она все армейские премудрости постигла.
Начальницу расспрашивать было затруднительно — Катерина изволила политесы разводить с начальством. Товарищ полковник здесь был и еще один короткошеий подполковник в новеньком танкошлеме. Вернее, это как раз революционный полковник что-то рассказывал, энергично показывая на пальцах, а сержантша ахала и широко распахивала свои изумрудные глазища. Устроилось командование под защитой могучего бока КВ. На разостланном чистом носовом платке красовались крошечные стаканчики трофейного серебра, бутербродики аккуратные. И даже мины, хлопающие над ложбиной, ветеранам не помеха. Катька причесана, ремнем в талии затянута — чего не затянуться, когда ни подсумков, ни кобуры. Интересно, на кого она вооружение оставила?
— Товарищ полковник, разрешите доложить? — Женька коротко кинул ладонь к каске.
Полковник милостиво кивнул:
— Присаживайтесь. Что там ваш фриц наплел?
Женька изложил, стараясь напирать на очевидное замешательство немцев и тщетные надежды оболваненных солдатских масс на немедленную эвакуацию. Начальство снисходительно кивало.
— Засуетились, — насмешливо заметил полковник. — Слаб фашист, ежели в воздухе своих не видит. Ладно, младший лейтенант, можете следовать по своим контр-шпионским делам. Извиняться не буду, но если бы ты сказал, что контужен, другой разговор был бы.
— Он же, товарищ полковник, соображает туго, — жалостливо сказала Катька, подхватывая с импровизированной скатерки еще одну конфету. — Мы как у Горной утром попали, так просто ой…
— Вы поосмотрительнее, Катюша, — отечески посоветовал полковник. — Лейтенант ваш в немецком силен, а как провожатый еще тот Сусанин. Вы уж берегите себя. В наших краях будете…
— Непременно, товарищ полковник. Дослушаю ваш рассказ в обязательном порядке…
Танкист-подполковник подмигнул, и начальство скорым шагом направилось к машине. Ординарец спешно собрал чарочки и флягу.
Женька запихнул никому не нужные листки с протоколом допроса в карман.
— Расслабься, Земляков, — посоветовала начальница. — Отвертелся от штрафбата — безмятежно радуйся жизни.
Радоваться жизни было рановато. Опергруппа шлепнулась на животы — на гребне рванул снаряд.
— Ты где каску бросила? — мрачно поинтересовался Женька, преодолевая звон в ушах.
— Тут у танкистов на хранении. Что ты морщишься?
— Не противно было с этими… коньяк пить?
— Уж куда получше, чем на тебя, дурака, с выбитыми зубами любоваться. Ты, Женя, совсем спятил? Видишь, что командование не в себе, и на рожон лезешь? Чувство реальности утерял?
— Сама ты утеряла. Пьешь с хамами, в гости обещаешь заехать. Прямо не узнать.
— Взрослею. А в гости являться я не обещала. Обещала историю дослушать. Возьму вот и его мемуары дочитаю. Я начинала, да скучищей показалось. Теперь-то, после личного знакомства…
Женька только сплюнул в содранную гусеницами траву.
Катрин едва успела забрать из «тридцатьчетверки» оружие и каску, как прибежал взмыленный рядовой:
— С вами комдив говорил? Велено передать.
Женька с недоумением развернул сверток. Масккостюмы, практически новенькие. Это, значит, чтобы окруженцами не разгуливали, не позорили советскую армию.
— Вот — дивиденды, — заметила Катрин. — Всего-то пощебетала лояльно.
— Кать, ты иногда как… как та самая…
— Как шлюха? Знал бы ты, Земляков, чем мне в жизни приходилось зарабатывать. Пошли. Держи — я тебе хорошую конфетку оставила. Московская. Остальными я танкистов угостила.
— Что я, конфет московских не ел? — проворчал Женька.
Вообще-то конфета оказалась вкуснющей. Раньше «Красный Октябрь» изумительную продукцию выдавал. «Красная-ударная» — так конфета именовалась. Правда, после сладкого снова захотелось пить. Катрин протянула трофейную флягу:
— Сладкое крайне полезно для улучшения ночного зрения, но жутко вредно для зубов. Кариес — отвратительнейшая вещь.
— Угу, вообще не понимаю, как ты в своих замках без зубной пасты существовала.
— Выкручивались. Существует уйма народных средств, ныне незаслуженно забытых…
Кем и почему забыты замечательные народные средства, Женька так и не узнал — над головой засвистели снаряды, пришлось падать и отползать в укрытие. Заползли под брюхо КВ. Мелькнула мысль: а не начнет ли многотонная туша разворачиваться? Но под машиной отсиживался и экипаж, да еще приблудившийся связист с катушкой провода. Громыхали разрывы, народ кашлял от пыли и приглушенно, сдержанно ругался. Катрин умудрялась общаться с командиром танка. Женька прижался спиной к массивному катку, старался прикрывать нос и рот — клубы пыли так и ползли под танк. Изредка по броне лязгал осколок. Вот так и убьет, хотя чуть-чуть поработать-то осталось.
Женька теснее подтянул под себя автомат, сдвинул каску на глаза. Глупо, но уж пусть не в лицо угодит. Сквозь пыль сияли отполированные края траков, резкие порывы ударной волны дергали застрявший клок ткани. Выгоревший «фельдграу», драный гусеницей челябинского завода. Да, все перемешалось в пыли древнего полуострова: прах киммерийцев и тавров, славян и бриттов, германцев и татар. И металл смешался, сплавился: античная бронза, сталь Спрингфилда и Тулы, броня Рура и Челябинска.
О мимолетности бытия почему-то думать не хотелось. Прохладный Нескушный сад чудился. Зелень в Москве все еще буйная, по-настоящему зеленая. Иришка уже из института вернулась. Можно было бы пойти погулять. Просто погулять. Иришка любит за рукав держаться. Смешная стала, военные тайны крайне чтит, вопросов старается вовсе не задавать. Погулять, потом можно домой зайти. Мама чаем напоит. Тоже стала странная — к Иришке прямо-таки поразительную снисходительность проявляет. Верно начальница говорит: «Армия — школа жизни, и заочно ее не пройдешь даже по блату». Не только военнослужащие ту школу проходят, но и те, кто их остается ждать дома. Иногда, говорят, даже могут дождаться.
— Земляков! Евгений, что б тебя… Уснул?
— Отключился слегка, — Женька дернулся и стукнулся каской о днище танка.
— Вылезай, — Катрин сидела на корточках у кормы танка. — Они сейчас приказ на движение получат, а раскатанные в блин переводчики с довольствия немедленно снимаются.
— Извини, — Женька выполз из-под танка.
— Ничего, подремал, и хорошо. Пошли к морпехам.
Двинулись ближе к берегу. Немцы перенесли огонь за балку, народ ожил: пехота деятельно окапывалась — выдолбили уже неглубокие окопчики и пулеметные гнезда.
— Я в танке посидела, — не без гордости сообщила начальница.
— Поздравляю. Ну и как там?
— Тесновато. И жить тесно, а гореть тем более.
— Думаешь, он, в смысле, Борис…
— Я о таких вещах не думаю. Нужно на лучшее надеяться.
— Угу, надеяться и знакомства с крупнозвездными офицерами заводить. Впрочем, лейтенант из КВ тоже ничего.
— Дурак ты, Земляков, — на удивление мирно сообщила начальница. — К тому же упрямый как осел. Ты бы от этой уникальной черты избавлялся. Она на фронте лишняя. Война вообще дело запутанное, пули не только спереди, но и сзади летят. И штрафбат вещь действительно неприятная. Из здешнего дисциплинарного ты, положим, выскочишь, но и по постоянному месту службы неприятностей можно вдоволь хапнуть. Не все такие ангелы, как мы с Сан Санычем.
Женька хмыкнул.
У берега начальницу живо перехватили. Оказалось, едва успели установить телефонную связь, как комбата начали изводить требованиями немедленно изыскать некую сержанта Мезину. Катрин убежала к аппарату, а Женька присоседился к расчету зенитного пулемета, установленного в немецком окопе у самой кромки обрыва.
Сверкало море в последних лучах заходящего солнца. Дул свежий восточный ветер. Морские пехотинцы смотрели на горизонт, куда уплывали клочья легких облаков. Старшина покосился на Женьку:
— Я, товарищ лейтенант, единственный раз в Южной бухте Севастополя был. Вообще-то мы очаковские, береговой службы. Но запомнилось. В 42-м, как узнал, что сдали, так все перед глазами стояла та бухта. Очень мечтаю вновь взглянуть. Лодки там, катера белые рейдовые, девушки нарядные, корабли в сигнальных флагах. Но не в этом дело. Вернуться флоту нужно. Ведь наше, флотское, здесь все.
— Понятное дело, — пробормотал Женька. — Я человек сухопутный, но понимаю. По секрету скажу: сегодня пленного допрашивал. Не тот «ганс», понимаете? Скисли гитлерюги. Хотя еще поупираются.
— Того и ждем, — мрачно сказал десантник с бугристой от шрамов шеей. — Чтоб вчистую вычистить. До последнего фашиста. Без всяких там поддавков, всех гадов к ногтю.
Пулеметчики снова смотрели на море. Старшина, подняв бинокль, для порядка оглядел меркнущий небосвод и тоже направил оптику в море.
— Я извиняюсь, — поколебавшись, сказал Женька. — Что там, на юге? Ждете чего?
— Так дождались, — снисходительно объяснил старшина. — «Железняков» с тральщиками. Флот подходит, товарищ лейтенант.
— До последнего фрица утопим, — едва слышно сказал морпех с изуродованной шеей. — Похлеще, чем нас. Ну, суки…
Противник под давлением отходит. Заняты Инкерман, вся северная сторона. Штурмовые группы 1-го гвардейского корпуса вышли к Корабельной слободе и Малахову кургану.
Отражена вялая контратака противника в районе Куликова Поля. Передовые танки 19-го танкового корпуса и группы 11-го гвардейского стрелкового корпуса вышли на рубеж слобода Рудольфова — Отрадный. Окружена и уничтожается группа противника численностью до батальона. Отмечена массовая сдача в плен частей 2-й румынской горно-стрелковой дивизии.
Радиодивизионы спецназначения работают с кратковременными паузами для вброса дезинформации. Введены в действие все станции РЛС. Боеприпасы на полевых складах пополнены до 1–1,3 боекомплектов.
1-я группа ПЛ. М-35 в 22.38 и Щ-201 в 22.50 обнаруживают крупный конвой противника, направляющийся к мысу Херсонес.
2-я группа ПЛ. Совместной атакой уничтожен немецкий транспорт «Фредерик» (7327 брутто-регистровых тонн). Л-4 и М-55, исчерпавшие запас торпед, вынуждены идти к базе.
Корабельная группа «Севастополь». Ведется очистка фарватера. Крейсером «Красный Крым» и эсминцами отражена атака восьми бомбардировщиков противника. Один самолет уничтожен зенитным огнем, два сбиты истребителями прикрытия.
Корабельная группа «Ворошилов» — без изменений.
Ударом штурмовиков потоплены два и повреждены три шнельбота. Немецкая 1-я флотилия торпедных катеров практически перестает существовать.
От немецкой плащ-палатки пахло какой-то мерзостью. Катрин вертелась и ругалась.
— Слушай, а как он догадаться мог? — уже второй раз спросил Женька, пытаясь устроиться поудобнее — к ночи пропоротое плечо принялось зверски ныть.
— Отстань, Земляков. Откуда я знаю? Наверное, слишком предсказуемой я для начальства становлюсь. Имидж теряю. Пора профессию менять.
Краткий телефонный разговор с Варвариным весьма изумил и саму сержантшу. Подполковник орать и грозить и не подумал, лишь выдал дополнительные указания и посоветовал по окончании мероприятия подготовленную почту все-таки забрать. Если представится такая возможность. Еще приказал немедленно принять пакет с ориентировками. Пакет уже дожидался в штабе батальона — доставили его быстрее, чем отыскалась сама блудливая опергруппа.
Содержимое пакета оказалось не то чтобы шокирующим, но несколько неожиданным. Подробные приметы шестерых немцев, коих следовало при малейшей возможности изыскать, оберечь и передать во фронтовой отдел СМЕРШа. Немцы были так себе: чинами от обер-лейтенанта до майора. Ни одного генерала. Оно и понятно: генералы — добыча лакомая, за такую ордена сразу дают, посему и охотников на нее предостаточно. Генералов мудрый Варварин оставит другим, а сам будет отлавливать полезных немцев. Также понятно, что подполковник почему-то предполагает, что опергруппа может опередить самых рьяных штатных контрразведчиков. Выходит, Варварин абсолютно уверен, что агент Мезина под конец службы окончательно спятила?
— Там в списке румын имеется, — прошептала Катрин. — Интересный такой мачо, судя по описанию. По возможности не упустим.
— Потому что брюнет?
Пинок коленом Женька блокировал. Частично. Пришлось дышать осторожно и массировать солнечное сплетение. Раненая рука шутки тоже не одобрила.
— Хватит дерзить, — после паузы посоветовала начальница. — Мы охотиться не будем. Не ставили нам заранее такой задачи, посему явно не имеем должных средств и возможностей. Просто взглянем на Херсонес и сразу домой. Ну, может, сможем нашим малость помочь. Переводом или еще чем. В конце концов, имеем узкоспециальный опыт…
— Это уж точно, — согласился Женька.
Опыт был. У кого побольше, у кого скромненький. Вот Варварин действительно верил, что старший сержант Мезина никуда не уйдет. Не сможет. Служила и будет служить краснознаменной и легендарной. Интересно, не имеется ли у товарища подполковника каких-либо долгосрочных планов и на рядового Землякова? Способен Варварин со свойственной текущему военному времени прямотой предложить что-то добровольно-принудительное? Ведь товарищ Земляков человек образованный, к тому же комсомольского возраста. Должен такой парень сознательность проявить? Если сам не догадается, можно и должно ему помочь осознать. Контрразведке нужны кадры.
Катерина не выдержала и вышвырнула плащ-палатку из окопчика:
— Да пошла она в задницу! Ночь и так теплая, да и лежать осталось всего ничего. Жень, ты чего напрягся? Думаешь, переродился наш капитан? Пожестче стал, это верно. Но он правильный.
— Я же не спорю. Чего нам так спешить уходить? Здоровы, патроны имеем, сыты-обуты. Вон — камуфляж новый. Можно еще поработать. Ты только сама, пожалуйста, не запутайся. Я в комсомол не хочу. По здравому размышлению — недостоин.
Над морем громыхнуло. Звук пошел перекатами, ощутимо ударил в откос берега.
Линкор «Севастополь» открыл огонь по тяжелой немецкой батарее на мысе Херсонес. Над мысом зажглись первые осветительные бомбы. Едва слышно, по-комариному, жужжали неутомимые У-2.
Погода: переменная облачность, тепло. Море — волнение 3 балла.
Противник отошел к рубежу прикрытия эвакуации: западный берег бухты Камышовая — отметка 44,1 — берег моря у Французского вала. В городе продолжают оказывать сопротивление группы прикрытия и не успевшие отойти подразделения противника. Части 1-го гвардейского корпуса изолируют узел немецкой обороны в бетонных бункерах бывшей береговой батареи № 701 и в подземном резервуаре-водохранилище. Части 63-го стрелкового корпуса выходят к железнодорожному вокзалу.
Продолжаются разведывательные действия отдельных штурмовых групп в направлениях слобода Рудольфова — Отрадный. Подход основных сил 3-го горно-стрелкового корпуса. В остальном без изменений.
Нанесен удар по мысу Херсонес бомбардировщиками Дальней авиации. Боекомплект артиллерии среднего калибра, минометов и реактивных минометов доведен до 1,5–1,8.
Катера 2-го БТКА пополняют топливо и боезапас с плавбаз. Катера 1-го БТКА продолжают патрулирование и наблюдение южнее и севернее мыса Херсонес.
1-я группа ПЛ. Атака транспорта противника — потоплен румынский пароход «Ардял» (5695 брутто-регистровых тонн). «М-35» и «М-62» вынуждены идти на базу — израсходованы все торпеды.
2-я группа ПЛ. На позиции остаются «А-5» и «Щ-215».
Корабельная группа «Севастополь». Линкор «Севастополь» и «Красный Крым» ведут обстрел тяжелой береговой батареи противника. Т-401 и Т-409 продолжают очистку фарватера. Т-412 поврежден огнем гаубичной батареи противника.
Корабельная группа «Ворошилов» — без изменений.
Район полуострова Херсонес.
За линию «Аварийного рубежа» оттянуто все оставшееся от крымской группировки. Плотность артиллерии доходит до 100 орудий на километр фронта. Противник активно продолжает погрузку войск на суда с помощью инженерно-понтонных батальонов и самоходных барж. В бухте Круглая потоплены советской полевой артиллерией не успевшие уйти мотобот «Штертбекер» и противолодочный охотник № 350. С аэродрома «Херсонесский маяк» под обстрелом взлетели и ушли на Румынию пять последних истребителей. Посадка и взлет транспортных самолетов крайне затруднены вследствие сильных повреждений взлетной полосы. Приказом командующего авиачастями Крыма самолеты будут использованы исключительно для эвакуации штаба 17-й армии.
— Что-то не сидится, — Катрин прислушивалась к равномерным, кажущимся даже несколько ленивыми залпам корабельных орудий. Звук накатывался волной, после паузы доносилось эхо разрывов. Изредка был слышен ответ немецких 203-миллиметровых. Похоже, особых результатов дуэль пока не приносила.
— Пойдем к дороге, — Женька осторожно поежился — опять ныло порезанное плечо. — Зябко чего-то. Кать, когда оно начнется?
— Я тебе адмирал Нельсон какой-нибудь, что ли? Я только в гребных судах разбираюсь, да и то исключительно с пассажирской точки зрения.
Шагали темной пустошью. Кругом в мелких окопчиках и едва намеченных траншеях спали мертвецким сном бойцы. Вздохи крупнокалиберных орудий никого не беспокоили. Похоже, вся вымотанная маршем и стремительным штурмом Приморская армия сопела и похрапывала.
Не вся, естественно. У дороги Женьку обматерили:
— Куда прете? Не зрите — нету проходу.
Из окопчика торчала едва заметная каска.
— Ты как с офицером разговариваешь? — удивилась Катрин. — Не видишь — штабной переводчик немцев прослушивать идет.
— Виноват, — боец, удивившись больше не переводчику, а женскому голосу, поднялся с четверенек и выбрался из своей норки. Оказался почти гигантом — ростом аж с собственную винтовку. — Проходу нету, товарищи охвицеры. Саперы там труждуют.
— Мины снимают? — догадался Женька.
— Мож снимають, мож ставят. Не докладали. Велено усих заворотить.
— Понятно. Ответственный у тебя пост. Как звать? — серьезно спросила Катрин.
— Красноармеец Торчок Павло Захарович.
С бугорка впереди заработал МГ. Павло Захарович Торчок шустро нырнул в окопчик. Опергруппа растянулась на колкой траве. Над головами неслись, взблескивали, трассеры. Патроны немцы экономить явно не собирались.
— Эй, Торчок, ты тут бди. Мы отойдем, пока все немцы не проснулись.
— Отож и я говорю, — отозвалось из недр земли.
Женька, придерживая автомат, полз за начальницей. Немецкие пулеметчики успокоились. Опергруппа рискнула встать и, пригибаясь, спустилась в ложбину. Вдоль гребня спали люди, обхватив винтовки, сунув под головы вещмешки. Прижавшись спинами друг к другу, сопел расчет «максима».
— Земляков, а что ты скалишься? — поинтересовалась начальница. — Мы тут шляемся как беспризорная команда, а он скалится. Что смешного?
— Так этот Торчок забавный.
— Фамилия как фамилия. Рост крайне экономичный — самое оно для пехоты.
— Я же не над человеком веселюсь. Просто забавно.
— Забавно ему… Пропадешь ты без меня, Евгений. Разбаловали тебя. Ладно, Сан Саныч — он всегда мягкосердечием страдал. А я куда смотрела? Легкомысленный ты парень, Земляков. Поверхностный. Над бдительным бойцом потешаешься, над заслуженным полковником. Он бы тебя пристрелить не пристрелил, но зубы запросто мог посчитать. Маузер — увесистая штука. Думаешь, он хам, самодур и скотина? Так я даже спорить не буду. Пусть подчиненные его судят. Только психовал он, потому что их замполит вместе с переводчиком подорвался сегодня. Спешили, срезали по прямой дороге. От «Виллиса» только задний мост остался. Тоже, наверное, погибшие думали — не повезло им с командиром. Комбриг их конник устаревший, замшелый, крикун дурной и вообще отрыжка буйного революционного прошлого. Может, и верно. Только их теперь по частям собрали да уже закопали, а полковник живой. Знает, где орать, а где в обход ехать. Ты видел, что у него маузер именной?
— Откуда? Мне тогда, честно говоря, все равно было. Выходит, с Гражданской мужик?
— Именно, мужик. Когда-то офицеров рубал, теперь сам погоны носит. Судьба. Дядька много чего пережил. И войну ту внутреннюю, ненужную, и всякие… очищения рядов. Нервные времена, они никого не красят. С ужасом представляю, какая сама буду, когда пятый десяток пойдет.
— Ну, ты скажешь. Полковник он же… веха истории. Ты-то современная.
— Потому что «прыгаю» бессчетно? Чудной ты, Женя. Я этого полковника, может, в 19-м видела. Молодым, лихим, веселым.
— Извини. Все забываю, что ты там тоже…
Начальница вздохнула:
— Одно в тебе хорошо, Женька. Глупое упрямство в тебе не гнездится. Так, просто глуповат. Может, выживешь…
Ночь воняла соляркой и гарью. Опергруппа присела на гребне откоса. Внизу, почти вплотную друг к другу, стояли три «тридцатьчетверки». Тесно было в эту ночь на Гераклейском плато. Дальше, у монастыря, войска совсем густо встали.
Канонада на западе усилилась. Кажется, там что-то начиналось. Вернее, продолжилось.
Выявление и уничтожение отдельных групп противника, оставшихся в городе. Перегруппировка войск, выдвижение к немецкому рубежу обороны.
Подвоз боеприпасов и горючего. Замена передовых частей. Работа разведывательных групп и саперов. В остальном без изменений.
Боезапас артиллерии средних калибров, минометов и реактивных минометов доведен до 1,8–2 боекомплектов. На аэродромы доставлен резерв авиационного бензина.
Два катера 2-й БТКА, пользуясь темнотой, вошли в створ бухты Камышовая и атаковали противника. Торпедным залпом потоплен транспорт «Касса» и одна БДБ, повреждены лихтер и тральщик. Ответным огнем сторожевого корабля и полевой артиллерии оба катера потоплены.
1-я группа ПЛ. Без изменений.
2-я группа ПЛ. Отмечен проход к Севастополю крупного конвоя противника.
Корабельная группа «Севастополь». Сторожевой корабль «Шторм» артиллерийским огнем уничтожил скоростной катер противника. Линкор «Севастополь» и крейсер «Красный Крым» продолжают обстрел скоплений противника на берегу.
Корабельная группа «Ворошилов» — группа поворачивает к северу.
Район полуострова Херсонес.
Угроза появления крупных кораблей русских вынуждает транспортные суда входить в саму бухту, в связи с чем возникает скученность и нарушается план посадки. Приказом начальника военно-морского района Крыма часть судов вновь выведена на рейд. На аэродроме «Херсонесский маяк» бомбами русских ночных бомбардировщиков повреждены три транспортных самолета. Еще один Ju-52 разбился при посадке. Согласно ранее утвержденному плану эвакуации армейская группа Беме обязана следовать на посадку в бухты Камышовая и Казачья, группа Райнгарта — бухты Круглая и Омега, на восточный берег бухты Камышовой. Приказ морского командования — срочно ускорить выход очередных транспортных конвоев из Констанцы.
Кажется, водителю успели порядком напинать.
— Помогите, товарищи, — хриплым от ярости голосом попросил капитан.
Женька и начальница уперлись в задний борт заглохшей «полуторки». Шепотом охая, навалились плечом незадачливый водитель и молчаливый автоматчик, сопровождавший разъяренного капитана. Сам капитан ухватился за руль через открытую дверь кабины. Грузовик неохотно свернул с дороги, перевалился через кювет.
— А если мина? — с опозданием поинтересовался Женька, держась за больное плечо.
— Да мне уже все до… — прохрипел капитан, не договорил, тяжело побежал по дороге. За ним, едва волоча от усталости сапоги, затрусил автоматчик.
— Чего встал? — рявкнула Катрин на водителя. — Смотри, до чего довел бедную «антилопу». Чтоб в пять минут завел, раздолбай.
Солдат сокрушенно закивал, полез под капот. Что он там рассмотрит в темноте, было непонятно.
— Ненавижу себя туристкой чувствовать… — Катрин осеклась.
Из тьмы, почти неслышно, появились машины. Впереди бежал человек, взмахивал слабо светящимся в темноте красным фонариком. Женька услышал его натужное дыхание, потом мимо, приглушенно урча, прополз «Студебеккер» с расчехленными направляющими. Оказывается, реактивные минометы иногда и заряженными ездят. Покачивались крепко уцепившиеся за станину бойцы расчета. Еще две «катюши», за ними грузовик, набитый молчащими людьми и снарядными ящиками, снова боевые машины реактивной артиллерии…
Когда дивизион прополз, Женька только и сказал:
— Ни хрена себе. Где они там развернутся?
— Настоящий «ни хрена» будет, когда они пальнут и удерут. Немцы ответят, а куда нам деваться? — озабоченно пробурчала Катрин. — Тут каждая ямка занята. Мы же не суслики.
— Пойдем к морякам, — сказал Женька. — Мы вроде свои, найдут местечко.
— Хм, может, и разумнее сейчас ближе к переднему краю быть. Там артиллерия аккуратнее работает, чтобы по своим не садануть.
Опергруппа повернула к переднему краю.
Полыхнул горизонт. Озарились оранжевыми сполохами склоны, спрятанная бронетехника, тени окопов и воронок, задрожали обрывки колючей проволоки. Все небо выло и свистело. Одновременно били три гвардейские минометные бригады, шесть гвардейских минометных полков, отдельные дивизионы. Сияло небо на западе. Казалось, там встает слишком близкое, сошедшее с ума солнце.
— Куда же бьют? — прокричал Женька в паузе. — Ведь не готов никто.
— Это не артподготовка! — проорала в ответ начальница. — Это просто… огонь.
Уже торопливыми тенями проскочили назад установки дивизиона, а запад все пылал. Колебалось оранжевое зарево и не думало угасать — продолжали бить по Херсонесу отдельные реактивные батареи и гаубичные дивизионы. Гремели орудия кораблей.
Женька подумал, что весь полуостров расколется и затонет. Может, фрицы даже и рады будут такому исходу.
Проводится инженерная разведка, продолжается выявление огневых точек противника. Пехота и артиллерия подтягиваются к немецкой линии обороны.
К Николаевке подтягиваются свежие части. Работают группы саперов.
Радиодивизионы спецназначения усиливают забивание частот противника.
Катерами 1-го БТКА уничтожен скоростной катер противника. Из Ялты подходят бронекатера.
1-я группа ПЛ. Отмечен отход от мыса Херсонес крупного конвоя противника. Атакованы и повреждены пароход «Продромос» и тральщик.
2-я группа ПЛ. Торпедирован эсминец «Реджина Мария» и транспорт «Мурджеску». Транспорт затонул через три минуты. Эсминец поврежден и потерял ход.
Корабельная группа «Севастополь». Линкор «Севастополь» прекращает обстрел и уходит к югу. Эсминцы «Железняков», «Бойкий» и канонерская лодка «Красный Аджаристан» продолжают обстреливать сторожевые корабли противника. Прямым попаданием уничтожен большой «охотник» противника. Повреждены тральщик, два малых «охотника».
Корабельная группа «Ворошилов» занимает позицию по курсу конвоев противника.
Район полуострова Херсонеса.
Эвакуация из бухт Круглая и Омега, оказавшиеся под плотным постоянным огнем русских, отменена. В секторе обороны 98-й пехотной дивизии генерала Райнгарта на линию «Аварийного рубежа» по тревоге выдвинут тактический резерв для отражения ожидающейся атаки русских. Батальону 70-го гренадерского полка приказано срочно восстановить порядок среди румынских подразделений, пытающихся попасть на корабли вне очереди. Частям 11-й дивизии приказано любыми средствами прекратить панику среди остатков 6-й и 9-й румынских кавдивизий. Пароход «Ойтуз» очищен от захвативших его румынских военнослужащих. Около сорока человек расстреляно на месте. Саперы продолжают подрыв тяжелого оружия.
Морской комендант приказывает любыми средствами навести порядок в движении паромов и барж.
Приказ морского командования — боевым кораблям вести бой с противником на коротких дистанциях, всеми силами и средствами прикрывая отходящие транспорты. Эсминцу «Марасешти» связать боем советские эсминцы.
На этом деятельность морского командования была окончена. Два снаряда с «Красного Крыма» отправили на дно катер «плавучего штаба» вместе с контр-адмиралом.
На море начался хаос.
До рассвета оставались считаные минуты. Положение немцев было отчаянным. Масса кораблей, скопившаяся под ненадежным прикрытием батарей полевой артиллерии, попала в ловушку. Оставаться у Херсонеса было невозможно, выходить в море и быть потопленным крупными кораблями русских было еще большим безумием. Солдаты, набившиеся в бронированные корыта БДБ, в трюмы и на палубы кораблей, надеялись на Люфтваффе. Авиация всегда выручала. С первыми лучами солнца самолеты нанесут удар по русским. Да, дотянуться от берегов Румынии будет трудно, но пилоты привыкли творить чудеса. Авиационный кулак ударит по русским, начнет топить один корабль за другим…
В темноте, в блеске мутных вспышек снарядных разрывов, сновали катера. Волнение усиливалось — прыгали на волнах узкие корпуса разъездных суденышек. Радиосвязь использовать было невозможно, приказы передавались в устной или в письменной форме. Командиры судов переспрашивали, не веря своим ушам: выходить немедленно?!
Это казалось откровенным сумасшествием. Но за спинами румынских капитанов стояли немецкие офицеры. Приказ есть приказ. Бормотала теснота переполненных трюмов. На палубе солдаты молчали, лишь тысячи глаз следили за работой моряков. Вновь и вновь озаряли темноту вспышки разрывов — русские не прекращали обстреливать гавань и берега бухт. В грохоте снарядов терялся треск мелких бомб — ночные бомбардировщики продолжали кружить над Херсонесом.
Приказ был краток прорваться сквозь линию русских судов и, разбившись на шесть конвоев, следовать к Констанце. Безумие. Даже сейчас было абсолютно понятно, что будет совершенно невозможно собрать спешно переформированные группы судов за линией советских кораблей. Впрочем, кто-то наверняка прорвется. Оставалось надеяться на собственную удачу и помощь авиации. Еще час-два, и Люфтваффе помогут.
Первыми двинулись мелкие сторожевики. Тяжело ушел во тьму сильно пострадавший в начале ночи эсминец «Марасешти» — его кормовая башня со 152-мм орудием была разбита, из трюма непрерывно откачивали воду. Потянулись бесконечные силуэты десантных барж, буксиров, моторных парусников. Двинулись транспорты покрупнее, с опаской скользнула к выходу из бухты темная туша дизель-электрохода «Тотила». Над мачтами шелестели снаряды — русские батареи огня не прекращали, хотя прежней плотности обстрела уже не было. Может быть, повезет…
Советский Г-5, подрабатывая двигателями на самом малом, прыгал на волнах в шести милях от берега. Волнение достигло уже четырех баллов, и легенький корпус катера-глиссера жутко кидало. Силуэт немецкого KFK[62] катерники заметили даже с облегчением — сил не оставалось дольше болтаться. Радист вызвал командира отряда, — связь по-прежнему была отвратительной. Пропустили вражеский катер, затем прошел буксир, также не заметив низкий силуэт советского ТК. Из тьмы показалось что-то крупнее, — командир катера решил, что это румынский минный заградитель. Вперед! Взбили белые буруны двигатели. Г-5 рванулся вперед. Тут же катерники заметили силуэты еще двух вражеских кораблей. Атаковали немедленно, едва успев набрать скорость, — сжатый воздух сбросил обе торпеды на воду, катер поспешно увернулся от собственных, обретших свободу, торпед. В этот момент катер заметили — с KFK торопливо застучала автоматическая пушка. Два 20-мм снаряда задели борт, но катер, взревев, ушел вправо. Через тридцать секунд раздался взрыв торпеды. Попали…
Взрыв и разломившийся корпус небольшого транспорта видели с нескольких советских кораблей. Связь с берегом оставалась крайне ненадежной, радиограмму из штаба со сводными данными РЛС получили уже позже. Немцы двигались юго-западным курсом, и, похоже, это был конвой минимум в четыре десятка судов. Видимость испортилась, мешал туман. Первым открыл огонь «Бойкий»…
Немцы тонули, горели и упорно двигались вперед. Без всякой оптики были видны факелы над водой. Вспышки выстрелов, трепет очередей зенитных автоматов. Немецких судов было слишком много.
В рубке «Севастополя» звучали отрывистые команды. Отошедший под охрану сторожевиков линкор в эти решающие минуты открыл огонь лишь однажды, накрыв обезумевший и уклонившийся от курса основного конвоя буксир. Немцы уходили. Были потоплены эсминец и канонерская лодка, но целая лавина барж, лихтеров, транспортов и речных пароходиков уже практически вырвалась из огненного «мешка». Тянулись клубы дымовой завесы, застилали звезды, смешивались с туманом, закрывая и горящие корабли, и вспышки выстрелов. Всеми орудиями вел огонь «Красный Крым», оказавшийся ближайшим к сгустку судов противника. Советские торпедные катера, в несколько минут выпустившие торпеды, отходили. Вели бой «морские охотники» и бронекатера, преградившие путь пытавшимся уйти вдоль берега мелким судам противника. Море было покрыто обломками, тонущими и горящими судами, но было уже понятно, что основные силы немцев прорвутся. Их будут преследовать, но разномастная орда расползется, рассеется, будет упорно тащиться на запад, под прикрытие авиации, к спасительным Констанце и Сулину. Быстроходные десантные баржи уйдут южнее. Кого-то еще достанут советские топ-мачтовики и штурмовики, кого-то перехватят подводные лодки. Остальные уйдут, высадят перепуганных, дрожащих и плачущих от ненависти и облегчения солдат. Газеты и радио будут трубить о героической эвакуации, о вывезенной до последнего мужественного воина армии.
За 250-мм броней рубки «Севастополя» наступил миг тишины. Затихли доклады. Обстановка была ясна. Вести огонь по транспортам линкор не мог — цели практически не различимы, да и свои корабли заслоняют противника. Позиции блокирующего отряда оказались все-таки неудачными. Предполагалось, что немцы будут прорываться частями, небольшими конвоями по пять-шесть судов, а не единым потоком. Сейчас, по сути, расстреливали транспорты противника лишь «Бойкий» и «Красный Крым».
Командующий опустил бинокль. Хаос. Невозможно управлять хаосом. Какая тактика, какая стратегия, какие штабные игры?
Сейчас, когда там, в Москве, под зачехленными звездами что-то сдвинулось, когда там приняли решение ударить всем кулаком, выпал шанс рассчитаться. За все унижения первых лет войны, за то бессилие, когда Черноморский флот неуклюже пытался поразить пустоту. Когда корабли швыряли 500-кг снаряды по пехоте, когда гибли под бомбами наглых пикировщиков, когда прятались на кавказских базах. Когда боевые корабли возили раненых и ящики со снарядами и патронами, выполняя работу самоходных барж и госпитальных судов. Когда бросали, не в силах помочь, свои десанты. Когда драгоценные корабли берегли «на будущее», жертвуя людьми, сотнями беззащитных мотоботов и шаланд, взявших на себя честь и тяжесть нести военно-морской флаг.
Он, командующий, с самой революционной на свете фамилией, смотрел в сторону берега. Почти два года прошло. Тогда его здесь не было. Все верно — командующий не должен попасть в плен. И даже его тело с пулевым отверстием в виске враг не должен видеть. Москва была права, не возразив и даже поддержав просьбу об эвакуации высшего командного состава. Здравый голос рассудка. Но у тех, кто тогда остался на Херсонесе, имелась и иная правда. И эти два года Командующий, уже снятый, уже принявший Амурскую флотилию, потом вновь возвращенный к «своему» флоту, награжденный, повышенный в звании, гнал от себя болезненные мысли. Вины за те июльские дни на нем не было. Не было! Командующий выполнял приказ. Москва тогда одобрила, решила за всех.
Риск. Флот ведет бой. Почти весь Черноморский флот здесь. Руки развязаны. Известны минные поля противника, известны его планы, в воздухе господствует наша авиация. Флот топит врага. Делает свое дело. Потери немцев будут колоссальными. Москва не возражала против разумного риска. И он, риск, оправдывается. Конечно, невозможно перетопить все суда противника. Война — это трезвый расчет. И каждая операция ставит перед собой реальные задачи.
Тогда, в июле 42-го, у прижатых к обрывам Херсонеса остатков войск СОРа[63] реальных задач не было. У Командующего там остались десятки друзей и знакомых. О судьбе кого-то он знал, но большинство… Кто-то, наверное, все-таки жив, в плену.
«Товарищ адмирал, имеете ли вы родственников и друзей на оккупированной территории?»
«Никак нет, уже не имею».
Командующий снял фуражку, вытер лоб и негромко обратился к командиру линкора и всем присутствующим в боевой рубке:
— Товарищ капитан первого ранга, товарищи офицеры, приказываю идти на сближение с противником…
Линкор «Севастополь» (он же «Парижская коммуна») прожил не самую счастливую жизнь. Как, впрочем, и все дредноуты того проекта. Ни одному из линкоров, достроенных в годы Первой мировой войны и уже к тому времени морально и технически устаревших, не пришлось сойтись лицом к лицу с громадным бронированным противником, обменяться разящими, сокрушительными залпами. Другие войны, другие времена. Скоро кончится и эта война, и корабль переведут в «учебные». Еще 5-10 лет жизни, и отжившая свое дорогостоящая бронированная лохань, наследие царского режима, пойдет на слом.
…Когда из дымной пелены возник огромный прямой нос русского линкора, командир БДБ F-405 не поверил своим глазам. Бронированная громадина была чудовищно близка. Длинный корпус, разрисованный угловатым четырехцветным камуфляжем, — «Парижский коммунар», или как его там?! Как-то обреченно ударил спаренный автомат с идущей рядом баржи, стукнуло 75-миллиметровое. Сверкнули отрекошетившие от русской брони снаряды.
— Михель, ты видишь?! — капитан кинул взгляд на палубу, забитую онемевшими пехотинцами и саперами.
— Черт! — наводчик лихорадочно разворачивал турель 20-мм автомата.
Выстрелить F-405 не успела. Русский линкор дал залп правым бортом…
Вода казалось ледяной. Лишь правое плечо, развороченное осколком, горело. Из последних сил держась на плаву, немецкий лейтенант осознал, что давно догадывался, что именно так и будет. Чужое море, выстрелы чужих орудий. Грохот в ушах, холод волн. Это смерть. На артиллерийской барже есть 88-миллиметровое. Возможно, они…
Они остановят линкор? Забавно. Ох, если бы не плечо! Боже, прими душу неразумного лейтенанта…
Гром многоорудийного залпа рвал дым и туман. «Севастополь» шел вдоль неровного строя транспортов. Часть барж пыталась отвернуть к югу-востоку и попала под огонь бронекатеров. Остальные транспорты начали поворачивать назад, к Херсонесу. Вид огромного русского корабля действовал убийственнее его залпов. Открывать огонь по гиганту уже никто не решался. «Севастополь» сосредоточил огонь на «Тотиле». Крупный транспорт пытался уклониться, выжимая из мощных машин все что возможно.
Корма уже пылала. С «Тотилы» пытались что-то сигнализировать. На мгновение артиллерийская канонада утихла, лишь с тонущей БДБ строчил по линкору одинокий сумасшедший МГ. Нет, бой еще продолжался…
Светало медленно. Утро выдалось хмурым, возможно, из-за клубов дыма, тянущегося над берегом с запада. В промоине у обрыва к морю было даже зябко. Продолжала грохотать артиллерия. Дивизионы артполков били залпами. Глухой рык 152-мм гаубиц давил на уши, шелестели снаряды где-то высоко в сером зените. Еще выше мелькали тени истребителей. За это утро Женька видел единственный воздушный бой: «яки» сцепились с тремя «стодесятыми».[64] Зато волны наших штурмовиков неутомимо шли и шли к бухтам. Там, в Камышовой и Казачьей, стоял сплошной гул.
— Хана немцу, — сказал старшина второй статьи, разогревавший над маленьким костерком банку консервов. — Спекся фриц. Тут им не Сталинград, тут только вспотеть и успеешь.
— Ну и хрен с ними, — сказала Катрин, заинтересованно наблюдая за начавшим булькать содержимым банки. — Слушай, одессит, у нас галеты имеются. С мучным самая сытость.
— Вообще-то я калужский, — сказал старшина, поглядывая на непонятных гостей в камуфляжных костюмах. — Но у нас тут все земляки. Сейчас братва подтянется, поделимся сухим пайком. Что-то кухня не торопится.
— «Пробки» на дорогах, — сообщила Катрин, присаживаясь к огоньку.
— Давайте, придвигайтесь. Пока затишье, подзаправиться успеем, — старшина вопросительно глянул на Женьку.
Ну да, погоны-то камуфляжем прикрыты.
— Младший лейтенант Земляков, переводчик, — представился Женька. — Ждем пленных.
— Будут, — убежденно заверил старшина. — Город мы освободили. Говорят, там румыны толпами сдавались. И здесь будет вам работа. Вот позавтракаем…
— О, он уже завтракает. А подождать боевых товарищей? — в ложбину скатился коренастый боец с распахнутым воротом гимнастерки, демонстрирующим тельник. Грудь «альбатроса морей» в лучших традициях перехватывали перекрещенные пулеметные ленты. За красавцем спускались еще трое морпехов.
— Ждем-ждем! — заверил старшина. — Вот, товарищи переводчики на огонек заглянули. Что там с кухней, не слышали?
— Так известно что. Старшина у нас следопыт известный…
Неожиданно близко ударил пулемет. Сквозь длинную, чуть ли не во всю ленту, очередь донеслись крики. Вразнобой захлопали винтовочные выстрелы, затрещали автоматы.
— Вот тебе и кухня, дождались, — старшина метнулся из ложбины следом за товарищами. — За консервой присмотрите…
Немцы шли без выстрелов. Головной ползла самоходка, за ней два бронетранспортера, длинный грузовик с двумя пулеметами, какая-то бронированная полугусеничная штуковина саперного вида. За ними двигалась пехота, прямо колонной, налегке — только оружие, патроны и гранаты. Уцелевшие гренадеры шли на прорыв.
Катька скатилась к костерку:
— Твою… Их там с тыщу, если не больше. Вляпались. Нужно выскакивать, иначе с обрыва нырять придется…
«Штуг» с ходу, единственным выстрелом, заставил умолкнуть станковый пулемет. Ожили немецкие «флаки» — струи снарядов неслись над окопами, взрывали сухую землю. Бухнул взрыв под «ханомагом», второй взрыв остановил грузовик — сработали мины на дороге…
Женька стрелял короткими очередями — до немцев оставалось метров сто пятьдесят. Они уже поднимались из короткой впадины, — снова взметнулись дымные столбы подрывов под ногами быстро шагающей пехоты, падали серые фигуры, вставали или отползали в сторону, идущие следом перешагивали через неподвижные тела. Неуязвимо шагал гауптман с «парабеллумом» в руке, рядом маршировал пулеметчик с лентой на шее и МГ на плече. Сверкнул узким факелом выстрела ствол «штуга». По немцам били плотно: со всех сторон строчили автоматы и ручные пулеметы, выдавал звонкие строчки ДШК от обрыва. Немцы не дрогнули. Уже не шли — бежали вперед, перепрыгивая через тела убитых и раненых. На ходу стреляли, не останавливаясь, кажется, даже без криков, упрямо атаковали.
Женька точно видел, что свалил здоровенного гренадера. Тот еще оседал на дорогу, а его обогнули, закрыли. Толпа не могла остановиться — это движение уже не было атакой организованной колонны. Орда одержимая одной мыслью — прорваться. Метнулся дымом и оранжевым огнем очередной разрыв мины под ногами. Забился в пыли ефрейтор с оторванной по колено ногой. Шедший следом фриц, не меняясь в лице, выстрелил в затылок искалеченного товарища, передергивая затвор, быстро зашагал вперед. Его обгоняли автоматчики. Рослый унтер, ловко придерживая ленту, строчил с руки из МГ.
С опозданием ударило орудие «тридцатьчетверки», стоявшей в охранении. Из-за балки поддержали минометы — разрывы выкашивали середину колонны. Но толпа бежала все шире, растекалась, захлестывала. Конца серо-зеленым фигурам не было видно. На высоте немцы выкатили из укрытия орудие, лихорадочно били по русским окопам. Оттуда, не выдерживая самоубийственного напора атакующих, повыскакивали бойцы, отстреливаясь, бежали, падали…
«Штуг» мгновенно подбил «тридцатьчетверку». Две другие машины взвода охранения тут же отомстили, всадив несколько бронебойных в самоходное орудие. Лопнул, как жестяная банка, бронетранспортер. Но и «тридцатьчетверки» пятились задним ходом вдоль дороги, поливая толпу немцев из пулеметов, разбрасывая тела осколочно-фугасными снарядами, но уже понимая, что не удержат обреченный поток. Развивая матерчатые ленты-стабилизаторы, полетели в русские танки первые кумулятивные гранаты.
В окопах морской пехоты шла рукопашная. Советские стрелки, сидевшие правее дороги, отходили в балку. Кто-то удирал прямо перед немцами и падал, скошенный автоматными очередями. Минометы клали мины все плотнее, но немцы уже проскочили огненную завесу…
Женька всадил экономную куцую очередь в орущего рядового. Вдоль кромки обрыва немцы подошли уже совсем близко. Фельдфебель без каски, рыжий и потный, виртуозно швырял гранаты…
Начальница схватила за ремень:
— Валим!
— Куда?! Как зайцев…
— Выполнять!
Женька скатился на дно ложбинки. Катька встать не дала, рванула куда-то прямо за черту обрыва.
Тупичок за откосом. Когда-то по обрыву шла тропинка, но это было давным-давно… Теперь три шага, балкончик шириной сантиметров в сорок, всё. От промоины выступ скалы заслоняет. С одной стороны отвесная стена, с другой… Лучше не смотреть… Секунд шесть свободного полета. Даже если в воду шлепнешься, там прибой, камни…
— Кать, если нас здесь возьмут, я даже выстрелить не смогу, — прохрипел Женька, прижимаясь щекой к камню.
— Отставить размышления! Если гранату швырнут, отбрасывай… — Катрин замерла.
Наверху стукнул винтовочный выстрел. Выругались по-немецки, и прямо на плечо Женьке скатилась граната. Задела по уху длинной ручкой, упала между ногой Землякова и сапогом начальницы. Женька резко, едва не спихнув себя с балкончика, нагнулся. Ухватился за рукоятку, ловкая начальница тоже ухватилась. Потянули, Женька — вверх, Катька — куда-то в сторону. Идиотски получилось. Мгновение борьбы — начальница едва не оторвала гранату вместе с кистью товарища переводчика. Кувыркаясь, М-24 полетела вниз, к морю. Через секунду хлопнула почти не слышно. Свистнули осколки. От этого свиста и всех непредсказуемых гимнастических упражнений Женьку зашатало. Начальница вцепилась в маскхалат на плече, морщась, сделала страшные глаза.
Прямо над головой заорали:
— Immer vorwärts! Nicht halt machen! Wir umgehen Balaklawa…[65]
Стреляли уже дальше по дороге. Прорвались немцы. Одурели окончательно и прорвались. Куда нацелились? Неужели в горы?
— Слушай, Земляков, ты стоишь? — шепотом поинтересовалась начальница.
— Стою. Если бы ты у меня гранату так зверски не выкручивала, так бы и стоял спокойно.
— Женя, ты меня изумляешь. Ты куда этот предмет осколочно-наступательный метать вознамерился?
— В противника, естно.
— Молодец. Они бы тебе вернули. С процентами.
— Ну… все может быть. Граната такая хорошенькая была. Свеженькая. Жалко, что без пользы пропала.
— Юмор. Очень хорошо. Будешь меня развлекать. Потому что меня зацепило, и я вполне могу сверзнуться.
— Кать, куда?
— Тыл у меня слишком оттопыренный, — сквозь зубы призналась Катерина.
— Перевязать нужно.
— Ага, сейчас. У нас не цирковое училище.
Женька с тревогой глянул на командиршу. Выглядела она почти нормально, крови не видно, сознание терять не собиралась. Только выражение лица мученическое.
Стрельба вспыхнула с новой силой. Пулеметные очереди смешались с глухими выстрелами танковых орудий. Ну да, там, у монастыря, бронетехники полно. И пехоты хватает. Хорошо, что рассредоточили.
— Кать, давай на плацдарм покрупнее переберемся. Тут или у тебя голова закружится, или у меня.
— Только без шума…
Начальница сделала боком шажок, выглянула и выбралась в промоину. Женька наконец осмелился глянуть вниз, от ужаса вжался спиной в стену, кое-как перебрался с «балкончика».
Пылал костерок, шкворчала тушенка. У края промоины лежал, раскинув короткие ноги, боец, осторожно наблюдал за дорогой.
— Красноармеец Торчок! — приглушенно окликнула Катрин.
Боец крутанулся, вскидывая длинную винтовку, потеряв равновесие, и кубарем покатился на дно промоины.
— Свои, свои, — поспешно заверила Катрин.
— Та увидал, чо свои, — с досадой сказал красноармеец, принимая нормальное положение.
— Тебе нужно вооружение сменить на карабин, — сказал Женька, уворачиваясь от винтовочного ствола.
— Та был карабин. Третьего дня повредило, — хмуро объяснил боец. — Мне сейчас больше граната потребна. Две уже стратил.
— Что там творится? — Катрин, морщась, вскарабкалась к краю промоины.
— Германец пораненный та дохляк, — Торчок передвинул подсумки на пузо, озабоченно взвесил. — Справа по дороге бой идет. Слева небось опять германец. Отсекло нас, товарищи командиры, я так соображаю.
— Отсекло только меня, и то терпимо, — так же сумрачно сказала Катрин. — Гранат и патронов вокруг хватает. Несколько фиговее будет, если немцев всех у монастыря не положат и они решат отойти на исходные. Тогда этим же путем драпанут. Давят их, судя по всему, крепко. Слушай, Павло Захарович, у тебя случайно перевязочного пакета нет?
— Как же нет? Пожалуйте, — боец выудил из кармана кисет, потом кресало, узелок с кусками сахара и, наконец, замурзанный от долговременного хранения перевязочный пакет.
— Огромное тебе спасибо от всего женского населения Советского Союза, — прочувственно сказала Катрин. — Понаблюдай, пока мне братишка помощь окажет.
Торчок сноровисто полез к кромке промоины.
— Земляков, я вынуждена рассчитывать на твою врожденную интеллигентность, — шепотом сказала начальница. — Ухмыльнешься — вниз полетишь.
— С чего это я ухмыляться буду?
Осколок гранаты зацепил начальницу чуть ниже спины. Крошечную дыру на маскировочной ткани едва разглядишь, да и крови особо не видно. Женька осторожно оттянул форменные брюки. Здесь крови было побольше. Спортивные трусы, и так порядком истончившиеся вследствие известного эффекта «прыжка», оказались пропороты. Начальница скрипнула зубами. Женька приспустил резинку спортивного белья и разодрал пакет. Бинт выглядел практически белым и, может быть, даже частично стерильным.
— Сильно? — сквозь зубы поинтересовалась начальница.
— Ерунда, царапина. — Женька стер кровь и машинально оценил окружности командирши. Идеальная попка, что ни говори. Гладенькая, упругая, и легкие осколочные повреждения ее не портят.
— Ты чего там замер?
— Примериваюсь, как бинтовать. Тут, собственно, и лейкопластырем можно было обойтись.
— Прилепи хоть бинт.
Женька изобразил что-то вроде марлевой подушечки, прихватил несколькими витками бинта.
— Нормально. Как поется, «милый шрам на любимой попе» или что-то в этом роде.
— Не болтай, меня гораздо выше задницы повредило, — обиделась начальница.
— Ладно-ладно. Будем считать — это поясница. Сделаешь татуировку или еще какую фенечку. Собственно, тут и стринги все прикроют.
Боец Торчок озадаченно оглянулся.
— Наблюдай! — зашипела начальница, спешно натягивая штаны.
Дороги почти не было видно, сплошь трупы. Женька опустил бинокль. Лучше уж невооруженным глазом, тут все равно каких-то метров двести. У остатков заграждения корчился, хрипло кричал раненый. Кто-то еще шевелился, долетали стоны. За дорогой лежали и свои — те, кто из окопов не в ту сторону побежал. Где-то в километре шел бой, изредка взрывались снаряды и на дороге.
Жуткое зрелище. Ватерлоо какое-то. Уж, казалось, два века (или полтора?), как сомкнутым строем на мины и винтовки никто не ходит. Что там с немцами на Херсонесе случилось, раз они такой суицид учинили? Сколько их шло? Сводный полк? Больше?
По дороге, пошатываясь, брел человек. Назад, от Фиолента. Там, у монастыря, видимо, уже заканчивалось — еще вели скороговорку пулеметы, но глухого стука танковых пушек уже не было слышно. Дальше к западу, на дорогу и укрепленные высоты, вновь и вновь ложились серии тяжелых мин. Человек — наверное, немец, судить можно было только по коротким сапогам, выше все было черным, обгоревшим, даже голова блестела черно-багровым, — упорно брел к минометным разрывам, спотыкался о трупы. Зацепился ногой за ружейный ремень, слепо поволок за собой маузеровский карабин.
Женька прицелился, — можно снять одиночным — к характеру МР-40 рядовой младший лейтенант вполне приноровился. Но палец на спуск не нажал. Черт его знает, нужно бить таких… зомби?
Начальница немного побубнила с товарищем Торчком и окликнула Женьку:
— Эй, товарищ младший лейтенант, есть мысль перебраться ближе к окопам. Если немцы назад повалят, там будет гораздо уютнее.
— Давайте, — Женька смотрел на дорогу — страшного немца не было видно, наверное, упал.
Стоило высунуться, откуда-то ударил пулемет. Стреляли издалека, пули уходили над головой в сторону моря. Женька полз, старался огибать трупы, потом уже прятался за ними, — пулемет взял точнее. Начальница ползла правее, и, видимо, повреждение тыла ей порядком мешало. Выражалась Мезина так, что даже Торчок, двигавшийся ближе к обрыву, неуверенно высказался:
— Товарищ дивчина, демоскиртуеся шибко громко.
— Я — сержант по званию, — злобно ответила начальница. — И не «демоскиртуюсь», а восстанавливаю равновесие психики. У меня кровопотеря, судя по ощущениям, громадная.
Тут всем пришлось замереть. Проклятый пулемет не унимался. Пули то свистели над головой, то тупо стучали в землю. Женька распластался за немцем-связистом, — тот лежал на земле, мирно прикрыв глаза. Куртку на груди изодрало осколками, но кровь уже запекалась. Обтертый до блеска МР-40 валялся в метре от покойника. Пулеметная очередь прошлась рядом, дернулось тело убитого красноармейца, лежащего за немцем, — звякнула, откатилась каска. Вот черт, по второму разу людей убивают. Женька потянулся, ощупью принялся расстегивать пряжку немца — наверняка в подсумке хоть один магазин полный имеется.
— Замри, Земляков! — рявкнула Катрин.
— Оно с курганчика, чо передо дзотом, бьет, — уведомил зоркий Торчок.
— Когда «оно» ленту будет менять — рывком к окопам. Тут всего метров двадцать, — глухо скомандовала Катрин, вжимаясь подбородком в землю.
МГ резал короткими очередями. Женька подумал, что хорошо, когда мертвецов вокруг много. В смысле гуманности, конечно, ужасно, зато пулеметчики живых от мертвых отличить не могут.
Наконец пулемет взял паузу. Хотя стрельба шла и сзади — у монастыря, и впереди — над Херсонесом, стоял сплошной гул, но после плотных строчек МГ мир казался таким замечательно тихим.
— Вперед! — скомандовала Катрин.
Женька только на колени успел встать. Пулемет врезал длинной очередью, пришлось снова падать, вжиматься каской в бок мертвеца. Убитый немец вздрогнул от попадания пули, словно отодвинуться хотел. Брезгливый.
Сквозь свист пуль было слышно, как грубо ругается начальница.
— Товарищи командиры и командирки, — отозвался Торчок. — Вы хлебальники саперкой прикройте. Оно срикошетит. Я вже прикрылся. У меня саперка хорошая. Если из хорошей железки, потому как если жестянистая, какие клепать в войну принялись, то прошьет…
— Понятно, Павло Захарович. Раз ты такой бронированный, так шевелись, — сказала Катрин. — Тебя толком все равно не видно, но хоть слегка гада отвлечешь.
Женька осторожно вытащил из чехла свою лопатку. Прикрыв лицо, начал шевелиться. По правде говоря, плоскость у лопатки была крошечной. Но не ждать же, когда тебе прямо на месте башку прострелят.
Пулемет лупил, Женька полз, вжимаясь в землю. Видел в основном металл лопатки. Неожиданно оказалось, что впереди тянется ход сообщения. Женька отпихнул пустой патронный ящик, соскользнул в спасительное углубление. В последний момент испугался что ступни, в наконец-то разношенных ботинках, прострелит. Обошлось. Свалился на мертвого бойца, поспешно сполз в сторону, — ход сообщения был глубиной едва по колено. Левее короткой ящерицей скатился в укрытие Торчок, поправил съехавшую на нос каску:
— Живы?
— Катька где? В смысле, сержант наш?
Очередь вспорола бруствер, и тут же, охнув, в траншею соскользнула Мезина.
— Ах, вашу… Зарекалась ведь о крайнем разочке загадывать… — начальница отшвырнула саперную лопатку.
Она сидела, привалившись спиной к стенке траншеи, глаза были дурные. Женька пополз к наставнице — на передней части каски светлела свежая вмятина.
— Контузило, — вынес авторитетный диагноз Торчок и полез в вещмешок.
Катрин хлебнула из протянутой фляги, вытаращилась:
— Это что за скипидар?
— Было спирту. Только махонько осталось, водицы добавил, — объяснил боец.
— Древесный спирт, что ли? Или в нем музейных змей хранили? — проявила слабое любопытство начальница.
— Чо я знаю? На фрицевский орден выменял, целый литер был, — с грустью сообщил Торчок.
Земля дрогнула — советская артиллерия положила залп где-то близко. Даже идиотский пулемет умолк. У Женьки и у самого звенело в ушах.
Невозмутимый Торчок показал саперную лопатку, только что брошенную начальницей:
— Выходит, у германца лопаты тоже нечего. Добротные. Не прошило.
На отполированном долгим употреблением металле красовалась вмятина — пуля отрекошетила от лопаты в каску, но не пробила ни то, ни другое. Чудом уцелел красивый лоб старшего сержанта.
— Что сидим? Пошли.
Женька перебирался через трупы. Свои лежали вперемешку с немцами. Живых не было, — видно, раненых сразу добивали. Россыпь гильз, окровавленное оружие, пулеметные ленты, свежая вонь взрывчатки.
Катька вынула из мертвой руки лейтенанта-морпеха наган, сняла кобуру:
— Ничего, брат. Хоть шпалер твой до Севастополя дойдет.
Едва намеченный ход сообщения вывел к знакомому пулеметному гнезду. ДШК перекосило — уткнулся шишкой ствола в землю. Немцы и свои лежали друг на друге. Похоже, рукопашная была, потом граната или мина рванула. Или подорвались осознанно.
Женька смотрел в мертвое лицо старшины. «На Южную бухту взглянуть мечтаю. Лодки, девушки нарядные, корабли…»
— Лейтенант, не спи! — резко сказала Катрин. — Роту побили, но бригада сейчас придет. Амбец фрицам. Пленных будет мало, так что с переводами потерпеть придется. А пока мы тот гадский пулемет достанем. Товарищ Торчок, ты как с крупнокалиберными?
— Так чо. Патронов только крохи…
Женька помог с треногой — как-никак за сотню весом пулемет тянет. Пока начальница и многоопытный Павло Захарович примерялись к сложному оружию, Женька уложил к стене своих убитых, вытолкнул за бруствер упрямящихся мертвецов-германцев.
— Слухай, танки? — Торчок обеспокоенно завертел головой, даже выставил из-под каски маленькое волосатое ухо.
— Наши, — сказала Катрин. — По дороге прут. Давай-ка, пока без нас с гадом не управились.
ДШК застучал. Новоявленные пулеметчики орали, поправляя друг друга. Женька стрелял в сторону дзота из винтовки. Оттуда вроде отвечали. Хлопнула у обрыва малокалиберная мина. По немецкой траншее стрелял и еще кто-то с дальнего склона балки. Вскипали высокие разрывы 120-мм мин. Потом дзот перестал существовать, потому что колонна танков остановилась и открыла частый огонь по высотке и траншеям немцев. Спрыгивали с танков десантники. Передняя «тридцатьчетверка», оснащенная минным тралом, не останавливаясь проскочила ложбину. Следом пер здоровенный КВ-8С.[66] С ревом взлетев на высоту, развернул башню. Огненные языки плескали в траншею. Женька видел, как десятка два немцев выскочили, кинулись в стороны. Кто-то из них пробовал задирать руки…
— Давай! С ними! — кричала Катрин. — Размажем всех!
Она бежала к дороге, странно подпрыгивая. Ну да, ранена. Женька схватил немецкий ремень, увешанный автоматными подсумками, кинулся догонять. Коротконогий, но весьма резвый Торчок уже семенил впереди. Отягощенный вещмешком, автоматом и винтовкой, боец еще и по карманам что-то рассовывал. Пехота, однако…
Деморализованный противник оказывал слабое сопротивление на отдельных участках «Chersones-Stellung».[67] В районе поселка Александриада и в верховьях бухты Стрелецкая продолжается ожесточенный бой. На остальных участках советские танки и пехота вышли на Херсонесский полуостров.
Радиодивизионы спецназначения сворачивают работу. Продолжается операция по дезинформации штабов противника в Румынии.
Катерами 1-й БТКА остановлены пароход «Будапешт», буксир и два парусно-моторных судна. Румынские экипажи сопротивления не оказали. Канонерская лодка «Стихи» торпедирована. Бронекатерами захвачены лихтер и самоходный паром. Потоплены охотник, БДБ, четыре штурмбота.
1-я группа ПЛ. Торпедными атаками потоплены:
Малый танкер «Дрезден».
Одна БДБ
2-я группа ПЛ. Потоплены:
Буксир «Мозель»
Две БДБ
Поврежден:
Минный заградитель «Мурджеску».
Подводной лодкой «Щ-215» в надводном положении расстрелян потерявший ход буксир «Лаудон».
Корабельная группа «Севастополь».
Потоплено:
Эсминец «Марашти», транспорты «Тиса» и «Тотила», тринадцать БДБ, четыре многоцелевых судна, шесть «охотников» и тральщиков, одиннадцать мелких судов и паромов.
Корабельная группа «Ворошилов».
Потоплено:
Танкер «Оссаг»
Военный транспорт «КГ-26»
Шесть БДБ и двенадцать мелких судов и паромов. Захвачены две БДБ и один паром Зибеля.
Авиацией армии и ВВС ЧФ потоплены:
Два транспорта, тральщик и буксир.
4 БДБ, 10 лихтеров и паромов Зибеля
Район полуострова Херсонес.
К 6.00 25 апреля 1944 года в районе мыса Херсонес оставалось около 85 000 личного состава 17-й армии, включая остатки румынских частей, «восточные» охранные и строительно-хозяйственные роты, крымско-татарские батальоны вспомогательной полиции. Зрелище гибели кораблей на рейде и в Камышовой бухте, отсутствие обещанных транспортов подействовало на солдат деморализующе. Практически полное отсутствие связи, гибель штаба 17-й армии на «Тотиле», уничтожение «плавучего штаба эвакуации», ураганный огонь советской артиллерии и непрерывные налеты штурмовиков и пикировщиков не оставляли выбора. Командующий 49-м горно-стрелковым армейским корпусом погиб во время артналета, командующий 5-м АК тяжело ранен осколками бомбы, комендант Севастополя полковник Бетц пропал без вести при отходе частей из города. Командир 111-й пехотной дивизии погиб во время прорыва к Балаклаве. Попытки командира 98-й пехотной дивизии, оставшегося на 7.00 единственным старшим начальником, сохранившим некоторое подобие управления своими подразделениями, обратиться к командованию русских с просьбой о прекращении огня результатов не дали, вследствие отсутствия любой связи. Попытка выслать парламентеров с белыми флагами встретила сопротивление со стороны группы офицеров 186-го гренадерского полка. Около 7.30 командир 98-й пехотной дивизии погиб при невыясненных обстоятельствах. У хутора Меркучева началась массовая и неупорядоченная сдача в плен. Сопротивление продолжалось у форта «Максим Горький II». На аэродроме гренадеры и солдаты «восточной» охотничьей команды из штаба 5-го АК под угрозой оружия препятствовали сдаче в плен румынских военнослужащих и солдат других частей. Около 8.00 в результате взрыва при невыясненных обстоятельствах погибли раненый командующий 5-м АК и с ним, часть офицеров штаба. Военнослужащие 770-го инженерно-понтонного полка и саперы строили плоты из подручных материалов и пытались выйти в море, надеясь достигнуть побережья у Алупки или Ялты и уйти в горы к татарским формированиям. Вследствие усиливающегося волнения отойти от берега на плотах и иных импровизированных плавсредствах мало кому удавалось. Несколько плотов и лодок были уничтожены советскими бронекатерами.
Женька видел, как отступают, видел, как наступают, теперь видел, как сдаются. Непонятно, какое из военных действ кошмарнее.
Мясо кругом. Живое, похожее на издыхающее, и мертвое, выглядящее почти живым. Среди дикого калейдоскопа картин победы-поражения Женьке отчего-то запомнился один из солдат крымского полицейского батальона. Стоял на коленях, отвернувшись от дороги, молился и покорно ждал, когда его пристрелят.
Прорвались наши. Вошли бронированным отточенным ножом в агонизирующую, потерявшую разум тушу. На восьми километрах последнего рывка было лишь две серьезные попытки остановить танки. В узости, где дорога жалась к морю, немцы готовились встретить головные машины гранатами и минами. Но чуть раньше немецкие окопы атаковала шестерка штурмовиков. Когда подошли танки с десантом, из дыма, окутавшего гребень высотки, все равно начали стрелять, навстречу выскочило несколько немцев со связками гранат. Их срезали десятки пулеметов. Минут пять танки вели огонь по высоте — часть десанта даже не спрыгивала с брони. Снова вперед. Сквозь тучи и дым пробивалось солнце, освещало густо изрытую воронками плоскость полуострова, сотни брошенных машин и повозок, трупы, сбившихся в кучки раненых, задравших руки румын. Женька первый раз видел людей, сдающихся лежа. Казалось, это трупы умоляют оставить их в покое. Танки и бронетранспортеры шли колонной, и Женька был рад, что опергруппа сидит далеко не на первой машине. Гусеницы «тридцатьчетверок» были черно-красными от размолотой плоти, пыли и обрывков одежды. Водитель головной машины захлопнул люк и вел танк практически на ощупь, по команде командира. На тяжелый трал, катящийся впереди танка, было жутко смотреть.
Танк с тралом подбила зенитка. Ударила со ста метров, коварно затаившись под маскировочной сетью. Снаряд пронзил броню обоих бортов, вспыхнул двигатель, выпрыгивали танкисты, выдернули механика-водителя. Зенитку даже не расстреляли, — две машины взлетели на капонир — десант едва успел ссыпаться горохом с ревущих машин, гусеницы с лязгом крушили металл, наматывали, раздирали маскировочную сеть. Могучее орудие мгновение упрямилось, потом в отчаянии задрало хобот. Десантники автоматными очередями добивали разбегающийся расчет. А «тридцатьчетверка» все вертелась, утюжа ненавистную крупповскую убийцу.
Стрельба началась чуть позже, у немецкой береговой батареи. Открыли огонь пулеметы и два 45-мм орудия в бронебашнях, снятых с советских Т-26. Башни в минуту сшибли с железобетонных оснований ответным огнем. Сложнее было с командным пунктом батареи: трехэтажная толстостенная башня не поддавалась даже снарядам самоходок. Под прикрытием огня подошел КВ, фыркнул в амбразуры из огнемета. Танку успели перебить гусеницу, но стрельба с немецкого КП прекратилась. Сквозь урчание десятков танковых двигателей доносились отчаянные крики — огнесмесь успела растечься по каземату. Десяток танков занял позицию вокруг батареи, другие машины и бронетранспортеры двинулись дальше. Правее подходила колонна 101-й танковой бригады. Открылось поле аэродрома… и огромная толпа. Десятки тысяч человек.
Советские машины остановились.
— То зоосад, — сказал Торчок, взбираясь на башню.
— Ты мне еще на голову встань, — пробормотал лейтенант, командир машины, потрясенно глядя на многотысячную толпу.
— Извиняюся, — боец покачал каской. — Уся Германия здеся.
— Нужно что-то предпринять, — пробормотала Катрин. — Тут оружия и на Германию, и на Китай хватит. Ломанутся — танк голыми руками перевернут.
Но толпа на взлетном поле просто стояла. А с дороги подходили еще советские машины, сыпались с брони танков и бронетранспортеров стрелки-десантники.
Командир батальона приказал двинуться в обход, мелькнуло море, действительно черное от хмурого неба и топлива, вытекшего с потопленных кораблей. Танк остановился у обрыва. По рации передали приказ — «ждать, в случае необходимости пресекать сопротивление противника». Та толпа официально все еще была вражеским формированием. Командир танка приказал развернуть башню. Четверо десантников нерешительно спрыгнули на землю. Окапываться?
— Скомандуй бойцам осмотреться, — буркнула Катрин. — Сейчас дядьки с большими погонами явятся и все разрулят.
Сама начальница смотрела в одноглазый бинокль в другую сторону — на море. От берега уходил низко осевший, плотно набитый немцами бот. Похоже, гребли вручную. На что надеялись, непонятно, — невдалеке от берега маячили силуэты советских судов. Бронекатер уже двинулся наперерез. Прошли к горизонту две шестерки штурмовиков. Одинокий обреченный бот летчиков не интересовал — догоняли кого-то, умудрившегося проскользнуть за линию блокады. Зато откуда-то с облачной выси спикировал Як-3. Выровнялся у самой воды, пронесся, едва не зацепив головы в боте. Оттуда не стреляли — или не решились, или не могли из-за тесноты. Истребитель прошел еще раз, качнул крыльями. Намек был ясен, но суденышко упрямо, пусть и с черепашьей скоростью, уходило от берега. «Як» пошел над самой водой, — выстрелов слышно не было, лишь вспыхивали огоньки пулеметов на крыльях. Короткой очереди было достаточно — судно начало разворачивать поперек волны.
— Мог бы и боезапас сохранить, — тихо сказал Женька.
— Ну, можно было и позволить уйти. Пусть сами в море дохнут. Только… война идет. И, подозреваю, мы знаем, кто так нагло летать умеет, — пробурчала Катрин.
Женька кивнул.
— Ладно, не наше дело, — начальница повертела одноглазую оптику в руках. — Вспомним, что мы — ни кто-то где-то, а оперативная группа. Эй, товарищ Торчок, я тебя мобилизую!
— Чо, опять? — удивился боец.
Дел было много. Женька уже перестал различать лица пленных. Офицеров к нему пихали бесконечно. То танкисты требовали немедленно потрясти толстяка-зондерфюрера,[68] утверждая, что это непременно переодетый генерал, то капитан-сапер приволок свихнувшего немца, уверявшего, что он собственноручно минировал Севастопольские бухты. В какой-то момент Женька осознал, что матерится покруче начальницы. Хорошо сама Катерина в данный момент отсутствовала. Мезина пыталась добиться связи с фронтовым отделом и уже вытребовала охрану для блиндажа опергруппы. Вокруг творился невообразимый бардак: немцы самостоятельно создавали какие-то организованные группы и комитеты, но их легитимность категорически отметал наскоро организованный советский штаб по приемке военнопленных. Работало шесть групп переводчиков, не считая контрразведывательного отдела флота и фальшивых «смершевцев». То и дело слышались пистолетные выстрелы и даже взрывы гранат — многие немцы, осознав бесповоротность катастрофы, предпочитали немедленно отправиться в валгаллу.[69] Хуже всего обстояло дело с румынами: пока ими занималась единственная девушка-переводчица, и галдящая и шумно умоляющая толпа пугала бедняжку просто ужасно. Женька перенаправил в помощь симпатичной молдаванке немецкого обер-лейтенанта, свободно владеющего румынским языком и соотносительно связно изъясняющегося на русском. Вызывали в штаб. Женька сходил, вместе с измученным старлеем перевел письменную просьбу немецкого полковника-артиллериста, номинально возглавившего пленную орду. Кажется, майор из танкистов, временно руководящий штабом по работе с пленными, в отчаянии был готов построить остатки 17-й армии вермахта в единую колонну и направить прямиком в море.
Женька допрашивал гауптмана. Немец бормотал про честь потомственного военного, про свое давнее неприятие наци. Из документов у него было лишь направление в штаб дивизии. Даже писем из дома и фото детишек не имелось. Собственно, и бумажник отсутствовал. Простой такой капитан-артиллерист, без всяких вредных привычек и родни. Женька склонялся к решению сунуть его в «отстойник», где уже сидели трое подозрительных типов. Еще двое раскололись и назвали свои настоящие звания — конвой в лице товарища Торчка действовал неплохо. Павло Захарович, сохраняя непроницаемое выражение на заросшем щетиной лице, к винтовке примкнул штык и походил на гнома-пикинера. Вероятно, именно такими немцы и представляли зловещих «кремлевских палачей».
В блиндаж ввалилась Катерина с набитым вещмешком. Гауптман уставился исподлобья на матросскую комиссаршу — под маскхалатом Мезиной продолжала вызывающе светиться грязная тельняшка.
— Кать, я сейчас сдохну, — пробормотал Женька. — Меня уже тошнит. И от коптилки глаза чешутся.
— Сворачиваемся. Скоро нормальные дознаватели прибудут, — пообещала начальница. — Продержись еще полчасика. Что за тип? Ценный?
— Уклончивый. Думаю в зиндан отправить. Там еще трое сомнительных.
— Давай я этого припугну, а потом перекусим и выдвигаемся. А ты иди пока продышись.
Женька поспешно замотал головой. Уже сходил разок. К обрыву. Туда все по неотложным физиологическим надобностям ходили, потому что больше было некуда. На аэродроме, за символически натянутой веревкой, сидели и лежали пленные. Отсекая толпу от груд разбитых самолетов, стояли танки и цепочка настороженных бойцов оцепления. Заунывно кричали румыны, кто-то дрался. Соваться за веревку охрана не решалась. Пленных было много, просто чудовищно много. Хорошо смотреть кинохронику, когда шеренги плененных врагов плетутся по дорогам или маршируют по улицам Москвы. А здесь только веревка и тысячи людей, неадекватных, еще не до конца понявших, что случилось. Частью раненых, частью спятивших. Кого-то еще трясет от ненависти. Прячутся в середине огромной толпы власовцы и прочие гады — тем вообще терять нечего. Трупы выносят к площадке у разбитых самолетов, укладывают длинными рядами.
Женька прошел к обрыву. Застегивающий ремень капитан-связист разговаривал со старшиной:
— Все ж не по-человечески как-то. Гадко.
— А мне что на живых гадов, что на мертвых — без разницы, — мрачно заметил старшина. — Эй, разведка, поосторожней. Там снизу какая-то сука стреляла. Гранатами добили, но небось не последний.
Внизу, в расщелинах и на камнях у воды, в волнах прибоя, в резиновых лодках, прибитых к берегу, лежали и плавали трупы. Берег обрывался практически вертикально, но внизу оставалась полоса метров в десять сплошь из серых немецких мундиров и выгоревшего румынского хаки. Опавшие бока надувных лодок, перевернутое смоленое днище рыбацкой шаланды, задний борт грузовика, дуло пушки, растрепанный плот из автомобильных камер, снова трупы, — поутихший прибой их шевелил, и жуткими водорослями всплескивали белые кисти рук, запрокидывались, словно вглядываясь в последней надежде, бледные пятна лиц.
Вспомнилось все это совершенно напрасно — Женька содрогнулся.
— Кать, я жрать совершенно не хочу. И выходить не хочу. Работы полно и…
— Ага, победа нам представлялась как-то иначе, — понимающе пробормотала начальница. — Ну, как всегда. Гони в яму этого козла, и собираемся. Прибытие нашего головного офиса — это, знаешь ли, палка о двух концах.
Женька с радостью кивнул. Пора было сваливать.
Рядового Торчка снарядили сопровождать особо важный груз. Шестерых многообещающих пленных со связанными руками усадили в кузов полуторки. Пусть добычу опергруппы сразу изолируют, дабы конкуренты не перехватили. Водитель грузовика все равно направлялся в город, да и спорить с белокурой контрразведчицей он вполне обоснованно счел рискованным. Катрин вручила товарищу Торчку краткую сопроводиловку для подполковника Варварина.
Павло Захарович помялся:
— Чо, вы здеся остаетеся? Хреново, извиняюсь. Мне б какое оправдание. В батальоне хватятся.
— Будет. И справка, и письменная благодарность с тесненными кумачовыми знаменами. Я про тебя начальству написала. Рекомендовала рассмотреть возможность твоего перевода в серьезное ведомство. Подумай по дороге. Там полковник — он толковый. И люди ему толковые и нестандартные нужны.
— Ежли толковый, помозгую, — Торчок чинно пожал руки опергруппе и, нагруженный своим арсеналом, полез в кузов. — Бывайте, товарищ сержантка.
У Казачьей бухты все было забито немецкой техникой. Взорванные и не взорванные орудия, догоравшие автомобили, автобусы, тягачи. У разбитого причала — штабеля ящиков, обломки повозок и фур, мертвые люди вперемешку с мертвыми лошадьми. Уже терзал обоняние сладковатый смрад разложения.
— Знаешь, я древних спартанцев уважаю, — сказала Катрин. — Тех, которых ровно триста было. Натуральный подвиг. Встали у безлюдного перевала пешие, с честным коротким оружием. Никакие дети, женщины, лошади и прочие тыловые ослы при том великом свершении не пострадали.
— Не те времена, — пробормотал Женька. — Да ты и сама странная девушка. Очень современная. Сознательно лезешь в самую гущу.
— Я не девушка, а неизвестно кто, — сказала начальница, разглядывая баржу с оторванной кормой. — У меня от трепетной девицы разве что любовь к животным сохранилась. Знаешь, немцы в трех километрах от Фиолента место для гекатомбы назначили. Для массового убиения тяглового скота. Чтобы, значит, лошадки нам живыми не достались. Я все боялась, вот выпремся мы на то место…
— Может, не успели? Тут все так быстро закрутилось.
— Это точно. Надо машину попутную искать, пока здесь все не оформилось. А то начнут нам вопросы дурацкие задавать.
Активная фаза операции завершена.
Катера 1-й и 2-й БТКА, бронекатера — охрана побережья.
1-я группа ПЛ. Уничтожена самоходная баржа противника. Артиллерийским огнем потоплен лихтер.
2-я группа ПЛ. Наблюдение продолжает М-54. Остальные подлодки возвращаются на базу.
Корабельная группа «Севастополь». Остановлены четыре БДБ, буксир, два лихтера.
Корабельная группа «Красный Кавказ». Остановлен пароход «Лео», две БДБ. Оказавшие сопротивление три «раумбота» и малый противолодочный корабль уничтожены.
Все-таки пробилось под вечер солнце. Косые лучи озаряли Южную бухту. Женька жевал безвкусный немецкий хлеб с твердой, как деревяшка, колбасой. От немецкой самоходки, замершей у колоннады пристани, несло бензином, но аппетит это не портило. Бухта была красивой. Античной какой-то. Ни дымы пожаров, ни торчащие из воды мачты и стрелы затонувших плавкранов этого впечатления не портили. Город был полностью разрушен. Но знаменитые ступеньки у Графской пристани сохранились, и народ сюда шел. Подъезжали машины, подходили пешие моряки и армейцы. Спускались к воде, замирали. Криков не было — смотрели на бухту, на сине-белый военно-морской флаг, прикрученный к коринфской колонне Памятника затопленным кораблям. Доставали фляги. Торжественно поднимали стволы ППШ и винтовок вверх, — очередь или одиночный выстрел — значения не имело. Полюбовавшись, одни уходили, приходили другие. Салютовали. Охрипший капитан с красной повязкой комендатуры смотрел горестно, но запрещать пальбу уже не пытался.
Счастливый капитан-лейтенант угостил опергруппу вином. Женька глотнул прохладной жидкости с неизменным алюминиевым привкусом от фляги.
— Сделали, а, сестричка? Ведь сделали? Наш Севастополь? — капитан-лейтенант улыбался, словно совсем пьяный.
— А то, — Катрин протянула ему бутерброд с трофейной колбасой. — Сделали и сомнений не имели. Разве иначе могло быть?
— Очень верно, — капитан-лейтенант смотрел в изумрудные глаза. — А как вас звать, можно узнать?
— Екатериной меня звать. Если откровенно, товарищ капитан, вы очень-очень симпатичный, но у меня служба. Честное слово. Давайте в Берлине ваше вино допьем.
— Договорились, — капитан засмеялся. — На Вильгельмштрассе. Я еще лучше вино приберегу.
Глядя, как он угощает майора-артиллериста, Женька пробормотал:
— Все-таки ты к брюнетам неравнодушна.
— Разве я скрываю? Отстань, а, Земляков? Нас еще Камары ждут. Поторопимся, пока тылы отдела с места не снялись. Ищи-свищи потом нашу почту.
Женька запихнул в рот остаток колбасы. Ничего вроде, когда распробуешь.
— Евгений, ты мне «вальтер» отдай, — задумчиво сказала начальница.
— У тебя же наган есть? — удивился Женька.
— Тот не подходит. Давай ствол, не жмоться.
Женька отдал «вальтер». Начальница спустилась к воде, посмотрела на бухту, подняла пистолет. Выстрела слышно не было — какой-то боец на радостях тарахтел, высаживая в вечернее небо весь диск «Дегтярева». Женька наблюдал, как Катерина размахнулась и зашвырнула пистолет в воду. Ну, бросок у нее всегда был хорошо поставлен.
Начальница вернулась, завязывая вещмешок, с некоторым смущением пояснила:
— Если когда-нибудь дети появятся, привезу сюда в гости, расскажу. Пусть ныряют, достают. Раритет ведь будет.
— Вычистят бухту, — сказал Женька. — Тут металла совершенно и недетского сотни тонн.
— Ствол мелкий, его водолазы пропустят, — упрямо пробормотала наставница.
В Камары добирались уже в темноте. Машина медленно ползла по дороге, обогнать идущий впереди тягач было никак нельзя — мины вдоль дороги снять не успели. Темнели силуэты подбитых танков. До сих пор пахло раскаленным металлом и выгоревшей солярой.
— Ох, ломили наши, — тихо сказал лейтенант, сопровождавший груз. — Это же прямо в лоб шли.
Катька молчала. Женька вздохнул:
— Проломили все-таки.
В корпусном отделе СМЕРШа дежурил одуревший от попыток совладать со сном старший лейтенант. Из блиндажа доносился разноголосый храп. Старлей проверил у Катерины удостоверение и без вопросов выдал увесистый сверток, тщательно опечатанный сургучом.
— А где старшина? — поинтересовался Женька. — Был у вас такой Владимир Иванович.
— Зацепило, — с досадой сказал старший лейтенант. — Когда немец на Балаклаву попер, тут суматоха случилась. Связь паршивая, погнали выяснять. Он за руль залез. Плечо и руку навылет. Много у нас потерь. Про Командующего флотом слышали? Чего уж, не секрет это. На флагмане его ранило. Какое-то фрицево корыто до конца отбивалось. Шальной снаряд и… в голову. Говорят, тяжело.
Опергруппа отошла в темноту. Через село двигались машины, кто-то ругался, норовя перекричать двигатели. Военная работа продолжалась.
— Отчаливаем? — спросил Женька, задирая голову.
Сияли, пробиваясь сквозь облака, звезды. Ночная Таврида неуверенно прислушивалась к наступающей тишине.
— Сейчас, товарищ морской волк, — Катрин сбросила вещмешок. — Что-то меня почта удивила. Похоже, это не столько Базе, сколько нам предназначается.
— Почему нам? — удивился Женька.
— Потому что булькает. Варварину и в голову не придет передавать на Базу коллекционные эликсиры. Портятся в Прыжке напитки, проверено многократно.
— Кать, а если печать…
Хрустнуло, зашуршала бумага.
— Мы все-таки не фельдъегеря, а полевые агенты, — проворчала Катрин. — Сургуч штука хрупкая, упали, уронили, танк сослепу наехал…
Вино. Мускат. Спичка погасла, и откупоривали презент уже на ощупь.
— Недурно, — сказала начальница, протягивая бутылку. — Но документы тут тоже имеются.
Женька сделал глоток. И поставил бутылку в траву.
— Нет, давай еще по глоточку, — задумчиво сказала начальница. — Запомним вкус мирного старого Крыма. А помянем братву уже дома.
Над отчетом Женька корпел два дня, даже плечо обиженно принялось ныть. Мог бы и куда дольше мучиться, но Катька щедро поделилась хитростями отчетно-отписного производства. Главное — не загружать начальство ненужными деталями. Остальное честно, и только честно.
Заглянул начальник.
— Уже заканчиваю. Через часик предоставлю по всей форме, — заверил Женька.
— Не торопись. Врать тоже нужно уметь, — заметил Сан Саныч. — Мне и то, что между строк, сойдет, но наверху намекнули, что в вашей группе кто-то один все отчеты стряпает. Уж слишком совпадают стилем.
Женька вздохнул. Теперь-то понятно, что один. Впрочем, какая группа из одного человека? Теперь только бумажки переводить да с комендантскими о грядущем дембеле болтать.
— Кстати, в почте, что вы доставили, имелся один малопонятный документ, — сообщил начальник. — Честно говоря, думал, что Варварин просто документы понадежнее завернул, справедливо опасаясь, что вы на пакете будете селедку чистить или сало резать. С другой стороны, случайностей у Варварина не бывает. Катерина вернется, рассмотрите на досуге.
Женька с удивлением посмотрел на пластиковую папочку-уголок. Внутри лежал газетный лист. Действительно, весь в каких-то пятнах. Вполне возможно, что и от свиного шпика.
— Странное ощущение, — сказала Катрин, когда вечером сидели и пили кофе. — Не люблю я старших офицеров, а ведь иногда они даже слово держат. Смешно как-то.
— А мне вовсе не смешно, — сказал Женька. — Но ощущение действительно странное.
Газета «Красная Звезда» от 26.07.43 года. Вторая страница. «От имени Президиума Верховного Совета ССР, за образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками…»
Орденом Красной Звезды
Ст. лейтенанта Стеценко М. Г.
Майора медицинской службы Бровер Б. И.
Гв. мл. лейтенанта Мезину Е. Г.
Женьку пропечатали в самом низу страницы:
Мл. лейтенанта Землякова Е. Р.
М-да, медаль, однако. Насчет «посмертно», наверное, даже хорошо — человек, несколько раз похороненный, хотя бы из упрямства протянет подольше. Послужим еще. Хм, «За отвагу», надо же…
— Не бывает таких конфет, — сказала Иришка, озирая кондитерское великолепие.
— Бывают. Вкусные. Я фантик отлично помню. Может, их переименовали после перестройки?
В кондитерском отделе торчали уже долго. Женька проконсультировался у продавщицы, та отнеслась с вниманием, оказалось, была даже слегка знакома с историей продукции «Красного Октября», но про «Красные-ударные» никогда не слышала. Но ведь не может быть, чтобы такие удачнейшие конфеты вдруг сняли с производства? Женька взял граммов по 300 четырех различных сортов, — ничего, «методом тыка» все на свете можно вычислить.
В мясной отдел не пошли, потому что выяснилось, что Иришка тихо и тайно льет слезы. Женька увел подругу за магазин — за «Ежиками» было тихое место между церковью и старой школой. Иришка рухнула на бордюр и попыталась натянуть на коленки подол элегантного платьица. Женька в данный момент коленки возлюбленной намеривался проигнорировать, поэтому просто присел рядом:
— Выкладывай.
— Сейчас пройдет, — в нос сказала сдержанная подруга.
— Не нуди. Не те отношения.
— А какие?
— Ну… серьезные.
— Замуж зовешь, Джогнут, что ли?
— Ну… позову. Если до Нового года подождешь.
Иришка сокрушенно тряхнула рыже-оранжевыми, поднятыми гелем прядками челки:
— Подожду. Только ты возвращайся.
— Куда же я денусь?
Подруга всхлипнула так яростно, что сама зажала ладошками рот и нос:
— Жень, я все понимаю. Не интересуюсь лишним. Только так нечестно…
— Перестань гундосить. Что нечестно?
— Я тоже должна…
— Кому и что ты должна?
— Туда.
— Куда туда? — глупо спросил Женька.
Иришка вскинула залитые слезами глаза:
— Я ничего не спрашиваю. Только я к вам хочу. К тебе.
— В армию, что ли?
— А вы как-то иначе называетесь?
— Ириша, ты что-то не то говоришь.
— Я вообще молчу. Я умею молчать. Но сейчас по контракту и девушек берут. Я смотрела, читала…
— Знаешь, это очень глупо.
— А если ты не вернешься? Если тебя убьют? Если я даже не узнаю, где ты сгнил, это будет суперумно?
— Ты чего? Я даже и не собираюсь…
— Она уходит. И с кем ты будешь? Грохнут же в один момент…
— Ну, это вряд ли, — твердо сказал Женька.
— Взрослый… — с какой-то завистью проныла Иришка. — Нет, я все понимаю. Какой из меня разведчик? Но я работать умею. В канцелярии или где еще нужно. Хоть буду знать, куда ты делся.
— Ириш, разговор вовсе какой-то неуместный.
— Это точно, — Иришка подскочила, резко отряхнула подол. — Пошли. Я не с тобой, рядовым переводилой, говорить буду. Я твоего начальника знаю.
— Не вздумай!
— Не сейчас, естественно. Подготовлюсь. Образование у меня приличное. Спортивно подтянусь. Я и так не жирная.
Женька засмеялся, но подруга не обиделась.
— Пошли, а то ведьма и тебя, и меня напоследок выпотрошит.
Направлялись на проводы начальницы. Катрин на квартире торжество устраивала, ибо приглашены были и люди сугубо штатские, вроде Иришки, получившей приказ непременно явиться.
Хорошо посидели. В своей компании. Никаких брюнетов. Кроме «отдельских» был лысоватый дядечка лет за сорок. Они с Сан Санычем оказались хорошо знакомы, сразу начали беседовать о чем-то узкоспециальном. Еще присутствовала заморская гостья — миниатюрная девушка-девочка с дивно яркими синими глазами. Про контактные линзы Женька догадался с приличным опозданием. Сколько гостье лет — понять было сложно: от шестнадцати до двадцати шести. Звали ее Найни. По-русски она говорила старательно, но не слишком уверенно. В общем, симпатичное такое иностранное создание.
Конечно, были джин, оливки и прочее, но и конфеты пошли неплохо. Правда, ничего похожего на «Красные-ударные» Женька так и не распознал. Ничего, разыщем.
Ближе к ночи начальница поймала на кухне:
— Трезвый?
— Как стеклышко.
— Значит, так: если без меня сунешь голову не туда или снова сядешь на осколочную бутылку…
— Не суну. Насчет бутылки обещать не могу, хобби есть хобби, но в основном буду цел. Осторожность проявлю и за тебя, и за себя. Ну уж сколько ее, осторожности, из запасников выжму. Вообще-то, меня ждет нелегкий, но востребованный труд штабного переводчика.
— Ну-ну. Это будет лучше всего. Не вздумай оставаться в штате после «срочной».
— Кать, я буду разумен и осторожен. Прямо как ты. Или даже больше.
— Естественно, — начальница усмехнулась. — С Ириной Кирилловной я поговорила. Будете отвечать друг за друга.
— Будем. Этим не испугаешь. Кстати, если в твоих делах понадобится переводчик с небольшим боевым опытом…
— Спасибо. Надеюсь, мы и так справимся. Будь жив, Земляков.
— Обязательно.
Уже спускались всей толпой, когда Катрин вспомнила:
— Жень, ты про родственников у отца расспросил?
— Я у него спросил, а он двоюродному дядьке в Одессу дозвонился. Были вроде бы братья у прадеда, но еще до революции потерялись.
— В революцию они потерялись, именно в революцию. Поднажми, Жень, пусть дядька склероз преодолеет. Родственников помнить нужно.
Обнялись. Остановили такси. На прощание Найни, сунув на сиденье рюкзак подруги, вдруг вытянулась и вполне серьезно отдала честь — на американский манер бросив ладонь к непокрытой голове. Катерина, смеясь, махнула рукой, пихнула подружку в машину и отправилась на свою личную небольшую войну.
От монитора уже в глазах рябило. Стоял жаркий июнь, старенький кондиционер в окне завывал, как «штука» в пике, и вынести сию психологическую атаку дольше пяти минут было трудно. Женька сунул папки в сейф, отключил ноутбук и вышел во двор. Перекладина турника была горячая. Когда подъем-переворот делал, к животу словно раскаленный пулеметный ствол приложили. Младший сержант Земляков зашипел, принялся раскачиваться, остужая пострадавшее пузо.
— Гимнастика — зрелище для гурманов, — сказал майор Варшавин. — Закончишь, заходи в Отдел. Квас в холодильнике охладился, поразмыслим над нашими десантно-нефтяными делами. Да и о пополнении свое мнение изложишь. Нам раскачиваться да срабатываться особенно некогда. Ну, сам все понимаешь…
Раскачиваясь, Женька думал, что в Констанце сейчас еще жарче. И море… Нет, лучше не вспоминать. Ничего, сделаем. Враг морально надломлен, небось не 43-й год. А нефть, она и тогда в цене была.
Подправить. Хоть чуть-чуть. Лето 1944-го. Еще одно тяжелое военное лето. Пусть оно будет чуть легче. Сравнивать не будем. По маю Севастополя Женька не выдержал и все-таки сравнил. Немного сделали. Потери чуть меньше, пленных чуть больше. Флот… Флот подошел и сделал что мог.
Сравнивать нельзя. В любой «кальке», как не пыжься, наши парни ложатся смертью храбрых. Рядовые, сержанты и старшины, капитаны и майоры. Громогласные полковники с маузерами в лакированных коробках. Генералы и адмиралы, и те вовсе не бессмертны. Ну, и младшим лейтенантам не всегда везет.
Подправить. Пусть списки хоть на десяток строк сократятся.
Скан одного из тысяч списков, заполненных четким писарским почерком, Женька оставил в компьютере. Нужно иногда заглядывать, вспоминать. Чтобы совсем память не отшибло.
Бронетанковые части
63-я Таманская танковая бригада
… 12. Пращин Петр Андреевич, 1913 года рождения. Капитан, командир танкового батальона, 23.04.44 убит в бою в р-не колхоза «Большевик», Балаклавский р-н Крымской АССР, тело осталось на территории, занятой противником.
13. Лукьянов Петр Павлович, 1909 г. Старший лейтенант, командир танка. Там же. Тоже.
14. Свиренко Борис Матвеевич, 1917 г. Младший лейтенант, командир танка. Там же. Место погребения не установлено.
15. Соколов Виталий Иванович, 1923 г. Младший лейтенант, командир танка. 24.04.44 убит в бою в р-не колхоза «Большевик» Крым. АССР. Сгорел в танке…
Разве забудешь? Катька в таких случаях наполняла стакан и молча делила джин или спирт с холмиком могильной земли. Языческий обычай. Джин горько-сладким становится. Ничего. Даже если могилы нет, разве можно не вспомнить? И младших лейтенантов, и всех-всех…
НИОКР — Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.
Паром Зибеля — морской паром водоизмещением 90-230 т. (в зависимости от варианта). Вооружение: 2–6 зенитных пулеметов или 20-мм пушек. Вмещал до 300 чел.
МЛУ — Московский лингвистический университет.
1-я дно — 1-я дивизия народного ополчения. Сформирована в июле 1941 г. в Ленинском районе Москвы. В августе переименована в 60-ю стрелковую. Приняла бой в начале октября. Остатки дивизии дважды выходили из окружения.
«Вервольф» — Ставка Гитлера в 8 км от Винницы.
СОР — Севастопольский оборонительный район.
ОБМП — отдельный батальон морской пехоты.
Шестиствольная пусковая установка реактивного миномета 30 cm Nebelwerfer-42.
«Север» — переносная, трехламповая КВ-радиостанция для работы телеграфом. Модернизирована в 1942 г. и выпускалась под наименованием «Север-бис».
«БраМит» — серийный советский глушитель, разработанный в конце 30-х годов. Назван в честь изобретателей — братьев Митиных.
— Что за корабль? Отвечай! (
— «Жиу», господин офицер. Я ни в чем не виноват. (
Манлихер — устаревшая винтовка калибра 6,5 мм. Изготавливалась в Австрии по заказу румынской армии.
Marina Regala — Королевский флот.
Контр-адмирал Шульц в 1944 г. был морским комендантом Крыма, одним из ответственных за эвакуацию немецких войск.
АЧА — малоизвестная испанская компания «Ача Эрманос», производившая карманные пистолеты в 1916–1922 гг.
ОКМ — (нем.
Ju52MS — немецкий самолет-тральщик с электромагнитным тралом, представляющим собой кольцо диаметром 14,6 метра, крепившимся на подкосах под крыльями и фюзеляжем. За характерный внешний вид излучателя трала, который у немцев вызывал ассоциации с мышиным хвостиком, самолет получил кличку «Мауси-флюгцойг».
Группа Minensuchgruppe была создана в октябре 1942 г. Ее эскадрильи базировались на различных морских театрах и часто перебрасывались. В марте 44-го эскадрильи, сохранив прежнюю нумерацию, стали самостоятельными боевыми единицами.
Цальмайстер — обер-офицер финансовой службы.
Плоскирка — густера, мелкая рыба семейства карповых.
Новейший теплоход (2773 брутто-тонн), спущенный на воду в 1942 г. Постройку двух дизель-электроходов СССР заказал в Венгрии еще до войны. В дальнейшем Германия конфисковала оба судна у Венгрии. «Тея» вступила в строй 19 апреля 1944 г. и совершала свой первый рейс к Севастополю.
Моторный тральщик («раумбот»).
БДБ — быстроходная десантная баржа.
«Анти-Дюринг» — труд Ф. Энгельса, одно из основополагающих произведений диалектического материализма.
КШУ — командно-штабные учения.
«Haupt Stellung» — «Главная позиция».
БАО — батальон аэродромного обслуживания.
ДБА — дальнебомбардировочная авиация.
«Железная Анни» — прозвище немецкого военно-транспортного самолета Junkers Ju.52/3m.
Rechnungen, Kontoauszüge (
Deutsche Wehrmacht — Германские вооруженные силы. Нарукавная повязка женского вспомогательного персонала Вермахта. Ее носили также женщины-добровольцы из числа представителей «восточных народов».
— Отставим шутки. Нужно собраться. (
— Как договорились. Я остаюсь у самолета, ты — к начальнику погрузки. (
— На выход! (
— Русская? (
— Личная просьба генерала. (
— Генерала Конрада? (
— Не вздумайте курить. (
— У нее пистолет! Партизанка! (
«Гнейс-2М» — бортовая авиационная РЛС.
Чембало — генуэзское название современной Балаклавы.
гвсд — гвардейская стрелковая дивизия.
отп — отдельный танковый полк.
Affenfett (
ППС — 7,62-мм пистолет-пулемет системы Судаева.
«Мошка» — малый морской охотник типа МО-4.
М-31 — пусковая установка реактивной артиллерии.
Ранцевый огнемет Клюева-Сергеева.
РЛС «Редут» — серийная радиолокационная станция дальнего обнаружения.
РЛС «Пегматит» — одноантенная станция дальнего обнаружения.
«Пчела» — размещенная на железнодорожной платформе мощная станция радиопомех для противодействия самолетным радиокомпасам.
Вонючка — (буквально — подмышки + пот).
Трап — транспортный авиаполк.
«Немецкий забор» — проволочная сеть на низких кольях.
БС-18 — береговая батарея старого типа.
«Фокке-Вульф» Fw 189 («Рама») — двухмоторный разведывательный самолет.
«Nikolaewka-Stellung» — германское название южного участка второго (внутреннего) рубежа обороны.
Инкерманская позиция (Inkerman-Stellung) — промежуточный оборонительный рубеж на участке Федюхины высоты — поселок Инкерман, прикрывавший непосредственные подступы к Севастопольской бухте.
«Крымский щит» — памятный знак солдат Третьего рейха, участвовавших в захвате Крымского полуострова и непосредственно во взятии Севастополя.
KFK (Kriegsfischkutter — «военный рыболовный катер») — тип немецкого универсального катера, разработанный в конце 1941 г. на базе рыболовного сейнера.
СОР — Севастопольский оборонительный район.
«Стодесятый» — «Мессершмитт Bf 110».
— Только вперед! Не задерживаться! Обойдем Балаклаву… (
КВ-8С — тяжелый огнеметный танк.
«Chersones-Stellung» — «Херсонесская позиция» — тыловой рубеж, основой которого служили вал со рвом и редуты, построенные французами в 1854–1855 гг.
Зондерфюрер — чиновник, специалист по заготовкам продовольствия, фуража и других материальных средств на оккупированных территориях.
Валгалла — в германо-скандинавской мифологии — небесный чертог для павших в бою доблестных воинов.