Не имеет смысла называть вам мое имя, ибо я вот-вот умру.

Вместо этого позвольте мне назвать вам ее имя — Симонетта ди Саронно. Для меня оно всегда звучало словно дивная музыкальная фраза или поэтическая строка. Это имя обладает чарующей мелодичностью, и легкая поступь составляющих его слов вполне соответствует их значению.

Возможно, мне стоит назвать вам день моей смерти: 24 февраля, год 1525-й от Рождества Христова. И в этот день я лежу на земле где-то в полях Ломбардии близ города Павия.

Голову я повернуть уже не в силах и могу только водить глазами. Снежинки, падая прямо в мои воспаленные глазницы, тут же тают, и я смаргиваю капли растаявшего снега, точно слезы. Сквозь снежные хлопья и клубы пара, которыми окутаны разгоряченные солдаты, я вижу, что мой Грегорио — какой все-таки великолепный оруженосец! — все еще сражается. Он оборачивается ко мне, и в глазах его застыл страх — вид у меня, должно быть, весьма прискорбный. Я вижу, как шевелятся его губы, произнося мое имя, но ничего не слышу. Битва вокруг разгорается все яростнее, но я слышу лишь стук собственной крови в ушах и не могу расслышать даже злобного рявканья того страшного нового оружия, которое меня и убило. Противник у Грегорио серьезный и требует внимания. Моему оруженосцу попросту некогда жалеть меня, коли он хочет спасти свою шкуру. Впрочем, он любит меня всем сердцем. Но сейчас он без устали наносит рубящие удары направо и налево, и в этих ударах куда больше ожесточения, чем мастерства, однако он все еще держится, а я, его господин, уже валяюсь на земле, сраженный наповал. Ах, как бы мне хотелось, чтобы Грегорио остался в живых, чтобы он еще раз увидел восход солнца. А возможно, и рассказал возлюбленной жене моей, что смерть я встретил достойно. Я по-прежнему различаю на плаще своего оруженосца наш фамильный герб, хотя герб этот весь перепачкан кровью и почти оторван. Я вглядываюсь внимательней: ну да, три серебряных овала на лазурном поле. Как приятно сознавать, что мои предки, занося наш герб в общий реестр, под овалами подразумевали орехи из нашей фамильной миндальной рощи. Хорошо бы это было последним, что я увижу в жизни. И я, еще раз пересчитав три серебристых овала, навсегда закрываю глаза.

Однако я еще что-то чувствую. Видно, рано меня считать мертвым. Слабо шевельнув правой рукой, я нащупываю рукоять своей шпаги. Эта шпага раньше принадлежала моему отцу. Она так и лежит там, где выпала у меня из рук. Я крепче сжимаю рукоять — такую знакомую, привычную, покрытую бесчисленными вмятинами после стольких битв. Откуда я мог знать, что толку от этой заслуженной шпаги будет не больше, чем от легкого перышка? Теперь все переменилось. И это моя последняя битва. Старые способы ведения боя умирают, как и я сам. Но все-таки это красиво, когда солдат умирает со шпагой в руке.

Ну вот, теперь я готов. И тут мысли мои перескакивают с той руки, что сжимает сейчас рукоять шпаги, на ее руку — ибо ее руки удивительно красивы, красивее у нее только лицо. Эти руки белые, с длинными изящными пальцами, но несколько необычной формы: указательный, средний и безымянный пальцы — одинаковой длины. Я помню, какими прохладными были ее руки, когда она касалась моего лба, и сейчас память моя услужливо воскрешает это прикосновение. Всего двенадцать месяцев назад ее пальцы покоились там, охлаждая мой пылающий лоб, когда я подхватил гнилую горячку. Она гладила мое лицо, целовала его, и губы ее, нежно касавшиеся моей воспаленной кожи, казались холодными, как эти снежные хлопья, что сейчас целуют мои лоб и щеки. Я приоткрываю губы, желая ощутить этот прощальный поцелуй, и снежинки залетают мне в рот, принося блаженную свежесть и прохладу. И я вспоминаю, как однажды она взяла лимон и, разрезав его пополам, выдавила сок прямо мне в рот, чтобы я поскорее выздоравливал. Было ужасно кисло, но она все делала с такой любовью, что это смягчило, подсластило даже остроту лимонного сока, имевшего какой-то странный, металлический привкус, такой же, как у моей шпаги, которую я сегодня утром целовал перед тем, как повести своих людей в бой. Я и сейчас чувствую во рту этот привкус. Только это не сок лимона. Это привкус крови. Моей крови. И рот мой полон ею. Все, теперь мне конец. Ну что ж, позвольте же мне в последний раз произнести ее имя.

Симонетта ди Саронно.

Симонетта ди Саронно сидела у залитого солнцем окна и в его высокой квадратной раме казалась жителям Саронно истинным ангелом во плоти. Они часто ее там видели. Почти каждый день она сидела на подоконнике, глядя в подзорную трубу вниз, на дорогу.

Вилла Кастелло, изящное прямоугольное строение, высилась в гордом одиночестве на холме, чуть в стороне от города — как говорится в пословице: una passeggiata lunga, ma una cavalcata corta.[1] Здание возвели как раз там, где равнину Ломбардии начинали сменять холмистые предгорья, и возвышенность, на которой был построен этот замок-вилла, не только придавала ему величественный вид, но и делала доминантой раскинувшегося внизу городка. Виллу с ее красновато-золотистыми стенами, элегантными белыми портиками и прекрасными широкими окнами было хорошо видно с центральной городской площади. Эта вилла многих восхищала и для многих, возможно, служила даже объектом зависти, впрочем, ее высокие ворота всегда были открыты для всех. Торговцы и всевозможные просители, протоптавшие прямо через роскошный огород и тенистый парк длинную извилистую тропку к ее дверям, могли быть уверены: они непременно услышат от тамошних слуг, что их просьбы удовлетворены наилучшим образом благодаря великодушию хозяина виллы и его супруги. Таким образом, эта вилла как бы воплощала в себе лучшие качества семейства ди Саронно. Ее хозяева, живя не в самом городе, но достаточно близко от него, никогда не забывали о своих феодальных обязанностях, оставаясь при этом вдалеке от суеты городской жизни.

Окно Симонетты можно было увидеть с дороги, ведущей в Комо. Грязные дорожные колеи, извиваясь, тянулись вверх, к окаймленным снегами горным вершинам и озерам с зеркально-чистой водой. Поставщики всевозможной снеди, купцы, бродячие торговцы и водовозы, поднимаясь по этой дороге, каждый день видели в окне хозяйку виллы. Прежде это вполне могло бы послужить темой для анекдота или забавной истории, но в нынешние трудные времена причин для смеха почти не было. Слишком многие здешние мужчины ушли на войну да так и не вернулись с поля брани. Причем воевали они отнюдь не за свободу родной Ломбардии. Скорее, эти бесконечные войны имели отношения к переделу мира, к великим правителям и их весьма низким целям. Это Папа Римский, король Франции и жадный император.[2] Маленький, но процветающий шафрановый городок Саронно, пристроившийся между великолепным Миланом и прелестными серебристыми горами, ныне был весь изранен, а отчасти и разрушен затянувшимся военным конфликтом. Грубые солдатские башмаки шаркали по плитам городской площади, стальные шпоры наездников со звоном высекали искры из нагретых солнцем каменных стен зданий, когда по улицам в вихре праведности проносилась то французская кавалерия, то кавалерия Империи. В общем, добропорядочные жители Саронно хорошо понимали, чего ждет Симонетта. Кроме того, чувства столь знатной синьоры лишний раз возвеличивали ее в глазах простых людей, ибо она, хозяйка города, испытывала те же простые человеческие страдания, что и остальные женщины — матери, жены, дочери ушедших на войну солдат. И они, разумеется, не могли не заметить, что, даже когда пришел тот день, которого Симонетта так боялась, она по-прежнему день и ночь просиживала у окна, надеясь, что ее любимый все-таки вернется домой.

Об этой молодой вдове — ибо хозяйка виллы Кастелло стала теперь вдовой — немало говорили на городской площади. Старинные, сделанные из золотистого камня дома Саронно и его улицы, звездными лучами расходившиеся от центральной Соборной площади, слышали все, о чем судачили жители городка. А вспоминали они тот день, когда Грегорио ди Пулья, оруженосец синьора Лоренцо, весь израненный, спотыкаясь, с трудом поднялся по дороге, ведущей на виллу Кастелло. И миндальные деревья, росшие там, горестно качали головами, когда он проходил мимо, а серебристая листва шептала, что знает, какую тяжкую весть несет он хозяйке дома.

Симонетта, в кои-то веки покинув свой наблюдательный пост у окошка, тут же возникла в дверях, выходящих на террасу, напряженно вглядываясь в приближавшегося мужчину — ей так хотелось, чтобы этот усталый путник оказался ее мужем Лоренцо, а не его оруженосцем. Когда же она окончательно убедилась в том, что это всего лишь Грегорио, что это его фигура и походка, из глаз ее тихо покатились слезы. А когда оруженосец подошел ближе, Симонетта, увидев, чью шпагу он несет, тут же упала без чувств. Все это собственными глазами видел помощник садовника Лука сын Луки, который дня на два стал главной знаменитостью Саронно. Упиваясь неожиданной славой — ибо именно он оказался единственным свидетелем описанной выше сцены, — Лука вещал, словно бродячий проповедник, выступая перед местными жителями, которые обычно собирались, чтобы поделиться последними новостями и послушать сплетни, в тени соборной колокольни, прячась там от безжалостного солнца. Лука и слушавшие его люди передвигались следом за тенью, и прошел по крайней мере час, прежде чем живой интерес к данному событию стал понемногу иссякать. Люди так долго обсуждали то, что случилось c синьорой Симонеттой, что настоятель церкви, добрая душа, не выдержал, отворил двери и укоризненно покачал головой, глядя на Луку из холодного полумрака здания. Юный помощник садовника тут же поспешил закруглиться и почти добрался до конца своей истории, прежде чем двери церкви снова закрылись. Однако ему очень хотелось поделиться самым восхитительным и таинственным моментом этой трагической встречи: оруженосец принес с поля битвы не только шпагу своего господина, но и еще кое-что! Какую-то длинную металлическую штуковину. Нет, это была не шпага и не меч… Лука и сам толком не понял, что это такое. Он, правда, знал, что синьора Симонетта и Грегорио часа два что-то очень серьезно и внимательно обсуждали. Видимо, советовались друг с другом, когда синьора немного пришла в себя. А затем, по словам Луки, хозяйка опять вернулась на свое место у окна, решив, похоже, оставаться там до Судного дня и до того часа, когда, хвала Всевышнему, сможет наконец воссоединиться со своим супругом.

— Нонна, у нас в лесу живет дикарь!

— А ты, Амария Сант-Амброджо, уже двадцать лет живешь на этой земле, но ума у тебя по-прежнему не больше, чем у фасолины! Что за глупости, какой там дикарь?

— Честное слово, Нонна! Клянусь святым Амвросием! Мы с Сильваной ходили к родникам и там его увидели. Да и в городе о нем все говорят. Его так и называют — Сельваджо, то есть дикарь! — От возбуждения глаза у Амарии расширились и стали круглыми, как блюдца.

Старушка присела у краешка убогого стола и внимательно посмотрела на внучку. Амария и сама выглядит не лучше того дикаря. Черные густые волосы, волной спускающиеся до пояса, спутаны, из них торчат какие-то желтые цветочки и колючие веточки шиповника, а лицо, обычно покрытое ровным густым загаром, от волнения так и пылает жарким румянцем. Темные, как маслины, глаза вытаращены, а белки сверкают, точно у испуганной лошади. Корсаж на платье порвался, и тело обнажено куда больше, чем позволяют приличия, полные груди прямо-таки вываливаются из шнуровки и кружев. Юбки Амария подобрала и обмотала вокруг полных крепких ног на манер штанов, чтобы удобнее было бежать. Девушку никак нельзя назвать толстой, ибо их маленькая семья живет так бедно, что обжорство просто недопустимо, и все же она кажется весьма упитанной, пухленькой, этаким персиком со всеми женскими прелестями и округлостями. Цветущая, полная очарования и здоровья, Амария — воплощение самой жизни и весьма соблазнительная картинка для любого проходящего мимо мужчины. Однако ее обильная красота цветущего розового куста, как и округлые черты лица и пышные формы, пребывает в явном несогласии с существующей модой. Придворные дамы и просто модницы, страстно мечтая о белой, как алебастр, коже и бледности, во имя желаемого результата готовы натирать щеки свинцовой пастой, тогда как Амария загорелая, почти смуглая, точно насквозь прогретая солнцем. Благородные синьоры, стремясь к изяществу, худы, как куклы-марионетки, Амария же будто сплошь состоит из округлостей и выпуклостей. Представительницы знатных семейств используют всевозможные ухищрения, старательно осветляя себе волосы и делая их рыжими или золотистыми, но Амария ничуть не стесняется густой роскошной гривы, иссиня-черной, точно вороново крыло. И хотя для старой Нонны никого в мире нет прекраснее ее внучки, она уже не надеется когда-нибудь выдать Амарию замуж. Кому, скажите на милость, нужна девица-переросток, которой уже стукнуло двадцать, да еще с таким количеством мяса на костях, зато начисто лишенная не только состояния, но и благоразумия? Мало того, она, ничуть не стесняясь, носится по всей Павии полуодетая, словно те шлюхи, что в сумерки слетаются к городской площади!

Нонна вздохнула и переместила табак, который вечно жевала, из-за одной морщинистой щеки за другую. Она любила Амарию прямо-таки свирепо и, разумеется, желала ей всего самого лучшего, но поскольку ее любовь к внучке была столь велика, что ей самой даже страшно становилось, она всегда разговаривала с девушкой более сурово, чем требовалось.

— Ну еще бы! Можно было и раньше догадаться, что без твоей Сильваны тут не обошлось. Вечно она тебя подбивает на всякие глупости! Ступай, детка, приведи себя в порядок да помолись, прочти «Аве Мария». И вообще почаще обращайся за советом к Господу, а не к своей толстомясой подружке, а вместо того чтобы болтать как попугай, побольше молись.

Амария послушно пригладила волосы и оправила юбку. Она привыкла к подобным выговорам, они ничуть не уменьшали ее любви к старой Нонне. Отыскав на каминной полке катушку ниток и иголку, Амария уселась и стала прилежно зашивать разорванный лиф платья. Некоторое время она молчала, но потом все же не выдержала:

— Но я и правда его видела, Нонна! Мы… смотрели в озеро, и я увидела в воде его отражение, а уж потом обернулась и разглядела его самого. У него красная кожа, жуткие когти и шерсть, но глаза вроде бы добрые. Как ты думаешь, может, это лесной дух?

— Красная кожа? Когти и шерсть? Лесной дух? И где только ты набралась этих языческих глупостей? Скорее всего, это жалкий дезертир, бежавший с поля боя во время недавнего сражения. Небось, от страха весь разум и растерял. А может, это какой-нибудь испанец, испанцы все какие-то безмозглые. — По тому, как легко и спокойно Нонна говорила об испанцах, невозможно было догадаться, что именно они-то и исковеркали ей жизнь. — Ну а что ты мне ответишь, если я спрошу, зачем ты отправилась к роднику? Воды у нас и так хватает, да и в городе отличный источник имеется и, насколько я знаю, прямо на площади.

Амария опустила голову над шитьем и снова залилась жарким румянцем.

— Мы… то есть… Сильвана хотела… заглянуть в pozzo dei marito.[5]

Нонна презрительно фыркнула, но взгляд ее старческих глаз смягчился. Она знала, что, согласно местным преданиям, если заглянуть в одно из маленьких озер, естественным образом возникших у лесных источников неподалеку от Павии, то непременно увидишь лицо своего будущего мужа. И разумеется, ей было известно, что Амария, как и все девушки, мечтает влюбиться и выйти замуж. Однако Нонна отлично понимала: немалый — по здешним меркам — возраст девушки и ее низкое происхождение вряд ли дают основания надеяться на удачный брак, а горячая любовь к внучке не позволяла ей даже думать о том, что Амария может выйти за кого попало. И мучительное разочарование, вновь проснувшееся в душе, заставило Нонну воскликнуть еще более язвительно:

— Чушь какая! Девчачьи глупости! Это, верно, какой-нибудь отшельник, а может, и француз. Говорят, испанцы в Павии взяли в плен французского короля… Прямо с коня сшибли… А сделал это Чезаре Герколани… У него, кстати, короны на голове, случайно, не было, у супруга твоего будущего?

Амария не выдержала и улыбнулась. Она, разумеется, понятия не имела о политической подоплеке недавней войны, но хорошо знача, что на поля сражений ушло очень много мужчин, а вот назад вернулись не многие, и это еще сильнее уменьшило ее шансы на удачное замужество. Ну что ж, по крайней мере, у нее не было мужа, который погиб на войне, и ей, в отличие от многочисленных вдов, не нужно оплакивать покойного и зажигать свечи в базилике. Она знала, что французский король Франциск действительно находится в плену у испанцев, одержавших победу и захвативших теперь Милан. Но о самом Милане и его жителях она знала крайне мало. Слыхала, правда, что у них есть хвосты и они умеют разговаривать со своими лошадьми, которые отлично понимают смешной, со всхрапами, миланский диалект.

— Ты, должно быть, права, — вздохнув, сказала Амария, — это был просто какой-то сумасшедший. А может, беглый солдат. — Она умолкла, погрузившись в работу.

Но разговор о войне и французах разбередил душу Нонны, и старушка все смотрела на стену, где над камином висел клинок ее Филиппо. Неужели с тех пор как она потеряла единственного сына, прошло уже более двадцати лет? Неужели ее обожаемый сынок, ее светлый, улыбчивый мальчик погиб так давно? Неужели действительно два десятка лет минуло с той великой битвы при Гарильяно, разразившейся в 1503 году, когда все они, матери, молились только об одном: получить хоть какое-то известие о своих сыновьях? Ей, впрочем, недолго суждено было, в отличие от многих других, терзаться догадками, жив ее сын или умер. Испанцы не оставили ей ни малейших сомнений в судьбе Филиппо, когда привезли в Павию сотни трупов и выложили их на центральной площади. И она вместе с другими матерями рылась в этих жутких останках, а мухи и стервятники так и кружили над ними, а потом она наконец нашла его, увидела лицо своего дорогого сыночка, изуродованное, залитое кровью. Городская община пришла к решению незамедлительно сжечь всю эту груду тел во избежание распространения заразы, так что Нонна не смогла даже отнести тело сына домой, обмыть его, как делала, когда он был совсем маленьким, и похоронить, как подобает, с молитвами. Она успела лишь закрыть ему глаза и взяла на память его кинжал, спрятанный на ноге под рейтузами, — единственное, что ухитрились проглядеть мародеры. Нонна тогда вернулась домой, уверенная, что никогда не забыть ей страшного запаха горящей человеческой плоти, насквозь пропитавшего ее одежду. Когда погребальный костер разгорелся вовсю, едкий дым наконец-то вызвал у нее на глазах слезы — те самые, которые никак не хотели проливаться, пока она неотрывно смотрела на мертвого сына.

Нонна, наверное, так и продолжала бы жить до своего смертного часа, окаменев от горя, утратив способность чувствовать, но милостивый Господь подарил ей Амарию. Она нашла ее у того самого источника, к которому Амария ходила нынче утром, нашла, точно Моисея среди камышей.[6] Туда и раньше частенько подкидывали младенцев, а теперь стали еще чаще — уж больно много осиротевших девушек попадало в беду из-за солдат-дезертиров. В тот раз Нонна пошла к этим источникам за водой, потому что городские колодцы были отравлены трупным ядом. Наклонившись над озерцом, она вдруг услышала какой-то сдавленный писк и, раздвинув жесткую траву, увидела голенького новорожденного ребенка с крошечным сморщенным личиком, еще покрытого слизью и кровью, беспомощно сучившего ножками и ручками и моргавшего глазенками на непривычно ярком свету. Нонна поскорей завернула младенца во что попало и поспешила домой, не зная даже, мальчик это или девочка. Ей было необходимо хоть чем-то занять себя, необходимо было хоть за что-то уцепиться, чтобы вновь обрести способность чувствовать, ведь, утратив сына, она утратила и смысл жизни. Однако она равнодушно слушала, как ребенок плачет всю ночь, измученный потницей, как он орет весь день, требуя материнскую грудь, как громко возмущается, когда его слишком туго пеленают. Нонна оставалась молчаливой и бесчувственной до того самого дня, когда девочка впервые — теперь-то уж она, разумеется, знала, что это девочка, — остановила на ней еще почти бессмысленные глазенки и улыбнулась ей беззубой улыбкой, такой простодушной, такой невинной, такой далекой и от этой войны, и от всей той жизни, что была до нее, что Нонна прижала малышку к своему разбитому сердцу и горько-горько заплакала, заплакала впервые с тех пор, как закрыла глаза своему Филиппе.

Итак, Нонна спасла крошечную Амарию, но и Амария спасла Нонну. Сердце ее было так полно горечью и тоской по любимому сыну, что, наверное, разорвалось бы, не обрети она родную душу, на которую смогла наконец излить всю свою неизрасходованную любовь. Она назвала девочку Амарией Сант-Амброджо — в честь любви, amore, и местного миланского святого Амвросия. В здешних местах сиротам часто давали имя в честь того или иного святого, надеясь завоевать его благословение и помочь несчастным малышам, жизнь которых оказалась исковерканной с самого рождения. Подрастающей девочке она велела звать ее просто Нонна, то есть бабушка. Она считала, что в сорок лет уже слишком стара, чтобы ее могли считать матерью Амарии. Прошло несколько лет, и девочка превратилась в красивую девушку, очень живую и настоящую болтушку, которая готова была говорить не умолкая о чем угодно, одновременно и о самых глупых, и о весьма разумных вещах. Красота и добрый нрав Амарии привлекали к ней множество поклонников, однако вскоре все они прекращали ухаживания: Амария была сирота, да еще и без гроша за душой. И девушка не уставала благодарить Господа за то, что у нее есть Нонна, которая очень ее любит. А Нонна неустанно благодарила Бога за то, что обрела внучку, которую сумела полюбить всем сердцем. Помогая жить Амарии, она и сама ожила. И теперь, двадцать лет спустя, оказалось, что ее помощь нужна кому-то еще, пусть даже это и испанец. Господь отнял у нее Филиппо, но взамен послал ей Амарию, будто благословив ее. Так, может, теперь и Ему нужно дать что-то взамен? Нонна посмотрела на любимую внучку и снова перевела взгляд на кинжал, висевший на стене. Затем сняла его и пристроила под рейтузами над правой щиколоткой — именно так всегда носил этот кинжал ее покойный сын. Амария даже вздрогнула и изумленно вскинула на бабушку глаза, когда та вдруг решительно заявила:

— Покажи мне, где это.

В тот миг, когда смерть настигла беднягу Филиппо на поле боя близ Гарильяно, один великий художник как раз приступал к работе над величайшим из своих творений. Когда с губ Филиппо слетал последний вздох, кисть мастера впервые коснулась холста. Однако интересует нас не столько сам живописец, сколько один из его учеников. Этот молодой человек, примерно ровесник несчастного Филиппо, со временем тоже станет знаменитым художником, но пока ему еще далеко до этого, пока он слишком ленив и беспутен, а также питает излишнюю склонность к удовольствиям, легким и доступным. Человек он, безусловно, талантливый, но, можно сказать, не признающий никаких моральных устоев. Он никогда и никого еще по-настоящему не любил, а если и любил, то не настолько, чтобы пожертвовать ради этого собственной жизнью, как тот же Филиппо. Итак, в упомянутый выше судьбоносный день, когда Господу было угодно отнять у матери ее сына-солдата, а великому художнику подарить чудесное вдохновение и возможность приступить к работе над своей знаменитейшей картиной, упомянутый нами искатель наслаждений остался Им не замеченным. А звали этого человека…

— Бернардино Луини![7]

Этот крик, а точнее рев, эхом разнесся по всей студии. Разумеется, Бернардино сразу понял, чей это голос. Именно его так боялись услышать прошлой ночью Бернардино со своей новой возлюбленной, когда предавались любовным утехам в ее спальне вплоть до того утреннего часа, когда первые лучи солнца согрели наконец озябшие крыши Флоренции. Будь Бернардино честен перед самим собой, он бы, пожалуй, признался, что страх перед возможным появлением мужа-рогоносца добавил бы их страстным объятиям изрядную толику остроты — ведь сама дама его сердца красотой отнюдь не блистала, да и познакомился он с нею без особых приключений: просто увидел, как она позирует его учителю Леонардо. Впрочем, Бернардино было не привыкать к гневу обманутых мужей. С ним довольно часто случалось то, что его друзья со смехом называли mariti arrabbiati,[8] когда он в очередной раз попадался им с подбитым глазом или рассеченной губой, что, надо сказать, несколько портило его поразительной красоты внешность. Но сейчас в голосе очередного оскорбленного рогоносца было столько яда и ярости, что Бернардино мгновенно бросил кисти и оглядел студию в поисках убежища.

Повсюду, естественно, висели промасленные или натянутые на раму холсты, стояли готовые или незаконченные работы учеников, а также всегда было полно тех, кому поручили закончить работу учителя. Но, увы, спрятаться было негде. Во всяком случае, ни одной мысли на этот счет Бернардино в голову не приходило, пока на глаза ему не попалось возвышение в дальнем конце продолговатой студии. На возвышении восседала его нынешняя «любовь», с самым благочестивым видом сложив на груди руки, хотя тени у нее под глазами явственно свидетельствовали о бессонной ночи, проведенной в любовных утехах. Волосы этой синьоры, темными кольцами свисавшие вдоль щек, выглядели довольно уныло, а зеленое платье и вовсе не шло к болезненному, желтоватому цвету ее лица. Если бы у Бернардино было побольше времени, он бы наверняка снова задал себе вопрос: почему его учитель да Винчи с таким упорством рисует именно эту женщину? Она ведь не только не хороша собой, но даже и цветение юности ей не свойственно, ибо она уже успела родить двоих сыновей. Вот когда ему разрешат наконец писать женскую фигуру в полный рост, думал Бернардино, уж он-то непременно выберет себе модель поразительной красоты — настоящего ангела! — и уж так ее нарисует… Впрочем, сейчас времени на подобные размышления у него не было, зато он нашел место, где можно спрятаться. За спиной у сидевшей на возвышении матроны стояло нечто вроде округлого экрана или, точнее, трехстворчатой ширмы, которую сам же Бернардино и придумал, а потом и сделал, натянув на деревянную раму ткань и по совету учителя изобразив на ней этакий триптих: пасторальные тосканские пейзажи с деревьями, холмами и ручьями. Бернардино еще артачился, не желая рисовать подобные «картинки». Он считал себя вполне готовым изобразить человеческое тело, но Леонардо по какой-то причине давал ученику только такие примитивные задания. Ему и кисть-то еще, можно сказать, ни разу не доверили, позволяя лишь дорисовывать руки. Руки, руки, руки… У Бернардино, кстати, в этом отношении обнаружился врожденный талант, а надо сказать, что руки — это один из самых сложных элементов портрета, и старшие ученики Леонардо то и дело просили его нарисовать именно эту деталь. А вот более интересных возможностей ему еще не перепадало, если не считать крупных набросков углем на картоне — этюдов для будущих фресок, которые впоследствии писал его гениальный учитель. Впрочем, Бернардино не уставал надеяться: когда-нибудь Леонардо все же признает, что он вполне способный рисовальщик, и вознаградит его каким-нибудь более сложным заданием. Но теперь он был даже рад, что таланты его пока получили столь малое признание, ибо эта ширма ему очень даже пригодилась. Когда Бернардино бросился к возвышению, дама, сидевшая там, испуганно округлила глаза: она, разумеется, тоже узнала тот грозный голос и боялась, что кара неизбежна. Вот только бояться ей не стоило, ибо наш Бернардино храбростью не отличался. Он быстро поднес палец к губам, призывая ее молчать, и скользнул за ширму буквально за пару секунд до того, как двойные створки двери с треском распахнулись и в студию ввалился Франческо ди Бартоломео ди Заноби дель Джокондо.

Бернардино прильнул глазом к щели в том месте, где одна створка складной ширмы на петлях присоединялась к другой. Одного взгляда на Леонардо ему было довольно, чтобы понять, что учитель все видел — он всегда все замечал. Но хотя борода да Винчи, украшавшая его лицо, скрывала те разнообразные чувства, которые одолевали великого живописца, ничто не могло скрыть его насмешливо приподнятую бровь, когда он вновь взял в руки кисти, делая вид, что занят работой.

Леонардо да Винчи никак нельзя было назвать святым: его пренебрежительное отношение к религии граничило с ересью, так что шутники не раз смеялись над тем, как сильно он со своей кустистой седой бородой и седыми волосами смахивает на изображения того Бога, в которого сам не верит. Впрочем, подобные насмешки Леонардо совершенно не задевали, иронию и шутливое отношение к жизни он любил во всех проявлениях, именно поэтому он и прощал Бернардино его бесконечные любовные похождения. Этот юноша понравился ему с самого начала, Леонардо даже подарил ему свой знаменитый альбом набросков, известный как «Libricciolo».[9] В альбоме было пятьдесят гротескных изображений всевозможных человеческих уродств и увечий, в разное время запечатленных этим великим художником. Там, например, имелись портреты молодой женщины, у которой вместо носа были две зияющие дыры, и парня с такими огромными бубонами на шее, что казалось, будто у него три головы, а еще там был набросок какого-то несчастного существа, от природы лишенного рта, так что есть бедолага мог только через нос, всасывая пищу через особое устройство, тонкое, как соломинка, которое сам же Леонардо и изобрел. Бернардино мог часами рассматривать эти странные рисунки, впитывая мастерство и удивительную наблюдательность мастера, а учитель, поглядывая на него и благосклонно кивая, говорил:

— Видишь ли, Бернардино, когда рисуешь пухлых ломбардских красоток, следует помнить: не все, что создает природа, красиво.

Но если «Libricciolo» показывал всевозможные человеческие уродства в их естественном виде, так сказать без прикрас, то сам Бернардино, с таким восторгом рассматривавший альбом Леонардо, был столь хорош собой, что это порождало весьма непристойные сплетни о том, что этот красивый мальчик вызывает у своего учителя восторг не только эстетический. Да и зачем иначе было ему повсюду таскать за собой смазливого юнца? Вот он и в свою родную Флоренцию его притащил! А ведь парнишка еще и учеником его в Милане побыть не успел, да и вообще до этого ни разу в жизни не покидал округлой и плоской ломбардской равнины, с одной стороны ограниченной горами, а с другой — цепью озер.

Из-за ширмы Бернардино было хорошо видно, как Франческо Джокондо широкими шагами меряет студию, как он мечется, цепляя и роняя холсты своим развевающимся плащом с вышитыми на нем завитушками. Все ученики Леонардо дружно прекратили работать и во все глаза глядели на разъяренного рогоносца, однако сцена эта ни у кого особого удивления не вызывала: все понимали, что причина бешенства синьора Джокондо наверняка связана с проделками Бернардино. Правда, в данном случае и особых причин для веселья не было: Франческо явился не один, а в сопровождении двоих слуг в ливреях, украшенных фамильным гербом Джокондо, и шпаги их грозно позвякивали в такт шагам. И в случае чего синьор Джокондо, разумеется, получит поддержку всех флорентийских законников, которые с пеной у рта будут защищать его, одного из самых богатых купцов города. Наконец оскорбленный муж перестал метаться и резко затормозил перед Леонардо, слегка умерив свой пыл, что явственно давало понять, сколь презрительно он относится ко всяким там художникам и тому подобному сброду.

— Прошу извинить меня за вторжение, синьор да Винчи, — сказал Франческо таким тоном, словно уже получил от художника извинение, — но я ищу вашего ученика Бернардино Луини, жестоко меня оскорбившего.

Бернардино заметил, как при этом купец покосился на свою супругу, по-прежнему неподвижно сидевшую на возвышении с молитвенно сложенными руками. Этим взглядом, брошенным исподтишка, он напомнил молодому художнику одного из котов его бабки — такого же гладкого, толстого и опасного, готового неожиданно цапнуть или вцепиться в тебя когтями.

Синьор да Винчи сделал еще несколько мазков, затем спокойно отложил кисть и повернулся к Франческо, постаравшись придать лицу удивленное выражение. Однако перед этим, как успел заметить Бернардино, глаза его коварно блеснули. Похоже, Леонардо намерен позабавиться.

— Я несколько озадачен вашим заявлением, синьор дель Джокондо, — произнес он. — Моему ученику всего двадцать три года, он учится искусству живописи. Так какое же зло мог он причинить вам, столь богатому и знаменитому купцу?

Эти слова явно сбили Франческо с толку. Бернардино усмехнулся. Он, как и Леонардо, прекрасно понимал: купец ни за что не признается в том, что стал рогоносцем по вине какого-то жалкого ремесленника. Понимал он также и то, что Леонардо проявит интерес к случившемуся лишь в том случае, если это коснется его работы, то есть если синьор Джокондо вздумает немедленно забрать из студии жену и ее портрет невозможно будет закончить. Вот тогда мастер, безусловно, по-настоящему огорчится. А значит, будет любыми способами защищать репутацию той, что ему позирует. Ну и заодно репутацию своего беспутного ученика.

Франческо неловко потоптался на месте, перемещая с ноги на ногу свой немалый вес, и наконец пробормотал:

— Это дело очень личное, синьор да Винчи. Оно связано с моей… торговлей.

— Видите ли, синьор. — Леонардо деликатно кашлянул. — Я просто в отчаянии: ведь я-то ничем не могу помочь вам решить ваши проблемы с… торговлей. — При этих словах бровь художника опять лукаво поползла вверх. — К тому же, боюсь, синьора Луини в данный момент вы здесь не найдете. Дело в том, что не так давно я получил заказ от его светлости дожа Венеции и отправил Бернардино в этот славный город, дабы он там все подготовил к началу работ.

Франческо недоверчиво прищурился, не сводя глаз с художника, но Леонардо, ничуть не смутившись, извлек из рукава письмо и протянул ему.

— Вам ведь наверняка известен герб дожа?

Купец взял протянутое письмо, тщательно обследовал печать и с недовольным видом признал ее подлинность. Затем он попытался было вскрыть послание, но художник моментально отобрал у него письмо и сухо заметил:

— Извините меня, синьор, но это также очень личное дело.

И с этим Франческо ничего поделать не мог. Он, впрочем, еще попытался сохранить достоинство, заявив:

— Ну что ж, значит, пока этот щенок больше не будет попадаться мне на глаза! Но пусть знает: если я еще раз увижу его на улицах Флоренции, он тут же получит вызов и будет мною убит!

Бернардино за ширмой в изумлении округлил глаза. Господи, да ведь на дворе уже 1503 год! Целых три года, как наступил новый век, а этот человек по-прежнему вещает, точно обманутый любовник из античной пьесы! Бернардино, продолжая внимательно следить за своим соперником, увидел, как тот, галантно подав руку жене, по-прежнему недвижимо сидевшей на возвышении, сухо велел:

— Следуйте за мной, мадам.

И Бернардино заметил, как Леонардо при этих словах вздрогнул, потом прямо-таки окаменел и в отчаянии воскликнул:

— Нет-нет, синьора! Умоляю, не шевелитесь! И не вставайте с места! — Он живо повернулся к Франческо: — Синьор, у вас ведь нет и не может быть никаких особых причин уводить вашу супругу из моей студии? И я очень надеюсь, что в отсутствие того человека, который вас обидел, вы постараетесь забыть о нанесенном вам оскорблении, ведь ни я, ни ваша жена ничуть в этой истории не виноваты, или я не прав?

Этого Франческо, разумеется, никак не мог отрицать, тем более прилюдно, и, похоже, заколебался, а Леонардо тут же прибегнул к лести.

— Вы только представьте себе, синьор, сколь сильно укрепит этот портрет вашу репутацию горячего поклонника и покровителя изящных искусств!

Если честно, Франческо изящные искусства терпеть не мог и совсем ничего в них не понимал, зато прекрасно понимал, что репутация Флоренции среди прочих городов-государств во многом зависит от того, насколько в ней развиты живопись и архитектура, и чувствовал всю важность того, что именно он оказывает покровительство художникам и архитекторам родного города, то есть и сам как бы является частью его достоинств. Однако он все еще не был готов смириться.

— Это всего лишь портрет, — сказал он с легким презрением, — а не одно из ваших великих батальных полотен или, скажем, сцена из Священного Писания. Картину такого рода увидят разве что члены моей семьи да наши ближайшие друзья, когда она будет висеть в нашем палаццо.

— О нет, синьор, вы ошибаетесь! — Теперь Леонардо заговорил с явным воодушевлением, в нем проснулась страстная любовь к своей работе. — Это будет особенный портрет, в котором отразятся поистине все достижения моей новой техники письма! Посмотрите на замечательную игру света и тени, на это чудесное chiaroscuro![10] И вот сюда еще посмотрите, на ее губы. Обратите внимание, как я затушевал уголки губ вашей супруги, желая придать ее лицу несколько загадочное выражение. Эту манеру я называю sfumato.[11] Поверьте, синьор, портретом вашей жены станет восхищаться весь мир! А вы, оказывая ей подобную услугу, лишний раз докажете, что являетесь не только великим покровителем и ценителем искусств, но и одним из величайших, благороднейших супругов на свете!

Эти слова все и решили. Ибо, несмотря на свою фамилию,[12] Франческо был начисто лишен чувства юмора, зато наделен изрядной долей гордости и тщеславия. Хотя, может, и лучше было бы устранить все непристойные слухи, связанные с именем его жены, а не давать этому художнику возможность обессмертить ее с помощью портрета. Но лесть победила. Синьор дель Джокондо резко опустил руку, протянутую жене, молча поклонился Леонардо и покинул студию.

Бернардино с облегчением прислонился лбом к деревянной перекладине ширмы. Он вдыхал сладкий запах масла и древесины тополя, а также… сладостный аромат сандалового масла, которым щедро умащивала себя дама его сердца, и едва ощутимый острый перечный запах этой женщины, который он так хорошо запомнил во время их вчерашней столь бурной ночи. Вспомнив эту ночь любви, Бернардино мгновенно испытал острый приступ желания, но ему пришлось убедить себя, что стоит несколько повременить с подобными безумиями — ведь он только что счастливо избежал жестокой расправы. Этот проклятый рогоносец готов был прямо-таки шкуру с него содрать, так что ни в коем случае нельзя сейчас поддаваться собственному сладострастию. Нет, он должен проявить силу воли и оставить эту синьору в покое. Леонардо окликнул его, и голос учителя окончательно отрезвил юного художника.

— Ты уже можешь выйти, Бернардино.

Юноша с таким жалким и покорным видом выбрался из своего убежища, что тут же заработал аплодисменты от других учеников. Он с театральной изысканностью поклонился своим благодарным зрителям, заметив, впрочем, что бровь Леонардо опять дернулась вверх, словно пойманная на крючок рыбка. От всей души благодарный учителю, Бернардино повернулся к нему и, низко поклонившись, сказал:

— Ох, спасибо, господин мой! Можно мне теперь вернуться к работе?

— Ты можешь вернуться к работе, Бернардино. Но не здесь.

— Что?

— Сидя в засаде, как шпион, ты должен был уже подслушать и увидеть достаточно, чтобы понять, какая тебя ждет судьба. Я действительно намерен отправить тебя в Венецию, чтобы ты выполнил полученный мною заказ. Так что письмо великого дожа — отнюдь не моя выдумка, и я показывал его твоему сопернику не для отвода глаз. — Леонардо снова вытащил из рукава письмо и помахал им перед носом у ученика. — Кроме того, я полагаю, тебе все же лучше некоторое время пожить вдали от праведного гнева синьора Джоконде.

— То есть в Венеции?

— Вот именно. Его светлость пишет, что заплатит три сотни дукатов за фреску, которую предстоит написать в церкви тамошнего монастыря. Это должна быть библейская сцена. Дева Мария, ангелы — в общем, обычная чепуха. И я считаю, что ты вполне созрел для подобного задания.

— Ты позволишь мне писать людей, учитель? Целую библейскую сцену? Не одни только руки?

— Да, ты будешь писать людей, — улыбнулся Леонардо, что с ним бывало нечасто. — Но безусловно, с руками, иначе дож, как мне кажется, вряд ли тебе заплатит.

В душе Бернардино поднялась настоящая буря, мысли так и неслись вскачь. Венеция. Венето. Он мало знал об этих местах, разве что слыхал, будто город этот прямо-таки плавает в воде и по этой причине женщины там болеют проказой, а у мужчин на ногах между пальцами перепонки. Во Флоренции ему нравилось. Впервые покинув родную Ломбардию, он вовсю пользовался обретенной здесь свободой. Здесь у него появились многочисленные друзья и… любовницы. Да, Бернардино очень любил Флоренцию. Однако не век же ему здесь оставаться! Что ж, наверное, это даже неплохо — уехать на год-два в другой город. Но самое главное — ему впервые поручали самостоятельно писать целую фреску с фигурами людей, а не одни только бесконечные руки, целый лес рук, которые ему до сих пор доводилось рисовать: кисти, фаланги пальцев, узелки суставов. Он их уже просто видеть не мог! Ну и деньги, конечно, тоже имеют значение. Он же сможет заработать там целое состояние! И потом, в Венеции наверняка есть хорошенькие женщины… Бернардино с благодарностью взял у Леонардо письмо дожа и выразил самое горячее желание немедленно выехать в Венецию для выполнения заказа его светлости. Да Винчи привлек ученика к себе и, взяв руками за лицо, внимательно посмотрел в глаза.

— Послушай меня хорошенько, Бернардино, — сказал он, — и запомни: ни в коем случае не позволяй мнению о собственной гениальности туманить тебе мозги, ибо никакой гениальностью ты пока не обладаешь. Ты хороший художник и вполне можешь стать великим, но только в том случае, если обретешь способность чувствовать. И если сейчас душа твоя полна печали из-за того, что тебе приходится расставаться с возлюбленной, если сердце твое обливается кровью, тем лучше. Ибо в твоей работе всегда будут отражаться только те страсти, которые испытал или испытываешь ты сам. Только тогда ты сумеешь перенести собственные чувства на холст и наполнишь жизнью созданное тобою изображение. Благословляю тебя. — И Мастер от души поцеловал ученика в обе щеки.

А Бернардино повернулся к женщине, по-прежнему неподвижно сидевшей на возвышении и пристально следившей за его передвижениями по студии. Нет, хорошенькой она явно не была, так что вряд ли он станет о ней печалиться. Но он все же низко склонился к ней и прошептал, не в силах удержаться:

— Надеюсь, что мне все же удастся попрощаться с тобою, госпожа моя? Разумеется, когда твоего мужа не будет дома.

Нонна и Амария работали при свете свечи, что оказалось даже кстати, ибо при дневном свете на это смотреть было просто невозможно. А милосердный желтоватый свечной свет превращал кроваво-красное в неопределенно-черное, скрывал жуткие зеленоватые гангренозные пятна на коже и придавал золотистый оттенок болезненно-желтому лицу раненого, которое наполовину было скрыто его космами. В этом свете даже вши и блохи, так и кишевшие у несчастного в волосах, поблескивали золотом, а кровавые жилки в воспаленных глазах были почти незаметны, так что взгляд его светился дружелюбием, хотя жизнь в нем самом едва теплилась.

Они уложили Сельваджо — ибо они так и стали называть его — на убогий кухонный стол, который Амария заботливо застелила соломой, чтобы раненому было помягче. Затем Амария растопила очаг имевшимся в запасе хворостом и нагрела полный котел воды. И обе женщины принялись за дело.

Для начала они с помощью портновских ножниц Нонны срезали с тела Сельваджо лохмотья, намертво присохшие к ранам. Раненый молча, не издавая ни звука, смотрел на них, но когда оказалось, что часть одежды настолько въелась в его израненную плоть, что вместе с тканью отдираются кожа и мясо, он не выдержал и от нестерпимой боли потерял сознание. Амария старательно смачивала лохмотья водой, чтобы их легче было снимать, и тут же бросала мерзкие вонючие клочья в огонь. Оказалось, что торс Сельваджо туго обмотан какой-то тонкой темной материей, казавшейся при свете свечи почти черной. Похоже, это было какое-то знамя, и Нонна, сняв пропитавшееся кровью полотнище, отложила его в сторону, чтобы выстирать, — вдруг потом понадобится. Даже если это действительно было какое-то знамя, то его, похоже, использовали для того, чтобы остановить кровь, ручьем лившуюся из самой тяжкой раны. Эта рана оказалась такой глубокой, что Амария невольно охнула, а Нонна подивилась, как этот человек вообще остался жив. Впрочем, эта рана была единственной по-настоящему серьезной. Остальные особого вреда причинить не могли. Надо сказать, что тело Сельваджо было покрыто даже не порезами, оставленными клинком, а странными круглыми дырочками — целой россыпью округлых ранок на груди и плечах вроде тех, что оставляют стрелы, но все же значительно меньше. Увидев их, Нонна перекрестилась и на всякий случай призвала на помощь святого Себастьяна — уж этот-то святой хорошо знал, каково быть пронзенным несколькими стрелами сразу. Старушка наклонилась поближе, чтобы осмотреть тело раненого, и прикрыла себе рот тряпицей, чтобы случайно не занести в открытые раны какую-нибудь заразу. В одной из округлых ранок она обнаружила нечто вроде металлической горошины, извлекла ее, и шарик с характерным стуком покатился по деревянным доскам стола, на котором лежал дикарь. Обе женщины в полном изумлении склонились над необычной штуковиной.

— Что это? — выдохнула Амария.

— Этим в него стреляли, — пояснила Нонна. — Это пуля. — Слово это прозвучало так же коротко и отрывисто, как выстрел из ружья. — Мы живем теперь в новом мире.

Она поднесла металлический шарик к огню, и пуля зловеще блеснула, точно неведомый зверь сверкнул в ее сторону похожим на бусину металлическим глазом. Казалось, и она смотрит этому зверю прямо в глаза. Нонна успела немало узнать о различных видах оружия с того далекого дня, когда на жутком погребальном костре сгорело тело ее сына Филиппо. С тех самых пор она всегда держала глаза и уши открытыми, особенно когда через их город проходили войска наемников и чужеземных солдат.

— Такими небольшими снарядами пользуются, стреляя из особых маленьких пушек. Эту пушку может нести один человек, и называется она аркебуза. В последней войне очень многие погибли от выстрелов из нее.

Нонна взяла у Амарии миску с водой и сама стала размачивать прилипшие к телу Сельваджо лохмотья. Негоже девушке касаться тела мужчины, даже если он пребывает в таком плачевном состоянии. Лучше уж она, старуха, сама этим займется. Она взяла кинжал Филиппо, нагрела на огне лезвие и принялась острием клинка копаться в многочисленных округлых ранках.

— Что ты делаешь?! — с ужасом выдохнула Амария.

— Эти «фасолины» надо непременно извлечь из его тела, — даже не взглянув на внучку, пояснила Нонна. — Пули ведь делают с примесью свинца, так что, если оставить их в ранах, они беднягу попросту отравят.

Амария покатала в ладонях первую из извлеченных Нонной пулек и невольно восхитилась:

— Она же совершенно круглая! И как их только удается такими круглыми сделать?

— Такие теперь повсюду делают. Даже у нас в Павии.

— У нас?

— Ну да. Знаешь две красные башни неподалеку от церкви Святого Михаила?

— Ага, — кивнула Амария, — их еще называют «ноги дьявола». Нужно как можно быстрее пробежать между ними и зажмуриться, чтобы дьявол не успел тебе на голову нагадить.

Несмотря на сложность момента, Нонна позволила себе улыбнуться, слушая эти глупости.

— Да-да, Gambe del Diavolo. Вот там эти штучки и делают. И теперь этот дьявол гадит как раз такими пулями.

— Правда? — От изумления Амария широко раскрыла глаза.

Нонна ответила не сразу, продолжая копаться в теле раненого. Некоторые пули застряли под кожей, некоторые — значительно глубже.

— Нет, детка, — наконец сказал она. — Как и большую часть злых дел, это оружие сотворил человек. А делаются эти пули так: горячий свинец осторожно, по каплям, льют с верхушки башни на пол внизу, и он уже в воздухе начинает застывать, а когда капли достигают пола, то становятся совершенно круглыми и твердыми, как ногти Христа. — Нонна вздохнула. — Тела многих воинов, погибших при Павии, были насквозь пробиты такими пулями.

Она помолчала, извлекая металлический шарик из разорванной мышцы Сельваджо. Все тело его из-за многочисленных ран было покрыто неровными вздутиями, а кое-где плоть и вовсе висела на белых лоскутах кожи. И сейчас это человеческое тело более всего напоминало бесчисленные поля сражений, разбросанные тут и там по равнинам Ломбардии и всему обширному Апеннинскому полуострову. И Нонна, обследуя тело раненого в поисках спрятавшихся в его плоти пуль, нараспев перечисляла эти сражения, точно читая молитву. И одну за другой со звоном роняла извлеченные пули в подставленную миску. Начала она с битвы при Гарильяно, во время которой был убит ее Филиппо. Дзынь! Прозвенела упавшая в миску пуля. Аньяделло. Дзынь! Кериньола. Дзынь! Бикочча, Форново, Равенна. Дзынь, дзынь, дзынь! Мариньяно, Новара. Осада Падуи. И наконец Павия. Война эта пришла к ним издалека, но добралась почти до порога их дома. Дзынь, дзынь! Пули падали в глиняную миску, точно слезы из глаз Пресвятой Девы, и лежали там, неподвижные, как бусины — кровавые бусины неких страшных четок. И Нонна на мгновение застыла, склонив голову и печалясь обо всех тех, кто пал во время этих бесчисленных сражений.

Затем она взяла ножницы и велела Амарии отвернуться и не смотреть, пока она будет срезать мертвую желтую плоть с краев ужасной рубленой раны, наверняка нанесенной ударом тяжелого клинка. Закончив, Нонна передала ножницы Амарии и велела как следует их вымыть. Сделав это, девушка принялась с помощью тех же ножниц приводить в порядок жутко спутавшиеся волосы Сельваджо. Она состригла самые страшные колтуны, затем более или менее подровняла отросшие патлы и несколько раз старательно промыла их с лимоном, чтобы удалить вшей, а потом, разрезав лимон пополам, стала выжимать сок прямо на кожу головы Сельваджо. Едкий сок, похоже, заставил раненого прийти в себя. Кожа у него на голове была вся в расчесах и ссадинах, и ее стало невыносимо жечь. Веки Сельваджо затрепетали, и Амария тут же решила, что должна хотя бы шепотом извиниться за причиненную ему боль, прежде чем он вновь погрузится в беспамятство. Тем временем Нонна взяла костяную иглу, вощеную нить и, как сумела, зашила страшную рану. Она не раз слышала, как раненым оказывают подобную медицинскую помощь прямо на поле боя, и эти рассказы всегда казались ей вполне правдоподобными. Ну а шитье и вовсе было для нее делом привычным. Каждой хозяйке ясно: если что-то порвано, значит, это нужно зашить или залатать. Нонна цеплялась за подобную доморощенную премудрость, стараясь преодолеть владевший ее душою ужас. Ей нужно было держаться хотя бы за что-то, безусловно имевшее смысл в этом лишившемся смысла, словно сошедшем с ума мире. Перед ней лежал совсем молодой мужчина, и тело его было изрублено клинками и нашпиговано пулями, и она, пока шила, все старалась представить себе, что это не человеческая плоть, а батист и она торопливо шьет из этого батиста наволочку, стараясь, чтобы перья из подушки не высыпались. Она все убеждала себя, что это именно перья, а не внутренности, что так и норовят вывалиться у несчастного парня из жуткой дыры в животе.

У Амарии задача была полегче: она наточила на камне кинжал Филиппо и сбрила дикарю бороду, под которой совершенно скрывалось его лицо. Когда она втерла ему в кожу оливковое масло и во второй раз принялась дочиста сбривать растительность на щеках, ее поразило, до чего теплая и нежная у него, оказывается, кожа и до чего грубая на ней растет щетина. Ей ведь никогда прежде не доводилось касаться лица мужчины, ее никогда, даже в детстве, не целовал никто, носивший бороду, у нее не сохранилось никаких воспоминаний об отце и никогда не было старшего брата, который мог бы заключить ее в свои мускулистые объятия. Все это — и близость раненого молодого мужчины, и его лицо, и его борода — было для Амарии настолько новым и неожиданно приятным, что лицо ее так и пылало, причем не только от жара очага, а сердце стучало так, что стук его отдавался в ушах. Благодаря ее усилиям вскоре стало ясно, что лицо у «дикаря» весьма привлекательное, с правильными и благородными чертами, да и вся его внешность говорит о том, что он, по сути, весьма далек от того прозвища, которое они ему дали. Нонна, подняв наконец глаза, увидела, что без бороды раненый выглядит совсем юным. Ей отчего-то сперва показалось, что он примерно ровесник ее Филиппо, но потом, когда она еще трудилась над его страшной раной, она поняла, что их с Амарией подопечный — еще почти мальчик и по возрасту скорее годится ей не в сыновья, а во внуки.

Амария между тем принялась стричь Сельваджо ногти, жуткие, загнутые, больше похожие на когти. Потом она еще раз хорошенько вымыла ему руки и втерла в раны и мозоли на ладонях сок алоэ, заметив при этом, что его левая ладонь, хоть и израненная, тонкая и мягкая, а правая вся покрыта затверделыми мозолями, как у настоящего воина, привыкшего каждый день орудовать клинком. Нонна смазала раны Сельваджо особой целебной мазью собственного приготовления — основу ее составлял толченый шалфей, смешанный с барсучьим жиром, — а самые глубокие раны, прежде чем накладывать повязку, еще и вином промыла. Обе женщины работали тихо, шепотом советуясь друг с другом. Они несколько часов подряд кружили над этим бедным израненным телом. Горящие свечи и безжизненное тело Сельваджо, распростертое на дощатом помосте, напоминали Нонне церковные бдения у тела Христова.

Она прекрасно понимала, чем могут закончиться все их усилия, ибо раны, полученные юношей, были невероятно тяжелы, а некоторые успели не только воспалиться, но и нагноиться, так что он вполне мог не дожить даже до рассвета. Но теперь она, по крайней мере, чувствовала: они сделали все, что было в их силах. А вот для собственного сына Нонна не смогла сделать ничего подобного. Очистив раны Сельваджо и перевязав их, она уложила его поудобнее и укрыла чистым льняным покрывалом. Пусть теперь поспит и хоть немного наберется сил, чтобы либо начать выздоравливать, либо так, во сне, подойти к смертному порогу. Но когда серый рассвет сделал пламя свечей почти невидимым, веки юноши вновь затрепетали, а на худых впалых щеках появился, будто отблеск жизни, слабый румянец, которого там прежде не было. При свете дня, когда большая часть его ран была спрятана под повязками, положение уже не казалось столь угрожающим, как ночью. И обе женщины позволили надежде пробудиться в их сердцах. Сельваджо не бредил, не метался в жару, и кожа у него была прохладной на ощупь, да и цвет ее возле ран не внушал особых подозрений, во всяком случае, воспаления пока явно не было. Теперь они сумели наконец как следует рассмотреть его лицо. Глаза у него оказались зелеными, точно листья базилика, а волосы были прямые, светло-каштановые и чем-то напоминали оперение кречета. Пока он спал, бабушка и внучка, обнявшись, долго глядели на него, а потом крадучись выбрались из комнаты, поднялись по лестнице в спальню, которую делили друг с другом, и тоже легли поспать. Но прежде чем уснуть, обе поплакали: Нонна плакала о том, что потеряла, а Амария — о том, что обрела.

Симонетта ди Саронно уронила голову на руки. Руки у нее были очень белые, с длинными пальцами, и все три средних пальца одной длины. Если раньше ей казалось, что она уже достигла дна пропасти своего отчаяния, то сейчас у нее возникло ощущение, что она все еще продолжает падать в бездонную пропасть, и ощущение это вызвал человек, сидевший напротив нее за массивным пустым столом в их огромной гостиной.

Впрочем, она не плакала. И человек, что сидел напротив нее, был отнюдь не Бернардино Луини, что бы там ни пришло в голову читателю. На самом деле Симонетта изо всех сил постаралась выбросить из головы воспоминания об ужасном художнике, и это ей почти удалось, во всяком случае, наяву его образ почти перестал ее преследовать. Однако он проник в ее сны, причем против воли, и она после таких снов утром молилась особенно горячо и истово.

Нет, сидевший перед нею господин был всего лишь нотариусом, и звали его Одериго Беччериа. Это был человек средних лет, издавна занимавшийся финансовыми вопросами семьи ди Саронно. Раньше он приходил к ним каждый месяц и на несколько часов запирался с Лоренцо у него в кабинете, давая всевозможные советы и консультации. Симонетта, никогда ранее даже не задумывавшаяся о том, что и у нее есть некие обязательства перед окружающими, испытала некоторое облегчение, когда Одериго вновь появился у нее в доме — как всегда, ровно через месяц, первого числа, со своими письменными принадлежностями и гроссбухом, словно Лоренцо вовсе и не умирал. Она и не предполагала, что ей, женщине, прежде не думавшей ни о чем, кроме цвета платья или как уложить волосы, теперь придется вплотную заняться всякими счетами, деловыми бумагами и прочими документами, касающимися ее движимого и недвижимого имущества.

Хозяйственные отчеты, как оказалось, свидетельствовали о весьма плачевном состоянии имения. Одериго, например, сообщил Симонетте — и у нее не осталось сомнений в том, что это действительно так, — что торговцы до сих пор поставляют провизию в долг, слугам давно не плачено жалованье, поскольку та сумма, которую оставил нотариусу Лоренцо, считая, что пробудет в походе совсем недолго, давно уже израсходована. На этой стадии разговора Симонетта еще не слишком тревожилась. Голова ее по-прежнему была занята мыслями о Лоренцо, а бесконечные разговоры о деньгах ее утомили, и больше всего ей хотелось, чтобы несносный Одериго поскорее убрался восвояси и она вновь могла бы в одиночестве предаваться своей извечной печали. Наконец она не выдержала: встала, сняла с пояса три бронзовых ключа и, убедившись, что за ней никто не следит, направилась вниз, в подвал, где хранился миндаль и еще кое-какие припасы. Там она сразу прошла к задней стене, хрустя рассыпанной по полу ореховой скорлупой, и в темноте на ощупь отыскала в заветной дверце, ведущей в сокровищницу семейства ди Саронно, три замочные скважины. Поворачивая ключи в строго определенном порядке, Симонетта не сомневалась, что, оказавшись внутри, непременно найдет то, что ей сейчас было так необходимо. Даже когда она подняла крышку первого сундука, украшенную гербом с тремя серебряными миндалинами на голубом поле, и увидела, что сундук пуст, это ее не слишком смутило. Она просто перешла ко второму сундуку, затем к третьему и, лишь поняв, что все три сундука пусты, вернулась наверх, села за стол и бессильно уронила голову на руки.

Симонетте казалось, будто ее наказывают за то, что не раз в горестные минуты своей жизни она в полный голос взывала к Богу, в отчаянии выкрикивая, что не имеет смысла быть богатой, иметь состояние, владеть недвижимостью, когда у тебя отнят тот, кого ты любишь всем сердцем. Ну что ж, вот Господь ее и услышал, вот Он и отнял у нее все ее богатство. И что же теперь ей делать?

Одериго терпеливо ждал, пока Симонетта возьмет себя в руки. Его-то отнюдь не удивляло подобное положение дел, тогда как сама хозяйка дома оказалась попросту убита неожиданным открытием. Одериго и раньше слышал, как банкиры и адвокаты Саронно и Павии в один голос твердили о том, что молодой Лоренцо ди Саронно с таким рвением ринулся исполнять воинскую обязанность, потому что дому его грозило полное разорение. Упрямый, своевольный, горячая голова, этот молодой воин обладал к тому же обостренным чувством чести, а потому счел необходимым купить для своих коней великолепную упряжь, а для себя — самый лучший экипаж и слуг своих одел в роскошные ливреи, ни в коем случае не желая влачить скромное существование за счет того небольшого, но постоянного дохода, который давали его земельные владения, а также назначенная королем пенсия.

Наконец Одериго, потеряв терпение, выругался про себя. Ему, человеку аккуратно относящемуся к деньгам и решению любых финансовых вопросов, подобная беспечность казалась недопустимой. Злым Одериго не был, он был просто равнодушен к нынешним страданиям Симонетты. По роду своей деятельности, да еще в нынешние времена, он привык к тому, что его клиенты то и дело оказывались в весьма стесненных обстоятельствах. Нотариус уже вытащил из кармана носовой платок, который на всякий случай всегда носил с собой, но, когда молодая синьора наконец подняла глаза и посмотрела на него, он с облегчением увидел, что глаза ее совершенно сухи. Клянусь Господом, подумал Одериго, вот поистине замечательная женщина! И впервые за свою долгую карьеру непривычная искорка сочувствия согрела его душу, ибо никогда прежде не доводилось ему видеть выражение столь полной безнадежности на таком прекрасном лице.

— Синьора, — промолвил он, — не надо отчаиваться. Я могу устроить вам некоторую отсрочку. Я утихомирю ваших кредиторов и вернусь к вам через месяц. А вы пока постарайтесь максимально урезать свои расходы. Все, что можно, продайте и сократите количество слуг. Возможно, вам еще удастся сохранить за собой эту виллу. Но поймите: в вашей жизни непременно должны произойти значительные перемены. В общем, сделайте все, что в ваших силах, а себе оставьте только самое необходимое.

Симонетта впервые посмотрела нотариусу прямо в глаза. Неужели придется покинуть этот дом? Даже в самые худшие времена ей ничего подобного и в голову не приходило. Как это? Расстаться с виллой Кастелло? Да ни за что на свете! Разве может она покинуть все то, что связывало ее с Лоренцо? Нет, она никогда и ни за что не расстанется с этим домом! Она кивнула Одериго, давая понять, что разговор окончен, и тот отбыл восвояси. Но, шагая по тропинке через миндальную рощу, он без конца вспоминал тот краткий миг, когда прекрасная Симонетта ди Саронно посмотрела ему прямо в глаза.

Над дверью была вырезана звезда. Весьма занятная, шестиконечная, как бы сложенная из двух треугольников, углы которых торчат наружу. Симонетта никогда ничего подобного не видела, и на мгновение страхи, владевшие ее душой, сменились любопытством. Ощупывая глубокие бороздки резьбы на тяжелой дубовой двери, она испытывала самые разнообразные чувства и сомнения. После разговора с Одериго Беччериа, состоявшегося нынче утром, ей о многом пришлось подумать. Особенно когда ее горничная и оруженосец ее покойного мужа хором принялись обвинять во всех смертных грехах человека, жившего за этой дверью, а вместе с ним и весь его народ.

Симонетта с детства отличалась благочестием, исправно ходила к мессе вплоть до прошлого месяца, когда ей вдруг совершенно расхотелось посещать церковь Санта-Мария-деи-Мираколи. Она, правда, уверяла себя, что не ходит в церковь, потому что слишком сильно тоскует по Лоренцо и очень занята всевозможными хлопотами, связанными с необходимостью сохранить дом. Порой ей даже казалось, что она ненавидит Бога, который отнял у нее мужа. Однако она ни разу не призналась даже себе самой, что просто боится снова увидеть в церкви его, этого художника.

У Симонетты и в мыслях не было отворачиваться от Бога. Но сейчас она не могла ни думать о Нем, ни молиться Ему. Ей и действительно было не за что так уж особенно Его благодарить, зато о многом хотелось попросить, только она не решалась: ей казалось, что Господь от нее отвернулся и совсем не желает ее слушать. И вот теперь Симонетта решила подвергнуть себя новой страшной опасности и, в чем не сомневались ее слуги, могла навек утратить свою христианскую душу, всего лишь вступив в переговоры с этим ужасным евреем.

Никогда прежде не слышала она подобных обвинений и не испытывала такого давления со стороны близких людей. Никогда прежде не говорили ей таких горьких слов ее любимая служанка и уступчивый, мягкий Грегорио. Они уверяли ее, что эти евреи — настоящие демоны, и все мужчины у них — колдуны, а женщины — ведьмы. Они были страшно наказаны за то, что были повинны в смерти Христа: их изуродовали, и теперь гениталии у еврейских мужчин и женщин совершенно одинаковые, так что они не могут ни совокупляться, как то задумал Господь, ни рожать, как все нормальные женщины. Детей своих они попросту исторгают изо рта в кровавых мешочках. А еще они, как известно, пьют кровь и пожирают плоть христианских младенцев, не способны чувствовать солнечное тепло, а потому и ходят только во тьме, но никогда при свете дня. Евреи также обладают многими умениями и многими знаниями, особенно в том, что касается всяких темных дел и искусства волшебства. Они могут, например, так околдовать доброго христианина, что тот станет слабеть, чахнуть и вскоре умрет. И все эти богомерзкие умения евреи используют, дабы обрести несметные богатства, вымогая их у тех, кто верует в истинного Бога.

Вот что теперь грозило Симонетте, по словам Рафаэллы и Грегорио. Но мало того. Тот, кого она собралась посетить, у кого хотела просить денег, оказался еще и самым худшим из этих ужасных людей. Истинное порождение тьмы с лицом дьявола и телом медведя! Он и говорить-то не умел, как все нормальные люди, а изъяснялся на каком-то мерзком наречии. К тому же все знают, что он лишил средств к существованию немало добропорядочных христиан, а сам большую часть своего богатства носит в рукаве, так как одна рука у него золотая («Из чистого золота!» — уверяла Рафаэлла), и рука эта обладает способностью убивать при одном лишь прикосновении. Из-за этой руки его и прозвали Манодората, то есть «золотая рука». Нет, в один голос твердили Симонетте слуги, уж лучше им всем покинуть виллу Кастелло, чем пытаться спасти ее с помощью кровавого золота, принадлежащего этому чудовищу. Ведь даже если Манодората и поможет им, дом все равно через несколько месяцев разрушится, ибо ростовщичество, которым занимаются евреи, строжайше запрещено Библией. Так что ничего хорошего ждать от этого визита не приходится.

И хотя Рафаэлла и Грегорио умоляли госпожу не ходить к Манодорате и не совать свою голову в пасть этому зверю, она понимала, что ей все равно придется к нему пойти, потому что совершенно не представляла себе, что сможет когда-либо покинуть свой родной дом. Да и как ей покинуть Кастелло, как начать все сначала, куда пойти? Что она умеет делать? Чума унесла ее родителей, а теперь с ней нет и Лоренцо. Однако Симонетта, пробираясь узкими переулками к той улице, что носила название Еврейской, отчего-то испытывала твердую уверенность в том, что, несмотря на все несчастья, только борьба, только сопротивление невзгодам дают ей силы жить дальше. Инстинктивное стремление выжить во что бы то ни стало, которого она прежде в себе даже не подозревала, было для нее тем единственным, что спасало ее от постоянного искушения разом покончить со всеми бедами, бросившись грудью на острие шпаги, принадлежавшей Лоренцо. В общем, решила она, даже если этому еврею захочется съесть ее живьем, пусть ест! Раз христианский Бог ничем не может помочь ей, пусть ей попробует помочь та сила, что противостоит христианскому Богу!

Симонетта наконец заставила себя оторвать пальцы от дверной створки с вырезанной на ней шестиконечной звездой и постучалась — довольно сильно, так что даже слегка ободрала костяшки пальцев. Если честно, она надеялась, что дома никого не окажется, а потому даже слегка испугалась, когда через некоторое время украшенная каким-то восточным орнаментом решетка в окошечке, находившемся чуть выше шестиконечной звезды, приподнялась, и Симонетта, увидев в окошечке пару изумленных глаз, откашлялась и сказала, как ей и было велено: «Меня зовут Симонетта ди Саронно. Я пришла сюда по делу, которое ведет Одериго Беччериа».

Решетку снова опустили, и Симонетта совсем уж было отчаялась войти, но тут дверь скрипнула, отворилась, и на пороге возникла обладательница тех самых изумленных глаз — дама в пурпурных одеждах и с такими золотыми украшениями, до которых далеко было тем, что Симонетта уже успела продать. Сперва она решила, что перед ней хозяйка дома, но оказалось, что это всего лишь служанка, которая почтительно провела ее внутрь, прежде известив хозяев о прибытии гостьи. Следуя за нею, Симонетта не переставала удивляться великолепию этого дома, восхищаясь про себя прохладным внутренним двориком, где пел и играл фонтан, и стройными изящными колоннами портиков, украшенных чудесным орнаментом. Все здесь было ярким, разноцветным, но отнюдь не безвкусно-крикливым. Орнамент, правда, показался ей немного странноватым, но вполне логичным и четким. И вообще все в доме свидетельствовало о тонком, даже изысканном вкусе его хозяев. А еще там было очень тепло, хотя дом оказался весьма велик. В воздухе висел пряный аромат каких-то незнакомых благовоний, такой же соблазнительный, как и все вокруг. Симонетта понимала, что попала в какой-то чрезвычайно богатый и очень необычный дом, и чувствовала себя здесь совершенно чужой.

На минуту ей снова стало страшно, и она припомнила те жуткие истории, которые рассказывали слуги, ей даже вдруг показалось, что она идет прямо в пасть ко льву. И тут Симонетта увидела нечто такое, отчего мгновенно воспрянула духом: под аркой слева от себя она заметила двух маленьких светловолосых мальчиков, которые играли с няней, молодой женщиной с темными волосами, заплетенными в три длинные косы. На женщине было алое платье, и она забавляла малышей, катая серебряный шарик с колокольчиком внутри, и детский смех сливался со звоном этого колокольчика. Глядя на них, Симонетта невольно улыбнулась. Беззаботный смех и нежность, написанная на лице у няньки, придали ей мужества. Похоже, евреи тоже очень любят своих детей, подумала она.

Впрочем, страх к ней вернулся, как только в глубине одной из комнат она увидела крупного мужчину, который сидел за столом и что-то писал гусиным пером. Симонетту вновь охватило ощущение, что она попала в какой-то совсем иной мир, и ощущение это еще более усилилось, когда ее нервный взгляд отметил, что человек за столом пишет в своем гроссбухе справа налево, а не слева направо, как полагается христианам. Да и черные буквы, которые он выписывал, были совсем не похожи на те, которым ее учили в Пизе добрые сестры-монахини. Сам же мужчина, склонившийся над книгой, показался Симонетте каким-то невероятно большим, массивным. На голове у него, согласно миланской моде, красовался большой бархатный берет, отчасти скрывавший его лицо. Неужели этот огромный человек в бархатном берете и есть тот дьявол, под дудку которого ей теперь придется плясать? Видимо, да. Служанка вежливо предложила ей присесть напротив хозяина дома в кресло, украшенное золотой филигранью, а тот между тем все продолжал водить пером по бумаге, и рука его с зажатым пером выглядела, как ни странно, вполне такой же, как и у всех прочих людей. Впрочем, и его чрезмерная массивность оказалась всего лишь иллюзией — просто он и дома накинул на плечи тяжелый и теплый меховой плащ. Теперь Симонетте оставалось только со страхом ожидать того момента, когда Манодората поднимет наконец голову и посмотрит на нее. Вскоре он и впрямь отложил перо и взглянул на нежданную гостью. Лицо у него, впрочем, оказалось отнюдь не дьявольским, и все же было в нем нечто, невольно вызывавшее опасения. В серых холодных глазах его светился незаурядный и, похоже, страшноватый ум. Даже рисунок его губ, необычайно полных и сочных, казалось, таил в себе опасность. Тогдашняя мода требовала от мужчин чисто выбритых щек, но этот человек носил бороду, причем борода эта была умащена маслом и подстрижена клинышком, похожим на острие ножа. Борода и волосы у Манодораты были очень темными, Симонетта не заметила в них проблеска седины, а вот лицо его показалось ей довольно старым — ему вполне можно было дать лет пятьдесят, а то и больше. Заговорил он, впрочем, на весьма бойком миланском диалекте, но в его речи явственно чувствовался странный акцент — некий отголосок языка, совершенно чуждого Италии, но привычного самому Манодорате с рождения.

— Итак, у вас ко мне дело, и пришли вы по совету моего друга Беччериа? Впрочем, я вряд ли могу называть его другом, хотя он, разумеется, и не враг мне. Он, пожалуй, с той же легкостью может плюнуть в меня, с какой и попросить у меня денег. Думаю, он еще и сам не решил, как ко мне относиться. Но подобно многим христианам, полагает все же, что иметь дело с деньгами — занятие грязное. В общем, я подозреваю, что у вас ко мне дело очень личного характера.

Симонетта была смущена тем, что ее намерения так быстро разгадали. Она уже поняла: не имеет смысла играть с этим евреем в прятки, а потому сказала просто:

— Я пришла просить вас о помощи.

— В таком случае, синьора, вы напрасно потратили свое время. И мое тоже. — Манодората снова взялся за перо, сделав служанке знак рукой и как бы прося ее проводить незваную гостью к дверям.

Симонетта решительно встала, но, едва перо опять заскрипело по бумаге, не выдержала и умоляюще промолвила:

— Прошу вас! Я могу потерять свой дом!

— Просить-то вы, синьора, видно, не слишком привыкли. Впрочем, попытайтесь заинтересовать меня, чем-то задеть, заговорить о чем-то таком, что мне действительно небезразлично. Попробуйте еще раз.

— Я потеряла мужа.

— Уже лучше, но этого пока мало.

Симонетта безнадежно повесила голову и вздохнула так тяжело, словно это был ее последний глоток воздуха. А потом сказала так тихо, словно разговаривала сама с собой:

— Что ж, раз так, то все пропало. Мне конец. Жаль, что те испанцы не убили и меня с ним заодно.

Перо перестало скрипеть.

— Испанцы?

— Да. Во время битвы при Павии.

— Так вашего мужа, синьора, убили испанцы?

— Да.

— Садитесь. — Манодората указал пером на кресло.

Симонетта послушно села, сердце ее, почуяв надежду, бешено билось.

— Вот видите, синьора ди Саронно, вы все-таки сумели попасть в цель. Ваша первая просьба меня совершенно не тронула, но вы сказали нечто такое, что возбудило мой интерес. Видите ли, у нас с вами есть кое-что общее. Я тоже ненавижу испанцев. И как мне представляется, могу говорить так с полным на то правом, то есть мое мнение о них не зависит ни от каких-то там слухов, ни от неясных догадок. — Манодората внимательно смотрел на Симонетту очень светлыми серыми глазами, и у нее вдруг возникло неприятное ощущение, что он в точности знает все, что ей о нем наговорили.

Она с трудом заставила себя раскрыть рот и спросить:

— Значит, вы хорошо знаете этот народ?

— Должен бы знать. Видите ли, я ведь и сам испанец.

— Вот как? — У Симонетты даже закружилась голова.

— Да, именно так. И меня далеко не всегда звали Манодората. Я родился в Кастилии и при рождении получил имя Заккеус Абраванель. И все же испанцев я ненавижу. Ибо и у меня они отняли нечто весьма мне дорогое. Я имею в виду свою руку.

И он, вынув эту руку из-под стола, вытянул ее перед собой. Симонетта не могла отвести глаз от этого чуда. Рука и впрямь оказалась золотой! Она так и сверкала в солнечных лучах, проникавших в узкие окна, украшенные дивным орнаментом. Заметив искренний интерес Симонетты, Манодората протянул золотую руку к ней поближе, словно предлагая ее потрогать. На ощупь рука оказалась совершенно твердой, но пальцы, сделанные с невероятным мастерством, выглядели совсем как настоящие. На пальцах были даже ногти, а на ладони — все те линии, какие обычно бывают у человека. Манодората специально перевернул руку ладонью вверх, чтобы Симонетта могла в этом убедиться. На этой золотой ладони, в том самом местечке, куда обычно вкладывают монетку нищему, просящему милостыню, виднелась точно такая же звезда, как и на двери в дом.

— Ну, как вам моя золотая рука, синьора Симонетта?

— Она совершенна! Это просто удивительное мастерство!

— Вы правы, синьора. Возможно, она даже лучше вашей настоящей, поскольку у вас, как я заметил, три средних пальца одинаковой длины — такой ошибки настоящий мастер никогда не совершил бы. Впрочем, моя-то рука создана не Богом, а одним из моих флорентийских сородичей. Но до сих пор она отлично мне служила. Так что слухи о моей золотой руке — единственно правдивые из всего того, что обо мне болтают.

Симонетта, чувствуя, как щеки ее заливает жаркий румянец, молчала.

— Ну и что же еще обо мне рассказывают? Что я пожираю младенцев?

Она смущенно потупилась.

— Остальные мои качества легко объяснить, особенно человеку разумному. Я, возможно, действительно порой похож на медведя, потому что постоянно ношу мех, ведь я привык к более теплому климату. А вот вкус человеческой плоти мне совершенно не нравится. У меня есть жена и двое сыновей, и я люблю их всем сердцем. Вы, синьора, должно быть, видели, как они играют?

— Так это была ваша жена?

— Да, ее зовут Ребекка. А моих сыновей — Евангелиста и Джован Пьетро. Что вас так удивляет?

— Только то, как они играли все вместе. У нас, в знатных и благородных… христианских семьях, детей всегда поручают нянькам. Я, например, своей матери почти не знала. — Симонетта и сама удивилась, что так откровенно признается в этом.

— Значит, эти семьи не так уж и благородны. Я слышал даже, что христианский король Франциск, которого при Павии взяли в плен, предложил в качестве заложников вместо себя двух своих сыновей, — презрительно фыркнул Манодората, сочтя, видимо, что этим вполне выразил свое пренебрежение, вызванное поступком этого монарха. — Что же касается моего богатства, то я скопил его честным путем. Для этого всего лишь нужно разбираться в принципах банковского дела и знать основы арабской математики. Итак, вернемся к той беде, синьора, что привела вас ко мне.

Симонетта, приободренная такой откровенностью, быстро изложила свою просьбу. Манодората, слушая ее, продолжал оглаживать бороду золотой рукой, словно эти искусственные пальцы способны были что-то чувствовать. Когда она умолкла, он тоже некоторое время молчал, и Симонетта просто сгорала от нетерпения, желая узнать его ответ. И ответ этот невероятно ее удивил.

— По-моему, для начала я должен побывать в вашем поместье, — сказал Манодората. — Во-первых, его придется предложить мне в заклад на тот случай, если вы, синьора, окажетесь не в состоянии со мной расплатиться. — Он поднял руку, не давая ей сказать ни слова, так как она уже хотела запротестовать. — Это обычная практика. А во-вторых, мне, возможно, удастся придумать, как заставить это поместье приносить доход. Видите ли, чтобы его сохранить, придется, возможно, заставить его и поработать. Так что я должен понять, каким способом лучше это сделать. Где-нибудь через неделю я непременно появлюсь на вилле Кастелло, но с одним условием: за это время вы обязаны заработать какую-то сумму денег для себя самой. Должен также сообщить, что обычно полагается платить мне некоторую сумму или проценты с капитала в качестве компенсации за оказанную помощь. Я прекрасно вижу, что вы дама благородная, непривычная к работе, но работать вам все же придется. Если вы, конечно, хотите, чтобы я вам помог.

— Но как? То, о чем вы просите, невозможно! Если бы я могла раздобыть денег, то меня здесь не было бы.

— Подумайте хорошенько, синьора. Неужели вы не видите ни одного допустимого способа заработать немного денег собственными руками? Неужели вам ни разу не предоставлялось такой возможности? Значит, придется пошевелить мозгами. Я помогаю только тем, кто сам себе помогает.

Разумеется, такая возможность была. Симонетта отлично помнила те слова, которыми он, тот художник, тогда так ее оскорбил, помнила его предложение, которое показалось ей таким отвратительным: он предложил заплатить ей, знатной даме! Но это, хоть и казалось ей невероятно обидным, вполне могло бы теперь спасти ее…

— Один человек… хотел написать мой портрет. Для церкви, здесь, в Саронно. Но это было… некоторое время назад. И я с тех пор… изменилась. Он, возможно, больше не захочет меня рисовать. — Симонетте показалось, что в глазах еврея мелькнули веселые искорки, но губы его даже не дрогнули.

— Я не привык к галантному обращению, синьора, но позвольте мне вас заверить, что любой мужчина, стоит ему увидеть ваше лицо, сразу же захочет написать ваш портрет. Если он, конечно, умеет рисовать. — Манодората резко встал, давая понять, что аудиенция окончена. — Предоставляю вам самой решать, как быть дальше. Итак, приходите ко мне через семь дней и приносите деньги в качестве залога. Или не приходите вовсе. — Он протянул Симонетте свою золотую руку, и от его внимания не ускользнуло то, что она чуть замешкалась в нерешительности, прежде чем оперлась на нее.

Рука оказалась на удивление теплой. Очевидно, металл согрелся за счет культи, на которую был надет золотой протез. Симонетта подняла глаза, встретилась с евреем взглядом и сразу почувствовала, что именно за тот краткий миг, пока она колебалась, он догадался, сколько сплетен о нем обрушилось на нее. Впервые за время их свидания он как-то очень хорошо, по-настоящему улыбнулся ей, и от этой улыбки лицо его совершенно переменилось.

— Не тревожься, милая синьора, — сказал ей «злодей» по прозвищу Манодората, — моя рука тебя не убьет.

Когда Сельваджо открыл наконец глаза, то увидел перед собой лишь некую деревянную поверхность.

Сперва он, правда, даже и глазами-то двигать не мог, но эта деревянная поверхность находилась всего в дюйме от его носа. Дерево было гладким, отполированным долгим употреблением до блеска. Скосить глаза ни вправо, ни влево он был не в состоянии, так что в течение нескольких мгновений смотрел прямо перед собой и моргал, тщетно пытаясь понять, что это перед ним. Должно быть, он умер и находится в гробу — это единственное, что пока приходило ему в голову.

Сельваджо не ожидал, что именно так будет чувствовать себя после смерти. И вообще, если он умер, то почему все еще способен что-то чувствовать? Почему его грудь и живот время от времени пронзает острая боль? Он попытался шевельнуться, но не смог. Лучше буду лежать не подвижно, решил он, и смотреть на крышку собственного гроба. Буду отдыхать. Взгляд его скользил вдоль извилистых древесных волокон. Эти текучие, плавные линии были подобны некоему прекрасному и таинственному пейзажу иного мира. Мягкие пологие холмы, продолговатые мирные долины с плодородными землями. А может, чуть вздымающиеся и опадающие в унисон волны спокойного моря, в глубинах которого плавают темные рыбины — рыбинами ему казались следы от сучков в древесине. Эти древесные волокна словно обнимали Сельваджо, втягивали его куда-то внутрь, и он сливался с этим загадочным пейзажем, превращаясь в прах во прахе. Строение древесины поистине прекрасно, почему же он раньше этого не замечал? Почему только теперь смог это увидеть — когда уже лежит в гробу, а может, уже и в землю зарыт?

Но нет! Он никак не может находиться под землей, раз к нему откуда-то проникает дневной свет! Этот свет резал ему глаза, и где-то поблизости — то ли над этими таинственными холмами из древесных волокон, то ли за этим неведомым древесным морем — сердито жужжала муха, тщетно бившаяся в оконное стекло в попытке выбраться наружу.

И Сельваджо, совершив поистине геркулесов подвиг, заставил-таки свой взгляд переместиться слева направо. В висках тут же маятником застучала боль, однако, несмотря на эти болезненные ощущения, он все же сумел наконец понять, где находится: он лежал на каком-то длинном столе, на соломе, которая щекотала ему нос. Кое-где эта странная соломенная подстилка была золотистой, а кое-где — черной от крови. Его крови. Сельваджо лежал на боку, почти уткнувшись носом в стену. Та деревянная поверхность — первое, что он увидел, открыв глаза, — являлась частью сплетенной из веток стены, на которой держалась обмазка из глины, смешанной с соломой. Он попытался крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, но его пересохшие, словно пески пустыни, уста не способны были издать ни звука. Сельваджо охватила паника, над верхней губой выступили капельки пота, лоб покрылся холодной испариной. Он совершенно ничего не мог вспомнить: ни о том, как здесь оказался, ни о том, что с ним случилось до этого. Он не помнил даже, кто он и откуда родом, не мог вспомнить никаких событий собственной жизни. В памяти у него не осталось ровным счетом ничего — вплоть до того момента, когда он, очнувшись, увидел перед собой переплетение древесных волокон, столь его поразившее. Он напоминал сейчас школьную грифельную доску, дочиста вытертую тряпкой, или новорожденного младенца. Он понимал, впрочем, что ошибся, думая, будто находится в гробу: та деревянная поверхность у него перед носом оказалась не концом его жизни, а ее началом. Итак, в начале всего было дерево. Но ведь должно же было быть что-то и до этого? Ведь и та древесина, из которой сделана стена хижины, была некогда настоящим, живым деревом, которое росло в лесу, но в другой жизни, в другом месте. И откуда мог он знать о морях, и о рыбах, и о гробах, и обо всем прочем, если не знает даже собственного имени? Откуда ему известны слова, обозначающие предметы вокруг него и все то, что он видит и ощущает, но не может назвать вслух, ибо уста его не издают ни звука? Он понимал все и в то же время ничего. Он видел все, но сказать ничего не мог. И разум его, раздуваясь от этих бесчисленных вопросов, будто горячая масса в руках стеклодува, уже начинал затуманиваться всевозможными сомнениями. Как он сюда попал? Почему лежит здесь? И почему именно на боку? Сельваджо перевернулся на спину и мгновенно понял, почему его так уложили: стоило шевельнуться, и тело тут же пронзили тысячи острых лезвий, точно он лежал в чистилище на ложе, утыканном гвоздями. От боли у него перехватило дыхание, и он снова повернулся на бок, хватая ртом воздух, как пойманная рыба, и… невольно скатился на пол. Услышав звук упавшего тела, в комнату вбежала Амария.

Наблюдая за Бернардино во время работы, отец Ансельмо никак не мог отделаться от мысли о том, что у него на глазах творится некое чудо. Обязанности священника в столь неспокойные времена нередко были для него мучительны, поскольку ему почти каждый день приходилось служить заупокойную мессу по погибшим и утешать тех, кто утратил близкого человека. Так что когда Ансельмо не был занят на похоронах и не раздавал милостыню бедным, он находил утешение своей истерзанной душе в том, что смотрел, как Бернардино идет в атаку на белые церковные стены и они словно оживают под его кистью.

Сперва Луини тщательно промывал поверхность водой с уксусом, действуя не хуже настоящей поломойки, затем долго шагал вдоль стен с веревкой и палкой, производя необходимые замеры, результаты которых записывал прямо там же, на стенах. Ансельмо присутствовал при том, как Бернардино замесил и нанес на стену первый слой основы — мел, смешанный с яичной темперой, — а потом стал творить самое первое из своих чудес: с помощью угля наносить легкими широкими штрихами контуры будущей фрески. А затем из этих черных неровных линий стали как бы прорастать чудесные и пока еще бесцветные лики святых и грешников, ангелов и демонов, апостолов и еретиков. Ну а когда Бернардино взял в руки краски, тут уж Ансельмо стал свидетелем настоящего чуда! Он внимательно следил за тем, как Бернардино сперва набрасывает контур и намечает тени, кладя чистую краску толстым слоем. Ах, какие это были мощные, яркие цвета! Красные, синие, зеленые, золотые. Ансельмо и не подозревал, что в созданном Господом спектре существует столько оттенков! Бернардино сам готовил и смешивал краски, как его когда-то учил великий да Винчи, пользуясь в основном природными плодами и растениями, но разве есть в природе такие живые, такие чистые цвета? Ансельмо казалось, что даже самый яркий цветок, самый пестрый попугай показались бы блеклыми в сравнении с теми тонами, которые использовал для своих фресок Бернардино! А для уточнения рисунка он применял различные оттенки тех же цветов, нанося их очень осторожно и понемногу добавляя белую краску. И тогда — ах, какие чистые, нежные, приглушенные, пастельные тона появлялись из-под его кисти! Нежно-голубой цвет ласкового летнего неба, слабый румянец лепестков розы, оранжево-желтый, теплый цвет яичного желтка. Никогда еще Ансельмо не видел столь тщательно выписанных, обладающих такими живыми красками фресок! Вот какие чудеса творил этот беспечный Бернардино, балансируя на шатких дощатых лесах, скрепленных веревками, и подвесив себе на грудь и на пояс кисти и палитру с помощью весьма хитроумной системы ремешков. Работал он обычно в одной рубахе и узких рейтузах, причем рубаха эта вскоре становилась столь же многоцветной, как церковные витражи, поскольку он нетерпеливо вытирал прямо об одежду перепачканные краской пальцы. Когда день был особенно теплым, Бернардино и вовсе скидывал с себя рубаху, поскольку во время работы ему всегда становилось жарко, и тогда сама его плоть покрывалась подобными отметинами, характерными для племени живописцев, и эти разноцветные пятна словно оживали при движении мышц, отчего казалось, что художник облачен в оперение райской птицы.

Когда мессу служили каждый день, Бернардино нетерпеливо ерзал на задних скамьях церкви, ожидая конца священного действа, а прихожане тем временем восхищенно взирали на его полузавершенные фрески, часть которых уже появилась на стенах. Луини никогда не принимал участия в обсуждении своих работ, никогда никому ни слова не сказал в ответ и ни разу не преклонил колен в молитве, он хотел лишь одного: чтобы служба поскорее закончилась и можно было вновь продолжать писать. Для Ансельмо так и осталось неразрешимой загадкой, как это безбожнику Луини удается создавать сцены и образы, пронизанные такой удивительной святостью, придавать и лицам святых, и лицам простых прихожан выражение такого внутреннего благородства и безграничной веры в Бога. На самом деле верования Бернардино, если оценивать их милосердно, можно было бы назвать античными, а если более жестко — языческими.

Ансельмо частенько садился рядом с Луини, и, пока тот работал, они беседовали обо всем на свете, так что священнику даже начинало казаться, что он сумеет обратить своего нового друга в истинную веру. Он чувствовал, как тянет его к этому человеку — такому талантливому и одновременно безнравственному, как и он, Ансельмо, созданному Богом, но совершенно Ему чуждому. В общем, священнику очень хотелось спасти душу этого грешника и — с помощью своих проповедей — дать ему хотя бы самое малое понимание божественного происхождения человека и его способности трудиться. Увы, тут Ансельмо суждено было претерпеть полнейшее разочарование.

— Бернардино, святой Иеремия полагал, что живописные искусства — самые чудесные из всех и более иных угодны Богу, ибо им дано изобразить глаза верующих, поднятые к Небесам.

Бернардино молча улыбался, продолжая рисовать. Он уже хорошо выучил и эту игру, и то, как ему следовало бы ответить Ансельмо. Тот, разумеется, опять предпримет попытку наставить его на путь истинный, а он снова постарается чем-нибудь шокировать бедного падре, и в итоге оба потерпят сокрушительное поражение.

— А в Древнем Риме, — отвечал он, — художники Цезаря, пытаясь уловить дух оргии, которую изображали на том или ином фризе, частенько заставляли рабов совокупляться прямо перед ними.

Но Ансельмо не сдавался и предпринимал очередную попытку:

— В Ватикане есть изображение Богородицы, выполненное с такой дивной силой, что Пресвятая Дева роняет настоящие слезы, оплакивая людские грехи. И это лишь один пример того, как талант, подобный твоему, способен преобразить жизнь верующих, если работа выполнена художником, который всем сердцем верует в Господа нашего.

— А вот у древних майя существовал обычай замуровывать в фундамент своих храмов живых девственниц, — тут же парировал Бернардино. — Ох и много же слез тогда проливалось!

— В Константинополе есть фреска с изображением свадебного пира в Кане,[17] и на этой фреске льется настоящее вино. Монах, создавший фреску, приписывал это чудо своим усердным молитвам и понесенным епитимьям.

Бернардино так резко повернулся к Ансельмо на своем шатком помосте, что помост закачался и чуть не рухнул вниз. Заткнув кисть за ухо, художник напился из бурдюка, висевшего у него на поясе, и, ласково глянув на своего толстенького собеседника, который уже столько дней составлял ему компанию, смиренным тоном спросил:

— Неужели ты хочешь сказать, падре, что если бы я вдруг вознамерился уверовать в Бога, то и рисовать сразу стал бы значительно лучше?

Ансельмо, присев на ступени алтаря, так задрал голову, чтобы видеть лицо нового приятеля, висевшего над ним, что не видна стала даже тонзура у него на макушке.

— Это верно, сын мой, ты невероятно талантлив. Но отнюдь не твой талант меня тревожит, а твоя душа. Впрочем, я думаю, и в твоей работе могли бы возникнуть некоторые улучшения, ибо создавать поистине безупречные шедевры способен только сам Господь.

— Чушь! Мои работы уже безупречны! Так что ты напрасно тратишь на меня свое время, — оборвал его Бернардино. — Живопись вообще куда ближе к науке, чем к религии. Художник, не понимающий, что такое перспектива, похож на ученого, не знающего правил грамматики. Мне, например, всевозможные замеры и уравнения дают очень много, и никакие религиозные подпорки мне вовсе не требуются. А утешение я нахожу в добром вине и обретаю рай в объятьях «нехороших», как вы их называете, женщин. — Он даже губами с наслаждением причмокнул. — Ну что, угадал я цель твоих бесконечных вопросов? Ты ведь желаешь обратить меня в свою веру?

— А зачем же еще я стал бы приходить сюда? — улыбнулся Ансельмо. — Уж точно не ради одного лишь общения с тобой!

Бернардино опять повернулся спиной к портрету святой Агаты, над которым трудился, и посмотрел священнику прямо в лицо.

— И все-таки сдается мне, что ты торчишь здесь, чтобы пялить глаза на красивые женские тела. По-моему, это вполне в духе таких ханжей в рясах, как ты. Увы, твои надежды будут обмануты. Уже завтра святая Агата будет полностью одета, и не останется даже щелочки, в которую мог бы проникнуть твой похотливый взор.

Ансельмо только головой покачал. Он бы ни за что на свете не признался Бернардино в том, что на самом деле мужское тело волнует его куда сильнее женского. Впрочем, церковная эстетика не позволяла ему даже про себя проводить подобные сравнения, ведь таким, как он, закон запрещал любые чувственные наслаждения. И Ансельмо был вполне счастлив, пребывая в вечном состоянии целибата, хотя и понимал, что для Бернардино подобное состояние абсолютно чуждо. Однако все эти размышления вновь заставили его вспомнить о Симонетте ди Саронно и о том, что она давно уже не приходит к мессе. Это начинало всерьез тревожить нашего падре, хоть он и надеялся, что нежелание синьоры ди Саронно посещать церковь никак не связано с недостойным поведением Бернардино во время их первой встречи. Священник даже подумывал, а не сходить ли ему самому на виллу Кастелло. Можно ведь и на дому выслушать ее исповедь, если она, конечно, выразит желание исповедаться.

Бернардино, естественно, не мог не обратить внимания на затянувшееся молчание священника.

— Что, падре, сегодня проповедей больше не будет? Урок закончен?

Ансельмо совсем не хотелось вновь пробуждать интерес Бернардино к молоденькой вдове, так что он не стал признаваться, какое направление приняли его мысли, а попытался сказать нечто такое, что было бы художнику приятно.

— Я просто любовался твоей работой, — промолвил он, и взгляд его упал на обширный простенок в пресвитерии капеллы Маджоре, девственно-белый и нетронутый углем. Там вообще пока не было ни единой пометки — ни одного гвоздя, ни одного шнурка, которые Бернардино обычно размещал на стенах в качестве подсказки, ни одного наброска углем. Стена была пуста. — А для чего ты оставил это место, Бернардино? — спросил Ансельмо. — Может, у тебя каких-то материалов не хватает? Мне ведь кардинал дал четкие указания незамедлительно снабжать тебя деньгами и нужными материалами, как только в том возникнет необходимость.

Бернардино спрыгнул со своего насеста и, недолго думая, вытер о голую грудь перепачканные краской пальцы. Росшие у него на груди волосы сразу приобрели ярко-красный оттенок. Он задумчиво посмотрел на пустую стену у священника за спиной и неторопливо ответил:

— Нет, у меня все есть. А это место я оставил для фрески «Поклонение волхвов».

— То есть у тебя пока нет желания ее начинать?

— В сцене поклонения Волхов, как известно, центральной фигурой является Богородица, после рождения Сына пребывающая в расцвете красоты и душевных сил. Вот почему я и жду Симонетту. — Бернардино так уставился на пустую стену, словно уже видел там эту великолепную фреску, не сомневаясь, что она в один прекрасный день непременно там появится.

Ансельмо вздохнул, помолчал, а потом попытался спокойным, умиротворяющим тоном, словно разговаривая с ребенком, вразумить Бернардино:

— Синьора ди Саронно не станет тебе позировать. Она вообще в церкви больше не появляется с тех пор, как ты ее так оскорбил.

— Ничего подобного! Просто она в меня влюбилась!

— Уж больно ты высокого о себе мнения! — насмешливо фыркнул священник. — А по-моему, не так уж ты и неотразим. К тому же взял да и походя оскорбил благородную даму, а заодно и память ее покойного супруга. Советую тебе: выбрось эту синьору из головы.

Бернардино старательно вытер руки лоскутом и, с волчьей усмешкой глянув на Ансельмо, заметил:

— А по-моему, уж ей-то я показался поистине неотразимым! Так что она еще вернется. И будет мне позировать. Вот увидишь!

В эту самую минуту огромные двери в дальнем конце центрального нефа распахнулись и в церковь вошла упомянутая синьора ди Саронно, одетая в мужской охотничий костюм и с коротко, выше плеч, остриженными волосами. Впрочем, эти рыжие волосы по-прежнему красиво вились, обрамляя ее прелестное личико, которое, увы, казалось сегодня весьма печальным. Однако Симонетта таким решительным шагом направилась прямиком к художнику, что более всего в эти мгновения напоминала ангела мщения.

Однако и ее высокомерие, и ее решительность были показными. Гордо задрав подбородок, чтобы придать себе смелости, она не сводила глаз с этих мужчин, столь различных между собой, которые ждали, что она им скажет. Один был полный, невысокий, и на его добром лице было прямо-таки написано немалое удивление. Зато у второго, высокого, чуть мрачноватого, со скучающим взглядом и — да хранят нас все святые! — не только голого по пояс, но и раскрашенного, точно какой-то дикарь, явно не возникло ни капли удивления. Его лицо, которое Симонетта так и не сумела забыть, казалось совершенно равнодушным, когда она обратилась к нему с заранее отрепетированным и очень простым вопросом:

— Сколько вы готовы мне заплатить, синьор?

Симонетта очень старалась сидеть неподвижно. Впрочем, у нее имелась богатая практика: она ведь столько дней и ночей просидела на подоконнике, глядя на дорогу и оплакивая своего Лоренцо. Ну что ж, она и теперь может сколько угодно думать о нем, ничего при этом не делая да еще и деньги получая. Но думала она отнюдь не о Лоренцо, во всяком случае, о нем она думала совсем не так много, как ей хотелось бы. Больше всего — помимо собственной воли — она думала не о муже, а о другом мужчине.

Казалось, с прошлым покончено. Симонетта осталась в этом мире, и жизнь ее продолжается, желает она того или нет. Она жила, дышала, испытывала воздействие всех четырех стихий, имела возможность пользоваться всеми своими пятью чувствами, что и делала, приходя в эту церковь Чудес Господних. Вот сейчас, например, она ощущала холод церковного помещения, так как голубая ткань, в которую было задрапировано ее тело, мало защищала от зимней стужи. Она чувствовала запах красок и древесного дымка над угольной жаровней, которую добросердечный священник принес и поставил к ней поближе. Ее босые ступни ощущали леденящее прикосновение каменных плит пола, которые прямо-таки высасывали из ее тела последние крохи тепла. Во рту, на самом кончике языка, у нее был знакомый, острый, чуть горьковатый привкус вечного голода. Но то, что она видела, затмевало все ее остальные чувства и ощущения, приглушая даже голод.

До чего же потрясающе он работал, этот грубоватый, даже нагловатый художник! Каким божественным, поистине ангельским даром он обладал! Как вообще человек — любой, не обязательно такой красивый и способный, как Бернардино, — мог создавать подобные чудеса? Его фрески с изображениями святых и испытываемых ими страданий были просто великолепны, казалось, это страдания действительно живых людей. А какими настоящими казались эти ангелы с широкими крыльями, явно легко выдерживавшими их вес и выписанными так нежно и точно, что можно было различить каждое перышко! Симонетта просто поверить не могла, что и она будет столь же прекрасна, когда из живой женщины превратится в некий символ, в библейское изречение. Когда она как бы перейдет из трехмерного измерения в двухмерное. Вот он, истинный апофеоз бессмертия в красках и художественных формах!

И все же именно человеческое, а не святое более всего привлекало внимание Симонетты. Отчего, несмотря на окружавшие ее чудеса, взгляд ее все время возвращался к тому, кто эти чудеса создавал? Почему, когда столь многое вокруг заслуживало ее внимания, она не могла отвести глаз от лица Бернардино? Он работал поистине страстно, быстро и внимательно поглядывая на нее, мгновенно схватывая особенности ее лица и тела, но при этом смотрел на нее так, словно по-настоящему ее и не видел. Какие расчеты таились в его душе, какие уравнения составлял его быстрый разум, какие там возникали математические формулы, когда он, поднося кисть к самому ее носу, отмечал расстояние большим пальцем и этот нос вдруг появлялся на белой стене? И все же занимался он отнюдь не наукой, а искусством в самом высоком его проявлении. И Симонетта могла лишь восторгаться плодами этого искусства, причем восторгаться столь же сильно, сколь сильно, как ей казалось, она ненавидела самого художника. Пока Бернардино рисовал ее тело, скрытое под тонкой голубой тканью, внимательно изучая каждый его изгиб, она тоже не менее внимательно к нему приглядывалась, изучала его. Он был довольно высоким, но чуть ниже Лоренцо, почти одного роста с нею, и ее странно тревожило то, что они с Бернардино даже в этом отношении подходят друг другу: когда они поворачиваются друг к другу лицом, глаза их оказываются примерно на одном уровне. И Симонетта, ловя на себе взгляд его странных, серебристо-серых, как у волка, глаз, чувствовала неясную опасность, от которой шевелятся волосы на затылке, а по спине пробегают мурашки. Если у нее самой глаза были столь же безмятежными и спокойными, как воды озера, в которых отражается чистое небо, или небеса, в которых, как в вечном зеркале, отражается тихое озеро, то глаза Бернардино были совершенно иными. Они были полны жизни, в них светились ум и азарт хищника. Взгляд его никогда и ни на чем подолгу не останавливался. Его взгляд словно вечно что-то искал, но так толком и не мог найти. Казалось, этот художник без конца производит в уме некие расчеты, а затем воплощает их в своих фресках. Мыслит, но не чувствует. Во всяком случае, так думала Симонетта. Однако она ошибалась.

Зеленый миндаль поспевал. Плоды, покачиваясь на ветках, постепенно затвердевали и уже начинали трескаться, а в трещинках виднелся сам орешек. Плоды ждали, когда их соберут. Зеленовато-серебристые листья миндаля, узкие, похожие на острие копья и такие же зазубренные по краям, шелестели на осеннем ветру. Чья-то рука, коснувшись покрытой плодами ветки, ощутила ее тяжесть, зашуршала листва, а затем ветку вновь отпустила, и плоды закачались на ней, точно связка колокольчиков. А рука, поднявшая ветку, в лучах низкого вечернего солнца вспыхнула золотом.

Манодората повернулся к Симонетте:

— И это все? У вас не выращивают ни оливок, ни винограда? И скота у вас тоже нет?

Симонетта покачала головой. Только теперь начинала она понимать, сколь расточительно они с Лоренцо относились к своему богатству, думая всегда только о внешней красоте, но ни в коем случае не о практичности — красота была для них куда важнее пользы. Даже этот миндаль оказался здесь по счастливой случайности. Некогда один из членов древнего семейства ди Саронно — он, разумеется, давно уже умер — привез из Святой земли, из Иерусалима, одно такое деревце, оно и стало прародителем всех остальных деревьев, которые в итоге превратились в густые, шелестящие листвой рощи, по которым Симонетта и Манодората сейчас прогуливались.

Опустив свою золотую руку, Манодората сокрушенно покачал головой. В окружении этих деревьев он казался совершенно неуместным, как и всякий истинный горожанин, чувствуя себя куда более естественно в городском доме, среди роскошной, украшенной филигранью мебели, или в синагоге, в этом черном с золотом еврейском храме. В городе он снова превращался в того медведя-колдуна, которого все боялись. А здесь выглядел жутко неуклюжим, на ходу сметая огромным меховым плащом опавшие листья миндаля. Проходы между деревьями были пусты и безлюдны, так как теперь в поместье совсем не осталось слуг, так что некому было ухаживать за деревьями и расчищать тропинки. Даже Рафаэлла и Грегорио, едва услышав, что на виллу заявится «проклятый еврей», моментально вскочили и отправились на рынок. Они ни за что не желали оставаться в одном доме с «этим дьяволом».

Манодората еще немного прошел по тропе, затем остановился и повернулся к Симонетте.

— Шакад, — сказал он и, прежде чем она успела спросить, что это значит, пояснил: — Миндаль. — Он сказал это таким пренебрежительным тоном, будто разом уничтожил всю миндальную рощу.

— Так вам эти орехи тоже известны? — удивленно воскликнула Симонетта и тут же обругала себя: почему бы, собственно, ему и не знать о столь распространенном растении?

— Конечно. Просто я не ожидал, что они способны расти и здесь, на вашем холодном севере.

— Это топографическая случайность. Предки Лоренца… Один из членов семьи ди Саронно, вернувшись из Крестового похода, привез с собой миндальное деревце, и эта теплая лощина, со всех сторон укрытая холмами, похоже, прекрасно для миндаля подошла, вот он и разросся.

Манодората кивнул, однако Симонетта не могла с уверенностью сказать, что он вообще услышал ее слова.

— На иврите мы называем эти орехи «шакад», — продолжил он свою предыдущую мысль. — Это выразительное слово имеет множество значений: например, «поспешное пробуждение» или «остерегайся, иначе придется поторопиться». Весьма поучительно звучит в данной ситуации, не правда ли, синьора?

Отвечать Симонетте не хотелось, ее неприятно задел язвительный юмор еврея.

— В Палестине миндаль расцветает в январе, словно возвещая пробуждение мира, — уже более мягко, словно разговаривая с самим собой, прибавил Манодората. — Цветы у него чудесные, бело-розовые…

И Симонетта почувствовала, что душой ее странный спаситель давно уже не здесь, а где-то далеко, на Востоке.

— Жезл Аарона[18] был из ветки миндального дерева, а при устройстве золотого семисвечника в скинии Господь повелел устроить чашечки на нем в форме цветка. По большим праздникам евреи и теперь приносят в синагогу цветущие ветки миндаля.

Симонетта просто не знала, что сказать, она лишь отчаянно старалась не проявить собственного невежества, поскольку понятия не имела об этих ритуалах. Почти каждое слово, сказанное Манодоратой, было ей в новинку, а многих его замечаний она вообще не понимала. Однако еврей, приостановив поток лирических воспоминаний, заговорил более деловым тоном:

— А вы хоть урожай-то этого миндаля собираете? Он как-то используется?

— Да, — пожала плечами Симонетта, — каждую осень слуги обычно собирали орехи и складывали в подвал, где у нас вообще все добро хранится. — Она улыбнулась. — В этом поместье есть одна старинная история о том, как много лет назад двое слуг влюбились друг в друга как раз во время сбора миндаля. Их звали Орсолина и Джузеппе. Они нарвали орехов, испекли сладкое печенье — оно называлось «амаретти» — и преподнесли это печенье в подарок кардиналу Милана, когда тот посещал церковь в Саронно, попросив его благословить их брак. — Улыбка Симонетты погасла, когда она вспомнила, что и сама венчалась в той же самой церкви, вспомнила свой счастливый брак с Лоренцо, ныне обратившийся в прах.

Она встревоженно вскинула на Манодорату глаза, полагая, что он прочел ее мысли, однако еврей думал о чем-то своем, и мысли его были далеко.

— Да уж, — словно очнувшись, заметил он с сухой усмешкой, — для нынешнего кардинала никто печь сладкое печенье не станет, это точно.

— Что вы хотите этим сказать, уважаемый синьор?

— Ничего, — отогнав какие-то свои мысли и взяв себя в руки, покачал головой Манодората. — Это я просто так. Прошу вас, синьора, продолжайте свой рассказ.

Симонетта тут же вернулась к кулинарным возможностям миндаля.

— Еще миндаль можно мариновать или толочь, а порошок использовать как приправу к мясу или добавлять в тесто. Англичане делают из толченого миндаля настоящий деликатес, который называется марципан. Впрочем, миндальные орехи можно есть и просто так.

— А что, они питательны? Или вкусны? Или, может, полезны с медицинской точки зрения?

Симонетта, вытянув руку, сорвала один плод, с помощью охотничьего ножа умело содрала с него зеленую оболочку и протянула орех Манодорате.

— Пожалуйста, синьор, попробуйте сами.

Он некоторое время с сомнением смотрел на орех, затем взял его здоровой рукой, сунул в рот и некоторое время задумчиво жевал. Выражение лица его постепенно менялось. Вытащив из кармана шелковый платок, Манодората деликатно выплюнул в него разжеванный орех и воскликнул:

— Клянусь прахом Иакова![19] На вкус чистая деревяшка!

— Мне тоже так показалось, когда я впервые миндаль попробовала, — улыбнулась Симонетта. — Я только потом поняла, какие вкусные у этих орехов ядрышки, как ими приятно лакомиться.

Манодората натягивал перчатку, помогая себе зубами. Покончив с этим, он лишь презрительно фыркнул, словно сомневаясь в приятности подобного угощения, и командирским тоном велел:

— Отведите-ка меня лучше в дом, синьора. Мне бы хотелось взглянуть на ваши счета и рассмотреть карту поместья.

Симонетта в замешательстве потупилась. Она обещала Рафаэлле, что встреча с евреем будет происходить в саду, что он даже не переступит порога их дома, дабы не навлечь на них проклятия Всевышнего. На самом деле Симонетте очень хотелось закрепить дружеские отношения с этим человеком, и она, безусловно, предпочла бы не обращать внимания на суеверные опасения служанки, однако она привыкла держать данное слово. А потому, стараясь не рассердить гостя, попыталась переменить тему:

— Но неужели эти деревья и их плоды совершенно бесполезны?

— Похоже, что так, — пожал плечами Манодората. — Впрочем, земли здесь довольно много, и если ее хорошенько расчистить и посадить, скажем, оливы, это может принести неплохой доход, и довольно быстро. Виноградной лозе для этого потребуется значительно больше времени, она медленнее растет, да и уход за ней нужен немалый. Впрочем, у миндаля, по-моему, неплохая древесина: ее можно было бы продать на топливо или на изготовление боевых машин, интерес к которым сейчас, правда, несколько ослабел, но, не сомневаюсь, вскоре опять возобновится. Мир и война — это ведь как две стороны одной монеты.

Симонетта печально смотрела на приговоренную рощу. Она ласково коснулась длинными пальцами ствола ближайшего к ней деревца, и оно слегка вздрогнуло, уронив ей на руку слезинку росы. Было горько сознавать, что вскоре эти деревья падут под ударами топоров, ведь они так тесно переплетены с историей поместья Кастелло и самой фамилией ди Саронно — даже герб их семьи отмечен тремя миндалинами. И снова нахлынули воспоминания: этот герб был и на плаще Лоренцо, когда его убили. От внезапного приступа душевной боли Симонетта с силой сжала ствол деревца, ободрав о кору пальцы. Лоренцо! Что бы ты сказал, если б узнал, что мне предлагают?!

— У древних греков, — заговорила она нарочито легким тоном, пытаясь скрыть свои истинные чувства, — есть одна легенда о прекрасной царевне Филис, которая влюбилась в воина по имени Демофон. Однако в день свадьбы тщетно ждала она у алтаря, Демофон так и не пришел. Филис ждала его еще долгие годы, надеясь, что он все же вернется к ней с полей бесконечных сражений, но Демофон не вернулся, и тогда Филис повесилась на ветке миндального дерева. — Симонетта вспомнила, что и ей самой не раз приходили в голову мысли о самоубийстве. — И боги, сочувствуя несчастной царевне, превратили ее в ту самую ветку, на которой она повесилась. Когда же Демофон, терзаемый угрызениями совести, все же пришел домой, то увидел, что его Филис стала деревом, правда лишенным и листьев, и цветов. Он в отчаянии обнял это бесплодное деревце, и ветви его мгновенно покрылись цветами, доказывая, что любовь и веру не может победить ничто, даже сама смерть. И в наши дни, насколько я знаю, миндальное дерево в стране греков — это символ надежды.

Манодората внимательно посмотрел Симонетте в глаза, и она заметила, как смягчился взгляд его странных серых глаз.

— Я чувствую, что в этой истории смешаны правда и ложь. Ваш муж, синьора, никогда не вернется, но любовь и веру действительно ничто победить не может, даже смерть. И моему народу это известно лучше, чем какому бы то ни было еще. — Казалось, некие тайные мысли вновь завладели его душой, и он в глубокой задумчивости двинулся по тропе к дому, огибая миндальные деревья. — Идемте, синьора. Прогуляемся немного, и я тоже расскажу вам одну занимательную историю.

Симонетта нагнала его и старалась идти с ним рядом, пока он рассказывал.

— Давным-давно в одной дальней стране был город Масада. Его построил царь Ирод — тот самый, который, согласно вашему Писанию, желал убить человека, именуемого вами Иисусом. Масада был одновременно и мощной крепостью, и очень красивым городом, поскольку его возвели на холме, откуда открывался чудесный вид на внутреннее море, которое жители той страны называли Мертвым. В течение многих лет в этой крепости стоял римский гарнизон, но потом ее захватил некий народ, известный как зелоты.[20]

— Они были евреи? — спросила Симонетта.

— Да, евреи. Когда столицу Иудеи, Иерусалим, захватили римляне, зелоты укрылись в крепости Масада. Римляне в ответ осадили крепость. Зелоты храбро сражались, но не смогли противостоять мощному натиску имперского войска и поняли, что поражение неизбежно. И тогда их предводитель Елеазар Бен Эйр отдал приказ: все зелоты должны быть уничтожены. Он назначил десять человек, которым предстояло убить всех остальных, а затем один из этих десяти должен был уничтожить девятерых своих товарищей и покончить жизнь самоубийством.

Симонетта даже остановилась, настолько она была потрясена. Она просто не верила своим ушам. Однако Манодората, продолжая рассказ, не замедлил неторопливого шага.

— С падением Масады Израильскому царству[21] — тому самому, что было обещано нам как земля обетованная, — пришел конец. И с тех пор мы, евреи, рассеяны по всему белому свету, всеми ненавидимые и презираемые. Однако мы все еще существуем. Гибель нашего народа, смерть наших братьев в течение многих веков служили испытанием основам нашей любви и веры. Ибо конец им не положило даже взятие римлянами Масады. В Йорке, например, евреев согнали в башню Клиффорда и заживо сожгли всех до единого. А в Майнце после первого Крестового похода всех членов еврейской общины выгнали на городскую площадь и каждому по очереди отрубили голову. В Испании же — ну, это совсем уж недавние времена — я и сам… — Манодората вдруг умолк, словно что-то вспоминая, и неожиданно переменил тему. — В общем, вы, синьора, и сами знаете, что говорят о таких, как я, даже здесь, в вашем прекрасном и цивилизованном городе. — Он криво усмехнулся, и Симонетта отвела глаза, вспомнив, как ее стращали Рафаэлла и Грегорио.

— Но почему вас так ненавидят?

— Некоторые христиане именно евреев обвиняют в смерти Христа, — пожал плечами Манодората. — Одним из них был, например, святой Августин из Гиппо, чьи мощи хранятся в церкви Святого Петра в Павии.

— Да, я видела его гробницу, — медленно кивнула Симонетта. — Там его почитают как великого просветителя.

— Верно. — Манодората поднял свои темные брови. — Святого Августина обычно изображают с пылающим, пронзенным стрелой сердцем в руке, символизирующим великую силу его милосердия. Однако по отношению к моему народу он явился носителем и распространителем величайшего невежества, ведь, как известно, сам Христос тоже был евреем, а убили его как раз римляне, которыми тогда правил Пилат, о чем, кстати, весьма ясно говорится и в вашем Писании. Можно было бы даже сказать, что ваши предки, синьора, в этом отношении куда более виновны, чем мои. Тем не менее это нелепое обвинение преследует мой народ в течение многих столетий. Вот и здесь, в этом городе, меня ненавидят, предъявляя мне примерно столь же нелепые обвинения в убийстве.

Симонетта похолодела и внезапно пожалела, что вокруг никого нет.

— В убийстве? — хрипло переспросила она.

— Ну да. Говорят, что я убил одного человека, женщину, чью-то жену.

Симонетта резко обернулась, вглядываясь в лицо Манодораты и надеясь, что это просто неудачная шутка. И увидела то, что искала: уголки его тонких губ вновь приподнялись в печальной усмешке.

— Мое преступление состояло лишь в том, что я тем же вечером, что и она, пересекал площадь и шел против движения солнца, а это, как известно, считается дурной приметой, к тому же было полнолуние. И вот, эта женщина получила грудницу, скончалась от нее, а ее муж теперь швыряет в моих детей камни, когда они проходят по улице. — Симонетта хотела что-то сказать, но Манодората жестом остановил ее. — Я не ищу сочувствия. Собственно, смысл рассказанной мною истории таков: далекие предки моего народа, зелоты, попали в осаду и погибли от руки далеких предков вашего народа, римлян. И все же мы существуем. Мы живем, мы дышим. У вас был любимый муж, а у меня, — взгляд Манодораты стал почти нежным, — есть любимая. Простите меня, синьора, но вы еще так молоды. И вполне возможно, сумеете снова полюбить кого-то.

— Этого не будет никогда! — сердито отрезала Симонетта и даже прошла немного вперед.

Манодората слегка улыбнулся, потому что замечал гораздо больше, чем говорил. Он некоторое время шел следом за нею, потом взял ее за руку, повернул к себе и спросил:

— Скажите, синьора, вы молитесь Богу?

— Молюсь ли я?!

— Ну конечно, вы ведь христианка. Значит, вы молитесь Богу и ходите к мессе?

— Да, естественно… то есть всегда раньше ходила…

— И все же сейчас вы ищете мудрость и утешение в античных легендах? Так, может, вам лучше было бы обратиться с этим к своему Богу?

— Но как вы можете предлагать мне такое? Ведь ваш народ столько веков преследовали христиане! И все еще преследуют!

— Причиненный мне ущерб был делом рук человека, а не Бога, — покачал головой Манодората. — Ваша вера поможет вам, если вы к ней вернетесь. А я не испытываю ни малейшей ненависти к вашему Христу. Я ненавижу лишь тех, кто вершит зло, прикрываясь его именем.

Симонетта была потрясена. Она никогда даже не слышала о возможности подобного всепрощения, зато прекрасно понимала, что ни Грегорио, ни Рафаэлла, ни другие жители Саронно, ненавидящие евреев, никогда бы не проявили подобного сострадания к человеку, исповедующему иную веру, и такого понимания его религиозного чувства. Ей страшно хотелось как-то загладить, хоть чем-то искупить то зло, что было причинено этому человеку и его народу, но что она могла сделать?

Манодората внимательно посмотрел на нее. Казалось, его серые глаза прямо-таки читают ее мысли.

— Вы могли бы сделать для меня очень много, и это почти ничего вам не стоило бы. Для начала вы могли бы просто обращаться со мной так, как я того заслуживаю, например, пригласили бы меня в свой дом. Даже столь малые шаги могут постепенно изменить весь наш мир. — И он изящным жестом предложил Симонетте опереться о его руку, одновременно как бы бросая ей вызов и предлагая на деле проявить добрую волю.

Впрочем, она с радостью ухватилась за эту возможность. Так, рука об руку, они и двинулись к дому. И хотя Симонетта прекрасно понимала, что Рафаэлла и Грегорио вполне могли уже вернуться и теперь смотрят на них из окна, ей это было совершенно безразлично. Вместе с Манодоратой она поднялась на террасу и вместе с ним переступила порог своего дома, испытывая в душе безмерную благодарность. И сердце ее, которое то холодело как лед, стоило ей вспомнить о погибшем Лоренцо, то вдруг начинало пылать огнем под взглядами Бернардино, писавшего ее портрет, ее бедное сердце ощутило некое новое, спокойное и теплое чувство: она поняла, что нашла настоящего друга.

Амария навсегда запомнила тот первый звук, который сумел произнести Сельваджо. К этому времени он прожил у них уже несколько недель и, понемногу выздоравливая, с радостью взял на себя кое-какие заботы по дому, стараясь услужить этим милым женщинам, которые так помогли ему. Пока что он не произнес ни слова, но все его действия свидетельствовали о самых добрых намерениях. Он колол дрова, кормил кур и поросенка и постепенно занял свое место в жизни Амарии и Нонны, причем сделал это столь ненавязчиво и естественно, что они толком и заметить ничего не успели, но, безусловно, знали уже, что стали бы по нему скучать, если бы он вдруг взял и исчез. Обе остро чувствовали его отсутствие, даже когда он просто ходил за водой или на рынок, оставляя их совсем ненадолго. Им хотелось видеть его постоянно, они прямо-таки глаз с него не сводили: Нонна желала видеть в нем своего сына, а Амария смотрела на него с такой любовью и восхищением, которых не могла уже ни скрывать, ни отрицать. Они одели Сельваджо в то платье, что прежде принадлежало Филиппо, готовили ему еду, нянчились с ним, как с малым ребенком, но вскоре он и сам стал заботиться о них с той же нежностью, с какой раньше они заботились о нем. Похоже, Сельваджо не умел ни читать, ни писать, а не только говорить, ибо Амария с Нонной нарочно подвергли его испытанию с помощью деревянной дощечки, на которой писали буквы и слова обгорелым прутиком. Единственные звуки, которые он способен был исторгнуть из своих уст, — это дыхание, все еще слегка затрудненное. Когда они порой сидели у очага, Амария прислушивалась к тому, как воздух входит в его легкие и выходит оттуда с шумом, напоминающим океанский прилив, которого она, кстати, никогда в жизни не видела. Во время таких посиделок у огня в изуродованных руках Сельваджо всегда был какой-нибудь кусок дерева и нож Филиппо. Его, похоже, просто в восторг приводил и рисунок древесных волокон, и возможность держать в руках эту деревяшку и этот нож. Он прямо-таки душой прикипал к тем неуклюжим фигуркам, которые самозабвенно вырезал. Видимо, дерево казалось ему чем-то особенно естественным, реальным, связанным с самой природой. Он работал с таким увлечением, что Нонна и Амария про себя решили, что он, должно быть, в прошлой своей жизни был плотником или столяром. Откуда им тогда было знать, что эта возня с деревом не имеет к его прошлой жизни ни малейшего отношения, что дерево, древесные волокна просто были самой первой вещью, которую Сельваджо увидел, очнувшись в своем новом мире, для своей новой жизни. Сперва, правда, получалось у него плоховато, и грубоватые и кривоватые поделки он попросту бросал в огонь. Но с течением времени умение его возросло, и он на радость Амарии с удовольствием вырезал для нее всевозможные маленькие статуэтки, которые под конец каждого дня она старательно прятала в карман юбки. Амария бережно хранила каждую вырезанную им фигурку и уже весь свой шкаф заполонила этим деревянным народцем, который с каждым днем становился все многочисленнее. Амария могла часами смотреть на Сельваджо, не сводя с него глаз, почти без умолку что-то ему рассказывая и постоянно пытаясь его развеселить. И когда он смеялся — а он постепенно начал смеяться, — то это было довольно странное зрелище, ибо его лицо и тело содрогались в приступах смеха, как и у всех людей, однако ни звука так и не срывалось с его уст.

Но наконец появились и первые звуки. В тот день Сельваджо решил починить дверь. В одной из досок выпал сучок, образовалась округлая дырка, и сквозь это отверстие постоянно свистел ветер. Приколачивая к двери новую дощечку, Сельваджо случайно попал молотком себе по руке и громко вскрикнул от боли. Амария так и метнулась к нему, поскольку он с грохотом выронил молоток, зажимая здоровой рукой вторую, поврежденную руку. Оба были настолько потрясены этим неожиданным криком, что некоторое время смотрели друг на друга, словно не веря собственным глазам, а потом дружно засмеялись: она звонко и мелодично, а он, как всегда, совершенно беззвучно. Затем Амария подвела Сельваджо к очагу, усадила и принялась смазывать целебной мазью поврежденную руку, чтобы остановить кровь, но то и дело просила его, не в силах успокоиться:

— Ну попробуй еще разок! Может, у тебя снова получится? Может, ты скоро и поговорить с нами сумеешь, а? Попробуй, пожалуйста!

Сельваджо, казалось, даже о боли забыл, так он старался, так кривил рот, снова и снова пытаясь воспроизвести вырвавшийся у него крик. И после нескольких неудачных попыток сумел-таки издать некий звук — монотонное, гортанное «о!», похожее на крик сурка. Амария засмеялась и даже в ладоши захлопала от восторга. А Сельваджо, тоже возбужденный этим успехом, вскочил с табурета, поскольку не в силах был усидеть на месте, и принялся танцевать, кружась по комнате и размахивая рукой с болтающимся бинтом. Амария тоже кружилась с ним вместе так, что разлетались юбки, громко распевая «о-о-о!» Так, танцующими от радости, их и застала вернувшаяся Нонна. Впрочем, когда она услышала, какой звук научился произносить Сельваджо, то и сама чуть было не пустилась в пляс вместе с ними, но все же возраст и желание вести себя достойно не позволили ей сходить с ума, как эта молодежь. А кроме того, какой-то тихий голосок нашептывал ей исподволь, что Сельваджо, видно, вскоре придется их покинуть.

— Может, мы все-таки немного побеседуем, синьора? Ведь уже столько сеансов прошло у нас в полном молчании.

Бернардино говорил чистую правду. Симонетта и впрямь молчала вот уже три дня подряд, сидела, точно воды в рот набравши, и взгляд ее прекрасных холодных глаз казался ему похожим на взгляд ястреба, вызывая в его душе некоторую тревогу. Уже позади был тот лихорадочный этап, когда делается набросок углем, и тот страстный период подбора цветов, во время которого художнику требуются полная тишина и сосредоточенность. Теперь Бернардино работал в основном над светотенью и всевозможными мелкими деталями, а на этой стадии работы он обычно весьма охотно болтал с натурщицами. В общем, он считал, что сейчас как раз самое время для разговоров, которые раньше были ему совершенно ни к чему. Разумеется, когда начнется работа над лицом — а лицом он занимался всегда в последнюю очередь, — Симонетте придется помолчать. Бернардино прекрасно знал, что невозможно поймать то или иное конкретное выражение губ или глаз, если лицо будет слишком оживленным, будет постоянно меняться. Но сейчас, пока он выписывает складки на ее одеянии, легкая, ни к чему не обязывающая беседа могла бы значительно скрасить те долгие часы, которые он проводил за работой. Однако Симонетта в ответ на предложение художника лишь глянула на него с нескрываемым презрением и промолчала.

Вздохнув, Бернардино бросил кисть. Что ж, ответ он получил, но сдаваться был не намерен. Он потянулся, зевнул, показывая ей свой розовый язык и белые зубы, и она подумала: скалится, как дворняжка!

— Ладно. Тогда я, пожалуй, ненадолго схожу в таверну. Раз ты, драгоценная синьора, со мной разговаривать не желаешь, я поищу тех, кто это сделает с удовольствием. Но очень тебя прошу, ни в коем случае не вставай с места и даже не шевелись, пока меня не будет, хорошо? — И он двинулся прочь по нефу, звеня в кармане монетами.

Ее монетами! Симонетта чуть не вскочила, так она была потрясена этой наглостью, невольно нарушив свое молчание.

— Как это «сходишь ненадолго»? Что же мне так и сидеть не шевелясь?

Он обернулся на ходу, но не остановился, а просто сделал несколько шагов задом наперед, продолжая при этом говорить.

«Может, он споткнется и расшибет себе башку?» — сердито подумала Симонетта.

— Ненадолго значит ненадолго. Не тревожься, синьора, я скоро вернусь, но надо же мне хоть немного с людьми пообщаться. А ты, уважаемая синьора, готовься к тому, что наши сеансы могут немного затянуться, если ты будешь столь же упорно изображать немую. А впрочем, как я уже сказал, не тревожься: до полуночи мы тебя непременно доставим домой. — И он снова двинулся к дверям.

— Погоди! — крикнула Симонетта. Она была в бешенстве, ни в коем случае не собираясь позволить ему продолжать эту пытку, и буркнула еле слышно: — Хорошо, мы будем беседовать, если уж тебе, синьор, это так необходимо.

Бернардино нарочитым движением приставил руку к уху, делая вид, что не расслышал ее.

— Что-что? — И он снова сделал несколько шагов к дверям.

Симонетта судорожно вздохнула и повторила, немного повысив голос:

— Я сказала, что мы будем с тобой беседовать, синьор, коли ты так хочешь.

Бернардино вернулся, сел и снова взялся за кисти.

— Вот и прекрасно. — Он выжидающе посмотрел на нее, чуть приподняв бровь.

— О чем же ты хочешь со мной говорить? — спросила Симонетта с надменным спокойствием.

— Хмм… — Он подпер голову рукой в притворной задумчивости. — Трудно сказать, ведь в данном случае разговор наверняка получится неестественным.

— Что значит, в данном случае?

— В данном случае, то есть когда люди испытывают друг к другу особые чувства.

— Какие же, например?

— Ну, я имел в виду, разумеется, ненависть. Ведь ты, синьора, меня ненавидишь, так? Вряд ли я мог иметь в виду какие-то иные особые чувства.

Пожалуй, в эту минуту Симонетта действительно по-настоящему его ненавидела, однако воспитание заставило ее воздержаться от хлесткого ответа.

— Возможно, нам стоит продолжать беседу следующим образом, — улыбнулся Бернардино. — Сперва ты, синьора, задаешь мне вопрос. Но учти, вопрос должен быть интересным! А потом свой вопрос задаю я. Но каждый обязан отвечать правдиво.

— Да ты, синьор, просто не в своем уме!

— Так, может, мне все-таки лучше пойти в таверну?

— Нет-нет! Но кто же первым начнет этот нелепый допрос?

— Если угодно, можешь начать ты. Ведь даме полагается всегда оказывать предпочтение, даже если это простая натурщица.

И Симонетта опять с огромным трудом заставила себя остаться на месте, хотя больше всего ей сейчас хотелось вскочить и убежать. Она попыталась отыскать вопрос покаверзней, но разум отказывался ей повиноваться.

— Скажи, синьор, откуда ты родом?

— О, Симонетта! До чего скучное начало! Ведь я же предупредил: вопрос должен быть интересным. Ну хорошо, раз вопрос задан, то я отвечу: из селения Луино, что на берегу озера Маджоре. Теперь моя очередь. Почему тебе вдруг так понадобились деньги?

Симонетта опустила голову и долго изучала собственные руки, потом наконец промолвила, запинаясь:

— Потому что мой… Потому что мы… Эти бесконечные войны сделали меня нищей.

— Но почему деньги вдруг понадобились так срочно?

— Но ведь я только что ответила!

— Это не ответ. И я имею полное право требовать удовлетворительного ответа на свой вопрос. Повторяю: почему тебе так нужны деньги?

— У нас с мужем были большие расходы, — нетерпеливо вздохнула Симонетта, — на слуг, на всякие переустройства в поместье… на развлечения, соответствующие нашему положению в обществе…

— Почему тебе так нужны деньги, Симонетта?

Это было уже слишком, и она повысила голос:

— А почему людям вообще нужны деньги? Потому что когда у людей расходы превышают доходы, то…

— Почему тебе так нужны деньги?

— Потому что Лоренцо истратил все наше состояние на эти войны! — вырвалось у Симонетты, выведенной из себя его безжалостными вопросами. — Он, не задумываясь, тратил деньги на боевых коней, на свое войско, на роскошные ливреи для слуг, на различное оружие, а когда я спустилась в фамильную сокровищницу, чтобы взять денег для нашего нотариуса, их там вообще не оказалось. Ну что, ты доволен?

Бернардино видел слезы у нее на глазах, ему было стыдно и очень жаль ее. Он заставил Симонетту сказать правду, хотя и так догадывался, что виною всему ее покойный муж, что это он так подвел ее. Душа Бернардино требовала подтверждения того, что этот Лоренцо оказался никчемным мужем и хозяином, однако ему совершенно не хотелось возвышать себя, оскорбляя память покойного бедолаги. Он и так потерял и жизнь, и Симонетту. И теперь Бернардино жалел, что, поддавшись глупому желанию, до такой степени расстроил эту прелестную женщину, заставив ее вслух признать, что созданный ею идеальный образ мужа, как того требовала от нее его смерть, — это всего лишь иллюзия. Бернардино действительно чувствовал себя виноватым, хотя вслух этого и не сказал. Впрочем, тон его весьма смягчился.

— Да, меня вполне удовлетворил твой ответ, синьора, — поклонился он ей. — Теперь твоя очередь спрашивать. Только постарайся все-таки задать вопрос поинтереснее. Что-нибудь этакое, неожиданное.

«Ну, погоди!» — подумала Симонетта.

— Ты когда-нибудь слышал о крепости Масада? — Она никак не могла выбросить из головы ту историю, которую вчера услышала от Манодораты, и рассчитывала, что уж такого вопроса этот художник от нее никак не ожидает.

Однако Луини оказался слишком хитер, черт бы его побрал! И, не выказав ни малейшего удивления, ответил:

— Нет, никогда. — И тут же заявил: — Теперь спрашиваю я. — Он уже начал было обдумывать дальнейший вопрос, но вынужден был признаться, что Симонетта его заинтриговала, а он был любопытен и потому предложил: — Что ж, синьора, рассказывай дальше. Итак, что же такое Масада?

— Тут главное не «что это такое», а «где это находится», — важно заметила Симонетта, наслаждаясь своей маленькой победой.

Но вскоре настроение у нее опять упало: пока она рассказывала ту историю, которую со вчерашнего дня не могла выбросить из головы, Бернардино продолжал преспокойно рисовать, ничуть не впечатленный ее рассказом, а когда она закончила, лишь пожал плечами.

— Неужели тебе это совсем безразлично? — недоверчиво спросила Симонетта.

— Это твой вопрос? Отвечаю: нет, не совсем. А вот и мой следующий вопрос: почему, собственно, ты полагаешь, что мне это не должно быть безразлично?

— Потому что зелоты тоже были людьми! Они тоже жили, дышали, чувствовали…

— Слишком много кровавых сражений на земле случалось во имя религии. Именно поэтому все религиозные войны мне одинаково безразличны. Для меня они не имеют значения.

— А что же для тебя имеет значение?

— Извини, синьора, но сейчас моя очередь задавать вопросы. Итак: кто рассказал тебе эту историю?

— Один мой знакомый еврей. Он… помогает мне в том, в чем многие христиане помочь отказались.

— На твоем месте, синьора, я бы не стал якшаться с евреями. — Бернардино перестал рисовать и посмотрел Симонетте прямо в глаза. — Это народ ненадежный, они ничего, кроме неприятностей, принести не могут.

— Твое мнение, синьор, мне совершенно безразлично.

— Хорошо, — снова пожал плечами он.

— Так что для тебя имеет значение?

— Мне важно, чтобы меня оставили в покое и позволили рисовать. Все остальное для меня особого значения не имеет.

Симонетта фыркнула — сердито, презрительно — и умолкла. Едва дождавшись, когда церковные колокола прозвонили шестой час, она быстро собрала свою одежду и молча направилась к дверям. Так этот Луини и евреев, оказывается, ненавидит! Что ж, вот и еще одна причина, чтобы не иметь с ним ничего общего.

Бернардино смотрел ей вслед. Он сильно нарушил правила придуманной им игры, ибо многие его ответы отнюдь не отличались правдивостью. Особенно последнее заявление. Уж это-то самая настоящая ложь. Когда-то, может, это и было правдой, но он уже давно так не думал.

— Когда ты закончишь эту фреску?

Но Бернардино в ответ на вопрос Симонетты даже глаз от работы не оторвал.

— Скоро. Я получил выгодное предложение из монастыря Чертозо ди Павия. Тамошние молчаливые монахи придутся очень кстати после твоей бесконечной трескотни.

Симонетта только улыбнулась, услышав эти слова, хотя раньше непременно строго нахмурилась бы. Она уже начинала привыкать к его манере вести себя. Она молча кивнула, неожиданно огорчившись при мысли о том, что им придется расстаться. Она чувствовала, что они наконец-то не только достигли некоего перемирия, но и понемножку движутся в сторону дружбы. С тех пор как Симонетта узнала, что Бернардино сделал для сынишки Манодораты, она стала смотреть на него иными глазами. Теперь она уже понимала, что и в самом художнике сохранилось немало мальчишеского, хоть он и значительно старше ее. Она понимала, что именно он старается скрыть за своей показной развязностью, даже наглостью. Да, Бернардино действительно был совсем не таким человеком, каким хотел казаться, и далеко не всегда говорил то, что думал на самом деле. Окружающие видели лишь внешнюю его оболочку, которая, как и его творения, служила маскировкой его истинной сущности, истинного отношения к человеческому обществу. Во всяком случае, верующей христианке Симонетте казалось очевидным, что для него отношения между людьми, все происходящее в их обществе — это некая игра, театр. Пресвятая Дева Мария, ставшая Богородицей, ведь тоже испытала и любовные страдания, и родовые муки, а затем пережила и потерю единственного Сына. Так что в реальной жизни она вряд ли могла выглядеть столь безмятежной, какой ее принято изображать на иконах и фресках. Да и святые, которым выпали на долю невыносимые страдания и жестокая смерть, никак не могли — Симонетта в этом не сомневалась — во время смертных мук выглядеть такими спокойными и покорными, несмотря на самую что ни на есть стойкую веру. Их вера, как и вера самой Симонетты, была подвергнута тяжким испытаниям — горем, болью, душевными муками. Симонетта даже слегка улыбнулась: все-таки не стоило быть столь самоуверенной и сравнивать собственные страдания с теми, что выпали на долю святых. Да, конечно, и она тоже немало страдала и горевала, но ей все же не довелось испытать таких мучений, как, например, святой Люсии, которой вырвали глаза, или святой Агате, у которой вырезали груди.

А Бернардино заметил лишь улыбку Симонетты, но не в силах был прочесть ее мрачные мысли. И благодаря этой улыбке он только что сделал совершенно неожиданное открытие: когда Симонетта улыбалась, у нее на переносице собирались очаровательные морщинки и это делало ее куда более земной и доступной, а не такой прекрасной, бесплотной и далекой, как луна на небосклоне. Думая об этом, Бернардино вдруг почувствовал себя невероятно счастливым и тоже улыбнулся, отвечая Симонетте не менее ослепительной, чем у нее самой, улыбкой.

— Только не говори мне, синьора, что тебе так уж хочется поскорее уйти отсюда, — поддразнил он ее. — Не говори, что тебе совсем не нравится мне позировать. — В его веселом голосе отчетливо слышалась легкая насмешка.

— Разумеется, это большая честь — служить моделью для образа Мадонны… — начала было она.

— Только не говори, что сама во все это веришь! — тут же прервал ее Бернардино и пренебрежительно отмахнулся, словно отметая своим жестом все только что воссозданные им на фресках библейские сюжеты: замужество Девы Марии, поклонение волхвов, приношение младенца Христа во храм, то есть все те эпизоды, в реальность которых он не верил.

— Разумеется, я в это верю. — Симонетта строго на него посмотрела. — Это же lapalissiano! — Это слово вырвалось у нее, прежде чем она сумела его удержать, и она даже расстроилась, что выразилась именно так. Ибо слово lapalissiano, означавшее «истинный, вне всякого сомнения», было новым в языке Ломбардии и происхождением своим обязано знаменитому маршалу де ла Палису, под началом которого служил и Лоренцо. Этот славный полководец и честный человек погиб в том же сражении, что и Лоренцо, и Симонетта, стараясь скрыть смущение, быстро сказала: — А разве ты сам в это не веришь?

— Конечно нет. Не верю ни единому звуку, ни единому слову.

— Но почему?! — возмущенно вырвалось у нее.

Бернардино ответил не сразу. Повернувшись к Симонетте спиной, он вдруг с какой-то яростной сосредоточенностью принялся писать прозрачное, поистине райское сияние, которое на фреске как бы исходило от голубого плаща Пресвятой Девы. Он обрушил на церковную стену настоящую бурю небесно-голубых мазков, и этот чудесный цвет вызвал в его душе воспоминания о прошлом, словно заставляя на время вернуться туда.

— В далеком детстве, — задумчиво промолвил Бернардино, — я жил на берегу озера Маджоре. Отец мой был рыбаком и каждый день уплывал на лодке далеко от берега вместе с другими рыбаками. Это ведь очень большое озеро. И очень синее. Оно так велико, что и берегов не видно, а уж мне, маленькому мальчику, оно казалось и вовсе огромным. Я думал, что это не озеро, а море. Летом я часто спускался на берег и целыми днями там просиживал. — Бернардино настолько увлекся воспоминаниями о детстве, что невольно опустил руку с зажатой в ней кистью. — Сидя там, я думал о разных странах и землях, что лежат по ту сторону этого огромного моря, и обо всем том, что мне еще предстоит увидеть в этом мире. Я представлял себе всевозможных неведомых животных и странные, незнакомые места. От волнения я так и подскакивал на месте, а острые камни на берегу кололи и царапали мне ноги, но я этого почти не замечал — я прямо-таки растворялся в синеве озера, совершенно тонул в ней. Стоило мне, прищурившись, посмотреть на солнце, и вода как бы сливалась с небом. Они встречались на горизонте и были одинаково голубыми, и это был тот самый голубой оттенок, который я до сих пор так и не сумел воссоздать. — Бернардино внезапно обернулся и посмотрел Симонетте прямо в глаза. В них была та же голубизна, что с детства не давала ему покоя, но он ничего ей об этом не сказал и просто продолжил: — Я очень любил смотреть на воду. Набегавшие на берег волны то лизали мои ноги, то отступали назад, оставляя мокрый след на прибрежной гальке. Вечером я, помнится, часто спрашивал у матери, почему вода так странно ведет себя… — Бернардино глубоко вздохнул, будто подавляя душевную боль, помолчал несколько секунд и, успокоившись, снова заговорил: — Но у моей матери на меня вечно не хватало времени. Она всегда была чем-то занята с моими дядьями — у меня оказалось ужасно много дядьев! Они приходили к нам каждый день, стоило моему отцу отправиться на рыбную ловлю, и мать постоянно твердила мне, чтобы я не говорил отцу, что они к нам приходят, объясняя это какой-то давней семейной ссорой. — Бернардино быстро поднял глаза и улыбнулся Симонетте, хотя улыбка эта оказалась настолько горькой, что даже и на улыбку-то не была похожа. — Ужасно много дядьев, и ни один не был похож на моего отца! — Он резко отвернулся и вновь взял в руки кисть, одновременно продолжая рассказывать — торопливо и неразборчиво, чтобы Симонетта не успела прервать его, задав какой-нибудь вопрос. — Моя мать объяснила мне, что волны возникают потому, что ангелы, сидя на берегу, то вдыхают воздух, то выдыхают его, вот их дыхание и заставляет волны набегать на берег. Я спросил, почему же тогда мы не можем этих ангелов увидеть, и она сказала: потому что мы грешники. Один из моих многочисленных дядьев, случайно оказавшийся рядом, засмеялся, когда она это сказала, и подтвердил ее слова, а потом поцеловал мать в плечо. Но мне почему-то очень не понравилось, как он засмеялся, и я снова ушел к озеру и стал ждать отца. — Бернардино невольно так стиснул кисть, что чуть не сломал ее. — Весь день я старался вести себя хорошо, не грешить и думать только о хорошем, надеясь, что, может быть, все-таки сумею увидеть тех ангелов. Я все еще торчал на берегу, когда вернулся отец вместе с другими рыбаками и спросил, что это я тут делаю. Я объяснил, что мне хотелось увидеть ангелов, которые своим дыханием заставляют волны набегать на берег. Отец вздохнул и присел со мною рядом. «Бернардино, — сказал он мне, — на этом берегу нет никаких ангелов». Но к тому времени меня настолько разморило на жаре, я так устал, а голова так разболелась от солнца и от того, что я весь день сосредоточенно смотрел на воду, надеясь увидеть ангелов, что от слов отца мне захотелось плакать, и я стал упрямо кричать: «Нет, есть ангелы! Есть ангелы!» Я так развопился, что отец прижал меня к себе и ласково спросил: «Да кто тебе такое сказал?» Тут я совсем растерялся, позабыл о наставлениях матери и заорал: «Мама! И еще дядя!» Лицо отца словно окаменело, и он тихо спросил: «Какой еще дядя?» Он произнес это таким тоном, что я сразу вспомнил про семейную ссору, но отступать назад было уже поздно. «Я не знаю какой, — честно признался я. — Их к нам много приходит. Тот, что сегодня у нас оказался». Тут отец мой поднялся и долго стоял, глядя на воду, а волны все лизали и лизали берег. Когда он снова повернулся ко мне, я заметил, что глаза его влажны. «Бернардино, — сказал он, — твоя мать лжет. Она всегда была лгуньей». Он обмакнул руку в воду, подошел ко мне и довольно-таки грубым движением сунул мокрый палец мне в рот. «Ну что, попробовал эту воду на вкус? Убедился, что она пресная, а не соленая? Это не море, Бернардино. Здесь не бывает никаких приливов и нет никаких ангелов. И никаких братьев у меня нет. — Он вытащил палец у меня изо рта, ласково потрепал по плечу и пошел прочь, бросив на ходу: — Это просто озеро, Бернардино. Просто озеро».

Симонетта молча, затаив дыхание, ждала продолжения. Бернардино провел рукой по глазам, словно смахивая воспоминания, и на лбу у него осталась голубая отметина.

— Это было последнее, что я слышал от отца. Когда я вернулся домой, он уже ушел. Мать принялась во всем винить меня. С этого дня она стала много пить вина, а мои «дядья» на какое-то время совсем перестали приходить к нам, но вскоре их визиты возобновились. Я начал рисовать. Рисовал я углем, который сам делал из того, что собирал на берегу озера: обломков старых мачт и тому подобного. Я решил, что раз тех ангелов не существует, то я их изобрету сам. Однажды, когда мне было уже лет пятнадцать, я разрисовал весь наш деревянный домик, изобразив углем на стене целую фреску: всевозможных ангелов, херувимов, серафимов и прочее райское население. Мать моя пришла в ярость. Она ужасно на меня кричала, а «дядя», который был у нас в тот день, выпорол меня ремнем. Ну что ж, я выждал, когда они улягутся в постель, а затем выбрался из дому и украл его коня. К этому времени я уже слышал, что великий мастер Леонардо да Винчи живет сейчас в Милане и выполняет особый заказ герцога Лодовико Сфорца.[25] В общем, я прихватил свои рисунки, вскочил на коня и всю ночь скакал без передышки, а потом еще целую неделю прождал возле студии да Винчи, очень стараясь попасться ему на глаза, так что он каждый день буквально спотыкался о меня, но в итоге все-таки согласился меня выслушать. Впрочем, на рисунки мои он едва взглянул, но сунул мне уголь и велел нарисовать руку. — Бернардино глянул на растопыренные пальцы Симонетты и улыбнулся, вспомнив тот день. — Я нарисовал, и он сразу взял меня в ученики.

Бернардино посмотрел на собственную руку. Оказалось, что, рассказывая, он так стиснул кисть, что на ладони у него красными полумесяцами отпечатались ногти. Некоторое время художник с недоумением изучал эти кровавые отметины, потом перевел взгляд на нарисованных им ангелов, круживших в высоте или громко дувших в трубы, пристроившись на пилястрах.

— Леонардо тоже не верил в Бога, — сказал Бернардино, обращаясь к потолку и этим ангелам. — Он говорил, что это вполне возможно — внушать другим веру в Него, но самим ни капли в Него не верить. Он почитал только Марию Магдалину, а я — только свою мать, такую же, как Магдалина, падшую женщину. В общем, то, что начала моя мать, завершил мой Учитель. От моей веры не осталось и следа. Учитель дал мне, конечно, гораздо больше, но благодаря простым человеческим чувствам, а не религиозному рвению.

— Какие же это были чувства? — наконец обретя голос, очень тихо спросила Симонетта.

Прежде всего, любовь, хотелось сказать Бернардино. Он вдруг вспомнил, как Леонардо на прощание сказал ему: «Ты хороший художник и вполне можешь стать великим, но только в том случае, если обретешь способность чувствовать». И это была чистая правда. Ни разу, одерживая одну легкую победу за другой, одну за другой меняя женщин, соблазняя девственниц и почтенных матрон, он так и не смог избавиться от того душевного онемения, которое вызвано было разлукой с матерью. В тот день, когда она солгала ему, а отец ушел из дома, Бернардино утратил невинность — утратил тот священный для него образ матери, которая казалась ему идеалом женщины. В детстве он сам так уверенно вознес мать на пьедестал, словно она была самой Мадонной, но она солгала ему. К тому же она так злобно на него кричала, выгнала его из дома, вынудив стремиться к бесконечным и бессмысленным любовным победам, к тем плотским наслаждениям, которые никакой особой радости не приносили. И все это — в погоне за тем единственным, что было ему действительно необходимо: за Священным Граалем, за Великим даром любви. Бернардино открыл было рот, чтобы произнести это простое слово, которое значило для него все, но ничего не значило для этой женщины, хотя она понятия не имела и вряд ли когда-нибудь будет иметь, какую огромную роль в его жизни сыграло знакомство с нею. Но обнаружил, что не может говорить. Голоса не было. Слово «любовь» застряло у него в горле, как кость, даже слезы на глазах выступили. Слезы! Да он не плакал с тех пор, как скакал на украденном коне прочь от берегов родного озера в Милан. Струившиеся у него по щекам слезы встречный ветер уносил назад, в ночь, а он все мчался и мчался галопом, так что лицо его под этим сухим ночным ветром мгновенно высыхало. Вот и сейчас, как в тот день, он нутром чувствовал: нужно уходить, прямо сейчас, немедленно.

Он швырнул кисти на палитру, что было ему совершенно несвойственно, потому что они могли к ней присохнуть, и пошел прочь. Лицо Богородицы на фреске так и осталось незаконченным, это по-прежнему был пустой овал, но сегодня у него больше не было сил, он и так чуть не падал от усталости. Когда он проходил мимо Симонетты, она, не сознавая, что делает, протянула к нему руки. Но он от нее отвернулся, и она услышала, как он пробормотал: «Noli me tangere».

Так во второй раз в жизни Бернардино бежал от женщины, которую любил. Он взлетел по лестнице к себе на колокольню, в свое одинокое убежище, ни разу не оглянувшись, и это было даже хорошо, иначе он непременно заметил бы то, что смутило бы его душу, а может, и сломило бы его, то, чего он так отчаянно избегал: искреннее сострадание, с которым смотрели ему вслед голубые, как его родное озеро, глаза Симонетты.

А Симонетта лишь значительно позже, уже вечером, поняла, наконец, что он сказал в ту несчастливую минуту, когда она невольно потянулась к нему. Noli me tangere. Ну конечно! Она взяла фамильную Библию, которая всегда лежала у нее на ночном столике, и стала листать пожелтелые страницы, пока не нашла то, что искала. «Dicit ei Iesus: Noli me tangere, nondum enim ascendi ad Patrem meum: vade autem ad fratres meos, et dic eis: Ascendo ad Patrem meum et Patrem vestrum, Deum meum et Deum vestram». Вот оно, предостережение воскресшего Христа Магдалине, той женщине, которую Он когда-то любил и которая любила Его, ибо по Его выбору именно она первой стала свидетельницей Его воскрешения: «Иисус говорит ей: „Не прикасайся ко мне, ибо я еще не взошел к Отцу моему, а иди к братьям моим и скажи им: восхожу я к Отцу моему и Отцу вашему, и к Богу моему и Богу вашему“».[26]

Не прикасайся ко мне.

Амария подняла глаза на своего святого покровителя. Перед ним она не испытывала ни страха, ни того душевного трепета, который всегда возникал у нее, когда она видела изображения других святых: пронзенного стрелами святого Себастьяна или святого Варфоломея с содранной заживо кожей. Нет, святой Амвросий действительно был ее святым — ее хранителем, ее отцом, ее хозяином и другом. В пламени свечи глаза святого Амвросия казались особенно темными, похожими на бычьи, но очень добрыми. Он вообще очень ей нравился, как нравилась и вся эта фреска в церкви Сан-Пьетро-ин-Чель-д'Оро.

В церкви Святого Петра под Золотым Небом.

Это название было таким красивым, что Амария готова была без конца повторять его про себя, точно стихи. Она представляла себе, как святой Петр, позванивая ключами от рая, живет себе на Золотых Небесах, там же, наверное, живет и ее святой Амвросий. Здесь, в этой церкви, в каменной раке с вырезанными на крышке сюжетами из его жизнеописания покоятся мощи святого Августина. Одно из резных изображений посвящено тому, как этот ларец с мощами доставляет сюда из Карфагена Луитпранд, король лангобардов.[27] Амария осторожно провела пальцем по крошечным резным фигуркам людей, несших священный покров. Их обязанность казалась ей такой же далекой, как и сам святой Августин с пылающим сердцем, пронзенным стрелой. Он, в общем-то, был Амарии почти безразличен. В отличие от святого Амвросия он не был членом ее семьи, не носил того же имени, что и она. Кости этого Августина, бродившего некогда по засушливым пустынным землям Карфагена, как и его исчезнувшая плоть, кровь и внутренние органы, были для нее куда менее реальны, чем эта икона с плоским ликом святого Амвросия. Она очень мало знала о происхождении своего покровителя, но ей было известно, что во времена Римской империи святой Амвросий считался одним из величайших учителей и проповедников христианства и распространял слово Божие среди язычников. Амарии, впрочем, вполне достаточно было знать, что некогда и он тоже был самым обыкновенным человеком, как все. Ему она могла, например, улыбнуться, и это с ее стороны не было проявлением даже самого малого неуважения, как раз наоборот. Так что она улыбалась своему святому до тех пор, пока щеки у нее не онемели, ибо сердце ее было полно благодарности за то, что год выдался таким счастливым. И в этот день, седьмой день декабря, она зажгла свечу у ног святого Амвросия и прошептала: «Счастливых тебе именин, святой Амвросий! Спасибо тебе за Сельваджо!»

— Они чудесны!

Отец Ансельмо был искренне восхищен фресками Луини. Задрав голову к куполу церкви, он поворачивался туда и сюда, громко выражая свой восторг. В небольшом трансепте Бернардино изобразил венчание Девы Марии и святого Иосифа, Богородица была в том самом голубом одеянии, сверкавшем, как воды чистого озера Маджоре, а Иосиф бережно надевал обручальное кольцо Ей на правую руку, странным образом похожую на руку Симонетты ди Саронно. Лицо Марии, обращенное к жениху, было изображено в профиль, и Ансельмо невольно подумал, что Симонетте, должно быть, нелегко было позировать для этой фрески, стоя на том самом месте, где она венчалась со своим покойным супругом. Неким сверхъестественным образом, как показалось священнику, и святой Иосиф, бывший всего лишь скромным плотником, весьма похож на благородного синьора Лоренцо. На противоположной стене Бернардино создал еще один шедевр «Отрок Иисус среди учителей в храме». Здесь, со свойственной ему самоуверенностью и даже наглостью, в виде подростка Христа Луини изобразил самого себя. Спаситель, широко раскинув руки, что-то живо обсуждал с собравшимися вокруг Него раввинами, и лицо Его казалось таким же оживленным и разгоряченным спорами, какое Ансельмо не раз доводилось видеть и у самого художника. Сходство оказалось столь велико и правдоподобно, что священнику было даже как-то неловко стоять под этой фреской рядом с Его двойником. На той же фреске была и Симонетта — на сей раз в образе уже немолодой Богородицы. Благодаря умелой игре с перспективой, Богородица-Симонетта казалась более крупной, чем Христос, одета Она была в тот же чудесный голубой плащ и одну руку протягивала к сыну, а вторую прижимала к сердцу. Ансельмо вдруг ощутил странное беспокойство. Луини никогда не рассказывал ему о своей семье, но проницательный священник вдруг понял, как много Симонетта, должно быть, значит для этого художника, понял, что это не просто вспышка страсти, которую легко удовлетворить или просто погасить, но истинная, глубокая любовь, благодаря которой Бернардино воспринимает эту молодую женщину не только как свою возлюбленную, но и как свою жену, а также как свою мать. На его фреске Богородица была лишена каких-либо украшений или особых, издавна почитаемых символов. Она не сжимала в руке позолоченной лилии или пышно цветущей розы и не была украшена цветами миндаля, которые символизируют Ее чистоту, а для самой Симонетты могли бы иметь и некий дополнительный смысл. Луини наверняка знал обо всех этих религиозных тропах, обо всех этих вечных символах, но все же отказался от них в пользу живой красоты смертной женщины. Всемирное поклонение здесь как бы взаимодействовало, переплеталось с чисто человеческими, семейными отношениями Марии с мужем и сыном. Ансельмо вдруг вспомнил того святого, в честь которого был назван Бернардино, — Бернара Клервоского,[28] который более всего почитал именно Богородицу и с пламенной страстью Ей поклонялся.

Испытывая сильное душевное смущение, Ансельмо задумчиво двинулся дальше, в пресвитерий капеллы Маджоре. Луини неотступной тенью следовал за ним. Священник остановился перед фреской, на которой изображено было приношение младенца Христа во храм, и снова там оказалась Симонетта ди Саронно в том же небесно-голубом одеянии с тем же выражением материнской любви на лице и сложенными в молитве за возлюбленного Сына изящными белыми руками. А на заднем плане, на холме, Ансельмо разглядел и еще одно чудо: свою церковь Санта-Мария-деи-Мираколи! Художник словно перенес ее из Саронно на холмы Вифлеема, и она высилась там, белоснежная и изящная, среди чужеземных пшеничных полей. На противоположной стене пресвитерия была еще одна фреска, пожалуй самая яркая и прекрасная из всех: поклонение волхвов. Здесь Богородица с лицом Симонетты ди Саронно в том же безупречном голубом одеянии держала на руках сияющего младенца Христа, подобного утренней звезде, а языческие цари, или волхвы, сходились на свет этой дивной звезды. На этой фреске все было на редкость совершенным и прекрасным. Хлев, замечательно изображенный в перспективе, казался украшенным аркой-проходом в некой высокой и темной стене, волхвы и их свиты сверкали драгоценными украшениями, ярко выделявшимися на их темной коже, а верблюды и боевые кони на заднем плане выглядели совершенно живыми. Но, несмотря на все эти чудеса, глаза неизменно притягивала к себе одна спокойная, даже безмятежная фигура в центре: молодая женщина в голубом плаще.

Бернардино, казалось, окаменел рядом со священником, его рука, которую он в задумчивости приложил к щеке, точно прилипла к ней. Ансельмо первым нарушил молчание. Повернувшись к новому другу, он, не скрывая восхищения, сказал:

— Знаешь, я ведь, казалось бы, видел твою работу на всех ее стадиях и все-таки воспринимаю это как настоящее чудо!

— Хмм… Вот как?

Ансельмо искоса глянул на него. Подобная реакция была Бернардино совсем несвойственна. Обычно он с огромным удовольствием принимал похвалы в собственный адрес и даже подпевал им.

— Что с тобой, Бернардино? Ты здоров?

А вот в этом художник уверен не был. Он не сомневался, что подцепил какую-то хворь. И он, конечно же, сходил бы к аптекарю, если б верил в медицину. Но до сих пор он всегда был здоров — этакое животное, совершенно не подверженное недугам, — и с такой антипатией относился к тем, кто выставляет напоказ свои болячки, что совершенно не верил ни этим людям, ни тем, кто предлагает лекарства от всевозможных заболеваний. Впрочем, не больше верил он и в силу молитвы, и в исцеление с помощью высших сил. С другой стороны, сейчас ему и правда было как-то не по себе. Вино и еда не доставляли ему никакого удовольствия. А женщины и подавно. Господь свидетель, в Саронно всегда хватало хорошеньких девушек, Бернардино видел их немало, да и они на него поглядывали даже во время мессы, когда он слонялся по заднему нефу, нетерпеливо ожидая окончания богослужения, чтобы вновь взяться за кисти. Любая из этих женщин могла бы принадлежать ему, он прекрасно знал, сколь притягательны для представительниц прекрасного пола и его талант художника, и его привлекательная внешность. И все же он не выбрал ни одну из них — у него не было женщины с тех пор, как он попал сюда. Впрочем, встревоженный Ансельмо требовал ответа, и Бернардино сказал ему:

— Спасибо тебе за заботу, но я вполне здоров и чувствую себя прекрасно. А как же иначе — после завершения такой огромной работы?

Этот ответ был уже гораздо лучше, и Ансельмо, вздохнув с облегчением, осмелился задать художнику еще один вопрос: о том, что совершенно озадачило его на одной из фресок, когда он присмотрелся к ней повнимательнее. Там явно кое-чего не хватало.

— Так твоя работа полностью завершена?

— Да, Ансельмо. И я подумал, что, пожалуй, оставлю эту Мадонну без лица. Может, на чей-то вкус это чересчур современно, но я готов отстаивать свои позиции.

Ансельмо теперь был вполне доволен тем, что его друг несколько приободрился, о чем свидетельствовала вернувшаяся к нему привычная, немного ироничная манера речи. Снова подойдя к смутившей его фреске, священник еще раз внимательно ее осмотрел и окончательно убедился в том, что вместо лица у Девы Марии пустой овал. Он и сам не понимал, почему не заметил этого раньше, ведь фигура Богородицы сильно притягивала к себе взгляд, отвлекая от всего, что ее окружало. Голубизна плаща, совершенно живые складки на нем и этот исходивший от Пресвятой Девы свет заставляли взглянуть на Ее лицо, но лица-то как раз и не было! Явное несоответствие! Казалось, Пресвятая Дева надела маску вроде тех, какими пользуются во время карнавалов венецианцы, вот только Ее маска была лишена отверстий для носа и рта. И это тоже вызывало некую смутную тревогу.

Бернардино бродил у Ансельмо за спиной, шаркая ногами, словно какой-то висельник, что было для него тоже совершенно нехарактерно.

— Не огорчайся! Сегодня она будет закончена. Еще один сеанс с благородной синьорой, с королевой Кастелло, и я все доделаю.

— Так Симонетта и сегодня придет? — будучи не в силах скрыть изумление, воскликнул Ансельмо.

— Да, а что? — Бернардино вопросительно прищурился. — Сегодня у нас… э-э-э… двадцать четвертое февраля, верно? Неужели на этот день выпадает какой-то малоизвестный христианский праздник, о котором мне лично ничего не известно? Может, двадцать четвертое — это тот самый день, когда крошка Иисус впервые покакал в горшочек?

Ансельмо напустил на себя суровый вид, услышав столь непочтительные речи.

— Нет, никакого праздника сегодня нет. Впрочем, это не важно. Очень хорошо, что ты почти все закончил, ибо вскоре сюда прибудет одно весьма важное лицо. Завтра сам кардинал на пути в Павию сделает здесь остановку и даже отслужит мессу! Он выразил желание увидеть ту работу, на которую давал заказ. Это большая честь для нас!

— Кардинал Милана? Завтра?

— Да. Я получил от него официальное уведомление. Мне его только что доставил гонец, посланный кардиналом. — Ансельмо помахал свернутым в трубку письмом перед носом Луини и спросил: — А ты с его преосвященством знаком?

— Только косвенно.

Ансельмо кивнул.

— Говорят, он очень требовательный, даже придирчивый. Но мне кажется, что он вовсе не такой уж придира, как о нем говорят. Просто он весьма строг по отношению к самому себе и ревностно служит Господу, что невольно делает его жестким и в обращении с другими людьми. Преданность вере способна по-разному воздействовать на человека.

— До тех пор пока его преданность Богу будет иметь форму дальнейших заказов, — улыбнулся и даже несколько оживился Бернардино, — особенно предназначенных для меня, мне до его жесткости по отношению к людям дела нет. — Он хлопнул в ладоши и с силой потер их, потому что без работы руки у него сильно озябли. Ему вдруг показалось, что в Саронно спасения ему ни за что не обрести и хорошо бы поскорее все закончить и убраться из этого города. Художник с некоторым смущением, даже неудовольствием догадывался, что его странное самочувствие как-то связано с Симонеттой ди Саронно. Может, она его околдовала, приворожила, прокляла или еще что-нибудь в этом роде? — Ладно, мне все понятно. Я пишу ее еще один день и завершаю тут все свои дела. — Впрочем, его последние слова к незавершенной фреске не имели ни малейшего отношения.

Грегорио ди Пулья опять предавался пьянству. Стоило зиме начать проявлять свой суровый нрав, как он забросил все дела вне дома и большую часть времени торчал в просторной кухне замка, глядя, как трудится Рафаэлла. Кухня, по сути дела, осталась единственным местом в доме, где было тепло, поскольку там в большом очаге постоянно пылал огонь. Впрочем, почти все огромные кирпичные плиты и духовки, где некогда часами ревело пламя, где готовились всевозможные блюда для роскошных пиров, теперь стояли пустыми, их трубы превратились в жилища для коршунов и аистов, и птицы оставляли на почерневших кирпичах потеки беловатого помета, похожего на изморозь.

Итак, Грегорио снова сидел за кухонным столом и смотрел, как Рафаэлла сыплет на столешницу муку и ставит жалкую опару для хлеба. Мука была похожа на снег, а снег Грегорио вспоминать совсем не хотелось, и он снова и снова наполнял свою старую кружку. Еды на вилле Кастелло было по-прежнему маловато, но Грегорио как-то исхитрялся и делал граппу из виноградных косточек, используя примитивный перегонный куб, который сам же и смастерил. Получался напиток совершенно белого цвета, обладавший отвратительным запахом и обжигавший глотку, но Грегорио считал его вполне пригодным для того, чтобы заставить свою память молчать.

Хорошим средством для этого ему служила и Рафаэлла. Грегорио весь год предавался любовным утехам с хорошенькой служанкой, но сегодня даже ее соблазнительная пышная грудь, колыхавшаяся в вырезе блузки, когда она месила тесто, его не вдохновляла. Разумеется, причина была ему известна: сегодня как раз минул год с того дня, когда они сражались бок о бок с хозяином и тот погиб, а он, Грегорио, остался жив.

Если б Грегорио мог знать, как много у них в этом отношении общего с молодой хозяйкой виллы Симонеттой ди Саронно! Но, увы, он почти ничего о ней не знал. Как и Симонетта, Грегорио весь минувший год страдал под бременем мучительной вины перед погибшим Лоренцо, так же, как она, сомневался в своей верности ему. Ведь мог же он как-нибудь иначе взмахнуть шпагой, совершить какой-нибудь особенный, головокружительный выпад и спасти своего господина, которого любил, как брата! Или, в крайнем случае, разве не мог он броситься наперерез тому заряду свинца, который разворотил Лоренцо внутренности? Лишь как следует выпив, Грегорио начинал понимать, что вроде бы сделал для Лоренцо все, что было в его силах, и, расчувствовавшись, начинал уговаривать себя, что жизнь у его господина отняла не шпага противника, а выстрел из этой ужасной аркебузы. Но ближе к рассвету, когда Грегорио начинал трезветь и с похмелья мучился головными болями, его опять донимали мучительные уколы совести, ибо, согласно законам рыцарства, оруженосец обязан отдать жизнь за своего господина прежде, чем тот испустит последний вздох. А сколько раз они с Лоренцо вместе сражались, сколько раз вели веселые беседы, пока их боевые кони бок о бок шли по дороге, сколько раз им доводилось есть из одной миски и даже спать в одной постели, когда они ночевали в чистом поле, завернувшись во все свои одеяла и тесно прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться! Но Лоренцо никогда не вел себя по отношению к нему, Грегорио, как знатный господин по отношению к своему слуге. Юноши были ровесниками и росли вместе, как братья. Отец Грегорио, мелкий дворянин, когда-то был оруженосцем отца Лоренцо, так что Грегорио знал Лоренцо с раннего детства, то есть куда дольше, чем его жена Симонетта. Как только Лоренцо стали учить читать и писать, он, не допуская между собой и Грегорио никаких различий, сразу же принялся и своего друга учить тому же. А вот Симонетта всегда казалась Грегорио настоящей задавакой и держалась с ним как истинная аристократка. Когда Лоренцо привез молодую жену в Кастелло, Грегорио сразу почувствовал, что получил отставку. Он, конечно, прекрасно понимал, что, согласно рыцарскому кодексу чести, связан со своим господином куда более прочными узами, чем брак, и эти узы ничем нельзя разорвать. Однако привязанность Лоренцо к юной и прекрасной девушке, гибкой, как ива, на какое-то время заслонила их давнюю дружбу, ибо земная любовь к женщине оказалась для молодого синьора слаще идеальных рыцарских отношений с верным оруженосцем. Но вскоре все переменилось: снова начались войны и они с Лоренцо опять оказались рядом — вечно верхом, вечно в пути, пересекая то Ломбардию, то иные страны во имя неизвестной, поставленной кем-то другим цели. Впрочем, цель для Лоренцо особого значения не имела, поскольку его любовь к военным искусствам росла как на дрожжах и в первую очередь благодаря тому богатству, которое принес ему брак с Симонеттой. И вскоре Лоренцо и Грегорио опять стали неразлучны, как и прежде.

Симонетту Грегорио знал довольно плохо. Она казалась ему излишне застенчивой, замкнутой и отстраненной. Но после смерти Лоренцо он с удивлением обнаружил, как много в ней душевного тепла. Горе и гнев объединили их, и Грегорио стал не просто уважать свою молодую хозяйку, но и от всей души полюбил ее. Когда исчез объект их общей любви и преданности, им больше нечего было делить, да и любовь Рафаэллы к обожаемой госпоже, ставшая только сильнее, когда та осталась без поддержки мужа, весьма существенно изменила мнение Грегорио о Симонетте, причем в лучшую сторону. Кроме того, Симонетта доказала, что и в новых, весьма печальных обстоятельствах способна проявить храбрость и мужество, и это восхищало Грегорио, хотя он, конечно, никак не мог одобрить ее странные взаимоотношения с этим евреем. Впрочем, у нее явно появился некий план по спасению Кастелло и чести семьи — семьи Лоренцо, — и она твердо намеревалась воплотить этот план в жизнь. В общем, теперь Грегорио полностью переменил мнение о хозяйке, понимая, что ей тоже выпало немало страданий.

Пребывая в слезливо-хмельном настроении, Грегорио попытался отвлечься от грустных мыслей, от снега за окном и от страшных воспоминаний о том, как на залитом кровью теле его господина не таяли упавшие с небес снежинки. Он довольно неуклюже попытался приласкать Рафаэллу, цапнув ее за грудь в надежде получить то сладостное утешение, которое она так хорошо умела ему дарить. Но Рафаэлла, занятая тестом, лишь незлобиво шлепнула Грегорио по руке, оставив там мучную отметину, похожую на изморозь, и велела:

— Не приставай, дружок. Мне еще нужно хлеб испечь до того, как вернется хозяйка, иначе нам сегодня и на стол будет нечего подать по случаю годовщины со дня смерти синьора Лоренцо.

Симонетта действительно рассчитывала, что сегодня вечером они втроем посидят при свечах за столом и помолятся за ее покойного мужа. И хлеб, который Рафаэлле следовало испечь в форме креста, должен был служить символом смерти и мольбы о вознесении в рай души усопшего. Грегорио что-то недовольно проворчал в ответ. Он-то надеялся, что Рафаэлла поможет ему согреть и тело, и душу.

— Куда она сама-то в такой день отправилась? — буркнул он.

— Как это куда? — Рафаэлла провела рукой, убирая прядь темных волос, пересекавшую ее лоб, точно резаная рана, и Грегорио даже вздрогнул от некстати вернувшихся воспоминаний: почти такой же порез клинком изуродовал тогда и благородный лоб его дорогого друга и господина. — А сам-то ты что думаешь? Ну куда она еще могла пойти, как не в церковь! Помолиться о дорогом покойном супруге. Да и тебе тоже не мешало бы сходить помолиться за упокой его души! Ах ты, грязный ночной горшок! — сердито прибавила она, и Грегорио понял, что сегодня он явно раздражает ее своим пьянством.

Он вообще был у Рафаэллы под каблуком и вечно смотрел на нее жалкими, какими-то собачьими глазами, так что она от этого даже уставала. Хотя в целом относилась к нему очень даже неплохо, можно сказать, любила его, вот только сегодня ей почему-то очень хотелось, чтобы он ушел куда-нибудь подальше и не болтался у нее под ногами.

Грегорио, пошатываясь, поднялся из-за стола.

— Это ты верно говоришь! — заявил он. — Надо, пожалуй, и мне сходить в церковь да помолиться за нашего Лоренцо, лучшего синьора на свете!

Рафаэлла тут же почувствовала себя виноватой. Уж она-то отлично знала, как сильно Грегорио любил своего господина.

— Да-да, ступай, — уже более мягким тоном повторила она. — А заодно и нашу госпожу домой проводишь, доставишь ее в целости и сохранности, тем более что на улице здорово подморозило.

Так Грегорио снова оказался на дороге, ведущей из Кастелло в город. Впрочем, этот год принес немало изменений. К тому же в прошлом году он шел из города на виллу, а сейчас — наоборот. В прошлом году он отлично знал, что вот сейчас войдет в этот дом и навсегда изменит жизнь молодой госпожи. Сейчас же он вообще ничего не знал о своем будущем. Он просто шел в церковь, где когда-то стоял рядом с Лоренцо, смотрел, как того венчают, и молился за спасение его души. Войдя в церковь, Грегорио ди Пулья сразу увидел синьору Симонетту ди Саронно, но на этот раз не в слезах по погибшему мужу, а на ступенях алтаря в страстных объятиях другого мужчины!

Габриэль Солис де Гонсалес, епископ Толедский и самозваный кардинал Милана, особенно любил работы Паоло Уччелло.[29] Кардинал вообще обожал искусство — когда повседневные жестокости, связанные с его призванием инквизитора, предоставляли ему для этого время и возможность. Он, например, весьма ценил композиции Фернандо Гальего, особый мазок Луиса Дальмау, умелое использование перспективы Педро Берругете,[30] изображавшего города его родной Испании. Однако, на вкус кардинала, не было на христианской земле ничего равного по красоте и совершенству росписи алтаря церкви Братства Тела Господня в Урбино. Но поскольку Уччелло весьма некстати изволил умереть, когда кардинал еще не успел получить право сам делать заказы на исполнение фресок в церквях, приходилось обходиться услугами таких, как этот Бернардино Луини. Впрочем, по точности изображения Луини даже превосходил Уччелло, хотя явно обладал меньшими познаниями в теологии и библейской тематике. И все же, как художник, он, пожалуй, был даже интереснее Уччелло. Кардинал развлекался, с важным видом определяя, какое влияние оказали на Луини другие итальянские художники, элементы лунарной неоготической манеры Бергоньоне[31] приятно контрастировали у него с полнотелыми, яркими, реалистическими фигурами, свойственными, пожалуй, Фоппа.[32] К этому добавлялась малая толика археологического классицизма Брамантино.[33] Да, у этого Луини, безусловно, было несколько очень неплохих работ, особенно фрески в аббатстве Чиаравалле, где, собственно, кардинал впервые и обратил внимание на его мастерство. Как раз благодаря этой работе Бернардино кардинал и задумал поручить ему выполнение фресок в церкви Чудес Господних. Это была задача не из легких — требовалось вернуть истинную веру в ту местность, где она особенно ослабела из-за греха лени.

Когда евреи были изгнаны из испанских королевств и им пришлось выбирать между сменой веры и ссылкой, многие из них, естественно, бежали сюда, в новую испанскую провинцию Милан. И это второе нашествие евреев весьма тревожило кардинала, отчасти именно оно явилось причиной того, почему он хотел, чтобы новые фрески были созданы именно здесь, в самом сердце Ломбардии, воздействуя на ее жителей и укрепляя их веру в Господа. С 1230 года, когда ломбардцы предоставили убежище катарам,[34] Ломбардия являла собой настоящий оплот всевозможной ереси. Теперь же, столетия спустя, там наступил очередной кризис веры из-за бесконечных войн — в таких трагических обстоятельствах невежественные люди всегда подвергают сомнениям веру в Бога. Но сейчас кардинала куда больше заботило то, что туда прямо-таки хлынул поток ненавистных ему евреев. Какой-то злой ветер, изгнавший евреев из Испании, принес их сюда вместе с наступающей армией. Кардинал прикрыл рот украшенной перстнями рукой при одной лишь мысли об этом, словно пытаясь оградить себя от связанных с этими людьми вредоносных миазмов. Да, евреев принесло сюда ветром, точно некую заразу, точно чуму. Как чумные крысы, они прибывали сюда на кораблях, и даже церковь не смогла их остановить. Каноническое право позволяло им проживать в этой провинции при условии, что они будут одалживать деньги христианам. Кардиналу не было известно, является ли Бернардино Луини истинно верующим, но, честно говоря, характер и верования этого художника имели в данном случае крайне малое значение, достаточно было и того, что веру в Господа внушали его работы. Его учитель, Леонардо да Винчи, хорошо известный при дворе герцогов Сфорца, тоже ведь пользовался репутацией фантазера, безумца и безбожника.

Так что по пути в Саронно, на освящение фресок в церкви Санта-Мария-деи-Мираколи, кардинал позволил себе отвлечься и вспомнил совсем другую церковь — в Урбино. Там сперва приходилось долго подниматься на холм, а потом, добравшись до великолепных дверей, войти наконец в наполненный благовониями теплый полумрак центрального нефа, приблизиться к алтарю и преклонить перед ним колена. А над алтарем — о чудо из чудес! — явление Святого Духа, самая любимая фреска кардинала. Творение Уччелло — особенно сцена сожжения евреев у столба — было столь потрясающим, что, казалось, можно почувствовать жар костра и запах горящей плоти неверных. Будучи совсем еще молодым человеком, иностранцем, только получившим повышение и назначение в Ватикан, кардинал специально ездил в Урбино, чтобы посмотреть на это гениальное произведение искусства. И каждый раз, любуясь тем, как сияют во мраке церкви краски и золото фрески, молодой кардинал Солис де Гонсалес испытывал истинный религиозный экстаз. Там, на фоне пустынного, выжженного пейзажа, под черными ночными небесами высилось дерево, на ветвях которого словно росли яркие звезды небесные, а к дереву был привязан какой-то еврей в красной шапке, рубахе и синих узких штанах. Лицо еврея было искажено страшной мукой, языки пламени уже лизали его ноги, а чуть ниже, освещенные пламенем костра и почти пожранные огнем, виднелись золотоволосые головенки двоих детей в черной одежде. Рядом с костром изображены десять мужчин и четыре лошади, люди и животные смотрят на сожжение неверного с выражением столь же бесстрастным и невозмутимым, с каким смотрел на фреску и сам молодой кардинал. Он, вытянув шею и задрав голову, старался получше рассмотреть все детали, чтобы почувствовать себя среди тех, кто видит казнь еврея и его детей. Он просто упивался этой картиной, прямо-таки пил кровь этих жалких неверных, нереальную, сверхъестественную кровь! Ах, если б он мог взобраться на приставную лесенку, простую черную лесенку, что на картине была приставлена к дереву, над которым парил ангел — свидетель этой жуткой сцены, — он непременно на нее взобрался бы и прижался лицом к фреске в экстатическом порыве религиозного рвения и садистского наслаждения! Впоследствии, анализируя эти мгновения — а его преосвященству вообще было свойственно анализировать свои поступки, — кардинал задавался вопросом: не напоминает ли ему это аутодафе его родную Испанию? На заднем плане, ближе к верхней панели алтаря и как бы над сценой сожжения евреев, изображен был герцог Федериго да Монтефельтро и его свита. Кардинал одобрял действия герцога и считал их совершенно правильными в связи с угрозой истинно христианскому образу жизни на Апеннинском полуострове. Ибо даже защита от внешней угрозы — прежде всего возможного вторжения турок Оттоманской империи — представлялась ему менее важной, чем борьба с внутренним врагом: тамошними евреями. Правда, город, полностью очищенный от них, казался кардиналу утопией, однако он считал, что художественное изображение такого очищенного христианского города следовало бы иметь повсюду: в каждом селении, в каждой столице полуострова, как это и было когда-то у него на родине, в Испании. То, что было здесь лишь символом, должно стать реальностью, и богохульный акт осквернения Святого Духа должен быть отомщен.

Впервые увидев эту фреску еще молодым, кардинал никогда о ней не забывал. Ныне в его волосах и бороде серебрилась седина, да и глаза стали слабеть, но он по-прежнему отчетливо представлял себе алтарь и ту фреску над ним, по-прежнему отчетливо помнил каждую ее деталь. Его ученики поистине испытывали перед ним священный трепет, особенно с тех пор, как он и внешне стал похож на того грозного Бога, каким его часто изображают на фресках. Но в отличие от Всевышнего кардинал был начисто лишен доброты. Ненависть к евреям дотла сожгла, сожрала его душу, и душа эта стала чернее ночи. Кардинал никогда не защищал Мартина Лютера, считая, что тот во время своей так называемой Реформации принес Церкви больше вреда, чем добра. Но по крайней мере в одном Лютер был прав, и об этом свидетельствует его письмо к другу кардинала, преподобному Спалатину Генуэзскому, где были следующие строки:

«Я пришел к заключению, что евреи всегда будут поносить и осквернять Господа и Его наместника на земле Иисуса Христа, как и предсказывали пророки…»

Впрочем, кардинал никак не мог согласиться со следующим утверждением Лютера:

«Ибо они, таким образом, оказались отринуты Господом и обречены на осуждение, а потому могут стать, по словам Экклезиаста, неисправимыми, а если пытаться исправить неисправимых, то тем самым можно сделать их только хуже, но никак не лучше».

Кардинал Солис де Гонсалес верил в возможность исправления неисправимых и был твердо намерен увидеть, как эта идея будет воплощена в жизнь.

Как и было сделано в Испании.

Вот сколь приятны были размышления кардинала, когда он в сопровождении многочисленной охраны в алых ливреях на своих роскошных носилках въезжал в Саронно. Кардинал не ожидал, конечно, что в здешних фресках будут отражены инвективы,[35] подобные описанной выше, однако ему было приятно видеть, как прекрасно удалось отразить в живописи его, кардинала, святую веру. Он чувствовал себя столь же удовлетворенным этими фресками, которые были заказаны и выполнены Луини, как если бы сам их написал. Кардинал расслабленно махал вялой, украшенной драгоценными перстнями рукой горожанам, выстроившимся вдоль улиц, с удовольствием любуясь им же самим устроенным спектаклем. Время от времени кто-то в толпе выкрикивал бессвязные приветствия, и взгляд высокопоставленного священника небрежно, с жалостью и презрением скользил по лицам этих людей. Ну, эти-то просто не могли лишить себя удовольствия посмотреть на пышную, внушавшую священный трепет процессию, для них в нынешние времена крайней нужды это зрелище было чем-то вроде миндального орешка для попугая. Кардинал прекрасно знал, что евреи давно уже селятся здесь, но ему было приятно, что сегодня на улицах нет никого из них, поскольку он заранее объявил, что все неверные обязаны оставаться дома, когда он будет проезжать по городу.

Впрочем, один еврей все же был на улице и видел прибытие кардинала. Он стоял в самых задних рядах толпы, выделяясь среди ликующих горожан молчанием и скрывая лицо под капюшоном плаща. Его светло-серые глаза поблескивали, как сталь, как холодные воды того обширного моря, которое ему пришлось переплыть, чтобы сейчас смотреть на пышные носилки и на лицо того, кто в этих носилках сидел. Он хорошо знал это лицо, впрочем, и кардинал тоже хорошо знал этого человека. И если бы его преосвященство более внимательно разглядывал толпу приветствовавших его горожан, а не грезил о своих любимых картинах, он, возможно, заметил бы мрачную, завернутую в плащ фигуру еврея, который отвернулся, скрывая лицо, когда кардинал проезжал мимо. А когда плащ его слегка распахнулся под порывом ветра, под ним блеснуло что-то золотое.

Симонетта почти лишилась чувств.

Она еще слышала голос священника, отправлявшего службу, но не понимала, что он говорит, и словно сквозь пелену видела кардинала с его свитой, когда он в сиянии украшенного драгоценными каменьями облачения шел по нефу. Она не ощущала аромата благовоний, не чувствовала вкуса белоснежной облатки, которую вложили ей в рот. И не сумела поднять глаза от чаши с вином, когда ей поднесли причаститься «кровь Христову». Но прежние ее ощущения все же никуда не исчезли. О да! Отпечаток горячих губ Бернардино на ее устах был точно ожог, точно след терпкого красного вина. Симонетта поднесла к устам свои длинные изящные пальцы, желая стереть этот отпечаток, этот позорный след совершенного ею предательства. Плечи ее прямо-таки согнулись под бременем стыда.

Она ведь пришла сюда просто помолиться, ибо велики были ее прегрешения. Как же она могла позволить этому художнику поцеловать ее — прямо на этих ступенях, где она давала клятву верности Лоренцо? Понимание того, что Бернардино первым поцеловал ее, ничуть не утешало Симонетту. Как могла она забыть, что сама раскрыла уста навстречу его устам, что сама коснулась языком его языка, что сама прижималась к нему, утопая в его объятиях? Да, она обнимала его крепко, благодарно, испытывая ту земную радость, о которой совсем уже позабыла. Нет, эта радость была гораздо сильнее. И если уж быть честной перед самой собой, подобной радости она еще никогда не испытывала. Когда Симонетта это осознала, то вырвалась из его объятий и убежала. И когда она убегала от него вся в слезах, страшась вернуться назад, то в дверях столкнулась с каким-то прихожанином, но в волнении не сумела заметить, что лицо этого человека, как и ее собственное лицо, казалось слепым от слез и в глазах его застыло горькое чувство смертельной обиды. Бернардино тогда бросился за Симонеттой, но догнать не успел: его минутного промедления хватило ей, чтобы вскочить на коня и галопом погнать его в Кастелло, ничуть не заботясь об обледенелой дороге и крутых тропинках, на которых конь легко мог поскользнуться. Снег бил ей прямо в лицо, но так и не смог остудить ее горящие щеки.

Всю долгую бессонную ночь Симонетта провела в слезах и сожалениях, но, едва забрезжил рассвет, приняла твердое решение. Она понимала, что Бернардино станет выслеживать ее и у нее не хватит сил отослать его прочь, значит, придется самой набраться смелости и снова пойти в церковь, чтобы при большом скоплении народа встретиться с ним в последний раз и сказать, что они не могут быть вместе. Обе эти мысли — о том, чтобы снова его увидеть, и о том, чтобы не видеть его больше никогда, — были для нее одинаково болезненны. Но и сидеть в этой церкви, в этом мире красоты, цвета и святости, который сумел создать Бернардино, тоже было настоящей пыткой. Быть свидетельницей проявлений его чудесного дара, знать, что этот гениальный художник страстно ее желает, — нет, это было ей не по силам. Большой ларец со святыми мощами Ансельмо поместил прямо перед образом Мадонны — перед ее, Симонетты, портретом! Священник ничего не знал о случившемся, он поместил мощи туда лишь по той причине, что лицо Пресвятой Девы так и не было закончено. За дароносицей, где хранились частицы Священного Креста, восседала сама Царица Рая, которая, увы, не имела лица. Ансельмо полагал, что лишь троим будет известно, что фреска не закончена, однако он ошибался: на самом деле таковых было четверо. Симонетта вздрогнула. Она знала: Бернардино скрывается где-то в дальних приделах, крадется, точно дворняжка, и постоянно чувствовала на себе его взгляд, отчего горло ей обжигали невыплаканные слезы.

— Неужели они его арестуют? — Залитое светом очага лицо Амарии было исполнено тревоги.

— Кто? Община Павии? — усмехнулась Нонна. — Да никогда! У швейцарцев здесь друзей нет, никто по ним плакать не будет. Наемников вообще нигде не любят. Да и семьи их далеко отсюда. Так что тела их мгновенно исчезнут, и никто никогда их не найдет. Жители Павии, может, и трусоваты, зато уж следы свои заметать научились быстро и ловко. Не тревожься, все будет сделано как надо. И никто ничего не узнает. Давно уж народ недоволен тем, что швейцарцы без конца тут торчат. В общем, эта история нашим властям еще добрую службу сослужит.

Сельваджо молчал. Он сидел у огня, растирая правую руку, которая гудела, как колокол, после тех мощных ударов, которыми он прикончил троих насильников. Лишь три удара — и все оказались смертельными. Да и шпага, едва попав ему в руки, точно домой вернулась. Сельваджо привычным жестом — хоть и не знал, откуда у него взялась эта привычка, — сунул шпагу в ножны, которые на всякий случай пристегнул к поясному ремню, чтобы обезопасить себя от иных возможных стычек по дороге домой. Чуть позже он собирался непременно ее спрятать, но сейчас пока поставил в углу возле очага. В рукоять шпаги был вделан оберег в виде фигурки святого Маврикия, павшего жертвой многочисленного фиванского войска, и в свете очага казалось, что этот святой укоризненно подмигивает Сельваджо. Швейцарцы всегда носили при себе изображение святого Маврикия и верили в его покровительство. Но сегодня победу одержал святой Амвросий. Сельваджо по-прежнему казалось, что сражались именно эти святые и святой Маврикий потерпел поражение, а святой Амвросий — в свой день — сумел защитить и верующих, и эту чудесную светлую девушку, которая носит его имя. Сельваджо посмотрел на Амарию: она склонилась к огню, сидя в бабушкином кресле и тщетно пытаясь согреться. Нонна закутала дрожавшую внучку в овечьи шкуры и принесла ей чашку горячего бульона. Она была до глубины души потрясена рассказом Амарии и Сельваджо, но при этом ее настолько обрадовало решительное поведение Сельваджо, спасшего Амарию от рук грязных наемников, что ей даже жарко стало. Так что и греться у очага ей совсем не требовалось, а вот у Амарии зубы стучали, точно у продрогшей обезьянки бродячего музыканта, а руки тряслись так, что деревянная плошка с бульоном постукивала о зубы. Сельваджо с нежностью взял ее руки в свои и прижал к плошке, пытаясь согреть.

— Все хорошо, — слегка запинаясь, сказал он ей. — Их больше нет. И больше ничего плохого они тебе не сделают.

Но Амария так и не сказала вслух, чего на самом деле боится. Дело в том, что она искренне радовалась тому, как смело Сельваджо бросился на ее защиту и спас ее, но ужасно боялась того, что он, ее дорогой добрый Сельваджо, который, казалось, даже муху не обидит, должен непременно ее покинуть: ведь прежнего Сельваджо уже с ними не было.

Как справедливо сказал Грегорио, Бернардино никогда воином не был. Если бы у него хватило времени, чтобы как следует подумать, он, возможно, усмехнулся бы, поняв, с какой иронией отнеслась к нему Судьба, ибо он снова вернулся к тому же, что и двадцать лет назад: снова ему пришлось бежать, спасаясь от одетых в ливреи охранников, после очередного покушения на женскую добродетель. Но еще ни разу в жизни Бернардино не испытывал столь мало желания смеяться над собой. Ему казалось, что он не только потерял свою любовь, но и вполне может потерять и свою свободу. А уж это в его планы совсем не входило.

Путь к церковным дверям был прегражден, и Бернардино, сам толком не зная почему, бросился к боковой дверце, ведущей на колокольню, в его убежище, стрелой взлетел по винтовой лестнице, а потом быстро, точно корабельная обезьянка, вскарабкался по веревочной лестнице на самый верх. Он хорошо знал этот путь — в темноте, среди канатов и угрожающе сладостного шелеста колоколов. Но, оказавшись в той жалкой каморке, где ночевал все последние месяцы, он не услышал никаких звуков погони.

«Они просто немного отстали, — думал он. — Все они куда толще меня, да и оружием обременены, так что карабкаться сюда им довольно затруднительно. Они, конечно же, меня отыщут, причем довольно быстро. Я попался в ловушку, как крыса».

Но вскоре Бернардино понял, что никто за ним гнаться и не собирался, поскольку у кардинала имелся куда более действенный способ заставить его спуститься. И через некоторое время художник с ужасом заметил, как натянулись канаты, как со скрежетом стали подниматься массивные колокола, словно дразня его своими языками в разверстых черных пастях. Бернардино успел заткнуть уши лишь за секунду до того, как упали эти тяжелые колокольные языки, но все равно чудовищный звук с такой силой ударил по нему, что у него даже сердце замерло в груди. Не сдержавшись, он пронзительно вскрикнул и не сумел услышать даже собственный голос. В отчаянии, поскольку сдвоенные гигантские колокола продолжали звонить, Бернардино выглянул по очереди в каждый из четырех арочных проемов на самом верху колокольни, и в каждом его встретил яростный леденящий порыв одного из четырех гулявших там ветров.[37] Он не видел, что творится внизу, — все вокруг было окутано зимним туманом, да и глаза его застилали слезы, вызванные оглушительным пением колоколов. Словно из сочувствия к плачущим глазам, нос и уши Бернардино тоже заплакали, но уже кровавыми слезами, и он понял: необходимо немедленно убираться отсюда, пока у него не лопнули барабанные перепонки и этот чудовищный звон окончательно не свел его с ума. Однако заставить себя спуститься по лестнице прямо в пасть льва он не мог и в конце концов направился к северному оконному проему, поскольку именно на севере находилось дорогое его сердцу озеро Маджоре. Перебравшись через подоконник, он бросился вниз, в звездную ночь, успев лишь увидеть, как звезды испуганно метнулись куда-то.

От удара у Бернардино перехватило дыхание, но, как ни странно, он был жив, с хрустом приземлившись на ветви какого-то дерева, оказавшего ему дружескую поддержку и прервавшего его смертельный полет. Бернардино сполз на землю, но подняться на ноги не смог. И тут неожиданно получил помощь: рядом возник чей-то темный силуэт, человек внимательно вгляделся ему в лицо и протянул руку. Бернардино, не раздумывая, за нее ухватился, и незнакомец, рывком поставив его на ноги, свистящим шепотом грубовато спросил:

— Идти-то можешь?

— Думаю, да.

— А бежать?

— Возможно.

— Тогда побежали. Следуй за мной.

И Бернардино, с огромным трудом преодолевая боль, бросился бежать следом за этим незнакомцем, более всего походившим на медведя, по узким городским улочкам и еще более узким переулкам. Мышцы у него, казалось, вот-вот лопнут от напряжения, грудную клетку при каждом движении точно пронзали клинком. Хлопья снега, касаясь его лица, в кровь изодранного ветвями дерева, жалили, точно злые насекомые, а во рту и в носу все еще чувствовался вкус и запах крови, которую заставил пролиться непереносимый звон церковных колоколов. Возможно, он бежал прямо в распахнутую ловушку, но сейчас это ему было безразлично — все, что угодно, лишь бы не угодить в руки головорезов безжалостного кардинала.

Вскоре они остановились перед какой-то дверью. Его провожатый постучался и, обернувшись к Бернардино, кивком предложил ему войти внутрь. Что-то смутно знакомое мелькнуло в памяти Бернардино. Он вспомнил, как однажды точно так же стоял возле чьей-то чужой двери, пытаясь помочь одному маленькому мальчику, которого только что спас от преследователей. Эта мысль заставила Бернардино схватить своего спасителя, который уже собирался исчезнуть в ночи, за руку, и тот обернулся. Из-под низко надвинутого капюшона блеснули его странные, серебристо-серые глаза.

— Где мы? — невнятно спросил Бернардино, так как рот у него был по-прежнему полон крови.

— Возле дома одного священника. Он ведь, кажется, твой друг?

— Почему ты это делаешь?

— Потому что раз ты помог мне и моим людям, то и мы тебе тоже поможем.

Произнеся эти загадочные слова, спаситель исчез. Дверь отворилась, и несчастный художник упал, споткнувшись о порог, прямо на руки домоправительницы отца Ансельмо. Эта добрая женщина тут же принялась по-матерински кудахтать над ним. Она хорошо знала Бернардино, ведь ее хозяин так подружился с ним в последнее время, но отвечать на вопросы, сыпавшиеся у нее изо рта, Бернардино был не в состоянии, так сильно кружилась у него голова. К тому же ему казалось, что после падения он немного не в своем уме, ибо видел — и мог бы в этом поклясться! — что рука, рывком поставившая его на ноги в церковном саду, была из чистого золота.

Бернардино бесцельно слонялся по богатому, превосходно убранному дому, развлекаясь тем, что рассматривал разные предметы и ставил их на место. Теперь, когда у него хватало времени, чтобы подумать о чем-то еще кроме своей утраченной любви, его мучил вопрос: откуда у Ансельмо, всегда казавшегося ему таким скромным и благочестивым, такой богатый дом со множеством слуг и роскошной обстановкой? Бернардино успел уже довольно хорошо познакомиться с этим домом, потому что показываться на улице ему было все еще опасно. Ансельмо сказал, что люди кардинала по-прежнему его ищут, ибо кардинал не такой человек, чтобы забыть проявленное к нему неуважение, и гнев его еще не улегся, черный, мстительный гнев.

Прошло уже три дня с тех пор, как Бернардино чудом спасся, бросившись с колокольни, его телесные раны почти зажили, но раны сердечные продолжали болеть. Особенно когда он узнал, что Симонетта ди Саронно сама отправила себя в ссылку — наглухо заперлась в своем доме и не выходит оттуда, точно девушка из сказки, предназначенная в дар свирепому дракону.

Он не стал писать ей, потому что вывихнул правую кисть, да и с орфографией он был не в ладу, зато, приложив все свое умение, сделал для нее рисунок на кусочке мягкой, тщательно выделанной кожи ягненка. Бернардино рисовал сосредоточенно и вдохновенно, ибо никогда еще рисунок не имел для него столь большого значения. В качестве эмиссара он отправил к Симонетте Ансельмо, и священник в своем неистощимом добросердечии согласился передать подарок, хотя вся эта история ему очень не нравилась. И лишь когда Луини поклялся ему, что свидание с Симонеттой, невольным свидетелем которого стал Грегорио, было совершенно невинным — они впервые обняли друг друга в порыве самой что ни на есть истинной любви, — Ансельмо все-таки взял рисунок и отправился на виллу Кастелло. Бернардино с нетерпением ждал его возвращения и, едва священник вновь переступил порог, мигом оказался перед ним.

— Ты с ней встретился?

— Да.

— И что?

— Она больше не желает тебя видеть, — покачал головой Ансельмо. — И просит, чтобы ты оставил ее в покое.

— Ты отдал ей рисунок? Она, конечно же, должна была понять!..

— Бернардино. Твою картинку я ей передал, но она сказала, что хотела бы положить всему этому конец. И ты должен уважать ее желание.

— Нет, я должен сам поговорить с ней!

Симонетта вновь сидела у окна и следила за дорогой. Она видела, как пришел отец Ансельмо, впустила его и молча выслушала. Ансельмо был ужасно огорчен тем, что она отвернулась от Бога, и выразил надежду, что вскоре снова увидит ее в церкви. Но, говоря так, он и сам понимал, что она не придет: столь сильным оказалось всеобщее осуждение любовников. И на обратном пути, когда миндальные деревья, словно прощаясь, махали ему ветвями, он думал о том, что, хотя образ Симонетты и будет отныне вечно с ним, в своей церкви ее самое он, возможно, никогда больше не увидит.

Глядя в окно, Симонетта видела и то, как вскоре после отца Ансельмо заявился и Бернардино. Она встала, держа в белой руке рисунок, сделанный им на тонком пергаменте, и даже на таком расстоянии ухитрилась посмотреть ему прямо в глаза, хотя лицо его видела нечетко. Он, точно зверь в клетке или запутавшаяся в черной паутине муха, казался как бы перечеркнутым по-зимнему голыми ветвями живой изгороди из розовых кустов. Симонетта сознательно отвернулась от окна, чтобы художник не успел заметить, как она плачет, и смяла в руке его подарок. Когда же она снова повернулась и посмотрела на дорогу, Бернардино там уже не было, и она одновременно и обрадовалась этому, и страшно расстроилась.

Бога Симонетта и вправду сейчас избегала, а вот к Бернардино подойти попросту не решилась. Не могла она достигнуть счастья таким дешевым способом! Да, она его любила, но отдаться ему пока ни за что не хотела — не могло быть хорошего конца у такого начала! Она могла забыть даже Бога, но только не Лоренцо. И не тот позор, который сама же навлекла на себя в церкви.

Теперь Симонетта осталась совершенно одна. Рафаэлла, заливаясь слезами, объяснила ей: Грегорио потребовал, чтобы она вместе с ним немедленно покинула виллу Кастелло, пригрозив, что иначе они никогда больше не увидятся. И Симонетта, разумеется, отпустила любимую служанку. Хоть она и была в ужасе от тех обвинений, которые выдвинул против нее Грегорио, но не смогла бы сказать, что он не прав. Ее дважды разлучили с любимым мужчиной: один раз — смерть, другой раз — люди, и она не могла и не хотела заставлять так же страдать и Рафаэллу, а потому сказала служанке, что та может уйти.

Симонетта прежде думала, что нет боли сильней, чем та, что была вызвана гибелью ее любимого мужа. Ей, однако, суждено было узнать, как сильно она ошибалась. Потерять Бернардино еще до того, как их любовь сумела хотя бы немного расцвести, оказалось бесконечно трудно, и размышления об этом делали ее вину тяжелее, а боль — сильнее. Симонетта прекрасно понимала, что если бы хоть раз встретилась с художником теперь, позволила бы ему заговорить с нею, то сама бросилась бы в его объятия и они окончательно загубили бы свою жизнь, предавшись тайной разрушительной страсти. Но даже утрата ею веры в Бога не могла освободить ее от определенных моральных правил и обязательств. Она по-прежнему твердо знала, что хорошо, а что плохо, хоть и мечтала о том, чтобы никогда этого не знать. В своем пустом холодном замке она согревалась лишь теплом собственного горячего сердца и обвиняющими воспоминаниями о поцелуях Бернардино, особенно когда огонь в очаге потухал. Впрочем, Симонетта одинаково сильно дрожала как от холода, так и от этих воспоминаний. Бродя по замерзшим миндальным рощам, она с грустью смотрела, как облетают листья с деревьев, которые ей удалось спасти от топора, и понимала, что так или иначе, но вскоре ей придется покинуть это поместье. Денег за работу натурщицей она больше не получала, а Манодората не появлялся у нее с тех пор, как в церкви случилось то ужасное происшествие. Впрочем, Симонетта и не рассчитывала на помощь столь уважаемого человека, хоть он и принадлежал к иной вере и посещал синагогу, а не тот храм, который она запятнала недостойным поведением. Опасаясь насмешек со стороны жителей Саронно, Симонетта продолжала держаться в стороне от всех и не осмеливалась выйти в город и добраться до ворот с шестиконечной звездой, за которыми жил Манодората.

Но оказалось, что она недооценила своего нового друга. Откуда ей было знать, что человек, всю жизнь подвергавшийся насмешкам и издевательствам, способен подставить вторую щеку? Она не понимала, что те, кого подвергают многолетнему осмеянию, сперва долго думают, прежде чем тоже прибегнуть к насмешкам. Как не понимала она и того, что жестокое осуждение, которому ее подвергли земляки-христиане, является для Манодораты наилучшей рекомендацией.

Симонетта снова сидела у окна, глядя на дорогу. Увидев, как Манодората в меховом плаще, похожем на медвежью шкуру, поднимается по тропе к вилле Кастелло, она испытала такую радость и благодарность, что стремглав сбежала вниз на террасу и первой протянула ему в знак приветствия обе руки. Вряд ли она заметила, что этот ее жест словно повторил движение замерзших ветвей миндаля, тоже как бы потянувшихся к Манодорате своими темными пальцами.

Когда Бернардино впервые ступил в часовню миланского монастыря Сан-Маурицио, ему показалось, что он попал в тюрьму.

Это впечатление возникло у него еще утром, когда он, переодетый в монашеское платье, въезжал на скромном муле в городские ворота. Стражник, охранявший эти просторные, сохранившиеся со времен Древнего Рима ворота Порта Тичинезе, только махнул ему рукой, требуя, чтобы он поскорей проезжал, и не задал ни одного вопроса, так что Бернардино, набравшись наглости, даже благословляющим жестом перекрестил городских стражников. Но когда их пики снова скрестились — уже у него за спиной, — ему показалось, что он угодил прямо в ловушку. Милан был закрытым городом, вокруг него вились бесконечные четки тщательно охраняемых стен и ворот. Впрочем, с точки зрения архитектуры это был почти идеальный город: его улицы словно стремились продемонстрировать всему миру свое великолепие и значимость, длинные, широкие, с массивными зданиями из серебристого камня, на таких улицах нелегко было бы остаться незамеченным, не то что в лабиринте узких улочек старых средневековых городов. Гражданская утопия, столица Ломбардии была приспособлена для жизни богатых придворных, а не истерзанных чумой крестьян, согнанных сюда из родных мест. Бернардино ехал мимо изящной римской колоннады Сан-Лоренцо, прячась в холодной тени массивной приземистой базилики, носившей имя того же святого, и думал о том, что при всем блеске и новизне своей архитектуры, при всей широте улиц и перекрестков Милан в душе остается прежде всего городом античным. Римские корни чувствовались здесь во всем, новое шло рука об руку со старым, прошлое и настоящее занимали в жизни столицы Ломбардии одинаковое место, но в любом случае, это были великолепие и цивилизация, явно опередившие свое время. За шиворот Бернардино заползал утренний холодок, и он, передернувшись, плотнее запахнул сутану. Бледные лучи солнца еще не успели проникнуть на улицы Милана, и многочисленные архитектурные чудеса этого города выглядели пока довольно невыразительными, словно окоченели за ночь. Даже чудесный, выстроенный в стиле высокой готики собор Дуомо с целым лесом серебряных шпилей показался Бернардино похожим на ложе, утыканное гвоздями и созданное специально для того, чтобы его мучить. Он хорошо знал Милан, поскольку провел здесь немало счастливых лет в студии Леонардо, прежде чем тот взял его с собой во Флоренцию, а потом знакомство их прервалось, вызванное его венецианской ссылкой. Но сейчас Бернардино не испытывал никаких теплых чувств к этому городу, который некогда считал почти родным. Возможно, это было связано и с тем, что Леонардо несколько лет назад умер и больше уже не мог приветствовать здесь любимого ученика. А может, никакой иной город, кроме Саронно, уже не казался ему родным домом. Симонетта — вот та единственная гавань, к которой стремилось его судно, его причал был там, где была она, а сейчас он просто сорван с этого причала, и его носит по волнам, пока он не угодит в сеть. Впрочем, возможно, он туда уже угодил. Бернардино и впрямь чувствовал себя омаром, попавшим в горшок. И сколь бы ни был красив этот горшок и великолепен тот очаг, на который его вот-вот поставят, значения это не имело: как ни крути, а из ловушки не выбраться.

И все же далеко не все в этом городе казалось столь великолепным. К вечеру, пятками подгоняя усталого мула, Бернардино поднялся по Корсо Маджента к тому месту, где вроде бы должны были находиться монастырские ворота, однако, не обнаружив там ничего подобного, въехал в скромные воротца небольшого каменного здания, уверенный, что заблудился, перепутав наставления Ансельмо. Войдя затем в некое странное, почти кубическое помещение, он поразился, до чего там холодно и темно. Но стоило его глазам привыкнуть к полумраку, как он догадался, что стоит в предназначенной для мирян прихожей монастыря, а иллюзия кубического пространства создается высокой перегородкой, скрывающейся в темноте и почти достигающей ребристого сводчатого потолка. Открытое пространство над перегородкой свидетельствовало о том, что за нею имеются и другие помещения. Высоко над полом в стенах тянулись маленькие круглые окошки в местном стиле, столь любимом Лодовико Иль Моро, и свет проникал в помещение только через эти окошки. Бернардино сделал несколько шагов вперед, и каждый его шаг сопровождало гулкое эхо. Он внимательно осмотрел стены, которые ему предстояло расписывать, обнаружив между панелями две почти незаметные маленькие решетки и плотно закрытую дверцу. Похоже, только через эту дверцу и можно было попасть в прочие помещения монастыря. Пока он осматривался, дубовые двери, через которые он только что вошел, с грохотом захлопнулись под яростным порывом ветра, и художника охватило безысходное ощущение, будто он угодил в темницу. Чувствуя себя настоящим узником, Бернардино стал нервно искать какой-нибудь выход и наконец обнаружил в боковой стене одного из темных приделов, опоясывавших центральный неф, открытую дверь, за которой виднелось довольно просторное помещение, тоже прямоугольной формы, хотя и несколько вытянутое. Бернардино прошел туда, остановился посредине, под сводчатым потолком, и, крутя головой в разные стороны, стал осматривать пересекавшиеся над ним потолочные балки. Высокие пилястры уходили куда-то во тьму, и над ними некий художник, трудившийся здесь прежде, в порыве энтузиазма, значительно превосходившего его умение, изобразил «небеса» — золотые звезды на темно-синем фоне, — и теперь Бернардино казалось, что эти звезды кружатся у него над головой в насмешливом хороводе. Впрочем, впечатление, что он в темнице, прошло, но и свободы он пока еще не чувствовал. Просто эта чересчур яркая роспись и царивший в здании холод создавали ощущение, что находится он не внутри, а снаружи монастыря.

Честно говоря, по-настоящему тепло ему не было с тех пор, как Симонетта разомкнула тогда свои объятия. Весь дрожа от холода и усталости, Бернардино тяжело плюхнулся на ближайшую скамью и уронил голову на руки: он испытывал настоящий ужас перед тем, что ему предстояло здесь сделать. И зачем только он на это согласился? Разве он, чувствуя себя совершенно мертвым внутри, сможет оживить это место с помощью кисти? А ведь расписывать ему придется два центральных нефа и бесчисленные боковые часовни! Ответит ли ему кисть, когда он снова возьмет ее в руки, или же его связь с искусством исчезла вместе с утраченной любовью? И где, черт побери, все эти монахини?! Он замерз и устал до потери сознания. Из-за навалившейся на него чудовищной усталости ему хотелось лечь прямо на ледяной каменный пол и уснуть.

Но лечь Бернардино никак не мог. Первым делом — если он намеревается оправдать те деньги, которые ему уже заплатили, — он должен написать портреты своих новых хозяев. Как, собственно, делается всегда. Везде, каким бы святым ни было место, которое он расписывал, его наниматели первым делом настаивали, чтобы прежде всего он запечатлел на стенах именно их лица — прежде Богородицы, прежде святых, прежде самого Иисуса Христа! Вот и сегодня он заранее прихватил с собой уголь и мелки, мерные палки и крепежные веревки, поскольку сразу же намеревался приступить к портрету Алессандро Бентивольо, одного из самых знатных представителей миланской аристократии и отца его друга Ансельмо.

— И как же ты будешь теперь?

Симонетта и Манодората сидели в подвале на полу возле пустой сокровищницы. Место было далеко не самое уютное: холодно, весь пол усыпан миндальной скорлупой, но Манодорате явно хотелось уединения и полной безопасности. Собственно, он первым здесь и уселся, скрестив ноги, как мавр, и Симонетта, снова облаченная в охотничий костюм Лоренцо, последовала его примеру, с удивлением обнаружив, что поза эта на редкость удобна.

— Не знаю, — вздохнула она.

Манодората потупился, помолчал и снова спросил:

— Значит, этот художник, Луини, уехал? — Звучало это скорее как утверждение.

— Да. Уехал, — подтвердила Симонетта, очень стараясь, чтобы голос у нее не дрогнул и не сорвался.

Манодората с важным видом кивнул. Она понимала, что ей нет нужды что-то ему объяснять или спрашивать, откуда ему известно о происшествии в церкви, к которой он не имеет ни малейшего отношения. Симонетта знала, что судить ее Манодората никогда не станет. Он ведь сам уверял ее, что она непременно полюбит снова, и оказался прав. Хотя и не предупредил, что это будет куда больнее, чем в первый раз. Его серые глаза были так похожи на те, другие глаза, но все же были совсем не такими: в них словно читались слова сочувствия и понимания.

— Это хорошо, что он уехал, — промолвил после долгого молчания Манодората. — Кардинал — человек мстительный. Его жажда мщения не знает пределов. Он умеет ненавидеть и выжидать.

Симонетта плотнее закуталась в плащ, от его слов, точно холодом, повеяло угрозой.

— А ты, синьор, хорошо знаешь этого человека?

Манодората вздохнул как-то обреченно, так в последний раз вздыхает ветер в парусах, прежде чем они окончательно опадут.

— О да! Ведь это он отнял у меня руку. — Глаза Манодораты расширились, словно от боли. — Да, — продолжал он, — поистине для каждой истории свое время, теперь, видно, пришло время и для этой. Тебе, синьора, следует знать, что со мною тогда случилось. — Манодората поднял с пола подгнивший орех миндаля и ловко очистил его, действуя одной рукой и не переставая говорить. — В Толедо три года назад кардиналом был Габриэль Солис де Гонсалес. И он же стал создателем и верным служителем некой новой организации, которая называлась «Святая палата».

Судя по выражению лица Симонетты, это название ей ничего не говорило, и Манодората пояснил:

— У нее есть и другое, официальное название: инквизиция.

Показалось ей это или же Манодората невольно понизил голос, произнося это внушающее ужас слово?

— Толедо — мой родной город, — продолжал он. — Я там вырос, стал банкиром и ростовщиком, пользовался самой доброй репутацией. К тому времени, о котором пойдет речь, я уже женился на Ребекке, а Илия и Иафет были еще совсем маленькими. — Манодората улыбнулся этим воспоминаниям, но улыбка быстро исчезла с его лица. — Мы очень любили друг друга, но мир вдруг нас возненавидел. Нас заставили перебраться жить в Худерию — это такое особое место, которое венецианцы называют гетто.

«Вроде нашей Еврейской улицы в Саронно», — подумала Симонетта.

— Но этого им показалось недостаточно. Согласно новым законам инквизиции, я должен был либо обратиться в христианство, либо покинуть страну.

Симонетта охнула. Она и представить себе не могла, как же он должен был страдать, когда его заставляли пойти на такой шаг. Манодората, услышав ее вскрик, сказал, словно оправдываясь:

— Да уж, тут мне нечем гордиться. Хоть я и согласился принять христианство, но это было как бы напоказ, дома мы продолжали отправлять наши религиозные обряды. Но пойми, мне необходимо было как-то защитить свою семью и свой дом!

Симонетта в полумраке подвала протянула руку и коснулась его плеча.

— Ты ошибаешься на мой счет, — сказала она, — если думаешь, что я тебя осуждаю. Я осуждаю только тех, кто силой заставил тебя сделать такое.

Манодората кивнул, помолчал немного и снова заговорил:

— Они заставили нас дать мальчикам христианские имена, и мы выбрали имя Евангелиста для Илии и Джован Пьетро — для Иафета, поскольку эти имена, по крайней мере, были созвучны их собственным. Мы пытались жить как христиане и казаться таковыми для внешнего мира, однако нас по-прежнему подвергали насмешкам и издевательствам. Нас называли marranos. Свиньи. — Манодората сокрушенно покачал головой. — Но Инквизиции и этого оказалось мало. Меня арестовали и подвергли допросу. И сделал это тот самый человек, который теперь ищет твоего, синьора, возлюбленного. Габриэль Солис де Гонсалес. Он тогда пользовался особой милостью у Святой палаты, поскольку занимал самую жесткую позицию в отношении моего народа.

Теперь уже Симонетта сокрушенно покачала головой, думая: какая злая судьба принесла сюда этого кардинала? Почему он опять оказался на пути того, кому и так принес немало горя и страданий? Однако у нее не хватило времени поразмышлять над тем, отчего это наш земной шар оказался так мал, ибо снова зазвучал голос Манодораты с характерным скачущим акцентом, похожим на зловещий прибой:

— Мне было предложено доносить на других представителей моей расы, на тех, кто тоже перешел в христианство, прикрывая им, точно маской, свое иудейское вероисповедание. И вот тут я понял, что достиг конца того страшного пути, на котором мне пришлось — ради спасения своей семьи — отказаться не только от большей части собственных убеждений и верований, но и от собственного достоинства. Я понимал, что, предав свою веру, я лишился места в сердце и лоне Авраамовом. Но я сделал это на свой страх и риск. Я сам все для себя решил, но решать за других я права не имел. И, посмотрев в его бледные дьявольские глаза, я сказал, что никогда не стану делать то, о чем он просит. — Манодората помолчал, прежде чем досказать страшный конец этой истории, а потом произнес резко и отчетливо, словно отрубая мечом каждое слово: — И тогда они сожгли мне руку.

Симонетта затаила дыхание.

— Я помню жуткую вонь моей горящей плоти и то, как все ярче разгорались глаза Гонсалеса, они пылали ярче того огня, который пожирал мою руку. Меня отпустили только потому, что поняли: я все равно никогда ничего им говорить не буду. Но однажды ночью ко мне пришел мой друг Абиатар и предупредил меня, что кардиналу мало моей руки, ему нужна моя жизнь. Он и отпустил меня только потому, что надеялся с моей помощью выследить других богатых евреев. И мы уже на следующий день сели на корабль, направлявшийся в Геную. А когда мы высадились на итальянский берег, я попросил флорентийских мастеров сделать мне руку из золота, словно бросая вызов своему прошлому. А потом мы поселились в Саронно, в этом тихом месте, надеясь, что здесь к нам, может быть, отнесутся более терпимо. Так оно сперва и было.

Симонетта была потрясена до глубины души.

— Неужели ты, синьор, называешь терпимым отношением то, что испытал здесь?! — воскликнула она. — Ведь даже я сама… — она не договорила.

— Слова? — На устах Манодораты мелькнула тонкая усмешка. — Оскорбления? Плевки невежественных людей? Милая синьора, подобные вещи не способны по-настоящему ранить. Для таких, как я, терпимое отношение — это когда ты можешь прожить день без побоев и сломанных костей. Когда ты возвращаешься домой и дом твой цел, а не объят пламенем. Когда ты видишь, что собственность твоя цела, а не украдена, что твоя жена и дети могут спокойно пройти по улицам и их никто не оскорбит и не изнасилует. Да, я считаю, что в Саронно к нам относились вполне терпимо. До того дня, пока злой ветер не принес сюда этого кардинала, который снова встал на моем пути.

— Как? — Симонетта сдвинула брови. — Неужели он все еще здесь?

— Не он, — коротко усмехнулся Манодората. — Он вернулся в свой миланский дворец, к роскошной и покойной жизни, но вонючий след после себя оставил. Занимаясь поисками твоего друга, он выяснил, где мы живем и чем занимаемся, а также убедился, что немало евреев живет и работает в его епархии. Не сомневаюсь, он не даст нам здесь надолго задержаться.

Симонетта молчала. Похоже, теперь они оба стали изгоями. Она хорошо помнила, как смеялись над ней жители города, когда на прошлой неделе она бежала, точно слепая, по улицам, а один или двое даже плюнули ей под ноги. До сих пор она просто не могла понять, что каждый день приходится терпеть Манодорате, теперь ей многое стало ясно.

— В общем, я пришел, чтобы сказать тебе все это, синьора, — прервал ее размышления Манодората. — И если ты решишь остаться здесь, мы бы успели кое-что предпринять, дабы тебя обезопасить. Ибо я, возможно, вскоре уже не смогу помогать тебе.

— Неужели… Не хочешь же ты сказать, что Гонсалес станет тебе вредить?

Манодората, разумеется, именно это и имел в виду, но все же попытался ободрить Симонетту:

— Разумеется, нет. Он же не знает, что здесь живу именно я. Скорее всего, он попытается отнять собственность у моих соотечественников, евреев, или же помешать нам заниматься здесь торговлей. Итак, — в голосе Манодораты зазвучали деловые нотки, — наш разговор завершил полный круг. Скажи, ты намерена здесь остаться?

Симонетта, точно завороженная, не сводила глаз с миндального орешка в руках Манодораты. Этот орех, казалось, воплощал для нее все семейство Лоренцо, ставшее и ее собственным, всю ту жизнь, которая некогда была такой счастливой здесь, на вилле Кастелло.

— Да, — сказала она, и следующие ее слова прозвучали как эхо того, что она говорила ему год назад: — Мне больше некуда идти. И ты, синьор, лучше кого бы то ни было знаешь, на что способен человек, чтобы сохранить свой родной дом.

— Хорошо, — понимающе кивнул Манодората. — Тогда завтра я пришлю сюда целую толпу работников-евреев, которые принесут с собой топоры и вырубят все эти миндальные рощи. А землю мы возделаем и превратим в плодородные поля. Я знаю арабские приемы возделывания почвы, а также знаком с севооборотом, и мы, поочередно сменяя те или иные культуры, сделаем так, что все поля каждый год будут давать приличный урожай.

Симонетта молча кивнула, и Манодората, зашвырнув орех куда-то в темноту, встал и собрался уходить.

Орех, отлетев, со звоном стукнулся в темноте обо что-то стеклянное, и собеседники вопросительно переглянулись. Симонетта, с некоторым трудом поднявшись с пола, неслышной тенью скользнула в темный угол и вскоре вновь появилась оттуда, держа в руках некое странное устройство, состоявшее из бутылей, соединенных трубками. Манодората нырнул в тот же темный угол и обнаружил там жаровню и медный поднос.

Симонетта в изумлении поставила неведомый прибор на пол и спросила:

— Что это может быть?

— Обыкновенный перегонный куб! — рассмеялся Манодората. — Кто-то варил здесь весьма крепкое зелье! — Он обнюхал одну из бутылей. — Ага, граппа! А здесь? — Он содрал пробку с горлышка глиняной амфоры, понюхал и тут же отпрянул, словно ему что-то ударило в нос: — Да это, пожалуй, коньяк!

— А как эта штуковина действует? — Симонетта рассматривала старинное устройство. Оно было холодным и липким на ощупь.

— Это очень древнее искусство, но, к сожалению, мне почти не знакомое. Впрочем, принцип, по-моему, заключается в том, что вот сюда помещается сок с мякотью…

— Сок из чего?

— Крепкие напитки можно делать из чего угодно. Граппа, этот дьявольский напиток, например, делается из виноградных косточек, которые нагревают снизу, пока не начнет конденсироваться влага… и не пройдет вот через этот фильтр…

— Но как эта штука здесь очутилась? Это уж точно не Лоренцо! Он любил только вино.

— Я бы, пожалуй, спросил об этом его оруженосца, — сухо усмехнулся Манодората. — Судя по его виду, он всегда был изрядно навеселе.

Симонетта, наверное, тоже улыбнулась бы, но события последней недели и то, как жестоко Грегорио обвинял ее, публично раскрывая все ее грехи, были еще слишком свежи в памяти. Взяв в руки амфору, она хотела было отбросить ее прочь, но Манодората успел схватить Симонетту за запястье.

— Я, конечно, не врач, синьора, но на твоем месте я бы лучше прихватил эту бутылку с собой в спальню и там выпил, чтобы хоть одну ночь как следует выспаться. Ты ведь толком не спала с той самой злополучной мессы, если не ошибаюсь?

Да, это действительно было так. Спать Симонетта не могла, потому что все время думала о Бернардино и о том, как заставила его уйти. Пока она размышляла об этом, Манодората потихоньку ушел, и она, оставшись в одиночестве, долго смотрела на амфору и недоуменно пожимала плечами, прежде чем все-таки взяла ее и понесла к себе в спальню. Но, уже поднимаясь по лестнице из подвала, она вдруг остановилась, обернулась, и то миндальное ядрышко, которое сперва очистил, а потом отшвырнул Манодората, вдруг звездочкой сверкнуло в темноте… Симонетта снова спустилась вниз, поставила амфору на пол и, встав на колени, стала искать это ядрышко, заодно собирая другие орехи. И, занимаясь этим, впервые с того злополучного воскресенья Симонетта позабыла о своем ноющем сердце.

У нее появилась некая идея!

Нонна сидела в новом кресле-качалке у очага, покачиваясь на изогнутых полозьях и удивляясь удобству, какого никогда не испытывала. Молодой мужчина, которого она уже считала родным, задумчиво смотрел на нее, одной рукой обхватив себя за талию, а на вторую удобно пристроив подбородок. С пояса у Сельваджо свешивался кусок грубой ткани для полировки — почти так же опоясывало его и то голубое знамя, когда Нонна с Амарией его нашли. Некоторое время он, прищурившись, изучал свое изделие, потом спросил:

— Ну что, удобно тебе?

— Восхитительно! — Это была совершенно искренняя похвала, и Нонна улыбнулась, показывая немногие оставшиеся зубы.

Сидеть в этом кресле и впрямь было восхитительно. Как восхитительными казались ей и те новые балки, которыми Сельваджо укрепил их низкую кровлю; светлая, почти белая, кедровая древесина балок так и сверкала в свете очага, и на ней поблескивали липкие капли янтарной смолы. И двери у них в доме теперь были новые и прочные! А старые оконные переплеты, пропускавшие все сквозняки на свете, исчезли без следа! Сельваджо даже пристроил к домику террасу, выходившую прямо на их крошечный дворик, где деловито скребли землю куры. Он вообще постоянно возился с деревом: то собирал хворост в лесу, то рубил дрова, то занимался какими-то очередными прикидками по переустройству их жилища и воплощением своих идей в жизнь. Чудеса так и сыпались у него из рук, он создавал их с неким таинственным образом обретенным умением, которое, как казалось Нонне, не посрамило бы и самого святого Иосифа, отца Господа нашего и первого из всех плотников. На лице Сельваджо наконец расцвела улыбка. Он наслаждался этим моментом окончательного завершения работы и искренней благодарностью Нонны, которая ласково кивала ему, покачиваясь в удобной качалке.

Да, этот парень оказался для них настоящим даром Божьим, и Нонна теперь была вынуждена признать то, чего не понимала прежде, постоянно сравнивая Сельваджо с Филиппе, ибо ей казалось, что сын ее возродился в этом юноше. «Дикарь» вел себя значительно лучше, чем ее дорогой покойный сынок, он вообще оказался очень хорошим человеком. Например, память упрямо подсказывала Нонне, что Филиппо, оставаясь дома, в лучшем случае тупо сидел у огня, вытянув длинные ноги, а потом уходил играть в карты или кости с цыганами, которые после захода солнца обычно собирались под арками Понте Коперто. Филиппо вообще предпочитал проводить свободное время не с матерью, а в обществе этих цыган, возле их костров, хотя городская община давно уже запретила им жечь костры под мостом. У цыган всегда имелись и кости, и сладкое вино, и смуглые девушки, и скрипки, и Филиппо с удовольствием там развлекался, особенно не засиживаясь у материнского очага. Теперь же вечера стали для Нонны самым любимым временем суток. Ах, как приятно ей было подолгу сидеть у огня с Амарией и Сельваджо и наслаждаться теплом очага и своим дружным семейством!

Да и кроме этого причин для радости у нее хватало. Например, недели две назад Сельваджо вдруг обнаружил, что умеет писать. Сидя вечером вместе с Амарией у огня, он вытащил из огня обгоревшую веточку и стал писать на краю камина разные буквы, да так четко и красиво, что стало ясно: он получил образование и, похоже, неплохое. Впрочем, больше всего он обрадовался тому, что теперь сможет научить и Амарию читать и писать, уж очень ему хотелось как-то отблагодарить девушку за то, что она вернула ему дар речи. Однако во время занятий с нею Сельваджо по-прежнему испытывал некое неясное беспокойство. Пока Амария старательно вырисовывала те самые буквы, которые совсем недавно учила его произносить вслух, Сельваджо одолевали бесчисленные вопросы. Откуда он все это знает? Кто научил его писать? Может, он раньше был писцом или нотариусом? А может, школьным учителем?

Во всяком случае, учителем для Амарии он оказался неплохим. Вскоре она уже начала читать, и Нонна, увидев, как быстро развиваются события, принесла из своей спальни фамильную Библию. Сама старушка, разумеется, не могла прочесть текст, написанный на латыни, зато Сельваджо, наугад открывая старинную Книгу, любой текст разбирал мгновенно. Когда он читал им вслух, голос его все еще звучал несколько хрипловато, но речь стала вполне гладкой и правильной, хотя порой мысли его и опережали язык, лишь недавно снова выучившийся произносить слова.

«Блажен всякий, боящийся Господа, ходящий путями Его! Ты будешь есть от трудов рук твоих, блажен ты, и благо тебе! Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем, сыновья твои, как масличные ветви, вокруг трапезы твоей. Так благословится человек, боящийся Господа! Благословит тебя Господь с Сиона, и увидишь благоденствие Иерусалима во все дни жизни твоей. Увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиль!»[42]

Попробуй, попробуй, попробуй…

Симонетта зажмурилась и даже уши заткнула. На эту ночь, на одну лишь единственную ночь она заставила умолкнуть свою неутолимую душевную боль. Сегодня ночью она не желала вслушиваться в шелест листвы, чтобы вновь услышать голос Бернардино, шепчущий ей что-то, как тогда, в тот последний раз, когда они вместе шли в сумерках через миндальную рощу. Сегодня она не хотела и не пыталась разглядеть его профиль в очертаниях темного облака на фоне пылающего яркими закатными красками неба. Нет, сегодня Симонетта решительно поднялась из подвала, прошла на кухню, зажгла свечу и, усевшись за чисто выскобленный стол, стала внимательнейшим образом изучать стоявшее перед ней устройство. Она решила, что сегодня ночью главным советчиком и проводником ей будет служить собственный язык — точнее, чувствительные бугорки на кончике языка.

Для начала она по частям перенесла из подвала на кухню перегонный куб. Медный скелет аппарата, каждую запыленную бутыль или медную трубку она несла, бережно прижимая к себе, словно младенца. Затем она снова собрала устройство и тщательно протерла его мягкой замшей, смоченной в подкисленной уксусом воде, с восхищением замечая, как восхитительно заблестели красноватые бока медного сосуда, казавшегося теплым на ощупь, как красиво стало переливаться зеленоватое стекло бутылей. Наконец можно было приступать к опытам. Симонетта налила в медный котелок граппы, добавила туда воды и немного старинного бренди. Затем взяла свечу и зажгла в жаровне огонь. Когда жаровня нагрелась, жидкость в котелке закипела, забулькала, и по комнате распространился сильный запах спиртного. Тогда Симонетта добавила в жидкость горстку очищенных от кожицы миндальных ядер, белых, сверкающих и твердых, как кость. Когда дистиллят осел блестящими каплями на стенках, а потом стал медленно стекать в сосуд, она осторожно попробовала получившийся продукт. Увы, в этой жидкости чувствовался только вкус граппы и бренди, но ничего больше. Тогда Симонетта достала пестик и ступку и старательно растерла миндальные ядра, завернув их в кусок чистой льняной материи. Потом отжала образовавшуюся кашицу и добавила несколько капель получившегося свежайшего миндального масла в тот же медный котелок. Затем подлила туда воды и вновь вскипятила молочно-белую взвесь. Теперь после кипячения запах миндаля чувствовался уже вполне отчетливо.

Симонетте не нужно было слушать звон церковных колоколов, чтобы узнать, который сейчас час — три, пять или уже пробило Повечерие. Сейчас у нее не было необходимости ни слышать, ни видеть то, что творилось вокруг, сейчас она полностью полагалась на свои вкусовые рецепторы, когда они говорили ей, например, что нужно добавить еще ореховой кашицы, и она добавляла в варево еще растертых орехов, потом еще и еще. Движения ее стали какими-то лихорадочными. Она чувствовала, что торопит рассвет. Подтянув к себе книгу для записи приходов и расходов, Симонетта заточила кухонным ножом новое перо, обмакнула его в чернила и старательно записала все то, что уже успела сделать. Ее аккуратный ученический почерк становился все более неровным и небрежным по мере того, как церковные колокола отсчитывали час за часом в преддверии утра, потому что работа все еще не была завершена. Покончив с записями, Симонетта встала и начала бродить по кухне, наобум открывая горшки и кувшины Рафаэллы, доставая оттуда различные пряности и травы и добавляя их в свое варево. В старинной инкрустированной шкатулке она обнаружила кусок коричневого сахара — настоящий деликатес, который ей некогда принес в подарок кто-то из богатых гостей. Сахар она тоже бросила в котелок и некоторое время любовалась тем, как этот коричневый окаменевший кусок превращается в золотистую карамель, приобретает медовый оттенок, а потом исчезает, полностью растворившись и сообщив прозрачной жидкости чудесный цвет темного янтаря и сладкий запах. На этот раз вкус у получившегося пьянящего напитка оказался весьма интересным — сладким и горьким одновременно.

И все-таки это было еще не то, что требовалось Симонетте.

Она чуть ли не с рождения знала толк в винах, немало их перепробовала с тех пор, как ей еще в младенчестве давали сосать медовый рожок, обмакнутый в венецианскую марсалу. А уж когда она стала замужней дамой, Лоренцо значительно расширил ее познания в этой области. Чего она тогда только не перепробовала: всевозможные вина, различные сорта пива и бренди, граппы и лимончелло. Их винный погреб ломился от вин, там были собраны наилучшие напитки Ломбардии и других провинций, красное вино саселла и фруктовое вино грумелло из Вальтеллины, красные вина из Валькалепьо и белые из Ольтрепо Павезе, Сан-Коломбано из Лоди и розовое чиаретто с западных берегов озера Гарда. Симонетта хорошо знала, какой именно вкус приятнее всего для языка, и старательно искала его. Всю ночь она трудилась, призывая на помощь святых отцов, создавших шартрез. Эти монахи именем Господа не только изготавливали, но и прекрасно очищали свой знаменитый зеленоватый ликер. В ту ночь она чувствовала себя сестрой арабских кочевников, которые в пустыне искусно дистиллировали крепкую сладкую араку. Снова и снова пробовала она сваренный ею напиток, пока у нее не начала немного кружиться голова, органы чувств уже отказывались что-либо воспринимать, а взгляд не мог ни на чем толком сосредоточиться. Но стоило ей остановиться, и мысли ее, точно голуби в свою голубятню, тут же вернулись к Бернардино. И в этом одурманенном состоянии Симонетте отчего-то показалось, что напиток, который она сейчас готовит, предназначен именно ему, потому она и старается вложить в него всю душу. Выйдя из дома в благоухающую ночь, она в темноте наугад сорвала несколько абрикосов с нежной, пушистой, как у мышонка, шкуркой, еще хранившей дневное тепло. Она решила, что абрикосы добавят ее напитку сладости, той оглушительной сладости, которую она ощутила в обжигающем поцелуе Бернардино, когда он поцеловал ее тогда — единственный раз в жизни! Но затем, подумав, добавила в варево еще две штучки гвоздики из китайского кувшина, два маленьких черных гвоздика, черных, как его волосы, и таких же горьких — если их разжевать, конечно, — как ее воспоминания о том, как он уходил от нее, постепенно исчезая среди холмов. Очищая самое зеленое яблоко, какое только сумела найти, Симонетта смотрела на завивающуюся шкурку, выползавшую из-под ее пальцев, будто змей, соблазнивший Еву, и вспоминала о том, какой неожиданный поворот судьбы привел ее в объятия этого художника. Но когда она стала счищать с лимона желтую цедру, кислота обожгла порезы на косточках пальцев, словно наказывая их за ту ласку и страсть, с какой она зарылась пальцами в теплые волосы Бернардино и сама притянула к себе его лицо. И только тогда, когда она позволила воспоминаниям о нем помочь ей, когда соединила горечь и сладость, составлявшие самую суть их отношений, она действительно поняла: дело сделано. Симонетта отпила большой глоток только что созданного ею напитка и тут же постаралась записать точные пропорции, а также перечислить все ингредиенты, которыми воспользовалась. Голова у нее покачивалась и чуть не падала на стол, она почти касалась носом перепачканных чернилами пальцев, а когда сон окончательно сморил ее, прилегла прямо на желтоватые страницы своего гроссбуха. Последняя мысль ее была о том, как хорошо было бы разделить чашу этого напитка с ним. Они пили бы его и смеялись, и все это происходило бы в таком чудесном месте, где солнце ласково согревало бы их тела, и им обоим было бы так хорошо, как — она отлично это понимала — нигде и никогда быть не может.

Бернардино начинало казаться, что этот монастырь и есть его дом. В келье у него не было ничего, кроме кровати, распятия и Библии, но ему ничего больше и не требовалось. Рядом с Библией он положил «Libricciolo», альбом набросков, который подарил ему Леонардо и который он всегда возил с собой. Подобное соседство заставило его улыбнуться: поистине странные книги для чтения на ночь! Одеждой в монастыре ему служила простая ряса послушника из грубой коричневой материи, очень скоро покрывшаяся пятнами краски, но вполне удобная. А вот ноги, обутые в сандалии, у него постоянно мерзли, но вскоре он научился не обращать на это внимания. Келья Бернардино, находившаяся в южном крыле монастыря, выходила на аптечный огород — мирную лужайку, покрытую зелеными травами и душистыми растениями. В углу монастырского двора возвышалась круглая башня из красного кирпича, на нижнем этаже которой находился гербарий, а на верхнем, куда нужно было подниматься по узкой лесенке, имелась отлично подобранная библиотека. Мысли, с самого начала пришедшие Бернардино в голову, о том, что он находится в тюрьме, так до конца и не исчезли, прежде всего потому, что сестра Бьянка ясно дала понять: ему лучше совсем не выходить в город, если он хочет избежать встречи со своими преследователями. Кардинал и здесь был известен как человек в высшей степени мстительный, так что Бернардино вряд ли осмелился бы побродить по городу, где когда-то жил, впрочем, ему были совершенно безразличны здешние пейзажи. В юности он несколько лет провел в Милане, когда его учителя призвал туда смуглолицый герцог Лодовико Иль Моро, очарованный идеями Леонардо об идеальном городе будущего с автоматическими мостами, с приподнятыми над землей тротуарами и прочими механистическими фантазиями. Бернардино тогда трудился под руководством Леонардо над начальной стадией величайшего произведения мастера, носившего название «Тайная вечеря». На создание этой фрески в находившемся неподалеку от Милана монастыре Санта-Мария-делла-Грацие ушло более трех лет тяжкого труда, и потребовалось немало терпения не только со стороны добрых монахов, но и со стороны самого герцога. Зато впоследствии Бернардино вполне компенсировал свое вынужденное монашество жаркими сладостными ночами с добропорядочными и не слишком добропорядочными жительницами Милана. Но теперь весь его мир сосредоточился здесь, в Сан-Маурицио, и расписывал он ту стену, что делила центральный неф монастырской церкви на две половины: для простых прихожан и для монахинь. И как ни странно, у него ни разу не возникло желания после отбоя проделать дырку в стене и сбежать в город. Его тюрьма, если уж действительно считать этот монастырь тюрьмой, ему даже нравилась. Он успел неплохо узнать и даже полюбить своего главного «тюремщика», и ему было известно, что и остальные сестры отличаются благородным происхождением, прекрасным воспитанием и кротким нравом. Порой Бернардино начинало казаться, что он находится в королевском дворце или проводит лето в поместье какого-то знатного вельможи. Среди монахинь, например, было несколько представительниц семейства Сфорца, а также семейства Борджа и даже одна представительница семейства Эсте. Кастелянша, которая забирала в стирку рясу Бернардино, была из знаменитого рода Медичи. Причем ни одну из этих монахинь нельзя было назвать безобразной или некрасивой, ни одна не была скрючена болезнью или старостью. Среди них попадались и очень хорошенькие. Еще недавно Бернардино вполне мог бы соблазниться какой-то из этих красавиц или, по крайней мере, стал бы оплакивать невозможность поживиться подобной красотой. Но теперь в душе его жила лишь одна-единственная женщина, со всеми остальными он навсегда покончил, и если уж она не могла ему принадлежать, то и никакой другой ему не надо. Сейчас от женщин ему требовалась только дружба, и здесь, в Сан-Маурицио, Бернардино действительно обрел немало друзей, постепенно познакомившись с большинством монахинь. Сестра Уголин, заведовавшая гербарием, заваривала ему шалфейный чай, когда голова у него раскалывалась от многочасовой работы при тусклом свете свечей. Сестра Петрус каждое утро и каждый вечер приносила ему в келью еду и пиво, ибо мужчине не подобало есть в трапезной вместе с сестрами. Эта добрая старушка частенько присаживалась рядом с Бернардино, и они мирно беседовали, пока он ел какое-нибудь простое монастырское кушанье — макароны или мясо. Сестра Петрус любила собирать всевозможные истории, касавшиеся внешнего мира, их ей охотно рассказывали многочисленные нищие, приходившие к воротам монастыря просить милостыню. Особое пристрастие старая монахиня имела ко всяким ужасам, и Бернардино, машинально жуя, слушал, как она с упоением описывает недавнее весьма страшное по своей жестокости событие, когда известный распространитель чумы был заживо сожжен на пьяцца Ветра за базиликой Сан-Лоренцо.

— Именно Сан-Лоренцо! — восклицала сестра Петрус и смеялась, широко открывая беззубый рот и добродушно подталкивая Бернардино в бок. — Разве ты не видишь тут Божьего промысла? Ведь именно святого Лаврентия римляне зажарили до смерти на решетке, а он еще, насмехаясь над ними, просил перевернуть его на другую сторону, утверждая, что та сторона уже достаточно подрумянилась! Хотелось бы мне знать, пытался ли тот негодяй, что разносил дурную болезнь, просить защиты у святого Лаврентия, когда взошел на костер у стен этого монастыря?

Таким образом, Бернардино одновременно пробовал на вкус и еду, и новости, принесенные сестрой Петрус. Он улыбался и кивал старой монахине, которая, шамкая, все продолжала что-то рассказывать, но почти не слушал ее: судьба злополучного разносчика чумы интересовала его крайне мало.

Куда более реальными и увлекательными представлялись ему рассказы сестры Консепсьон, хранительницы монастырской библиотеки. Высокая, мужеподобная и пугающе умная, эта сестра весьма благожелательно отнеслась к Бернардино и позволила ему подниматься на верхний этаж красной башни, где он мог — в ее присутствии, разумеется, — любоваться книгами и сколько угодно рассматривать иллюстрированные жития всевозможных святых. Одна книга особенно привлекла внимание художника, показавшись поистине бесценной. Это была «Золотая легенда» Иакова Ворагинского.[43] В этой книге, которую он с наслаждением рассматривал в светлом, полном свежего воздуха скриптории, где тишину нарушал только скрип перьев, которыми усердно водили монахини, в этих текстах, написанных идеальным почерком, среди этих черных букв и ярких, переливавшихся всеми цветами радуги маргиналий, Бернардино обретал истинное вдохновение, столь необходимое ему для работы. Склоняясь в утреннем свете над книгой, он не уставал благодарить дорогого учителя Леонардо за то, что тот научил его читать, ибо теперь он благодаря этому смог немало узнать об истинной святости и понять, что же это такое. И каждый раз он вспоминал слова Леонардо: «Ты должен непременно научиться читать на латыни, Бернардино. Это язык всех тайн мира, как церковных, так и мирских». Среди жизнеописаний различных святых Бернардино отыскал историю святой Люсии, и, читая о злоключениях этой несчастной девственницы, о ее падении и превращении в уличную девку, он вспоминал о своей матери. Слезы так и жгли ему глаза, когда он читал о том, как Люсию лишили глаз, вырвав их из глазниц, но все же не мог сдержаться и насмешливо фыркнул, добравшись до того места, где рассказывалось о том, как Господь смочил вязанки дров в костре, на котором Люсию должны были сжечь. Дрова так и не удалось поджечь, поэтому несчастную не сожгли, решив попросту отрубить ей голову мечом.

— Могу ли я спросить, — раздался у Бернардино за спиной суховатый голос сестры Консепсьон, — что именно в этой книге сумело вызвать у тебя столь странный, неуместный смех?

Впрочем, смотрела монахиня не сердито, даже улыбалась, и он улыбнулся ей в ответ, хоть и не был уверен, что сумеет выразить свои чувства словами, не оскорбив при этом ее веру.

— Мне показалось… что это… Неужели ты, сестра, считаешь истинной правдой здесь написанное? Неужели веришь, что это Господь загасил огонь, уже пылавший под ногами у несчастной Люсии? А может, в тот день просто дождь шел?

— Ах да, Сиракузская мученица. — Голос Консепсьон шелестел, точно пересохшие страницы старинной книги. — Ты прав, ее спасло ненастье, но разве погоду творит не Отец наш Небесный? Разве не Он решает, идти ли дождю или светить солнцу?

— Но в таком случае, — пожал плечами Бернардино, — почему же Он не спас Люсию и от меча? И почему не пожелал спасти ее глаза?

— Порою Он отдает на муки ту или иную душу только для того, чтобы мы впоследствии могли извлечь уроки из ее страданий. Господь мог бы, разумеется, спасти Люсию от одной судьбы, но тогда ее неизменно постигла бы другая. А вот святая Аполлония, например, — и сестра Консепсьон, наклонившись, ловко перевернула перед Бернардино страницу книги, — сама прыгнула в костер, не желая поносить имя Христово.

— Она поступила так по собственной воле? — в ужасе переспросил Бернардино. — Ее не заставили?

Сестра Консепсьон так энергично покачала головой, что затрещал ее крахмальный черный апостольник.

— Она много страдала, попав в руки императора Деция[44] и его солдат: ей выбили все зубы и с мясом вырвали волосы. Такой ее часто и изображают — с вырванными прядями волос на окровавленной голове. Но в огонь она действительно прыгнула по своей воле. А когда вы, художники, рисуете на стенах часовен Аполлонию с выбитыми зубами или Люсию с вырванными глазами, то люди, видя, на какие страдания эти святые пошли ради веры, сами приходят к Богу.

Бернардино покачал головой.

— Ну а святая Агата? — спросил он, быстро перелистывая книгу, и золото ее обреза блеснуло в лучах солнца, падавших из узкого оконца. — Ей ведь груди отрезали! Груди! То, что составляет самую суть женщины-матери! Почему же Господь не спас эту несчастную от столь ужасной участи?

— Синьор Луини, — строго сказала монахиня и выпрямилась во весь свой немалый рост. — Господь не стал мстить тем, кто заставил страдать этих святых женщин. Ведь это тоже были люди. Это не Он, а люди подвергли их жестоким пыткам. Прошу тебя, синьор, пойдем со мной.

И библиотекарша, чуть спотыкаясь, неровной походкой, которая выдавала ее преклонный возраст, хотя об этом трудно было догадаться по ее внешнему виду, повела Бернардино по лестнице куда-то вниз. Вскоре они оказались во внутреннем дворе монастыря, и художник обернулся, чтобы посмотреть, куда показывает ему монахиня.

— Эта круглая башня, — начала сестра Консепсьон, — построена была отнюдь не для нашего монастыря. Ей куда больше лет. Здесь некогда размещался цирк, старый римский цирк, построенный еще в те времена, когда Милан превратился в столицу Западной Римской империи. Здесь, на этом самом месте, где мы с тобой сейчас стоим, а также там, где другие сестры читают священные книги и молятся Господу, где мы выращиваем овощи и целебные травы, была арена кровавых развлечений и смерти. Там забавлялись безбожники римляне, видя, как умирают другие. Люсия погибла по обвинению приспешников императора Диоклетиана, Агата — из-за преследований слуг императора Деция. Их подвергли пыткам и казни обычные смертные люди, язычники, бывшие в свое время могущественными царями и императорами. А эта самая башня стала впоследствии тюрьмой для первых христианских мучеников: святой Жервезы, святого Протаса, святого Набора и святого Феликса. На этой арене когда-то мчались по кругу колесницы и несчастные гладиаторы, надеясь спасти свою жизнь, сражались на потеху жестокому императору Максимиану.

— Максимиану? — Бернардино вздрогнул, услышав знакомое имя.

Сестра Консепсьон быстро глянула на него слезящимися от старости и бесконечной возни с книгами глазами.

— Да. А ты слышал об этом императоре?

— Слышал. — Бернардино помолчал, припоминая то, что аббатиса рассказывала ему о святом Маврикии. — Он замучил святого Маврикия и зверски убил шесть тысяч шестьсот его воинов.

Сестра Консепсьон улыбнулась, демонстрируя почти лишившийся зубов рот.

— Именно так, — подтвердила она и, шаркая ногами, направилась обратно к башне. — А ты уже кое-чему научился, синьор Луини, — на ходу, не оборачиваясь, похвалила она. — Ты явно набираешься знаний.

Да, знаний он здесь поднабрался. Вот и сейчас он вертелся во все стороны, как волчок, с изумлением глядя на монастырские стены и круглую кирпичную башню. Ему было безумно интересно. История святого Маврикия, рассказанная аббатисой и словно ожившая тогда у него перед глазами на стене часовни благодаря силе его воображения, теперь получила вполне реальное подтверждение. Этот древнеримский император действительно существовал, он дышал, жил и развлекался здесь, в этом самом месте, любуясь теми чудовищными жестокостями, которые у него на глазах творили его слуги. И в этом самом месте теперь воздвигнут монастырь в честь того человека, которого этот император убил. У Бернардино даже голова закружилась. Он прилег на траву и стал смотреть на тучные облака, что собирались у него над головой. В душе его явно происходили перемены. И он действительно кое-чему научился.

И чувствовал, что вопреки себе постепенно приходит к Богу.

— Аманте?

— Амаре?

— Амарецца?

Симонетта и Манодората сидели за столом лицом друг к другу, и каждый держал в руках китайскую пиалу со сладким янтарным напитком, то и дело его пригубляя. Они пытались выбрать название для изобретенного Симонеттой волшебного зелья.

— Итак, — сказала она, — начнем все сначала. «Мандорла» — так у нас называют миндаль…

— Очень похоже на мое прозвище.

— Верно. А почему бы нам действительно не назвать его «Манодората»? Если ты не против, конечно. Ведь если б не ты, этот напиток никогда и не был бы создан.

Манодората покачал темноволосой головой, и бархатный «хвост» шапки, свисавший ему на спину, завилял у него между лопатками.

— Нет, это не годится. Ни в коем случае! Меня достаточно хорошо знают в здешних местах, и ты не получишь никакого дохода, подобным образом увековечив свою дружбу с евреем. Давай лучше посмотрим, что ты можешь предложить еще.

— Ну, например… старое латинское название миндаля: amygdalus…

— И что это значит?

— Так, по-моему, называются те миндалины, что у нас в горле.

— Вряд ли это привлекательное название для напитка, — фыркнул Манодората. — Что еще?

Симонетта снова пригубила ликер. Пока что она была не в силах открыто признаться Манодорате, что прозрение снизошло на нее именно тогда, когда она вспомнила о Бернардино, и в этом горько-сладком напитке словно дистиллированы были ее чувства к художнику: сладость и боль. А потому она начала так:

— Меня поразило то, что в этом напитке сочетаются сладость и горечь. А ведь и слова «amare» и «amarezza» — «любить» и «горечь» — очень похоже звучат, не правда ли?

— Вполне можно сказать, что в любви немало горечи, — кивнул Манодората. — Да и само слово «amare» является, по-моему, началом слова «amare-zza».

— По-твоему, любовь всегда кончается горечью? — слабо усмехнулась Симонетта. — Не слишком обнадеживающее заявление.

— Зато верное.

— Не в твоем случае. У тебя ведь есть Ребекка и сыновья.

— Даже те, кто любит друг друга больше жизни, редко умирают в один и тот же день. Каждый в конечном счете остается в одиночестве, но любовь живет вечно, мы ведь с тобой уже говорили об этом.

Симонетта вздрогнула, думая о Бернардино. Вспоминает ли он ее или уже лежит в объятиях другой женщины — где бы сейчас ни находился? Поистине горькая мысль!

— В таком случае давай назовем его «Amarett-o», что значит «горьковатый». Ведь наш напиток лишь чуть-чуть горек. И будем надеяться, его вкус подарит людям радость и веселье — хотя бы на то время, что мы с тобой существуем на этой земле.

С этого дня ликер «Амаретто» обрел свое название, и Манодората с Симонеттой, засучив рукава, взялись за дело. В поместье закипела работа. Манодората привел целую толпу евреев, которые не только собрали урожай миндаля, но и должным образом подрезали деревья, подготовив их к следующему сезону. Симонетта, наблюдая за рубщиками, повторяла им то, что когда-то слышала от Лоренцо: «Ветки должны быть обрублены так, чтобы ласточка могла пролететь меж деревьями даже на бреющем полете». В итоге в миндальной роще действительно появились довольно широкие, изящные аллеи, и Симонетта с террасы видела, как одна из ласточек не только стремительно пролетела между аккуратно подстриженными деревьями, но и сумела развернуться на лету. В точности как и говорил Лоренцо. Симонетту вдруг охватил странный озноб, неясные предчувствия сдавили душу, и она вспомнила, что древние римляне умели предсказывать по полету ласточек разные неприятные события. Но, решив не думать о плохом, она быстро направилась на кухню, где работницы, тоже нанятые Манодоратой, трудились вовсю, гудя, точно пчелиный улей: толкли миндальные ядра, превращая их в беловатую кашицу, и отжимали масло.

Манодората, казалось, предусмотрел все на свете. Он, например, выложил немалую сумму денег, чтобы из Константинополя специально привезли коричневый сахар, с Кипра — лимоны, а из Англии — яблоки. Гвоздика и специи были закуплены в Генуе на черноморских торговых судах и доставлены оттуда быстроногими посыльными. Перегонный куб тоже трудился день и ночь. Предприимчивые евреи, заполнив дом, казалось, заставили его вновь ожить, повсюду слышались их гортанные голоса и странные, но красивые песни. Чудесные восточные мелодии звучали в каждом уголке старого замка.

Наконец из Венеции прибыл самый драгоценный груз: прозрачные сосуды из хрусталя, запеленатые в шелк, словно младенцы. Когда Симонетта открыла первый ящик с этими бутылками, у нее просто дыхание перехватило от восхищения, ибо эти флаконы были поистине прекрасны. Они так и сверкали и были прозрачны, как чистейшая родниковая вода, а форму имели чрезвычайно элегантную — римской амфоры с плоским донышком, но при этом сохраняли устойчивость. Завершалась эта красота пробкой в виде миндального ядрышка, которая была прикреплена к горлышку ленточкой того же синего цвета, что и поле фамильного герба Кастелло.

Манодората, закутавшись в свой медвежий плащ, шел через центральную площадь Саронно. Сегодня он просто не замечал, когда кто-то из добропорядочных горожан плевал ему под ноги или нарочито крестился при виде его. Сегодня он был поглощен своими весьма тревожными мыслями, ощущение нависшей беды все возрастало с тех пор, как они вместе Ребеккой и детьми перестали поститься. День был холодный, ясный, и ничто, казалось, не предвещало нарушений обычного распорядка, но все же Манодората не находил успокоения ни дома, сидя в любимом кресле, ни даже в саду. А поскольку у него не получалось ни спокойно сидеть, ни спокойно стоять, он решил немного пройтись и постараться во время прогулки унять свои страхи. Однако дурные предчувствия следовали за ним, как тень. Он сегодня не надевал жабо, и все равно шея как-то неприятно чесалась. Стараясь унять жжение, он провел рукой под воротником, но и это облегчения не принесло. Он чувствовал себя, точно приговоренный к смерти на плахе: горло обнажено и подставлено холодному ветру и остается только ждать, когда упадет топор.

Проходя мимо церкви, Манодората краем глаза заметил, что на дверях ее трепещет какой-то белый листок. Он подошел ближе, и ужас, и без того царивший в его душе, всплеснулся с новой силой. Вон он, источник его страхов! Та тревога, что с утра не давала ему покоя, те приступы непонятного ужаса, которые жалили, точно осы, — все это теперь получило объяснение. И с каждой минутой этих жалящих «ос» становилось все больше, и вскоре они превратились в кипящий черный рой, казалось вылетавший из небольшого объявления, написанного изящным почерком на хорошей латыни и скрепленного печатью самого кардинала. То, что Манодората прочитал на дверях церкви, заставило его немедленно повернуть к дому.

Захлопнув за собой дверь, украшенную шестиконечной звездой, он сбросил меховой плащ и кликнул Ребекку. Уже во второй раз за их недолгую совместную жизнь ему приходилось говорить ей, что они должны покинуть свой дом и бежать, чтобы спасти себе жизнь. Ибо, разъяснил жене Манодората, кардинал Милана особым декретом отменяет право евреев на владение собственностью и ведение дел в его епархии, и каждый, кто попытается противиться этому указу, будет сожжен на костре. Ребекка в страхе крепко обняла мужа и прижалась к его груди, и ему на мгновение даже стало немного легче. Манодората тут же принялся успокаивать жену, заверяя ее, что у них вполне хватит времени, чтобы уложить вещи и завтра утром покинуть свой дом.

Увы, это оказалось фатальной ошибкой.

Чтобы не тревожить маленьких сыновей, они провели вечер, как обычно: вместе поужинали, вместе помолились и мальчики отправились спать. Илия, держа в руках две белые свечи, произнес вечернюю молитву, даже покраснев от столь редкой привилегии. «Уложи нас спать, Адонай, Бог наш, чтобы спали мы спокойно, подними нас бодрыми, Правитель наш, готовыми к жизни, и раскинь над нами покров Твоего покоя». Детский голосок Илии звенел как колокольчик, огромные светло-кремовые свечи были почти с него самого, и их свет, казалось, целовал золотистые кудри мальчика, делая его похожим на ангела. На лице его, впрочем, отражались вполне земные чувства — гордость и самоуверенность, — и родители не могли сдержать улыбку, глядя на него. Однако сердце Манодораты нестерпимо болело. Никогда он не любил сына сильнее, чем в тот вечер! Илия, ясноглазый и умненький, заметил, конечно, что служанка Сара зачем-то укладывает вещи, но он полностью доверял отцу и матери и был уверен: в свое время они, разумеется, скажут ему все, что нужно.

Вскоре мальчики уснули, и Ребекка, вернувшись к мужу, спросила с улыбкой, чуть изогнув темную бровь:

— Хочешь, я лягу с тобой сегодня?

Манодората вдыхал запах ладана, исходивший от ее кожи, и чувствовал, что, несмотря на игривый тон, она вся дрожит от затаенного страха. Улыбнувшись ей в ответ, он покачал головой:

— Сегодня не стоит, сокровище мое. Нам нужно хорошенько отдохнуть, чтобы завтра уехать как можно дальше отсюда. — Манодората притянул жену к себе, крепко обнял и поцеловал, нежно поглаживая по черным, толстым, как канаты, косам — в точности как когда-то, в самом начале их супружеской жизни.

Когда Ребекка ушла, к Манодорате заглянул поздний гость. Это был облаченный в обычные для еврейского ученого черно-белые одежды Исаак, сын Абиатара и его большой друг. Манодората предложил ему сесть и подал чашу с вином. Исаак сел, взял чашу, но тут же снова вскочил на ноги. Его некрасивое лицо горело от возбуждения.

— Заккеус, ты слышал? Слышал, какой против нас издали декрет? Куда же вы теперь?

— В Геную, — вздохнул Манодората. — А там сядем на корабль и поплывем на восток, возможно в Оттоманскую империю. Все зависит от того, куда я смогу купить пропуск.

— В Геную. — Исаак почесал подбородок. Он словно взвешивал это слово. — В Геную, где ненавидят евреев и свирепствует чума? Мрачное это место.

— Да уж, не самое приятное. И все же это ближайший крупный порт. Тем более в наши времена трудно понять, кто в действительности захочет помочь еврейской семье.

Исаак печально кивнул.

— Так что же ты медлишь? Если выехать прямо сейчас, то уже к субботе можно оказаться в Генуе.

Манодората слегка усмехнулся, не поднимая глаз, которые слепил яркий огонь в камине.

— Исаак, друг мой, ты просто не знаешь, каково это — иметь жену и малолетних детей. Мне никак нельзя среди ночи тревожить маленьких сыновей. Да и несколько часов особой роли не сыграют.

Исаак одним глотком осушил свой бокал и кивнул.

— Надеюсь, ты прав. Ну а я прямо сегодня ночью отправляюсь в Павию. — Он протянул Манодорате руку. — Вряд ли нам с тобой суждено еще свидеться, но ты всегда был мне добрым другом, и я желаю тебе всего хорошего. Шалом.

— Шалом, — откликнулся Манодората. — И спасибо тебе за дружбу. Я снова оказался в неоплатном долгу перед твоей семьей за помощь и добрые советы, ибо некогда именно твой отец Абиатар, да покоится он с миром, спас меня, предупредив, чтобы я немедленно покинул Толедо.

Ученый согласно кивнул, но тут же сказал:

— Однако именно та, причем немалая, денежная сумма, которую ты безвозмездно передал моему отцу, не только спасла нас от жестокой нужды, но и дала возможность тоже бежать сюда. Так что не будем говорить о долгах.

И Манодората, пожав Исааку руку своей здоровой рукой, крепко обнял его на прощание. Когда же ученый ушел, он еще, наверное, с час просидел в одиночестве, глядя на остывающие угли, но ничего перед собой не видя. Наконец, продрогнув у погасшего очага, он прошел к себе в спальню и прямо в одежде лег на постель поверх мехового одеяла. Он вдруг почувствовал себя слишком усталым, чтобы раздеваться.

Бернардино приснился Илия, тот мальчик, которому он нарисовал на ладони голубку. Странно, думал он, отчего воспоминания об этом так тревожат его. В последнее время все его сны были связаны с жизнью в Саронно, но чаще всего ему виделось, что он спит в тонком обруче рук Симонетты. Ему не снились некогда написанные им фрески, не снились друзья и многочисленные подружки былых лет. Только она одна. А после этого тревожного сна об Илие художник проснулся ни свет ни заря и, выйдя в предрассветных сумерках из своей кельи, стал бродить по монастырскому двору, вспоминая, как этот малыш доверчиво льнул к нему, когда он уносил его подальше от беды. Бернардино никогда в жизни не чувствовал такой связи ни с одним ребенком, и встреча с маленьким Илией проникла ему в самое сердце. Из-за перегородки в церкви уже доносилось пение монахинь, и Бернардино, в очередной раз подивившись редкостному постоянству их веры в Бога, невольно улыбнулся: а разве сам он не вставал на рассвете, чтобы служить своему божеству?

Затем он пошел прямиком в ту часть церкви, что была предназначена для обычных прихожан, и взял в руки кисти и палитру. Смешивая краски, он снова вспомнил — по мере того, как рассеивался, забывался тот тревожный сон, — нежное личико Илии. Светлые кудряшки, улыбчивый взгляд, лукавое выражение лица — особенно когда тот услышал, как Бернардино произносит бранные слова, которых не должен был бы произносить в присутствии ребенка. Художник невольно вздрогнул, стараясь изгнать из памяти это лицо.

«Будем надеяться, — сказал он себе, — что мальчик все же не умер, ведь, как известно, во сне к нам приходят те, кого уже нет на этом свете. Или те, кому грозит большая опасность. Если это действительно так, то пусть мой рисунок будет памятью о нем».

Бернардино стал быстро набрасывать на стене углем изображение ангела с распростертыми крыльями, и вскоре там появился очаровательный путто — не величественный и надменный херувим с этаким «райским» выражением лица, которому самое место среди серафимов и прочих небесных существ, а самый обыкновенный человеческий ребенок с совершенно обычным, человеческим выражением лица. Бернардино работал без отдыха до самого полудня, тщательно возясь с тенями и оттенками. Взмахом кисти художник вложил в руки мальчика две длинные белые обрядовые свечи, и они смотрелись как весы Правосудия. Затем он «зажег» эти свечи, и золотистые кудри ребенка точно вспыхнули, освещенные ими. Работа была почти завершена, и Бернардино чуть отступил назад, задумчиво опустив подбородок на нывшую от усталости руку. Он вспомнил, как Илия, инстинктивно доверившись ему, сразу назвал свое настоящее имя и только потом поправился и выдал вторую, христианскую версию: Евангелиста. Бернардино еще глубже задумался. Илия был евреем. Так имеет ли он право изображать его здесь, среди христианских святых, под неусыпным оком того Бога, который для этого мальчика является чужим? И художник, сам до конца не понимая, почему делает это, замешал на палитре густую ярко-алую краску и стал понемногу добавлять ее в белые перья на крыльях ангела, пока они не стали совершенно красными. Ну что ж, решил он, если мои далекие потомки когда-нибудь спросят, отчего у этого ангела красные крылья, то пусть им так и ответят: этот ангел не такой, как все. Он просто другой ангел. Особенный.

Амария и Сельваджо направлялись в лес. Едва оказавшись под прикрытием густых деревьев, они сразу крепко взялись за руки, что теперь делали всегда, если их не видел никто из жителей городка. Сегодня Сельваджо прямо-таки тянул Амарию за руку, первым прокладывая путь.

— А куда мы идем? — удивленно спросила она.

Он отвел свои зеленые, точно молодая листва, глаза и загадочно усмехнулся:

— Увидишь.

Амария не стала больше спрашивать. Она просто была счастлива и готова вот так, держась за его руку, последовать за ним, куда угодно. Время от времени она поглядывала на своего любимого — по его лицу метались темные пятнышки теней от листвы, сквозь которую просвечивало солнце.

Сельваджо тоже то и дело оглядывался на Амарию, каждый раз восхищаясь тем, как она прекрасна. В этот сияющий, пронизанный солнцем денек девушка казалась ему воплощением наступающей весны. Да, она вполне могла бы быть самой богиней весны. Кожа ее светилась здоровьем, волосы, тщательно заплетенные в косы и высоко поднятые на затылке, блестели, а над ушами были красиво выложены локоны. В честь весны Амария украсила прическу белыми маргаритками с золотыми сердечками. Платье у нее было зеленое, как трава, эту материю купил ей Сельваджо, продав какие-то свои плотницкие изделия, а Нонна, пристроившись поближе к очагу, быстренько его сшила. Темные глаза Амарии сверкали природной живостью и обещали многое. Она и сама была какой-то очень живой, настоящей, плодородной, точно сама земля! Сельваджо прямо-таки видел, как она лежит с ним в постели, оказываясь то под ним, то над ним, и смеется, разметав роскошные волосы по подушкам. Он также легко мог представить себе, как она носит его ребенка, его детей одного за другим, как постепенно становятся все более округлыми и плавными очертания ее тела… Солнечные зайчики так и плясали у Сельваджо перед глазами, а страстное желание в груди билось с такой силой, что ему порой казалось: еще немного — и он потеряет сознание, так сильно он желал ее. Амария была нужна ему не просто как любовница, а как корень, основа его собственной семьи. Ведь это она вернула его к жизни, уведя от самого порога смерти, возродила все его чувства и желания. Она была той самой библейской плодоносной лозой, и ему хотелось жить с нею долго-долго, чтобы увидеть своих внуков и правнуков.

Они шли по просекам, пересекали поляны, затем долго следовали по течению какого-то кристально-чистого ручья и наконец оказались у pozzo dei marito. Когда Амария увидела знакомый источник и услышала плеск маленьких водопадов, она даже ойкнула от восторга.

— Мы же именно здесь впервые и встретились! — воскликнула она.

Сельваджо только улыбнулся в ответ и подвел девушку к ближайшему озерцу, где, подпрыгивая и сверкая серебристой чешуей, играла рыба. Когда поверхность озерца вновь стала спокойной и ясной, как зеркало, они вместе заглянули в воду, и он, обняв ее за плечи, спросил:

— А ты знаешь, что говорят об этом месте?

— Говорят, что… — Амария вспыхнула. — Если заглянуть в это озеро, то увидишь лицо… своего будущего супруга. — Она говорила как-то странно медленно, запинаясь, точно во сне.

— И что, это действительно так?

Амария внимательно посмотрела на Сельваджо, думая, что он над ней подшучивает. Но лицо его было серьезно, и она вдруг поняла, что и для него это совсем не игра.

— Сам скажи.

— Я думаю, да. — Он повернул ее к себе, и сердце ее так и подскочило, словно та рыбка, которую они только что видели. — Я люблю тебя, Амария Сант-Амброджо, — торжественно промолвил он. И прибавил те несколько слов, которым она научила его в первую очередь: mano — и он взял ее за руку; cuore — и он положил ее руку себе на сердце; bосса — и он нежно поцеловал ее прямо в губы.

Когда они наконец оторвались друг от друга, глаза Амарии были полны слез. Девушка была поистине прекрасна и рассмеялась сквозь слезы, не скрывая радости.

— Идем скорее домой! — воскликнула она. — Мы должны сказать Нонне. — И они поспешили назад через лес, через речку, и на этот раз Амария вела Сельваджо, крепко держа его за руку, через весь город, чтобы все могли это видеть. Она так крепко сжимала его руку, словно не собиралась никогда больше выпускать ее из своей.

Бернардино провел мучительную ночь. Он вертелся на соломенном тюфяке, то и дело открывал глаза, и ему казалось, что и наяву под потолком его кельи проплывают жуткие видения: какой-то пожар, пронзительные крики людей, Симонетта в опасности. Наконец ему удалось уснуть, но и с закрытыми глазами, во сне, он продолжал видеть то же самое и проснулся навстречу серому рассвету с мокрыми от слез щеками и паническим ощущением, что больше не помнит лица Симонетты. Встав, он сразу направился в мирскую часть храма, принялся за работу и вскоре услышал, как смолкли утренние песнопения монахинь. Теперь вскоре должны были послышаться легкие шаги сестры Бьянки. Бернардино был уверен, что она зайдет к нему, — она всегда это делала, прежде чем погрузиться в многочисленные повседневные заботы. Сестра Бьянка всегда очень внимательно и серьезно слушала его рассказы о живописи и весьма ответственно относилась к порученному ему делу, а он всегда был рад ее присутствию. Но сегодня он с особым нетерпением ждал ее прихода, так как боялся оставаться наедине со своими мрачными предчувствиями.

Бернардино скорее догадался, чем услышал, что Бьянка уже здесь. Вошла она совершенно неслышно и присела на скамью у него за спиной. Он знал, что если обернется, то увидит ее с молитвенно сложенными руками и изумлением на лице, когда она смотрела, как он, язычник, изображает на стене очередную сцену из Святого Писания так, словно и сам верит в евангелические истории. Душу Бернардино сразу наполнило то спокойствие, которое всегда охватывало его в присутствии аббатисы. Он никогда не воспринимал Бьянку ни как мать, ни как сестру, ни вообще как женщину, хотя бы косвенно имеющую отношение к его прошлым подружкам. Никогда прежде Бернардино не испытывал такого полного равнодушия к представительнице прекрасного пола, и все же их отношения с аббатисой были очень теплыми, дружескими и, к счастью, совершенно лишенными тех сложностей и того невольного вызова, который так или иначе присутствует в общении мужчины с женщиной. Мать Бернардино, либо раздраженно громыхавшая кастрюлями, либо уходившая куда-то с очередным любовником, времени для сына почти не находила. Симонетту он полюбил всем сердцем, но она во имя своего Бога отослала его прочь. А вот сестра Бьянка, ничего от него не требуя, постоянно находила возможность уделить ему время, охотно делилась своими знаниями, дарила утешение и покой.

— Над чем ты работаешь сегодня? — донесся до него ее тихий голос.

— Над святой Урсулой.

— О, святая Урсула! Это интересно.

— Расскажи мне о ней. Я знаю только, что ее обычно изображают пронзенной стрелами. Но почему?

И Бьянка стала рассказывать — таким тоном мать обычно рассказывает сказку детям, вот только, с горечью подумал Бернардино, его мать никогда с ним так не разговаривала. Как и во всех хороших сказках, в рассказе сестры Бьянки были перемешаны радость и печаль, добро и зло. Рассказывая о святой мученице, она не пыталась что-либо утаить от своего слушателя.

— Некогда в стране Британии жил один добрый правитель по имени Теонот. И была у него единственная дочь — свет его очей, солнце на небе. Отец дал девушке хорошее образование, и вскоре принцесса знала все, что нужно знать о различных странах, о земных и небесных стихиях, могла назвать любой цветок, любую птицу, любую Божью тварь, а еще — что находится там, откуда дуют четыре основных ветра. Принцесса выросла и стала столь же прекрасной, сколь и мудрой, и вскоре руки ее попросил Конан, сын правителя той Англии, которая в те времена была страной языческой, не принявшей христианской веры.

Как и раньше, когда аббатиса что-то рассказывала, Бернардино видел, как те сцены, которые она описывала, словно оживают на пустой стене, где ему еще только предстояло написать очередную фреску. Художник совершенно не понимал, откуда взялась у него такая способность и почему он видит все это, подобно ясновидцам, гадателям или предсказателям судьбы, которых так много в языческих странах, или, может даже, подобно религиозным мистикам, исповедующим истинную веру. Он понимал лишь то, что видения его вполне реальны. Вот и сейчас он видел перед собой золотоволосую принцессу, красавицу и умницу, которая опустилась на колени, чтобы поцеловать бледную морщинистую щеку своего седобородого отца.

— Короля очень печалило, что дочь может вскоре его покинуть, — продолжала между тем сестра Бьянка. — Однако девушка согласилась выйти замуж только в том случае, если жених выполнит три ее условия.

И Бернардино увидел, как прекрасная Урсула встает и обращается к английским эмиссарам, высокая и гибкая, как молодая ива, и говорит: «Пусть принц пришлет ко мне десять самых знатных дам своей страны, и они станут моими придворными и подругами. А для каждой из этих дам, как и для меня самой, пусть пришлет по тысяче горничных, которые постоянно были бы при нас. Кроме того, он должен дать мне три года, чтобы до нашей свадьбы я вместе с этими девушками успела посетить все святые места в далеких странах и тем самым укрепить свою веру в Господа. Ну а в-третьих, я прошу, чтобы принц Конан также перешел в мою веру и был крещен как христианин. Ибо я не могу выйти замуж даже за столь великого и замечательного правителя, если он не является истинно верующим».

Бернардино улыбнулся, отметив про себя, что эта юная особа, видно, обладала весьма решительным характером, впрочем, именно такой он и видел ее сейчас перед собой. И он, понизив голос, словно Урсула и впрямь была рядом с ними, спросил:

— Значит, хоть принц Урсуле и понравился, она не дала согласия на брак только потому, что хотела и его сделать христианином?

— На самом деле она была уверена, что поставленные условия окажутся для Конана невыполнимыми, а стало быть, она останется свободной, — ответила сестра Бьянка. — Однако она была необыкновенно хороша собой, красивей любой из женщин, когда-либо ступавших по земле, — жемчужная кожа, золотистые волосы, ярко-голубые глаза, точно платье Пресвятой Девы на твоей фреске…

И Бернардино, чувствуя комок в горле, мучительно сглотнул: да, и у Симонетты были такие же глаза! И он снова попытался представить ее себе столь же отчетливо, как эту святую, которую ясно видел сейчас на пустой стене. Для того чтобы начать ее рисовать, ему вовсе не нужны были столь подробные описания, и он стал быстрыми и точными мазками набрасывать лицо Урсулы, одновременно слушая рассказ Бьянки.

— Англичане разослали письма повсюду — в Ирландию, Шотландию, Уэльс, — прося всех рыцарей и представителей знатных семейств прислать ко двору Теонота своих дочерей в сопровождении служанок, которых следовало выбрать из самых красивых и благородных девушек страны. В итоге вокруг Урсулы собрались одиннадцать тысяч прекрасных девушек, и она на зеленом лугу близ серебристого ручья окрестила всех тех, кто еще не успел принять христианскую веру. А затем все эти одиннадцать тысяч девственниц направились в Рим, дабы посетить могилы святых, и путешествие их через заснеженные и обледенелые горы оказалось столь тяжким, что Господь послал шестерых ангелов, чтобы помочь им в пути. Наконец они спустились с гор и оказались в Италии. Первым делом они миновали великие озера нашей любимой Ломбардии, где белоснежные вершины словно глядятся в зеркальную поверхность вод, любуясь своим отражением. И вот наконец они добрались до Священного города. Туда же последовал и Конан, дабы под конец трехлетнего ожидания воссоединиться там с дамой своего сердца и получить благословение самого Папы Римского. Жених и невеста несказанно обрадовались, снова увидев друг друга, ибо Урсула, несмотря на первоначальное сопротивление браку с Конаном, все же успела в него влюбиться. А он, получив все необходимые наставления, принял христианскую веру и был крещен, поскольку искренне желал выполнить волю возлюбленной, и она приняла его всем сердцем перед алтарем Божьим.

И снова перед Бернардино ожила пустая стена, и он, глядя, как разворачивается у него на глазах только что описанная сестрой Бьянкой сцена, понимал, что такое счастье неизбежно влечет за собой смерть: казалось, над этой счастливой парой уже витает злой рок, как это и привиделось ему во сне нынче ночью. Вся радость их встречи и воссоединения вскоре должна была померкнуть, обратившись в смерть и отчаяние, как это произошло и с его собственной любовью к Симонетте ди Саронно. Бернардино уже понимал, что Конану и Урсуле не суждено быть вместе, и весь дрожал, испытывая мучительные сожаления, когда видел, как эти двое преклоняют колена перед знаменитыми христианскими святынями.

— Они вознесли молитву Всевышнему в храме Петра и Павла, — продолжала между тем аббатиса, — а затем отправились в Кельн, чтобы совершить паломничество по святым местам. Но варвары гунны, осадившие этот город, встревожились, узнав об их приезде, ибо понимали: если такое количество прекрасных странниц поселится здесь хотя бы на время, то девушки вскоре могут повыходить замуж и обратить в истинную веру своих мужей, а тогда вся эта местность станет христианской. И гунны напали на беззащитных пилигримов, расстреливая безоружных людей из смертоносных луков. Первым упал к ногам Урсулы принц Конан, пронзенный стрелой. А затем варвары, точно стая волков, набросились на нежных и прекрасных девственниц, и все одиннадцать тысяч белых агнцев были ими зверски убиты!

А перед глазами Бернардино проплывали сцены этого страшного избиения, которое тихим голосом описывала ему сестра Бьянка. Но тщетно искал он среди павших Урсулу, хоть и был уверен, что она непременно должна там оказаться. И на его вопрос о том, какая же судьба выпала святой, аббатиса ответила:

— Урсула во время этой страшной резни держалась на редкость храбро и мужественно. Ее красота и смелость сияли так ярко, что даже варвары ее пощадили, так что она оказалась единственной живой среди великого множества павших. Гунны схватили ее и отвели к своему царю, и он был настолько потрясен красотой и стойкостью девушки, что тут же предложил ей стать его женой. Разумеется, Урсула отказалась и сделала это с таким презрением и суровостью, что царь схватил лежавший рядом лук и одну за другой выпустил ей прямо в сердце три стрелы. Принцесса умерла мгновенно. Но впоследствии оказалось, что и Урсула, и ее одиннадцать тысяч девственниц все же победили смерть! Они стали известны всему миру благодаря своему мученичеству, а сама Урсула, утратив земную корону, обрела венец небесный. Она по-прежнему является святой заступницей для всех тех, кто гибнет от стрел, хотя в наши времена, боюсь, их стало даже слишком много. — И монахиня умолкла, явно рассчитывая, что Бернардино задумается над ее словами.

А художник, стиснув кулаки, пытался сопротивляться благочестивой морали этой истории и особенно ее «счастливой» концовке, завершившей неизбежную мученическую смерть несчастных девушек. До чего же он был глуп, надеясь, что Урсула могла выжить во время этой бойни! Ведь ее конец изображен на многочисленных фресках, которые можно видеть чуть ли не в каждой христианской часовне. И тут он вдруг вспомнил о Симонетте и о том, какое мужество та проявила не в бою, а в повседневной жизни. Как же гордо она держалась, когда заставила себя прийти к нему! Она, знатная дама, готова была любым способом заработать хоть какие-то деньги, чтобы спасти свой дом. А как стойко Симонетта держалась в церкви, когда все прихожане дружно ее осудили! Как она смогла, глядя прямо на него, отослать его прочь, когда все на свете, кроме законов святой церкви, казалось, требовало, чтобы они были вместе! Бернардино вспомнил, как Симонетта рассказывала ему, что пытается охотиться с луком, день за днем оттачивая меткость стрельбы, а в качестве мишени представляет себе тех испанцев, которые застрелили ее мужа. Знала ли она историю святой Урсулы? Молилась ли ей, главной защитнице от вражеских стрел? И, думая об этом, Бернардино одел Урсулу в белое с золотом платье и пурпурно-красный плащ. Волосы святой были скручены на затылке в тугой узел, но выпавшие из растрепавшихся кос золотисто-рыжие локоны лежали на щеках, красиво обрамляя нежное личико. Увлеченный работой, Бернардино не заметил, как сестра Бьянка ушла, и еще долго трудился после этого, и в итоге у святой Урсулы в одной руке оказался пучок стрел, а в другой — пальмовый лист. Его быстрая кисть также заставила святую устремить взор на странного краснокрылого ангела, порхавшего на расположенной ниже фреске. А под конец Бернардино нарисовал страшную стрелу с зазубренным наконечником, торчавшую из груди Урсулы. Глаза святой девственницы под тяжелыми веками, свойственными жительницам Ломбардии, продолжали смотреть спокойно, даже безмятежно, несмотря на то что пронзившая ее стрела должна была причинять ей невыносимые страдания, и она так склонилась над маленьким Илией, словно, умирая, понимала: будущее в детях. Затем, смешав белую и золотистую краски, художник водрузил на голову Урсулы райский венец — корону из тончайшей, словно лучики света, филиграни, украшенную геральдической лилией, а также изящными золотыми и серебряными кольцами. Интересно, думал он, а смогла бы Симонетта проявить подобное мужество во время такого сражения жизни со смертью? Его вдруг охватило ощущение нарастающей темноты, казалось, прямо на него опускается ночная тьма, уже окутавшая все вокруг, и он никак не мог стряхнуть с себя это ощущение. И тогда он слез со своего «насеста» и, неловко преклонив колена, опустился на холодный каменный пол. Впервые за долгие годы Бернардино начал молиться, запинаясь, с трудом вспоминая слова молитвы, борясь с непривычными интонациями. Он ни к кому конкретно не обращался — ни к одному из святых, ни к Святой Троице — Богу Отцу, Богу Сыну или Богу Святому Духу. Он просто истово молился, прося высшие силы, чтобы день, который мог бы потребовать от его Симонетты столь страшных мучений и испытаний, никогда не наступил.

По настоянию Симонетты Манодората с сыновьями остались на вилле Кастелло. Она очень хотела, чтобы они чувствовали себя как дома, и, пользуясь вновь обретенным богатством, постаралась украсить их комнаты всевозможными испанскими вещицами, прежде всего кастильскими, какие только сумела найти в Павии, Комо и Лоди, разыскивая их на всех рынках и ярмарках, куда ездила продавать свой ликер «Амаретто». Манодората ни разу не заговорил с ней о Ребекке, и Симонетта ни слова о ней не спросила, сразу догадавшись — в тот злополучный день, когда он снова вернулся в Кастелло, — что Ребекки больше нет. Иафет был слишком мал, чтобы это понимать, и каждый день спрашивал, где мама, но его легко было утешить лакомством или лаской. Но старший из мальчиков, Илия, стал молчаливым и замкнутым, по ночам начал писать в постель, а потом просыпался с пронзительным криком и весь в жару. Симонетта видела, что Манодората слишком убит горем, чтобы утешать и развлекать маленьких сыновей, так что эту задачу она взяла на себя. Теперь она спала с ними в одной постели, чтобы Илия, проснувшись ночью, мог сразу найти ее руку и снова уснуть, так и не поняв в полусне, что это не его мать, не Ребекка.

Только к лету Илия начал понемногу оттаивать, снова стал улыбаться, и Симонетта даже как-то слышала его смех, когда он гонялся в роще за Иафетом. Она этому очень обрадовалась, но теперь ее куда больше тревожило то, что ее друг Манодората полностью сосредоточился на изготовлении и продаже «Амаретто», даже не пытаясь заглянуть в собственную душу и понять, что у него на сердце. Каждый вечер, окутанные светлыми сумерками жаркой летней поры, они сидели перед камином, попивая миндальный ликер и дружески беседуя о своем новом прибыльном деле. Порой Симонетте казалось, что Манодората вот-вот начнет с нею разговор о своей утрате, но он по-прежнему избегал этой темы, а она никогда не заговаривала с ним о Бернардино. И так продолжалось каждый вечер. Они говорили лишь о делах, хотя оба думали только о мучительной разлуке с любимыми и были похожи на голубей с подрезанными крыльями, навеки лишенных возможности летать.

Как-то раз, когда Симонетта и Вероника торговали на рынке в Павии, к ним подошел незнакомец в черно-белых одеждах, поздоровался с Вероникой на иврите, а затем спросил у Симонетты, здоров ли синьор Манодората. Опасаясь ловушки, Симонетта отвечать не стала и вопросительно посмотрела на Веронику, она давно уже полностью полагалась на удивительное здравомыслие этой молодой женщины. Та утвердительно кивнула, и Симонетта осторожно ответила на все вопросы незнакомого еврея о Манодорате и его сыновьях. Затем тот задал еще несколько вежливых вопросов и с поклоном попросил:

— Передайте ему, пожалуйста, привет и наилучшие пожелания от Исаака, сына Абиатара из Толедо. Некогда я имел счастье называть его своим другом.

Симонетта снова посмотрела на Веронику и, получив ее одобрение, предложила:

— Почему бы вам, синьор, самому не сказать ему это? Приходите к нам, мы будем очень рады. Ведь он теперь живет с нами.

Исаак отправился вместе с ними в Кастелло и по пути рассказал Симонетте, в каком неоплатном долгу перед Манодоратой пребывают он и его отец. Симонетта, слушая сложную историю их ростовщичества и спасения от банкротства, в очередной раз подивилась сплоченности евреев и их готовности помочь ближнему. Когда к ней пришли нужда и беда, никто из соседей-христиан не пожелал протянуть ей руку помощи, помог ей только еврей, причем не только помог, но и подарил свою дружбу.

Окончательно она убедилась, что внутреннее чутье ее не обмануло, когда два старых друга обнялись на пороге ее дома. После ужина Симонетта постаралась пораньше уйти к себе, чтобы дать мужчинам возможность спокойно поговорить наедине. Она очень надеялась, что Исаак сумеет разговорить Манодорату и тот наконец обретет хоть какое-то утешение, рассказав другу о том, что случилось с Ребеккой.

Бернардино постепенно приспособился к ритму канонических часов. Сперва Утреня, затем Лауды, Первый час, Третий час, Обедня, Девятый час, Вечерня, Повечерие. Они звучали точно шаги, точно ровная поступь одного-единственного звука — Утреня, Лауды, часы: Первый, Третий, Шестой, Девятый — под конец дня переходящего в двойной перезвон Вечерни и Повечерия. Спеши догнать солнце в час заката, спеши наполниться святой верой в Господа нашего, пока длится ночь, пока восход не возвестил начало нового дня. Но ни спешки, ни суеты, ни особой срочности в монастыре никогда не чувствовалось. Бернардино вычислял время, потраченное на каждую фреску, по количеству молитв, спетых святыми сестрами. Он привык к царившему в монастыре покою, к задумчивым монахиням, прогуливающимся с четками в саду, или выпалывающим сорняки в огороде, или вслух читающим Священное Писание. В этом мире не существовало грубых слов или неуклюжих чувств. Здесь никогда ничего не произносили громче, чем слова молитвы. Здесь стояла тишина, нарушаемая лишь шелестом длинных одежд по плитам пола, здесь ничто не оскорбляло слух, и Бернардино с наслаждением внимал простым каденциям молитвенных песнопений. Ну а общение с сестрой Бьянкой и вовсе было бальзамом на его душевные раны. Дружба с аббатисой казалась ему естественным и благословенным продолжением дружбы с ее братом Ансельмо, появившимся на свет вследствие незаконной связи ее высокорожденного отца. И Бернардино часто улыбался про себя, думая о том, до чего эти две ветви одной семьи похожи одна на другую, как много общего сестра и брат, законная дочь и незаконный сын, унаследовали от своего отца.

Теперь Бернардино с нетерпением ждал начала каждого дня и возможности вновь заняться украшательством этого скромного тихого мирка, и с каждым новым днем атмосфера религиозности, окружавшая художника со всех сторон, все сильнее проникала в его душу, насквозь пропитывая все его существо. С тех пор как той ночью с уст Бернардино внезапно сорвалась горячая молитва, он стал — сначала весьма осторожно — беседовать с Богом, но старался делать это, когда рядом не было Бьянки. В общем, в тот день, когда Бернардино, поискав глазами свою новую подругу, собрался приступить к изображению святой Катерины, душа его была полна мира и покоя, а потому он весьма удивился, увидев, что аббатиса нервно меряет шагами боковой неф и явно чем-то взволнована. Это казалось столь необычным, что скорлупа того яйца спокойствия, в которое Бернардино был заключен все последнее время, мгновенно раскололась и он опять оказался в прежнем мире — мире насилия, страстей и смерти.

Голубятню Сельваджо наконец достроил. Он сам ее спланировал, сам покрыл дранкой, сам насыпал на пол плотный слой песка, и теперь красавица голубятня с дверцей из ивовых прутьев гордо высилась над землей, сверкая в неярких солнечных лучах белым, как кость, деревом. Крепкий шест поднят высоко, под конической крышей приготовлены уютные места для гнезд, обе дверцы украшены изящными арками. Этот маленький птичий замок будил в душе Сельваджо какие-то смутные воспоминания, но, пока он его строил и украшал, перед глазами у него стоял в основном легендарный Камелот со своими зубчатыми стенами и башнями, верхушки которых, точно горные вершины, накрыты белой шапкой облаков. Впрочем, стоило ему завершить работу, и этот образ тоже мгновенно исчез. Построенным птичьим домиком Сельваджо очень гордился, и голубятня действительно получилась на славу — настоящий дворец, а не голубятня! Он трудился без устали, стараясь закончить работу ко дню именин той, что стала ему дороже всего на свете.

Подарок предстояло «вручить» сегодня, ибо сегодня как раз исполнился год с того дня, как Сельваджо в одиночку сразился со швейцарскими наемниками и защитил Амарию. Амария и Нонна с утра ушли на рынок — теперь Амария никуда не ходила одна, поскольку прошлогодние страшноватые события, совпавшие с днем ее святого покровителя, были все еще живы в памяти всех членов их маленького семейства. Сегодня женщины собирались готовить праздничный обед — zuppa alla Pavese, мясной бульон с яйцами, хлебом и маслом, который был изобретен специально для короля-узника Франциска I и подан ему на ужин. И Амария, хоть в запасе у них было всего несколько жалких сантимов, настояла на том, чтобы они непременно разыскали на рынке ту даму в красном, которая продает ставший уже знаменитым миндальный ликер «Амаретто», и купили у нее хотя бы немножко этого дивного напитка, чтобы отпраздновать день святого Амвросия. Стоило Сельваджо вспомнить имя этого святого, и перед глазами его вновь пронеслись события того судьбоносного дня, когда он убил троих швейцарцев. Впрочем, отчетливо он помнил лишь то, что именно в этот день — год назад — впервые держал Амарию в своих объятиях.

С тех пор были в его жизни и другие счастливые, точно украденные, мгновения, когда они с Амарией оставались одни возле затухающего огня в камине, а Нонна поднималась к себе. Пока что отношения их были по-прежнему целомудренными, но Сельваджо уже понимал, что слишком долго сдерживать свою страсть не сможет. Он мечтал о том, чтобы Амария принадлежала ему, стала бы его женой, но разве имел он на это право? Ведь он совсем ничего не знал о своем прошлом!

Слабый трепет крыльев отвлек его от мыслей о браке, и он невольно улыбнулся, глядя на чудесное дополнение к основному подарку. В затянутой сеткой корзине, что стояла на подмерзшей земле, сидела парочка голубей с белоснежным оперением. Птицы тихо возились в корзине, и крылья их шуршали о стенки этой крошечной тюрьмы. Сельваджо осторожно и умело вынул голубей и посадил на маленькую, украшенную аркой дверцу голубятни. Птичкам, конечно, можно было бы подрезать крылья, чтобы не улетели, но голубям, похоже, понравилась эта чудесная голубятня, и они решили в ней остаться. Во всяком случае, Сельваджо не хотел пока нарушать их радость от знакомства с новым жилищем. Пока голуби ворковали, устраиваясь, он пытался придумать для них имена, и тут память в очередной раз удивила его: он вдруг начал вспоминать старинные легенды, причем в таких подробностях, словно их текст был у него перед глазами. Может, Геркулес и Мегара? Нет, лучше Тристан и Изольда! Или, может, Триол и Крессида? А может, взять имена героев тех древних сказаний, которые ему когда-то нравились больше всего? Об обреченной любви Ланселота и Гиневры, чьи греховные объятия случайно увидел рогоносец Артур? Нет, во всех этих историях о любви был несчастливый конец, а ему хотелось назвать своих голубей в честь такой пары, о которой сложена легенда со счастливым концом. Ага, вспомнил! Сельваджо улыбнулся, когда память подсказала ему два имени, явившихся неизвестно откуда.

Это были идеальные имена!

Габриель Солис де Гонсалес, кардинал Милана, привык к маленьким подношениям, которые так любила делать ему паства. Жизнь в нужде и самоотречении была не для него. Он читал в Дуомо замечательные проповеди о верблюде и игольном ушке, но полагал, что ему самому, чтобы войти в Царствие Небесное, вовсе нет необходимости жить в бедности, ибо ему и так обеспечено местечко в раю благодаря трудам по очистке мира от еврейской угрозы. Так что кардинал не особенно удивился, когда получил в подарок весьма занятного вида бутылку с каким-то новым ликером цвета жженого сахара. Приподняв пробку — венецианского стекла, со знанием дела отметил кардинал, — он ощутил сладостный, чуть горьковатый аромат миндаля. Нет, этот подарок ничуть не удивил кардинала, а вот слуга, который его принес, показался ему совсем незнакомым. Интересно, куда подевался дворецкий? К тому же явившийся вместо дворецкого плюгавый человечек обладал на редкость безобразной внешностью.

— А где… Николо? — нетерпеливо спросил кардинал, не сразу вспомнив имя старого слуги.

— Он заболел, ваше преосвященство. У него гнилая горячка.

Кардинал опасливо потянул носом. В таком случае Николо лучше заменить совсем, этого еще не хватало — подхватить какую-нибудь заразу! Да, нужно немедленно найти ему замену. Впрочем, его преосвященство обычно именно так и благодарил верных слуг за многолетнюю преданность.

— Как твое имя? — спросил он.

— Амброджо, ваше преосвященство.

— Хм…

Ну что ж, хорошее миланское имя, подумал кардинал. Но этот человек явно не годится — уж больно его физиономия смахивает на еврейскую. Нет, этого тоже следует удалить, но не сегодня, а, скажем, завтра, до завтра ждать не так уж долго. Ликер выглядел весьма соблазнительно, вводя кардинала в искушение.

— Кто это принес? — нетерпеливо спросил он. — Тут никаких записок нет.

— Не знаю, ваше преосвященство. — Незнакомый слуга угодливо шаркнул ногой. — Думается, это прислал его светлость герцог, поскольку я только что видел у нас кое-кого из людей Сфорца.

Кардинал, слегка раздраженный неосведомленностью слуги, только махнул рукой, отпуская его. Он был уверен, что ему никогда больше не доведется видеть этого жалкого типа. Кстати, он ни капли не ошибался.

Поскольку верный Николо так и не появился, а прибегать к помощи того растяпы кардиналу вовсе не хотелось, он сам потушил свечи и улегся на роскошное ложе под балдахином. Надев ночной колпак и халат, он укрыл ноги бархатным одеялом и, взяв с ночного столика бокал с новым ликером, сделал сразу несколько больших глотков. Прихлебывая дивный напиток, кардинал читал ученые записки о влиянии еврейской культуры на развитие испанского языка и одновременно наслаждался как выраженными в книге чувствами, так и подаренным ликером. Он и сам не заметил, как опустела хорошенькая хрустальная бутылочка. Как ни странно, непривычный вкус и аромат миндаля оказались весьма приятными. Вскоре книга выпала у кардинала из рук, и он погрузился в глубокий сон.

Впрочем, то был вовсе не сон. Кардинал Милана был мертв. Ибо понятия не имел, лакомясь ликером, что запахом миндаля обладает также и другая, смертельно опасная жидкость: синильная кислота. Порошок, из которого ее делают, был экстрагирован из листьев лавровишни и являлся столь смертоносным, что торговец ядами, лавчонка которого находилась в узком переулке на задах центрального собора Мантуи, счел необходимым предупредить даму, купившую у него этот порошок, об ужасном воздействии данного зелья. Но та лишь кивнула в ответ и, взяв белой рукой флакон с ядом и тут же его спрятав, быстро ушла. Однако торговец успел заметить, что три средних пальца на ее руке были одинаковой длины.

— Я не могу остаться. Святая Катерина была моей последней фреской. Пойми, я должен уехать. Если вчерашний день меня чему-то и научил, так только тому, что нет ничего важнее, чем прожить именно ту жизнь, что была тебе дарована с рождения, даже если это жизнь во грехе. Да, можно сказать, я успел подружиться с Богом, живя здесь, и теперь знаю: Он действительно существует, хотя прежде был уверен, что Его нет. Мне кажется, Он тоже любит меня, несмотря на все мои недостатки. Но жизнь коротка. А я — наконец-то! — понял, как нужно рисовать. Я научился этому вчера. И теперь я должен уехать, должен жить той жизнью, которая единственно мне необходима, даже если буду за это проклят.

— Кто она? — Глаза аббатисы спокойно смотрели прямо на Бернардино. Художник был пойман врасплох. — Кто?

— Одна знатная дама.

— Какая знатная дама?

Бернардино мысленно перебирал все только что им сказанное, тщетно пытаясь понять, в какой момент с его губ невольно сорвалось имя Симонетты. Сестра Бьянка подошла к стене и указала на портрет святой Урсулы:

— Вот эта? — Затем метнулась к фреске, где был изображен святой Маврикий, и показала пальчиком на даму в красном, нарисованную на переднем плане. — И эта. — Ее черное одеяние так и шуршало по полу, когда она, резко поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, называла имена святых: — И у святой Агаты ее лицо, и у святой Люсии, и у святой Аполлонии. И даже, — Бьянка подошла к самой последней фреске, написанной Бернардино, — у святой Катерины. Там, в часовне, ты изобразил святую Катерину похожей действительно на графиню ди Шаллант. Но здесь, где Катерина стоит рядом со святой Агатой, у нее опять лицо той самой таинственной «знатной дамы». Эта дама присутствует в нашей церкви повсюду, но ты ни разу не сказал о ней ни слова. Хотя даже образу моей матери отчасти придал ее черты. — И Бьянка указала на коленопреклоненную женщину в белом одеянии, похожую на призрака, которая была изображена на внутреннем поле фронтона, чуть выше святой Катерины и святой Агаты. — Моя мать и вправду была хороша собой, но ты польстил ей, дав более красивое лицо. Это вынуждена признать даже я, которая так ее любила.

Бернардино печально улыбнулся и на мгновение закрыл лицо руками.

— Зато ты не очень-то льстишь моему умению художника! — рассмеявшись, воскликнул он.

Аббатиса присела рядом с ним на скамью.

— Бернардино, ты прекрасно знаешь, как высоко я ценю твою работу. Но посмотри еще раз внимательно. Да, в портретах этих святых женщин безусловно есть кое-какие незначительные отличия, но все равно у них одно и то же лицо, вернее, один и тот же тип красоты.

Бернардино с такой силой протер глаза, словно хотел, чтобы они выскочили из орбит, затем снова осмотрел все написанные им фрески и был вынужден признать, что Бьянка совершенно права. Он каждый раз писал портрет Симонетты ди Саронно. Художник писал ее снова и снова с тех пор, как оказался здесь. Он придал ее облик святой Урсуле, смотревшей вниз, на краснокрылого ангела, который на самом деле был маленьким Илией. Он в мельчайших подробностях написал ее портрет — вернее, это был портрет некой дамы в красном платье, пришедшей на открытие церкви святого Маврикия, — хотя никогда не видел на ней ни этого великолепного платья, алый шелк которого был расшит золотыми нитями, ни этой золотой сетки, украшенной самоцветами и жемчужинами, в которую убраны были ее волосы. Велики были события, изображенные на этой фреске, ибо святой Маврикий основал свою церковь среди мертвых, но в первую очередь внимание привлекала именно эта дама в красном с молитвенно сложенными руками, и легко можно было заметить, что три средних пальца на ее белых руках одинаковой длины. Я одна из вас, казалось, говорила эта женщина, но именно я стала свидетельницей этого великого события. А вот и еще свидетельства его воспоминаний! Тут Бернардино чуть не рассмеялся, ибо он ухитрился нарисовать Симонетту стоящей возле ее собственного дома, той самой виллы с розовыми стенами и элегантным портиком, которую он и видел-то всего один раз, когда прощался со своей возлюбленной. Художник нарисовал даже то окно, у которого Симонетта стояла в день его отъезда, и в оконном проеме отчетливо видна была некая фигура с золотисто-рыжими волосами до плеч и в мужском охотничьем костюме терракотового цвета.

Мало того! Бернардино вертелся из стороны в сторону, и фрески — вся проделанная им огромная работа — как бы вращались вокруг него, доказывая, что каждая женщина, изображенная им с тех пор, как он оказался в этом монастыре, имеет весьма ощутимое сходство с Симонеттой — в фигуре, в манере держаться, в лице, в форме рук. У многих святых были ее глаза, ее волосы, ее одежда, ее цвет кожи или, по крайней мере, ее жесты. Чувства так и кипели в душе художника, и он не знал, чем эта буря прорвется наружу — смехом или слезами. А он-то думал, что забыл Симонетту! Господи, сколько раз он лежал в своей келье без сна, отчаянно пытаясь вспомнить ее лицо! А она была здесь, прямо перед ним, сотни раз повторенная и куда более реальная в его картинах, навеянных воспоминаниями, чем тогда, в Саронно, когда он рисовал ее с натуры! Тогда, попав в плен чудесной, полной достоинств души Симонетты, Бернардино оказался не способен увидеть ее такой, какой она была в действительности. Здесь же, когда они оказались отделены друг от друга не только расстоянием, отвергнутое любящее сердце художника подсказало ему мельчайшие подробности ее облика, а его верные руки сумели все это воплотить в красках, каждый раз повторяя один и тот же милый образ. Сейчас на фресках церкви всего две женщины не были похожи на Симонетту ди Саронно: святая Схоластика и плачущая христианка у Гроба Господня. Обе они, облаченные в черное монашеское одеяние, получили от художника простое и доброе лицо сестры Бьянки.

— Ну? — улыбнулась сестра Бьянка.

— Ты права. Это действительно она, та самая знатная дама. Ты очень умная женщина, раз сумела столь многое увидеть и понять, хотя об этом не было сказано ни слова.

— Ну, допустим, о многом мне рассказали эти дамы на стенах. Но был и иной ключ. Вот он. — Бьянка снова подошла к перегородке, делившей церковь на две половины, и обратила внимание художника на одну небольшую деталь, можно даже сказать, символ, но такой крохотный, что он почти целиком поместился в белой дамской ручке, скомкавшей его изображение. На кусочке пергамента, явно любовной записке, было изображено сердечко, а внутри его нечто напоминавшее геральдическую лилию — флёр-де-лис. — Как и образ самой этой синьоры, — продолжала Бьянка, — данная деталь встречается повсюду. Вот, например, тот же рисунок на шали святой Катерины. Он же на лифе платья святой Урсулы. Но наиболее явственно он виден на плаще Магдалины, когда она становится свидетельницей смерти своего возлюбленного и Бога, а Он протягивает к ней руку, уже находясь за могильной чертой. — И аббатиса провела Бернардино в ту часть церкви, что была отведена монахиням, и указала на кроваво-красный плащ Магдалины, усыпанный сердечками с цветком лилии внутри. Плащ этот буквально обнимал тело несчастной женщины, истерзанной своей любовью и потрясенной увиденным, той самой женщины, которую Христос любил больше всех на свете. — Когда я это увидела, то поняла, что ты в плену, — сказала сестра Бьянка, с улыбкой повернувшись к Бернардино, — и готов снова и снова рисовать свою прекрасную даму. — Она присела рядом с художником, вопросительно на него глядя и ожидая пояснений. — Кто эта дама с рыжими волосами, белой кожей и миндалевидными глазами? Кто же она такая, если движения ее полны неотразимой грации, а голову она склоняет, точно святая, но при этом держится с достоинством королевы? Одно мне ясно: она наверняка редкая красавица.

— Да, это верно. Она поистине прекрасна, — согласился Бернардино и вздохнул, словно признавая поражение. — Но она совсем не святая. Ее зовут Симонетта ди Саронно. Она обыкновенный человек, просто женщина, такая же, как и все другие. Из-за нашего с нею греха я и оказался здесь. Впрочем, теперь я понял, что не могу без нее жить, а вчерашние события показали мне, что наш грех, возможно, не так уж и велик.

— Может быть, расскажешь мне? — мягко, точно успокаивая расшалившегося ребенка, попросила сестра Бьянка.

— Мы полюбили друг друга, хотя прошло, наверное, еще слишком мало времени после смерти ее мужа, да и место для первого свидания мы выбрали неправильно. Дело в том, что именно она позировала мне в Саронно, когда я рисовал в тамошней церкви Пресвятую Деву Марию. Там, в церкви, мы впервые и обнялись. А нас увидели и осудили. И она, будучи женщиной богобоязненной, отослала меня прочь. Я уехал, но скорее ради нее, чем ради себя самого, и только теперь понял, что не в силах жить с нею в разлуке. Без нее мне и жизнь не мила. И сейчас для меня значение имеет только она одна.

— Я думаю, теперь ты до конца жизни так и будешь рисовать только ее, — разглядывая фрески, покачала головой сестра Бьянка.

Бернардино пожал плечами, словно запросто отказался бы от своего дара живописца.

— Ничего, на свете и без того уже достаточно моих картин. И все же лучшие мои работы — здесь. Прав оказался мой учитель!

— Твой учитель?

— Да, мой учитель, великий Леонардо да Винчи. Он сказал мне, что я не сумею хорошо писать до тех пор, пока не обрету способность чувствовать. И был прав. То, что я изобразил на белых стенах церкви в Саронно, — просто сладкая благочестивая чепуха. Я расписал эти стены красивыми картинками, будто украшая торт! А здесь, войдя в черную темницу, я создал шкатулку, полную сокровищ. Я знаю, что никогда мне уже не создать ничего лучше этого. История будет судить меня именно по этим фрескам. — Широким решительным жестом Бернардино обвел центральный неф и многочисленные приделы, стены которых теперь словно ожили благодаря множеству его прекрасных творений.

Он и сам видел, что эти работы лишены не только классической умеренности, свойственной его фрескам в Саронно, но и равнодушной статичности, по заимствованной им у мастеров античности, которая была характерна для него ранее. Его здешние фрески не отличались ни изысканностью, ни аристократичностью, свойственной произведениям угодливых придворных живописцев. Нет, на них люди по-настоящему жили, дышали полной грудью. Та неясная игра оттенков, которую он по-обезьяньи позаимствовал у Леонардо, теперь обрела четкость и ясность живого, реалистического изображения. Бернардино более не был стеснен ни формой, ни необходимостью сдерживать себя. Его талант выпустили на волю те страсти, что бушевали у него в душе, и кисть стала как бы продолжением его живой руки.

Теперь художник и сам понял, что мастерство его возрастает одновременно с укреплением его веры в Бога, каждый человек, изображенный им на фресках, теперь как бы светился изнутри светом преданности Господу, так что святым не нужен был даже нимб над головою. У Бернардино порой возникало ощущение, будто он ведет разговор с некими учеными собеседниками, с целым сонмом святых, которые специально собрались в этой церкви, чтобы его послушать. Здесь были и те, кто давно уже покоился в земле, и те, что были еще живы: коленопреклоненный Алессандро Бентивольо, отец сестры Бьянки, в роскошных одеждах серого, белого, черного и золотого оттенков, а рядом с ним святой Стефаний, стоящий среди разбросанных камней, которыми его и убили. А вот и покойная мать аббатисы, Ипполита, преклонила колена над святыми Агатой и Люсией, и у всех трех женщин лицо и фигура Симонетты ди Саронно. С пилястров блаженными улыбками улыбались ему сестра Бьянка и ее брат Ансельмо, которых художник изобразил как святую Схоластику и ее брата-близнеца святого Бенедикта. В радужном сверкании ярких красок и тончайших оттенков — ляпис-лазури, барвинка, малахита — с арок и сводов церкви, с ее медальонов и тимпанов вниз смотрели прошлое и настоящее. Цвета и складки одежд тех, кто был изображен на фресках, поражали своей естественностью, sottinsù,[49] как и перспектива, были переданы столь безупречно, что казалось, святые действительно склоняются над миром, лежащим у их ног, дабы одарить его своей милостью. Бернардино и впрямь превратил иллюзию в реальность. Написанные им мраморные колонны и ниши выглядели как настоящие, словно были высечены каменщиком, — такой естественной была изображенная художником игра света и тени. Глядя на свое творение, он понимал, что это действительно его лучшая работа — работа, достойная настоящего мастера.

— Вот только я больше не стремлюсь восхищать зрителей, — задумчиво промолвил Бернардино, словно обращаясь к самому себе и отвечая на некий незаданный вопрос. — Я стремлюсь только к ней. Только она нужна мне, и если она захочет жить со мной, мы станем с нею жить во грехе, если, конечно, это можно назвать грехом. Да я готов жить хоть на ступенях ее крыльца и каждый день надоедать ей своим присутствием, коли так будет нужно!

Аббатиса ответила не сразу.

— Бернардино, дорогой мой, — подумав немного, сказала она, — а тебе никогда не приходило в голову, что подобные жертвы столь уж необходимы? Ты ведь и сам говоришь, что приобщился к Богу. И Он действительно любит тебя, несмотря на все твои ошибки и недостатки, как, впрочем, любит и всех остальных своих детей. Так, может, тебе удастся и дальше следовать Его путем?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду брак. Это одно из церковных таинств, союз двух людей, наиболее угодный Богу.

— Ты имеешь в виду законный брак? — Бернардино произнес это слово, слегка запинаясь, словно выговаривая его впервые в жизни.

— Ну естественно. — По губам аббатисы скользнула легкая улыбка. — Неужели ты никогда не задумывался об этом?

— Никогда!.. Но разве это возможно?

— Я маловато знаю о мирских делах, — рассмеялась сестра Бьянка, — но, по-моему, брак — дело вполне обычное. Мужчине просто нужно спросить у дамы, согласна ли она выйти за него замуж, и ждать, когда та скажет «да». — Бьянка явно подтрунивала над растерявшимся художником.

— Но…

— Ты прожил у нас в монастыре почти два года. Скажи, когда умер ее муж?

— Он погиб в битве при Павии. За год до того, как я сюда перебрался.

— Значит, прошло целых три года, как его бедная душа, да хранит ее Господь, отбыла в мир иной. У дамы твоего сердца было вполне достаточно времени, чтобы оплакать покойного супруга. Мы обязаны оказывать мертвым почет и уважение, но тем, кто остался жив, особенно молодым, все же полагается жить дальше и до конца счастливо прожить собственную жизнь, а не тратить ее целиком на то, чтобы оплакивать умерших. Церковь и канонический закон позволяют овдовевшей женщине через определенный промежуток времени вторично выйти замуж, и в твоем случае этот срок давно уже миновал. Так что если эта синьора захочет за тебя выйти, она будет твоей женой.

Сердце у Бернардино стучало так, словно готово было выскочить из груди, глаза отчего-то жгло, как огнем. Брак? Он никогда и не думал, что они с Симонеттой смогут заключить подобный союз в полном согласии с людскими и церковными законами. Но оказывается, это вполне возможно — если, конечно, ее благочестивая натура это позволит, — ибо он-то сам, похоже, полностью искупил свою вину перед Богом и людьми. Оказывается, у них нет и не было никаких препятствий ни со стороны церкви, ни со стороны закона, кроме того скандала, который принес им обоим столько мучений, но ведь все скандалы рано или поздно должны затихнуть.

— Но я совсем ничего не знаю о том, как она теперь живет! С тех пор как я уехал из Саронно, я старался даже не думать о ней. И не знаю, по-прежнему ли она живет в Кастелло. А что, если она встретила другого мужчину?

— Неужели она действительно могла куда-то переехать или полюбить кого-то другого? Ведь, насколько я поняла, она была чрезвычайно привязана к своему дому?

— Да, чрезвычайно! Симонетта ведь и мне согласилась позировать только для того, чтобы заработать немного и сохранить этот дом в честь покойного мужа.

— А разве ты считал ее ветреной особой? — с одобрением кивнув, спросила аббатиса. — Способной легко увлечься?

— Нет-нет! Я уверен: она меня любила, и это ужасно мучило ее. Она полагала, что проявляет некое… неуважение, даже предательство по отношению к своей первой любви.

— Ну, тогда немедленно отправляйся в Саронно и разыщи ее! Почему ты так неуверен? Хотя бы попытайся. — И аббатиса решительно встала, не давая Бернардино возможности возразить ей. — Тебе необходимо сделать лишь одну, очень важную вещь. Но сделать это можно прямо сегодня, во время Вечерни.

Сельваджо и Амария поженились в Павии в церкви Сан-Пьетро-Чель-д'Оро. Золоченый купол точно взлетал у них над головой, и торжественная латынь священника раскатисто звенела под золотыми сводами, эхом возвращаясь на землю, к пастве. Казалось, нет на свете более счастливой пары, чем эти двое, вступавшие здесь в священный союз, и святой Амвросий, свидетель сей сцены, радовался вместе с ними, улыбаясь им со своей иконы.

Нонна сидела в первом ряду. Черные кружева красиво выделялись на ее белоснежных волосах. Склонив голову и касаясь лбом молитвенно сложенных рук, она самозабвенно молилась. Она и раньше знала, что отец Маттео непременно сам отслужит эту мессу, поскольку теперь он узнал и Сельваджо столь же хорошо, как с рождения знал Амарию. У святого отца не возникло ни малейших колебаний, когда он сочетал этих двоих под одним именем, ибо Сельваджо вступал в брак под тем же именем Сант-Амброджо, что и Амария. Священнику далеко не впервые доводилось соединять судьбы двух сирот, находившихся под покровительством святого Амвросия. Ему была прекрасно известна история жениха, так что он чувствовал себя совершенно спокойно в том смысле, что в данном случае даже речи быть не может о каком бы то ни было кровном родстве.

И когда добрый старый пастырь торжественно зачитывал отрывок из Священной Книги, который жених и невеста сами выбрали по каким-то своим причинам, Нонна, увидев, как дорогие ее сердцу дети, крепко держась за руки, не сводят друг с друга глаз, вдруг обнаружила, что знакомые слова наделены неким новым смыслом.

Эти слова, казалось, были написаны для них, для той семьи, которую они теперь собой являли, и для той, какой она может со временем стать. Во время проповеди Нонна старалась не слушать священника и благодарила Бога по-своему, искренне и почтительно. Она всегда была верующей и не изменила вере даже в самые черные дни, после смерти Филиппо. Но сегодня она была настолько тронута, что даже немного потеснила в своем сердце пространство, занятое погребальным костром Филиппо. Ведь после смерти сына Господь подарил ей Амарию, а теперь и Сельваджо, и дети их станут подрастать, «как масличные ветви вокруг трапезы ее». И сердце Нонны было полно.

Лица жениха и невесты сияли и светились, как и лица тех святых, что смотрели на них со стен церкви. Амария была в новом зеленом платье цвета молодой листвы, а в волосы вплела крошечные речные жемчужинки — их Нонна старательно извлекала из устриц, которых они не раз ели за ужином, и приберегала для подобного случая. Сильвана, давняя приятельница Амарии, стояла рядом, исполняя роль подружки невесты, и выражение лица у нее было столь же кислым, сколь радостным выглядело лицо самой Амарии. Ну разве можно было предположить, думала Сильвана, что эта найденная в лесу сиротка раньше ее пойдет к алтарю?

Сельваджо надел темно-красный праздничный дублет Филиппо, который, правда, оказался ему немного тесноват. Этого, впрочем, никто не замечал, таким красавцем выглядел жених с аккуратно подстриженной бородкой и тщательно приглаженными и напомаженными волосами. Да уж если Амария и впрямь выглядела как Майская королева, то Сельваджо вполне достоин был называться ее королем. И ничто — ни обвязывание рук жениха и невесты серебристыми лентами, ни возложение брачующимися рук на Библию, ни торжественно повторяемые ими на латыни клятвы, которыми священник всегда скрепляет обряд бракосочетания, — не тревожило памяти жениха, ничто не напоминало ему о том, что все это он уже однажды проделывал.

Стоял великолепный летний день, когда аббатиса и художник добрались наконец до Кастелло. Бьянка сразу узнала эту местность благодаря фреске в церкви Сан-Маурицио, на которой было изображено посвящение святого Маврикия, поскольку Бернардино нарисовал на ней именно эту прекрасную виллу, причем в мельчайших подробностях — вплоть до последнего окошка, до последней планки ворот, последней черепицы на крыше и камня в стенах. Розоватый мед кирпичной кладки, тенистые арки террасы — все это теперь предстало перед нею в реальной действительности и оказалось точно таким, каким было и на той большой фреске в «светской» части монастырской церкви, служа изумительным «задником» для сцены, повествующей о трагической судьбе святого Маврикия. Квадратный в основании, изящный и какой-то внутренне обособленный от внешнего мира, этот замок показался Бьянке одновременно и гостеприимным, и отпугивающим тех, кто являлся сюда непрошеным.

Бернардино, который всю дорогу, особенно в последние несколько часов, страшно нервничал, остановился перед воротами. Он не был здесь почти два года — с того дня, когда Симонетта, стоявшая у окна с его рисунком в руках, отвернулась от него навсегда, — и медленно осознавал, как сильно изменилась за это время знакомая местность.

По-зимнему черная ограда из розовых кустов, возле которой он тогда развернулся и пошел прочь, сейчас вся покрылась густой зеленой листвой и множеством коралловых цветов и бутонов. Миндальные деревья в роще выстроились ровными рядами и были аккуратно подстрижены, да и фруктовый сад выглядел ухоженным, ветви плодоносящих деревьев и кустарников были аккуратно подперты деревянными подставками. Даже старая парковая часть, служившая для игр и развлечений, оказалась приведенной в порядок, теперь там появилось несколько новых прудов, в которых весело плескалась форель и отражалось голубое небо. Да и сама вилла была тщательно отремонтирована, обновлены арки на террасе, старый плющ подстрижен, а по фасаду дома вились побеги глицинии, покрытой бледно-лиловыми цветами. В воротах стояли новые прочные столбы, а в оконные переплеты вставили стекла. Бернардино с тревогой отмечал все новые признаки процветания поместья, и в сердце его понемногу вползал холод. Неужели Симонетта вышла замуж и новый хозяин Кастелло привнес сюда все эти перемены? Сестра Бьянка, пытаясь успокоить Бернардино, ласково коснулась рукой его плеча, но он, стряхнув ее руку, вдруг быстрым шагом ринулся по тропе к дому, не в силах долее выносить напряженное ожидание и неведение. Все равно он должен был увидеть Симонетту, пусть даже в последний раз!

Сестра Бьянка последовала за Бернардино. Симонетту она увидела в ту же минуту, что и он. Чудо из чудес: на ней оказалось точно такое же красное платье, что и на его фреске, расшитое золотой нитью и мелким жемчугом! И волосы были уложены в точно такую же, как на его фреске, золотую с жемчугом сетку и точно так же отливали красноватым светом сердолика-кровавика. Сама же Симонетта была такой веселой, такой полной жизни, ничуть не похожей на церковную фреску. На ее белокожем, как у всех рыжих, лице играл яркий румянец, она звонко смеялась, а ее огненные кудри, вырвавшись из плена золоченой сетки, так и вились, обнимая ее шейку и ушки. Подоткнув юбки, чтобы удобнее было бегать, она носилась вместе с детьми вокруг самого большого дерева в этой миндальной роще, и с первого взгляда становилось ясно, что здесь поселилось настоящее семейное счастье. Вот только поблизости не было заметно никакого мужа, лишь двое золотоволосых мальчишек вместе с нею бегали вокруг дерева, смеясь и спотыкаясь, и у каждого в руке была зеленая ветка цветущего миндаля — некое оружие, с которым они и гонялись за своей прекрасной «жертвой», грозно рассекая воздух. Время от времени Симонетта ловила то одного, то другого малыша и с материнской нежностью целовала то в щечку, то в шейку.

Бернардино был глубоко тронут увиденной картиной — Симонетта вполне могла бы быть матерью этих мальчишек, если бы не две вещи: во-первых, дети были слишком большими для нее, а во-вторых, старшего мальчика он узнал. Неужели это действительно он, Илия, тот еврейский малыш, которому он тогда нарисовал на ладошке голубку и купил «мраморный» шарик? Тот Илия, который носил также имя Евангелиста, тот самый его ангел со свечами и красными крыльями, который теперь вечно будет жить на стенах монастыря Сан-Маурицио?

А эта новая Симонетта, смеющаяся, улыбчивая, полная жизни молодая женщина, которую не терзали ни любовные страдания, ни необходимость оплакивать кого-то из близких, ни неверность мужа, ни презрение толпы, поражала и восхищала Бернардино. Она больше не казалась ни слишком обедневшей, ни слишком гордой, как в тот день, когда впервые пришла к нему в старом охотничьем костюме мужа, чтобы просить работы. Не казалась она и холодной и далекой, как во время их сеансов, когда художник рисовал с нее Богородицу и ему представлялось, что ей столь же чужды земные страсти, как и прекрасной, но холодной луне в небесах. Да, Симонетта сильно изменилась, и теперь Бернардино желал ее, как никогда прежде. Сестра Бьянка тоже заметила эти перемены — ее доброе сердце сладко заныло при виде столь чудесной сцены, и ей показалось, что она видит перед собой святую Урсулу, играющую с ангелом, держащим свечи. Но ей было страшно за Бернардино: разве можно было забыть такую женщину? Симонетта оказалась совсем не той гордой и неприступной дамой, какой Бьянка представляла ее по фрескам Бернардино. Это была не холодная и властная хозяйка замка, которая только мучает своего возлюбленного, а теплая, очаровательная юная женщина, способная превратить жизнь любого мужчины в истинный рай на земле. И Бьянка в страхе подумала: что же станется с ее другом, если эта прелестная синьора откажется стать его женой?

Наконец Симонетта, устав от игры и запыхавшись, упала под Дерево Ребекки прямо на зеленую траву, росшую возле могилы Манодораты. Она чуть откинулась назад и удобно оперлась спиной о ствол того самого миндального дерева, где некогда ее дорогой друг испустил последний вздох и сыновья Манодораты упали в ее объятия. Симонетта сознательно водила сюда мальчиков, презрев все предрассудки и превратив это место у могилы их родителей в любимое место для веселых детских игр. Она часто и совершенно открыто говорила с ними об отце и матери, и вскоре дети тоже стали говорить о них спокойно и охотно.

Симонетта обняла мальчиков, прижав их к себе так, чтобы тот и другой смогли отдохнуть у нее на плече, и закрыла глаза. Солнце светило так ярко, что сквозь сомкнутые веки она видела над собой темные тени миндальных листьев, мелькавшие в воздухе, точно темные рыбки в воде. Когда же Симонетта, немного отдохнув, вновь открыла глаза, то ей показалось, что она просто слегка ослепла от солнца, ибо прямо перед собою увидела Бернардино Луини.

И в ту же минуту все сомнения сестры Бьянки рассеялись. Ибо Симонетта, потрясенная до глубины души столь неожиданным появлением Бернардино, вскочила с земли и крепко обняла его обеими руками, смеясь и плача одновременно. Оба, как заведенные, повторяли имена друг друга, а потом принялись благодарить Бога, которого они — независимо друг от друга — так хорошо узнали в долгие и тягостные дни разлуки. Наконец уста их встретились в долгом страстном поцелуе, и они пили друг друга с закрытыми глазами, до глубины души благодарные Господу и судьбе за то, что все наконец-то встало на свои места. Аббатиса — а она ведь была всего-навсего женщиной — напрягала слух, страстно желая услышать, о чем они говорят, но так и не сумела понять, почему между поцелуями Бернардино называет Симонетту Филис, а она, точно отзываясь на некий пароль, отвечает ему греческим именем Демофон. Возможно, аббатиса была бы потрясена, если б узнала, что эти двое влюбленных называют друг друга именами героев одного языческого мифа, сочиненного древними греками и повествующего о том, как женщина, считая, что утратила возлюбленного, превращается в миндальное дерево, но потом оказывается спасена, ибо ее любимый возвращается к ней, и она расцветает в его объятиях, вновь возвращаясь с его помощью к жизни и любви. Но аббатисе эта аллюзия была неведома, да ей совершенно и не хотелось судить этих влюбленных. Она просто взяла ручонки мальчиков в свои руки, притянула обоих к себе и спросила:

— А меня вы можете научить той игре, в которую только что играли? Мне бы очень хотелось в нее поиграть!

И пока Бернардино с Симонеттой бродили под миндальными деревьями, ронявшими им на губы и ресницы нежные лепестки, аббатиса монастыря Сан-Маурицио, подобрав монашеские одежды выше колен и впервые за многие годы подставив солнцу бледные и, надо сказать, довольно волосатые ноги, с наслаждением носилась вокруг дерева, преследуемая двумя еврейскими мальчишками. Она пронзительно, как попугай, хохотала и, точно восточный дервиш, вертелась во все стороны, стараясь удрать от юных преследователей.

Гроза разбудила Сельваджо посреди первой брачной ночи, и сердце его было слишком полно радостью, чтобы позволить ему снова заснуть. Он повернулся на бок, лицом к своей дорогой Амарии, и, коснувшись ее густых темных волос, почувствовал, что они влажны от брызг дождя, залетавших в открытое окно. Сельваджо улыбнулся, вспомнив, что встал и открыл окно после того, как они оба, одновременно, испытали первый любовный восторг. Это было чудесное, хотя и краткое слияние во имя Господа и закона, а потом в течение нескольких часов они с любопытством изучали друг друга. От этих любовных игр им обоим стало жарко, вот Сельваджо и открыл окно, куда так и ринулся холодный воздух. Сейчас же он осторожно встал и тихонько затворил окно, стараясь не потревожить молодую жену и не разбудить спавшую внизу Нонну, которая устроилась на узкой выдвижной кровати. По стеклу так и барабанил дождь, в отдалении сверкали молнии и глухо рокотал гром. Сельваджо огляделся, пытаясь найти что-нибудь подходящее, чтобы вытереть промокшие волосы Амарии, но в этой незнакомой комнате он еще не успел освоиться, а на той выдвижной кровати, которую по ночам ставили у очага и на которой обычно спал он, теперь спала Нонна. В общем, пытаясь найти какую-нибудь тряпицу или одежду, чтобы стряхнуть с волос Амарии и с одеяла капли дождя, Сельваджо решил, что сундук, стоявший в изножье кровати, как раз и является хранилищем подобных вещей. Так оно и оказалось. Он сразу же нашел там какую-то голубую ткань, аккуратно свернутую и в сумерках казавшуюся синей. Ткань, правда, показалась ему не очень чистой, на ней виднелись какие-то пятна, но он все равно достал ее и развернул. И тут с треском ударила молния, на мгновение ярко осветив развернутое полотнище, но и этого оказалось вполне достаточно. Сельваджо невольно обвел пальцем три серебряных овала, символизирующие миндаль, которые его предки велели выткать на своем гербе, и упал на колени. В мозгу его словно открылось окошко, и туда, подобно ледяному ветру, так и ринулись воспоминания.

В одно мгновение Сельваджо понял все.

Я — Лоренцо Джованни Батиста Кастелло ди Саронно.

Теперь я помню все. И память ведет за собой своего нежеланного братца — осознание. Я сознаю, что должен уйти.

Но прежде чем уйти, я все-таки один раз поцелую ее, мою Амарию, единственную женщину, которую действительно люблю, но не должен более называть женой. Клянусь, она улыбается мне во сне, и сердце мое разрывается от боли и нежности. Я слабею, и мне уже хочется ее разбудить, но я сдерживаюсь. Как можно объяснить ей, что я уже был женат, а потому — пусть даже невольно — обесчестил ее, вовлек в двойной грех адюльтера и блуда? Пусть уж лучше она думает обо мне совсем плохо, пусть считает меня бесчестным — лучше уж быть бесчестным, неверным мужем, который бросил жену сразу после свадьбы, чем двоеженцем. Лучше ей вообще забыть меня и, как только церковь освободит ее от уз этого нечестивого брака, снова полюбить какого-нибудь хорошего человека. Но почему мне так больно при мысли об этом? Почему именно это сильнее всего терзает меня?

А ты, Симонетта, любовь моей юности? Что я скажу тебе, когда состоится наше, столь безрадостное для меня, воссоединение? В твоем имени когда-то было для меня столько поэзии, но теперь уста мои отказываются произносить его. Сейчас ты для меня не более реальна, чем сон или фреска на стене церкви, словно и ты, как творение художника, обладаешь лишь двойным измерением и не способна жить в настоящем мире — моем новом мире. Бедная безвинная женщина! Как я смогу ответить на твою любовь, если ко мне пришла любовь к другой? И все же я должен. Ведь мы женаты, и я останусь твоим мужем до самой смерти, которая однажды уже приходила за мной.

Отсюда я не возьму ничего, только это голубое знамя и свой плащ. Я тихонько спущусь по лестнице вниз, точно твой любовник, Амария, и прокрадусь мимо похрапывающей Нонны. Она мне больше чем мать, и я бы так хотел поцеловать ее на прощание и сказать ей, чтобы она заботилась о моей любимой. Хотя в этой просьбе и нужды-то никакой нет.

Мне потребуется не меньше недели, чтобы пешком добраться до Саронно, я буду побираться, как нищий, и ночевать, где придется, чаще всего прямо под открытым небом. А в Саронно я прямиком направлюсь в церковь Сайта-Мария-деи-Мираколи, где состоялось мое первое венчание, далекое, как сон. Надеюсь, что найду отца Ансельмо в добром здравии, теперь-то я понимаю, что это его проповеди эхом отдавались в моей памяти, когда мы с Амарией читали Библию, это его голосу я подражал, невольно вспоминая ту тысячу месс, которые мне когда-то довелось прослушать в церкви Саронно. Возможно, падре знает, как поживает моя жена Симонетта, и подскажет, как мне быть, чтобы для нее не было ударом мое неожиданное появление с того света. Разумеется, прямиком в Кастелло я не пойду, иначе Симонетту просто сведет с ума воскрешение этого Лоренцо-Лазаря.[50]

Тамошняя церковь сильно изменилась — раньше это была простенькая церковь с белыми стенами, а теперь она превратилась в пещеру эфиопского царя, в сундук сокровищ, и сияет, как радуга. Теперь там повсюду фрески — все стены расписаны ими, и, когда я разглядывал их, взгляд мой словно проникал в райские кущи, но сердце горело адским огнем, и все мое существо пылало, сгорая в смертельной горечи утраты, как сгорал в костре и тот, в честь кого я назван, — святой Лаврентий. Кроме сонма святых, глядящих со стен, в церкви больше не было ни души, лишь какой-то богомаз висел высоко под потолком на дощатом подъемнике и кистью малевал что-то на стене. Я присмотрелся, и лицо, которое рисовал этот художник, заставило меня вздрогнуть: это было лицо Симонетты ди Саронно, в точности такое, как если бы она сама стояла рядом со мною. На фреске она была в точности такой, какой я ее помнил, она была прекрасна, как божий день, но казалась мне какой-то ненастоящей, нематериальной. Даже ее красота более не способна была тронуть меня. Для меня истинная красота воплощена была в той, у кого смуглая теплая кожа и густые, черные, как вороново крыло, волосы: в моей Амарии.

Наконец я обрел голос и спросил:

— Это вы нарисовали, синьор?

Художник так резко обернулся, что его подвесная люлька сильно покачнулась, и удивленно посмотрел на меня, словно ожидал увидеть кого-то другого.

— Да, — ответил он. — Я долго к этому шел, но трудный путь наконец-то преодолен. И этот портрет — последняя веха на моем пути, самая прекрасная из всех, хотя, возможно, и сильно запоздавшая. — И он улыбнулся, словно в ответ на какие-то свои тайные мысли.

— Поистине замечательный портрет, — сказал я, и то была чистая правда. — Если чудеса на свете случаются, то это, конечно же, самое большое из них.

Художник, которому моя похвала была явно приятна, спустился ко мне и сказал:

— Благодарю вас, синьор. — Он оказался примерно на ладонь выше меня и, при ближайшем рассмотрении, значительно меня старше. Но был строен и хорош собой.

— Она очень красива — та, чей портрет вы пишете, — заметил я.

Он улыбнулся и вдруг стал совсем молодым, почти моим ровесником. Казалось, передо мной человек, который чувствует себя хозяином в своем мире и совершенно счастлив в нем. Я даже немного ему позавидовал.

— Мне очень приятны ваши слова, синьор, — сказал он. — Это моя жена.

Меня словно молотом в грудь ударили, на мгновение мне показалось, что я ослышался.

— Ваша… жена?

— Ну да. Меня зовут Бернардино Луини, я художник. — А ведь когда-то я действительно слышал это имя. — А это моя жена Симонетта, которая раньше была Симонеттой ди Саронно, а теперь стала Симонеттой Луини. — Ах, с какой гордостью он произносил это имя! — Это с нее я рисовал Богородицу, как вы и сами, синьор, можете видеть. На самом деле фрески еще предстоит освятить, и произойдет это завтра, в день святого Амвросия.

Я кивнул, совершенно ошеломленный. Мне было прекрасно известно, когда день этого святого. Мы с Симонеттой, когда поженились, каждый год принимали участие в этом празднике. Но сейчас мне помнилось иное — то, что именно в тот день год назад я впервые обнял Амарию и спас ее от швейцарских наемников.

Мой новый знакомец — и невольный соперник — посмотрел на меня так внимательно, что мне показалось, будто он пытается что-то прочесть по моему лицу. Я тут же постарался переменить тон и со смехом спросил:

— А что, здесь во время этого праздника, как и раньше, напоказ выставляются все святые реликвии?

— Да. Кстати, на празднике будет присутствовать новый кардинал, которого мы любим гораздо больше, чем старого, да сгноит Господь его кости. — Художник прищурился и пытливо на меня глянул. — А что, вы бывали в этих местах, синьор?

— Да, и довольно часто.

Он хлопнул меня по плечу и воскликнул искренне:

— Тогда тебе непременно надо принять участие в нашем празднике, дружище! — Этот человек явно пребывал в дружеских отношениях со всем миром и готов был подружиться даже с каким-то жалким бродягой, которого никогда прежде не встречал. — Приходи, и я обязательно познакомлю тебя с женой. — Он прямо-таки мечтал показать всему свету ту, которой так гордился.

У меня просто дыхание перехватило — ведь всего неделю назад и я был точно таким же счастливым и гордым мужем, мечтавшим показать всему свету свою замечательную Амарию!

— В общем, до завтра. Ты, синьор, непременно должен с нею познакомиться, — снова заявил он, явно не желая слушать никаких возражений.

До завтра! Неужели завтра я снова увижу Симонетту? Ту, что была моей женой и по-прежнему является ею, пока смерть не разъединит нас? Да, мы заключили брак здесь, поклялись друг другу перед лицом Господа, и Закон Божий по-прежнему неразрывно нас связывает. Я пожал протянутую руку художника. Откуда ему было знать, что я пришел сюда разрушить его мир, отнять у него счастье, что я для него — словно Артур для Ланселота, и вот-вот потребую вернуть мою Гиневру. Мне было нестерпимо жаль, что и ему вскоре предстоит почувствовать то же, что чувствую теперь я, но я сказал:

— Я непременно приду, даже с большой радостью.

Сперва Амария никак не могла поверить, что Сельваджо ушел навсегда. Она искала его повсюду, обошла все те места, где они бывали вместе: сходила в Павию, к тем источникам, где они впервые встретились и где он потом попросил ее выйти за него замуж, в церковь Сан-Пьетро, возле которой он спас ее, а потом подарил ей новую жизнь, в этой самой церкви сделав своей женой. Она осмотрела все рощи и тропинки, все мосты и водопады, где они провели столько счастливых дней, и все надеялась, что он просто снова утратил память и теперь бродит где-то один, растерянный, ожидая, что она придет, возьмет его за руку и уведет за собой и все опять будет хорошо. Амария у каждого встречного спрашивала, не видели ли они ее мужа. Большинство местных жителей хорошо знали Сельваджо, люди часто видели их вместе, когда они ходили повсюду рука об руку, точно обитатели Ковчега. Но, увы, никто так и не видел его со дня свадьбы.

День проходил за днем, но Сельваджо не объявлялся, и Амария похудела, стала молчаливой. Ей кусок в горло не шел. Она так истерзала себя, что стала похожа на тень. Нонна, тоже до глубины души потрясенная исчезновением Сельваджо, просто не знала, чем помочь внучке, как ее поддержать. Обе женщины кружили по дому, стараясь не смотреть друг на друга, — столь велика была написанная на их лицах боль.

Когда дней, прошедших в бесплодных ожиданиях, набралась уже целая неделя, Амария стала часами просиживать в голубятне, построенной для нее Сельваджо. Особенно нежно и ревниво, точно о родных детях, она заботилась о той паре белых голубей, которую он купил ей в подарок. Она носила их на руках, о чем-то ворковала с ними почти по-голубиному, гладила птичек по снежно-белым перышкам. Сельваджо назвал голубей Филис и Демофон, но сказал, что и сам не знает, почему выбрал именно эти имена. Амарии эти имена казались несколько странными, но она продолжала называть так своих любимцев, потому что это ведь он, ее дорогой муж так окрестил их. Когда с момента исчезновения Сельваджо прошла неделя, оказалось, что голубь-самец по кличке Демофон ночью выбрался из голубятни и куда-то улетел. Амария взяла Филис на руки и поцеловала ее в головку, не испытывая, впрочем, никакого сочувствия к расстроенной птичке, вопросительно склонявшей голову то на один бок, то на другой и словно пытаясь высмотреть поблизости своего неверного супруга. Приласкав голубицу, Амария взяла нож, которым потрошила кроликов, и сделала то, что в день свадьбы, слишком любя этих птиц, сделать не смогла — расправила правое крыло Филис и вырезала оттуда два длинных маховых пера. На руки ей тут же закапала темная птичья кровь. Филис протестующее захлопала крыльями, но Амария и глазом не моргнула. Отчего-то ей вдруг вспомнился тот день, когда она точно так же, ни секунды не колеблясь, зарезала для Сельваджо любимую рыжую несушку. Именно в тот день она впервые почувствовала себя взрослой женщиной, которой теперь нужно заботиться о ком-то беспомощном и любить его. Боль утраты вдруг пронзила ее с такой невыносимой остротой, что она едва удержалась на ногах. Она вновь посадила Филис в ее опустевший домик и сказала с некоторым торжеством:

— Вот! Теперь ты никуда улететь не сможешь. Ты должна будешь остаться здесь, со мной и с Нонной. Три старые девы!

Невесть откуда взявшийся горький смех заставил ее содрогнуться, даже в груди стало больно, она дернулась, смеясь каким-то каркающим смехом, точно безумная, а потом этот странный смех-озноб сменился тошнотой, и ее вывернуло наизнанку прямо в солому. Куры тут же деловито принялись клевать исторгнутую ею пищу. Амарии вдруг стало страшно. Я же не смогу без него жить, подумала она. Если он не вернется, я просто умру.

Между тем Нонна сидела, покачиваясь в своем любимом кресле, которое сделал для нее Сельваджо, и во второй раз в жизни обливалась слезами. Насколько же тяжелее оказалась для нее эта вторая утрата! Она, пожалуй, страдала даже сильнее, чем когда увидела Филиппо мертвым, ибо на этот раз и Амария, ее дорогое дитя, страдала вместе с нею, истерзанная душевной болью.

Но им предстояло пережить и эту новую боль, и новую радость: Нонна немало прожила на этом свете и прекрасно понимала, почему Амарию тошнит. И печалилась, чувствуя, что ее любимой внучке суждено, видно, повторить ее судьбу и всю свою любовь излить на того ребенка, которого оставил ей Сельваджо. Ничего, этот малыш станет расти, подобно «масличным ветвям вокруг трапезы их», но, увы, не как полноправный член счастливой семьи, а как ничтожная кроха счастья, брошенная, точно милостыня, двум покинутым женщинам, каждый день напоминая им о том, кого с ними больше нет.

Ушел… Вдруг некая неясная мысль заставила Нонну перестать качаться и погнала наверх, в спальню. А где то голубое знамя, которое она некогда тщательно свернула и убрала в сундук? Уж не нашел ли его Сельваджо? Нонна бросилась к сундуку, стоявшему в изножье кровати, открыла его… Знамени там не было!

Нет, на этот раз он вовсе не утратил память, а обрел ее!

Нонна винила во всем себя, горько сожалея о том, что вообще сохранила это знамя. Она тогда бережно свернула его и спрятала в сундук в уверенности, что когда-нибудь непременно покажет его Сельваджо. Вот только этот счастливый день так и не наступил. Нет, надо было сжечь это проклятое знамя! Тогда им уже ничто не грозило бы. Или, может, нужно было сразу же показать его Сельваджо, еще в тот день, когда он впервые очнулся после тяжких ранений, — вот пусть тогда и начинал бы вспоминать, что с ним было прежде, пока любовь между ним и Амарией еще не успела расцвести. Но она тогда ничего ему не показала и не сказала, потому что хотела, чтобы он остался. И вот теперь это стало причиной невыносимого, убийственного горя, и это горе она, Нонна, причинила той, кого любит больше всего на свете!

Нонна тяжело присела на кровать, держась рукой за один из четырех прочных столбиков, специально сделанных для нее Сельваджо. Ей казалось, что сердце сжимает чья-то холодная серая рука, и старушка, задохнувшись от боли, поняла, что ей необходимо прилечь. Это было нечто совершенно не свойственное ей, всегда такой живой и бодрой. Ничего, она просто немного полежит и потом встанет… Но холодная рука снова стиснула сердце, и Нонна невольно зажмурилась, так стало больно. И она поняла, что, хотя однажды ей уже довелось пережить страшную утрату и остаться в живых, во второй раз такого она не выдержит.

Я иду по таким знакомым улицам Саронно и удивляюсь тому, что умудрился все это забыть. Как мог мой разум утратить память о стольких прожитых здесь годах? Я в своих одеждах пилигрима смешиваюсь с праздничной толпой, и сердце мое бешено бьется при мысли о том, что вскоре я снова увижу свою жену, бывшую жену, которую больше уже не люблю, и мое появление навсегда отделит ее от той жизни, которую она ведет сейчас. Увы, но таковы законы нашей веры. Прости меня, Симонетта!

Толпа — и я вместе с нею — выстраивается вдоль улицы, люди ждут, когда мимо них пронесут священные реликвии. Многие горожане уже изрядно угостились вином, хотя еще только утро. Глаза мои ищут в толпе Симонетту и ее мужа, с которым я уже успел познакомиться, но на улице их не видно. И я вскоре понимаю почему. Над толпой взлетают радостные крики, и я поворачиваюсь вместе со всеми — вот она, Симонетта! Она сидит, точно в беседке, на увитом цветами балконе дома нашего губернатора. Сердце мое трепещет: она поистине прекрасна, а такой чудесной улыбки я у нее никогда прежде не видел. Симонетта. Неужели мы действительно были когда-то с нею обвенчаны? Кажется, что это случилось лет сто назад и в какой-то другой жизни. Во всем ее облике сквозит нечто новое. Волосы у нее стали чуть короче, а лицо немного округлилось, но не это главное. Главное то, что у нее внутри словно горит факел. Неужели этот человек рядом с нею, этот темноволосый художник, который приветственно машет толпе, и стал причиной подобных перемен? Вот он жестом собственника обнимает ее за плечи и прижимает к себе, слыша, как толпа приветствует ее, свою Богородицу, ту, чей лик запечатлен на его фресках, которые нынче будут по всем правилам освящены.

Кстати, вот и еще одна загадка: ведь Симонетту совсем не знали в городе, когда я был ее мужем, — мы жили очень уединенно, очень обособленно. Как же ей удалось заслужить поистине всенародное обожание? Неужели только потому, что этот художник писал с нее Мадонну? Да, конечно, такое могло принести славу и городу, и его общине. А может, Симонетта в мое отсутствие оказала городу некую услугу? Когда торжественная костюмированная процессия проходит мимо меня, я вытягиваю шею, дабы ни на минуту не упускать из виду Симонетту и художника. Затем, пытаясь перейти улицу, ныряю в пеструю колышущуюся толпу — прямо под брюхо лошади одного из местных синьоров, — и на мою голову тут же обрушиваются его проклятия. Я знаю этого человека. Когда-то я продал ему ту самую кобылу, что сейчас нетерпеливо пляшет, чуть не раздавив меня.

Зато мне удается подобраться поближе к ним. Две головы — рыжая и темная — близко склонились друг к другу. Целуются? Нет. Шепчутся и прыскают со смеху. У меня екает сердце. Так и мы с Амарией смеялись и шептались, пока моя склонная к нелепым шуткам память не вернула меня назад и не велела исполнить свой долг. Сквозь изысканную решетку балкона я пытаюсь разглядеть, держатся ли они за руки, но вижу нечто совсем иное, и это зрелище потрясает меня до глубины души.

Двое золотоволосых детишек, оба мальчики, сидят у ног Симонетты и ее художника и сквозь резные перила смотрят на процессию. Один, постарше, то и дело оделяет сластями и игрушками братишку и делает это с такой любовью и ответственностью, что смотреть приятно. Ага, вот теперь я вижу, что руки взрослых действительно крепко сомкнуты, точно у любовников. Но вторая, свободная рука каждого из них покоится на золотистой голове ребенка, любовно поглаживая его кудряшки.

Точно они — мать и отец этих детей!

У меня кружится голова. Как такое возможно? Ведь не мог же я отсутствовать так долго! Глядя, как самые красивые девушки города несут в руках пышные арки, сплетенные из цветущих веток миндаля — это же миндаль из моей рощи! — я пытаюсь разрешить свои сомнения. Ну конечно! Это, должно быть, его дети! Он определенно на несколько лет старше Симонетты. Возможно, его жена умерла, а дети теперь называют мамой мою жену. Я смотрю на эту семейную идиллию и горюю: ведь мне вскоре придется разлучить всех этих людей. И сделать это необходимо. Я подхожу еще чуть ближе, ибо пришло время открыться, но тут очередная волна народа уносит меня куда-то в сторону, и я уже издали вижу, как те девушки, что несли ветки миндаля, что-то бросают или передают в толпу. Я изо всех сил протискиваюсь ближе и вижу, что девушки разливают в маленькие деревянные чашечки какой-то напиток из принесенных с собой фляг. Девушки удивительно похожи на наяд, разливающих сок своих деревьев. Толпа с такой охотой принимает угощение, что «наяды» едва успевают наполнять и раздавать чашечки, но люди снова и снова протягивают их, прося налить еще. Кто-то сует мне в руки такую чашечку, и я пробую этот напиток, сладкий и горьковатый одновременно, с привкусом моего родного миндаля. Действительно, замечательный ликер! Он согревает мне душу, придавая мужества. Ну что ж, пора. Но меня снова останавливает взволнованная толпа, разразившаяся вдруг радостными кличами, на этот раз явно имеющими отношение к Симонетте. Она с некоторым трудом поднимается на ноги, и ноги прямо-таки подкашиваются подо мною: то, что я вижу перед собой, заставляет меня прикусить язык и не спешить со своим признанием.

Симонетта беременна!

Мне все-таки приходится сесть прямо на мостовую, усыпанную конским навозом и лепестками миндаля, — так кружится у меня голова от столь неожиданного зрелища, а может, и от выпитого ликера. Значит, у них, у Симонетты и этого художника, будет ребенок? Как же мне теперь разлучить их? Вмешавшись, я их обоих превращу в блудодеев, а их ребенок станет незаконнорожденным. Ну а что станется с этими золотоволосыми ребятишками, с этими сиротками, которых они, в чем я совершенно не сомневаюсь, очень любят? Закрыв лицо руками, я с такой силой втискиваю пальцы в глазницы, что мне становится больно, но, когда я вновь отнимаю руки от лица, ответ на все мои вопросы оказывается прямо передо мною. Мимо меня на великолепных золотых носилках проносят мощи святого Амвросия, и сквозь хрустальные панели драгоценного ларца я вижу его побелевшие косточки. На мгновение сердце мое замирает, и я, точно завороженный, не свожу глаз с его черепа, и мне кажется, будто мертвые глазницы святого устремлены прямо на меня. Будто он смотрит на меня, пытаясь что-то сказать! Я шепчу слова молитвы, умоляя нашего с Амарией святого покровителя намекнуть мне, что делать, как быть дальше, и решительно проталкиваюсь сквозь толпу, продолжая ловить глазами «взгляд» его пустых глазниц и страстно желая, чтобы он заговорил со мной. Но святой Амвросий молчит. Он проплывает по улице дальше, мимо меня, и ничего не говорит мне, ничего не подсказывает, и я вдруг понимаю: раз он молчит, то и я тоже должен молчать. Не может такого быть, чтобы Божьей волей оказались разлучены члены сразу двух семей! Чтобы снова горе обрушилось на тех, кто и так уже довольно страдал! Святой Амвросий все-таки дал мне совет и одобрил мое решение молчать. Он освободил меня от греха двоеженства. И я добровольно нарушу таинство одного брака, чтобы сохранить два других.

Лоренцо Джованни Батиста Кастелло ди Саронно мертв. Вот пусть и покоится с миром.

Опустив пониже капюшон плаща, я в последний раз смотрю на Симонетту, прежде чем навсегда от нее отвернуться и уйти. Прекрасная, цветущая женщина! И я понимаю, что причина этих чудесных перемен — в той выпуклости, которая виднеется у нее под платьем. И я от всей души благословляю ее! Я благословляю их всех, всю ее новую семью, и святой Маврикий благосклонно смотрит на нас.

А теперь мне, право же, стоит поторопиться. Я, конечно, зарос бородой и вообще сильно изменился внешне, да еще и капюшон надвинут мне на глаза, но здесь живет немало людей, знающих меня с детства. Я вырос у них на глазах. И я, выбравшись из толпы, поспешно ныряю в узкую боковую улочку. Ну вот я и в безопасности. И вдруг какой-то парень налетает на меня, сильно ударив в плечо. Потом, увидев мое платье пилигрима, бормочет извинения, и я чувствую, что от него сильно пахнет граппой, а вовсе не миндалем. Я поднимаю голову, смотрю на него, и глаза мои невольно расширяются от изумления. Он тоже смотрит на меня расширенными от ужаса глазами. Передо мной мой оруженосец Грегорио!

Он падает на колени, целует мне руку и называет меня тем именем, которое я уже успел позабыть.

— Синьор Лоренцо! Это же просто чудо! Неужели святой Амвросий вернул тебя с того света, господин мой?

Я проклинаю и его, и себя всеми известными мне проклятиями, сумрачно глядя на его грязноватую спутанную шевелюру. Он несколько располнел и тоже носит бороду, но в целом это прежний Грегорио, которого я когда-то любил, как родного брата. Я поспешно выдергиваю руку из его грязных лап и, по возможности изменив голос, старательно подражаю ломбардскому выговору:

— Что случилось, сын мой? Чем я могу помочь тебе?

Грегорио озадаченно на меня смотрит. Я вижу, что он пьян, значит, эта дурная привычка, свойственная ему с молодых лет, все-таки одержала над ним верх.

— Разве вы, синьор, не… Разумеется…

Я вижу, что он уж больше не испытывает прежней уверенности, и стараюсь не упустить достигнутой удачи. Я чувствую себя апостолом Петром, который отрицает, что знает своего Господина.[51]

— Сын мой, я в этом городе чужой.

Грегорио хмурит густые брови, и радость тает в его глазах.

— Простите меня, синьор… Я принял вас… Но неужели вы все-таки не синьор Лоренцо ди Саронно?

Я качаю головой и решаюсь раз и навсегда. Трижды отрекаюсь, и петух уже прокричал.

— Нет, меня зовут Сельваджо Сант-Амброджо, — говорю я Грегорио.

И, резко повернувшись, спешу прочь от своего верного оруженосца, жалея в душе, что пришлось нанести ему такой удар. Я знаю, чем ему обязан, и помню, как много мы когда-то значили друг для друга. Знаю я и то, что если он теперь вздумает рассказать кому-то об этой встрече, то ему, пьянице, вряд ли поверят, так что эти разговоры никак не смогут повредить той чудесной паре и их золотоволосым детям, которых я только что оставил позади. Но Грегорио снова окликает меня, и сердце мое холодеет.

— Странник! По крайней мере, задержись ненадолго, давай выпьем вместе во имя Христа! Уж больно ты похож на моего старого хозяина, которого я очень любил! — Но я не останавливаюсь, я продолжаю идти, понимая, что теперь я в безопасности, а значит, и они тоже. Грегорио снова кричит мне вслед, но голос его уже едва слышен: — Постой, пилигрим! Куда ты так спешишь?

Я не оборачиваюсь, но все же откликаюсь, с наслаждением произнося то слово, которое мгновенно согревает мне душу:

— Домой! Я спешу домой! — И я наконец-то позволяю себе улыбнуться.

Путь из Саронно в Павию отнял у меня гораздо меньше времени, чем путь из Павии в Саронно. Тогда мне мешали идти мучительные раздумья, тяжесть на сердце. Теперь же на душе у меня было легко, и я шел быстрым шагом, останавливаясь отдохнуть, только если ноги уже отказывались идти. Даже ночью я спал всего несколько часов и, проснувшись еще до рассвета, думал о ней. Только бы ты меня простила, Амария! И тогда все у нас будет хорошо!

Я знал, где она может быть. Пробравшись сквозь пригородную рощу, я вышел к pozzo dei marito. Едва услышав знакомый плеск водопадов, я стал искать ее глазами, и она, разумеется, оказалась там. Сидела и смотрела в то самое озерцо, возле которого мы с нею поклялись друг другу в вечной любви и верности. Но до чего же она стала худой, бледной и печальной! У меня просто сердце сжалось. Куда девалась приятная округлость ее форм! Зеленое платье, в котором она выходила замуж, теперь висело на ней, как на вешалке. Волосы свисали неопрятными космами, а глаза смотрели равнодушно, как мертвые. Что же я сделал с нею?! И тут я понял: я ведь, по сути дела, отнял у нее жизнь. Что ж, пора вернуть ее обратно.

Я медленно подошел к ней сзади, неслышно ступая по траве, покрытой росой, и встал так, чтобы рядом с ее отражением в воде появилось и мое лицо. Она уставилась на него расширившимися от ужаса глазами, из которых сразу же полились слезы. Мне очень хотелось ее обнять, но сперва нужно было задать ей тот, самый главный и единственный, вопрос, и я спросил, положив руки ей на плечи:

— Ты знаешь, что говорят об этом месте?

— Говорят, что… если посмотреть в это озерцо, то увидишь лицо… своего будущего супруга, — с некоторым удивлением, точно во сне, ответила она.

— А это так и есть?

Она молча смотрела на меня, потом слезы опять брызнули у нее из глаз, и только тогда до меня окончательно дошло, что ей, бедняжке, пришлось пережить и передумать за эту последнюю неделю.

— Нет, лучше ты сам скажи, — пролепетала она.

— Думаю, что это чистая правда! — Я повернул ее к себе лицом. — Я люблю тебя, Амария Сант-Амброджо.

И я, как и в тот раз, стал снова произносить те слова, которым она когда-то, во время наших с нею первых занятий, меня научила. «Mano», сказал я и взял ее за руку. «Cuore» — и я приложил ее руку к своему сердцу. «Bocca» — и я нежно поцеловал ее в губы. И она тоже поцеловала меня, но гораздо крепче, чем тогда, и обняла меня тоже крепче, а я снова и снова целовал ее, шепча сквозь слезы, которые смешивались с ее слезами, что никогда больше не покину ее, мою единственную любовь, мою дорогую жену. И вдруг, словно по волшебству, вернулась вся ее красота, все ее яркие цвета, и она засмеялась с детской радостью, так что я сразу понял, что она сейчас скажет.

— Идем скорее домой! — воскликнула она. — Нужно немедленно все рассказать Нонне! — И она прибавила еще несколько слов, которые больно ударили меня прямо в сердце, точно предвестники смерти: — Моя Нонна очень больна.

И мы поспешили домой. По дороге моя жена объяснила мне, что случилось с Нонной, и я невольно все ускорял и ускорял шаг, подгоняемый страхом: мне все казалось, что мы придем слишком поздно.

Симонетта стояла посреди ратного поля в полном одиночестве.

Вероника из Таормины отправилась с нею в Павию в качестве провожатой, и поехали они, по настоянию Бернардино, не верхом, а в карете — новая карета была одним из преимуществ процветающего ликерного промысла, да и Симонетте не стоило уже ездить верхом. Вероника вместе с каретой осталась на берегу протекавшего поблизости ручья и терпеливо поджидала хозяйку, поглаживая бархатные морды коней и тихонько напевая прямо в подрагивающие лошадиные уши свои неаполитанские песенки. Впрочем, лошади ни за что не захотели перебираться вброд через этот ручей, отделявший опушку леса от недавнего поля боя, сколько Вероника ни пыталась их заставить. Они явно понимали, какое это страшное место, и, похоже, чуяли запах смерти, все еще витавший над полем, а может, даже и слышали крики и стоны призраков тех, кто пал в том сражении, а потому вздрагивали и шарахались, стоило ветерку зашелестеть в листве деревьев. Вдруг ветер взметнулся с неожиданной силой, и Вероника прищурилась и чуть пригнула голову, но так и не отвела зоркого взгляда от бродившей по полю Симонетты.

Она лучше других понимала, что сейчас должна сделать ее хозяйка, ибо, как и Симонетта, тоже потеряла мужа, но потом получила в дар вторую, еще более сильную любовь. Вероника была счастлива с Исааком, но прекрасно знала, что порой память заставляет человека платить дань уважения своей первой любви и привязанности и этот обряд каждый должен отправлять в одиночестве. Однако на этот раз она продолжала внимательно следить за Симонеттой, даже когда та отошла довольно далеко, почти к самому центру обширного поля. Симонетту, впрочем, было хорошо видно отовсюду, и не только потому, что на плечах у нее красовался старый лохматый плащ из медвежьей шкуры, само тело ее теперь стало очень большим и полным: она ждала ребенка и скоро должна была родить.

Лоренцо Джованни Батиста Кастелло ди Саронно погиб в битве при Павии 24 февраля в год 1525-й от Рождества Христова. Но Сельваджо Сант-Амброджо жив до сих пор, уж я-то отлично это знаю, потому что Сельваджо — это я и есть. Я перебрался в Неаполь и счастливо живу там, решив, что тайна моя будет в большей сохранности, если я и моя семья окажемся подальше от равнин Ломбардии. Моя семья? Да! И позвольте рассказать вам о тех, кто мне дороже всего на свете.

Нонна по-прежнему с нами. Она совершенно ожила в тот день, когда, открыв глаза, вдруг увидела меня, склонившегося над ее постелью. Это случилось в тот самый день, когда я снова обрел свою Амарию, по возвращении из Саронно отыскав ее на берегу pozzo dei marito. Болезнь Нонны коренилась в ее душе, а душу, как известно, лучше всего излечивают радостные события, единственное лекарство, которое требовалось нашей дорогой старушке, — это мое возвращение. Мне стыдно, что я невольно нанес ей такой удар. Порой мне кажется, что я не заслуживаю такой бабушки, такого чудесного старшего друга. Теплые ветра юга пришлись Нонне по душе, и теперь, надеюсь, она всегда будет с нами и еще долго нас не покинет.

Мой сын родился летом, и мы назвали его Грегорио — так звали одного хорошего человека из моего далекого прошлого, он вполне такой чести заслуживает. Сынишка — главная радость моей жизни. Подрастая, он теперь часто играет у меня в мастерской на полу со стружками и обрезками дерева. Должен сказать, что я стал вполне состоятельным и уважаемым жителем Неаполя, ибо изготовленная моими руками мебель отлично раскупается. Я даже оказался в состоянии купить в Неаполе весьма просторный и красивый дом. Как все-таки странно, что я, последний в благородном роду ди Саронно, стал плотником и торговцем! Однако работа эта мне очень нравится, а дерево я просто обожаю. В этом материале есть некий глубинный смысл, реальность и естественность. Благодаря ему я погружаюсь в совершенно иной мир, ничего общего не имеющий с миром знати, полным внешнего лоска, но совершенно пустым. Из Павии мы захватили с собой одну-единственную крупную вещь. Эту вещь я тоже сделал сам и очень ею горжусь. Это голубятня. Теперь она стоит в центре нашего красивого нового двора, а наша белая голубка Филис очень повеселела, обретя новых друзей, что очень радует мою жену Амарию.

Ах, моя Амария! Жена моя! Душа ее так полна счастьем! И наше благополучие идет ей на пользу — она так хороша в новых нарядах из тонких шелков. Впрочем, у нее по-прежнему самое доброе сердце на свете. И теперь она с той же лаской станет заботиться о наших детях, как некогда заботилась о муже и как когда-нибудь станет заботиться о внуках.

Порой до меня доходят кое-какие вести из Саронно. Я узнал, например, что у Симонетты и Бернардино тоже родился сын и они назвали его Аурелио. Едва услышав об этом, я тут же принялся за работу и вырезал Ноев ковчег с целым сонмом всевозможных крошечных тварей — каждой твари по паре и каждая не больше ногтя, всех их я посадил в деревянное судно, служившее им убежищем, затем завернул готовый ковчег в красный шелк и послал быстроногого гонца, строго наказав ему бежать бегом до самой виллы Кастелло, чтобы передать этот подарок, но ни в коем случае не называть имя дарителя. Надеюсь, что эта вещица порадовала их малыша. Тогда я, правда, не знал, сколь сильное впечатление мой подарок произвел на мальчика, ибо много лет спустя Аурелио Луини, последовав примеру отца-художника, написал на стене монастыря Сан-Маурицио в Милане чудесную фреску, на которой изображен был Ноев ковчег. Должен сказать, что он оказался достойным наследником Бернардино. Вы и сами можете в этом убедиться, ибо фреска эта и поныне там. Я знаю, что Евангелиста очень быстро стал называть отцом того, кто некогда нарисовал у него на ладони голубку, а маленький Джован Пьетро последовал примеру старшего брата.

А Симонетта? Мне известно, что она обрела истинное счастье, став женой Бернардино Луини и матерью его сыновей. Но я ее больше никогда не видел, зато видел множество ее изображений. Бернардино как-то сказал, что вся Ломбардия покрыта кровью и красками, кровь, высохнув, постепенно исчезает, превратившись в прах, но то, что нарисовано красками, остается навечно. Вы и сами можете увидеть Симонетту, если сходите, как это сделали мы с Амарией, в неапольский Музей Гаэтано Филанджери. Стоит взглянуть там на картину «Богородица с Младенцем и поклоняющейся ей монахиней», написанную Бернардино Луини, и вы увидите Симонетту в роли Мадонны с Младенцем Христом. Они сидят в миндальной роще, и монахиня с добрым лицом читает им Библию, а на заднем плане среди деревьев виден идущий человек. Художник изобразил только одну его руку, здоровую, а вторую, золотую, этот человек как бы прячет под плащом. Симонетта — Мадонна — на этом самом месте застрелила его из лука, попав стрелой прямо ему в сердце. Она убила его во имя их великой дружбы. А ребенок, которого она держит на руках, — это старший сын убитого, осиротевший из-за войны, которую ведут между собой два непримиримых Бога, христианский и еврейский. У Мадонны белые-белые руки, на которых указательный, средний и безымянный пальцы одной длины. Это руки жены художника Луини и матери его детей.

Это руки Симонетты ди Саронно, Мадонны миндаля.

Идея написать «Мадонну миндаля» появилась у меня благодаря легенде об известном и любимом многими ликере «Амаретто ди Саронно», ныне продающемся под торговой маркой «Дисаронно Орижинале». Эта легенда повествует о любви, возникшей между прекрасной вдовой (в легенде она хозяйка гостиницы) и художником Бернардино Луини, учеником Леонардо да Винчи. Считается, что именно эту вдову Луини изобразил в образе Богородицы на стене церкви Саронно в 1525 году, а она изобрела для своего возлюбленного ликер «Амаретто». Хотя эта легенда и легла в основу книги, следует все же отметить, что ликер «Амаретто», упомянутый здесь, не имеет никакого отношения к торговой марке «Дисаронно Орижинале» и не схож с ним ни по составу, ни по методу производства. А тайну «Дисаронно Орижинале» по-прежнему свято хранит семейство Рейна из Саронно.

Было бы совершенно напрасно отрицать существование Бернардино Луини: в Ломбардии его теперь почитают как величайшего художника эпохи Возрождения, сравнимого с самим Леонардо да Винчи, его учителем. Впрочем, нахождение Бернардино в монастыре Святого Маврикия в Милане было окружено такой тайной, а написанные им для этого монастыря фрески оказались произведениями столь совершенными, что в течение многих лет их авторство приписывали самому да Винчи.

О жизни Луини известно крайне мало, так что я взяла на себя неслыханную смелость, рассказав о ней своими словами, особенно о том, кто в действительности был отцом его старших сыновей, Евангелисты и Джована Пьетро. Впрочем, работы Луини говорят сами за себя. Постарайтесь непременно посетить прекрасную церковь Санта-Мария-деи-Мираколи в Саронно (теперь она называется Санктуарио-Беата-Вержине-деи-Мираколи), но если захотите увидеть действительно гениальные фрески Луини, поезжайте в Милан и переступите порог монастыря Сан-Маурицио (бывший Монастерио Маджоре). Тамошние фрески — наивысшее достижение гениального художника.

Все трое сыновей Бернардино пошли по его стопам и стали художниками, и все трое в разное время добавили к работам отца в Сан-Маурицио что-то свое.

Евангелиста (Илия) Луини стал выдающимся художником и поселился в Генуе, где, как известно, нарисовал в 1554 году на стене тамошнего маяка городской герб.

Джован Пьетро (Иафет) написал в церкви монастыря Сан-Маурицио знаменитую «Тайную вечерю». Апостол Иоанн (нежно склонивший голову на плечо Иисуса) имеет явственно женский облик, лицо этой женщины не раз появляется и на других фресках Джована Пьетро — например, у его Магдалины.

Аурелио Луини был младшим и самым талантливым из сыновей Бернардино, а потому именно он унаследовал от него знаменитый альбом «Libricciolo», собрание рисунков Леонардо, посвященных всевозможным человеческим аномалиям и уродствам. Возможно, именно поэтому Аурелио и стал подлинным мастером гротеска. Его вклад в украшение монастыря Сан-Маурицио — прекрасная фреска, детально описывающая Всемирный потоп. Кстати, внимательные зрители не могут не заметить, что среди животных, входящих в Ковчег, есть и парочка единорогов.

А что же Симонетта ди Саронно? Она по-прежнему живет на фресках монастыря Сан-Маурицио — в каждой из женщин-святых и в каждой Магдалине. Ну а в церкви Саронно у каждой изображенной на ее стенах Мадонны лицо одной и той же женщины: Симонетты. Да и у многих других святых женщин где-нибудь на одежде имеется ее символ: сердечко, сплетенное из веточек миндаля. И мне, например, кажется вполне вероятным, что эта рыжеволосая красавица с белоснежными руками и типичными для уроженки Ломбардии глазами с поволокой действительно была современницей Бернардино Луини и занимала огромное место в его сердце. А может, ее никогда и не было на свете. Ведь есть же в Ковчеге, нарисованном Аурелио, единороги, вот и эта книга — отчасти правда, а отчасти вымысел.

Мысль написать «Мадонну миндаля» пришла ко мне, когда мы с мужем на Рождество наслаждались стаканчиком-двумя «Амаретто». Супруг мой на коробке ликера «Дисаронно» прочитал легенду о происхождении напитка. «Это твоя следующая книга», — сказал он мне. Так что спасибо, Саша, за идею и за то, что был все время рядом, пока я «перегоняла» свой роман.

Спасибо моей учительнице истории Дженнифер Гил, которая, поощряя мой интерес к Итальянским войнам, предоставила ценную информацию о сражении при Павии. Я признательна своей сестре Веронике Фьорато, а также Элизабет Гловер за помощь в изучении баллистики того времени. И моему отцу Аделину Фьорато, ставшему бесценным консультантом по работам Бернардино Луини.

Большое спасибо моему прекрасному агенту Терезе Крис и замечательным сотрудникам «Beautiful Books», особенно Сайману Петерику, Тамсин Гриффитс и Кэтрин Джосселин.

В этой книге также рассказывается о жизни евреев во времена итальянского Возрождения, поэтому я особенно благодарна Линалу Хафту за прочтение романа с точки зрения иудея.

Портреты мальчиков были срисованы мной с собственных сыновей, так что, Конрад и Руби, спасибо и вам, что позволили мне позаимствовать ваши характеры.

Благодарю производителей ликера «Дисаронно» — и прошлых, и нынешних лет, — а также давно ушедшего Бернардино Луини. Может быть, теперь он выйдет наконец из тени Леонардо.

Пешком далеко, зато верхом близко (ит.). (Здесь и далее прим. перев., кроме особо оговоренных.)

Имеется в виду император Священной Римской империи Карл V (1500–1508) из династии Габсбургов, пытавшийся осуществить план создания Мировой христианской державы. Во время Итальянских войн 1494–1559 гг. (войны между Францией и Испанией на территории Италии с целью ее завоевания) его войска разгромили войско французского короля Франциска I в битве при Павии (1525 г.).

Гвельфы и гиббелины — политические направления в Италии XII–XV веков, возникшие в связи с борьбой за господство между Священной Римской империей и папством.

Михайлов день — 29 сентября.

Колодезь женихов (ит.).

Моисей (досл.: «спасенный из воды») — вождь и законодатель еврейского народа, пророк и первый священный бытописатель. Чтобы спасти сына от фараона, приказавшего уничтожить всех младенцев мужского пола, мать Моисея вынесла его на берег Нила, положила в корзину из тростника и пустила по волнам. Плач ребенка услышала дочь фараона и, сжалившись над ним, взяла к себе в дом.

Бернардино Луини (1480/85-1532) — итальянский художник, был учеником Леонардо да Винчи. (Прим. ред.)

Взбешенный муж (ит.).

Здесь: «Маленькие непристойности» (ит.).

Светотень (ит.).

Нечеткий, расплывчатый, размытый (ит.).

Джокондо (Giocondo) — довольный, веселый, жизнерадостный (ит.).

Джироламо Савонарола (1452–1498) — настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции, проповедник, религиозно-политический реформатор; выступал против тирании Медичи, обличал папство; был обвинен в ереси и казнен по приговору приората.

Медичи — флорентийский род, игравший важную роль в средневековой Италии; с перерывами правили Флоренцией с 1434-го по 1737 год. Лоренцо Великолепный (1449–1492) правил Флоренцией с 1469 года.

Реджанский сыр (ит.).

Врач (ит.).

Когда на свадебном пиру в Кане Галилейской не хватило вина, Иисус Христос по просьбе матери «претворил воду в вино» (Иоанн, 1-11, «Чудо в Кане Галилейской»).

Аарон — первосвященник еврейского народа и старший брат пророка и законодателя Моисея (Исход, 28,1). Когда Моисей положил в скинию — переносной шатер — на ночь 12 жезлов родоначальников еврейских колен, к утру жезл Аарона расцвел и дал плоды миндаля (Числа, 17, 8).

Иаков — библейский персонаж, родоначальник народа израильского, именуемый иначе Израиль. Его история излагается в кн. Бытие, 25–27 и др.

Зелоты (букв.: «ревнители») — социально-политическое и религиозное течение в Иудее, возникшее во второй половине I в. до н. э. Зелоты выступали против римского владычества и местной иудейской знати. Выделившееся из них наиболее радикальное крыло — сикарии, или «кинжальщики», — возглавило восстание в римской провинции Иудея, получившее название Иудейская война (66–73 гг.). Во время этой войны римляне разрушили Иерусалим, а само восстание было сломлено взятием крепости Масада в 73 году.

Имеется в виду так называемое Иудейское царство (ок. 928–586 гг. до н. э.) со столицей в Иерусалиме, образовавшееся после распада Израильско-Иудейского царства, существовавшего в ХIII-Х вв. до н. э.

Йом ришон — в иудаизме: так называемый Первый день недели — первый после субботы, шаббата, день (воскресенье). (Прим. ред.)

Шел бы ты в… (ит.)

Не прикасайся ко мне (лат.).

Лодовико Сфорца (1452–1508) — миланский герцог, прозванный за темную кожу Иль Моро — Мавр; при его дворце Леонардо да Винчи провел около двадцати лет. (Прим. ред.)

Иоанн: 20,17. Согласно Евангелию, Мария Магдалина была свидетельницей погребения Иисуса Христа, но ангел известил ее о Его воскресении. Когда Магдалина увидела воскресшего учителя, она не узнала Его, приняв за садовника, но потом бросилась к Нему, и ее остановили слова: «Не прикасайся ко мне!» (Иоанн, 20, 14–18).

Лангобарды — германское племя, в 568 году вторгшееся в Италию и образовавшее раннефеодальное королевство. От слова «лангобарды» получила свое название Ломбардия.

Бернар Клервоский (1090–1153) — французский теолог-мистик, аббат монастыря в Клерво, оказавший значительное влияние на церковно-политическую жизнь Западной Европы. Был вдохновителем Второго крестового похода.

Паоло Уччелло (наст. Имя Паоло ди Доно) (1397–1475) — итальянский живописец, который жизненность наблюдений сочетал со сказочностью и даже наивностью образов.

Фернандо Гальего (ок. 1440 — после 1507), Луис Дальмау (жил в XV веке), Педро Берругете (ок. 1450–1503/04) — испанские художники так называемой испано-фламандской школы — эпохи перехода от готики к Возрождению. (Прим. ред.)

Амброджо Бергоньоне (1453–1523) — итальянский художник ломбардской школы; наиболее известен работами в монастыре картезианцев Чертоза ди Павия; одним из его учеников был Бернардино Луини. (Прим. ред.)

Винченцо Фоппа (1430–1515) — итальянский художник, основатель фламандской школы живописи. (Прим. ред.)

Брамантино (1465–1530) — итальянский художник и архитектор. В Милане, где творил, Брамантино, он создал яркий, острый стиль. Расписывал лоджии в Ватикане.

Катары — приверженцы ереси XI–XIII веков, распространившиеся в Западной Европе среди ремесленников и части крестьян, считавшие все земное порождением дьявола, осуждавшие все земное, призывавшие к аскетизму. (Прим. ред.)

Инвектива — сатира, гневное обвинение. (Прим. ред.)

Апсида (греч. «свод») — выступ здания, перекрытый полукуполом; в христианских храмах — алтарный выступ.

Четыре ветра знаменуют у пророков дыхание справедливого гнева Божия (напр., см. Иеремия, 49:36, или Даниил, 7:2.).

Сфорца — династия миланских герцогов (1450–1535); главный представитель — Франческо Сфорца.

Кондотьеры (ит. condottieri) — в Италии XIV–XVI веков предводители наемных военных отрядов, находившихся на службе у отдельных государей и пап. Вербовались сначала преимущественно из иноземных рыцарей, а с конца XIV века — из итальянцев. Нередко кондотьеры захватывали власть в городах, основывая синьории (например, Франческо Сфорца).

Новара — город в Пьемонте (Северная Италия).

Диоклетиан (243 — ок.315) — римский император, существенно стабилизировавший положение империи благодаря проведенным им реформам, назначивший себе трех соправителей, в 303–304 годах предпринял гонения на христиан; его соправитель: Максимиан (240–310), затем — римский император. Константин I Великий (ок. 286–337) — римский император с 306 года, последовательно проводил централизацию государства, поддерживал христианскую церковь, сохраняя также языческие культы. Галерий (242–311) — римский император с 293 года, один из главных инициаторов преследования христиан.

Псалтирь, 128, 1–6, «Благословение благочестивой семьи».

Иаков Ворагинский (1228/30-1298) — монах-доминиканец, итальянский духовный писатель; «Золотая легенда» — созданный им знаменитый сборник житий святых. (Прим. ред.)

Деций Траян (201–251) — римский император (248–251). (Прим. ред.)

Теиллим — молитва из Книги Псалмов Царя Давида. (Прим. ред.)

Маттео Банделло (ок. 1485–1561) — итальянский писатель, автор 214 новелл, в одной из которых У. Шекспир почерпнул сюжет «Ромео и Джульетты». (Прим. ред.)

Диатриба — гневная обвинительная речь. (Прим. ред.)

Децим Мага Авсоний (ок. 310 — ок. 394) — древнеримский поэт и ритор. (Прим. ред.)

Снизу вверх (ит.).

Лазарь из селения Вифания, которого Иисус воскресил из мертвых на четвертый день после смерти. (Иоанн, 11, 1-44).

Из всех учеников Иисуса Христа Петр был особенно привязан к своему божественному Учителю. Но Иисус предрек, что многие его ученики малодушно от него отрекутся, а Петру сказал: «Истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от меня трижды» (Иоанн, 13, 37–38). И действительно, вскоре Петр с клятвою на устах трижды отрекся от того, что знает Иисуса.