«Хранители Завета» — блестящий криптологический роман Тома Эгеланна — ведущего норвежского писателя, работающего в жанре исторического интеллектуального детектива. Роман переведен на 17 языков.
После неожиданной смерти друга-священника, нашедшего испещренный загадочными рунами пергамент, археолог Бьорн Белтэ оказывается втянут в религиозный заговор, берущий свое начало в глубокой древности. Пытаясь разобраться, кто и почему был заинтересован в смерти друга, Бьорн сам становится мишенью. Однако он упорно идет по следу, обнаруживая улики в настоящем и прошлом, переезжая в поисках разгадки этого преступления из Осло в Берлин, Рим, Каир, Вашингтон, Санто-Доминго… Он узнает, что убийство каким-то таинственным образом связано с 1013 годом, когда отряд викингов под предводительством норвежского короля Олафа разграбил в верховье Нила гробницу некоего Святого и, сами того не ведая, норвежцы стали обладателями одной из величайших тайн Ветхого Завета. Но что это за тайна? И сможет ли герой противостоять мощным силам своих врагов и раскрыть миру загадку прошлых веков?
1.0 — создание файла Godless (4pda.ru)
И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господа. И погребен в долине в земле Моавитской, против Веф-фегора, и никто не знает места погребения его даже до сего дня.
Склеп мой открыт, и солнечные лучи падают в темноту. Взгляд Хоруса делает меня святым, а Осирис, который благословенно живет после смерти, обнимает меня.
Торе Пёс вошел туда, где было тело короля Олафа, и стал хлопотать над ним, уложил и распрямил его и прикрыл тканью.
И когда вытер кровь с его лица, то увидел, что лицо короля прекрасно, щеки румяны, как будто тот спал, а лицо даже яснее, чем при жизни.
Медленно поднес он чашу с ядом к своим губам.
Ниже дворца сквозь марево с трудом просматривались мерцающие волны Нила. На ясном небе полыхало солнце, словно котел с кипящей медью. Вдали, над пустыней, дрожащая дымка пыли образовала серо-коричневый купол.
Струйками по шее и спине сбегал пот, песок прилип к коже и образовал на ней корку.
Хотя яд смешали с медом и вином, напиток от этого не потерял своего вяжуще-горьковатого вкуса. Ему предложили самому сделать выбор, как умереть. И теперь они окружили его — визири, жрецы, чиновники и генералы — и ждали, когда он опустошит чашу. Не было только фараона и царицы. Но они и не собирались приходить.
Белый голубь промелькнул мимо окна и быстро полетел к солнцу. Проводив голубя взглядом, он поднес чашу к губам и осушил ее.
Один, дай мне силы.
Руки мои дрожат. Скрюченные пальцы больше похожи на когти орла. Ногти заострились и обломались. Из груди моей вместо дыхания вырываются свист и хрипы. Глаза, которые когда-то могли разглядеть сарыча в поднебесье или корабль на самом краю горизонта с верхушки мачты, теперь застил вечный туман. Только наклонив лицо к пергаменту, так что отчетливо слышен скрип пера по хорошо выделанной коже и ощущается запах дубильной кислоты, смешанный с моим собственным дыханием, я, хоть и с трудом, различаю слабый след чернил. Но это неизбежно, когда медленно приближаешься к позорной смерти.
Браге, дай мне силы запечатлеть мои воспоминания на выбеленном пергаменте. Больше сорока лет прошло с того дня, когда моему повелителю и королю — человеку, которого называют теперь
Чтобы не перечить моему господину, я принял крещение во имя Иисуса Христа. Однако втайне, как и встарь, поклонялся богам, доставшимся мне от предков. Я так и не осмелился признаться Олафу, что изменял вере. Оставаясь наедине с собой, я молился Одину и Тору, Бальдру и Браги, Фрею и богине Фрейе.[7] Мои боги помогали мне всю мою жизнь. А что сделал Иисус Христос для моего короля? Где был Бог, которого они называли Всемогущим, когда Олаф сражался за Него при Стиклестаде? Мои же боги сохранили мне жизнь и позволили дожить до возраста, когда тщедушное бренное тело почти рассыпается на куски, внутренности сгнили, а мясо отваливается от костей. Никогда Валгалла[8] не распахивала предо мной своих врат. Почему мне не было позволено умереть в битве? С того самого дня, как мы с Олафом, тогда еще два молокососа, отправились в свой первый поход викингов, я не раз смотрел смерти в глаза в чужих краях. Но валькирии никогда не останавливали на мне свой выбор. Я еще чувствую жажду крови и помню ярость, которая вскипала во мне каждый раз при приближении к чужому берегу, ужас в глазах противника, вздымающиеся груди и обнаженные бедра женщин, над которыми мы надругались. Мы бились храбро — так, как нас учили отцы и деды. Сколько человек мы убили? Больше, чем пальцев на руках у тысячи человек. Я и сейчас вижу перед собой взгляд тех воинов, которых я разрубал во имя короля Олафа. Мы брали в плен мужчин и женщин, которых потом продавали как невольников и наложниц. Поджигали дома и, уходя, оставляли деревни в руинах. Таков был обычай.
Незадолго до смерти Олаф почувствовал угрызения совести. Он молил своего Бога о прощении. Его Бог не уважал приносящие славу битвы. Если приверженцы этого Бога складывали молитвенно свои руки и шептали волшебные слова, то Он прощал им грехи, которые их мучили. Но только если они поклонялись Ему. Какое лицемерие! Я никогда не мог понять этого Бога и Его Божественного Сына. Поэтому я по-прежнему приносил жертвы Одину и Тору. И еще Браге, богу поэзии и искусства скальдов.[9] Меня называли скальд Бард. Ни одно из моих скальдических стихотворений не записано. Мои лучшие стихи живут в устах других людей.
В вырубленном в скале монастыре, где я живу уже почти двадцать лет, ко мне относятся как к святому. Раз уж я был близок и к королю, и к египтянину Асиму, то здесь думают, что часть их святости перешла на меня. Теперь оба покоятся в тайной гробнице Асима вместе с сокровищами и древними свитками, которые мог прочитать только Асим.
Двадцать пять лет миновало с той поры, когда мы были молодыми, до дня, когда жизнь покинула Олафа Святого под палящим июньским солнцем в битве под Стиклестадом, и все эти годы я был его верным спутником. Сейчас я стар. Сижу здесь и записываю на самом лучшем пергаменте, какой только можно получить в этом монастыре, острым пером и лучшими чернилами тайну, оставшуюся от той жизни, которую я провел вместе с моим королем. Перед смертью я должен рассказать историю о походе воинов в царство солнца, к храму чужих богов.
Лицо кардинала Бенедиктуса Секундуса казалось мертвенно-бледным в мелькании света от коптящего жирового светильника. Положив перед собой на стол пачку листов пергамента, он стал сверлить архивариуса взглядом:
— Почему об этом тексте мне стало известно только сегодня?
— Ваше Преосвященство, этот коптский документ был среди бесчисленного количества прочих, которые Ватикан конфисковал более ста лет назад. С тех пор они лежали нетронутыми в архиве. Пока префект Сканнабекки не приказал произвести разборку и составить их опись. Этот документ лишь один из многих, которые нам недавно перевели. Мы даже не подозревали… — Архивариус замолк, с испугом перевел взгляд с кардинала на стоявшего в темном углу Клеменса де Фиески, рыцаря из ближайшего окружения папы, и закончил: —…о характере этого текста.
— Кто записал текст на коптском?
— Один египтянин, Ваше Преосвященство…
— Нетрудно догадаться.
— …некий жрец…
— Хм!
— …по имени Асим.
— И где же оригинал?
— Насколько нам известно, папирус находится в… э-э-э… Норвегии.
Взгляд кардинала затуманился.
—
—
— Это нам неизвестно, — прошептал архивариус.
— Мне, видимо, нет нужды говорить, насколько важно для Ватикана вернуть оригинал?
— Поэтому-то я и пригласил вас сюда, Ваше Преосвященство.
Кардинал повернулся к Клеменсу де Фиески:
— Я хочу, чтобы ты отправился туда и нашел оригинал! В этой самой стране…
Клеменс де Фиески вышел из тени и слегка поклонился.
— Ваше Преосвященство, — вмешался архивариус и, перелистав листы пергамента, нашел нужный, — информация египтянина дает лишь очень приблизительное…
— Найди его! — прервал его кардинал, продолжая смотреть на де Фиески. — И привези сюда.
— Ваше Преосвященство! — отозвался де Фиески и еще раз поклонился.
Пламя светильника затрепетало от взмаха его плаща. Они услышали затихавшие шаги и затем звук закрывшейся двери.
— Де Фиески
— Этого не должно случиться.
— Ни слова! Ни одному человеку! — Кардинал обвел взглядом зал с многочисленными полками, на которых громоздились свернутые в трубки пергаменты, манускрипты, документы, письма и карты, и затем сложил в молитве руки. — Господи, помоги нам найти этот папирус, — прошептал он и оставил архивариуса трястись от страха под светом чадящего жирового светильника.
ИЗ «КОДЕКСА СНОРРИ»
1240 год
В ту ночь, когда его пришли убивать, он долго стоял в своем дворе и смотрел на звезды. Что-то тревожило его. Некое предчувствие. Он поежился от холодного северного ветра. Перед этим он больше часа просидел в теплой воде купальни возле своего дома, потом вытерся, оделся. Над крышей дома он видел луну, колеблющуюся из-за пара, который поднимался от купальни. Он запустил пальцы в седую бороду и ткнул ногой пожелтевшую траву. Он никак не мог понять, отчего на душе у него скребли кошки. Ему еще так много нужно сделать! Годы его не тяготили, совсем нет. Он был здоров и подвижен, как теленок. М-да. По небу пронеслась падающая звезда. «Вот как, — подумал он, — это предзнаменование?» Он вдохнул в легкие холодный воздух и затаил дыхание. Где-то залаяла собака. В конюшне заржала лошадь.
Потом мир опять замер.
— Да-да, — прошептал он, — да-да-да.
Он вошел в дом и стал подниматься по лестнице, седьмая ступенька всегда скрипела. Закрыв за собой дверь спальни, он тяжело опустился на кровать поверх меха, который служанка недавно чистила. Так он и заснул одетый, прислонившись головой к необструганной доске стены.
Ржание лошадей.
Громкие крики.
С треском и грохотом распахиваются ворота.
Кто-то выкрикивает имя. Его имя.
Эти звуки вплелись в его сновидение. Ресницы задрожали. И внезапно он совершенно проснулся. Одним движением поднялся, ухватился за стойку кровати, чтобы не упасть.
Снаружи доносились шум и крики. Он посмотрел в оконце и во дворе увидел мужчин в полном вооружении, с факелами в руках. Среди них можно было угадать освещенного мигающим светом факелов Гиссура. Он замер. Гиссур! В минуту слабости он дал позволение своей дочери Ингебьорг выйти замуж за этого негодяя! Пусть так вышло, ну и что? Гиссур… Неужели именно этот червячок грыз его? Он враждовал с Гиссуром. Но чтобы вот так? Хотя если говорить честно, то ничего другого нельзя было и ожидать от мерзавца, который всеми силами пытается выслужиться перед норвежским королем.
Сердце сильно забилось, но он не хотел признаваться, что боится. «Не может же смерть прийти в такую ночь, — подумал он, — в эту мирную звездную ночь».
Он открыл комод и покопался в вещах, нашел секретный механизм тайного отделения. Замочек щелкнул. Рука обхватила трубку. Никогда и ни за что этот пергамент не должен попасть в руки Гиссура и бесчестного норвежского короля. Он сунул трубку себе под рубаху, незаметно пробрался по узкой лестнице, выбежал в переулок за домами и поспешил к священнику Арнбьорну.
Старик сидел на кровати, подтянув одеяло до подбородка, и смотрел на него широко раскрытыми испуганными глазами. Он облегченно вздохнул, когда в полумраке признал хавдинга.[10]
— Кто там?..
— Гиссур и его люди!
— Гиссур?! — Священник перекрестился и сполз с кровати на пол. — Спрячься! Я знаю где! В погребах. Там есть каморка.
— Обещай мне сделать кое-что! — Слова прозвучали необычно. Спокойно. Повелительно. Без признаков страха. Он вынул трубку с пергаментом. — Арнбьорн, слушай меня внимательно!
Арнбьорн сидел с открытым ртом:
— Да?
Он протянул пергамент. Какое-то время оба держались за кожаную трубку.
— Если к утру меня не будет в живых, ты, Арнбьорн, должен будешь выполнить одно мое поручение. Ничего важнее в твоей жизни еще не было.
Священник молча кивнул.
— Ты должен передать пергамент Тордуру Хитроумному. — Он вперил взгляд в священника. — И еще, ты никогда никому не должен говорить об этом. Никогда ни единого слова!
— А что сказать… Тордуру?
— Он все поймет.
Тордур был еще одним хранителем в Исландии. Если можно было довериться кому-то на этой земле, так Тордуру Хитроумному, сыну брата.
И, только сказав это, он выпустил трубку из рук.
— Охраняй его ценой собственной жизни! Даже если тебе выколют глаза. — (Священник вскрикнул и отпрянул.) — Сохрани пергамент и никому не говори, что он у тебя есть и даже что ты что-то про него знаешь! Обещай мне это, Арнбьорн, именем Господа!
Священник несколько помедлил, задумавшись о том, что ему могут выколоть глаза, и затем ответил:
— Клянусь!
— Я надеюсь на тебя, друг мой. Да пребудет с тобой мир, священник Арнбьорн!
Сказав это, он покинул священника и выбежал в ночь. Мороз полоснул по коже. Раздавались окрики спутников Гиссура, обыскивавших двор, конское ржание и топот, собачий лай и громкие голоса обезумевших обитателей дома, протестовавших против бесчинств дружинников. За сарайчиком был вход в погреба, он открыл дверь. В кромешной тьме он бежал, пригнувшись, по узкому проходу, то и дело дотрагиваясь до выложенных камнем стен. Метров через десять-двенадцать наткнулся на деревянную дверь. «Вот дьявол!» Вытащил ключ, открыл дверь и вошел в каморку. В нос ударил запах прелого зерна и забродившего медового питья. Он спрятался, протиснувшись в щель между бочками с зерном, которые стояли вдоль стены.
«Они не уйдут, пока не найдут меня», — подумал он.
Обнаружив его, они под радостное улюлюканье оттолкнули бочки и вытащили его из укрытия.
При свете факелов он увидел пять человек. Узнал Арни Язву и Симона Крутого. Но Гиссура, этого мерзавца, среди них не было.
Позади, в темном туннеле, он заметил священника Арнбьорна.
— Господин, — прокричал священник со страхом, — они обещали пощадить тебя!
— Вот и хорошо, — сказал он так тихо, что священник вряд ли услышал его.
— Заткнись, старик! — крикнул Симон Крутой Арнбьорну.
— Гиссур обещал сохранить тебе жизнь! — не унимался священник. — Он сказал, что примирение состоится только после вашей с ним встречи…
Вдруг Арнбьорн замолк, догадавшись, что его обманули и что он предал своего хавдинга.
Кто-то из преследователей засмеялся.
— Где пергамент? — крикнул Симон Крутой.
— Куда ты его спрятал? — прорычал Арни Язва.
И они думали, что он расскажет?!
Симон Крутой приблизил к нему лицо:
— Послушай, ты же знаешь, что мы найдем его. Даже если для этого придется разнести здесь все в пух и прах.
Так продолжалось некоторое время. Наконец они потеряли терпение.
— Рубить голову будешь ты! — крикнул Симон Крутой Арни Язве.
Воины смотрели на священника.
— Ну говори же! — завопил Арни Язва.
В этот момент
— Не смей, — твердо сказал он.
— Руби! — повторил Симон Крутой.
— Не смей, — повторил он властно и посмотрел своим убийцам прямо в глаза.
Первым нанес удар Арни Язва. Он попал в сонную артерию. Кровь брызнула из раны. «Есть еще во мне сила и стойкость», — подумал
Вот так, в окружении врагов, купаясь в собственной крови, расстался с жизнью Снорри Стурлусон.[11]
Папа Юлий II изумленно посмотрел на недавно назначенного кардинала Джулиано Кастанью.
— Пожалуйста, повтори, — недоверчиво повторил папа. —
— Святой отец, я знаю, что это кажется совершенно невероятным… Но посланец королевы Изабеллы доставил письмо сегодня утром. Как вы видите по печати отправителя, письмо подлинное.
Папа взял свиток с письмом, печать была сломана. Читая, он качал головой. Закончив чтение, протянул письмо кардиналу:
— И речь идет о папирусных оригиналах текстов Священного Писания, которые мы имеем только в переводе на коптский язык?
Кардинал кивнул.
— О тех папирусах, которые твой предшественник Секундус пытался найти почти четыре сотни лет тому назад? — спросил папа.
— Непостижимо.
— Но каким образом тексты оказались
— Эта история, — сказал кардинал, — столь же непостижима.
Папа посмотрел на звездный потолок Сикстинской капеллы.[12]
— Надо что-то делать с этим потолком, — пробормотал он, затем перевел взгляд на кардинала и вздохнул. — Если об этом станет известно, наступит катастрофа! Для Церкви. Для Ватикана. Для всего мира.
— Я могу предложить смелое решение нашей проблемы.
Преподобный Магнус мертв. Он плавает лицом вниз, как будто сделал глубокий вдох и теперь ищет что-то на дне купальни. Не очень длинные волосы, плавающие в воде, образуют вокруг головы венец. Белые как снег руки качаются на волнах.
— Магнус?
Голос мой совсем слабый и испуганный.
Одежда колышется вокруг, словно бурые водоросли в море в момент отлива. На дне поблескивают монеты, которые бросили туда туристы.
Я еще раз выкрикиваю его имя. Откуда-то доносится крик ворона.
Стою не шевелясь. Вероятно, я пытаюсь оттянуть неизбежный момент, когда придется вытащить его из горячей воды источника и взглянуть в его безжизненные глаза.
Едва ли он упал туда случайно. Купальня не очень глубокая. Магнус легко мог бы подняться.
Кто-то убил его. Кто-то утопил преподобного Магнуса.
Упершись коленом в камень, я хватаю его лодыжки и тяну из воды, слегка пахнущей серой. Он тяжелый. Одежда мокрая. Когда я переворачиваю его на бок, изо рта начинает течь вода. Я пробую найти пульс, но он давно исчез. Лицо покрасневшее, отечное. Глаза широко открытые. Пустые.
— О Магнус, — шепчу я, — что они с тобой сделали?
А может быть, не шепчу, а только думаю. Беру своей рукой его руку. И дрожу. По его бороде стекают капли. Одежда прилипла к грузному телу.
Круглая купальня обрамлена рядом неровных камней. Из щелей между камнями торчат упрямые стебли травы. Над пустынной местностью дует ветерок.
Я выпускаю его руку и звоню по телефону 112.
В ожидании полиции я бегу к дому священника, чтобы проверить, не украден ли манускрипт.
Дверь открыта. Я пробегаю через прихожую и гостиную, попадаю в кабинет. Здесь мы сидели накануне вечером и рассматривали ломкий пергамент. «Кодекс Снорри» — так называл преподобный Магнус это странное собрание кодов, текстов, карт и оккультных символов. Было уже около двух, когда ночь одолела нас. Я помню, как осторожно он сложил манускрипт и запер его в ящике конторки. Ключ висел на связке, которая была прикреплена цепочкой к его поясному ремню.
Теперь связка ключей с оборванной цепочкой вставлена в замок открытого ящика.
«Кодекс Снорри» исчез.
Собрание старинных текстов украдено.
Я представляю себе, как это было. Они держали его голову под водой. Произносили угрозы. Он наконец сдался и против своей воли сказал, где пергамент. Ясное дело. Я поступил бы точно так же. Кто-то из бандитов вбежал в дом. А найдя кодекс в ящике конторки, эти дьяволы опустили его голову под воду. Он сопротивлялся, потом перестал дышать. И тогда они оставили его в воде, словно он был самым обыкновенным утопленником.
Захлебнувшимся в «Бассейне Снорри».[14]
Тишину прорезают звуки сирены.
Стая воронов взмывает вверх и с жалобными криками исчезает за каменной грядой. Полицейская машина и карета «скорой помощи» мчатся с такой скоростью, что приходится удивляться, смогут ли они вовремя остановиться. Видимо, они не знают, что необходимость в бешеной скорости отпала много часов тому назад.
Я машу руками машинам полиции и «скорой помощи» и показываю на купальню.
Мигают синие фонари. Сирены внезапно замолкают, сначала одна, потом другая. За передними стеклами я вижу лица — скептические, напряженные, растерянные.
«Преподобный Магнус?»
«Умер?»
«В «Бассейне Снорри»?»
Они не могут в это поверить. Рейкхольт — самое мирное место на земле. Предыдущее убийство в Рейкхольте произошло 765 лет назад. В ночь на 23 сентября 1241 года Снорри Стурлусон был убит людьми Гиссура Торвальдссона по приказу короля Норвегии Хакона Хаконссона.
На данный момент единственный человек, который знает, что между этими двумя событиями есть связь, — это я.
— Я нашел что-то невероятное, Бьорн!
Преподобный Магнус был священником. Он пытался спасти людей от гибели. Сам я археолог и пытаюсь спасти прошлое от забвения.
Я возвращаюсь в прошлое, всего только на два дня назад, прокручиваю пленку назад клавишей
Преподобный Магнус стоял, улыбаясь в лучах солнца, когда я сворачивал на стоянку в Рейкхольте, во владении Снорри в Исландии. Как сейчас, вижу его через лобовое стекло автомобиля — он в прекрасном настроении, полон ожидания и абсолютно живехонький. Я остановил машину. Преподобный Магнус открыл дверь. Мы неловко обнялись, как это обычно делают мужчины, немного опасаясь, что обнаружится наша взаимная симпатия.
— Спасибо, что приехал, Бьорн. Спасибо! Не пожалеешь!
— Когда расскажешь о своей находке?
— Скоро, Бьорн, скоро!
Мы встретились впервые три года назад на симпозиуме, посвященному хавдингу и автору саг Снорри Стурлусону. Преподобный Магнус сделал доклад о сходстве средневекового Снорри и античного Сократа, которые обладали мудростью и распространяли знания. А я рассказал о критическом отношении Снорри к королю биркебейнеров[16] Хакону Хаконссону.
Вот так мы подружились.
Неделю назад он позвонил мне и пригласил в Исландию. Мне было некогда. Я участвовал в раскопках на месте королевской усадьбы Харальда Прекрасноволосого в Кармёе. Но преподобный Магнус не желал ничего слушать. Я
— Так что же ты нашел?
Держа в руке чемодан, я шел на расстоянии нескольких шагов за преподобным Магнусом, следуя за ним вверх по дорожке к Центру Снорри — исследовательскому центру рядом с церковью и музеем. Магнус передвигался вразвалку, словно ноги были для него коротковаты. На большой стоянке было только две машины: внедорожник «БМВ» преподобного Магнуса и моя, взятая напрокат.
— Кодекс! Собрание пергаментов…
— О чем?
— …написанных на самой лучшей телячьей коже! Собрание рукописных манускриптов с мистическими текстами и стихами, картами и распоряжениями, символами и кодами.
— О чем они? Какой эпохи? Кто написал?
— Терпение, друг мой, терпение!
Преподобный Магнус рассказывал медленно. «В соответствии с моим метрономом души», — как он говорил обычно.
— Почему ты попросил приехать именно меня?
— Но, Бьорн, это само собой разумеется.
Я не знаю, имел он в виду, что я был его другом, или намекал на некое событие, происшедшее несколько лет назад. Я был контролером во время археологических раскопок, когда мы обнаружили ларец Святых Тайн — золотой ларец, содержавший старинный манускрипт, который обеспечил мне некоторую известность в академических кругах.
Преподобный Магнус открыл дверь в выделенную для меня, как для исследователя, квартиру. Поставив чемодан в прихожей, я ухватился за его рукав и потащил в комнату, где толкнул на стул:
— Вот так! Рассказывай!
Его лицо, если отбросить бакенбарды и сеточку морщин, можно было принять за лицо ребенка. Он торжественно и церемонно откашлялся, как будто собирался произнести проповедь.
— Позволь своему старому другу изложить эту историю хронологически.
— Ну давай же!
— Все началось две недели назад. У нас в приходе умер человек. Это был парализованный старик. Так что смерть его не была неожиданной. После похорон меня попросили помочь семье, в доме которой он жил, разобрать его обширное собрание документов. У этого старика была страсть — генеалогия. История родов. Его собрание включало современные труды и публикации, а также древние исландские генеалогические списки и манускрипты. Семейство, давшее кров старику, очень активно участвует во всех делах прихода. Они мои друзья. Старик завещал им все свое имущество. И вот, когда исландская компания «DeCODE Genetics», использующая генетические исследования для биофармацевтических методик создания лекарств, предложила за это собрание два миллиона, они попросили помощи.
— Зачем оно «DeCODE Genetics»?
— Исландия является уникальным банком генов. Генетическая история большей части населения может быть прослежена от самого времени «занятия земель», когда Исландия была заселена. Компания «DeCODE Genetics» надеялась, что собрание старика бросит свет на генеалогию неизвестных ранее родов. Мой друг хотел посоветоваться со специалистом, чтобы его не надули, чтобы «DeCODE Genetics» не присвоила того, что по праву принадлежит Институту исландских рукописей в Рейкьявике.
— И что же ты нашел?
— Его коллекция была уникальной. Это правда! Очень старые книги. Письма. Пергаменты. Манускрипты. Некоторые распадались на отдельные листы. Карты. Документы о передаче земель. Среди документов я нашел составленную в 1453 году родословную династии Инглингов, к которой принадлежал Снорри.
Я попытался вставить вопрос, но движением руки он остановил меня:
— Листая один из пергаментов, я обнаружил, что кожаный переплет был с бугорком. И тогда… — он виновато кашлянул, — я разорвал один подгнивший шов, чтобы посмотреть, что там внутри.
—
— Послушай! Под переплетом я нашел еще более старый текст.
— Ты повредил переплет?
— Собрание пергаментных листов было сшито как книга, образовав кодекс.
— Разрезать антикварную вещь — это вандализм. И ты это знаешь.
— Я сделал что-то ужасное, Бьорн?
— Безусловно! Ты должен был передать пергамент специалисту по консервации, чтобы тот вскрыл кожаный переплет.
— Но это еще не все.
— То, что ты разрезал переплет, — это уже очень плохо.
— Что-то было в тексте. — Его взгляд стал туманным и мечтательным. — В словах, в рукописи, в геометрических фигурах…
— И что ты сделал?
— Ты ведь знаешь, я честный и добропорядочный священник!
— Магнус, что ты сделал с кодексом?
Он стыдливо покосился на меня:
— Я засунул пергамент под куртку и принес домой. — Его взгляд блуждал по полу. — Я украл его, Бьорн.
Позже в тот же вечер, когда с гор подул холодный порывистый ветер, преподобный Магнус показал мне кодекс. Мы сидели за потрескавшимся столом в одной из комнат его дома, всего в нескольких шагах от Центра Снорри.
Его лицо исказилось словно от боли.
— Что тебя мучит? — спросил я.
Он с грустным видом покачал головой.
— Тебе стыдно, что ты украл пергамент?
— Это еще не все. Я… Нет. Не теперь, Бьорн. Может быть, в другой раз.
Из ящика конторки он вынул шкатулку, завернутую в серую бумагу и старые газеты. Он долго разворачивал один слой бумаги за другим. Собрание пергаментов было в на редкость хорошем состоянии. Кончиками пальцев я погладил светло-коричневую кожу:
— Так что же это? — Мне показалось уместным заговорить шепотом.
Очень бережно я открыл манускрипт. Первые пять страниц были исписаны рунами. Потом я дошел до части, где на более светлой коже были выведены латинские буквы, а под ними три символа, нанесенные красными чернилами:
Египетский
На следующей странице две карты: Южной Норвегии и Западной Исландии.
И пентаграмма.
— Священная геометрия, — сказал преподобный Магнус.
Только этого недоставало!
— Если честно, — сказал я задумчиво, — я никогда не мог ответить на вопрос, чем является священная геометрия — мифологией или наукой.
— А может быть, она посредине?
— Кто из нас священник: ты или я?
В университете у нас был однажды заезжий лектор, который сумел убедить даже такого скептика, как я, что наши предки подверглись воздействию идей греков и египтян в области математики, астрономии, географии, геодезии, а также наук, которые составляют основу картографии. С помощью фотографий, сделанных из космоса, и карт он доказал, что почти все средневековые святыни и важнейшие сооружения были заложены в соответствии с географическими, геометрическими и математическими образцами.
И все же…
Преподобный Магнус вновь открыл страницы с латинскими буквами:
— Посмотри! Такой рисунок букв называется каролингский минускул.[17] Это основа печатного шрифта наших дней. Создание его означало целую эпоху в каллиграфии.
Я посмотрел на него взглядом, который, насколько я знаю, раздражает людей в особенности потому, что сила его возрастает из-за толстых стекол очков. Преподобный Магнус приложил палец к двум крохотным значкам в самом низу листа и протянул мне лупу:
— Видишь две буквы «S»?
— Да.
— Теперь понимаешь?
Но я абсолютно ничего не понимал.
— «S. S.» Рядом с каролингским минускулом. Бьорн, ну как ты не понимаешь? «S. S.» — это же Снорри Стурлусон! Латинские буквы написал сам Снорри!
Я изумленно смотрел на текст. А за окном жалобно завывал ветер.
— Текст написал собственноручно Снорри, — продолжил преподобный Магнус.
— Ты уверен?
— Это просто невероятно, Бьорн!
Если преподобный Магнус прав, то собрание пергаментов неоценимо и непременно войдет в мировую историю. Снорри вряд ли писал что-то собственноручно. Он диктовал. В окружении бригады писцов Снорри создавал свои труды о королях викингов и мифы о богах. Исследователи все еще бурно спорят, написал уточнение на полях исландского
— То, что Снорри лично написал части это текста, а не поручил это даже самому доверенному из писцов, означает, что содержание неминуемо должно быть невероятно щекотливым и секретным, — сказал преподобный Магнус.
— Но зачем он перемешал собственные пергаменты и тексты с более старыми манускриптами, написанными рунами?
— Если бы знать…
Мы осторожно перелистывали пергамент.
— О чем этот текст? — спросил я.
— Распоряжения. Правила. Пророчества…
Преподобный Магнус перевернул страницу и показал древнеисландский текст:
Первосвященник Асим сказал, что наступят такие времена, когда ХРАНИТЕЛИ доставят СВЯТОГО обратно к месту упокоения, под священное солнце, в священный воздух, в священную пещеру; и минет тысяча лет; и половина из них пройдет в тумане разрухи и лжи; и из большой армии ХРАНИТЕЛЕЙ останется только трое; и они будут верными, чистыми сердцем, и их число будет три.
— И что это значит? — спросил я.
— Понятия не имею. Но по меньшей мере слова можно разобрать.
— Что ты хочешь сказать?
— Значительные части текста вообще не прочитать!
— Неизвестный язык?
— Некоторые тексты написаны с использованием какого-то шифра.
— Что?!
— Ты мне веришь, Бьорн?
— Шифра?!
Преподобный Магнус понял, что мне потребуется время переварить его утверждение.
— Почему ты удивляешься? Коды употреблялись тысячелетиями!
— Но ведь это же Снорри?!
— Если он хотел написать что-то секретное, то был вынужден закодировать сообщение!
Магнус открыл последнюю страницу пергамента и показал мне красивый каллиграфический почерк, в изящной рамке стихотворные строки. Я попытался прочитать. Но даже мне, потихоньку поднимающемуся вверх по служебной лестнице старшему преподавателю, владеющему древнеисландским языком, текст показался абракадаброй.
— Тридцать три слова на шести строчках, — сказал он. — На первый взгляд нечитаемый текст. Поэтому я стал искать значение числа тридцать три.
— И что ты обнаружил?
— Иисус прожил тридцать три года. Тридцать три — главное число в магической нумерологии. Тридцать три — священное число масонов.
— Во времена Снорри не было масонов.
— Вот именно! Поэтому я считаю чистой случайностью, что текст состоит из тридцати трех слов. — Он самодовольно рассмеялся и перевернул страницу. Показал пальцем на текст из восемнадцати слов. — Абракадабра!
— Можешь взломать код?
— Я не могу. А ты?
Я покачал головой:
— Но я знаю человека, который может.
Я не уверен, кто мне Терье Лённ Эриксен: друг или просто коллега? Как и я, он социальная амеба. Он старший преподаватель и исследователь на кафедре общего языкознания и скандинавистики Университета Осло. Его работа посвящена изучению процесса трансформации древнескандинавского языка в норвежский, шведский, датский и исландский. Я, пожалуй, даже могу высказать предположение, что Терье — языковой гений. Его хобби — дешифровка текстов. Когда ему было шестнадцать лет, он самостоятельно, без консультаций с Томасом Филиппсом, раскрыл код, использованный в переписке между шотландской королевой Марией Стюарт и ее соратниками, находившимися на свободе.
Когда я позвонил Терье и объяснил, в какой связи мне нужна его помощь, он не смог скрыть своей радости. Одно слово за другим, одну строчку за другой я продиктовал ему весь текст Снорри. Преподобный Магнус наблюдал за мной с плохо скрываемой улыбкой, говорившей, что он ни за что не поверит, будто кто-то сможет разобраться в средневековом коде Снорри. Включая моих хитроумных друзей.
Сон без сновидений чем-то напоминает смерть, если не считать маленькой детали, что человек все-таки просыпается. Так бывает со мной в утренние часы, когда я раскрываю глаза с солнцем в душе и мелодией из «Ромео и Джульетты» Прокофьева, звучащей из моего мобильного телефона.
— Есть хорошие новости! — крикнул Терье в трубку.
— М-да? — промычал я, пытаясь прогнать из голоса сонливость.
— Я разобрался, в чем тут дело!
— Не говори, что ты занимался расшифровкой всю ночь!
— Не поверишь, какой это забавный код!
— Забавный?
Зажав телефон между плечом и ухом, я приоткрыл окно. Ветер северной Атлантики тут же резко понизил температуру в комнате.
— Рунический код очень простой. С-4, то есть Цезарь-4.
— Цезарь-4?
— Шифр Цезаря со сдвигом. Это название простейшего кода, которым пользовался Цезарь, чтобы обмануть шпионов, когда посылал важные сообщения своим генералам. Цезарь заменял каждую букву алфавита другой, которая стоит на определенное количество знаков дальше. С-4 означает, что каждая буква текста заменяется буквой, которой стоит на четыре знака алфавита дальше. Таким образом, вместо латинской «А» пишется «D», вместо «В» буква «Е» и так далее.
— Это значит, что у тебя есть перевод?
— А зачем бы еще я стал звонить? Давай начнем с первого стиха. — Он откашлялся и начал чтение:
— Ой! — выдохнул я.
— Невероятно, правда?
— Пожалуй, да.
— Ты понимаешь, о чем идет речь?
— Не совсем.
— Тогда давай посмотрим.
— Как раз это я понял. «Сага о Святом Кресте». Последняя сага, которую Снорри писал перед смертью.
— Именно так. Идем дальше.
— Десять, — сказал я. — Число десять снова и снова.
— Ты попал в точку!
— А
— Это семь. Семь причастий. Теперь понял?
— Абсолютно ничего не понял.
— Просто ты еще не проснулся. Который теперь час в Исландии? Текст говорит о двух числах: десять и семь!
— Это я уже усвоил. Но что из этого следует?
— Бьорн, ты действительно еще дрыхнешь! Чтобы понять сообщение, ты должен вести поиск в «Саге о Святом Кресте» с помощью любых комбинаций из семи и десяти, слов, букв…
— Комбинаций из семи и десяти?
Последняя сага Снорри Стурлусона — наименее известная и менее всего оцененная. Сага написана как сказка, как басня, и многие исследователи сомневаются, был ли ее создателем Снорри. Она рассказывает о мифическом вожде викингов Барде, который во время похода в Йорсалаланд похищает крест Иисуса. Вернувшись домой в Норвегию, он высаживает крест в землю, так что вырастает целый лес крестов. Далее Снорри описывает, как Норвегию наводняют крестоносцы, тамплиеры, иоанниты и папские воины. Снорри, по-видимому, писал «Сагу о Святом Кресте» в 1239 году, сразу после возвращения из Норвегии, где он был во второй и в последний раз. Он сбежал от борьбы за власть между ярлом Скуле и королем биркебейнеров Хаконом Хаконссоном. Вот так они жили, да и умирали тоже, в те далекие времена.
Комбинации из семи и десяти…
— А второй текст, там что?
— Тоже непонятно. Я расшифровал его. Но не смею анализировать и истолковывать. Текст написан для читателей, имеющих знания, которых нам не хватает.
Он прочитал свой черновой перевод:
— Я ужасный человек!
Преподобный Магнус сидел с сонным видом и пил кофе у окна кухни, когда я вбежал к нему с переводом, сделанным Терье. Как и многие из нас, преподобный Магнус был меланхоликом и обожал самоистязание. По собственному опыту я знаю, что никакой спешки нет, если ты поддался меланхолии. Я налил себе только что заваренный кофе с большим количеством гущи и присел к кухонному столу.
— Послушай, — сказал я и положил в рот кусочек сахара. — То, что ты называешь
Его вздох возвещал приближение Судного дня.
— Магнус, завтра я сам поеду в Институт древних рукописей и сообщу о находке манускрипта. Они проявят понимание. И тогда грех будет снят с твоих плеч.
— Ты думаешь, что милосердный дар прощения имеет границы?
— Послушай…
— Ты знаешь меня не так хорошо, как думаешь. Я… я…
— Говори! Не может быть все так плохо!
— Надо отдать манускрипт в Институт древних рукописей.
— Конечно. Отдадим, когда разберемся с ним. Я поговорю с ними завтра. И тогда институт и Господь перечеркнут все, что ты сделал.
— Бьорн, ко мне придут. Завтра.
— Придут?
— Кажется, я проболтался.
— Кто придет?
— Ученые. Из Института Шиммера. Они хотели посмотреть на пергаментные манускрипты.
— Ты сообщил в Институт Шиммера?
Я уже имел с ними дело во время моих приключений, связанных с ларцом Святых Тайн, на поле около монастыря Вэрне в Эстфолле. Институт Шиммера, расположенный в каменистой пустыне на Среднем Востоке, является главным центром исследований в области теологии.
— Я не могу этого объяснить. Пока не могу. Они направили ко мне экспертов.
— В таком случае надо поторопиться. Ты не должен отдавать им кодекс!
— Они хотят только посмотреть на него.
— Так они
Он хотел что-то сказать, но вместо этого только покачал головой.
— У меня есть новость, которая, быть может, тебя развеселит. — Я вынул листок с переводом текста, который Терье расшифровал для нас за одну ночь, и прочитал текст. Потом показал место с указанием на «Сагу о Святом Кресте».
— Черт побери! — воскликнул он. Он влил в себя остатки кофе и сплюнул гущу. — Приступаем! У нас полно работы!
Перевод текста «Кодекса Снорри», сделанный Терье, так возбудил преподобного Магнуса, что мне пришлось почти бежать за ним от его дома до Центра Снорри. Он отпер боковую дверь. Мы прошли через церковь, спустились в музей в нижнем этаже. В стеклянной витрине, у стены, лежал оригинал «Саги о Святом Кресте». Преподобный Магнус открыл витрину и вынул манускрипт.
— Снорри написал эту сагу вскоре после того, как открыто стал перечить королю Хакону и спасся от биркебейнеров бегством в Исландию, — сказал он.
— Этот текст вызывает споры.
— Все, что написал Снорри, вызывает споры. События, которые он описывал, происходили за века до него. Возможно, мы читали его повествования не так, как надо. Но мог ли Снорри испытывать потребность рассказать что-то, что было бы очевидным не для всех?
Преподобный Магнус положил книгу на длинный стол, и мы тут же склонились над манускриптом. Он показал три символа —
— Это те же самые символы, что и в кодексе. А видишь пометки на полях? Небольшие добавления за пределами текста? Тот же почерк! Основной текст, инициалы, украшения сделаны писцами. Но как обстоит дело с заметками на полях, они принадлежат Снорри? Как правило, пометы исчезают, когда текст копируют. Копиисты воспринимают пометы как дефект и помарки.
Весь этот день и вечер допоздна мы с преподобным Магнусом перелистывали оригинал «Саги о Святом Кресте». Методически перебирали варианты, буква за буквой, знак за знаком. Если у людей с университетским образованием вообще есть что-то за душой, так это терпение. Периодически я звонил Терье в Осло, чтобы услышать совет. Порой преподобный Магнус вскрикивал от восторга, увидев красивый инициал или бесспорную аллитерацию.
— Посмотри! — закричал он. — В тексте на полях упоминается Тордур Хитроумный.
— Кто?
— Племянник Снорри. Он объединил исландских хавдингов и получил такую власть, что король Хакон вызвал его в Норвегию, где тот и умер от пьянства.
В другом тексте на полях мы прочитали упоминание о
Священная пещера?
Примерно к девяти вечера мы наконец достигли результата.
Терье, безусловно, прав. Ключом к следующему коду были числа десять и семь. Если начинать с инициала в тексте и после него брать каждую десятую букву основного текста, а затем по методу Цезаря заменять каждую из этих букв на букву, которая находится на семь знаков дальше в латинском алфавите, то получишь следующее сообщение:
Число зверя
указывает путь
вдоль скалистой стены
от Лёгберга
к Скьяльдбрейдуру.
— Так, значит, это вы нашли преподобного Магнуса мертвым?
Начальник полиции Боргарнеса выглядел так, будто всю жизнь питался только прокисшими рыбными фрикадельками и большими глотками запивал их тухлым рыбьим жиром. Все в нем — глаза, волосы, кожа, голос — серые. Говорит он по-датски с исландским акцентом, что напоминает речь норвежца, имеющего какой-то дефект речи. На столе, за которым он сидит, царит идеальный порядок, здесь же разместилась фотография в рамке, запечатлевшая его супругу вместе с сыном и королевским пуделем. Он рассматривает меня, тыча шариковой ручкой в схему на столе.
— Да, — говорю я.
— Полное имя?
— Бьорн Белтэ.
— Норвежец?
— Да.
— Год рождения?
— Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.
— Профессия?
— Археолог. Старший преподаватель в Университете Осло.
— Что вы делаете в Центре Снорри?
— У меня был исследовательский проект вместе с преподобным Магнусом.
— Почему вы думаете, что преподобного Магнуса убили?
— Потому что он лежал в купальне…
— Ему могло стать плохо.
Что-то мешает ему признать, что скромный служитель Господа в Рейкхольте был убит. Рейкхольт — тихое местечко. Немногочисленные жители — люди мирные и богобоязненные. Только туристы и ученые посещают забытый богом поселок с красивой церковью, музеем и фундаментом усадьбы Снорри.
— Произошла кража, — говорю я.
Тишина наполнена взаимным недоверием. Он испытующе смотрит на меня. Я стал белым как мел. Глаза с красными прожилками спрятались за толстыми стеклами очков. Я близорук, и у меня слабая нервная система. Для начальника полиции допрашивать меня — сущее мучение. Я понимаю, что он
— И что же, — спрашивает он, — было украдено?
— Очень старый манускрипт.
— Хотите сказать, что преподобный Магнус был убит из-за какого-то манускрипта?
— Не из-за какого-то. Мы называли его «Кодекс Снорри».
— Это что такое?
— Собрание пергаментов с текстами середины десятого века и последующих примерно двухсот лет.
Тишина.
— Написанных Снорри? — Мускул сдвинул одну бровь.
— Это длинная история.
— Я так и думал.
За окном летает морская чайка, которая вдруг устремляется вниз, высмотрев, где можно перекусить.
— Манускрипты Снорри, насколько мне известно, находятся в собрании исландских рукописей в Институте Аурни Магнуссона[18] в Рейкьявике, — говорит он.
— Не все, — поправляю я его. — Часть текстов хранится в Копенгагене, Упсале, Утрехте.
— И еще один у преподобного Магнуса в Рейкхольте?
— Он нашел его примерно неделю назад.
— И о находке было сообщено?
— Сегодня. Потому-то я и ездил в Рейкьявик. А вернувшись, нашел его мертвым.
— Как вы полагаете, кто украл кодекс?
— Те, кто убил преподобного Магнуса.
— Почему его украли?
— Чтобы продать, я думаю. Коллекционеры за манускрипт, написанный рукой Снорри, могут назначить высокую цену.
— Вот как.
Я развожу руками и про себя думаю, как хорошо, что из Рейкьявика уже едет группа детективов. Убийство и исчезнувший памятник культуры — дело не для начальника полиции Боргарнеса.
— А ваш совместный исследовательский проект… — начал он.
— Его тему тоже довольно сложно объяснить.
— И все-таки попробуйте.
— Мы разрабатывали теорию о том, что Снорри оставил в тексте какое-то зашифрованное сообщение.
— Зашифрованное?
— Какой-то код. Карты. Священную геометрию.
— Вот как.
Он не имеет ни малейшего представления о том, что я говорю.
— Мы думаем, — поясняю я, — Снорри хорошо знал, что наши предки размещали важнейшие объекты — церкви, монастыри, большие усадьбы, крепости — в соответствии со священной геометрией, основанной на пифагорейской и неоплатонической философии и математике. Они использовали свои знания, заимствованные из Античности, во всем — от создания карт до конструирования судов викингов и деревянных церквей.
Во взгляде начальника полиции недоверие. Он перестает писать. Я говорю не обо всем. Многое я опускаю. О многом
— Я не археолог, — говорит начальник полиции, — и не историк. Но даже если предположить, что подобное открытие будет чрезвычайно интересным для вас, исследователей и ученых, я не могу допустить, что кому-то ради него захочется совершить убийство.
На этот раз молчу я. Потому что думаю точно так же.
В течение полутора часов я даю показания. Впрочем, я больше запутываю, чем объясняю. Вопросы начальника полиции сыплются один за другим. Он ничего не может понять. Не могу понять и я.
В середине допроса входит детектив из столичной криминальной полиции. Он бросает прозрачный пластиковый мешок на стол перед начальником полиции. В нем очки преподобного Магнуса. Местные подчиненные начальника полиции не смогли обнаружить их на дне купальни. Начальник смущен. Оба переходят в соседний кабинет. За стеной я слышу их возбужденные голоса. Потом они возвращаются, и допрос продолжается. Детектив садится у окна и слушает. То и дело он устремляет на меня взгляд, словно хочет проверить, не сумасшедший ли я. Через некоторое время он спрашивает меня, где я был, когда умер преподобный Магнус. Я рассказываю, что был в Рейкьявике у профессора Трайна Сигурдссона в Институте Аурни Магнуссона.
Сразу после этого меня ведут в камеру. Я арестован? Сижу в камере три четверти часа, после чего за мной приходят. Только теперь детектив из Рейкьявика жмет мне руку и называет себя. Когда исландец называет свое имя, это звучит так, будто он набрал полный рот шариков.
— Нам пришлось проверить, действительно ли вы являетесь тем, за кого себя выдаете, и сможет ли кто-нибудь подтвердить вашу историю.
— Вы думаете, что это я утопил преподобного Магнуса?
Ни один не отвечает. Наконец начальник полиции говорит:
— Мой коллега из криминальной полиции полагает, что лучше всего предоставить вам статус подозреваемого, чтобы у вас были все права, которые дает этот статус.
Его слова брошены в котел, где уже закипает негодование. Респектабельного начальника полиции, стоящего на охране закона, столпа местного общества, только что одолел старший полицейский, приехавший из столицы. Я начинаю чувствовать известную симпатию к этому начальнику полиции. Баланс сил изменился. Теперь этот человек на моей стороне. Нас двое против одного.
Допрос продолжается.
Я рассказываю меньше того немногого, что знаю сам. Периодически полицейские записывают какие-то мои слова при явном отсутствии интереса ко мне, из чего сам собою напрашивается вывод, что ни полиция Боргарнеса, ни столичная криминальная полиция никогда не смогут разобраться в хитросплетениях этого дела.
Придется заняться им самому.
В Рейкхольт я приезжаю вечером.
Полиция огородила пасторскую усадьбу желтой пластиковой лентой. От порывов ветра лента издает скребущий звук. Я иду дальше, к «Бассейну Снорри».
И резко останавливаюсь.
Полицейские машины уехали. «Скорая» увезла тело преподобного Магнуса в Институт судебной медицины в Рейкьявике, где патологоанатомы разрежут его на кусочки, чтобы выяснить причину смерти.
Зато журналисты все еще тут. Они хотят зафиксировать недосказанное. Тележурналист со Второго канала, купаясь в ярких лучах двух ламп, что-то говорит в микрофон. Журналисты и фотокорреспонденты из газет «Моргунбладид», «Фреттабладид» и «Верденс Ганг» толпятся вокруг места преступления. К счастью, они меня не замечают. Они нетерпеливо и бесцельно перебегают с места на место вокруг купальни.
Все это время у меня перед глазами стоит преподобный Магнус. Я пытаюсь найти смысл, какое-то объяснение его смерти. В конце концов я отправляюсь обратно в свою квартиру в Центре Снорри.
Я замечаю это сразу. Здесь кто-то побывал.
В квартире порядок точно такой же, как при моем уходе. Но у меня острый взгляд. А я всегда точно знаю, куда и как положил свои вещи. Такие, как ноутбук. Листки с записями. Правый носок с дыркой на пятке.
Кто-то здесь побывал и что-то вынюхивал. Но ничего не украл. Кроме душевного спокойствия.
Конечно, это могли быть полицейские. Возможно, в Исландии они имеют право обыскивать квартиру главного подозреваемого и не говорить ему об этом. Но я не исключаю и того, что это могли быть убийцы преподобного Магнуса.
Я совершаю обход, чтобы убедиться, что я дома один. Задергиваю шторы. Заглядываю под кровать и в шкафы. Проверяю мобильный телефон, лежащий на ночном столике.
Поступило два сообщения. Одно голосовое, другое — фотография. Отправитель обоих — преподобный Магнус. Голосовое отправлено в 13:42. Видимо, совсем незадолго до того, как он умер.
На нечетком фото, снятом через стекло, автостоянка. На заднем плане виден черный внедорожник. Фигуры четырех человек, направляющихся к дому. Один из них — настоящий великан.
Начальник полиции говорит, что уже поздно. Он зайдет ко мне завтра утром. А сегодня просит переслать фото.
Утреннее солнце заливает ландшафт таким ярким светом, что кажется, будто Рейкхольт — передержанная фотография. Вдали виднеются вулканы среди гор. Пар геотермальных источников сначала поднимается прямо вверх, потом порывом легкого бриза его относит в сторону.
Я закрываю дверь и выхожу на площадку перед Центром Снорри. Тишина.
Однажды, когда я пришел в дом, где провел детство Леонардо да Винчи, на склоне горы в Тоскане, меня охватило глубокое чувство, когда я подумал, что этот пейзаж — склоны с волнующимися кронами олив и рядами виноградников — видел и Леонардо. Точно так же было сейчас в Рейкхольте. Именно эти вершины обрамляли горизонт, когда Снорри перебрался сюда в свои двадцать семь лет. К этому времени он уже был могущественным хавдингом.
На стоянку въезжает полицейский автомобиль. Шины шуршат по щебню. Начальник полиции проехал долгую дорогу по пустынной местности от Боргарнеса до Рейкхольта, чтобы конфисковать мой мобильный телефон и более внимательно осмотреть место преступления. А заодно, что тоже вполне возможно, проверить, не собрал ли подозрительный альбинос Бьорн все свои пистолеты и арабские ятаганы и не исчез ли он во мраке ночи. А быть может, дело в том, что я параноик. Во всяком случае, он подходит ко мне, протягивая правую руку, с гримасой, которую можно истолковать как улыбку. Мы рассматриваем друг друга в резком утреннем освещении. Он только что побрился, кожа скул красная, с заметными раздражениями. Он просит меня передать ему мобильный телефон, чтобы можно было зафиксировать и проанализировать речевое сообщение и фотографию.
Он спрашивает, кто эти ученые. Я говорю, что не имею ни малейшего представления.
— Мы их найдем! Когда вы ехали из Рейкьявика вчера, не заметили ли вы по дороге автомобиля, похожего на тот, что заснят на фото?
Когда едешь из Рейкьявика в Рейкхольт, то ландшафт заставляет думать, что ты попал на Марс. На внедорожниках ездит половина исландцев. Как вообще можно отличить одну машину от другой?
— У нас есть свидетельские показания, которые совпадают с этой фотографией, — продолжает он. — Черный «блейзер» видели вчера отъезжающим отсюда с большой скоростью… — он проверил по блокноту, — в 14:00. Прокатная фирма в Рейкьявике выдала один «блейзер» нескольким иностранцам. Два наших сотрудника уже ждут там, когда машину будут возвращать.
— Иностранцам?
— Арабам. Из Арабских Эмиратов, если верить паспортам. — Короткая пауза. — Как по-вашему, есть основания предполагать, что между преподобным Магнусом и арабами была какая-то связь?
Ложь бывает многоликой. Она может быть искажением истины. А может быть утаиванием части информации. Я смотрю на начальника полиции и говорю, что не вижу никакой связи между преподобным Магнусом и кем бы то ни было из Арабских Эмиратов.
Но жуткие подозрения начинают пробуждаться во мне. Сотрудники-предатели в Институте Шиммера. Коллекционеры. Богатые эксцентрики, готовые на все, лишь бы отхватить кусок чего-нибудь имеющего историческое значение. Я ничего не говорю начальнику полиции. Он меня не поймет. Я и сам-то почти ничего не понимаю.
После отъезда начальника полиции я звоню одному знакомому в Институт Шиммера. Объясняю, что произошло, и спрашиваю, кого именно они послали. Он заявляет, что вообще никого не посылали.
— Чтобы исследовать такую уникальную находку, — говорит он, — надо было направить профессора Османа, профессора Роля, профессора Данхилла, профессора Финкельштейна, профессора Филиппса и обязательно профессора Фридмана. Но, скорее всего, мы попробовали бы уговорить преподобного Магнуса доставить кодекс сюда, к нам в Институт.
В середине дня я возвращаюсь в Рейкьявик. Дорога извивается мимо заброшенных усадеб и загонов для овец, иногда мелькают установки по извлечению тепла из термальных источников. Вдали виднеются горы и вулканы, которые, кажется, вот-вот проснутся.
Время от времени дорога делает внезапный непонятный поворот. Строители дорог в Исландии испытывают большое уважение к подземным гномам-невидимкам, которые живут внутри огромных камней, во множестве встречающихся в пустынной местности. И потому когда инженер-строитель прокладывает здесь прямую как стрела линию дороги и вдруг наталкивается на камень, в котором, как всем известно, несомненно, обитает семья гномов, дабы избежать грядущей вселенской катастрофы, он непременно изменит направление дороги и пустит ее в обход камня.
В зеркале заднего вида появляется машина. Черный «блейзер». Но не исключено, что это просто какому-то рядовому и вполне мирному исландцу пришло в голову прокатиться на собственном «блейзере». Или же шаловливым гномам захотелось сыграть со мной шутку.
Черный «блейзер», который мелькал у меня в зеркале, обгоняет меня, и оказывается, что это всего лишь темно-синий «фольксваген-туарег».
У каждого свои демоны.
Я не буду перечислять моих. Но я их знаю так же хорошо, как вы знаете своих. Они дремлют где-то внутри, между кишечником, печенью и почками и прочим инвентарем, который позволяет реагировать на мир, ходить и вообще жить. И только по ночам они иногда высовывают свои мерзкие морды.
У меня никогда не было проблем с алкоголизмом. Но антидепрессанты я заглатываю, как фруктовые леденцы. Кто-то называет их пилюлями счастья, но они не делают тебя счастливым, нет, они только прикрывают острые зубы страха. Поймите меня правильно. Я не сумасшедший. Но мои нервы иногда выкидывают коленца. Приступы страха сродни любой другой болезни — диабету или камням в мочевом пузыре. Но люди смотрят на тебя совсем по-другому. Они тут же отшатываются от тебя.
Пару раз я ложился в больницу. Для того, чтобы мне стало немного лучше. Я не называю эту больницу «психиатрическим отделением» — слишком уж холодно звучит. В то же время я не использую слов «дурдом» или же «санаторий». «Нервная клиника» — вот правильное для нее название. Именно там находится мое маленькое «гнездо кукушки».
Там мы созреваем под наблюдением и контролем, под колпаком загнанного внутрь страха, словно под колпаком для лучшего сохранения сыра.
Я могу стать настоящим Сатаной. Я это знаю. Мне трудно подчиняться. Поэтому я не стал профессором. Авторитеты и правила только провоцируют меня. Другие люди тоже провоцируют. И сама жизнь провоцирует меня.
Иметь дело со мной довольно трудно.
У меня есть сводный брат, которого я вижу крайне редко, и отчим, которого я всячески пытаюсь избегать. Он мой начальник на кафедре Университета Осло.
Мама умерла в прошлом году. От лимфолейкоза.
Мои преследователи исчезли.
Через несколько миль, уже за шлагбаумом, дорога становится шире, асфальт положен недавно, он еще черный.
Трасса до Рейкьявика не имеет ни единого изгиба, связанного с трогательным уважением гномов. Невидимые горемыки, чьи каменные жилища разрушены жестокими бульдозерами по причине только самим строителям понятного преклонения перед прямой линией, бездомные и мстительные, носятся по пустынной местности и устраивают всяческие пакости.
Поэтому я машу им из окна. Я всегда испытываю симпатию к тем, кто не такой, как другие.
Институт Аурни Магнуссона, в котором хранится собрание древних исландских рукописей, расположен на окраине университетского городка. Большинство посетителей вздрагивают, впервые увидев серый фасад университета. А я испытываю теплое дуновение счастья: я вернулся домой.
Профессор, доктор наук Трайн Сигурдссон сидит, склонившись над письменным столом, на котором грудой лежат книги и рукописи, и моргает, что-то читая, при этом губы его шевелятся как при беззвучных заклинаниях. Имя профессора и многочисленные титулы весом этак тонны в три выгравированы на бронзовой табличке, которая вот-вот упадет с его письменного стола. Он поднимает голову, когда я стучу в приоткрытую дверь.
— Бьорн! Прими мои соболезнования! — Он поднимается и жмет руку. — Да-да-да, — говорит он куда-то в пространство.
Исландия объявила национальным праздником день, когда получила первые манускрипты из собрания Аурни Магнуссона. Незадолго до своей смерти в 1730 году Магнуссон завещал все это собрание Копенгагенскому университету. И только в 1970-е годы Исландия получила его обратно. В тот день по телевидению шла прямая трансляция. Рабочие не работали, школьники не учились. Домашние хозяйки, рабочие, студенты и все лентяи толпились в порту, когда в Рейкьявик прибыл корабль с Арнамагнеанским собранием. Они очень любят стоять на страже всего своего родного, эти исландцы.
— Есть какая-то связь с обнаруженным им кодексом? — спрашивает Сигурдссон.
Газеты посвятили убийству целые страницы. Но полиция ничего не сообщила им о пропавшем манускрипте.
— Кодекс украден, — говорю я.
— У вас осталась копия?
Я качаю головой.
Некоторое время мы сидим и обсуждаем, какие такие тайны Снорри мог спрятать в своем тексте. Я говорю о разнице между тем, что собственноручно писал Снорри, — к этому Трайн относится весьма скептически — и более древним руническим текстом. На листе бумаги я изображаю символы, многократно повторенные в манускрипте.
—
— Теория, выдвинутая преподобным Магнусом и мной, состоит в том, что в своих сагах Снорри зашифровал какую-то информацию.
— Да, но в факсимильных изданиях и рукописных копиях оригинальных пергаментов весьма обычны сокращения и изменения, допущенные переписчиками. То же касается и заметок на полях.
— Значит, есть вероятность того, что часть текста была утрачена?
— Или же, наоборот, в него что-то добавили. Факсимильное издание текстов Снорри было выпущено в Упсале. Есть, конечно, и неизвестные бумажные копии, сделанные, в свою очередь, со средневековых копий, уже в какой-то мере отличающихся от изначального текста. Если сравнивать самые последние версии с оригиналом, причем сравнивать каждое слово, то можно получить интереснейшую информацию. Но это работенка — будь здоров.
— Кабы знать, что именно следует искать. Мы с преподобным Магнусом пытались найти доказательства контактов между древнескандинавской и египетской культурой. Хотя бы какое-то доказательство того, что суда викингов, деревянные норвежские церкви и средневековые карты были созданы с использованием древней науки египтян.
Трайн сидит у окна и смотрит куда-то вдаль. На стене рядом с ним висит фотография скульптурки, изображающей мужчину, который держится за свою длинную бороду, формой напоминающей перевернутый
— А тебе никогда не приходило в голову, что все это самое обыкновенное жульничество? Что некто в Средние века изготовил некий кодекс, дабы надуть кого-то из знакомых?
Естественно, такая мысль меня посещала. В коллекциях любого музея есть немало фальшивок. Я открываю коробку и выкладываю на стол факсимильное издание «Саги о Святом Кресте».
— А знаешь, — говорит Трайн, — многие ведь не верят, что Снорри имел к этому тексту хоть какое-то отношение.
— В нем скрыт код.
Взгляд Трайна застывает.
— Мы с преподобным Магнусом расшифровали этот код, — продолжаю я.
— Код?
— Я полагаю, что где-то в Тингведлире имеется священная пещера.
Трайн весело смеется:
— Священная пещера? В Тингведлире? Да вы…
— И я примерно знаю, где она.
— Что-что ты знаешь?.. — Он чуть не лопается от смеха. — Ни за что в это не поверю.
Пришло время нанести последний удар, и я показываю ему фрагмент текста, содержащий прямое указание на местонахождение пещеры.
Число зверя
указывает путь
вдоль скалистой
стены от Лёгберга
к Скьяльдбрейдуру.
— Послушай, — останавливает меня профессор, — ты явился сюда шутки со мной шутить?
В тот вечер я поселяюсь в гостинице «Лейв Эйрикссон»,[20] расположенной прямо перед церковью Хатльгримма в Рейкьявике.
За окном гудит уборочная машина на пустынной тихой улице. Церковь Хатльгримма купается в ярком белом освещении. Фасад напоминает зубцы айсберга, плывущего по пустынному морю.
Не спеша я иду к вегетарианскому ресторану
Вечером мне в номер гостиницы звонит начальник полиции Боргарнеса. Ему принесли данные вскрытия.
— Преподобный Магнус умер от инфаркта.
Я молчу так долго, что он наконец спрашивает, на линии ли я.
— От инфаркта? В купальне около дома?
— Он мог упасть туда. В легких преподобного была обнаружена вода, но ее слишком мало, чтобы сделать вывод, что он утонул. У него отказало сердце.
— Но что он делал в купальне? Полностью одетый? И как быть с украденным пергаментом и «блейзером»?
— Разумеется, мы продолжим расследование. Но инфаркт не уголовное дело.
Он этого не говорит, но я понимаю, что отныне эпизод с фотографией и сообщением преподобного Магнуса имеет чисто академический интерес.
— И что же, вы думаете, стало причиной инфаркта? — язвительно спрашиваю я.
— Конечно, ему могли угрожать. Но доказать связь между инфарктом и
Когда полицейский называет кражу «предполагаемой», становится очевидным, что он не очень уверен в том, что она произошла на самом деле. И я могу его понять.
В гостинице я пытаюсь разобраться в своих записях и найти логику во всем, что мы уже знаем. Может быть, арабы — члены банды, которая специализируется на выслеживании и краже культурно-исторических ценностей для рынка нелегальных коллекционеров? На Среднем Востоке имеется немало безумно богатых нефтяных шейхов с подвалами, битком набитыми художественными сокровищами, которые любой музей с гордостью мог бы выставлять в своих надежно защищенных витринах. И все же многое в этом деле смущает меня. Я не вижу целостной картины. Хронология и различные исторические линии пока представляют собой хаос.
Однако я слишком устал, чтобы сосредоточиться. Я засыпаю, лежа на кровати. Полностью одетый. Не почистив зубы и не умывшись. Во сне я вижу неодобрительный взгляд мамы с небес.
Черная как уголь вертикальная стена лавы вздымается к небу. Острые зубцы торчат на фоне облаков, летящих с запада. В ущельях тут и там с шипением вырываются столбы подземного пара. Выступающие скальные фрагменты образуют рваные лавовые монолиты. Пар из-за соприкосновения с морозом поднимается над озером и болотистой низменностью в обрамлении серебра. Внизу у колоссальных горных масс, рядом с маленькой деревянной церковью, приютилась горсточка домов, которые словно пытаются прижаться друг к другу, чтобы согреться. Здесь Северо-Американский и Европейский континенты тянут к себе Исландию каждый в свою сторону — так в Тингведлире образовался разлом между двумя тектоническими плитами.
— Ну, давай посмотрим, — говорит Трайн снисходительно, — где же твоя пещера с сокровищами?
Я с неудовольствием гляжу на многокилометровый разлом.
Никому из посетителей Национального парка в Тингведлире не удается избежать особого настроения, вызываемого очарованием местных красот. Именно здесь в 930 году, в непосредственной близости от разлома, под открытым небом впервые был созван альтинг — самый древний парламент на земле. Отсюда законоговорители смотрели на местность с голыми лавовыми формациями и обломками скал, кустами и тощими деревьями. Между рекой и ручейками они ставили на траве свои палатки во время тинга.[21]
Мы с Трайном вновь смотрим на записанный мной расшифрованный текст Снорри:
Число зверя
указывает путь
вдоль скалистой стены
от Лёгберга
к Скьяльдбрейдуру.
Трайн показывает на недавно сооруженный деревянный помост около одной скалы:
— Это Лёгберг — Скала законов. Отсюда провозглашались законы и все свободные мужчины могли изложить свое дело. Вот здесь стояли эти герои-великаны из наших книг по истории, здесь вместе с другими законоговорителями, приехавшими на альтинг, правил Снорри. — Трайн прикрывает глаза от солнца ладонью и смотрит по сторонам. — Если хорошо поискать, — говорит он язвительно, — то мы сейчас увидим где-нибудь большой красный крест, да?
Он отворачивается от меня и начинает смеяться.
Трайн собрал группу студентов-археологов, которых заворожили разговоры о необходимости сохранять тайну, об обете молчания и перспектива присутствовать при событии почти что историческом, и они согласились помогать в наших поисках. С лопатами и ломами за плечами мы маршируем по дорожке вдоль лавовой черной стены. Нас можно было бы принять за гномов из «Белоснежки и семи гномов», только нас гораздо больше семи и все весьма рослые.
Солнечные лучи вырываются из-под облаков. Еще рано, и почти нет туристов. Только группа американцев бросает на нас равнодушный взгляд, предполагая, что мы, скорее всего, уборщики, которых муниципалитет набрал среди воров-карманников, приговоренных судом к общественным работам.
Трайн собирает всех студентов там, где пересекаются две дорожки. Затем мы все вместе идем к Скале законов.
— А это Скьяльдбрейдур — Гора скальдов, — говорит Трайн и показывает на гору вдали.
— Число зверя — 666. Из Апокалипсиса Иоанна Богослова. Не слишком ли это прямолинейно?
— Для нас, пожалуй, да. Но Снорри писал тогда, когда лишь немногие умели читать. Еще меньше людей могло дешифровать коды. А чтобы быть знакомым с таким понятием, как число зверя, надо было быть очень начитанным.
— То есть он писал закодированные сообщения…
— …предназначенные для людей образованных, понимающих, какой ключ к коду надо использовать при дешифровке. Для тех, кто обладал таким же понятийным аппаратом, что и сам Снорри. Для тех, кто мог прочитать и понять зашифрованный текст. Число зверя — для нас это очень простая загадка. Но в тринадцатом веке Откровение Иоанна Богослова не было чтением для всех и каждого.
Мы начинаем отсчитывать 666 шагов от Скалы законов. Студенты-археологи идут за нами цепочкой, как утята за мамой-уткой. Мы шагаем по лавовым камням, кустикам травы. Высоко над нами кружит стая птиц. Облака скользят вдоль зубцов вулканических гор.
Через четыреста шагов мы останавливаемся. Я взрываюсь:
— Если бы здесь была пещера, мы нашли бы ее давным-давно!
— Все дело в том, насколько хорошо она скрыта. Говард Картер[22] нашел гробницу Тутанхамона в египетской Долине царей через десятки лет после того, как там начали искать ее другие археологи.
Через шестьсот шагов нам приходится сделать выбор — идти направо или налево, чтобы обойти нагромождение лавовых камней. Мы идем вдоль скалы.
Сделав еще шестьдесят шесть шагов, останавливаемся.
Мы пришли.
Но здесь ничего нет.
Скала высотой десять-пятнадцать метров нависает над нами. Под лавовой стеной огромные камни, покрытые мхом, кое-где торчат промерзшие кустики.
Я еще раз перечитываю указание. Число зверя, другими словами 666, указывает дорогу вдоль скалы от
— Пещеры нет, — констатирую я. И раздраженным пинком отбрасываю лавовый камень.
— Снорри мог использовать естественный грот в стене и затем завалить его камнями, — говорит Трайн. — Именно таким образом закрывали вход в гробницы египетских царей.
— Люди, хорошо знающие здешние места, наверняка удивились бы, если бы увидели, что один из гротов завален камнями.
— Хорошо знающие здешние места? Да посмотри же ты по сторонам! Неужели можно представить более безлюдный и удаленный от цивилизации уголок? Во времена Снорри здесь было еще более пустынно, если, конечно, это вообще возможно. Да, самые могущественные исландцы приезжали сюда, в Тингведлир, но только один раз в год. Если бы какую-то пещеру вдруг завалило, они бы только плечами пожали.
— Разве не было в высшей степени рискованно прятать что бы то ни было в пещере в этих местах?
— Напротив, Тингведлир в древние времена был наделен магическим значением. Для Снорри, если он хотел что-то скрыть, это место было идеальным.
Мы смотрим на кучу камней под лавовой стеной.
— А может быть, вход в грот находился в углублении или в щели в скале ниже уровня поверхности земли? — говорит Трайн.
— И потом засыпан?
Мы еще раз смотрим на кучу камней.
Вместе со студентами начинаем разбирать эту кучу.
Самое первое, чему должен научиться археолог, — это терпение. Археология — профессия для людей терпеливых, основательных и уравновешенных. В этой профессии, что ни говори, очень мало взлетов, зато много земли, глины, запутанных инструкций по регистрации находок и составлению каталогов. Только один раз в двести лет кому-то выпадает на долю найти гробницу Тутанхамона или Трою.
Через час упорной работы мы углубились на один метр. Пока ничего.
Передавая камни по цепочке друг другу, мы перекидали несколько тонн лавовых камней, прежде чем одна из студенток, которую я не преминул выделить среди других, вдруг издает крик. Работа останавливается. Крупные камни и щебень шуршат под моими ногами, когда я бегу к ней.
На оголившейся поверхности скалы кем-то вырублена прямоугольная ниша глубиной десять сантиметров.
Я вычищаю из нее землю и мох. По студенческой группе проносится вздох изумления. Я глотаю комок в горле.
На поверхности высечены три символа.
Мы уводим студентов к автостоянке и морочим им голову, говоря, что будем продолжать работу завтра. Они протестуют. Хотят раскопать пещеру. Ясное дело. Они хотят знать, что нашли. Не надо переносить на завтра. Я их понимаю. Но они нам не нужны. Само их присутствие и чрезмерное любопытство усложнят и затянут работу. Трайн говорит, что оставшуюся часть дня мы потратим на всяческие измерения и подготовку дальнейших раскопок. Профессорские манеры придают его словам убедительности.
Разочарованные, недовольные студенты уезжают в Рейкьявик. Я стою с Трайном, пока последний микроавтобус не исчезает за горизонтом. Потом мы возвращаемся к гроту в скале и продолжаем отбрасывать камни.
Несколько часов уходит на то, чтобы освободить вход в пещеру. Еще через полтора часа проход расширен настолько, что сквозь него может пробраться человек.
Трайн привязывает к камню у входа нейлоновую веревку. Я бросаю конец в пещеру. Прочно ухватившись за веревку, протискиваюсь через щель и спускаюсь вниз, ставлю ноги на неровный пол грота.
Пещера не очень велика. Сверху через отверстие проникает слабый солнечный свет.
Трайн спускается быстрее. Я поддерживаю его обеими руками.
Мы в естественной пещере лавовой горы. Пещера имеет глубину четыре-пять метров и ширину — два-три. Мы включаем лампы, закрепленные на голове. Лучи колеблются и прыгают по черным стенам. Трайн идет спотыкаясь и показывает вперед. У западной стены располагается похожее на алтарь сооружение из хорошо пригнанных лавовых камней. Поскольку алтарь изготовлен из того же материала, что и стены, соединений практически не видно. Наверху продолговатого лавового сооружения покоится тяжелая гладкая каменная плита.
Мы встаем по обеим сторонам плиты и поднимаем ее. Под ней обнаруживается полое пространство, а внутри черный как уголь ларец.
Мы осторожно ставим ларец на край алтаря. Я тру по поверхности пальцем.
— Пыль? Сажа? — спрашивает Трайн.
— Ни то ни другое. — Я тру сильнее. Мое предположение оказывается верным. Появляется подлинная поверхность. — Ларец, — говорю я, — сделан из чистого серебра.
Мы обертываем серебряный ларец брезентом и выносим наверх, потом переносим к месту стоянки. В багажнике нашей «тойоты-ленд-крузер» мы прикрепляем ларец ремнями.
Мы так увлечены, что не говорим ни слова.
Трайн поворачивает на шоссе, ведущее к Рейкьявику. Дорога прямая как стрела. Не видно ни одного автомобиля. Со скоростью сто тридцать километров в час мчимся по пустынному лунному ландшафту. Озеро Тингведлира мерцает слева. На горизонте — зубцы вулканических гор.
Впереди на дороге возникает стоящий поперек «шеви-блейзер». Мы только что преодолели холм.
По бокам двое. Руки обоих опущены и скрещены — странная поза, как будто их снимают для рекламы кинофильма. В слепящем солнечном свете мне кажется, будто каждый держит по пистолету.
Трайн реагирует молниеносно:
— Держись!
Не медля ни секунды, он на полном ходу круто поворачивает и съезжает с шоссе на камни. Я вскрикиваю. Трайн стискивает зубы и смотрит прямо перед собой, как будто глубоко внутри его мирно спал герой кинобоевика, а теперь вдруг проснулся, словно он был получившим профессиональную подготовку солдатом спецназа, который в последние пятнадцать лет лишь притворялся, что изучает исландские манускрипты, а сам готовился к секретным операциям.
В облаке пыли мы уносимся от «шеви-блейзера» и от шоссе. Машину трясет, и шины грохочут по неровной поверхности.
За облаком пыли мелькают фары «блейзера».
Трайн умудряется править среди огромных камней.
— Мы едем по остаткам старой грунтовки между Рейкьявиком и Тингведлиром! — кричит он.
У нас есть преимущество: мы едем первыми и имеем хороший обзор, но «блейзер» не отстает.
— Звони один-один-два! — кричит Трайн.
Дрожащими руками вытаскиваю телефон. К счастью, связь есть. Когда оператор наконец понимает, что я говорю по-английски, а не на ломаном исландском, что за нами гонятся вооруженные люди, он посылает в нашу сторону патрульную машину. Хотя указать адрес в этой пустыне — дело безнадежное.
«Блейзер» всего в нескольких метрах от нас. Внезапно он сворачивает в сторону. Они задумали нас обогнать.
Огромный камень я замечаю раньше водителя «блейзера». Он не успевает среагировать. Раздается металлический скрежет, машина переворачивается и оказывается на камне колесами вверх.
Мы едем еще несколько километров по старой грунтовой дороге, потом перебираемся на заасфальтированную, которая приводит нас на главное шоссе до Рейкьявика.
Звонок из полиции раздается, когда мы уже около университета. Нас спрашивают, куда мы пропали.
Что они не нашли нас — понять можно.
Но почему они не нашли «блейзер» — это беспокоит меня.
В университете нам разрешают воспользоваться пустой лабораторией. Один из сотрудников, друг Трайна, помогает открыть ларец.
Внутри мы обнаруживаем обернутый тканью и закутанный в вату короб из твердых пород дерева, а в нем шесть больших пергаментных свитков, связанных кожаной лентой и защищенных несколькими слоями мягкой ткани.
С невероятной осторожностью мы раскрываем первый свиток. Он в поразительно хорошем состоянии. Листы пергамента покрыты двумя колонками маленьких симметричных значков. Я пытаюсь прочитать текст, но значки мне неизвестны, хотя и напоминают что-то знакомое. Взгляд Трайна тоже скользит по страницам. Колонки написаны на двух языках. Язык левой, скорее всего, похож на коптский — язык, на котором говорили и писали на территории Египта примерно с 200 и вплоть до 1100 года. Правая колонка напоминает иврит.
Трайн проводит по пергаменту кончиками пальцев, нюхает его и рассматривает значки:
— Полагаю, манускрипту тысяча плюс-минус сто лет.
Он сворачивает документ и кладет его в коробку. Мы несем ларец по винтовой лестнице в подвал, где самые ценные из старых манускриптов хранятся в надежно защищенных сейфах при неизменной температуре и влажности. За толстой тяжелой стальной дверью хранится письменная история Скандинавии, разложенная рядами по метровым стеллажам, тщательно упакованная в бумагу, в плоских коробках.
Мы ставим ларец с пергаментными манускриптами из Тингведлира в надежный сейф подвала Института Аурни Магнуссона.
День получился долгим. Полицейские. Журналисты. Ученые. Все снова и снова хотят услышать эту историю.
Когда позже я возвращаюсь на такси в гостиницу, мне звонит начальник полиции Боргарнеса.
Ими только что зафиксировано проникновение в снимаемую мной квартиру при Центре Снорри. Вероятнее всего, взлом был совершен уже вчера, сразу после того, как я уехал в Рейкьявик. Начальник полиции откашливается и говорит:
— Я пообщался с полицейскими в Рейкьявике. Принимая во внимание все обстоятельства, они решили прислать сегодня вечером к вашей гостинице патрульную машину. На случай непредвиденных осложнений.
Такси останавливается около гостиницы. Я расплачиваюсь с шофером. И думаю: ««На случай непредвиденных осложнений» — звучит угрожающе».
Я люблю гостиницы. В них всегда чувствуешь себя как дома. Здесь никто не пристает к тебе с ненужными расспросами. А когда ты уходишь из номера, горничная спокойно, без всякого брюзжания, заправляет твою постель и наводит порядок. Так что когда ты, усталый и измученный, отпираешь дверь в номер, там уже чисто и прибрано.
С улыбкой на лице я открываю дверь и вхожу в номер 206.
Их двое.
Арабы.
Один из них огромный, мускулистый детина весом минимум килограммов сто. Глаза как две черные дыры. Я узнаю его. Это тот гигант, который был на фото, присланном мне преподобным Магнусом. Он сбрил волосы на голове, но сохранил торчащую бородку и два кустика бровей. На щеках и подбородке — черные пятна однодневной щетины.
Второй — невысокий, плотного сложения, похож на сжатую пружину. Лицо измученное, как будто он всю жизнь ходит в обуви, которая ему мала.
Оба одеты в хорошо выглаженные темно-серые костюмы.
И оба у меня в номере.
Коротышка ждет у дверей. Гигант сидит на стуле у окна.
Мертвая тишина. Стрела страха пригвоздила меня к стене у открытой двери. Есть несколько причин, почему я не поворачиваюсь, не бросаюсь в коридор и затем вниз по лестнице. Одна из них та, что у меня трясутся коленки так, что колышется все тело. Другая — пистолет, который коротышка направляет на меня.
Даже на полутораметровом расстоянии я, благодаря толстенным, как бутылочное дно, стеклам и интересу с детских лет к стрелковому оружию, узнаю «глок».
Коротышка захлопывает дверь.
Я ощущаю слабый аромат лосьона для бритья и сигары.
— Добрый вечер, господин Белтэ, — говорит коротышка по-английски. Его голос сух, как ветер в пустыне.
Мое сердце бьется так жестко и быстро, что только свист раздается в ушах. Я задыхаюсь.
Знаком он посылает меня к гиганту на стуле. Я покорно делаю несколько нетвердых шагов.
— Что вы хотите? — Жалкая и обреченная на провал попытка взять ситуацию под контроль. Голос у меня дрожит, и кажется, что я рыдаю.
Гигант проводит рукой по моему лицу. Кожа у него такая шершавая, словно он не раз сиживал на ветру в пустыне во время песчаных бурь.
— Где они?
— What?[24] — Я делаю еще одну попытку, только чтобы оттянуть неизбежное. Во рту так сухо, что язык прилип к гортани.
Коротышка машет пистолетом и повышает голос:
На долю секунды у меня мелькает мысль, не притвориться ли, что я не понимаю, о чем речь. Но только на долю секунды. Сознание того, что они могут сделать со мной, превращает меня в трепещущий листок осины, в сгусток ужаса.
— У меня их нет!
Голос мой дрожит. Руки дрожат. Колени дрожат.
Человек на стуле поднимается. Он еще больше, чем я представлял себе. Гора мускулов. Он машет мне. Когда я оказываюсь достаточно близко, он берет меня за рубашку и прижимает к себе. Я чувствую его дыхание. Наверное, за обедом он ел непрожаренное мясо с кровью. Я вижу поры его кожи и бездонные колодцы глаз. Он хватает мою левую руку. И отгибает назад мизинец.
— Где свитки? — спрашивает еще раз человек с пистолетом.
За окном устремляется к небу церковь Хатльгримма во всем своем неземном великолепии. Внизу, на улице, пешеходы сопротивляются сильному ветру.
Он нажимает на палец сильнее. Боль невыносимая.
— Где?
Я издаю стон. Громкий и пронзительный. Без всякого выражения гора мускулов смотрит мне прямо в глаза. И еще дальше отгибает палец.
В этот момент я готов признать почти все. Что знаю, где находятся свитки. Что я глава группы сатанистов, которая приносит в жертву маленьких детей. Что являюсь подручным Аль-Каиды. Что я двойной агент ЦРУ, ФСБ, МИ-5 и МОССАДа. Но мне так больно, что я не способен ни думать, ни говорить.
Вероятно, я сумасшедший. Во всяком случае, я слышу, как ломается мой мизинец. С резким кратким звуком, как если бы я наступил на сухую ветку в лесу. Я кричу. Язык пламени перелетает из руки в голову.
Он отпускает мою руку. Я подхватываю ее здоровой рукой и рыдаю. Кисть горит.
— Я сожалею, что так получилось с этим священником, — говорит человек с пистолетом. — Но мы не будем медлить… — Он смотрит на меня, чтобы убедиться, слушаю ли я его. — Тебя мы изуродуем или убьем. Мы должны завладеть свитками!
Гигант кладет свою медвежью лапу мне на горло. Его указательный палец скользит по адамову яблоку. Он не нажимает. И все же у меня появляется ощущение тошноты, я едва дышу.
Если бы я был персонажем кинофильма, я, наверное, выбросился бы из окна. Пробив стекло. Люди делают что угодно, лишь бы избежать опасности. Но я всегда был размазней. Я боюсь высоты. И осколков стекла. У меня, знаете, всегда бывают проблемы, если случается порезаться до крови, сломать руку или ногу.
Я вовсе не собираюсь жертвовать жизнью ради «Свитков Тингведлира». Уже приготовившись сказать, что свитки находятся в бронированном хранилище Института Аурни Магнуссона, я бросаю взгляд на улицу.
Прямо напротив гостиницы останавливается полицейская машина.
В моем взгляде, должно быть, появился какой-то намек на надежду. Гигант поворачивается и смотрит в окно. Отпускает меня. Я глотаю воздух. Его коллега тоже подходит к окну. Коротышка говорит что-то, что я воспринимаю как
Внизу на улице из патрульной машины выходят двое полицейских. Спешить им абсолютно некуда.
Арабы смотрят на меня, как две гиены, у которых отняли их лакомый полусгнивший кусок падали.
Я издаю жалобный стон.
Молниеносными движениями они прикрепляют мои руки к спинке кровати клейкой лентой и заклеивают рот скотчем.
Не говоря ни слова, гигант угрожающе смотрит мне в глаза.
Затем они исчезают.
К тому времени, когда полицейские, услышав стоны, ворвались в номер гостиницы, арабы давным-давно спустились по пожарной лестнице на задний двор и испарились в одном из тихих проулков позади гостиницы.
В глазах у меня плывет. Полицейские удаляют с моего лица скотч и помогают мне лечь в постель. Кому-то сломанный мизинец может показаться довольно смешным и даже банальным делом! Только не мне!
Полицейские вызывают подкрепление. Лежа в постели, я слышу звуки сирен подъезжающих машин полиции и «скорой помощи». Вскоре в гостинице набивается полным-полно полицейских и детективов. Молодой дежурный врач прикладывает к моей груди холодный стетоскоп и слушает сердце, которое бьется с бешеной скоростью. Он вкладывает ноющий распухший палец в бандаж и заматывает пластырем мизинец вместе с безымянным. Затем делает перевязь для руки и дает мне обезболивающее. Медсестра ласково гладит меня по щеке. Детективы задают вопросы. Я показываю гиганта на фотографии и делаю предположение, что коротышка — один из тех, кто на заднем плане и кого нельзя идентифицировать по фотографии. Полицейские что-то записывают в свои блокноты с таким привычным видом, словно в Исландию каждый день приезжают буйные арабы, охотящиеся за культурными ценностями и ломающие пальцы беспомощным ученым.
Проходит несколько часов, я рассказал им все, что знаю. «Скорая помощь» уехала в больницу, но меня в ней не было.
Двое полицейских остаются в гостинице: один у моей двери, другой внизу, у портье.
Ночь проходит беспокойно. Вселенная рухнула в тартарары, остались лишь мой мизинец и боль.
— Бьорн Белтэ?
Женщина в дверях прижимает к груди конверт и беспокойно переводит взгляд с полицейского на меня.
Я только что поднялся снизу, где завтракал. Под присмотром полицейского.
— Мы с мужем друзья преподобного Магнуса, — продолжает она на смеси датского и норвежского. Потом уточняет: —
В ней нет ничего особо тревожного. Тем не менее полицейский «просвечивает» ее с головы до ног своим рентгеновским взглядом.
Я впускаю женщину и закрываю дверь.
— Мой муж ждет в машине, — говорит она, проходя в номер. Она вряд ли привыкла бывать в номерах гостиницы наедине с посторонними мужчинами. Стоит посредине комнаты и прижимает к груди конверт. — В тот день, когда умер преподобный Магнус…
— Да?
— Он пришел к нам утром. И сказал, что, если с ним что-то случится, мы должны передать вам вот это. — Она протягивает конверт, весь обклеенный скотчем, понижает голос и говорит: — Нельзя, чтобы письмо попало в руки полиции.
— Спасибо.
— Мы пытались связаться с вами.
— К сожалению, я был занят.
— Мы слышали по радио, что вы нашли пещеру в Тингведлире.
Она смотрит на меня, будто ждет, что я дам какое-то объяснение.
— Большое спасибо. Преподобный Магнус был бы очень благодарен.
Пока я молча улыбаюсь, она кивает и повторяет, что муж ждет в машине. Я еще раз благодарю ее. Она уходит.
Я разрываю конверт и вынимаю листок.
Простите меня, но я ничего не могу с собой поделать и громко смеюсь. Преподобный Магнус остался самим собой. Даже перед смертью.
В тексте три строки. Написанные рунами.
На первый взгляд текст кажется абсолютно непонятным. Я знаком с руническими знаками, но и на второй, и на третий взгляд все равно в нем нет смысла.
Сверху на листочке написано:
Под этим следует текст:
Я долго смотрю на текст и пытаюсь найти смысл. Но даже тогда, когда я знак за знаком продираюсь через текст, он остается непонятным. Нечитаемым. Не имеющим смыла.
Надпись руническими знаками зашифрована.
Возможно, он опасался чего-то. И потому оставил сообщение для меня у друзей, которым доверял. От этой мысли мурашки побежали у меня по телу. По-видимому, преподобный Магнус чувствовал, что ему угрожает смертельная опасность.
Что же он такое знал, чего никому не выдал?
Читая текст, я чувствую в нем наличие некой схемы. Совершенно очевидно, что преподобный Магнус сделал в своем послании сдвиг знаков по системе Цезаря, но на сколько знаков и в каком направлении?
Из своего гостиничного номера я звоню моему волшебнику-шифровальщику и диктую ему рунический текст.
— G88C3, — бормочет он. — Это и есть, очевидно, ключ к коду.
У меня в голове мелькает светлая мысль.
— G88! Это официальное обозначение Кюльверского камня! — кричу я.
Кюльверский камень был найден у могильника около усадьбы Кюльвер на шведском острове Готланд в 1903 году. Известняковая плита содержала алфавит старших рун.[26] Заменяем рунические знаки на буквы латинского алфавита и получаем следующий текст:
iii.ndдёёо.hþd
rёtwpgdt: uёp dÞb
sдёёþwu: dёp oёutpёhgs
— Мы приближаемся к разгадке, — говорит Терье. — Этот код не особо сложный. СЗ. Неужели это всего лишь Цезарь-3?
Попробуем. Если следовать правилу Цезаря о сдвиге на три знака вперед, мы получаем следующий текст:
www.gmail.com
Username: din mor
Password: min lidenskap
— Вуаля! — говорит Терье. — Новенький с иголочки электронный адрес на сайте gmail.com: имя пользователя — имя твоей мамы, пароль — страсть Магнуса.
Ах, Магнус, ах, хитрец!..
Я благодарю Терье за помощь, вхожу через свой ноутбук в Интернет, набираю адрес почтового сайта. Вписываю имя своей матери, а затем — большую страсть Магнуса, но это вовсе не Снорри, как можно было бы предположить, a
В почтовом ящике лежит только одно письмо.
В строке «Тема» написано:
Бьорну.
Текст короткий:
«Shit happens![28] Удачи, Бьорн! Я с тобой. Твой друг Магнус».
Я открываю приложение. Некоторое время сижу и молча смотрю.
Преподобный Магнус прислал мне отсканированную и оцифрованную полную версию «Кодекса Снорри».
Я провожу в Исландии еще несколько дней.
Меня все время сопровождают двое полицейских в форме, которые самим фактом своего присутствия мешают мне делать то, что, собственно, надо делать.
У меня и Трайна непрерывно берут интервью газеты и телевизионные каналы по поводу обнаружения грота и серебряного ларца с манускриптом, который получил название «Свитки Тингведлира». Название не случайно. В 1947 году один пастух нашел в Кумране, недалеко от Мертвого моря, в пещере, древние свитки. В течение последующих десяти лет пастухи, бедуины и археологи обнаружили еще не менее 850 свитков с уникальными библейскими текстами. Эти свитки вошли в историю как «Свитки Мертвого моря».
Я переслал электронную копию «Кодекса Снорри» Трайну и попросил его пока сохранять в секрете, что она у нас есть. В том числе и от полиции. Знаете, на всякий случай.
«Свитки Тингведлира» находятся в надежном месте — бронированном подвале Института Аурни Магнуссона. Ни динамитом, ни взрывчаткой «Семтекс», ни газовым резаком арабы не смогут вскрыть стальную дверь.
Трайн и руководство института пригласили трех специалистов — двух лингвистов и одного историка — для перевода текста.
Сам я решаю вернуться в Норвегию. Полиция не возражает. Напротив, они рады. Рано утром мои провожатые отвозят меня в аэропорт и следят за тем, чтобы я в целости и сохранности взошел на борт.
Представляю, с каким чувством облегчения, оттого что отделались от меня, они машут руками вслед моему взлетающему самолету.
В моей квартире кто-то побывал.
Я живу в многоэтажном доме в районе Грефсен. Три комнаты и кухня. Слишком много для одиночки вроде меня, но отсюда открывается изумительный вид на Осло.
Для меня мой дом — моя крепость. Стоит мне войти в квартиру и закрыть за собой дверь, как наступает полная изоляция от внешнего мира. От профессиональных проблем. От навязчивых женщин. От жестоких убийц.
И вот кто-то побывал в квартире в мое отсутствие. Ноги, как две свинцовые колоды, приросли к коврику в прихожей. Я осторожно вынимаю ключ из замка и закрываю входную дверь. Ставлю чемодан на половик ручной вязки, который купил на базаре в Стамбуле.
Дверь в кабинет приоткрыта. Я знаю наверняка, что закрыл ее, когда уезжал в Исландию. Я всегда закрываю все двери, уходя из квартиры. Это на случай, если вдруг начнется пожар или меня зальют соседи сверху.
Я не дышу. Может быть, они еще здесь?
Взглядом окидываю прихожую. Не шевелюсь.
Где-то на лестнице хлопает дверь. Я вздрагиваю.
И снова вспоминается остекленевший взгляд преподобного Магнуса, когда я вытаскивал его из купальни. А затем два араба, посетившие мой номер в Рейкьявике.
Тишина заполняет всю квартиру. Что делать? Бежать? Оставаться? Вызвать полицию? «В квартире грабители?» — спросят они. «Не знаю» — отвечу я. «Дверь взломана?» — спросят они. «Нет, — отвечу я, — но у меня неспокойно на душе». Дежурный службы 112 вздохнет и попросит меня позвонить в криминальную полицию, если я обнаружу признаки взлома, с обязательным условием, что при этом будет что-то украдено.
Я распахиваю дверь в кабинет. Ожидаю увидеть все вверх дном. Но нет, все в полном порядке. Точно в таком, как в момент отъезда.
Почти в таком.
Левая сторона клавиатуры компьютера сдвинута на один-два сантиметра к краю письменного стола. А я оставляю ее всегда параллельной краю.
В комнате порядок. Но они положили книгу Лакснесса «Исландский колокол» справа, а не слева от «Лолиты» Набокова. В моем собрании CD с записями «Pink Floyd» они по ошибке поместили «Wish You Were Here» рядом с «Ummagumma». Кроссворд на маленьком стеклянном столике в углу между диванами — где седьмое слово по вертикали не разгадано — лежит вверх ногами. Карандаш для кроссвордов лежит под углом, а не прямо.
Они побывали в спальне, и в кухне, и в тесной, переполненной вещами гардеробной комнате. Я не знаю, нашли они что-нибудь или нет. Я не знаю даже, что они искали.
Выложив все из чемодана и запустив стиральную машину, я вынимаю из холодильника банку пива и опускаюсь на диван.
Я еще не успел открыть банку, как звучит телефонный звонок. Трайн. Он рассказывает, что у него дома и в институте были взломы. К счастью, ничего не нашли. К бронированному подвалу даже не пытались подступиться.
Я прошу его обратиться в полицию и говорю, что нам лучше не общаться по телефону, потому что его могут прослушивать.
Долго копаюсь, прежде чем мне удается открыть банку пива. Я обычно обкусываю ногти, поэтому у меня всегда проблема, как засунуть палец под алюминиевое кольцо. У каждого свои заморочки.
Дрожащей рукой прикладываю банку к губам и начинаю пить.
Я вовсе не герой. Но я упрямый. И я думаю, что всего этого, черт бы их побрал, с меня хватит.
Звоню в полицию. Они там вряд ли поверят хотя бы одному моему слову. Меня переключают на криминальную полицию. Запинаясь, я рассказываю обо всем, что случилось в Исландии, — о преподобном Магнусе, об арабах, об археологических находках. Говорю, что, как мне кажется, кто-то побывал в моей квартире. Слушая себя самого, я представляю себе, как они вписывают слово «психиатрия» в журнале регистрации.
Но происходит нечто неожиданное.
— Ах ты боже мой! — говорит полицейский.
Может быть, он что-то обо мне слышал. Может быть, его ослепили мои регалии и упоминания о Снорри. Даже полицейскому может не хватать немного приключений и драматизма в его скучных буднях.
— Мы пришлем к вам нашего сотрудника, — говорит он четко и решительно.
Сотрудника они прислали прямо на загляденье, в юбке чуть ниже колен и облегающем джемпере, который подчеркивал пышную грудь.
В первую секунду я решил, что она хочет мне что-то продать. Но затем замечаю у нее висящее на шнурке полицейское удостоверение.
Зовут ее Рагнхиль, по должности она старший полицейский. Я кипячу воду для растворимого кофе, мы усаживаемся в гостиной. Рассказываю ей обо всем, что случилось в Исландии, о причинах, по которым мне кажется, что у меня был взлом. Она не смеется, не закатывает глаза. Когда я заканчиваю свой рассказ, она обследует дверные рамы и замки. Я говорю, что воры были большими профессионалами. После того как я показал ей все признаки взлома — клавиатуру, книги, CD, кроссворд и карандаш, — она загадочно улыбается и говорит, что я, оказывается, весьма наблюдательный джентльмен.
Несколько позже появляются два сотрудника из их технического отдела, которые тут же обходят всю квартиру со своими метелками и пластиковыми пакетами, собирая улики.
Полицейские работают у меня несколько часов. Ничего не находят. После ухода техников Рагнхиль встает, чтобы попрощаться; мы ни на йоту не продвинулись в нашем деле.
— Как видите, очень мало данных, чтобы мы могли предоставить вам охрану, — говорит она. — Но постарайтесь быть осторожным. — Она протягивает мне визитную карточку со множеством телефонов. Ручкой приписывает на карточку номер мобильного телефона. — Это мой личный. Но только на такой случай — ну, сами знаете.
После ухода Рагнхиль я запираю дверь на замок, потом на цепочку. Отпиваю из банки пиво. Пиво уже выдохлось и стало теплым.
Зазвонил телефон. На этот раз никто ничего не говорит. И тем не менее я услышал чье-то дыхание, прежде чем положили трубку.
Кто-то проверяет, дома ли я.
Втискиваю самый минимум одежды и предметов туалета в сумку и бросаюсь к автомобилю. Есть люди, которые будут долго думать, прежде чем назвать мою Боллу автомобилем. У меня никогда не было потребности украшать себя роскошными автомобилями. Болла — это «Ситроен-2CV». Жестяная банка с мотором от швейной машины. Но в ней есть душа, шарм и синтетическое масло.
На Болле я уезжаю из Грефсена. За мной никто не гонится. Это хорошо, потому что еду я не слишком быстро. Но несомненно, что наблюдение за мной ведется. Они знают, где я нахожусь.
Директор института профессор Трюгве Арнтцен — большое дерьмо. Я знаю это точно. Более двадцати пяти лет он является моим отчимом.
После смерти мамы исчезли все и без того хрупкие узы вымученной вежливости и наигранной терпимости.
Профессор заполучил права на маму, причем в весьма подержанном виде, когда папа упал со скалы, на которую его всеми силами заставил взобраться профессор. Мне тогда было двенадцать лет. С того времени я освоил, что пытаться оспаривать закон всемирного тяготения опасно для жизни. Несколько лет тому назад я узнал, что в действительности это папа пытался убить профессора. Потому что у того была любовная связь с моей мамой. Вместо этого жертвой крепления стал папа. Как прав был преподобный Магнус:
Мне известны странности профессора. Как, например, то, что он пташка ранняя и приходит на работу рано. Он говорит, что успевает сделать очень много, до того как весь мир проснется. Я спал в своей машине, в подземном паркинге, прямо под камерой слежения.
Профессор пребывает в своем кабинете, когда я стучусь. Увидев меня, он кривит физиономию, как будто кто-то выжал у него во рту лимон:
— Бьорн? Я думал, что ты в Исландии.
— Да, я там был.
Я добросовестно рассказываю ему о главных событиях поездки, о которых он уже, несомненно, знает. Умалчиваю обо всем, что может восприниматься как нарушение правил. Профессор Арнтцен — богоданное воплощение блюстителя правил. Но я сумел довести его до такого состояния, что он позволяет мне спокойно работать «над проектом». Ни один из нас не уточняет, что это за «проект». Он смотрит на меня туманным взглядом и просит периодически докладывать, как обстоят дела.
Ну, сами понимаете.
Цицерон сказал, что одиночество не страшно для того, кто целиком захвачен предметом своего исследования. Я всегда захвачен предметом своего исследования. Но по этой причине носить бремя страстей нисколько не легче. Их только легче забыть.
Я запер дверь в мой крохотный университетский кабинет, где я сижу зажатый между книжными полками и шкафом, в котором систематизированы мудрые мысли других людей. Кручу в пальцах карандаш. Смотрю попеременно то из окна, то на календарь, висящий передо мной на стене. Пытаюсь понять, что узнал преподобный Магнус, почему он так боялся людей, выдававших себя за ученых из Института Шиммера. Знал ли он, что они совсем не из Института Шиммера? С кем же тогда он разговаривал? Что заставило его отсканировать целиком древний документ и после этого придумать рунический код, чтобы показать мне путь к нему?
Я распечатал на глянцевой высококачественной бумаге «Кодекс Снорри» и теперь перелистываю его. За ровными колонками рун и латинских букв, за символами и картами явно спрятаны еще какие-то сообщения и намеки. Части текста зашифрованы, но многие куски читаются легко.
Какая тайна заставила Снорри написать от руки текст, адресованный будущим поколениям?
Первые три страницы написаны на более темном и более старом пергаменте, чем остальные. Рунами германцы писали в течение первого тысячелетия после Рождества Христова во всей северной части Европы. С распространением христианства руны постепенно были заменены латинским алфавитом, но несколько столетий руны и латинские буквы использовались наравне друг с другом.
Один знак за другим, одно слово за другим я перевожу рунический текст. Он представляет собой что-то среднее между сборником правил, клятв и намеков. Если перевести на норвежский язык, то текст начинается так:
Берегись, читающий эти тайные руны. Муки Дуата, Хеля и Ада ждут того, кто без позволения раскроет загадки этих знаков. Удались от пергамента богов.
Ибо так обстоят дела: в скрытом мире богов охраняем мы священную тайну. Сила рун скрывает пророчество в тумане знаков.
Избранником являешься ты, охраняющий тайну ценой своей чести и жизни. Твои божественные покровители Осирис, Один и Христос наблюдают за каждым твоим шагом. Слава тебе, Амон!
Еще более странно стихотворение, которое написано рунами, но явно является переводом с древнеегипетского языка.
Ключ?
После рунического текста идет несколько страниц, которые сам Снорри заполнил латинскими буквами, картами и рисунками двести лет спустя после создания предыдущего текста. Что-то написано им при помощи шифра, что-то легко поддается прочтению.
Короли и ярлы, хавдинги и рыцари, скальды и люди, давшие клятву, объединяются в священном кругу ХРАНИТЕЛЕЙ Божественной тайны.
Только избранные и посвященные должны понимать скрытые слова и темные знаки.
Я представляю себе Снорри в комнате переписчиков в Рейкхольте. Эта комната освещена сальными свечами и светильниками с ворванью,[29] стоящими вдоль стен на высоких скошенных конторках или висящими под потолком. Видимо, он выгнал всех переписчиков, чтобы остаться одному. Перед Снорри лежит белый мягкий пергамент, прочно закрепленный на поверхности конторки. Перо в руках очищено и заострено. Он начинает писать ровным гармоничным почерком, следуя слегка намеченным линиям. В середине страницы он рисует пентаграмму. Знак, отгоняющий злых духов… Во времена Снорри считалось, что от зловредных духов, нарушающих сон, можно избавиться, если нарисовать на двери пятиконечную звезду.
Даже в современном кабинете с компьютером, телефоном, телефаксом и магнитной скрепочницей я ощущаю мощь пентаграммы. Уже пять тысяч лет пятиконечная звезда сияет на небе оккультизма. Египтяне рисовали вокруг звезды круг, получался знак
На пятой странице манускрипта я нахожу карту Южной Норвегии, от Тронхейма и далее на юг. Карта не особенно точная. Во времена Снорри карты в лучшем случае базировались на приблизительных данных и даже просто догадках. Самая старая известная нам карта Норвегии — карта Наси 1427 года. Ее создал самый первый из скандинавских картографов датчанин Клаудиус Клавус, который до того несколько лет прожил в Риме и разъезжал по странам с кардиналами и секретарями папы. И тем не менее у меня в руках неопровержимое доказательство того, что Снорри создал карту восточной части Норвегии на двести лет раньше, и его карта, в свою очередь, была скопирована с еще более древнего пергамента с руническими знаками.
Уже много часов я изучаю текст и рисунки. Я перевожу и рунический текст, и текст, записанный Снорри латиницей, и усиленно пытаюсь найти код. Я тщательно изучаю карту Норвегии, но смысл по-прежнему ускользает от меня.
Позавтракав — два куска хлеба с сыром гауда, салат из брюквы с морковью и чашка чая, — я звоню начальнику полиции в Боргарнес, чтобы узнать, нет ли новостей. Есть. Камера слежения на заправке в Саурбере зафиксировала подозреваемых. Фотография распространяется по сети Интерпола. Норвежская полиция уже получила копию.
— Арабы как сквозь землю провалились, ха-ха, — весело произносит он. Потом становится серьезным и дает очень поверхностную информацию о расследовании, чтобы я подумал, что что-то узнал, хотя на самом деле мне ничего не сообщили.
Только я положил трубку, как мне позвонила Рагнхиль из полиции Осло. Она получила фотографию из Исландии и просит опознать подозреваемых. Она послала мне фото по электронной почте и будет ждать у телефона, пока я не открою сообщение и приложение.
Снимок камеры наблюдения черно-белый, но удивительно четкий.
На фото с заправки я узнаю тех двоих, что вломились ко мне в гостиничный номер в Рейкьявике. Омерзительного коротышку. И гиганта, сломавшего мне палец.
— Это они, — говорю я.
— Мы их найдем. Теперь, когда у нас есть фотография, мы можем работать.
Я прошу Рагнхиль немного подождать. Кроме ее письма, в почте висит еще одно непрочитанное сообщение.
Отправитель: <Не установлен>
Дата: <Отсутствует>
Адресат: bjorn.belto@khm.uio.no
Копия:
Тема: Бьорн Белтэ — прочитай!
Дорогой Бьорн Белтэ, ты не знаешь, кто я. Но я с тобой познакомился. Я сожалею, что мои помощники причинили тебе боль и испугали. Я их нанял выполнять мои поручения и не могу управлять ими каждую секунду.
Преподобный Магнус обнаружил в Исландии кодекс, которым мои помощники теперь овладели. Но ты тоже сумел найти манускрипт, который средства массовой информации, с их безграничной бездарностью окрестили «Свитками Тингведлира».
Я готов пойти далеко — очень далеко, — чтобы заполучить этот манускрипт. Независимо от того, где он находится: все еще в Исландии или уже в Норвегии.
Мне не хочется тебе угрожать. И все же ты заставляешь меня использовать такие методы, к которым я предпочел бы не прибегать.
Прошу тебя: передай «Свитки Тингведлира» моим людям, когда они снова придут к тебе. Твое желание пойти нам навстречу будет щедро вознаграждено. Под «щедро» я имею в виду денег больше, чем ты можешь себе вообразить. Всю оставшуюся жизнь ты сможешь прожить в немыслимой роскоши.
Если же ты предпочтешь воспротивиться мне, берегись: за твою жизнь никто отныне не даст и ломаного гроша. Мои люди получили ясные инструкции. Я не хочу причинять тебе зла, но для меня нет ничего важнее, чем завладеть манускриптом из Тингведлира. Мои люди уполномочены делать абсолютно все, что потребуется для достижения результата. Позволь мне не входить в детали.
Скулы у меня свело, во рту пересохло.
Я получил в своей жизни не очень много писем с угрозами. Если честно, то это первое.
Дрожащим голосом я читаю письмо Рагнхиль. Она просит меня сделать две вещи — распечатать письмо и переслать его ей по электронной почте.
Нажимаю на клавиши, чтобы распечатать. Ничего не происходит. Я раздраженно нажимаю на мышь. Несколько раз.
Ничего.
Тогда я пытаюсь переслать письмо — экран начинает дергаться. Письмо на экране запрыгало, как будто каждый пиксель оторвался от своего соседа и все бросились бежать в рассыпную.
Через короткое время от письма не осталось и следа.
— Письмо исчезло, — говорю я.
— Этого не может быть.
Я еще раз проверяю входящие письма. Письмо по-прежнему находится на верхней строчке. Я кликаю его. В ту же секунду строчка исчезает.
— Проверь среди удаленных!
Там тоже ничего.
— Кликни «Восстановить удаленные элементы».
Опять ничего.
Она говорит, что то, что я описал, невозможно технически. Электронное письмо не может исчезнуть с экрана адресата. Подобное может случиться только с приложением, которое задерживает антивирусная программа.
— Это было вордовское приложение?
— Нет, самое обыкновенное электронное письмо.
— Кто-то поработал с твоим компьютером и заложил шпионскую программу.
— Они были здесь?
— Если у них есть программы, которые в состоянии уничтожать электронные письма в Outlook, то они обладают очень большой компетенцией в области электроники. В этом случае они вполне могли послать тебе письмо, даже такое, которое само перейдет в СПАМ и затем разрушится. Но тогда в твоем компьютере должна быть автоматически установленная скрытая программа.
— Там не был указан отправитель.
— Адресом отправителя и датой очень легко управлять. Теоретически возможно обнаружить сервер, с которого послано письмо, но и это вряд ли поможет: наверняка они отправили письмо с чьего-нибудь плохо защищенного сервера.
Рагнхиль просит меня как можно точнее записать текст письма, как я его запомнил.
Через полчаса она приезжает ко мне вместе со специалистом из технического отдела, чтобы увезти компьютер. Но я сомневаюсь, что они найдут что-нибудь.
Ближе к вечеру я отпираю дверь и выхожу из кабинета. Меня охватил страх. Распечатку «Кодекса Снорри» я положил в прозрачный пластиковый пакет и сунул под рубашку. Пластиковый пакет приклеился к мокрой груди.
Быстро иду по длинному коридору, потом спускаюсь по лестнице в подвал, выхожу на улицу с задней стороны института. Солнечные лучи острыми иголками впиваются в глаза. Надеваю поверх своих очков солнцезащитные. В воздухе ощущается приближение осени.
В Блиндерне я сажусь в метро и еду в центр. Не спеша подхожу к крытой парковке, где оставил свою Боллу.
Один из них сидит на лестнице напротив входа и делает вид, что читает газету «Верденс Ганг». Но он все время смотрит на стеклянную дверь, которая открывается и закрывается автоматически.
Больше всего меня пугает, что у парковки много входов. И если они следят за одним входом, значит, наблюдатели есть и у всех других. Так сколько же их?
Я сворачиваю за угол и решаю оставить Боллу одну в окружении врагов на шахматном поле Р2.
Кто мои преследователи? Неужели преподобный Магнус мог обратиться к подпольным коллекционерам? Богатые иностранцы могут зайти далеко, чтобы захватить сокровища, не соблюдая общепринятых каналов продажи. Но убивать?!. Ради пергамента, которому 800 лет?!.
А может быть, ради той информации, которая скрыта в тексте?
Еду на трамвае в Скиллебек и ныряю в подворотню недалеко от дома Терье.
Терье Лённ Эриксен появляется через полчаса с небольшим. В сумке на плече, которую он носит со студенческих пор, у него жестяная коробка для завтраков, школьный термос семидесятых годов и номер газеты «Дагбладе», который он читал в трамвае. Он неспешно продвигается по улице, слегка наклонившись вперед. У Терье мелкие зубы и большие уши, лысина, блеск которой компенсируется длинными кудрявыми волосами по бокам и внушительной бородой.
Увидев меня, он останавливается и скалит зубы:
— Бьорн! Проблемы с бабами?
Мы, любители иронии, создали свой особый язык, в котором самые жуткие оскорбления носят вполне дружеский характер. Терье прекрасно знает, что у меня, как и у него, не было женщин уже много лет.
Эту ночь я провожу у Терье. Его очень увлекла идея дать приют человеку, который прячется от загадочных преследователей.
Я не исключаю, что, по его мнению, мне это приснилось. Пусть так и будет. Это лучше и для него, и для меня.
С мальчишеских лет я испытываю тягу к ведьмам.
Сомнительная тяга — это правда. Мои устремления никогда не шли по протоптанным дорожкам разума. Сначала, когда я был совсем маленьким, ведьмы пугали меня. У них черные накидки, длинные носы и противные волосатые бородавки. Они кипятят в котлах свое вонючее варево и летают верхом на метле, издавая жуткие пронзительные крики. Когда я стал старше и мои гормоны хотя и не очень быстро, но, так или иначе, начали выползать из скорлупок, я интуитивно понял, что ведьмы испускали некое странное эротическое излучение, от которого у меня начинали дрожать колени. А еще появлялся дикий страх.
Поэтому теперь я стою и ловлю губами воздух на коврике перед дверью Адельхейд Гейерстам.
— Бьорн Белтэ? — спрашивает она, склонив голову набок.
Паралич, появившийся от этого заклинания, у меня постепенно исчезает.
— Адельхейд?
— Входи-входи!
Адельхейд Гейерстам в точности соответствует моему представлению о том, как должна выглядеть настоящая ведьма. Властность и чувственность неразрывно слились в ней. Губы ее блестят, а голубые и холодные глаза манят и магнетизируют.
Она живет в Лиллехаммере в своем «вороньем гнезде», обдуваемом всеми ветрами, с облупившейся белой краской, с садом с неухоженными яблонями, запущенными кустами смородины и горами удобрения, на которые давно никто не обращает внимания.
Она проводит меня через прихожую, где я вешаю пальто на крючок, в дом. Спрашивает, как я себя чувствую после поездки на поезде. В развевающихся одеждах, едва прикрывающих ее формы, она порхает впереди меня по коридору, который ведет в комнату, битком набитую африканскими барабанами, шкурами зебр, деревянными масками, копьями, перьями страуса и львиными когтями.
Адельхейд протягивает большую керамическую кружку с травяным чаем:
— Как я рада, что ты пришел. Давно пора! Общепризнанные науки никогда не понимали священной геометрии! Ты — первый профессор, пришедший ко мне.
Вместо того чтобы сказать, что я всего лишь ничтожный старший преподаватель, который пришел по личной нужде, я прихлебываю ее травяной чай, отдающий вкусом уличной травы с добавкой скончавшихся своей смертью комнатных цветов.
Адельхейд написала четыре раскритикованные книги по истории священной геометрии и влиянию оной на размещение скандинавских монастырей, церквей, захоронений и дворцов.
— По всей Скандинавии можно найти примеры священной геометрии. И тем не менее многие ученые рассматривают нашу науку как чистое суеверие. — Голос звучит горячо.
Когда она кладет свою руку на мою, ее жемчужный браслет и бижутерия погромыхивают. Если честно, то неожиданное прикосновение действует на меня.
Она продолжает, прежде чем я успеваю задать вопрос:
— Вдоль побережья Норвегии, от Ругаланна до Нурфьорда, возведено шестьдесят каменных крестов, которые доказывают влияние кельтов на христианизацию Норвегии в девятом — одиннадцатом веках. Ведь Олаф Святой пожал плоды из того, что раньше посеяли кельты. Как ты думаешь, местоположение этих каменных крестов, а некоторые из них достигают высоты трех-четырех метров, выбрано случайно?
— Я вообще не думал на эту тему.
— Проведи линию от монастыря Утстейн под Ставангером до Тёнсберга, а потом до Нидароса. Разве случайность, что эти две линии образуют угол девяносто градусов?
— Хм…
— Разве случайность, что орден цистерцианцев основал монастыри Люсе в 1146 году, Девы Марии на Главном острове в Осло-фьорде — в 1147, Мункебю в Тронхейме — в 1180 и Таура в Тронхеймс-фьорде — в 1207-м?
— Вряд ли.
— А разве случайность, что от монастыря монахов-августинцев Утстейн такое же расстояние до Осло, что и от монастыря Люсе? Что совершенно такое же расстояние в 275 километров отделяет монастырь Халснёй, основанный августинцами в 1163 году, от Тюнсберга и Тёнсберг от Утстейна?
— Мм…
— Все древние святыни Норвегии подчиняются математической логике, которая показывает, что наши предки использовали знания и вдохновение древних греков и египтян. И неужели же случайность, что священные города Берген, Тронхейм, Хамар и Тёнсберг на средневековых картах были размещены так, что получалась пентаграмма?
Я похолодел. Я ведь еще не рассказал Адельхейд, зачем пришел. И все же она предупредила мой вопрос.
— Мне не хочется пугать тебя и устраивать мелодраматические сцены, — говорю я, — но в Исландии одного священника убили из-за того, что я сейчас тебе покажу.
Я кладу перед ней копию «Кодекса Снорри».
— Это часть «Свитков Тингведлира»?
— Нет, этот текст носит название «Кодекс Снорри». Он привел нас к гроту около Тингведлира. Снорри сочинил последнюю часть, написанную латинскими буквами. А руны, вероятно, написаны за несколько сотен лет до него. Карты и магические символы были предположительно внесены в кодекс в промежутке между 1050 и 1250 годом.
Несколько секунд она обдумывает сказанное.
Со священным трепетом Адельхейд перелистывает страницы и изучает карты и символы.
—
Я передаю вкратце содержание рунического текста и говорю, что текст или карты, вероятнее всего, имеют еще скрытый смысл.
— Вот здесь, — говорю я и перелистываю страницы, — карта Южной Норвегии. Хотя она и не полностью совпадает с данными современной географии, невозможно постигнуть, что кто-то был в состоянии создать такую точную карту за сотни лет до того, как картография стала настоящей наукой.
— Ты нашел на карте пентаграмму?
Я смотрю на нее, потом опускаю взгляд на карту.
— Пентаграмма и карта составляют единое целое, — объясняет она. — В качестве исходной точки надо взять священные города того времени. Нидарос, ныне Тронхейм. Бьёргвин, ныне Берген. Хамар. Тёнсберг.
Говоря это, она ставит на карте по маленькой точке у каждого из названных мест. Проводит линию от Бергена до Тронхейма. И от Бергена до Хамара, где Николас Брейкспир, ставший позже папой римским под именем Адриан IV, основал епископат примерно в 1150 году. Затем от Тронхейма до Тёнсберга, самого старого города Норвегии и политического центра в Средние века.
— Если бы тут было еще две линии, — говорит она, — то была бы пентаграмма.
— Но мне кажется, что на северо-западе нет никакого религиозного центра. — Я показываю на недостающую точку координат, которая находится где-то наверху.
— Не скажи. В этом районе находится немало мистических мест. Например, грот Доллстейн. Мой коллега, исследователь Харальд Соммерфельдт Бёлке, изучил связанные с ним легенды. Грот обращен к океану на высоте шестидесяти метров в скале на западной стороне острова Саннс-эй в провинции Мёре-ог-Румсдал. Если верить легенде, на этом острове король Артур возвел летнюю резиденцию. Так вот, как говорят, в гроте спрятано сокровище. Фактически там целых пять залов, или гротов, соединенных узкими туннелями. Длина пещер — сто восемьдесят метров, а в старину люди думали, что от пещеры есть ход под дном моря вплоть до самой Шотландии. Крестоносец Рагнвальд, ярл Оркнейский, который взял имя воспитанника Олафа Святого, Рагнвальда Племянника с Оркнейских островов, побывал в пещере в 1127 году в поисках сокровища, которое, как тогда считали, было спрятано в пещере.
Адельхейд проводит две последние линии. Сердце громко стучит. Как по волшебству, на карте Норвегии появляется пентаграмма.
Получается, что в строжайшей тайне кто-то, имевший познания о магии цифр, географии и геометрии, заложил в XII веке соборы в Нидаросе и в Хамаре, замок Тёнсберг и Бергенский собор.
— Лишь немногие сегодня знают, что значительное количество святых мест Скандинавии размещено в соответствии со строгими законами математики и геометрии, — говорит Адельхейд.
Она подходит к книжным полкам, вынимает один том и раскрывает на странице со сделанной с самолета фотографии погребальных курганов Старой Упсалы в Швеции.
— Видишь, курганы и находящиеся рядом церкви и замки, имеющие в своей основе круг, расположены относительно друг друга под определенным углом? — Она показывает на изображения ярко-красным ногтем.
В другой книге она открывает карту Борнхольма, датского острова в Балтийском море.
— Если наложить на остров пентаграмму, можно увидеть, что церкви, замки и все святыни тамплиеров располагаются на вершинах и линиях пентаграммы. — Она вынимает еще одну книгу. — Исландцы Эйнар Паульссон и Эйнар Биргиссон документально доказали, что большие усадьбы, церкви и важные поселения, начиная со времени создания «Книги о занятии земли» в 1688 году, строились в соответствии со священными геометрическими принципами. Представь себе колесо, символизирующее горизонт и созвездия зодиака на небе. Спицы в этом колесе стали именовать, исходя из движения солнца, а все вместе представляет собой космическую карту, которая показывает, что исландцы, совершенно очевидно, имели обширные познания в египетской космологии.
Я пригубил травяной чай, он почти остыл.
Адельхейд нашла на полке еще несколько книг:
— Такие же образцы и загадки ты найдешь и здесь, в Норвегии. Исследования Бодвара Шеллерупа и Харальда Соммерфельдта Бёлке, которые описали свои находки в увлекательных книгах, подтверждают, сколь распространенной была священная геометрия в Норвегии в прошлом. Не забудь, что викинги далеко не только кровожадные насильники. Они были глубоко верующими и ищущими людьми. И они высоко ценили симметрию и гармонию в жизни. Посмотри только на форму прекрасных судов викингов. Посмотри на рунические знаки. Когда викинги хотели построить на местности какие-либо важные сооружения, они соблюдали геометрию священных линий и форм.
— Но ведь в конечном счете это всего лишь какой-то сумбур из черточек и координат, — говорю я и показываю на карту.
— Думаю, более точное указание места прячется в тексте. Возможно, в зашифрованном виде.
В полной растерянности я смотрю на текст. Я его просматривал столько раз, что не могу даже вообразить, будто в нем есть скрытые коды, которые я еще не обнаружил.
Уже в поезде по дороге в Осло я вижу на мобильном телефоне восемь пропущенных вызовов и четыре голосовых сообщения. У меня обычно выключен звуковой сигнал. Мне не хочется становиться рабом мобильных телефонов.
Все вызовы с одного и того же номера. От Рагнхиль.
Когда я звоню, то слышу искренний вздох облегчения.
— Бьорн, куда же ты пропал?
— Что-нибудь случилось?
— Мне надо с тобой поговорить. Немедленно. Где ты?
— Еду в Осло.
— Мы тебя встретим.
В полицейском управлении района Грёнланн Рагнхиль ждет меня, морщины на лбу демонстрируют ее озабоченность.
— Мы идентифицировали одного из арабов, — говорит она, сидя за столом и протягивая мне фото, снятое камерой наблюдения в Исландии. Ногтем указательного пальца Рагнхиль тычет в изображение гиганта.
— Это он сломал мне палец.
— Охотно верю. В Интерполе на него целая библиотека. Его полное имя Хассан ибн Аби Хаким.
— Хассан…
Она перекидывает на мою сторону стола пачку фотографий Хассана. На многих он в военной форме. На других одет в эксклюзивного покроя костюмы, которые сшиты, чтобы вместить его колоссальную мышечную массу.
На черно-белой фотографии Хассан возвышается — с гордой улыбкой — над огромной братской могилой.
— Он иракец. — Рагнхиль протягивает мне перевод информации, присланной из Интерпола.
ИНТЕРПОЛ
Радиограмма
Номер радиограммы: 7562 Дата: 2007-11-17 14:13:48
Отправитель: ЛИОН Номер: SN Дата: 17/11/07
Время: 14:13:48 Срочность: СРОЧНО
От: I-247-G° 14 Куда: НОРВЕГИЯ, ОСЛО
Тема: Ответ на 17/11/07 GD/VG/OKK
СЕКРЕТНОЕ СООБЩЕНИЕ № 26/11 ОТНОСИТЕЛЬНО: Хассан ибн Аби Хаким
Имя объекта: Хассан ибн Аби Хаким
Возможные уменьшительные имена: Неизвестны
Дата рождения: Неизвестна
Год рождения: 1963
Место жительства: Неизвестно
С 1985 по 2003 год Хассан ибн Аби Хаким — офицер Республиканской армии Саддама Хусейна, с 1992-го — офицер Специальной республиканской гвардии Ирака, также известной как «Золотая гвардия».
В период 1986–1989 годов принимал участие в операции «Аль-Анфаль», в ходе которой были разрушены несколько тысяч курдских деревень, уничтожены, в частности с использованием химического оружия, несколько сотен тысяч курдов.
Объект был одним из руководителей военной операции 1988 года. В ходе этой операции была проведена газовая атака на курдский город Халабья, в результате которой погибло около 5000 человек.
По данным ЦРУ, объект был одним из руководителей операции «Аль-Анфаль», направленной на уничтожение курдского народа…
МИ-5 считает, что он, будучи офицером Республиканской гвардии, лично уничтожил от 3000 до 4000 человек.
С 2003 года объект зарабатывает на жизнь в качестве «свободного военного советника» с базой в Абу-Даби. На практике предположительно выступает в роли наемного убийцы.
По данным французской разведки, начиная с 2006 года объект работает на неустановленного работодателя в Саудовской Аравии.
Израильская разведка МОССАД, несмотря на неоднократные попытки, не сумела подтвердить личность работодателя объекта, которым предположительно является шейх Ибрагим аль-Джамиль ибн Закийи ибн Абдулазиз аль-Филастини.
— Теперь мы, по крайней мере, знаем, кто он, — говорю я.
Я пытаюсь скрыть ужас под наигранным равнодушием.
Капитулировать мне даже не приходит в голову. Наоборот, во мне растет упрямое желание одолеть своих противников в бою. Одолеть тех, кто очевидно сильнее. Одолеть палача по имени Хассан. Я упрям как осел. Человек здравого ума, вероятно, уже сдался бы. Но я? Ни за что! Глубоко внутри меня сидит, ссутулившись, какой-то упрямец, который страшно любит добиваться ответов на заданные вопросы и готов разобрать все часы на свете, лишь бы выяснить, что собой представляет время. Любопытство и упрямство владеют мной сильнее, чем испуг.
Рагнхиль смотрит на меня так, как когда-то смотрела мама.
— Будь осторожен, Бьорн, — говорит она.
Мне выдают «тревожную кнопку».
Несколько дней меня будет сопровождать мой личный телохранитель — полицейский с наушником в одном ухе, в солнцезащитных очках и с настороженным взглядом.
Кроме того, мне вернули компьютер. Программы, которые Хассан и его люди каким-то образом инсталлировали, таким же странным образом сами себя уничтожили или же сделались невидимыми среди прочих программ. Единственное, что удалось установить, — это то, что компьютер был в контакте с сервером в Карибском регионе, который, в свою очередь, имеет связь с сервером в Абу-Даби.
В университете я занимаю кабинет коллеги, который сейчас находится в отпуске. Телохранитель сидит на стуле в коридоре и читает газету «Верденс Ганг», томясь в ожидании появления посланников Республиканской гвардии.
А я тем временем звоню Трайну в Исландию.
По голосу я слышу, что его что-то мучит. Он пытается подобрать слова, которые представили бы его не в слишком плохом свете. Говорит, что ощущает за собой слежку. Кто-то постоянно наблюдает за ним, перелистывает его бумаги, когда он уходит по делам, рыщет по дому в его отсутствие. Он говорит об этом со смехом, но тем самым еще больше убеждает меня в том, что Трайн беспокоится, не буду ли я о нем плохо думать.
Я рассказываю о Хассане. О полицейском, сидящем в коридоре и охраняющем меня. Обо всем, что случилось после моего возвращения в Норвегию. И я прошу его позвонить в полицию.
— Они охотятся за нами, Трайн, — говорю я.
Звук такой, будто он попытался проглотить целиком яйцо.
— Вообще-то, я надеялся, что это только мои фантазии.
— «Свитки Тингведлира» в надежном месте?
— Да. Мы их переместили в…
— Стоп! Ничего не говори.
— Но…
— Телефон, возможно, прослушивается.
Он замолкает. Надолго.
В конце мы договариваемся, что я перезвоню ему по телефону одного из его коллег с другого телефона в моем институте.
На более надежной линии Трайн рассказывает, что ученые из Института Аурни Магнуссона перевезли «Свитки Тингведлира» в лабораторию на выставке древних рукописей в Доме культуры в центре Рейкьявика, причем на всякий случай сообщили, что там будет проходить реставрация фолианта XV века
Голос Трайна дрожит от гордости — он осуществил операцию прикрытия: в главном зале Института Аурни Магнуссона в обстановке величайшей секретности четыре студента-археолога работают над копией XVIII века «Круга земного» Снорри Стурлусона.
— Твои сотрудники уже обнаружили что-нибудь новое относительно «Свитков Тингведлира»? — спрашиваю я.
— На первый взгляд это список Библии.
— Что значит «на первый взгляд»?
— Ну, — помедлил он, — в одной колонке помещен текст на коптском языке. Другая колонка написана на древнем варианте иврита, который называют классическим, или библейским, ивритом. Перевод на коптский язык расположен рядом с оригиналом, написанным на иврите. На древнем иврите написан Ветхий Завет. Язык этот не очень отличается от современного иврита. Есть небольшие различия в грамматике, и стиль в прежние века был более архаичным.
— Но верно ли, что
— Переводчики пока в растерянности. Вероятно, это альтернативный манускрипт. Части текста представляют собой копию книг Моисея. Другие фрагменты совершенно неизвестны. Мы еще не очень далеко продвинулись в переводе. Пока что мы сделали пробные переводы из разных мест документа.
— И что?
— Если честно, я не знаю, что и думать. Возможно, все это совершеннейшая чепуха. Либо шутка монаха-еретика или переписчика, который позволил себе вольности при переписывании Библии. И даже если текст окажется неточным переводом книг Моисея, я не знаю, что об этом думать.
— Почему?
— Если бы список был на тысячу лет старше, мы имели бы в руках мировую сенсацию.
— Вопрос состоит в том, что это был за оригинал, положенный в основу этих свитков?
— А вот этого-то мы никогда не узнаем.
Я рассказываю ему о визите к Адельхейд. Мы несколько минут заняты обсуждением священной геометрии. Наши аргументы возвращают нас к египтологии и мифологии. Эта связь увеличивает сумятицу. Какое отношение Египет имеет к истории норвежских викингов и к Снорри? Думая о Египте, я представляю себе Клеопатру в тени пирамид. Но когда Клеопатра вошла в мировую историю со своими соблазнительными глазами, пирамидам в Гизе было уже 2500 лет, а Египет как великая держава находился на последнем издыхании. Создание Египетского государства состоялось на 5000 лет раньше. В течение трех тысяч лет Египтом правили фараоны, чьи имена давно забыты, и те могущественные цари, чьи имена до сих пор у всех на устах: Вазнер, Ири-Хор, Ква-а, Хотепсехемви, Хаба, Хеопс, Ментухотеп, Хамосе, Аменхотеп, Тутмос, Хатшепсут, Рамзес, Сети, Ксеркс… Вожди и полубоги своего времени. Но Древний Египет фараонов исчез незадолго до рождения Христа. Приемный сын Юлия Цезаря Октавиан вторгся в Египет в 30 году до Рождества Христова. Клеопатра покончила жизнь самоубийством. В том же году последний египетский фараон, семнадцатилетний сын Клеопатры Цезарион, был казнен. С этого момента страной управляли иностранцы. В середине VII века в Египет вторглись арабы-мусульмане, вытеснившие отсюда византийцев и персов. В эпоху викингов Египет был исламским халифатом.
Все последующие дни я тщательно штудирую текст Снорри в поисках кода или хотя бы намека на то, о чем говорила Адельхейд. Но ничего не нахожу.
Меня лишили моего телохранителя, официально по причине «экономии ресурсов» и «оценки степени опасности», но, скорее всего, только для того, чтобы этот бедняга не помер от скуки.
Утром я покидаю квартиру Терье и отправляюсь в свой временный кабинет через подвальные помещения, неиспользуемые лестничные клетки и коридоры на чужих этажах.
Я слышу в своем телефоне какое-то потрескивание, мне приходят загадочные сообщения, и я внушаю себе, что это устанавливаются шпионские программы, которые будут фиксировать мое местоположение, а также все, что я ввожу в компьютер, и все, что я ем на завтрак.
Я безуспешно пытаюсь забыть о своих преследователях и сосредоточиться на работе.
Терье и Адельхейд помогли мне понять, что надо искать. И каким именно образом делать это. Остальное — терпение и полет фантазии.
Большую часть времени я трачу на соединение букв в разных комбинациях и чтение текста вертикально, горизонтально, по диагонали и справа налево.
Я абсолютно уверен: решение прячется где-то здесь, среди мириадов букв и значков.
Решение приходит ко мне рано утром в понедельник.
Капли дождя стекают по окну моего кабинета, образуя сетку. Кажется, что в голове у меня промокшая под этим дождем вата.
Именно в этом состоянии расслабленности я делаю открытие.
Больше всего меня раздражает — и по виду, и по содержанию — часть теста Снорри рядом с греческими буквами альфа и омега, которые он написал очень крупно красными чернилами. Между этими буквами помещено весьма туманное высказывание о жизни и смерти. И поскольку эта часть раздражает меня больше всего, я трачу на этот фрагмент больше всего времени. Греческие буквы Α и Ω начинают и завершают кусок хорошо читаемого, но по смыслу совершенно бессодержательного текста. Альфа и омега обозначают начало и конец. Если буквы Α и Ω говорят о начале и конце сообщения, я должен сосредоточить свои поиски на этой ограниченной площади текста. Здесь сотни знаков, но некоторые начертаны немного толще других.
Я смотрю на первые и на последние буквы в тех строчках, которые расположены между альфой и омегой. И вдруг прочитываю под знаком Α в левых крайних буквах, а над знаком Ω — в правых крайних буквах два географических названия и еще одно слово.
Если перейти с древнескандинавского языка на современный норвежский, то первая часть ребуса выглядит следующим образом:
Точно так же я прочитываю название RØYKENES — РЁЙКЕНЕС, составленное из последних букв каждой строчки
В энциклопедии я тут же нахожу, что Дёсо — населенный пункт рядом с городком Ос в Хордаланне, в трех милях к югу от Бергена. Название произошло от слова
Монашеская дорога?
Напряженно смотрю на карту.
Ставлю точку на Дёсо, другую — на Рёйкенесе и провожу вертикальную черту.
Неужели Снорри хочет сказать, что теперь, используя получившуюся линию, надо дорисовать крест?
Я провожу горизонтальную линию креста. Правый конец оказывается в лесу.
Левый попадает… в монастырь Люсе!
Этот старинный монастырь цистерцианцев, о котором ходит много легенд, прекратил свое существование в 1536 году. Но существующий до сих пор парк с руинами монастыря пользуется популярностью у туристов. А когда-то монахи в тишине и трудах наслаждались здесь чистейшей ключевой водой.
Монастырь Люсе…
Ну конечно!
Вдохновленный открытием, я продолжаю разбираться в лабиринте знаков. Теперь работа идет быстрее. Некоторые буквы написаны жирнее других, и это выделение упрощает обнаружение новых слов, спрятанных среди других слов и предложений. Так, например, в строке, если ее передать на современном норвежском языке:
выделяется слово
Между R и S в двух вертикальных рядах нахожу строчку, где я, если читать справа налево, усматриваю слово
В современном норвежском варианте диаграмма выглядит так:
Я смотрю на мелькающие буквы и слова. Конечно, я могу предположить, что Снорри здесь всего лишь развлекался. Но ведь можно также — чисто теоретически — предположить, что я нашел указание на местонахождение утраченной могилы Олафа Святого.
Многие думают, что Олаф Святой — вождь викингов, который провел христианизацию Норвегии и погиб во время битвы под Стиклестадом в 1030 году, — похоронен в Нидаросском соборе в Тронхейме.
Но это не так.
После битвы под Стиклестадом, где Олаф был пронзен мечом, крестьянин Торгильс со своим сыном Гримом бродили по полю брани в поисках тела короля. Перед битвой они дали обет Олафу позаботиться о нем, если тот погибнет. Найдя тело, они обернули его в льняную ткань и положили в гроб, который спрятали под деревянный настил лодки. На лодке они поплыли до Нидароса — этот город сегодня называется Тронхейм, — затем вверх по реке и выгрузили гроб с телом в сарае. Простой деревянный гроб они захоронили на песчаном берегу реки Нид-Эльв, напротив торгового местечка. В последующие месяцы местные жители стали свидетелями невероятных событий, чудес и знамений. Епископ Гримшель по вызову приехал в Нидарос из округа Мьёс. Спустя год и пять дней после битвы под Стиклестадом крестьянин Торгильс показал, где он похоронил короля. В присутствии епископа и членов Государственного совета гроб был вырыт и вскрыт.
У короля Олафа был вид спящего человека. Ногти, волосы и борода у него выросли, а на щеках играл легкий румянец. Из гроба, если верить Снорри, исходило благоухание. Тело было выставлено в церкви Святого Климентия. А затем его положили в новый гроб, обитый дорогими тканями, который получил наименование «рака Олафа». Позже дополнительно изготовили еще два саркофага. Один был отделан золотом, серебром и драгоценными камнями. Саркофаг длиной в два метра и шириной и высотой в восемьдесят сантиметров венчала крышка, оформленная в виде крыши дома с коньком и портиком, закреплявшаяся на саркофаге при помощи защелок. Внутри него находилась рака Олафа. Со временем появился третий саркофаг, использовавшийся как футляр для двух других.
Однако теперь никто не знает, где находится рака Олафа.
Некоторые полагают, что рака или то, что от нее осталось, находится под Нидаросским собором. Другие высказывают мнение, что она замурована в стене замка Стейнвиксхольм, поблизости от Тронхейма. Историки считают, что раку разбили, когда архиепископ Олаф Энгельбректссон в 1537 году[30] передал ее в замок Стейнвиксхольм. Тогда все ценное было изъято и отправлено в Копенгаген на переплавку.
В сентябре 1540 года казначей датского короля Йокум Бек сделал запись о приеме 95 килограммов серебра, 70 украшений из горного хрусталя в серебряной оправе и 11 драгоценных камней, которые остались после того, как рака была разбита.
Рака Олафа ушла из истории и появилась в легендах.
Прежде чем выйти из кабинета, я звоню Рагнхиль в полицию, чтобы сообщить ей, что на несколько дней уеду из города.
— Куда? — спрашивает она.
— Нас наверняка подслушивают.
— Полиция должна знать, где ты находишься, Бьорн.
— Хассан хочет этого же.
— Пришли мне сообщение.
— Посмотрим.
— Не делай глупостей.
Обещаю, скрестив пальцы.
Если я действительно найду могилу около монастыря Люсе, то не буду посвящать в это ни Управление по охране памятников, ни университет, ни полицию. Теоретически то, что я собираюсь совершить, называется преступлением. Закон об охране памятников прошлого содержит много параграфов. Но у меня нет ни терпения, ни времени, чтобы соблюдать правила игры, которые выдумали бюрократы.
— Есть что-нибудь новенькое? — спрашиваю я.
— Хассан и его люди прибыли в Осло на следующий день после тебя. Из Исландии. Конечно, с фальшивыми паспортами. В центр из аэропорта ехали на поезде. Дальше все следы обрываются. Ни в одной гостинице их нет.
— Но кто же был в моей квартире, если они приехали
— Видимо, здесь, в Осло, у них есть помощники.
— Они снимают квартиру?
— Получается, что так. Возможно, у своих друзей из Саудовской Аравии или Ирака.
— Вы их проверили?
— В Норвегии, Бьорн, живет около двадцати тысяч иракцев и примерно сотня выходцев из Саудовской Аравии.
Мобильный телефон я оставил в кабинете. Ведь аппаратура, позволяющая отслеживать местонахождение мобильника, может быть и у Хассана.
В холодном отблеске вечерних солнечных лучей руины монастыря выглядят так, как будто время законсервировало их.
Необыкновенной красоты крытая галерея с двойными колоннами отбрасывает длинную тень. Сверху на галерее и на остатках разрушенных стен и фасадов толстый слой травы и мха.
— Красиво, правда? — спрашивает Эйвин Скогстад.
— Жемчужина! — соглашаюсь я.
Эйвин стоит, сложив руки на груди, и смотрит на руины, как строитель, впервые в жизни заложивший камень собственного дома. Это начинающий исследователь в Бергенском музее, в отделе истории культуры. Я познакомился с ним на конгрессе по церковному искусству и иконографии в 2003 году. Эйвин вырос в Осе и в детстве каждый год проводил лето у бабушки с дедушкой, живших неподалеку от монастыря Люсе. Он как-то сказал мне, что именно эти руины пробудили в нем интерес к истории и археологии. Когда я позвонил ему с вокзала и сказал, что я в Бергене и прошу его поехать со мной в монастырь Люсе, для него это было все равно как если бы десятилетнему мальчишке предложили бесплатно покататься на всех аттракционах в парке развлечений.
— С монастыр-рем Люсе связано невер-роятно много всякого р-рода р-ребусов, — говорит он, раскатывая каждый звук «р». У Эйвина страсть к торжественному стилю речи.
Стоя против солнца, он моргает ресницами и ждет моей реакции. Я обещал рассказать ему, зачем приехал. Но время еще не пришло.
Нас окружает мрачный еловый лес.
— Расскажи мне о монастыре, — прошу я. Это вежливая просьба начать ту лекцию, которая все равно прозвучит, независимо от того, попрошу я или не попрошу.
— С удовольствием! — Он принимает позу гида, окруженного любознательными туристами. — По распоряжению Сигурда, епископа Сельянского, монастырь Люсе был создан в 1146 году монахами, прибывшими из монастыря Фаунтен в Англии, и освящен в честь Девы Марии, — громко произносит он и поправляет свои запотевшие круглые очки.
— Почему здесь, в дремучем лесу?
— Да оглянись ты, человек! Орден цистерцианцев боготворил покой, созерцание, тишину. Стремился к эстетическому, методическому и практическому. Они хотели возделывать землю, и им нужна была ключевая вода. Здесь идеальное место.
— Ты что-то сказал о ребусах?
— Бьорн, что ты знаешь тамплиерах?
— Довольно много, — вынужден признаться я.
Мы — те, кто увлечен тамплиерами и тому подобными делами, — настоящие маньяки и имеем только одну врожденную страсть.
— Орден тамплиеров в Средневековье был христианским военным орденом, его создали крестоносцы в 1119 году для защиты европейцев-пилигримов, направлявшихся в Иерусалим. Властитель Иерусалима разрешил этому ордену устроить резиденцию на Храмовой горе в Иерусалиме, напротив руин храма Соломона.
— Тамплиеры заложили основы банковского дела. Орден стал в конце концов таким богатым и могущественным, что французский король зверски уничтожил всех его членов.
— В пятницу тринадцатого.
— В 1307 году, — сказал я только для того, чтобы показать, что я тоже что-то знаю. — Говорят, что члены ордена охраняли что-то имеющее историческое значение. Возможно, тело Христово. Священный Грааль. Части Библии…
— Одним словом — знание. А известно ли тебе, что связи между тамплиерами и цистерцианцами довольно многообразны.
— Например?
— Они побратимы. Основаны примерно в одно время. Но есть между ними и более тесная связь. Речь идет о Бернаре Клервоском.
— Бернаре Клерво? Святом Бернаре? Французском аббате?
— На Пасху 1146 года — в том же году был основан монастырь Люсе — Бернар Клервоский дал сигнал к началу Второго крестового похода. Святой Бернар остается одним из самых известных церковных авторитетов. «Голос совести» — так его называли. Он был, по-видимому, главным при создании ордена цистерцианцев. Если бы не он, вряд ли мы сейчас любовались бы руинами этого монастыря.
— А что за связь между орденами?
— Бернар был племянником одного из основателей ордена тамплиеров и сам стал его высоким опекуном и церковным покровителем. Благодаря Бернару Клервоскому орден тамплиеров был официально признан Церковью на экуменическом соборе в Труа в 1128 году. Именно это признание привело к росту финансового благополучия ордена тамплиеров и поддержке его зажиточными семействами всей Европы. В 1139 году орден был подчинен лично самому папе римскому, о чем говорится в булле папы Иннокентия II
История переполнена необъяснимыми совпадениями и перекличками. Почему монастырь Люсе был основан здесь, на самом краю цивилизации, монашеским орденом, имевшим связи с тамплиерами? И является ли таким же «случайным» событием передача монастыря Вэрне в Эстфолле, осуществленная по приказу короля Сверре в 1190 году, ордену иоаннитов, который мы также знаем под именем Мальтийского или ордена госпитальеров?
Я смотрю на руины монастыря. Морской ветер качает еловые ветки.
Неужели король Олаф захоронен где-то здесь, в монастыре Люсе, благодаря тому что верные ему норвежцы с помощью цистерцианцев и тамплиеров спасли земные останки короля, осуществившего христианизацию страны? Неужели подлинную раку Олафа перенесли из собора в Нидаросе еще до перестройки собора в середине XII века? И значит, датчане уничтожили всего лишь копию раки Олафа в XVI веке?
Мой взгляд скользит поверх руин. На дереве сидит молчаливый ястреб, его крылья колышутся от дуновений ветра.
В тот вечер, посвятив Эйвина во все, что мне было известно о «Кодексе Снорри» и следах, которые привели меня к монастырю Люсе, я рассказываю ему и о моих преследователях. Единственное, о чем он меня спрашивает, — это на кого, по моему мнению, они работают.
Он пригласил меня пожить с ним в пустой квартире в цокольном этаже дома, где он провел свое детство; от дома до монастыря можно доехать на велосипеде. Мы засиделись допоздна, изучая текст Снорри и книги о монастыре, которые Эйвин взял с собой.
— В тексте говорится о печати Соломона, — говорю я и разворачиваю карту, — то есть о пентаграмме.
— Тут очень трудно найти что-то похожее на пентаграмму, Бьорн.
— Путеводной звездой может оказаться слово «обелиск», которое в тексте так или иначе связано с печатью Соломона.
Эйвин с изумлением смотрит на меня:
— В этой местности есть целых два могильных камня. Два обелиска, смысл которых историки так и не смогли понять.
Он показывает на карте точку в нескольких сотнях метров к юго-западу от монастыря Люсе и другую, к северо-востоку от него.
— Если это две точки пентаграммы, — я рисую круг, проходящий через обе точки, — то надо найти еще три обелиска примерно
На следующее утро мы встаем с первыми лучами солнца и едем к автостоянке около монастыря. Эйвин одолжил мне резиновые сапоги, и теперь мы оба шлепаем нехожеными тропами по лугам, лесам и пригоркам.
Через полчаса мы находим первый могильный камень, наполовину закрытый кустарником на краю редкого лесочка. Полуметровый обелиск грубо обработан.
— Историки-краеведы никогда не связывали существование этих камней с монастырем, — говорит Эйвин.
Мы двигаемся дальше по лесу, поднимаемся на пригорок, переходим через ручей. Сапоги хлюпают по болотистой почве. Приближаясь к месту, где должен быть второй могильный камень, мы сбавляем темп и на несколько метров отходим друг от друга. Шаг за шагом мы прощупываем почву. Судя по всему, мы пропустили обелиск. Мы разворачиваемся, отходим друг от друга еще дальше и продолжаем поиск.
Я обнаруживаю камень совершенно случайно. Мне приходится снять сильно запотевшие очки. И пока я вытираю их полой куртки, глаза видят неясные очертания обелиска. Я громко кричу и надеваю очки. Обелиск исчез. Я растерянно осматриваюсь по сторонам. Вижу стволы деревьев, кустарник, поросшую мхом скалу и ветки на земле. Снимаю очки и в сером тумане опять вижу какие-то очертания. Надев снова очки, я смотрю в ту же точку и вижу могильный камень. С изумлением констатирую, что обелиск составляет единое целое со скалой. Некие каменотесы удовлетворились тем, что обработали часть существующей скалы.
В течение дня мы находим все пять обелисков, расположенных в форме пентаграммы вокруг монастыря Люсе.
На следующие два обелиска мы, можно сказать, натыкаемся, но потом битых три часа ищем последний. Эйвин тщательно фиксирует на карте местности каждый камень.
Затем мы едем на нашу временную научную базу в цокольном этаже дома бабушки и дедушки Эйвина и жарим свежую рыбу, которую купили в Осе.
Итак, у нас есть могильные камни, пентаграмма, но нет гробницы.
После обеда мы с Эйвином сидим, держа в руках по бутылке холодного пива.
Одной из подсказок в замысловатом кроссворде Снорри было выражение: «Восток встречает север». Мне приходит в голову, что это, возможно, описание того, где встречаются идущие на восток и на север линии пентаграммы. Но только указание это весьма расплывчатое, потому что местом встречи востока и севера может быть несколько точек. Поэтому нам придется пройтись по всем линиям пентаграммы и посмотреть, не прояснится ли что-нибудь на местности.
На следующий день едва мы начали двигаться по первой из пяти линий, оси А — Е, как я обнаруживаю полуразвалившуюся каменную постройку.
На опушке леса, на небольшом расстоянии от нас, где линия А — В пересекает линию D — С во внутреннем пятиугольнике пентаграммы, видны остатки какого-то сарая, частично закрытые елями и кустарником.
— Ничего интересного, — заявляет Эйвин.
— Странное место для хозяйственной постройки, слишком удаленное.
— Брось, сарай и сарай, видимо, для хранения сельхозинвентаря. Правда, директор Центра охраны памятников культуры говорил, что раньше это вроде бы была надстройка над колодцем.
— Колодцем?
Я хватаю Эйвина и тащу его за собой.
— Парень, да что с тобой? Успокойся! Орден цистерцианцев сходил с ума по свежей воде.
Мы перешагиваем через корни и валуны.
— Главный колодец был в монастыре, а это всего лишь запасной колодец на случай, если в главном иссякнет вода. Однако, если верить сохранившейся информации, этот колодец пересох задолго до главного.
— Его никогда не изучали? — спрашиваю я.
— Изучали?! — Эйвин пожимает плечами. — Изучали монастырь! Первые раскопки были в 1822 году, но, конечно, во дворе монастыря, а не здесь. С тех пор раскопки происходили много раз. Но я не знаю, рассматривалась ли эта каменная надстройка над колодцем как часть развалин монастыря. Надстройка над колодцем была, конечно, осмотрена во время раскопок в монастыре в 1888 году. Но повторяю, колодец находится слишком далеко от самого монастыря.
Я улыбаюсь, уверенно и самодовольно.
— Бьорн, ну посмотри же ты вокруг! Ты видишь где-нибудь могилу?
Я смотрю вокруг. И не вижу ни одной могилы. Но я умный.
— Что? — шепчет он, когда больше не может выносить моего пристального взгляда.
— Эйвин, что мы ищем?
— Могилу. Могильный курган. Нечто очень большое, что может вместить гроб с телом Олафа Святого. А раз он был королем Норвегии, да к тому еще и святым, когда его привезли сюда и захоронили спустя сто лет после смерти, то мы ищем очень внушительный могильный курган. А это, — он показывает на остатки надстройки над колодцем, — всего лишь куча камней!
— Это колодец!
— Вот именно. Сотни лет тому назад… — Тут по его лицу я вижу, что он наконец сообразил. — Колодец… — повторяет он и смотрит на меня.
Цифровым фотоаппаратом я делаю серию снимков, чтобы увековечить обнаруженный нами колодец.
Из машины мы приносим рабочие рукавицы и начинаем разбирать камни. Мы трудимся очень осторожно, но все равно я трепещу оттого, что мы можем повредить древний памятник.
Бьорн Белтэ — вандал от культуры!
Если следовать канонам, мы должны были бы ходатайствовать о разрешении, и,
В середине работы я останавливаюсь и говорю Эйвину:
— Когда все закончится, я возьму на себя ответственность за содеянное. Тебя тут не было. Ты мне не помогал. Ты ничего об этом не знал.
Эйвин опускает глаза. Конечно же, он хочет разделить со мной честь и славу открытия. Но он знает, что рискует карьерой.
А мне на карьеру наплевать.
К счастью, не очень холодно и не очень сыро. Немногочисленные туристы быстро пробегают по парку с руинами, и нам никто не мешает весь день. К моменту, когда наступила темнота, мы уже подняли и переместили несколько тонн поросших мхом камней и дошли до твердой поверхности из спрессованных мелких камешков.
Мы возвращаемся сюда еще до рассвета. У нас на головах шахтерские фонари, которые мы выключаем, как только первая полоса света появляется среди верхушек деревьев на востоке.
При помощи лома, кувалды и молотков мы освобождаем один камень за другим. Потребовалось пройти три слоя камней, прежде чем мы доходим до сгнивших деревянных столбов, которые явно служили опалубкой.
К середине дня мы наконец разбираем достаточно широкий проход.
Чтобы избежать несчастного случая — нас может завалить камнями на дне колодца, — Эйвин остается ждать меня наверху, а я обматываюсь канатом и спускаюсь вниз. Шахтерский фонарь на голове освещает круглую каменную стенку колодца, покрытую зеленой плесенью. Камни большие, хорошо обработанные. Если считать, что это всего лишь запасной колодец, то монахи и строители монастыря проделали поразительную работу.
При глубине в пять-шесть метров диаметр колодца около метра. Резиновые сапоги тонут в слое ила. Я кричу Эйвину, что благополучно добрался до цели. Затем начинаю осматривать мокрые позеленевшие и покрытые мхом стены.
Ничего.
Конечно, я не ожидал увидеть тут же, на дне колодца, могильный склеп. Но надеялся увидеть хоть
Рукавицей начинаю счищать мох со стены колодца. Спустя некоторое время обнаруживаю, что один из камней светлее других. Мрамор? Стеатит?
Я свечу на него своим фонарем. На камне много царапин и каких-то меток. Я наклоняюсь к нему.
Сначала трудно разглядеть, что собой представляют эти метки. Я продолжаю очищать поверхность камня. Вот теперь я вижу.
Наверху на камне выбиты или вырезаны три знака.
Эйвин спускает мне пластиковую бутылку воды. Дрожащими руками я мою камень. Но других знаков не видно. Я фотографирую три знака и прошу Эйвина поднять меня наверх.
В квартиру на цокольном этаже мы возвращаемся возбужденные. И долго обсуждаем, что будем делать. Нет сомнений, что колодец скрывает вход в погребальную камеру. Сообщить начальству? Заявить в Управление по охране памятников?
Отвечать надо, само собой разумеется, только «да».
Но только не сейчас.
Мы знаем, что потеряем всякую возможность контролировать события, если привлечем других. Раскопки будут продолжаться всю зиму, всю весну. У меня нет времени ждать.
Вечером мы ставим долгоиграющую виниловую пластинку с «Supertramp»[33] и обсуждаем вероятную связь между викингами и Египтом.
— Хотя нет документов, не исключено, что викинги поднимались вверх по Нилу, — говорит Эйвин. — Викинги имели огромный опыт передвижения по рекам. Тысячи викингов путешествовали на запад, но еще больше — на восток. Они плавали под парусами, гребли и волокли волоком свои корабли по России, преодолевая по нескольку тысяч километров, вплоть до Черного и Каспийского морей.
— Но были ли они в Египте?
— Викинги совершали набеги по всему Средиземноморью, в том числе бывали в Северной Африке. Так почему же они стали бы делать исключение для Египта?
У него есть доказательства. Сигурд Объехавший Мир получил свое прозвище, потому что участвовал в Крестовых походах и дошел до Миклагарда (так викинги называли Константинополь) и Иерусалима. А еще есть история о Харальде Суровом, сводном брате Олафа Святого. Ему было пятнадцать лет, когда он принял участие в битве при Стиклестаде, остался жив и бежал на юг, в Византию. Здесь он стал военачальником в гвардии византийского императора, был в любовной связи с женой императора и участвовал во многих сражениях, в частности в Северной Африке. По словам Снорри, он участвовал в захвате восьмидесяти африканских городов. Снорри пишет, что Харальд был в Африке много лет и завоевал много имущества, золота и драгоценностей. Его суда были доверху набиты золотом и драгоценностями, когда они возвращались домой.
— Уже в IX веке викинги доплывали до таких отдаленных мест, как Средиземное море и Африка, — говорит Эйвин. — Об этих походах рассказывают саги и арабские хроники.
— Но там ничего не говорится о Египте!
— Какой же ты зануда! Викинги были воинами, которые никого не боялись! Почему они должны были бояться плыть по Нилу? В 844 году экспедиция из военных судов с несколькими тысячами человек дошла до Северной Испании, поплыла вдоль берегов Португалии и напала на Лиссабон, испанский Кадис и ряд городов вдоль берегов рек в Южной Испании. Они доплыли по реке Гвадалквивир вплоть до Севильи. Это был опасный и смелый маневр! Они грабили город целую неделю. Убивали и насиловали, жгли и грабили, разрушили большую городскую стену и сожгли мечети.
Мусульманскому эмиру Абд аль-Рахману пришлось послать свои лучшие войска из Кордовы, чтобы мавры могли восстановить контроль. Викинги бежали на юг и напали на Северо-Африканский халифат, а потом поплыли домой с награбленным добром. Спустя пятнадцать лет туда вернулся флот еще больших размеров. Набег продолжался три года, и во главе, судя по описаниям, стояли вожди викингов — Хостейн и Бьорн Железный Бок. Тысячи викингов более чем на шестидесяти больших кораблях разграбили все в долине Роны, в Галисии, Португалии, Андалузии и Северной Африке. Они поплыли на север вдоль восточного берега Испании, побывали на Майорке и по реке Эбро поднялись до Памплоны в Стране Басков. Взгляни на карту! Река Эбро извивается вот здесь, в сотне километров от восточного берега Испании, вплоть до Памплоны. Там они похитили короля Гарсия Иньигуеса. Когда они плыли домой, у них было 70 000 золотых монет. Потом они поплыли на северо-восток вдоль берегов Испании и Франции к Провансу и затем в Италию, где напали на Пизу. Потом они ограбили город Луна, причем они думали, что это Рим. Добыча была огромная. Вожди викингов были очень довольны. Эти богатства послужили стимулом для потомков повторить подвиг. По прошествии ста лет они тоже отправились в поход. Флот из сотни больших кораблей с восьмью тысячами человек на борту разграбил Галисию и Леон на территории христианской Северной Испании, бушевал в Сантьяго-де-Компостела и Катоире. Ну так как, Бьорн, ты все еще думаешь, что такие воины испугались бы плавания по Нилу?
Перед тем как лечь, я звоню Трайну в Исландию. Он говорит, что пытался связаться со мной.
Три неустановленных лица вошли в главный зал Института Аурни Магнуссона и набросились на четырех студентов-археологов, которые работали там для камуфляжа. Все четверо были избиты и прикованы к радиаторам отопления. Негодяи унесли с собой копию «Круга земного», сделанную в XVIII веке.
По-видимому, они думали, что это «Свитки Тингведлира».
— Трайн, Рейкьявик перестал быть надежным местом.
— Я тоже так считаю.
— Рано или поздно они определят, куда ты запрятал свитки.
Он тяжело дышит.
— Мне надо позвонить, — говорю я.
— Кому?
— Я знаю человека, который нам поможет.
На следующее утро мы возвращаемся к колодцу с новым снаряжением: большим количеством толстых канатов, дрелью и тремя батарейками к ней, зубилами, ломами, карманными фонарями и рабочими комбинезонами.
Мы закрепляем два каната на большом дереве и спускаемся вдвоем. Каменная кладка кажется прочной как скала. Но при помощи дрели и зубил мы отделяем белый камень с тремя символами. За ним обнаруживается еще одна каменная кладка. Теперь, когда мы освободили один камень, нам легче выбивать камни под ним. Вскоре перед нами отверстие во внешней стене размером в один квадратный метр. Теперь можно приступить к работе на внутренней стене. Проходит больше часа, уже использованы два сверла и три батарейки, и наконец последний камень поддается. При помощи ломов мы сталкиваем его внутрь в какое-то пространство за шахтой колодца.
Отверстие проделано.
Поток терпкого сырого воздуха устремляется к нам из отверстия и шипит, словно появляется джинн из кувшина после тысячелетнего заточения.
— Теперь есть хоть какая-то вентиляция, — говорит Эйвин.
Я освещаю камеру. Пустое пространство с каменными стенами.
— Что-нибудь видишь? — спрашивает Эйвин.
— Ничего.
— Ну так приступим!
Нет нигде людей более напористых, чем в Бергене.
Я вползаю первым. Эйвин идет следом.
То, что я воспринимал как камеру, оказывается концом овального сводчатого туннеля, обложенного камнями, как и сам колодец. Диаметр туннеля примерно два метра, так что оба идем выпрямившись. Шаг за шагом мы продвигаемся вперед по воде и грязи. Воздух влажный. Лучи фонариков дрожат в темноте. Стены покрыты зеленой плесенью, по которой проползает иногда паук, когда на него падает дрожащий луч света.
Через пять минут мы попадаем во внутреннюю камеру, здесь расстояние до потолка и стен на два-три метра больше. От обрамленной камнями площадки налево вверх уходит гранитная лестница, но сам туннель идет дальше вперед.
— Это явно подъем к колодцу или тайному выходу, — говорит Эйвин.
Мы решаем пройти по туннелю до конца, прежде чем поднимемся по лестнице.
Туннель кончается мощной каменной стеной.
— Мы сейчас, вероятно, под монастырем Люсе, — говорит Эйвин. — Может быть, этот ход был секретным путем на случай бегства?
Все наше снаряжение осталось в колодце, поэтому мы даже не пытаемся вскрыть стену и идем к лестнице.
Это место примерно в середине туннеля. В таком случае оно находится в точке, где пересекаются линии
Мы поднимаемся по лестнице. Наверху стена. Опять. Какую-то странную роль играют эти стены в моей жизни.
Лестница привела нас на узкую площадку, в помещение, которое кончается солидной конструкцией из больших, хорошо обтесанных камней, соединенных с поразительной точностью. Пять штук в ширину, десять в высоту.
В свете наших головных фонарей мы видим один ряд египетских иероглифов и два ряда рун. А над ними
Мы бежим к колодцу, берем ломы и возвращаемся на площадку.
Чтобы не повредить красивый орнамент, украшения и текст, мы начинаем работу внизу справа. Сначала работаем зубилом. Камень пористый. Когда зубило проходит насквозь в пустое пространство, мы молотком выбиваем первый камень. Удалив два камня по высоте и два по ширине, получаем отверстие, через которое можно пробраться внутрь.
Потеряв дар речи, в благоговении я стою и смотрю.
Гробница имеет пять стен и свод, опирающийся на пять каменных колонн. В центре стоит возвышение высотой в полтора метра.
На возвышении покоится каменный саркофаг.
Гробница! Я едва в состоянии понять это сам. Мы нашли гробницу!
— Невообразимо! — шепчу я в волнении Эйвину.
Мы с Эйвином стоим, прижавшись к стене у самого входа. Лучи света от наших фонарей прыгают взад и вперед в темноте гробницы.
Она имеет форму Пентагона — пятиугольника, который повторяет то, что получается при пересечении линий пентаграммы. Колонны размещены в пяти точках пересечения линий, идущих от углов.
Леденящий холод. Сюда проникает сырой болотный запах из туннеля. Стены, потолок и крыша удивительно сухи. Два-три камня упали на пол, но во всем остальном помещение выглядит в точности таким, каким его, очевидно, покинули восемьсот-девятьсот лет тому назад.
Медленно переступая, мы подходим к саркофагу в центре. Руническими знаками, высеченными на каменной крышке, написано:
«Здесь покоится преподобный Рудольф», — перевожу я мысленно.
Ниже на крышке написано:
— Епископ Рудольф, — шепчу я, словно все еще хочу показать уважение к тишине и покою, которые сам же давно нарушил. — Один из епископов, которые сопровождали Олафа во время его возвращения из Англии в Норвегию перед христианизацией страны.
— Так это не Олаф Святой?
— Нет.
Открытие и великолепное зрелище слишком сильно действуют на меня, чтобы я мог почувствовать разочарование. Хотя мне хотелось бы, чтобы мы увидели на возвышении раку Олафа, а не каменный саркофаг.
Мы с Эйвином беремся каждый за свой край гроба и осторожно отодвигаем в сторону.
На скелете красная мантия епископа со сгнившим горностаевым воротником. Кости пальцев обхватили епископский жезл. Череп в продолговатой и острой епископской шапочке лежит боком внутри митры.
Епископ Рудольф…
Неожиданно для меня самого на глаза наворачиваются слезы.
— Бьорн? — Эйвин дергает меня за рукав.
Светом фонаря на голове он указывает мне на что-то слева от нас. Сначала я вижу только отблески света. Потом обнаруживаю четыре керамических кувшина.
— О боже! — говорит Эйвин.
Каждый кувшин наполнен драгоценностями и египетскими статуэтками из золота и алебастра. Кошки, амулеты, жуки-скарабеи, бог-шакал Анубис, сказочные животные, кобры… Лучи фонарей блестят на темно-красных драгоценных камнях. Эйвин хватает фигурку бога Хоруса с птичьей головой.
— Оставь ее, — говорю я. — Мы должны сохранить как можно больше вещей нетронутыми, чтобы наши коллеги смогли изучить их.
— И это говоришь
Пыль на стенах скрывает надписи, сделанные рунами и египетскими иероглифами. Надгробная надпись украшена орнаментом из скандинавских и древних египетских значков. Мы долго ходим по темному залу и рассматриваем надписи на стенах. Под пылью видны значки и рисунки.
Внизу на возвышении обнаруживается мраморная пластина, покрытая сотнями значков.
Руническая надпись.
С помощью ножа я вырываю камень из объятий пьедестала и счищаю пыль. Осторожно кладу на пол. По краям камня — драгоценные камни.
Сверху три символа.
—
Своим фонарем я освещаю знаки и перевожу с древненорвежского языка:
Благословен будет Олаф Святой наш добрый король.
Наконец-то текст, который можно прочитать.
— Вот уж это я возьму с собой!
По лучу света, который падает мне прямо в лицо, я понимаю, что Эйвин смотрит на меня.
— Мы обязаны доложить обо всем, что нашли, — говорит он наконец.
— Ясное дело. Но незачем говорить о камне с рунической надписью.
— Рано или поздно его пропажу обнаружат.
— Конечно, я его верну. Когда все выясню. А может быть, они подумают, что здесь когда-то побывали грабители.
— Так оно и есть.
Они топтали эти священные места своими нечистыми ногами, выкопали алтарь и разграбили все сокровища в святом храме. Некоторых жителей они убили, других, заковав в цепи, увели с собой.
Чужаки приплыли на рассвете, когда дыхание Амона-Ра окрасило небо розовым цветом. (…)
Я смотрел на чужеземные корабли, плывшие по реке, — длинные стройные корабли, с огромными парусами и головами хищных драконов на носу.
…плыли по пенящимся верхушкам волн в сопровождении облака брызг. Вместе с королем Олафом я стоял на носу корабля «Морской орел» и издавал громкие крики навстречу ветру. Я стирал рукавом соленые капли с лица. Король со смехом повторял за мной крики. Водяные капли вокруг нас серебром сверкали под солнечными лучами. Корабль мелкими толчками, с шумом от удара волн о дубовый борт продвигался вперед. Огромный парус боевого корабля извивался под ударами свежего северо-западного ветра.
Королевский корабль «Морской орел» был прекрасен, на носу и на корме были вырезаны головы драконов. Мы называли его «дракаром», то есть кораблем с драконом. Ловкие руки норвежских мастеров вырезали злых драконов, жутких змеев и ужасных морских чудовищ для передней и задней части корабля. Мачта была высокой и стройной. Полосатый парус ловил ветер и гнал нас по водной поверхности вперед. За кораблями, словно драконы, привязанные веревочкой, стаями летали чайки и крачки и приятные на вкус морские птицы. Мы с Олафом отвернулись от ветра и посмотрели назад, на палубу. Люди на корабле большей частью дремали под горячими лучами солнца. Кое-кто играл в кости или в карты, кто-то рассказывал истории о своих подвигах в кровавых битвах. Судя по жестикуляции, парень по имени Горм рассказывал о стройной женщине, с которой он переспал. Гигант по имени Торд стоял у поручней и мочился в море. Наверху на мачте два парня ссорились из-за завязанного узла. Один из мореходов отмечал положение корабля на пергаментной карте. Потом он отметил точку на солнечном компасе с указателем в форме полумесяца. Олаф свистнул, сунув пальцы в рот, и показал кормчему, что надо немного повернуть на восток. Потом он кивнул Ране, дядьке, которого ему навязала мать, когда много лет тому назад мы впервые отправлялись в поход викингов. Олаф сунул руку в мою пышную шевелюру, подергал волосы и сказал:
— Я вижу, что тебе понравилось плавать в открытом море, Бард.
Я плюнул через поручни и ответил:
— А кому же не понравится, мой король?
Мы были ровесниками, Олаф и я. Мы называли его королем, хотя у него не было государства. В жилах короля-воина текла настоящая кровь викинга. Олаф Харальдссон принадлежал к королевскому роду. Харальд Прекрасноволосый был его прапрадедом, а отцом был Харальд Гренске, маленький князек из Вестфолла, обожатель женщин, которого заживо сожгла шведка Сигрид Сторроде, когда ей надоели его назойливые приставания. А в это время жена Харальда Гренске, Аста, вынашивала в чреве сына Олафа. Ее новый муж Сигурд Сюр был полной противоположностью Харальда: Харальд — викинг всегда и во всем, буйный любитель схваток, а Сигурд — миролюбивый, степенный и экономный земледелец, который предпочитал заниматься землей, скотом и ненавидел кровопролития. В юном Олафе больше было от отца. Мальчишкой он с презрением смотрел на отчима-земледельца и за спиной матери издевался над ним.
Обхватив рукой потертый штевень, я посмотрел сначала на запад, на мерцающую полоску горизонта, потом на дымку, которая скрывала берег на востоке. Я прислонился плечом к внутренней стороне изгиба и смотрел на чужую страну, которую называли Аль-Андалуз,[35] ею управляли мусульмане. Насколько сильное сопротивление мы встретим? «Пусть они только появятся», — подумал я и дерзко рассмеялся. Я не боялся никого. С того самого момента, как мы отплыли из Норвегии, побывали в Дании и отправились далеко на восток, грабительский поход нашего флота викингов пользовался милостью богов. Нас никто не мог победить. В Швеции, на берегах и на островах Балтийского моря мы грабили и сражались длительное время. Потом мы снова направили наши паруса в сторону Дании, там мы присоединились к флоту датского вождя Торкеля Хойе, брата ярла Сигвальда, который готовился к большому походу. Два наших вождя, Олаф и Торкель, поплыли вместе вдоль берегов Ютландии и разбили там большой флот. Победы на Балтике, в Дании и потом в Нидерландах внушили нам чувство уверенности в себе. Вместе с Торкелем Хойе и его людьми мы поплыли по Каналу.[36]
В Англии мы присоединились к большому войску датчан и осенью разбили лагерь около Лондона. Король Этельред перепугался. Он заплатил Олафу и Торкелю сорок восемь тысяч фунтов, чтобы избежать разграбления страны. Мы погрузили на наши корабли более чем одиннадцать миллионов серебряных монет! Настоящее богатство! За одну только такую монету можно было купить корову или раба. Затем Олаф и Торкель расстались. Торкель переметнулся и стал вассалом у короля Этельреда, а Олаф поплыл во Францию. В Нормандии правил герцог Ричард II, по прозвищу Добрый. Западная часть Нормандии была фактически норвежской. После десяти лет оккупации норвежский рыцарь Рольф Пешеход стал герцогом, за это викинги должны были защищать Нормандию от всех врагов и грабителей. Рольф Пешеход, которого французы звали Ролло, был сыном Рагнвальда, ярла Мёре, который остриг волосы у Харальда Прекрасноволосого, когда вся Норвегия была объединена в одно государство. Рольф Пешеход был прадедом герцога Ричарда, а сам Ричард дедом того человека, которого теперь называют Вильгельм Завоеватель, — это он завоевал корону Англии четыре зимы назад. Олаф вежливо отказался от приглашения Ричарда провести время в Руане, но пообещал вернуться к нему после похода. И мы отправились в южные страны. В Бретани мы соединились с войском ирландских викингов. Потом мы двинулись на юг, вдоль берегов Франции в сторону Галисии, по пути вступая в сражения. Мы захватывали богатства и рабов. В Тви получили четыре килограмма золота за обещание не грабить город. Мне стыдно признаться, но только обещания мы не сдержали. Наша страсть к золоту вела нас все дальше на юг. Без всякой жалости мы нападали на города, где рассчитывали найти добычу. Сейчас у нас мощный флот. Олаф отбыл из Норвегии с пятью боевыми кораблями. А затем мы собрали почти четыреста разных судов: больших кораблей, средних маневренных боевых кораблей, транспортных судов и юрких лодочек, на которых передавались сообщения с корабля на корабль. «Морской орел» имел экипаж свыше ста человек: гребцы, мореходы, разведчики, корабельных и парусных дел мастера и воины. В общей сложности армия Олафа состояла из двадцати тысяч бесстрашных викингов.
«Бард, — сказал король, — мне сегодня приснился странный сон». Снаружи под яркими лучами солнца крутился под дуновениями ветра золотой песок. Люди, спешившие по узким улочкам, стены которых были выбелены известью, закутывались в белые одежды, чтобы защититься от колючего южного ветра, дувшего из пустыни. Я исподтишка взглянул на моего повелителя. Олаф лежал, повернув голову и плечи к каменной стене, обе ноги на постели. А я сидел на скрипучем деревянном стуле и пил кислое вино из глиняной кружки, покрытой толстым слоем грязи. Солнце сияло через отверстие вверху на стене. Олаф сел на постели. «Может быть, со мной разговаривал бог», — сказал он. «Какой бог?» — спросил я. Сам я втайне поклонялся Одину и другим богам наших предков. Но во время нашего похода по Европе мы много слышали о других могущественных богах, в особенности много о том, кого называли Белый Христос. Он умел, как говорили, превращать воду в вино, а один хлеб — во много хлебов. Кроме того, он делал больных людей здоровыми и был способен ходить по воде, хотя не совсем понятно зачем. Но я не понимал этого Белого Христа. Он был бог или человек? Как мог его отец, который был богом, зачать в женщине ребенка, не возлежав с ней? Разве ребенок человека, рожденный от бога, не становится полубогом? Учение Белого Христа, как мне казалось, нужно только трусливым слабакам. Рассказывали, что он предлагал своим сторонникам подставить своему врагу другую щеку, вместо того чтобы снести ему голову. Трусливые разговоры для божьего сына. Самого Белого Христа распяли на кресте, он погиб смертью мученика где-то там, в стране иудеев. Допустим. Но ведь если он был богом, он легко мог бы справиться с римскими солдатами. Говорят, что он проснулся от смертельного сна через три дня. В свое время я видел много трупов на полях сражений. Хотел бы я увидеть покойника, который очнулся бы, побыв три дня на этой жаре.
Король по моему взгляду понял, что я забыл про то, что нас здесь двое, засмеялся и сказал: «Мне приснилось, что ко мне подошел человек, такой, на которого сразу обращаешь внимание, потом что у него был горящий взгляд. Он сказал, что мне надо вернуться домой и стать королем Норвегии на вечные времена». Король поднял голову и посмотрел на меня, чтобы увидеть, как я отнесся к таким перспективам. «А кто этот человек?» — спросил я. Мне не хотелось возвращаться домой. Я мечтал о плавании на восток, через пролив Норва,[37] отделявший Европу от пустынных земель на юге, Великой Пустыни,[38] потом по большому морю, может быть, даже до земли иудеев, где Христос жил тысячу лет назад. Король улыбнулся мне, как будто угадал то, о чем я думал, и сказал: «Я его не знаю, но я сказал ему правду: «Домой вернусь! И королем Норвегии стану! Но не сейчас!»»
Успокоившись, я поднял кружку с вином. «Бард, — сказал король, — сейчас я тебе доверюсь, я скажу, куда мы направляемся». — «В страну иудеев?» — спросил я. Он покачал головой. «Мы плывем в Огромную страну арапов, — сказал король, — в пустынную страну, которую называют Египет». — «О такой стране, — ответил я королю, — я никогда не слышал ни единого слова». Король ответил, что этой стране тысяча лет. Улицы в ней вымощены золотом и драгоценными камнями, ее берегут забытые боги, ее расчленили иноземные властители и племена, она разделена на две половины огромной рекой под названием Нил. «Зачем нам эта страна?» — спросил я. «Нам нужно взять там некое сокровище», — ответил король, усмехнувшись. «Сокровище?» — повторил я и почувствовал, как радостно забилось сердце. «Сокровище, — сказал король. — Оно спрятано в скалах позади одного храма, в гробнице за другой гробницей, а та за третьей гробницей». Я ничего не понял из сказанного. Король ответил, что самое главное, чтобы он сам понимал. «А откуда ты все это знаешь?» — спросил я. И король стал рассказывать.
Один из его предков, Хакон Добрый, сын Харальда Прекрасноволосого, воспитывался у короля Англии Адальстейна. У короля Адальстейна было много друзей. Из-за его связей с другими королевскими домами и знатными людьми Европы регулярно прибывали в больших количествах реликвии и манускрипты из Римской империи, в частности, был доставлен меч первого римского императора-христианина Константина Великого и копье Карла Великого. Среди присланного были вещи и манускрипты, оставшиеся от Марка Антония, от которого родила ребенка царица Египта Клеопатра после смерти Цезаря. Среди манускриптов был один текст на папирусе и карта. Они могли привести к гробнице, наполненной бесценными сокровищами, священными документами и одной вечной святыней.
Никто тогда при дворе не обратил внимания на эти египетские документы. Но Хакон Добрый был любопытен и с помощью умевших читать и писать монахов, живших при дворе короля Адальстейна, сделал копию и перевел текст на англосаксонский язык. По-прежнему никто не интересовался этим текстом. Один из монахов язвительно обронил: «Сокровищ такого рода полным-полно в «Тысяче и одной ночи»». Хакон Добрый все-таки взял с собой перевод, когда вернулся в Норвегию, чтобы вместе с епископом Глестонберийским ввести христианство в этой стране. Рассказывают, что Хакон говорил на англосаксонском языке как настоящий англичанин, но совершенно забыл родной норвежский язык, который ему теперь пришлось учить с самого начала. По неизвестным причинам Хакон потерял интерес к документам из Древнего Египта. Сделанная монахами копия вошла в состав собрания семейных драгоценностей Хакона. Королю Олафу было всего лишь восемь лет, когда его мать Аста показала ему англосаксонский пергамент с картой огромной реки, которая должна привести к сокровищнице. Я спросил короля: «А сейчас копия и карта при тебе?» Рассмеявшись, Олаф кивнул и сказал: «Я подумал, что пришло время выяснить, правда ли все это. Если кто-то в нашей семье с этим может справиться, так это я!»
В тот же вечер, проходя по одной из многочисленных улочек в районе порта в Карлсро,[39] мы столкнулись с человеком, не похожим ни на кого из тех, кого мы видели в других местах света. Иссиня-черная кожа, небольшой рост, искусно уложенная прическа, и одежда, напоминавшая женскую. Арап. Этот человек и его свита отказались уступить дорогу Олафу, который после полуденного отдыха был усталым и разбитым. Охрана Олафа на месте расправилась со многими спутниками арапа, прежде чем они успели попросить о пощаде. Олаф выхватил меч, чтобы зарубить упрямца, но тот упал на колени и стал молить короля на каком-то неизвестном языке сохранить ему жизнь. Кто-то из охраны арапа перевел слова на латинский язык, а один из грамотеев в нашей свите перевел их на норвежский. Олаф помедлил, глаза его загорелись, когда он понял, что этот человек — египтянин. Король сказал: «Этот человек знает пустынную страну, он говорит на местном языке, он может нам помочь». Олаф сохранил арапу жизнь, но велел заковать его.
На следующий день мы поставили паруса и направили наши корабли к той стране, которую называют Египет. Арап был прикован к главной мачте. Много дней мы плыли на юго-восток. Добрый северный ветер привел нас в края, где на нас нахлынула жара.
Солнце полыхало. Горячий воздух был насыщен влагой. Большинство из нас сбросило одежду. Солнце обжигало плечи и спины. Все люди на палубе обратили взгляд в сторону земли. Прямо перед нами на островке возле города, который арап назвал Александрией, стоял маяк, такой огромный, что мы не поверили своим глазам. Башня маяка из белого камня — вероятно, это был мрамор — возносилась ввысь. Какой она была высоты? Я даже не пытаюсь угадать. И по сей день воспоминание об этом наполняет меня благоговением. Я попытался сосчитать окна на башне, но при каждом ударе волны о борт сбивался. Внизу на холме башня маяка была окружена низким четырехугольным укреплением. Подножие башни стояло в центре, а само укрепление было шире и длиннее, чем любой дом, какой я только видел в жизни. На самом верху огромной, вознесшейся до небес башни была еще одна, восьмиугольная башенка, а на ней еще одна, круглая и узкая. На самом верху блестело зеркало, которое собирало солнечные лучи. Даже Олаф, которого никогда ничего не удивляло, с изумлением смотрел на гигантское сооружение. «Почти как пирамида», — сказал он себе под нос.
Западный вход в дельту Нила был расположен чуть восточнее маяка. Поднялся ветер, и на волнах появились белые барашки. Птицы поменьше тут же улетели в сторону берега, но чайки и пеликаны с расправленными крыльями привольно парили, обратив голову навстречу ветру. «Морской орел» первым из всех вошел в дельту Нила. Тростник у берегов шумел под порывами ветра. Лодочки торговцев с гребцами или на парусах направлялись в нашу сторону, но, обнаружив множество огромных боевых кораблей, тут же ретировались.
Течение было сильнейшее. Среди тростника глаз мог различить каких-то чудовищ размером в восемь-девять аршин, которых можно было принять за драконов. Жуткая тишина, нарушаемая только криками птиц, кваканьем лягушек и стрекотом кузнечиков, господствовала над рекой и безлюдными берегами. На нас кто-то смотрел, но мы сами никого не видели. Когда мы на одном из следующих изгибов повернули, на нас напали, но этот крохотный отряд стрелял из плохоньких луков маленькими стрелами. Один из гребцов, по имени Арн, так рассердился на эту смешную атаку, что вскочил и стал последними словами поносить нападавших, грозя им кулаком. В тот же момент стрела пронзила его кулак и горло, и он рухнул на палубу. «Вот так тебя научили помалкивать», — сказал гребец, сидевший перед ним. Египтяне продолжали свои вялые атаки. Они выслали корабль, который толчками стал продвигаться вдоль наших бортов, но их неуклюжие, с глубокой осадкой, суда имели такое строение, что не могли причалить к нашим. Мы стояли наготове, вооруженные мечами, пиками и топорами. Воины с пиками в такт стучали по доскам палубы. Никто не осмеливался взять наши боевые корабли на абордаж. Олаф язвительно засмеялся. Но арап предостерег нас. «Эти булавочные уколы солдат с самоуверенными командирами — всего лишь нападение незначительных пограничных кордонов и таможенников, — так сказал он. — Настоящих воинов мы встретим позже».
Воины властителей Египта Фатимидов[40] поджидали нас в бухте к северу от гарнизонов, расположенных рядом с городами-близнецами Фустат и Аль-Кахира,[41] с мечетью Ибн-Тулун между ними. Почти молниеносно нас окружили суда и воины. Замельтешили сотни лодок с людьми самых разных национальностей. Некоторые были черны как сажа, другие чем-то напоминали народности, жившие вокруг Черного моря и в Византии. Арап рассказал, что флот властителей Египта состоял из судов, которые двадцать лет назад строились для войны с Византией. Поблизости от трех пирамид — высоких, как настоящие горы, — и огромной статуи — наполовину человека, наполовину животного — произошла жестокая схватка. Небо почернело от стрел. Мы маневрировали так, чтобы наши корабли «Морской орел» и «Ворон Одина» оказались по обе стороны самого большого из египетских кораблей. С громкими криками мы перескочили на палубу их корабля.
Египетские воины ростом были меньше нас, и, хотя они прошли боевую подготовку, им не хватало мужества и огня. Когда мы, орудуя мечами, отвоевали себе палубу, большинство из них предпочло прыгнуть в реку и поплыть к берегу, что свидетельствовало об их трусости и бесчестье, потому что гигантские ящерицы, размером с бревно, тут же подплыли к ним и начали жадно поедать плывущих. А мы тем временем подвели корабли к берегу и бросились на штурм. На суше наш противник действовал более организованно и дисциплинированно. Но мы воевали, очевидно, не так, как, по их мнению, должны были воевать их враги. Их войско состояло из подразделений. Некоторые имели легкое вооружение, другие — тяжелое. Некоторые были верхом на конях, другие — верхом на странных, похожих на коней, животных с длинной шеей и горбом. Арапы сражались бок о бок с людьми такого же цвета кожи, как у нас, и коротышками с большими носами и черными как уголь волосами. Египтяне стояли рядами, один ряд за другим. Первый ряд вставал на колени, а задний рад выпускал тучу стрел. Потом первый рад вставал и тоже стрелял в нас. Если кто-то в первом ряду падал, его заменял бедолага из заднего ряда.
Когда начался дождь стрел, мы защитились от него, сделав стену и крышу из наших щитов. Только очень немногим из нас не повезло. Они упали. Во время нескольких таких атак мы стояли в сомнении, когда же наконец на нас нападут. Но потом не выдержали и, когда Олаф отдал приказ, бросились им навстречу. С воплями и криками, словно в нашем войске были берсерки и вернувшиеся из Валхаллы погибшие воины. Тут наши враги отбросили стрелы и луки и вытащили мечи и заточенные с двух сторон копья. Их мечи были предназначены для ближнего боя, но мне опять показалось, что они сражались иначе, чем мы. Один коротышка стал нападать на меня. Я подставил ему щит. Он атаковал еще раз, но я изловчился и отрубил ему руку. Только тогда он оставил меня в покое. Подбежал еще один арап, но сразу отскочил, когда я взмахнул мечом и издал вопль. В ту же секунду появился черный гигант с острыми костями, которые он воткнул себе для украшения в ноздри, губы и щеки. В одной руке у него был меч, в другой — топор. Наконец-то достойный противник. Я закрылся щитом и проткнул ему живот моим мечом. Это его не остановило. Топором он ударил по моему щиту, а мечом — по плечу. Я рассек его пояс и выпустил кишки наружу. Только тогда гигант понял, что схватка проиграна. Со стоном он опустился на колени. Я поклонился и поблагодарил за хороший поединок. Потом отрубил ему голову.
Воздух дрожал от криков и стонов и острого запаха крови. Я стал высматривать себе нового противника. Войско египтян стало организованно отходить. В ближнем бою мужество покинуло их. В рукопашной они сражались плохо, как бы нехотя. В этой первой схватке мы потеряли всего лишь несколько сотен человек.
Когда войско египтян с позором покинуло место боя, мы продолжили плавание по реке. Вскоре нас встретило новое войско, снова состоялась схватка — сначала на реке, потом на суше, и снова все повторилось. После короткого сражения египтяне отступили. А мы продолжили свой путь.
День за днем мы плыли на юг вверх по Нилу. Протяженная река дала жизнь и пропитание людям, жившим в домах из камня, глины и тростника. Подобно огромной змее, она извивается по негостеприимной пустыне, где только что и есть песок, камни и скалы. Олаф был в восторге от подробной и точной карты. Каждый поворот реки был обозначен на той карте, которую монахи скопировали со старого египетского папируса. Кормчие, привыкшие к открытому морю и свежему северному ветру, то и дело жаловались. Не успевали они свернуть налево, как приходилось поворачивать направо. И так все время. Иногда корабль садился на мель. Кое-где нужно было пробираться по зеленой жиже. По берегам люди собирались толпами, чтобы посмотреть на незнакомые им корабли. Вдоль берега бежали маленькие дети. Нам попадались многочисленные торговые суда, которые послушно уступали нам дорогу.
Плыли мы днем и ночью. По вечерам лежали на палубе на спинах и, глядя на бездонное небо, ели неведомые сладкие фрукты, которые мы доставали на берегу. Лунный серп лежал почти горизонтально. Все было очень странно. Множество насекомых, странных звуков и запахов из пустыни.
Однажды очень ранним утром мы подплыли ко дворцу. Очень подробное описание в древнем манускрипте, казалось, было сделано только день назад. Вход в канал, который охраняли два каменных шакала, и огромный храм расположились у склона горы. Олаф перевел взгляд с берега на дворец и дальше вверх по скале. «Вот мы и добрались», — сказал он. Мы стояли рядом и смотрели на карту с извилистыми черточками. В жизни все было так, как указано на карте. «А люди где?» — спросил я. «Спят, наверное», — ответил Олаф. Я возразил: «Должна быть охрана!» Олаф сказал: «Охранники внутри и священники — это и есть их охрана. Другой им не надо. Никто не знает об этой гробнице, хотя прошло две с половиной тысячи лет со дня похорон». — «Давненько дело было», — согласился я.
Мы подошли ближе к берегу, спрыгнули в воду и пешком двинулись к храму. Идущие за нами были окутаны облаком пыли и песка. Я шел вместе с Олафом по дороге для молящихся, которая вела к храму, когда один тщедушный египтянин решительно преградил нам дорогу. Без всякого страха он встретил взгляд короля. Олаф спокойно улыбнулся. «Уйди с дороги, арап!» — проговорил король. Но египтянин стоял на месте. Это было для него делом чести. Выражение лица и одежда подсказали мне, что он был священником или считался святым. «Уйди!» — повторил Олаф. Я шепнул королю, что чужеземец вряд ли понимает наш язык. «В таком случае он поймет
Наверху, у обрыва, собралась группа людей с оружием. Олаф помахал нашим воинам, шедшим сзади, и послал их вперед навстречу защитникам храма.
Вместе с Олафом и группой его самых верных воинов я вошел в пустой храм, где чувствовался слабый аромат благовоний. Мозаичный пол, все стены украшены изображениями богов. Вход в усыпальницу был скрыт ковром, висевшим за алтарем. Мы сдернули ковер и опрокинули алтарь. За ними обнаружилась каменная кладка с изображениями таинственных фигур животных и символами, которые не были похожи ни на руны, ни на буквы. Олаф отдал шести самым сильным из своих людей приказ пробить отверстие в прочной кладке. Времени потребовалось много. Когда отверстие стало такого размера, что мы смогли пробраться в него, мы спустились по длинной узкой лестнице. Воздух был влажный и теплый, пахло плесенью и камнем. Мы зажгли факелы, взятые в храме. В конце лестницы был туннель, который привел нас к первой гробнице. Олаф вошел в нее. Я неотступно следовал за ним.
Факелы осветили довольно большой зал. В середине стоял пустой саркофаг в окружении деревянных фигур и четырех небольших глиняных кувшинов с драгоценностями. «Это уже что-то», — сказал я королю. «Да-да», — ответил король. Стены были украшены красочными фигурами богов и очень красивыми символами. От мысли о том, что гробница стояла вот так на протяжении нескольких тысяч лет, у меня закружилась голова. А может быть, из-за жары и спертого воздуха. Мы вызвали носильщиков, которые понесли кувшины к кораблю. Олафу не терпелось, и острым камнем он нарисовал на стене контур, где наши силачи должны были проделать дыру. Они снова начали долбить стену кувалдами. Грохот обрушился на наши уши. Эхо носилось взад и вперед. Наконец мы получили доступ и стали спускаться еще по одной лестнице в следующую гробницу. Она была в точности такая же, как первая. Такой же величины, все та же жара. Здесь тоже в центре стоял саркофаг. И здесь тоже стояли четыре красных глиняных кувшина, полные мелких драгоценностей. Король стал изучать древнее египетское описание, чтобы определить, где должен находиться вход в третью и последнюю гробницу.
Последняя стена была еще прочнее первых двух и составляла единое целое с гробницей. Тем не менее Олаф определил, что скрывалось под камнями. Силачи подняли свои кувалды. «Начинайте», — повелел им король. И они приступили к работе. Железо врубалось в стену со звоном. Вокруг нас сыпались осколки камней. От работавших несло едким потом. По двое они продолжали наносить удары, пока стена наконец не поддалась и не рухнула. «Вот как надо рубить!» — похвалил их король.
За отверстием нас ожидала еще одна, совсем узкая, глубокая и крутая лестница. «Если так будет продолжаться, — сказал Олаф, — то мы попадем прямо в ад». Никто из нас не засмеялся. С поднятыми факелами мы пошли по узким ступенькам. Шаг за шагом мы приближались к последней гробнице. В конце лестницы начинался туннель, который вел вглубь горы. Примерно через сто метров туннель стал расширяться. Мы прошли коридор с колоннами. И вот мы на месте. Наше упорство принесло плоды.
Самая дальняя гробница была полна сокровищ. Сапфиры, смарагды и алмазы. Подсвечники и футляры для факелов из чистого золота. Черные кошки из алебастра, птицы из сверкающих камней, большие жуки, отлитые из металла или вырезанные из камня. Мы нашли глиняные кувшины, полные свитков с письменами. «За все это нам надо благодарить твоего отца Хакона Доброго», — сказал я. Король ответил, улыбаясь: «Мне есть кому подражать». Вокруг нас ходили люди, собирая все то, что по виду могло иметь ценность, как то: золото, украшения, драгоценные камни. Статуи и фигуры из простого камня и гипса мы не трогали. Носильщики принесли с кораблей ящики из-под рыбы и стали наполнять их драгоценностями. Тяжелые предметы и жара перестали нас раздражать теперь, когда мы нашли сокровища. Многие из работавших ликовали. Лестницы были такие узкие, что по ним приходилось передвигаться по очереди, иначе там было не разойтись. Когда все ценное было унесено, Олаф приказал взять красивый золотой ларь, в котором находилось шесть кувшинов с папирусными манускриптами. Я не понял, зачем ему тексты на языке, которого он не понимал, но он очень любил собирать старые рукописи и рассказы — наш король Олаф. Нельзя забывать также, что ларь был из чистого золота.
В центре гробницы, между четырьмя резными деревянными столбами, стоял большой каменный гроб. С большим усилием мы отодвинули тяжелую крышку. Внутри обнаружился кварцевый саркофаг. В саркофаге — золотой гроб, на поверхности которого скопился толстый слой пыли. Внутри золотого мы увидели гроб из кипарисового дерева, украшенный цветным стеклом и драгоценными камнями. Мы вынули кипарисовый гроб и открыли его. В нем находился еще один саркофаг, из золота, на его крышке был изображен мужчина, а внутри него — тело, завернутое в льняную ткань. «Спящее божество», — сказал Олаф. Мне казалось, что этот уродец не очень похож на божество; У меня перед глазами всегда стояли могучие боги, такие как Один и Локи.[42] Мы положили золотой саркофаг, с мумией внутри, обратно в кипарисный гроб.
«Мы возьмем его с собой», — сказал Олаф. Я попробовал протестовать. Как бы то ни было, на этот раз мы добыли больше золота и драгоценностей, чем во время любого другого похода. А мысль о том, что мы нарушим покой бога чужой страны — каким бы уродливым он ни казался, — обеспокоила меня. Но Олаф был непоколебим. Ему привиделось, что он найдет спящее божество, сказал он, и это божество будет ему помогать всю оставшуюся жизнь. «Слушаюсь, господин», — только и сказал я. Я знал, что король в таком настроении никогда не даст себя переубедить. Мы стали смотреть по сторонам. «Хотелось бы мне вот так же упокоиться на веки вечные, когда придет мой час», — сказал Олаф. На что я язвительно заметил, что грабители когда-нибудь тоже придут и нарушат его вечный покой, как это сделали мы.
И тогда Олаф сделал нечто странное. Он снял с себя ожерелье, тяжелую цепь из чистого золота, с подвешенным к ней изображением руны
С грохотом, который отдается по всей лестничной клетке, я ставлю чемодан с руническим камнем на пол.
Я вытаскиваю из кармана связку ключей.
Приезд домой — это риск. Но я пробыл в Бергене больше недели. Пора менять одежду. Взять несколько книг, которые я начал читать. И прихватить тюбик с мазью от раздражения кожи.
Старинный ригельный замок на входной двери открывается с резким щелчком. Затем я вставляю длинный ключ в замок с секретом, который когда-то некий ходивший по квартирам назойливый продавец всучил мне, прибегнув к лести и туманным угрозам о неназванных ужасах, которые выпадут на мою и моей квартиры долю, если я не куплю его замок. Я поворачиваю ключ. Замок открывается. По привычке я оставляю связку ключей в замке. Света в прихожей нет. На этот раз, уходя, они закрыли все двери. В том числе дверь в кабинет. Слабый свет проникает через замочную скважину двери гостиной.
Они здесь.
Чувство страха возникает где-то в желудке и начинает медленно подниматься вверх. Я затаил дыхание. Мои чувства говорят: Хассан здесь. Может быть, это из-за аромата лосьона для бритья и сигарного дыма, смешанных с резким запахом пота. Дрожащей рукой я держусь за ручку двери. Заглядываю в прихожую. Никого. И все-таки я чувствую их присутствие. Стою не шевелясь.
Сердце бьется так, словно хочет выскочить из груди и умчаться на лифте на первый этаж.
В голове проскальзывает мысль: «У них есть ключи. Или отмычка, такая совершенная, что вскрывает даже замок, который, по словам торговца, невозможно вскрыть».
«Бьорн, ты параноик!»
Мне кажется, что из комнаты доносится звук. Кто-то шаркнул по линолеуму. Но может быть, мне это только чудится.
В черном чемодане «Самсонит», купленном в Бергене, с кодовым замком, лежит рунический камень, завернутый в полотенца, рубашки и грязные подштанники. Никто о камне ничего не знает. Даже Управление по охране памятников. Знаем только мы двое: Эйвин и я.
«Возьми себя в руки, Бьорн, — твержу я себе. — Здесь никого нет. Они не могли ждать тебя почти две недели, пока ты был в Бергене. Они не знают, что ты приехал сегодня утренним поездом. Это невозможно! Не паникуй! Ну же, Бьорн, соберись!»
Свет в замочной скважине гаснет.
Альберт Эйнштейн уже в 1905 году установил, что время относительно. И это верно. Секунды и минуты в кресле дантиста или у стенки перед расстрелом идут с другой скоростью, нежели во время пребывания на морском курорте.
Дверь комнаты открывается.
Я перестаю дышать.
Глаза Хассана кажутся еще более холодными и мертвыми теперь, когда я знаю, кто он. На нем темный костюм с хорошо выглаженными брюками. Белая рубашка. Галстук. В руке пистолет. «Глок».
Между нами три-четыре метра. Он занимает все пространство двери. А я все еще на коврике у входной двери.
Из-за Хассана выглядывает еще одна голова. Я не знаю, как его зовут. Но он был в моем номере гостиницы в Исландии. Моя рука все еще лежит на ручке двери, поэтому я реагирую молниеносно.
Я захлопываю входную дверь, поворачиваю ключ в замке, хватаю чемодан с руническим камнем и бросаюсь к лифту.
Если хочешь убежать от хищника, будь умнее его. Поэтому я посылаю лифт на первый этаж, а сам бегу по лестнице вверх и останавливаюсь на следующем этаже.
И уже здесь я нажимаю на «тревожную кнопку» вызова полиции.
Пульс зашкаливает.
Через полминуты Хассан открывает дверь изнутри. Оба бегут вниз. Они не ждут лифта, а спускаются по лестнице с грохотом падающей лавины.
Ни жив ни мертв, стою жду.
Первая патрульная машина прибывает спустя пять-шесть минут. Вторая машина, с Рагнхиль, приезжает еще через несколько минут.
Хассана и след простыл. Он растворился в воздухе где-то тут, среди вилл района Грефсен.
Мой друг Терье приезжает за мной в полицейское управление через несколько часов.
Злодеи исчезли. И тем не менее мы едем кружным путем со скоростью, которая могла бы стоить Терье восьми проколов в его правах и штрафа, равного его скромной месячной зарплате.
Я рассказываю обо всем, что происходило в Бергене. Но он уже почти все знает из газет. Найденная в монастыре Люсе гробница стала яблоком раздора для хранителей древности. Сначала они были в диком восторге.
Эту ночь я провожу на диванчике у Терье. Мобильный телефон, который я взял в университете, звонит и звонит.
Номер мне неизвестен. Я не отвечаю. Вряд ли они смогли установить мое местопребывание здесь, в центре города.
Из чувства солидарности, а может, потому, что не хотел, чтобы его квартира стала мишенью для какого-нибудь башибазука, Эйвин позволяет мне воспользоваться принадлежащим его семье домиком в Спро, в районе Несодден, что в получасе плавания на теплоходе от причала Акер. Практически невозможно будет вычислить меня там, если кто-то вдруг пожелает пойти очень далеко, чтобы завладеть руническим камнем. Например, убить меня.
Дождь. Капли стучат по стеклу. Осло-фьорд холодный и темный. Я растопил печку.
Рунический камень, завернутый в шерстяную кофту и брезент, лежит в лесу в хоккейной сумке, которая спрятана между двумя огромными камнями в углублении, прикрытом сверху еще одним камнем.
Передо мной на письменном столе, обращенном в сторону фьорда и Лангоры, лежит фотография рунического камня в натуральную величину. Один мой приятель, работающий на кафедре геологии, осмотрел драгоценные камни, прикрепленные к нему. Они сами по себе стоят многих миллионов.
Если не считать Эйвина, Терье и этого геолога, никто даже не подозревает о существовании рунического камня. Но ясно, что рано или поздно кто-то из наших трудолюбивых муравьев, ныне работающих в гробнице, задаст себе вопрос, почему ниша на мраморном цоколе пуста.
Понять руническую надпись на камне не составляет никакого труда.
Текст на древнескандинавском языке написан рунами. Но к счастью, без всяких шифров. Знак за знаком, одно слово за другим я перевел пять строк. Текст восхваляет Олафа Святого с использованием аллюзий из скандинавской, египетской и христианской мифологии. По словам писавшего, Один, Осирис и христианский Бог заключили в давние времена договор о том, что их народы будут жить друг с другом в мире и гармонии. Да-да.
В переводе на современный норвежский язык это выглядит так:
(Благословен ты, святой Олаф, наш добрый король.
Мечом Христа ты размахивал без пощады, соблюдая верность Ему.
Бесстрашный король, честь и слава благословенному святому.
Покойся навек перед лицом Белого Христа, Осириса и Одина. Ты — король всех королей.)
Этот текст, как и большинство других рунических текстов, полон загадок. Будучи человеком медлительным, я вынужден потратить целых два дня на то, чтобы найти запрятанную нить. Ключ высечен в правом углу рунического камня: перевернутая буква «U» и две вертикальные черты: ∩||. Довольно долго я воспринимаю эти знаки как магическое заклинание. Но потом понимаю, что это просто-напросто египетское начертание цифры 12.
Я начинаю пробовать разные варианты с числом 12, используя его то в одной, то в другой комбинации, и внезапно нахожу решение. Если отсчитать двенадцатый знак от левого края на каждой строчке (включая знаки разделения слов, где в современном языке ставятся пробелы) и затем прочитать их все сверху вниз, то получится название:
Urnes!
Деревянная церковь Урнес в районе Согн-ог-Фьюране была сооружена примерно в 1130 году и является самой старой из дошедших до наших дней деревянных церквей.
Строительство монастыря Люсе было начато в 1146 году, на шестнадцать лет позже.
Может быть, это чистая случайность. Но возможно также, что тут имеется связь. В XII веке на территории Норвегии было построено немало церквей и монастырей. Норвегия стала христианской страной и готовилась молиться новому богу.
Капли стучат по стеклу и сбегают вниз. За ними неотчетливо через запотевшее стекло виден парусник, который плывет против ветра. У меня есть одна странная особенность: я в чем угодно могу увидеть самого себя. В брошенной на землю обертке от мороженого. В последней оставшейся на блюде картофелине. В озорном гноме на исландской равнине. Или в паруснике, который упорно продвигается все вперед и вперед вопреки дующему навстречу ветру и большим волнам.
Поздно вечером в тот же день, когда я наблюдаю за торговым судном, плывущим по фьорду на юг, я слышу небесные фанфары труб и арф. Или, другими словами, слышу сигнал мобильного телефона, который мне одолжил Терье. Номер я дал только своим самым близким друзьям.
На дисплее я вижу номер мобильного телефона Эйвина. Он говорит мне, что вскрыта северная стена туннеля, та, около которой мы были вынуждены остановиться. Археологи проникли оттуда в ранее неизвестные части подвалов монастыря Люсе. Сначала они думали, что речь идет о складе зерна, но потом пришли к выводу, что там находился резервуар для воды.
— Резервуар?
— Более того, вода из резервуара могла заполнить весь туннель, ведущий к обнаруженной нами усыпальнице.
— Водяная ловушка?
Эйвин описывает, каким образом монахи в монастыре Люсе с помощью хитроумного механизма могли поднимать и опускать подземные ворота, чтобы регулировать уровень воды в туннеле между резервуаром и колодцем. Так они могли изолировать гробницу при помощи воды и, если нужно, утопить пришельцев.
— Так вот почему гробница расположена выше уровня туннеля, — догадываюсь я.
— Идеальная защита. Когда монастырь был действующим, в туннеле постоянно находилась вода. Гробница же сохранялась гарантированно сухой, поскольку всегда была на несколько метров выше уровня воды.
— Как ты думаешь, монахи имели какое-нибудь представление о том, что они охраняли?
— Только очень немногие. В анналах монастыря XIV–XV веков можно прочитать туманные намеки на то, что они охраняют Божественную тайну. Но как историки, так и, скорее всего, сами монахи думали, что это не более чем религиозная метафора. Со временем сведения о гробнице, по-видимому, исчезли из памяти. Даже три последних настоятеля, по всей вероятности, ничего об этом не знали. Когда монахи покинули монастырь в 1536 году, вряд ли им пришло в голову, что они оставляют гробницу, которая, собственно говоря, и была причиной того, что на этом месте был заложен монастырь четыре столетия назад.
— И тем самым рунический камень и тело епископа остались без присмотра.
— Невероятно!
— Эйвин, ведь это только начало.
Он поражен:
— Как — начало?
— Гробница в монастыре Люсе — всего лишь первая из пяти святынь.
— Пяти?
— Каждый конец пентаграммы указывает на местонахождение одной из гробниц.
— Значит, есть еще четыре?
— Монастырь Люсе вовсе не главная святыня. Будь она главной, мы должны были бы найти Олафа Святого, а не епископа Рудольфа. Никто не стал бы убивать преподобного Магнуса и совершать нападение на меня из-за рунической надписи и епископского жезла. Там есть что-то другое, гораздо более крупное…
— Какое еще
— Я знаю
— Что ты хочешь этим сказать?
— Я думаю, что я наткнулся еще на одну загадку.
— Еще одну? Бьорн, разве нам не хватает загадок?
— Рунический камень дает указание на место, которое вообще не имеет отношения к пентаграмме.
— О боже!
— Эйвин, как ты отнесешься к тому, чтобы мы отправились в очередную экспедицию?
Как человек обязательный, я звоню Рагнхиль и говорю, что меня не будет несколько дней.
— Бьорн, ты что…
— У меня с собой «тревожная кнопка».
— Ты же знаешь, чем дело кончилось в прошлый раз.
— Я нашел гробницу.
— Тебя отстранили от работы!
Интонация совершенно такая же, как, бывало, у мамы.
Деревянная церковь Урнес высится на скале с видом на Лустер-фьорд, расположенный в глубинах гигантского Согне-фьорда. Колоссальные скалы поднимаются над самым протяженным фьордом Западной Норвегии. Шпиль и крыши бросают острые тени на каменную ограду, окружающую церковь. Далеко внизу поблескивает холодная вода фьорда. Где-то лает собака.
Как и большинство других, деревянная церковь Урнес имеет несколько скатов крыш, один над другим, а верхушка указывает дорогу в Царство Небесное. Грубые деревянные пластины крыш, коричневые от смолы. Украшения, сохранившиеся от двух более старых церквей, раньше стоявших на этом месте, демонстрируют последние потуги эпохи викингов. Деревянная резьба кружевами поднимается широкими и узкими завитушками, дугами и кружками.
— Бьорн!
В темноте церкви смешиваются запахи старого дерева и жженой сосновой смолы. Шепот Эйвина выдает плохо скрываемую надежду. Я подбегаю к нему. Он рассматривает узор на деревянной колонне. Среди тонких узоров я узнаю три символа:
Мы подзываем знаками Вибеке Вик из Союза любителей старины. Мы ни слова не сказали ей, что именно ищем, — если честно, мы этого и не знаем, — но стоило нам только намекнуть на то, что церковь Урнес может быть как-то связана с найденной в монастыре Люсе гробницей, Вибеке и Союз любителей старины с готовностью распахнули перед нами двери церкви. Вибеке провела нас по церкви, затем оставила одних для изучения деталей, а сама занялась какими-то делами у алтаря. Мы с Эйвином несколько часов рассматривали надписи, узоры и украшения.
— Ах это, — говорит она почти смущенно, когда мы показываем ей символы. — Наши музейщики думают, что резчик включил в украшения три символа, чтобы получить поддержку от разных религий. В те времена христианство еще только завоевывало свои позиции. Собственно говоря, эта странная комбинация символов присутствует во многих орнаментах на деревянных изделиях XII–XVI веков.
Мы с Эйвином начинаем самым тщательным образом изучать все детали вокруг символов. Эти символы свидетельствуют о том, что человек, вырезавший их, оставил еще один намек. Намек, который должен быть рано или поздно обнаружен. При этом не кем попало, а только тем, кто посвящен в тайну.
Среди мириадов фигур животных, мифологических символов и рунических знаков мы обнаруживаем такие слова, как
— Молодые люди! — Голос Вибеке долетает к нам из дальнего угла церкви. — Мне пришла в голову мысль — не эту ли крипту вы ищете?
Она подняла дверцу в полу и крючком прикрепила ее к стене. В нос ударяет запах гнили, земли и почвенных вод. Я зажигаю фонарь и освещаю темное, облицованное камнем помещение под полом церкви.
Я вопросительно смотрю на нее:
— Крипта? Здесь? Разве такие подвалы вырывали не на клиросе, перед алтарем или в восточной части нефа?
— Знаете, этот подвал был обнаружен впервые только во время перестройки здания в XVII веке, — объясняет она. — Тогда пришлось удалить большую часть пола, потому что балка, на которой он покоился, почти сгнила. Крипта была спрятана таким хитроумным образом, что, только взломав весь пол, в нее удалось попасть. Изначально пол был сделан не так, как было принято в тот период. Во время строительства церкви пол настлали на сложную конструкцию из деревянных балок и зубцов, при помощи которых можно было изменить положение балки около алтаря, а она, в свою очередь, открывала проход в крипту. К сожалению, при перестройке прогнившая конструкция была уничтожена. И то немногое, что мы знаем об этом механизме, получено из двух рукописей, которые сохранились в поселке.
— То, что стены облицованы камнем, наверное, тоже не вполне типично?
— Обычно в усыпальницах просто выкапывали грунт и клали усопших на деревянные или берестяные поверхности. Усыпальница такого типа, как в нашей церкви, весьма необычна.
— Что нашли в крипте?
— Ничего. Она была пуста. Абсолютно пуста.
Эйвин, Вибеке и я спускаемся в тесное помещение. Но там ничего нет. Даже на каменных стенах не сохранилось ни одной надписи.
На следующий день мы продолжаем осмотр. Утром прохладно. Мы с Эйвином одеты в наши грязные шерстяные кофты. Вибеке порхает вокруг нас, как добрая фея. Около двенадцати вынимаем бутерброды, заготовленные нами в гостинице, расположенной на противоположном берегу фьорда. Мы делимся с Вибеке бутербродами, и за это она угощает нас кофе из большого термоса. Такая роскошь нам с Эйвином даже в голову не пришла.
Проходит еще несколько часов, и я обнаруживаю тайник.
Замаскирован он великолепно. Я обнаруживаю его — нельзя сказать, чтобы совсем случайно, но все же не без доли везения — с задней стороны капители одной из солидных несущих колонн. Капитель расположена на высоте четырех метров. Прямо под тайником находится кафедра 1690 года. С первого взгляда мне кажется, что в деревянном орнаменте я обнаружил не более чем образовавшуюся от времени трещину. Я простукиваю стену, чтобы понять, есть ли в колонне полость. По звуку определить это не представляется возможным.
Тогда я прослеживаю трещину сантиметр за сантиметром и обнаруживаю отчетливый прямоугольник — дверцу тайника. Призываю Эйвина и Вибеке, но они не видят даже трещины, пока я не провожу пальцем по периметру дверцы.
— Боже милосердный, — говорит Вибеке, — а мы-то думали, что знаем каждый квадратный сантиметр этой церкви.
С помощью складного ножа Эйвина я пытаюсь открыть дверцу, но она не поддается. Эйвин и Вибеке пробуют помочь мне, но даже красные длинные ногти Вибеке не способны проникнуть в щель, чтобы подцепить дверцу. Более того, ноготь на среднем пальце ломается.
— Может быть, дверцу по периметру посадили на клей?
— Тогда потребуется ножовка. И хорошо бы еще дрель, — шучу я.
Взгляд Вибеке говорит, что не по любому поводу можно шутить.
— А что, если спилить этот столб? — с хохотом вторит мне Эйвин.
Он не столь внимателен, как я, к безмолвному языку взглядов.
Почти целый час мы ищем какой-нибудь способ открыть тайник. Мы уже готовы отступиться, как вдруг Эйвин обнаруживает хитрый механизм замка.
В квадратике на противоположной стороне колонны вырезано три цветка, их лепестки представляют собой деревянные пробки. Вращая и покачивая разбухшие пробки самым коротким из лезвий складного ножа, я в конце концов вытаскиваю их.
— Головомойка мне обеспечена наверняка, — вздыхает Вибеке, но в глазах ее светится восторг.
Некоторое время мы размышляем, что делать с тремя отверстиями, которые слишком малы, чтобы в них можно было просунуть палец. Я вставляю в одно из них шариковую ручку и чувствую, как она на что-то натыкается. Но ничего не происходит. Только когда мы все трое одновременно засовываем в отверстия ручки, срабатывает внутренний механизм. Раздается треск. Механизм освобождает какой-то замок, и дверца тайника распахивается.
Я освещаю середину образовавшегося отверстия карманным фонарем. Внутри что-то виднеется — кусок дерева?
Помедлив, засовываю руку. Я опасаюсь, не встроен ли создателями тайника еще какой-нибудь защитный механизм, оберегающий его содержимое от грабителей.
Дотягиваюсь до деревянного предмета, обхватываю его и быстро вынимаю руку.
Она осталась целой. В руке я сжимаю небольшую дощечку с рунической надписью.
Вибеке в безумном восторге. От имени Союза любителей старины, муниципалитета округа Согн-ог-Фьюране, Управления по охране памятников и самого Господа Бога она благодарит нас и хочет забрать находку. Общими усилиями, приправленными большой порцией шарма, нам с Эйвином удается уговорить ее оставить на некоторое время дощечку для исследования. Мы обещаем вернуть ее в целости и сохранности, чтобы ее можно было выставить под стеклом витрины на радость Управления по туризму, руководства муниципалитета и пассажиров всех круизных судов.
Надпись, как и ожидалось, прочитать невозможно. Но, применив различные комбинации по системе Цезаря, мы обнаруживаем, что произведен сдвиг букв направо на пять знаков. Будучи дешифрованной и переведенной на современный язык, надпись выглядит так:
Урнес скрывал
священное
указание
50 лет
Пастырь папы
подойди к нам ближе
Достойные ХРАНИТЕЛИ
Священного культа
Амона-Ра
знают скрытую
в металле тайну рун
Б
— СЕЛФ-
Р
Г
Снова указание на пастырей папы и египетского бога солнца Амона-Ра. В Древнем Египте Амон и Ра были двумя могущественными богами, которые со временем слились в одного.
Человек, который вырезал руны более восьмисот лет тому назад, чувствовал полную уверенность, что если непосвященный, вопреки ожиданию, найдет палочку с рунической надписью, то ничего не поймет. Ребусы и закодированные тексты были неизвестной формой общения для большинства людей в то время. Только люди ученые и начитанные могли понять смысл, скрытый в таинственных рунических письменах. Тот же, кто знал, что он ищет, и понимал, где и как искать информацию, извлек бы смысл из переплетения рун.
На расшифровку записи, выполненной в форме креста, у нас уходит пятнадцать секунд. Буквы по горизонтали
Флесберг.
Деревянная церковь Флесберг, окруженная каменной изгородью, была построена в конце XII века в долине Тумедал, округ Бускеруд, среди покрытых лесом гор. Вокруг — старинные крестьянские усадьбы. В 1732 году священник подал жалобу, что обветшавшая церковь «стоит со времен католиков», и тем самым добился, чтобы к церкви пристроили поперечный неф. Никто не знает, что тогда сделали с остатками материалов. В те времена, если было пригодно, дерево использовали в строительстве по нескольку раз, а нет — просто бросали в печь.
Мы с Эйвином скрепя сердце признаём, что шансы найти во Флесберге нечто уцелевшее с XII века минимальны.
Священник показывает свою церковь. Как и большинство священников, он очень любит ее. Но от Средневековья здесь осталось немного. Купель для крещения, несколько каменных крестов, боковина сиденья с резьбой и три стены нефа. Орнаменты западной входной двери — резные львы и драконы, змеи и вьющиеся растения — выполнены искусным мастером.
Но и после многочасовых поисков мы не обнаруживаем здесь ни тайников, ни рунических знаков, изображенных на спинках сидений или вплетенных в деревянный резной орнамент.
— Думаю, это вряд ли окажется полезным для вас, — говорит священник, когда мы пьем кофе, — но только один из наших колоколов висит здесь со времен постройки церкви.
Я вздрагиваю.
— В металле скрыта тайна… — шепчу я.
Эйвин и священник вопросительно смотрят на меня.
— В металле — что? — спрашивает Эйвин.
— Надпись на дощечке с рунами! Там написано:
— Дощечка с рунами? — Священник смотрит на нас, ничего не понимая. — Амон-Ра?
— Ну конечно! — восклицает Эйвин.
Мы быстро поднимаемся по изношенным ступенькам колокольни. Едва переводим дыхание, оказавшись на самом верху. Священник открывает два окна, чтобы впустить свет.
Сразу определяем, какой колокол самый старый. Это совсем не сложно. В нижней части колокола полоской идет руническая надпись. Значки стерлись от времени, но их все еще можно прочитать. По крайней мере, таково первое впечатление. На многих старых колоколах текст идет справа налево, как заклинание. Но в данном случае даже чтение справа налево не помогает. Глядя на наши попытки истолковать текст, священник снисходительно улыбается и говорит, что в знаках нет никакого смысла.
— На протяжении столетий многие хотели прочитать этот текст, но никто не сумел. Рунические знаки на колоколе — всего лишь орнамент.
Эйвин фотографирует надпись, а я знак за знаком переношу ее в свою записную книжку.
Эйвин едет со мной в Несодден на взятом напрокат автомобиле. Все следующие дни мы занимаемся дешифровкой. И все это для того, чтобы убедиться, что мы тоже не в состоянии взломать шифр. Рунический текст не только написан с использованием кода, но еще и сами руны, из которых он состоит, имеют особую форму — это «руны-ветки».
Тайна «рун-веток» состоит в разделении рунического алфавита на три так называемые семьи. Древние мастера рунической письменности составили схему, которая, судя по всему, выглядела следующим образом:
Три строки, или три «семьи», получили нумерацию снизу вверх, чтобы как можно больше запутать желающих ее понять. Каждая руна входила в одну из трех «семей» и имела номер в своей «семье», то есть в горизонтальном ряду.
В соответствии с этой системой руна А имела обозначение 24, то есть была во второй «семье» четвертой, а руна В соответственно 12, то есть в первой «семье» второй.
Затем цифровое обозначение передавалось «руной-веткой». Руна А, то есть 24, передается двумя ветками (обозначающими номер «семьи») слева и четырьмя справа от ствола:
По этой же системе руна F передается деревом с тремя ветками справа и одной веткой слева от ствола, a Y — с одной веткой слева и пятью справа.
У меня отношение к цифрам то же, что и к женщинам: ни тех ни других я не способен понять до конца. И хотя в принципе я понял систему тайных рун, все вместе выше моего понимания. Придется обратиться к Терье Лённу Эриксену.
Уговаривать его не надо. Вооружившись моими записями и фотографиями церковного колокола, он набрасывается на значки, как Шампольон — на Розеттский камень.[43]
Сначала он разделяет текст на части таким способом, который ни за что не пришел бы в голову ни Эйвину, ни мне. Потом начинает анализировать структуру слов. Благодаря этому он обнаруживает, что текст состоит из двух элементов, которые повторяются трижды, и еще пяти отдельных слов, которые используются по одному разу.
Мастер рун комбинировал обычные руны и «руны-ветки» в тексте, который был написан справа налево.
— Я попробовал выяснить, не поможет ли нам руническое колесо, — говорит Терье, у которого есть фотография колеса с рунической надписью, находящегося в Бергенском музее.
Это колесо представляет собой механизм, который очаровывал и удивлял ученых с того момента, как был найден в деревянной церкви Гол, разобранной и перенесенной в 1882 году в Народный музей в Осло. Этот примитивный шифровальный механизм, предшественник знаменитого криптографического устройства Уитстоуна, состоит из трех деревянных пластин с двумя вложенными круглыми дисками разного диаметра, с нанесенными на дисках рунами как старшего, так и младшего рунического алфавита. При вращении дисков получались сочетания знаков в различных комбинациях.
И все же, вопреки всем стараниям Терье, и руническое колесо не помогло нам расшифровать текст.
Мы попытались применить метод Цезарь-8 с чтением справа налево на обычных рунах. Однако Терье обнаруживает смысл в этом тексте только после того, как был удален каждый второй знак:
Если прочитать справа налево, получается:
Гораздо больше времени уходит на «руны-ветки». Значки сопротивляются, вертятся и крутятся, смеются над ним, строят ему рожи. Но Терье, как и я, упрям и настойчив и в конце концов все-таки взламывает код. Мастер рун, этот великий хитрец, последовательно манипулирует количеством веток справа и слева от ствола по какой-то непонятной системе. И тем не менее трижды появляются слова:
При чтении справа налево получается:
Теперь у нас остались три слова или три названия — из пяти, восьми и трех знаков, — которые тоже прошли через какие-то преобразования. И Терье побеждает мастера рун. Попробовав различные сдвиги по системе Цезаря при чтении справа налево, он пробуждает к жизни три названия:
Таким образом, расшифрованная надпись на церковном колоколе в своем окончательном виде выглядит так:
До нашего отъезда на север, в Лом, я звоню Рагнхиль. Мне кажется, она раздражена. Новостей у нее нет. Но и я не говорю, куда мы едем. Она спрашивает, где мы. Этого я тоже не рассказываю. Я упрямый. Мне приходилось читать, что нас, если рассуждать теоретически, могут подслушивать, используя лучи, имплантаты или спутники на стационарной орбите. Но об этом я умалчиваю, чтобы не оказаться снова в психиатрической клинике.
— Чем меньше ты знаешь, — говорю я, — тем лучше для тебя и для меня.
— Я не понимаю твоего объяснения.
— Чем меньше ты понимаешь, тем легче тебе разобраться в моей ситуации.
— Бьорн, наш разговор лишен смысла.
И вот опять интонации как у мамы.
— Ты здесь? — спрашивает она после непродолжительного молчания.
— Да…
— Не забудь, полиция для того и существует, чтобы помочь тебе.
Мне многое надо ей сказать. О моем скептическом отношении к авторитетам, властям, врачам и психиатрам, ко всем власть имущим, кто, черт их побери, чувствует себя гораздо выше всех прочих. Но я ничего не говорю. Слова застревают по дороге между мозгом и языком. Да и наплевать. Она все равно не поймет. Рагнхиль — послушное и лояльное колесико общественной машины.
Вместо всего этого я спрашиваю, не закончилось ли расследование. Она заверяет меня, что дело вовсе не закрыто. Заверение звучит не слишком убедительно. Она говорит, что не появилось никаких новых сведений. Они не знают, где искать и что выяснять. Так же как и я, полиция не может обнаружить никаких следов Хассана и его подручных вот уже несколько дней. Кто-то другой, возможно, почувствовал бы облегчение в связи с исчезновением злодеев, я же крайне обеспокоен этим фактом. Самый страшный хищник тот, которого не видно.
Я знаю, что они есть. Что они где-то рядом.
И они ищут меня.
Деревянная церковь в Ломе мрачно возвышается на фоне леса и зубцов скал. Жадный оскал вырезанных из дерева голов драконов обращен к небу, по которому тонкие ряды облаков мчатся над горным массивом Ютунхейм. Деревянная церковь, главная в приходе, была сооружена в конце XII века на фундаменте более старой церкви.
Уже четыре дня мы с Эйвином обследуем ее изнутри и снаружи, используя подсказки священника, звонаря и представителя Союза любителей старины.
— Если просочится хотя бы одно слово о том, чем мы занимаемся, — говорю я нашим добровольным помощникам, — то Лом потеряет свою первозданную тишину. В селение ввалятся орды газетчиков из Осло, и это еще не самое худшее. Телевизионные каналы будут вести прямые репортажи, заливая церковь в Ломе светом своих прожекторов.
Поставленные в тупик подобной угрозой, они обещают вести себя тихо и помалкивать в тряпочку.
Каждое утро мы выезжаем из гостиницы с робкой надеждой, что сегодня, именно сегодня мы наконец нападем на какой-нибудь след. И каждый вечер возвращаемся измученные и разочарованные.
Церковь многократно перестраивалась и подновлялась. Первоначальная деревянная обшивка утрачена. Деятели Реформации уничтожили всю католическую ересь. Изображения святых, запрестольные образа, тканевые украшения, святые чаши — все было выброшено, сожжено или утоплено в горной реке.
Вообще-то, тут много рунических надписей. Но в них нет никаких секретов. Эти надписи делали строители, которые объяснялись в любви и выражали романтическое настроение или обуявшее их желание. Сохранилось даже руническое послание, в котором Хавард выражал надежду увести Гудни от Колбейна. Но нет никаких признаков того, что древние
К концу четвертого дня священник рассказывает нам, что наши коллеги уже направляются сюда.
— Коллеги?
Я покосился на Эйвина. Ни один из нас не звал сюда никаких коллег.
Священник понимает, что тут что-то не так:
— Они сказали, что с ними эксперты, о помощи которых вы просили. Они хотели увериться, что вы еще не уехали.
Это Хассан…
Как он узнал, что мы здесь? Болла все еще стоит в многоэтажном паркинге. Мой мобильный телефон лежит дома.
Я напоминаю священнику о печальной судьбе его коллеги из Рейкхольта и советую ему позвонить ленсману.[44] Немедленно. Мы спешно благодарим его за помощь и покидаем церковь. На заправке я звоню Рагнхиль в Осло и прошу ее оповестить ленсмана в Ломе на тот случай, если священник не отнесется к моим словам всерьез. Из Шелдена я звоню священнику, чтобы узнать новости. Голос его дрожит. Ленсман уже давно на месте. Подкрепления спешат из Рингебу.
— Что вы натворили? — спрашивает он с испугом.
Ответить мне нечего.
Мы с Эйвином едем назад, в Берген и Осло, через Согндал и Восс, где наши пути расходятся.
Иногда решение проблемы находится так близко от нас, что мы его не видим.
Если хочешь спрятать книгу, поставь ее на книжную полку. Если хочешь контрабандой вывезти редкую почтовую марку, приклей ее на конверт и пошли по почте.
— Бьорн, это я!
Эйвин кричит так громко, что мне кажется, он хочет сократить расстояние между Бергеном и Осло.
Холода окрасили в сероватые тона Осло-фьорд и острова. Я только вчера вернулся из Лома и погрузился в меланхолию. Я ненавижу неудачи. В таких случаях я чувствую себя ни на что не способным. У меня такое состояние, будто во мне бродят грозовые облака.
Плечом прижимаю к уху телефонную трубку. На другом конце провода, как положено в Бергене, возбужденно и торопливо кричит Эйвин:
— Ты здесь, Бьорн? Алло!
— Я сижу и размышляю.
— Размышляешь? Послушай, Бьорн! Мы обследовали не ту церковь!
Снизу со стороны фьорда сквозь туман доносится страшный шум от какого-то судна, который наводит на мысли о шуме в Лас-Вегасе.
— В Ломе была другая деревянная церковь! — Эйвин замолкает в ожидании моей реакции.
Холодный воздух вибрирует. От мерного басовитого постукивания двигателей в момент совпадения тактов стёкла на моем окне начинаются дрожать и звенеть. Потом шум уменьшается, и я забываю про огромного размера паром, направляющийся в Данию.
— Есть другая церковь, Эйвин?..
Белая пена за уходящим паромом. И в этот момент мне становится все ясно.
Другая деревянная церковь…
Легенда рассказывает, что когда Олаф Харальдссон совершал обряд крещения одной местности Норвегии за другой, то, находясь в долине Гудбрандсдал в 1021 году, уговорил Торгейра Старого в Гарму, около Лома, принять крещение и построить церковь во имя Господа. Торгейр Старый сделал то, что ему повелел христианский король. Он построил церковь, которая простояла сто восемьдесят лет. Церковь Торгейра Старого была предшественницей деревянной церкви Гарму, которую построили около 1200 года и разобрали в 1880 году. Разобрали… Поэтому ни Эйвин, ни я не подумали о ней.
— Сандвигская коллекция! — кричу я.
— Вот именно!
Через сорок лет после того, как деревянную церковь, стоявшую на месте церкви Торгейра Старого в Ломе, разобрали, церковь Гарму была вновь собрана в этнографическом музее на открытом воздухе «Майхауген» в Лиллехаммере.
Дует слабый ветерок. Я стою перед деревянной церковью Гарму и восхищаюсь красивым зданием с головами драконов и очаровательным шпилем.
Музей «Майхауген» был открыт в 1904 году. Он известен также как Сандвигская коллекция, так как зубной врач Андерс Сандвиг, начиная с 1887 года, коллекционировал предметы старины, а также постройки, усадьбы и вновь возводил их на территории музея. Когда снесли деревянную церковь Гарму, она была распродана на аукционе по частям. Сандвиг при поддержке Тронда Эклестуена купил все, что удалось найти. Таким образом, церковь Гарму была восстановлена частично из первоначальных элементов, частично из того, что подошло от других зданий и церквей.
Строители и музейные работники, восстанавливавшие церковь в 1920-е годы, тщательно помечали все, что было оригинальным. Поэтому мне хватило четырех часов для того, чтобы осмотреть церковь.
В невзрачном темном углу церкви я натыкаюсь на почти стершееся изображение Олафа Святого. Король, который ввел христианство в Норвегии, закутанный в красный бархат, стоя на колене, театральным жестом возносит крест к небу.
На широкой раме с резьбой я нахожу не только
Закодированный текст, списанный с доски на стене в деревянной церкви Гарму, очень длинный. Два дня я пробую составить разные комбинации знаков без всякого успеха.
Я пытаюсь нащупать неким душевным радаром присутствие моих преследователей где-то поблизости от меня. В лодках, которые проплывают мимо меня по фьорду. На вертолете, который постоянно висит над моим домом. В машинах, которые проезжают по дороге мимо въезда в мой двор. Пытаюсь вычислить их в мужчинах, которые ловят рыбу на пристани, куда раньше причаливал паром из Осло.
Но они не нашли меня.
Я считал, что обнаружил ключ к решению. Но нет, это не так. На третий день я вызываю Терье, который тут же берет несколько совершенно незаслуженных им дней отгула и на пароме прибывает сюда, чтобы помочь мне. Мы пробуем разные варианты по системе Цезаря, но в рунических знаках не просматривается никакой системы. Терье растерян. Хотя мы не прочитали текст, он утверждает, что в тексте что-то не так. Структура знаков не обнаруживается.
— Это просто мешанина из случайных знаков, — расстроившись, говорит Терье.
На четвертый день мы нашли путь к решению. Или, лучше сказать, это Терье нашел путь к решению. Я доволен уже тем, что смог оценить то, что он сказал.
В тексте некая группа рун повторяется с частотой, которая намного превышает частотность сочетаний знаков в любом европейском языке. В современном языке, например, буква «Е» или знак, которым ее заменили в коде, будет повторяться гораздо чаще, чем более редкая буква «М». В любых языках наблюдается подобная закономерность.
Проблема с текстом из церкви Гарму состоит в том, что некоторые знаки повторяются с такой абсурдной частотой, что Терье задает себе вопрос: а что, если некоторые знаки поставлены в текст только для того, чтобы ввести читателя в заблуждение? Если это так, то взломать код будет трудно, но, по крайней мере, ясно, почему некоторые рунические знаки встречаются слишком часто.
— Давай выбросим каждый второй или каждый третий знак, — предлагаю я.
К моему удивлению, эта идея нравится Терье.
Мы с Терье с энтузиазмом набрасываемся на решение проблемы.
Выбросив лишние знаки — шесть рун подряд, повторяющиеся бесконечно, — получаем текст, который все еще нельзя понять, но он уже похож на текст, который поддается дешифровке.
Метод шифрования напоминает те, что были раньше, только более сложный.
Древний специалист по кодам сначала использовал метод Цезаря и заменил каждую букву другой, которая стоит на несколько знаков дальше, потом написал слова справа налево. И в качестве дополнительного украшения — в каждом слове метод Цезаря у него индивидуальный.
Мы старательно находим древние слова
Теперь мы знаем логику. И вопрос только во времени и в терпении. В конце концов мы перевели текст на современный язык:
Инге ХРАНИТЕЛЬ высек эти руны через 200 лет после смерти Олафа Святого
Пастыри папы римского, иоанниты Вэрне и храбрые тамплиеры Иерусалима собрались здесь
Спрятана священная гробница, о которой сказал Асим
Немы наши уста
Священные тексты и спящий бог скрыты в безопасности у нашего родича по завету в стране где солнце заходит
Ньяль ХРАНИТЕЛЬ высек эти руны через 250 лет после смерти Олафа Святого
Священная руна тюр и магическая сила анха и сила креста охраняют грот Олафа и путь к нему
Листай Библию Ларса там где солнце встает
Если писавший руны Инге не был фантазером, то большая военная операция с участием солдат из Ватикана, членов Мальтийского ордена и ордена тамплиеров должна была проводиться в Норвегии приблизительно в 1230 году, через сто лет после строительства церкви Урнес и через пятьдесят лет после постройки Флесберга. А если такая огромная армия действительно была в Норвегии, как на это указывает текст, то
Что-нибудь из Египта?
Какая тут связь? Год 1230?
В 1230 году папой римским был Григорий IX — властолюбивый юрист, который подверг анафеме императора Фридриха II и сам стремился к власти, не только церковной, но и светской. Григорий IX отправил на костер немало еретиков. В одной из папских булл говорится: «Шлю проклятия варварам в
Великим магистром ордена тамплиеров — вплоть до 1230 года — был Пьер де Монтегю. Великим магистром он был назначен во время неудачного Пятого крестового похода. Крестоносцы хотели вернуть себе Иерусалим и Святую землю, взяв под контроль мусульманский Египет. Одним из тех, кто отличился в битве под египетской Дамьеттой, был Великий магистр Мальтийского ордена Гарэн де Монтегю, умерший опять же в 1230 году.
Какая тут связь?
—
Это сообщение задает больше вопросов, чем дает ответов.
Через пятьдесят лет, в 1280 году, хранитель по имени Ньяль сделал приписку. Руны говорят, что грот Олафа и указания на то, где он расположен, защищены магией
У меня кружится голова от двусмысленных указаний текста. Создается впечатление, что два разных указания ведут к двум разным целям. Священные письмена и спящий бог находятся под покровительством Снорри. А рака Олафа — и, возможно, что-то еще — находится здесь, в Норвегии. Там, где солнце встает…
Глаза у Терье и у меня наливаются кровью.
— Где ниточка, которая приведет нас к следующей деревянной церкви? — спрашиваю я.
— Хранители, которым было адресовано это сообщение, вряд ли знали намного больше нас. Поэтому текст должен содержать всю нужную нам информацию. Только мы ее не видим.
Продолжаем поиски. Как ни крутим формулировки, мы не можем найти в тексте скрытые слова. В середине ночи Терье ложится на диван и засыпает. А я продолжаю сидеть, грызть карандаш и делать бесконечные записи в своей тетради. Какую силу может иметь крест? Конечно, символическую. Религиозную. Есть ли какая-нибудь связь между символами
1030… 1130… 1180… 1230… 1280…
Какая связь между этими датами?
Мысли крутятся без остановки.
Несколько часов спустя я вдруг просыпаюсь. За окном бушует северный ветер, от которого содрогаются стекла. Во сне или в полусне, не знаю, у меня рождается догадка.
В шерстяных носках бегу к книжной полке, нахожу атлас 1952 года. Подхожу к столу у окна и листаю, пока не дохожу до карты Южной Норвегии. На диване похрапывает Терье.
Это восток.
Урнес, Флесберг, Лом.
У каждого из этих пунктов на карте я шариковой ручкой ставлю точку.
Четвертый пункт надо найти на востоке. Смотрю на карту и издаю невольный возглас.
Рингебу!
Я сижу и пытаюсь успокоиться. На протяжении ста лет хранители построили четыре деревянные церкви.
Урнес, Флесберг, Лом (Гарму) и Рингебу.
Если провести прямые линии между четырьмя точками, появляется
Христианский крест.
На следующий день рано утром я отправляюсь на пароме в Осло.
Я уже позвонил священнику в церкви Рингебу и разбудил его. Когда он наконец как следует проснулся, кашлем изгнал из голоса неудовольствие и понял, что я устрою охоту на археологическую сенсацию в
Я беру такси от причала в Акер-Брюгге и еду в университет за своей сумкой с необходимым оборудованием. С упорством параноика приказываю таксисту ехать до многоэтажного паркинга по всем боковым улочкам и внутриквартальным проездам, о которых только знаю. Брать автомобиль напрокат стало довольно накладно.
Смотрю на все въезды в паркинг.
Еду на лифте на уровень Р2. Прежде чем выйти, ставлю сумку в двери лифта, чтобы обеспечить себе быстрое бегство. Выглядываю. Никого. Никто не стоит за колонной, не ждет меня. Никто не сидит, спрятавшись за газетой, в машине.
На этаже никого нет.
Очень подозрительно.
Беру сумку и, пригнувшись, двигаюсь вдоль дверей. Чувствую себя персонажем рисованного комикса. Осторожно приближаюсь к Болле.
Никого не видно.
У меня с собой карманный фонарь и рабочие рукавицы. Я тщательно проверяю, нет ли каких сюрпризов в машине за бампером, фарами, под капотом.
Нахожу передатчик GPS под левой передней фарой. Размером он со спичечный коробок и прикреплен так хорошо, что приходится поднапрячься, чтобы оторвать его. Передатчик прикреплен к красной мигалке черной изоляционной лентой.
Вот шельмы!
Но я продолжаю поиск.
Второй передатчик GPS прикреплен к насосу под капотом.
Очень довольный собой и тихо посмеиваясь, я прикрепляю передатчики GPS к серебристому «мерседесу» и синему «пежо», которые стоят рядом с Боллой.
Потом плачу огромные деньги за то, чтобы ради меня подняли шлагбаум, и уезжаю в сторону Рингебу, что в округе Оппланн.
Большая деревянная церковь с красной колокольней, построенная на склоне горы, возвышается над Рингебу неподалеку от языческого капища и места тинга.
Когда я выхожу из Боллы прямо напротив церкви, меня встречает священник, который явно долго ждал меня. Мы пожимаем друг другу руки. Я еще раз прошу прощения, что разбудил его с утра. Он уверяет, что за многие десятилетия его ни разу не будили по такому увлекательному поводу.
Священник Сигмунд Скарнес — толстенький приятный мужчина лет шестидесяти. В полном восторге он водит меня по церкви и рассказывает ее историю. Церковь Рингебу была построена до 1270 года и является блестящим примером того, насколько неохотно норвежцы расставались с верой в асов и переходили к вере во Христа. В верхней части росписи церкви еще можно найти остатки изображений скандинавских богов, позже закрашенные.
Одним из древнейших предметов в церкви, чудом уцелевших во время охоты деятелей Реформации на изображения богов, является скульптура святого Лаврентия. Красивая деревянная фигура, которая стоит с левой стороны от входа на хоры и держит в руках красную Библию, настолько женственна, что даже ввела меня сначала в заблуждение.
Крестильная купель из серого стеатита тоже сохранилась с древних времен. В верхней части кольцо из более темного камня обрамляет купель.
Когда Сигмунд Скарнес завершает свою экскурсию, я спрашиваю, нельзя ли мне походить одному и полюбоваться великолепием церковного убранства. Я рассказываю, не вдаваясь в детали, что ищу скрытое послание, которое, по-видимому, было оставлено для последующих поколений. Сигмунд Скарнес удаляется для работы над воскресной проповедью.
Из машины я приношу сумку с оборудованием. Цифровая камера, ноутбук, лупа, мощный карманный фонарь. Медленно и методично я двигаюсь по церкви. В особенности внимательно изучаю фигуру святого Лаврентия, поскольку в ней можно легко спрятать указания и знаки. Но я ничего не нахожу. Рассматриваю саму фигуру и пьедестал, к которому она прикреплена. Изучаю красную Библию. В предыдущем указании упоминалась Библия.
Сигмунд Скарнес подходит ко мне, чтобы убедиться, все ли в порядке.
— Ты, как я вижу, заинтересовался нашим святым Ларсом?
— Очень красивая статуя. — В этот момент до меня доходит смысл его слов. — Как вы его назвали?
— Вообще-то, его имя святой Лаврентий. Святой Лаврентий был казначеем и диаконом в Риме в третьем веке. Согласно преданию, беднягу сожгли заживо за то, что он раздавал церковные сокровища беднякам. Такая судьба! Считается, что его череп до сих пор находится в Ватикане.
— Но ты сказал — Ларс?
— Так называли его в этих краях. Святой Ларс.
Текст из церкви Гарму намекает на святого Лаврентия!
Священник возвращается в ризницу к своей будущей воскресной проповеди, а я спешу к святому Ларсу. Цифровой камерой со вспышкой и без вспышки, при разном освещении снимаю и снимаю. Крупный план лица, плащ, красную ткань на левой руке и, не в последнюю очередь, Библию.
В темном углу церкви перекидываю картинки на ноутбук. Потом включаю программу обработки фотографий. Программа в состоянии превращать негатив в позитив, имитировать ультрафиолетовые лучи, изменять контрастность, размер, количество пикселей, цветовую гамму, искажать цвет, перспективу и угол съемки. Археологи и хранители произведений искусств часто используют эту программу, чтобы отфильтровать какие-то цвета и увидеть первоначальные движения кисти, которые были перекрыты красками при реставрации.
Изображения Библии содержат огромное количество информации.
Под восемью слоями краски я обнаруживаю контуры каких-то знаков, такие слабые, что они должны были быть практически не видны невооруженным глазом, уже когда их наносили. Не знаю, какого рода чернила использовали тогда — это может быть что угодно: от дистиллированного меда или луковичного сока до обработанного уксуса или мочи, — но только получилась бесцветная надпись, которую потом закрасили. Чтобы прочитать буквы, они должны были подогревать ее или покрывать особой проявляющей жидкостью (так, например, отвар красной капусты делает видимым то, что написано уксусом). Ну а в наше время достаточно воспользоваться дорогой и весьма совершенной компьютерной программой.
— Удалось что-нибудь найти? — кричит священник из ризницы.
— На это потребуется время.
Мне не хотелось бы лгать в Божьем доме. Но это не совсем ложь. Не вижу оснований рассказывать ему, что я только сию минуту обнаружил
Пансионат, в котором я поселился, расположен в городке. Комната примитивная, но мои требования не очень высоки. Кто-то сдвинул некоторые мои вещи. Не слишком сильно, но достаточно для того, чтобы я заметил. Я задумался, знает ли Хассан, что я здесь. Но я отбрасываю эту мысль.
Я трачу остаток вечера на расшифровку кода, скрытого под краской. Если определить технику мастера кодировки — сдвинуть знаки и потом вставить произвольные знаки, чтобы ввести в заблуждение, — то дальнейшее больше вопрос терпения, чем ума.
Ровно в 23:27 текст оказывается расшифрован:
Как Дева Мария держит Иисуса внутри себя
так живот вмещает раку
Хвала тебе Фома!
Я долго сижу не двигаясь.
Не могу удержаться от смеха.
Древние хранители запрятали весточку внутрь фигуры, которая стала указателем.
Утреннее солнце светит холодным светом с по-утреннему бледного неба. Священник Сигмунд Скарнес, приветливо улыбаясь, идет мне навстречу по дорожке. Он делает вид, что очень озабочен, и показывает на ящик с инструментами у моих ног:
— Думаешь сносить мою церковь?
— Я узнал, где находится сообщение!
Напряженно и вопросительно он смотрит на меня.
— Внутри святого Лаврентия, — объясняю я.
— Вы уверены?
Мы отпираем церковь и зажигаем свет. В церкви холодно и сыро. Через окна, имеющие в верхней части форму креста, падают косые лучи света. Сигмунд Скарнес набрасывает на плечи одежду. Пока он зажигает свет в алтаре и стеариновые свечи в кованых железных подсвечниках, я приношу ящик с инструментами и всю мою технику и ставлю в середину центрального прохода, прямо перед святым Лаврентием. Зубила, отвертки, молоток, банку растворителя уайт-спирит, фонарь, нож и тонкую ножовку.
Фонарем освещаю место, где фигура соединяется с деревянным пьедесталом. Старинные вещи ведь очень хрупкие. Не хотелось бы что-то испортить.
Около часа я провожу предварительное обследование. Уайт-спиритом осторожно удаляю отколовшуюся краску и клей между скульптурой и пьедесталом. Сзади меня священник и служительница беседуют — очень тихо, чтобы не мешать мне, — о предстоящем венчании.
По полу тянет холодом, когда кто-то открывает дверь и входит в церковь.
— Вы всегда желанные гости, — говорит Сигмунд Скарнес и идет к двери, — но, к сожалению, сегодня церковь закрыта.
В это время я фонарем освещаю щель между деревянной скульптурой и пьедесталом.
Один из вошедших что-то говорит.
Сигмунд Скарнес переходит на английский и спрашивает:
— Where are you from?[45]
Низкий голос отвечает:
— From far away.[46]
Хассан.
Из легких у меня исчезает воздух, из сердца — кровь, из мышц — сила. Я всхлипываю и ухватываюсь за деревянную колонну.
В среднем проходе между рядами сидений стоит Хассан и рядом четыре человека, которых я раньше не видел.
— Бьорн, — священник морщит лоб, — что-то не так? Кто они?
— Хелло, Бьорн, — говорит Хассан.
Я с ужасом делаю шаг в сторону алтаря.
— Бьорн! — Священник говорит строгим повелительным тоном, словно требуя объяснения тут же на месте, причем это объяснение должно быть удовлетворительным.
Один из пришедших с Хассаном тащит служительницу к скамейке. Она пытается сопротивляться.
— Ну, знаете! — возмущенно говорит она и получает удар по лицу.
Удар не очень сильный, но женщина замолкает. Из носа вытекает капля крови, собирается на верхней губе, потом падает на белую блузку, где приколота табличка с именем служительницы. Толчком ее заставляют сесть на скамейку.
Священник, ничего не понимая, с отчаянием смотрит на Хассана.
— Что им надо? — говорит он в пространство.
Один из людей Хассана закуривает.
Сигмунд Скарнес должен заявить протест — строгим голосом священника он хочет сказать, что курение в деревянной церкви в связи с повышенной пожароопасностью категорически запрещено, честно говоря, они и сами должны это понимать, — но я вижу, он осознает, что, что бы он ни сказал, этот человек ни за что не потушит сигарету.
Шаги Хассана глухо отдаются в церкви, он идет по проходу, подталкивая священника перед собой. Я слежу за каждым его шагом. В нескольких метрах от меня он останавливается:
— Где «Свитки Тингведлира»?
Голос хриплый. Но интонация не угрожающая. Он задал вопрос и ждет ответа. Он привык, что люди ему покоряются.
— У меня их нет.
— Но ты можешь сказать, где они.
— Они были в Исландии. Но у меня нет ни малейшего представления, где они сейчас.
— Вот как? Как поживает твой пальчик?
Я пытаюсь скрыть свой страх. Во рту пересохло. Один из подручных Хассана смеется. Непонятно, над его вопросом или над моей реакцией.
Хассан берет мою левую руку. Нежно, по-отцовски. Несколько недель назад я снял бандаж с мизинца. Врач сказал, что срослось хорошо.
Хассан испытующе нажимает на мизинец. Звучит мой стон, не столько от боли, сколько от ужаса. Но он неожиданно отпускает палец.
Двое подручных привязывают мои руки к круглому столбу.
Колени у меня обмякли, не держат тело.
— Бьорн, что они с тобой делают? — испуганно спрашивает священник.
Отвечать я не в состоянии.
Хассан с любопытством смотрит на фигуру святого Лаврентия:
— Вторая копия внутри?
Вторая копия?.. До меня доходит, что он имеет в виду. Что внутри деревянной скульптуры спрятана еще одна копия «Свитков Тингведлира».
Такая мысль мне в голову не приходила.
— Не думаю.
— Где «Свитки Тингведлира»?
Я тяжело дышу. Запах терпкого лосьона для бритья, исходящий от Хассана, смешивается с запахом дерева и смолы. Через дверь, словно откуда-то из другого мира, доносятся гудки локомотива.
— У тебя десять пальцев, — констатирует Хассан.
Я непроизвольно бросаю взгляд на свои бледные руки. Ногти выглядят непривлекательно. Я грызу их с детства. Рефлекторно сжимаю кулаки.
— А времени у меня много, — добавляет он. — Так где же свитки?
— Свитки хорошо спрятаны. Мне очень жаль, но их невозможно украсть.
— Я спрашивал не об этом.
Он кивает своим подручным. Сейчас начнется, думаю я. Легкие перестали функционировать. Как бегун-марафонец, я с трудом вдыхаю воздух. Сейчас потеряю сознание. Ну какая разница! Отключите меня, думаю я. Щелкните выключателем, выньте штепсель.
Я представляю себе, как они будут ломать мне пальцы, один за другим. Сначала мизинец. Потом безымянный. Средний. Указательный. Большой палец.
Затем перейдут на правую руку.
От ужаса я чувствую тошноту. Пусть я потеряю сознание, думаю я. К черту унижение. Пусть я потеряю сознание и очнусь, когда все кончится, когда Хассан засунет церковь Рингебу в свой карман и они уберутся.
Хассан и его подручные встают перед фигурой святого Лаврентия и начинают изучать ее. Тихо переговариваются между собой.
Священник растерян. Потом вопросительно смотрит на меня. Я качаю головой, чтобы предупредить его.
Хассан пробует раскачать фигуру. Второй вынимает из ящика с инструментами зубило.
— Подождите! — восклицает священник.
Он, как и я, понял, что они затеяли.
Один из арабов всовывает зубило между фигурой святого Лаврентия и пьедесталом и начинает раскачивать.
Сигмунд Скарнес делает два-три шага к человеку, уничтожающему сокровище, которому восемьсот лет.
— Остановись!
Хассан бьет. Быстро и неожиданно. Кулаком попадает в висок. Удар настолько силен, что священник переворачивается и падает, задевая головой острый угол одного из сидений. Что-то трещит. Священник падает на пол и лежит без признаков жизни.
Как ни в чем не бывало, остальные раскачивают святого Лаврентия. Отлетают куски дерева. Я почти слышу, как беззвучно кричит святой. Самый маленький из арабов отрывает фигуру от пьедестала и протягивает ее Хассану. Тот поднимает ее высоко вверх как трофей.
Сейчас они перейдут ко мне, думаю я. Будут ломать пальцы. Один за другим.
Но они гораздо более изощренные.
Один из них подносит бутыль с уайт-спиритом к девятисотлетней крестильной купели и заполняет ее. Другой тащит за собой плачущую церковную служительницу.
— Ты вынуждаешь нас крестить ее, — говорит Хассан.
Крестить ее?
Один из негодяев всовывает пальцы в волосы пытающейся вырваться церковной служительницы и опускает ее лицо в уайт-спирит. Она сопротивляется.
— Где «Свитки Тингведлира»? — спрашивает Хассан.
Я с ужасом понимаю, что они подвергнут ее той же пытке, что и преподобного Магнуса. Это привело того к смерти в «Бассейне Снорри». Только здесь страшнее. В купальне была чистая вода. От уайт-спирита, попавшего служительнице в легкие, будет химическое отравление легких. Если только еще раньше они не утопят ее.
— Стойте! — кричу я. — Я скажу, где они.
Служительница с мокрыми волосами в панике хватает купель и отбрасывает ее. Уайт-спирит брызжет на горящие стеариновые свечи. И на курящего араба. Он вспыхивает как факел.
Мое сердце разрывается. С душераздирающим криком, весь объятый пламенем, он бросается бежать по проходу, запинается, падает и начинает корчиться. Хассан и другие арабы набрасывают на него пиджаки в отчаянной попытке погасить огонь. Араб кричит от паники и боли.
А я кричу, призывая на помощь. Языки пламени вокруг нас бегут по полу, по дорожке, поднимаются по сиденьям. Огонь начинает пожирать сухое дерево.
Руки мои все еще прикованы.
В этот момент срабатывает пожарная сигнализация и автоматическая система пожаротушения.
Хассан выпрямляется. Смотрит на меня. Как будто весь этот кавардак начался по моей вине. Под мышкой он держит святого Лаврентия.
В отчаянии я пытаюсь оторваться от столба. Вода льется и стекает с Хассана.
Мне кажется, он обдумывает, не вынуть ли пистолет, чтобы здесь же, на месте, отомстить мне за все. А может быть, он предпочтет оставить меня среди огня, чтобы обречь на мучительную смерть.
Звук сигнализации режет слух. Один из арабов говорит что-то Хассану. Тот отвечает. Они быстро идут к двери и уводят с собой из горящей церкви обожженного коллегу.
— Помогите! — слабым голосом кричу я.
Вокруг нас огонь и вода ведут бой.
Пламя охватило тот ряд скамеек, куда попало больше уайт-спирита. Языки пламени сражаются со струями воды, льющейся из автоматических огнетушителей. При каждом вдохе я кашляю от дыма.
Все еще рыдая, всхлипывая и кашляя, служительница освобождает меня.
— Что происходит? Что происходит? — плачет она.
Мы подхватываем священника и тащим его тяжелое тело по проходу, через дверь, вниз по каменной лестнице. На надежном расстоянии от горящей церкви укладываем на увядшую траву среди могильных памятников. Из двери церкви валит дым.
Успеваем заметить отъезжающий черный внедорожник «Мерседес GL». В заднем стекле между обожженным арабом и Хассаном мелькнула фигура святого Лаврентия.
Священник перестал дышать.
Глаза его полуоткрыты и смотрят на ту вечность, познанию которой он посвятил всю жизнь. Тонкие струйки крови текут из носа и ушей.
Мы с церковной служительницей безуспешно пытаемся наполнить его легкие воздухом и заставить сердце биться.
Но нам это не удается.
Служительница качает головой. На лице ее безмерное отчаяние.
Кончиками пальцев я закрываю священнику глаза.
На фоне продолжающей звучать сигнализации все громче сирены пожарных машин, которые едут снизу, из городка.
— Прости меня, — беззвучно говорю я и тихо плачу.
Иногда против воли и неожиданно к тебе являются посланцы из прошлого.
Эти привидения обретают плоть и кровь и восстают из ничего, хотя ты пытался их забыть.
Говорят, что от прошлого нельзя убежать. Можно только забыть. Спрятаться. Но они все равно всегда тебя найдут. Всегда.
Словно греческий храм или императорский дворец в древнем Риме, в сердце Лондона, на респектабельной улице Уайтхолл в районе Вестминстер, гордо возвышается облицованное мрамором здание фонда СИС.[47] Широкая гранитная лестница ведет к двустворчатой двери из красного бука за семью массивными колоннами.
Фонд был создан в 1900 году для координации всевозможных исследований в общем банке знаний, что-то вроде ЦРУ в области науки. СИС поддерживает контакты с университетами и исследовательскими центрами всего мира.
Приемная СИС выглядит как музей для избранных. Все говорят негромко. Над панелями из хорошо отполированного красного дерева висят гигантские картины с сюжетами из древних времен и Средневековья. Друиды около Стоунхенджа. Моисей перед расступающимся морем. Убийство Цезаря. Иисус на кресте. Мария Магдалина, кормящая ребенка. Тамплиеры в храме Соломона. Рыцари короля Артура, поднимающие Священный Грааль в полнолуние.
Диана и профессор Ллилеворт ждут меня за стойкой из темно-красного тикового дерева.
—
Когда-то мы были очень близки. А лучше сказать, были любовниками — это слово точнее. Несколько блаженных недель я верил, что наконец-то нашел женщину своей жизни. Я помню ночь, проведенную в лондонском небоскребе, и нашу по-летнему сладкую любовь в усадьбе своей бабушки на берегу Осло-фьорда. Но внезапно она выбросила меня из своей жизни, как отгоняют надоевшую муху. Я давно заметил эксклюзивное золотое кольцо на безымянном пальце левой руки. Ни один из нас ни слова не говорит о том, что когда-то она жарко шептала мне в ухо
Профессор Ллилеворт протягивает руку.
— Спасибо за все, что было, — произносит он формальную вежливую фразу и крепко жмет мою руку.
Что было… Эту историю я стараюсь забыть. Мы нашли старинный золотой ларец в руинах монастыря иоаннитов Вэрне. Профессор Ллилеворт был направлен от СИС для того, чтобы извлечь и заполучить ларец, а заодно отравить мое существование. Ллилеворт делано смеется, когда я напоминаю ему, как я похитил у него ларец Святых Тайн, ссылаясь на поддержку норвежских органов охраны памятников древности.
Именно профессору Ллилеворту я позвонил несколько недель назад, когда помогал Трайну найти надежное убежище для «Свитков Тингведлира». СИС прислал в Исландию самолет. Теперь переводчики и исследователи из университета Трайна работают над свитками совместно со специалистами фонда где-то в Лондоне. Я даже не хочу знать, где именно. Так надежнее.
Профессор Ллилеворт позвонил мне сегодня утром, когда я был у ленсмана в Рингебу. Пожар в церкви потушили. К счастью, автоматическая система пожаротушения и пожарные из Рингебу позаботились о том, чтобы начавшийся пожар не привел к катастрофическим последствиям.
— Откуда СИС узнал, где я нахожусь? — спросил я.
— Бьорн, мы
— Чего вы хотите?
— Нам надо поговорить.
— Зачем?
— Узнаешь, когда прилетишь.
— Прилечу?
— Тебя будет ждать самолет в Гардемуене, — сказал профессор и повесил трубку.
Вот так работает СИС.
Закончив дела у ленсмана в Рингебу, я еду домой в Осло. Полицейские поднимаются вместе со мной в квартиру, где я принимаю душ и собираю в сумку одежду, не забыв про паспорт. Я беру с собой дощечку с рунической надписью из Урнеса, предварительно упаковав ее в футляр для флейты. Мне нужна помощь, чтобы датировать ее.
Рагнхиль везет меня в Гардемуен. По дороге я рассказываю обо всем, что случилось. Она говорит, что уехать на несколько дней за рубеж — хорошая идея.
На самолете СИС «Гольфстрим» я лечу из Гардемуена в Лондон. Уже стемнело, когда мы приземляемся. Лимузин довозит меня из Хитроу до Уайтхолла.
— Что они увезли из Рингебу? — спрашивает профессор Ллилеворт.
— Деревянную скульптуру святого Лаврентия.
В конференц-зале рядом с приемной три удобных кресла перед экраном, который Диана опускает с помощью беззвучно работающего мотора. Под потолком проектор.
— Вы можете сказать, что собой представляют «Свитки Тингведлира»? — спрашиваю я.
Профессор Ллилеворт складывает на груди руки:
— Это копия древнего библейского манускрипта.
— А что в нем такого исключительного?
— Это мы и пытаемся установить.
— Как свитки попали в Исландию?
— Нам это неизвестно, — отвечает Диана.
— Что-то мне не верится.
— У нас есть несколько гипотез на этот счет, — говорит профессор Ллилеворт.
— Буду рад услышать.
— Давай начнем сначала.
Это хорошее место, чтобы начать.
Диана управляет проектором с помощью пульта. На экране появляется фотография.
— Стюарт Данхилл, — комментирует изображение на экране Диана, — выдающийся археолог 1970-х годов.
Профессор Ллилеворт добавляет:
— В 1977 году он нашел ранее неизвестную гробницу в скалах за храмом Амона-Ра, недалеко от Долины царей, под Луксором. Вход в гробницу, замурованный и заштукатуренный, находился за алтарем храма.
На экране вместо портрета появляется древняя египетская настенная живопись с иероглифическими надписями по бокам.
— Это изображение из гробницы, обнаруженной Данхиллом, — говорит Диана.
— Роспись датируется 1025 годом плюс-минус десять лет, — поясняет профессор Ллилеворт.
— Египтяне не употребляли иероглифы в это время, — возражаю я. — Они писали на коптском или арабском языке. Или на греческом, если угодно.
— Правильно, но это была священная надпись, не предназначенная для человеческих глаз. Молитва, обращенная к богам. В этих целях, как тогда считалось, иероглифы имели больше силы. — В уголках губ профессора я вижу улыбку. — Поэтому они и пользовались старинными знаками.
— Сама гробница, — говорит Диана и показывает серию фотографий, — на тысячу лет старше. Фактически погребальный комплекс состоит из целых трех камер. Внешняя служила только прикрытием для внутренней камеры. Но — и здесь начинается самое интересное — за внутренней камерой, обнаруженной за алтарем, таилась еще одна погребальная камера.
— Кто был в ней захоронен?
— Мы не знаем, — отвечает профессор Ллилеворт. — В древних иероглифических текстах, которым много тысяч лет, усопшего и захороненного в этой гробнице попеременно называют то Еретиком, то Осужденным, то Святым.
— По всей видимости, — говорит Диана, — это был кто-то из царского рода, кто-то, кого осудили современники, но кого позже стали почитать потомки. Она показывает фотографии статуэток и барельефов. — Новые иероглифы в гробнице на две с половиной тысячи лет моложе старых.
— Что там написано?
Диана увеличивает иероглифы.
— Мы потратили много времени на то, чтобы расшифровать их, — говорит она. — Проблема в том, что в них нет особого смысла.
Профессор добавляет:
— Гробница была найдена Стюартом Данхиллом в 1977 году, но, поскольку сокровища и мумия уже исчезли, международный интерес она не вызвала.
— Гробница расположена вверху на скалах около Нила, к северу от Долины царей. — Диана щелкает пультом, и появляется снимок, сделанный на берегу Нила. Под синим небом видны безжизненные склоны скал. На плато стоит храм, больше похожий на дворец. — Тысячу лет назад от реки к храму вел канал.
— Более поздние сообщения, написанные иероглифами, кажутся не вполне понятными и даже смешными, — говорит профессор Ллилеворт. — Они утверждают, что гробница была разграблена, если привести египетский календарь к современному, тысячу лет спустя после Рождества Христова. А осквернили гробницу — и сейчас я скажу буквально словами, взятыми из настенных надписей, —
— Тебе это о чем-нибудь говорит? — спрашивает Диана.
— Имеются в виду викинги?
— Именно к такому выводу пришел Стюарт Данхилл, — говорит профессор Ллилеворт. — К сожалению, коллеги-археологи не просто с недоверием отнеслись к его словам. Его осмеяли. Опозорили. Археологическое сообщество семидесятых уничтожило его как человека и специалиста.
— Конечно, мы знаем, что доказательств плавания викингов вверх по Нилу не существует, — говорит Диана. — Даже Снорри, не скупившийся на слова, когда хотел украсить королевские саги, ничего не говорит о походах викингов в Египет. Можно было предположить, что археолог, который обнаружил бы подобную погребальную камеру, должен был бы пользоваться почетом и уважением. Но для Данхилла это его открытие стало началом конца. Вместо того чтобы сообщить о находке в специальном журнале и документировать свои тезисы, как это принято, чтобы можно было их проверить, он продал историю в журнал
— Стюарт все делал неправильно, — говорит профессор Ллилеворт. — Он думал, что его будут почитать, как Говарда Картера наших дней, но озвучил слишком поспешные выводы, которые сделал на основе недостаточно проверенного материала. Коллеги, которые изучали эти иероглифы, пришли к другим выводам. Так, например, они истолковали слова
— Фиаско заставило его обратиться к алкоголю, — говорит Диана. — И он покатился вниз по наклонной.
— Он умер?
— Смотря как к этому относиться, — говорит Диана, грустно улыбаясь.
— Он пьет, — объясняет профессор Ллилеворт, — Начиная с 1979 года он живет и в каком-то смысле работает в Институте Шиммера.
— Парадоксально то, что за последние двадцать пять лет появилось еще больше намеков, которые делают вероятным и в известном смысле подтверждают тезис Стюарта о том, что викинги поднимались вверх по Нилу. Твои собственные находки тоже подтверждают эту гипотезу, — добавляет Диана и показывает снимки гробницы в монастыре Люсе.
От этих фотографий у меня мороз прошел по коже. Я даже не подозревал, что представители СИС были среди ученых, которые побывали после меня в гробнице. Но конечно, они должны быть там. СИС присутствует везде.
— Кто стоит за убийством преподобного Магнуса и священника в Рингебу? — спрашиваю я.
— Мы не знаем. Но у нас есть кое-какие подозрения, — говорит профессор Ллилеворт.
— После обнаружения гробницы в 1977 году распространилось много слухов о том, что за текст был начертан на ее стенах, — говорит Диана. — Коллекционеры всего мира желали получить о гробнице как можно больше информации. Например, точные копии или фотографии надписей и росписей из нее.
— И покупали они эту информацию по заоблачным ценам.
— Одним из самых активных коллекционеров, появившихся тогда, был некий шейх. Загадочный мультимиллионер. Шейх Ибрагим аль-Джамиль ибн Закийи ибн Абдулазиз аль-Филастини. Я не знаю ни одного человека, который хоть раз встречал бы его. У нас нет даже его фотографии. Он обладает одной из самых значительных коллекций древних редкостей в мире. Считается, что именно он владеет полным сводом
— И возможно, один полный и неповрежденный комплект у шейха Ибрагима, — говорит профессор Ллилеворт.
— Шейх нанял ряд коллекционеров, антикваров, библиотекарей и ученых всего мира, чтобы быть в курсе новостей, связанных с походом викингов в Египет, — говорит Диана. — Почему? Мы не знаем. И не стоят ли люди шейха Ибрагима за убийствами в Рейкхольте и Рингебу? Этого мы тоже не знаем.
— Но исключить этого нельзя, — говорит профессор Ллилеворт. — Мы подозреваем, что организация шейха стояла за двумя убийствами в 1980-х годах. Именно так он захватил сделанную в древности александрийскую копию
— Копию? Я и не подозревал, что существует копия.
— О многом в этом мире мы, ученые, не подозреваем.
— Ты знаком с теориями о параллельных мирах? — спрашивает Диана.
Я смотрю на нее широко открытыми глазами.
Она смеется:
— Двоемирие существует также и там, где речь идет об исторических артефактах. Один мир — это тот, в котором находимся мы. И еще есть коммерческий мир, состоящий из коллекционеров, воров, скупщиков краденого, посредников и продавцов. Они никогда не брезговали никакими средствами, чтобы заполучить самые ценные экспонаты. Манускрипты. Картины и художественные изделия. Первые издания книг. Археологические находки.
— И шейх один из таких людей?
— Худший из них.
— Он мифическая фигура, которая работает через сеть агентов и представителей во всем мире, — говорит профессор Ллилеворт. — Сам он отшельник, который спрятался где-то в пустыне и наслаждается своей коллекцией, своим богатством и верой.
— Но как же он узнал о пергаменте преподобного Магнуса? И о моих находках?
— Он знает
— Он имеет такие возможности, какие имеют только государственные спецслужбы. И у него не бывает угрызений совести.
— Почему он так отчаянно стремится завладеть «Свитками Тингведлира»?
— Работа над переводом только началась, — отвечает Диана, — но мы предполагаем, что «Свитки Тингведлира» являются копией на иврите и на коптском языке гораздо более древнего оригинального библейского манускрипта, который, возможно, даже древнее
— Зачем шейху этот текст?
— Может быть, он просто хочет
— Владеть им, — говорит профессор Ллилеворт.
Догадка кажется мне малоправдоподобной.
— Может быть, в нем есть какая-то новая информация, новые знания, — предполагает профессор Ллилеворт.
— Мы и вправду не знаем,
Она так и не научилась произносить мое имя. Когда-то мне ее акцент казался чарующим.
— Так что же мы делаем? Зачем вы меня вызвали сюда?
Диана и профессор Ллилеворт на мгновение опускают глаза.
— СИС хочет нанять тебя. Ты нам нужен! — говорит Диана и смотрит мне в глаза.
В те времена, когда СИС нашел ларец Святых Тайн, я был последним из тех, кто был им нужен. Я был норвежским контролером. Бледным и хитрым, вечно доставлявшим головную боль холеным британцам. Они искали золотой ларец с манускриптом, которому тысяча лет. А я им очень мешал. Не исключаю, что мое безграничное упрямство внушило им ко мне уважение. Если ты упрям, ты можешь найти решения, которые другому никогда не придут в голову. Я приобрел некоторое уважение в академических кругах. На конгрессах и семинарах иностранные ученые узнавающе кивают, когда встречают меня. Бьорн Белтэ. Норвежский археолог. Альбинос, который поставил на колени самого Майкла Мак-Малина. Великого магистра. Но это совсем другая история.
— Мы знаем тебя,
«А кроме того, — и это ты тоже прекрасно знаешь, — наивный, доверчивый, тот, кого легко обмануть», — подумал я про себя.
— Деньги можешь не экономить, — говорит профессор Ллилеворт. — Ты получишь неограниченный бюджет. Мы будем пополнять твой счет любым количеством денег. Плюс гонорар, который никто не назовет скромным.
— Я даже не знаю, с чего начать.
— Начни со Стюарта Данхилла, — говорит Диана. — Отправляйся в Институт Шиммера и поговори с ним. Потом поезжай в Египет. Можешь ездить куда хочешь.
— Но… Что я буду делать?
— Узнай, что произошло тогда в Египте, — говорит профессор Ллилеворт.
— Причем раньше шейха Ибрагима, — говорит Диана.
У Стюарта Данхилла мертвенно-бледная кожа, тусклый взгляд, который он к тому же все время отводит в сторону, и вообще он производит впечатление человека, который утром долго спит, а днем прячется от людей, пьет и ждет наступления темноты.
Сейчас он сидит на стуле в самом дальнем углу библиотеки Института Шиммера, словно специально отыскал такое место в здании, которое более всего удалено от неприятностей мира. На его коленях лежит свежий номер «Таймс», который он даже не развернул.
Когда-то давно он, вероятно, был изысканным и весьма живым человеком. Сейчас его поседевшие волосы зачесаны назад. Черты лица Данхилла чистые и гармоничные, отчего он похож на опустившегося аристократа, который спустил огромное наследство и теперь живет из милости у своего небогатого собутыльника. Данхилл ненадолго поднимает на меня глаза, больные, с красными прожилками. Мне кажется, он пытается вспомнить, не встречались ли мы на каком-нибудь банкете, где напились до потери сознания, а потом забыли друг друга.
Я сажусь рядом на пустой стул. Не говорю ни слова. Он тяжело дышит. Мое присутствие само по себе вызывает у него явное неудовольствие. Когда-то я лечился в одной клинике, и тогда любой проходивший мимо санитар тоже вызывал у меня настоящую бурю негодования.
— Я знаю, кто ты, — говорит он немного в нос.
Я слишком растерян, чтобы отвечать.
— И знаю, с какой целью ты приехал.
Не говоря ни слова, я протягиваю ему руку. Моя рука бледнее его руки. Но рукопожатие у него неожиданно крепкое.
— Извини, я немного выпил, Бьорн Белтэ. — Он произносит мое имя почти правильно. — Тот самый Бьорн Белтэ, который нашел ларец Святых Тайн.
— Золотой ларец нашли сотрудники СИС. Мое дело было его охранять.
— И ты охранял.
— Я делал свою работу.
— А теперь ты нашел «Кодекс Снорри», «Свитки Тингведлира» и гробницу в монастыре Люсе. Рискнешь сходить со мной в бар?
— Да, с удовольствием.
Институт Шиммера лениво дремлет в долине посредине негостеприимной каменной пустыни в окружении оливковых и фиговых рощ. Прямое как стрела шоссе пересекает долину полосой асфальта от одной стороны горизонта до другого. Склоны ближайших гор покрыты олеандрами и сандаловыми деревьями. Семьсот лет тому назад монахи построили в этом оазисе тишины монастырь. В начале 1970-х годов к выжженным солнцем зданиям монастыря были пристроены тысячи квадратных метров площадей из алюминия, стекла и зеркал. Архивы. Читальные залы и лаборатории. Гостиничное крыло. В этом огромном комплексе из старых и новых построек работают вместе теологи и философы, лингвисты и палеографы, этнологи, историки и археологи. Каждый из них является ведущим мировым специалистом в своей области. В архиве института находятся пергаменты, папирусы и документы начиная с дохристианской эпохи. Кто-то реставрирует древние документы, пергаменты и папирусные свитки. Кто-то переводит. Кто-то истолковывает.
А кто-то сидит в баре и пьет.
— Выдающийся археолог отличается от посредственного, — говорит Стюарт Данхилл, рассматривая мое искаженное лицо сквозь бокал с джин-тоником, — способностью увидеть логический ход там, где другие видят только хаос. Хороший археолог — в действительности детектив. Он умеет проникнуть в ум, в мысли тех, кем он занимается. Нам надо понять, как думали те люди, следы которых мы ищем. Эта способность у тебя есть. — Он встает и понижает голос: — Как ты думаешь, почему люди шейха позволяют тебе действовать? Да потому, что они знают, что твои шансы найти что-то выше, чем их собственные! Ты замечательный археолог. У тебя есть чутье! Ты обладаешь уникальной способностью,
— Откуда вы знаете, кто они?
— Откуда я знаю, что они работают на шейха? Это очевидно. Он единственный достаточно безумный и достаточно богатый человек, чтобы осуществлять такую операцию.
При следующей встрече в тот же вечер Стюарт Данхилл рассказывает мне, что он вырос в принадлежавшей к высшим слоям общества семье в Виндзоре. Он делится со мной своей влюбленностью в древнюю историю. Рассказывает, как интерес к событиям эпохи Моисея привел его в гробницу в районе Луксора в 1977 году. Но хохот коллег раздавил его, когда в журнале
— Однако за это я должен благодарить только себя самого, — говорит он, погрузившись в глубокую депрессию после девятого или десятого джин-тоника.
— А что тогда произошло?
— Я сглупил. Меня так увлекли находки, что я захотел поделиться ими с миром. Немедленно. Мне казалось, что ждать невозможно. Я был молод и забыл, что у науки свои методы, свои традиции. И что их следует соблюдать. Сейчас я это понимаю. Мне надо было опубликовать сообщение о находке в общепризнанных солидных журналах. Документировать и подтвердить свои выводы, выложить все мои материалы, чтобы коллеги могли проверить каждую деталь. Как бы то ни было, я выдвигал совершенно новую теорию. Викинги в Египте… Мои факты были достоверными, но они предполагали свободную интерпретацию. Чтобы привлечь экспертов на свою сторону, нужно не только выдвигать убедительные аргументы против существующих теорий, но и документировать альтернативную гипотезу. Трудно, трудно, трудно… Переубедить специалистов в целой отрасли науки в правильности новой теории — на это требуется много лет. Даже когда ты прав.
— Что сказали специалисты?
— Они осмеяли меня, а когда смех улегся, отвергли предложенные мной аргументы, утверждая, что я понял иероглифы слишком буквально. Они считали, что
— А как вы оказались здесь?
— Сначала я стал пить по-черному. Но к счастью, СИС узнал об этом и привел меня в чувство. Фонд финансирует мои исследования, — он поднял бокал с джин-тоником, — в этом институте.
— СИС?! — восклицаю я.
Ни профессор Ллилеворт, ни Диана ничего такого мне не говорили. Как это похоже на них! Они рассказывают только то немногое, что полагается знать.
— Ты знаком с Дианой?
Я отвечаю, что знаком.
— Милая девушка. В последние годы она уделяет мне много внимания.
— Вот как…
— Ты, должно быть, думаешь, что я здесь дурею от безделья и пью?
— Нет-нет.
— Не крути. Вижу по глазам. Но все это время я проводил здесь исследования. И вся информация по теме, которой располагает СИС на сегодняшний день, получена от меня.
— А конкретнее?
— Уже больше десяти лет нам известно о существовании документов, которые теперь называются «Кодекс Снорри» и «Свитки Тингведлира». Мы только не знали, куда они пропали. Пока твой друг, преподобный Магнус, не наткнулся на кодекс.
— А я думал, что ни то ни другое не было известно историкам.
— Большинству историков — да, не было. Мы работаем очень скрытно. В проекте участвуют археологи, историки, лингвисты и египтологи. Мы просмотрели документы, с которых Ватикан в последние десятилетия снял гриф секретности. Мы получили доступ к непрочитанным текстам в египетских музеях и архивах. Мы искали в древнескандинавских документах, в Исландии и Норвегии. Но никому не говорили, что именно мы ищем.
— Можно ознакомиться с тем, что вы нашли?
— Конечно. Завтра. Потому что теперь, дорогой Бьорн, я пошел в отключку.
В моей комнате в футляре от флейты лежит дощечка с рунической надписью из Урнеса. Четыре волоска, которые я сунул в щелку, закрывая футляр, еще на месте. Завтра я отдам ее в технический отдел.
Я сижу и смотрю телевизор. Пытаюсь отделаться от мысли, что они, конечно же, здесь. Мои преследователи. Хассан и его люди. Невидимые. Может быть, они смотрят на меня через микроскопическую видеокамеру, о которой я ничего не знаю. Может быть, они слышат мое дыхание, когда я ложусь спать.
В подвале под библиотекой Института Шиммера расположен архив. Он совсем не похож на темное пыльное помещение. Напротив, он идеально чист, купается в свете. В длинных рядах металлических шкафов на колесиках лежат документы, которые заставляют вспомнить о знаменитой Александрийской библиотеке.
Архив Института Шиммера вместил документы, которым больше тысячи лет: глиняные дощечки с надписями клинописью, папирусные свитки, негнущиеся пергаменты и манускрипты, написанные на пожелтевшей бумаге ручной выделки. Здесь можно найти фрагменты оригиналов текстов Библии, распоряжения императоров Тиберия, Веспасиана, Адриана и Цезаря, папирусные тексты, которые, возможно, читала Клеопатра, и военно-политические доклады, присланные из римской провинции Иудея о начале восстания евреев под руководством подстрекателя по имени Иисус. Здесь есть манускрипты, написанные римским историком Флавием Иосифом, и оригинал Первого послания святого апостола Павла к коринфянам.
Вокруг меня кишмя кишит учеными, которые, по сути, остались теми же школьниками, во время уроков занимавшими парты поближе к учителю, а на школьных балах — места на скамейках вдоль стен. Маленького роста мужчины с редкими волосами, в круглых очках. Высокие тощие женщины с прической конский хвост и взглядом, который направлен в самые глубины субтильных философствований метафизики. В дальнем углу дремлет старичок, который потратил всю свою жизнь на доказательства того, что некая ныне забытая иудейская секта в действительности имела тесные связи с группой агностиков, хотя все думают, что последняя была истреблена на сто лет раньше. Блещущие талантом молодые женщины, в платках, с пеналами и стипендиями от лучших университетов своей родины, вылавливают самые последние данные о преследовании катаров. Здесь теологи-христиане бок о бок сосуществуют с ортодоксальными иудеями и книжниками-мусульманами. И еще есть исследователи такого рода, как Стюарт Данхилл и я.
Алкоголик и альбинос.
Мы сидим рядом с аквариумом, где плавают разноцветные рыбки, которые, открыв рот, таращат на нас глаза. Именно таким я сам себя представляю, во всяком случае иногда.
Стюарт Данхилл принес штабель плоских коробок и рулон с двумя ручками и стал разворачивать его на длинном столе.
— А где хранится оригинал?
— «Септуагинта» находится в Ватикане. Но многие исходные тексты Ветхого Завета утрачены. А вместе с ними, к сожалению, исчезла возможность проконтролировать, подтвердить или опровергнуть то, что там написано. Или датировать важные библейские события. Но у меня есть кое-что интереснее.
Он раскрывает одну из коробок и вынимает копию и перевод пергамента с коптского языка.
— Мы наткнулись на это письмо, когда получили доступ к запыленным ящикам из Ватикана. Собственно говоря, мы искали копию «Септуагинты», которая, как считалось, относится ко времени папы Иннокентия Третьего. Такое поручение Институт Шиммера получил от комиссии кардиналов. А вместо этого наткнулись на это письмо. В 1013 году оно было отправлено из Руана халифу из египетской исламской династии Фатимидов, господствовавшей в Северной Африке с начала X века до 1171 года. Но письмо не дошло до адресата. Разведслужба папы перехватила его. Вот, — он протягивает мне лист из коробки, — английский перевод.
Его Высочеству Халифу аль-Хакиму би-Амру Аллаху,
Властителю Милостью Божьей, Единовластному Халифу Египта
С покорнейшим почтением шлю я, жрец Асим, великий визирь культа Амона-Ра, эти слова из плена. С верой в Аллаха, с надеждой выполнить дело моей жизни я нахожусь рядом со СВЯТЫМ и охраняю Его и Его сокровища в силу моих убогих возможностей. Куда приведет мой путь, я не знаю. Эти слова я пишу в комнате писцов герцога Ричарда в городе Руане в герцогстве Нормандия во Франции. Это лишь место привала, скоро наше путешествие к варварам за пределы цивилизации продолжится. Молю Аллаха, чтобы мои слова достигли Ваше Высочество, Властителя Милостью Божьей, Единовластного Халифа Египта, Халифа аль-Хакима би-Амру Аллаха, и нашелся спаситель СВЯТОГО.
Шлю поклоны
— Асим! — кричу я. — Это имя из текста, который я нашел в деревянной церкви Гарму!
— Адресат письма халиф аль-Хаким би-Амр Аллах, который в это время правил в Египте, был человеком своеобразным, — говорит Стюарт. — Понятно, что из чувства страха Асим ссылается только на Аллаха, а не на всех богов, в которых он верил. Но халифа считали, и при этом совершенно справедливо, сумасшедшим. Он, в частности, запретил египтянам есть виноград и играть в шахматы. Он поставил себе задачей уничтожить больше христианских церквей, чем все другие властители в мире. Именно халиф аль-Хаким би-Амр Аллах разрушил храм Гроба Господня в Иерусалиме. 1013 год стал критическим для халифа. На Египет напали викинги. От их рук египтяне потерпели позорное поражение, которое совпало с кульминацией преследований христиан в стране.
— А что же, собственно, написано в письме этого Асима?
— Что Асим попал в плен к викингам. Но, сам понимаешь, официально заявить этого я не могу.
Он дает мне перевод другого текста:
…еще дальше к краю земли в ужасный холод царства смерти. Мы покинули царство солнца на цветущих берегах Яйла и направляемся к скудным каменным берегам царства снегов. Мы расстались с покровительством Амона-Ра, жаркое дыхание Осириса позади, мы покорились богам варваров. О боги отцов, дайте мне силу! Когда я был ребенком и ночные кошмары показывали мне вход в царство мертвых, то именно такую землю, холодную, скудную и дикую, я представлял себе в тумане смерти. Много дней плыли мы…
— Мы предполагаем, что это копия фрагмента письма, по-видимому написанного Асимом. Копия, как считается, была найдена вместе с пачкой писем и рукописей, оставшихся после смерти родственников Христофора Колумба. — Данхилл поднимает руки вверх, пытаясь предотвратить мои вопросы. — И не спрашивай меня ни о чем, потому что у меня нет ответа.
Он выкладывает на стол новые пергаменты и копии разных веков. В частности, список XVI века с произведения Снорри Стурлусона «Крестовая сага». Я читаю английский перевод пожелтевших документов об охоте Ватикана, ордена тамплиеров и ордена иоаннитов за некой святыней, об экспедициях, посланных папой в Норвегию в XII и XIII веках, и вспоминаю слова, написанные на стене в церкви Гарму:
Пастыри папы римского, иоанниты Вэрне
и храбрые тамплиеры Иерусалима собрались здесь
Спрятана священная гробница, о которой сказал Асим
— Так какой же вывод надо сделать из всего этого?
— Неужели не ясно?
— Что викинги побывали в Египте?
— Более того, они доплыли до самого храма Амона-Ра, разграбили гробницу и увезли с собой визиря Асима.
— И мы никогда об этом не слышали?
— Многое случалось в мире, о чем мы никогда не слышали.
— Поход викингов вверх по Нилу? Да об этом говорилось бы повсюду — от королевских саг Снорри до египетских хроник!
Стюарт Данхилл, улыбаясь, качает головой:
— Вовсе не обязательно. Если бы король Олаф решил, что поход вверх по Нилу надо сохранять в тайне, то ни у скальдов, ни у Снорри не было бы об этом сведений. Не забудь, что Снорри жил много лет спустя после тех событий, о которых он писал. Эпоха викингов была для него миром легенд. Чрезвычайно мало в те времена фиксировалось на письме. Пользуясь этим скудным материалом, он и писал свою историю, смешивая факты и вымысел.
— Да как же они могли скрыть такие события? Многотысячная армия викингов с огромным флотом плывет по Нилу…
— Ну и что? Ни один викинг не оставлял после себя наследства в виде документов. Не писал писем. Возможно, он рассказывал о своих приключениях за выпивкой или у костра во время жертвоприношения. И может быть, какой-нибудь местный скальд сочинял после этого потрясающую песню о его подвигах. Но от этого до книги по истории бесконечно далеко. — Стюарт нагнулся вперед. — Викинги не имели тесных связей с Египтом. Для них Египет был экзотической жаркой страной где-то очень далеко. Там же, где Иудея или Византия. Нил — всего лишь река наряду с другими. Как Сена или Волга. И только в XIX веке европейцы почувствовали очарование Древнего Египта. А викингам было наплевать на Египет.
— И все-таки они побывали в Египте?
— Экспедиции викингов проходили вдоль торговых путей, ведущих на восток через Гибралтар мимо североафриканского берега и далее до Александрии в Египте. Другая, более важная дорога проходила через Византию на юг к Иерусалиму и далее на юго-запад в Африку. Вспомним грабительские походы Харальда Сурового в Северной Африке. Многие викинги побывали в Египте — это несомненно, но их там воспринимали как воинов Византийской империи или скандинавских торговцев. Хорошо известно, что викинги торговали с арабами. В скандинавских центрах торговли и в могилах викингов обнаружено большое количество арабских монет. Белые соколы, например, пойманные в Гренландии, пользовались большим спросом у арабских шейхов.
— А что говорят египетские источники? Войско викингов напало ни больше ни меньше как на сам Луксор.
— Викинги не нападали на Луксор. Храм культа Амона-Ра находился к северу от Луксора, на той стороне реки, которая считалась царством мертвых. И даже для местных жителей этот храм был окружен мистикой и ужасами. Военное нападение на этот храм было гораздо менее значимым, чем если бы викинги поплыли дальше, к Карнакскому храму или к храму царицы Хатшепсут.
— Для армии поражение, вероятно, было очень болезненным.
— Унижение было грандиозное. Викинги встретили сопротивление главным образом на севере, со стороны гарнизонов двух городов-близнецов — Фустат и Аль-Кахира, нынешнего Каира. Для безумного халифа аль-Хакима би-Амра Аллаха поражение от вражеской армии было настолько велико, что он, судя по всему, приказал, чтобы о нем никто и никогда не говорил. Египтяне всегда вычеркивали из истории неприятные события и непопулярных властителей. Во все времена власть имущие манипулировали историей. Имена даже самых уважаемых царей удалялись из нее, если они впадали в немилость. Могущественные деятели выпадали из истории. Их имена переставали употребляться. Храмы и статуи разрушались или посвящались другим властителям. Лучшим примером является самый великий пророк Библии.
— Моисей?
— Если Библия точно отражает положение дел, то Моисей должен был иметь колоссальное значение для своего времени. Египтяне явно не могли относиться к нему равнодушно, независимо от того, кем они считали его: пророком, волшебником, освободителем, бунтовщиком или предателем. Но как оценивали его современники и последующие поколения?
— О нем в Египте вообще ничего не говорят.
— Правильно. Моисей был выброшен из истории.
— И какой вы делаете из этого вывод?
— Он или вообще никогда не существовал, или же попал в немилость к своим современникам.
— И к чему же привели вас все ваши рассуждения и гипотезы?
— К поиску того, что могло быть таким важным для жреца Асима, посвятившего жизнь охране какой-то святыни, и ради чего он решился написать письмо халифу своей страны?
— Щепка с креста Иисуса? — шучу я.
— Или что-то еще более святое.
— Более святое? — Я не понимаю. — О Стюарт, пожалуйста, избавьте меня от разговоров о мифическом Граале.
Неожиданно для меня он смеется:
— Грааль? Бьорн, Бьорн, Бьорн… Священный Грааль — это всего лишь средневековый миф. Нет. Сам подумай. Секте Асима была доверена священная миссия — охранять гробницу и то, что в ней было захоронено. Сокровища. Мумию. Письмена. Все, что находилось в ней. По данным египтян, Асим был жрецом с 999 года нашей эры в течение четырнадцати лет и потом исчез. Он был очень уважаемым и ученым священником, владел многими языками и знаниями многих наук. Он был астрологом и ясновидящим, магом и толкователем снов. Культ Амона-Ра уже в это время был религией с двухтысячелетней историей. Эта древняя египетская вера со временем переплелась с иудаизмом, христианством и исламом. У верующих было много богов, но даже в XI веке для секты старые египетские боги оставались самыми главными. Яхве был всего лишь одним из многих. Священники проводили жизнь в храме, который скрывал вход в погребальную камеру. Как раз в это время халифом в Египте был аль-Хаким би-Амр Аллах. Он загадочно исчез в 1021 году. Наполовину мусульманская секта друзов и по сей день почитает аль-Хакима би-Амра Аллаха как своего
— Не очень о многом.
— Я доверю тебе одну тайну. Ты знаешь, что я искал, когда нашел в 1977 году гробницу?
Я качаю головой.
— Я искал нечто, имеющее невероятную религиозную значимость. Нечто, спрятанное вместе с мумией и самыми большими сокровищами. — Он закрывает глаза. — Нечто, увезенное викингами совершенно случайно, просто потому, что оно находилось вместе с золотом и драгоценными камнями.
— И что же это?
— Очевидно, то, что может пролить новый свет на библейскую историю. Если верить главным иудейским книгам, таким как «Мишна», некая святыня была спрятана в погребальной камере
— Вы не можете прямо сказать, что искали?
— Бьорн, ты не будешь надо мной смеяться, как все другие?
— Не буду.
— Мне хочется думать, что викинги увезли с собой ковчег Завета!
Взгляд его затуманился.
Только этого недоставало! Ковчег Завета!
Картина становится предельно ясной: каждый, кто мечтает найти ковчег Завета, лишен здравого смысла.
Ковчег Завета — святыня, которую можно было переносить. Библия описывает его как ларец длиной в два с половиной метра, изнутри и снаружи обложенный золотом, украшенный фигурами двух херувимов. Его благоговейно носили храмовые служители при помощи двух деревянных шестов, продетых сквозь золотые кольца. В ларце находились, в частности, таблички с десятью заповедями. Во время скитаний по пустыням его носили вместе со скинией.[48] Потом ковчег Завета поместили в храм Соломона в Иерусалиме, но после разрушения храма в 586 году до Рождества Христова он исчез. Одни думают, что его похитил Навуходоносор Второй. Другие полагают, что ковчег спрятан под храмом Соломона и что именно ковчег Завета, а не Священный Грааль монахи ордена тамплиеров должны были защищать всю жизнь.
Кто-то, такие как Стюарт Данхилл, думает, что ковчег был спрятан в Долине царей.
А самые упрямые вроде меня считают, что он вообще никогда не существовал.
Бар имеет такой вид, как будто Институт Шиммера выкрал его из гостиницы «Вальдорф-Астория». Пианист-тапер играет попурри из хитов Элтона Джона. Стюарт Данхилл щелкает пальцами, и официант приносит нам два джин-тоника со льдом. Мы чокаемся. Несколько часов сидим и обсуждаем древнеегипетские сказания о богах и мифологию дохристианской эпохи. Наконец, совершенно обалдев, выходим подышать свежим воздухом.
В пустыне тишина, а у меня в голове эхом звучит мелодия, сыгранная пианистом, —
— Мы можем только догадываться об общих очертаниях той или иной исторической тайны. Многие, каждый по-своему, прикоснулись к тайне ковчега. Тамплиеры. Иоанниты. Крестоносцы. Ватикан. Все эти мистические ордена и братства и могущественные объединения, о которых мы любим читать. Что они знали? Что они скрывали? И что пытались найти? Вероятно, каждый из них знал свой маленький кусочек истины, кусочек тайны. И этого им было достаточно.
— А удалось им хоть раз найти то, что они искали?
Стюарт Данхилл качает головой:
— Я не думаю, чтобы они знали, что именно ищут. Каждый имел перед собой кусочек тайны. Только если сложить все эти фрагменты воедино, можно увидеть целое. Но в этом-то и проблема. Каждый охранял свой фрагмент. Никто не делился с другими.
Мы молча смотрим в темноту и думаем об одном и том же.
— Ну хватит обо мне, — говорит Стюарт, — а как у тебя? Расскажи мне о находках в Норвегии.
Я рассказываю ему всю историю. Начинаю с убийства преподобного Магнуса и украденного «Кодекса Снорри». Рассказываю о «Свитках Тингведлира» из пещеры в Исландии. О Хассане и его подручных, которые гоняются за мной. По-видимому, они работают на шейха Ибрагима. О руническом коде преподобного Магнуса, который привел меня к электронному письму с копией украденного документа. Рассказываю о скрытых кодах в тексте Снорри, о том, как я взломал их с помощью своего воображения и хороших друзей. О том, как Эйвин и я нашли усыпальницу в монастыре Люсе. О камне с рунической надписью, который я спрятал и который привел меня сначала в Урнес, потом во Флесберг, Лом, Карму и Рингебу. В кармане у меня лежат тексты, которые мне удалось расшифровать. Я показываю их Стюарту. Он просматривает бумаги при слабом свете фонарей, подсвечивающих здание института. По его дыханию я определяю, как сильно он взволнован. Я рассказываю об убийстве священника из Рингебу, об украденной деревянной скульптуре и моей поездке в Лондон, а затем и сюда, в Институт Шиммера.
— Какая история! — говорит он. — А тот манускрипт, который вы нашли в Исландии, «Свитки Тингведлира», я надеюсь, в надежных руках?
— Конечно.
— В Норвегии? В Исландии?
— Мы пытаемся перевести их.
— Тебе помогают хорошие специалисты?
— Самые лучшие.
— Строго говоря, самые лучшие специалисты находятся здесь, в Институте Шиммера. Тебе следовало бы прислать пергамент сюда. Для консервации, обработки и перевода.
— Здесь все сделают хорошо. Но я не уверен, что это надежное место. Меня не удивит, если вдруг обнаружится, что шейх
Стюарт молчит некоторое время, потом возвращается к теме:
— Ты и твои друзья продвинулись дальше, чем кто-либо другой. Вы обнаружили код там, где другие видели только текст. И более того, вы сумели взломать все коды!
— Но мы не нашли самую главную гробницу. И сейчас потеряли последнюю ниточку. Она находилась в скульптуре святого Лаврентия.
В темноте я улавливаю слабую улыбку Стюарта Данхилла.
— Ты воюешь с лучшими учеными мира и мистическим миллиардером. Но у тебя есть нюх и интуиция и поразительная напористость, которой нет больше ни у кого. Я восхищаюсь тобой, Бьорн. Это правда. Я восхищаюсь тобой.
Мои щеки краснеют.
Стюарт говорит:
— Если гробницу когда-нибудь найдут и раскроют эту тайну, то это будет только твоя заслуга. И не только я так думаю.
Весь следующий день я провожу в архиве Института Шиммера, где беру плоские картонные коробки с документами, пергаментами, свитками и листами папируса. Архивариус добросовестно регистрирует все, что я уношу к своему столу.
С дотошностью нейрохирурга я перелистываю старые тексты и двигаюсь вглубь истории. Мне попадается изощренное сочинение XIX века, которое проводит параллели между мистическим манускриптом Войнича XVI века — документом объемом в 272 страницы, написанным неизвестными знаками на неизвестном языке, — и такой же загадочной рукописью Леонардо да Винчи из миланской библиотеке «Амбросиана». Я вижу письма, отчеты и аккредитивы, аттестаты и приложения, указания и заметки, купчие и циркуляры. К большинству документов приложен английский перевод. На руках у меня шелковые перчатки, и периодически ко мне подходит хранитель архива, чтобы убедиться, что я не превращаю бесценные сокровища в папье-маше.
И все же я не нахожу ничего, что могло бы подтвердить, что кто-то, кроме священника Асима, сделал запись, свидетельствующую, что викинги совершили поход в Египет в 1013 году. Но ведь если бы такой документ существовал в принципе, Стюарт, несомненно, нашел бы его много лет тому назад.
Стюарт Данхилл и я договорились пообедать вместе около шести. В ожидании этого часа я решил зайти в технический отдел Института Шиммера, чтобы узнать, не прояснилось ли что-нибудь насчет привезенной мной рунической дощечки. Например, какого она времени. Из какого дерева сделана. Нет ли чего-нибудь внутри.
Технический отдел расположен в отдельном крыле, построенном в 1985 году, имеет всевозможные мастерские и специальное оборудование. Здесь проводится любая работа — от датировки артефактов радиоуглеродным методом до их реставрации и превращения тысячи обрывков, поступивших в лабораторию, в единый полноценный документ. Исследователи, в белых халатах и комбинезонах, у некоторых повязки на лице и защитные очки, сидят, согнувшись, над своими станками и хитроумными машинами.
Женщина-лаборант в зеленом синтетическом комбинезоне показывает мне, как пройти в технико-исторический отдел артефактов из дерева, бумаги и папируса. Я заглядываю в лабораторию, где два ортодоксальных иудея исследуют Тору, развернутую на многометровом алюминиевом столе. В следующей лаборатории группа реставраторов трудится над богато украшенным гробом. Я открываю дверь в прихожую, потом другую — в кабинет, где дама, стоящая у стола со скоросшивателями и разложенными листками, раздраженно спрашивает меня, нет ли у меня привычки стучать в дверь, перед тем как войти.
Третья лаборатория пуста.
Если не считать Ларса.
Святого Лаврентия.
Деревянной скульптуры, украденной из церкви Рингебу.
На верстаке лежит святой Ларс, прикрепленный ремнями и струбцинами, как будто кто-то захотел помешать ему в попытке убежать в пустыню.
Меня обжигает словно морозом, и дело не только в работе кондиционера. Я не могу понять, почему эта скульптура здесь, в Институте Шиммера. По-видимому, шейх Ибрагим вертит институтом как хочет. А это значит, что я в лучшем случае под наблюдением, а в худшем — рискую жизнью.
Я словно прирос к двери, в ужасе глядя на святого Лаврентия. Потом медленно начинаю идти по лаборатории. Скульптура из церкви Рингебу кажется неуместной на рабочем столе в Институте Шиммера. Вокруг разбросаны электрические пилы, дрели и буравчики. Несмотря на целый арсенал пыточных инструментов, работающие здесь явно обращаются с деревянной скульптурой очень бережно. Под ремни и зажимы подложены фетровые прокладки. Пилы и дрели используются самого высокого качества.
На экране на стене рентгеновская фотография. Я с удивлением рассматриваю ее. При просвечивании святого Ларса не обнаружилось ни больших, ни малых пустот, которые могли бы скрыть вложение. Совершенно ясно, что, получив эту фотографию, исследователи остановились.
Святой Лаврентий был сделан из цельного куска дерева.
Внутри ничего нет.
В изумлении я смотрю то на скульптуру, то на фотографию. Слова, написанные в Библии, гласили однозначно:
Как Дева Мария держит Иисуса внутри себя
так живот вмещает раку
Хвала тебе Фома!
Так почему же внутри ничего нет?
Под потолком я обнаруживаю камеру слежения. Неужели прямо сейчас кто-то внимательно смотрит на раскрывшего от изумления рот близорукого альбиноса Бьорна?
Я выхожу из лаборатории и останавливаюсь, чтобы прийти в себя. В эту минуту из-за угла появляются двое, мужчина и женщина.
Увидев меня, они останавливаются.
— Да? — спрашивает женщина.
— Вам помочь? — вторит ей мужчина.
Технический персонал всегда предпочитает, чтобы ученые сидели в читальном зале.
Во рту у меня пересохло. Я едва могу проговорить, что ищу лабораторию, где изучают руническую дощечку из Норвегии.
— Лаборатория четырнадцать.
Я благодарю их и ухожу.
Руническая дощечка лежит в прозрачном пластиковом пакете в закрытом стеклянном шкафу в пустой лаборатории с надписью «Лаборатория деревянных предметов». Я разбиваю локтем стекло и кладу дощечку в карман.
Под потолком в камере слежения загорается красная лампочка.
Едва переводя дыхание, я бегу из лаборатории тем же путем, каким пришел сюда. Каждую минуту может зазвучать сирена и голос в динамике закричит: «Держи вора!»
Но ничего не происходит.
Когда мне кто-то попадается навстречу, я сбавляю темп. Оглядываюсь назад, пробегая через двустворчатую дверь-вертушку в техническое отделение. Рысью пробегаю через фойе перед конференц-залом и выхожу в просторную приемную.
Я уже вижу Хассана. Вижу взвод солдат с винтовками, нацеленными мне в грудь.
Но меня никто не замечает. Жизнь в приемной идет своим чередом. Кто-то смотрит телевизор. Кто-то беседует. Кто-то стоит в телефонной будке. Кто-то читает газету.
И никто не поднимает головы.
Никто не кричит: «Вот он!»
Стюарт Данхилл занимает двухкомнатный номер в гостиничном крыле. Я громко стучу в дверь. Открыв дверь, он удивленно смотрит на меня:
— Уже? Разве мы договорились не на шесть?
Он готовится к обеду. На лице мыльная пена. Белая рубашка не застегнута.
Я протискиваюсь мимо и закрываю дверь:
— Они здесь.
— Кто здесь?
— Шейх. Хассан. Не знаю. Я видел святого Лаврентия! В одной лаборатории.
— Какого святого?
— Святого Лаврентия! Деревянную скульптуру!
— Я прямо из лаборатории! Искал руническую дощечку.
— Ты у кого-нибудь спросил…
— Вы с ума сошли? Институт Шиммера явно как-то задействован в этой истории.
— Институт? Приди в себя. Это респектабельное серьезное учреждение. Здесь никто не ворует исторические артефакты. И тем более здесь никого не убивают.
— Но почему тогда святой Лаврентий здесь?
— Этому наверняка есть какое-то разумное объяснение. Давай сообщим о скульптуре руководству. Прямо сейчас.
— Нет!
— Подумай. Может быть, в институте действительно есть предатель. Но ведь, может быть, их обманули. Или кто-то принес сюда скульптуру, не сообщив, откуда она и как ею завладели.
— Я никому не доверяю.
— Здесь работают сотни сотрудников. Институт не бандитское гнездо. Вот ты принес сюда руническую дощечку. Разве виноват был бы институт, если бы эта дощечка была украдена из музея?!
— Я хочу уехать.
— Бьорн, ты посреди пустыни!
— Я не могу оставаться здесь. Мне очень жаль!
— Бьорн…
В этот момент звонит телефон. Стюарт отвечает. Слушает. Кладет трубку. На ней остается мыльная пена.
— Я с тобой!
— Со мной?
Он достает из-под кровати чемодан.
— Стюарт, что происходит?
Данхилл быстро подходит к комоду, берет оттуда нижнее белье, носки и рубашки и бросает в чемодан.
— Кто звонил? Что сказал?
Стюарт останавливается.
— Звонили из СИС.
— Профессор Ллилеворт?
— Меня попросили позаботиться о тебе.
— Позаботиться?
— Я сделаю все, что в моих силах.
— Что-то случилось? В СИС узнали, что я нашел скульптуру?
— Сомневаюсь. Но шейх Ибрагим знает, что ты здесь. В СИС поступила информация, что люди шейха направляются сюда. В институт. И больше мы не болтаем о коррумпированных ученых. — Стюарт смотрит на меня. — Он послал сюда Хассана.
Прежде чем уехать, я кладу мобильный телефон в гофрированный конверт и пишу адрес моего университета. Я не знаю, как они узнали, где я нахожусь: через чип GSM или от кого-то из сотрудников Института Шиммера.
И все же. Хассан не дурак. Он не поедет следом за почтовой машиной. Главное сейчас — упредить его и внести зерно смятения в высокотехнологичное шпионское гнездо шейха.
Мы едем по пустыне на машине «мицубиси-аутлендер», которую Стюарт Данхилл то ли взял напрокат, то ли украл, не могу сказать точно.
Небо темное, звездное. Пустыня кажется бесконечной. Передние фары освещают два длинных углубления, которые только при очень большом желании можно назвать дорогой. Женский голос навигатора спутниковой системы GPS на щитке управления просит нас свернуть направо через триста ярдов. Мы почти готовы поверить, что едем по автобану.
— Куда едем? — спрашиваю я.
— Далеко.
— А куда?
— Раз уж все так получилось, я хочу показать тебе, о чем, собственно, речь.
— И это значит?..
— Мы едем в самое главное для нас место.
— И это?..
— Боже, ты такой умный и так медленно соображаешь!
— Так куда же мы едем?
— В Египет!
Час за часом мы едем по бесконечной темной пустыне, и вот наконец на горизонте ночь начинает сдавать свои позиции.
По дороге Стюарт разговорился, и я почувствовал себя студентом, который подошел к преподавателю кое-что уточнить, но вынужден выслушать целую лекцию. А может быть, он говорил, чтобы не заснуть. Держа одну руку на руле и размахивая другой, он рассказывает о патриархах Ветхого Завета, о том, как союз египетских государств оказывал влияние на культуру их племен.
— Патриархи принадлежали к пастухам-кочевникам, — говорит он, наблюдая восходящее солнце. — Иудеи, христиане и мусульмане почитают одного патриарха — Авраама. Его служанка Агарь родила от него сына Исмаила, ставшего одним из великих пророков мусульман. Супруга Авраама Сара родила от него сына Исаака, одного из прародителей Моисея и народа иудейского. После смерти Авраама Сара изгнала пасынка Исмаила, и, таким образом, семитская раса разделилась на арабов и иудеев.
Пока солнце встает и яркие лучи начинают освещать пустынный ландшафт, Стюарт рассказывает о сплаве культур племен и возникновении цивилизации. Покрышки шуршат о неровности дороги.
— Ветхий Завет возник в то время, когда племена древности создавали организованные государственные структуры. Авторы Ветхого Завета брали материал из уже хорошо функционировавших культур этого региона — Вавилона и Египта. Древнеегипетские научные тексты целиком вошли в состав мудростей Соломона. Посмотри только на администрацию Давида, со всеми этими министрами и пышными титулами, она всего лишь копия египетской государственной иерархии.
Я включаю кондиционер. Жара начинает нагревать крышу автомобиля. На заднем сиденье нахожу две бутылки с водой и протягиваю Стюарту одну из них. Вода теплая, но, несмотря на это, я отпиваю половину одним глотком.
Стюарт пытается отвернуть крышку бутылки.
— Во времена патриархов в Иудее главенствовал
Он подносит бутылку ко рту и жадно пьет.
За окном автомобиля бесконечная каменная пустыня.
— Вы не устали? — спрашиваю я.
Нет, не устал.
— Когда британский археолог Лэйард в середине XIX века нашел в Ираке руины дворца ассирийского царя Ашшурнасирпала Второго, там обнаружились древние клинописные таблички времен ассирийской оккупации Вавилона. В рассказе о Сотворении мира — предшественнике того, что написано в книгах Моисея, — первый человек, мужчина, был создан в райском саду. А женщина была создана из его ребра. — Закашлявшись, Стюарт делает еще глоток, — Потом мужчина и женщина были изгнаны из рая. Они не послушались своего бога… — Он допивает остаток воды. — Даже потоп происходит из вавилонской мифологии. Эпос «Гильгамеш», которому три тысячи шестьсот лет, рассказывает о боге, приказавшем одному человеку приготовиться к наводнению. Этот человек спас себя, свою семью и много видов животных на борту ковчега, который оказался на суше, на высокой горе. Узнаешь историю?
Я включаю кондиционер на полную мощность.
— А Вавилонская башня?.. — продолжает Стюарт. — Ассирийский царь Асархаддон построил в Вавилоне башню, посвященную верховному богу Междуречья Мардуку, она должна была достичь неба. И как ты думаешь, что случилось? Победила сила тяжести. Башня рухнула.
— Послушайте, Стюарт, разве все это не подтверждает библейские рассказы?
— Можно рассуждать и так. А можно быть плохим мальчиком и сказать, что создатели Ветхого Завета не имели фантазии, чтобы сочинять собственные истории!
— Но в нем есть много всего другого, а не только эти ваши примеры.
Возражения провоцируют Данхилла:
— Большие и при этом центральные части Священного Писания являются компиляцией мифов и рассказов из более древних культур…
— Вот как!
— …искусно вплетенных в создание новой религии, вращающейся вокруг нового Единовластного Бога.
Некоторое время мы молчим.
Наконец Стюарт не выдерживает тишины:
— Даже у истории жизни Моисея есть предшественник. В вавилонских мифах мать аккадского царя Саргона, чтобы спасти ребенка, кладет мальчика в лодку из тростника и пускает ее по реке. К счастью, его находят. И усыновляют. — Стюарт стучит пальцами по рулю. — Вот
Даже к жаркому пламени пустыни кое-кто умудряется приспособиться. Волосатые разноцветные гусеницы. Ослы. А еще иерихонская роза. В сырую погоду она плоская и зеленая. Но как только становится сухо, она съеживается в кулачок, чтобы сопротивляться стихии. Я узнаю себя в этой розе. Если засуха продолжается, роза отрывается от корней и катится по пустыне. Ветер гонит ее до тех пор, пока она не найдет себе нового влажного места и не пустит там корни. Лишь немногим она представляется красивой.
Я похож на эту розу.
Гораздо позже мы подъезжаем к пограничному городу, где платим за визу в Египет. Пересекаем границу и едем на юг по Синайскому полуострову вдоль залива Акаба до Шарм-эль-Шейха. Там садимся на паром и по Красному морю едем до Хургады. Опять едем на юг до порта Сафага, где присоединяемся к колонне туристских автобусов, идущей под сопровождением полиции через пустыню на запад к Луксору.
По дороге Стюарт делится со мной: он надеется, что наше совместное исследование поможет ему совершить прорыв в его научной работе.
— Взлет! Называй как хочешь! Месть! Реванш! Профессиональная реабилитация! Ты даже не представляешь, как много значило бы для меня, если бы я с твоей помощью смог доказать, что моя теория верна. Что викинги
К своему ужасу, я вижу, как по щеке у него катится слеза. Смущенно и подавленно я смотрю в окно автомобиля.
— Я думаю, — говорит Стюарт, — что «Свитки Тингведлира» содержат какое-то указание на то, что я прав. И что я был прав все эти годы.
В древних Фивах, ныне Луксоре, вымощенная камнями дорога, окруженная сфинксами, связывала Карнакский храм с Луксорским. Могущественные фараоны прогуливались здесь в запыленных сандалиях и обдумывали планы предстоящих войн, а потом шли во дворец есть финики и позорить своих сестер.
И по сей день эти два храма, с молельными домами и обелисками, сфинксами и гигантскими статуями, отбрасывают длинные тени на поля около реки.
Мы останавливаемся в гостинице «The Winter Palace»[49] на главной улице
Да, пребывание в Египте более экзотично, чем поездка в какой-нибудь Брандбу в пасмурный день.
Долина царей спит вечным сном, окруженная отвесными скалами.
Ощущение вечности — особая атмосфера этого места,
По ущелью проносится ветер.
Вместе с сотнями туристов Стюарт и я едем в долину на мини-поезде. На лицо садятся мельчайшие частицы песка. Вокруг вздымаются к небу скалы.
Гробница, которую Стюарт хочет показать мне, находится высоко в горах, в узком ущелье. Вход с северной стороны. Внутри гробница сориентирована на восток. Такое расположение символизировало загробный мир.
С трудом переводя дыхание, мы взбираемся по длинной крутой лестнице, которая приводит нас к невзрачному и когда-то хорошо запрятанному входу. Охранник проверяет билеты и впускает нас в туннель. Воздух такой влажный и теплый, что я оттягиваю ворот футболки.
— Самым первым делом для любого царя было начать работы по сооружению своей гробницы, — говорит Стюарт. — Сотни людей на протяжении десятков лет строили эти гробницы. Сначала была грубая работа для каменотесов, вырубавших скалу. Потом появлялись художники с кистями и, наконец, священники с благословениями.
Спускаясь по узкой лестнице, мы идем боком, пропуская туристов, идущих вверх. Я стараюсь бороться с ощущением клаустрофобии. Воздух ужасно тяжелый. Когда грабители, а позже археологи вскрывали гробницы, спертый воздух мог попросту убить их. Артур Конан Дойл, автор книг про Шерлока Холмса, предложил даже теорию, что создатели могил оставили там смертельные споры, которые должны убивать всех, кто осмелится туда вторгнуться.
Неосознанно я начинаю дышать через нос.
С каждым шагом мы продвигаемся назад на сотни, нет, на тысячи лет назад во времени. Чтобы избежать износа от миллионов башмаков туристов, археологические власти уложили на землю деревянное покрытие. Длинной цепью мы идем все дальше вглубь скалы. Дышать очень тяжело, для этого приходится предпринимать неимоверные усилия. Воздух не доходит до легких. Но я ничего не говорю Стюарту. Не хочется выглядеть нытиком.
Потолок голубой с желтыми звездами. В первом зале две массивные колонны, на стенах изображения 741 божества. Огромная, высотой в несколько этажей, лестница ведет вниз, в овальный зал гробницы, с двумя колоннами и четырьмя боковыми помещениями.
Я слышу восторженный шепот туристов. Если нас так много, мы, вероятно, уже исчерпали весь запас кислорода? Кто-то толкает меня. Я оказался на пути туриста, который хочет сфотографировать изображение на стене. Улыбкой я прошу прощения. Он отвечает мне тоже улыбкой. Я оттягиваю ворот футболки.
— Что-то случилось, Бьорн?
— Вовсе нет, — заикаясь, говорю я.
Стены погребального зала представляют собой своего рода свиток папируса с текстом «Книги Амдуата» о загробном мире. На двух прямоугольных колоннах выдержки из «Литании Ра» и сцена, изображающая покойного, совокупляющегося с богиней.
В этом зале почти три с половиной тысячи лет тому назад получила упокоение мумия фараона Тутмоса III. Он был шестым фараоном в восемнадцатой египетской династии и считается сейчас одним из самых великих царей. Тутмос III правил пятьдесят лет и умер около 1425 года до Рождества Христова. Его гробница была открыта французским египтологом Виктором Лоре в 1898 году. Мумия Тутмоса III была найдена на семнадцать лет раньше вместе с пятьюдесятью другими мумиями в скалах около храма Хатшепсут, они были свалены в пещере Дейр-эль-Бахри.
Я дергаю Стюарта за рукав.
— Воздух здесь плохой, — шепчу я, — мы ведь уже все видели?
Мы покидаем Долину царей и едем на север вдоль скал по берегу Нила. Я открыл в машине окно и теперь жадно заполняю воздухом легкие. Стюарт спрашивает, уж не ловлю ли я мух. Напоминаю ему, что я вегетарианец.
Вскоре он сворачивает к огромному сооружению в скале, огороженному каменной стеной и колючей проволокой.
— Это храм древнего культа Амона-Ра, — говорит Стюарт. — Именно здесь побывали викинги. — Он открывает незапертые ворота и оставляет машину в тени дерева. — Вон там, — он показывает на равнину между скалами и Нилом, — когда-то был канал, который позже был засыпан земледельцами. — Он поворачивается в сторону храма. — А здесь главным был жрец Асим.
Две гигантские статуи, изображающие богов Амона-Ра и Осириса, охраняют широкую лестницу, которая приводит к площадке перед храмом. Мы идем по засыпанной песком дорожке в храм.
— Члены этой секты называли себя
— Ковчег Завета?
— Что-то там определенно было, — говорит он неожиданно тихо. — Может быть, ковчег, а может быть, что-то другое.
Мы рассматриваем каменные статуи и храм. Я пытаюсь представить себе жизнь в этом месте тысячу лет тому назад. Или две тысячи лет. Или три.
Потом поворачиваюсь: у меня перед глазами появляется огромный флот викингов.
— Правда, грандиозно? — говорит Стюарт.
Ну как это он читает мои мысли?
Ни храм, ни гробница не доступны для публики, но у Стюарта есть мандат от египетских властей и египетская пятидесятифунтовая купюра, смягчающая сердце сторожа, дремлющего у железных ворот. Входим в храм. Стюарт показывает дорогу в священный зал. Позади того места, где когда-то находился алтарь, я вижу решетку входа в погребальные залы.
Я делаю глубокий вдох, и мы входим.
В темноте Стюарт зажигает свой фонарь, я свой. Идем вниз по очень длинной лестнице, потом по туннелю и попадаем в первую камеру. Лучи света порхают по красивым росписям стен и надписям.
— Вот здесь я нашел новые изображения и те иероглифы, что рассказывали о нападении викингов тысячу лет тому назад, — говорит Стюарт.
Он показывает рисунки на стенах.
Длинный боевой корабль.
Длинноволосые, бородатые мужчины дикого вида, с голубыми глазами.
Мечи, топорики и щиты.
Головы драконов.
— Викинги, — шепчу я.
— Я тоже так думал. Викинги! А не воины и не корабли из Византии! Викинги! Но эти дьяволы только посмеялись надо мной.
Мы идем вниз еще по одной лестнице и попадаем во вторую камеру. Поскольку мы в туннеле одни и я знаю, что в любой момент смогу выбежать на свежий воздух, я подавляю чувство клаустрофобии. До поры до времени.
В самой глубине второй камеры мы видим остатки того, что было когда-то стеной. Проходим через отверстие в стене, спускаемся по узкой крутой лестнице и идем еще по одному туннелю.
В самом конце его находим последнюю камеру.
Самое святое из всего святого.
Пустые камеры, пустые кувшины.
Пустой саркофаг…
Здесь, в самой дальней камере, был похоронен неизвестный властитель, тот, кого называли СВЯТОЙ.
Кто это был? Почему его скрывали так тщательно?
Какие сокровища он имел при себе в гробнице?
Какие письмена?
Какие святыни?
И почему его охраняли две с половиной тысячи лет?
— Мы думаем, — говорит Стюарт, — что текст, который вы нашли в пещере Тингведлира, является копией и переводом оригинала, который некогда находился здесь.
В пустой камере Стюарт показывает мне настенные рисунки, надписи, орнамент и терпеливо объясняет их значение. Свет фонарей начинает слабеть, и мы направляемся к выходу.
Свежий воздух ласкает наши лица.
Мы проходим мимо спящего сторожа и молча, в задумчивости, идем к оставленному автомобилю.
Прежде чем завести мотор, Стюарт говорит, что хочет съездить вместе со мной в несуществующую деревню и поговорить там с несуществующим человеком.
Коптская монастырская церковь Святого Марка выполнена из песчаника, внутри ее пышный сад с журчащей водой и буйной растительностью. Судя по всему, точно такой вид она имела, когда монахи положили здесь последний камень и смыли с рук песок 1900 лет тому назад.
На крыше церкви возвышается позолоченный
Стюарт останавливает машину, но сопровождавшее нас облако пыли продолжает движение по парковке, словно это горячая и упрямая пыльная буря, только в миниатюре.
Монастырская церковь находится в Забытой деревне среди пустыни в нескольких милях[52] от Луксора. Ни на одной карте Забытой деревни нет, некоторые туристические брошюры упоминают ее (при этом используются забавные обороты вроде «руины поселения в пустыне, которое никак не может умереть»). Официально она не существует. Египетские власти, начиная с XV века, отказывались признавать существование деревушки. Основанием послужил конфликт между монахами, племенем бедуинов и центральной властью о правах на владение источником, который поддерживает жизнь деревни. Когда власти в 1481 году потерпели поражение в борьбе с упрямыми жителями пустыни — эта проклятая деревня и монастырь находились, в сущности, у черта на куличках, в продуваемом ветрами и засыпаемом песками пекле, с их вонючими верблюдами, — они попросту вычеркнули ее из всех своих бумаг и списков. И по сей день никому не приходит в голову вернуть деревню в реально существующий мир. Мстительность власть имущих в Египте — качество долговременное. Деревня, первое название которой все давным-давно забыли, не имеет ни школы, ни ратуши, ни полиции, ни системы здравоохранения. Ребятишек отсюда возят на автобусе в Кену, где школа регистрирует их как не имеющих постоянного места жительства.
Местный врач, скорее, подпадает под категорию знахаря. В редких случаях, когда он сомневается в чем-то, он посылает своих пациентов в больницу в кузове старого грузовика, имеющегося в деревне.
— Дело в том, что у школьных знахарей, — он с презрением называет их так, сидя в кафе со своим кальяном, — оборудование чуть-чуть лучше, чтобы делать операции на мозге и пересаживать роговицу. — На мой же взгляд, дело еще и в том, что у говорящего слегка дрожат руки.
Как раз на окраине этого оазиса, в этом несуществующем скоплении построек из камня и высушенной глины, забытом и местной, и центральной властью, расположена церковь Святого Марка.
Ворота монастыря открываются.
Вид у человека такой, словно он живет в монастыре со времени его основания. Лицо напоминает высушенную солнцем изюминку. На голове — боже милосердный! — тюрбан. В тростниковых сандалиях он идет к нам навстречу и здоровается за руку, раскрывает беззубый рот. На внутренней стороне правой руки у него вытатуирован рисунок креста. Он произносит свое имя по-арабски, что я воспринимаю как грохот случайно собранных в кучку согласных, и, хотя Стюарт в машине назвал мне его, я так и не сумел это имя зафиксировать у себя в памяти. Поэтому назову его просто монахом.
Он приглашает нас в монастырь и с гордостью показывает спальни, трапезные, читальный зал, церковь и ухоженный монастырский сад. К моему большому удивлению, монах прекрасно говорит по-английски. Он получил образование в Кембридже, там же несколько лет преподавал.
— Хотя мы и чрезвычайно разные, — говорит монах с нежностью в голосе и смотрит на Стюарта, — у нас есть общее прошлое. У Стюарта и меня. Я был его научным руководителем по египтологии в Кембриджском университете.
Я изумленно смотрю на обожженное солнцем и иссеченное песком лицо и не могу представить себе этого монаха профессором в Кембридже. В то же время вынужден признаться, что есть много людей, которые не могут представить себе меня в роли старшего преподавателя Университета Осло.
Монах рассказывает, что в Египет христианство принес апостол Марк вскоре после распятия Христа. Самой первой организованной группой христиан в мире были именно копты. Монахи в монастыре Святого Марка настойчиво повторяют, что сам апостол участвовал в строительстве монастырской церкви. Глава коптской церкви до сих пор носит титул «папа Александрийский и патриарх Священного престола Святого Марка». А прежняя коптская церковь использовала
Когда египетских христиан в третьем столетии изгнали из городов, они бежали в пустыню. И построили здесь монастыри. Несколько сотен монастырей было основано в египетской каменной пустыне, в примитивных постройках и тенистых гротах. Монастырское движение отсюда распространилось на весь христианский мир.
Монах с дрожью в голосе сообщает мне, что самая большая реликвия, которая лежит на красной шелковой ткани в золотом ларце, — это шип из тернового венца Иисуса. А в серебряном, с чеканкой ларце восемь страниц — это, по-видимому, часть оригинала Евангелия от Марка и фрагмент на коптском языке Евангелия от Иоанна.
— Бог умер.
Мы сидим на деревянной скамье в тени галереи, окружающей сад, и пьем холодную воду из пластиковой бутылки.
Монах толкает ногой сандалию. Его лицо искажено гримасой боли.
— Умер? — переспрашиваю я.
— Осирис, — говорит он и поднимает вверх один палец. — Один. — Второй палец вверх. — Зевс. Птах. Вакх. Тор. Пан. Посейдон. Купидон. Ашторет. — Пальцы кончились, но он продолжает: — Беллона. Исида. Юпитер. Анубис. Бальдр. Небо. Локи. Амон-Ра. Афродита. Ваал. Ахийя. Фрейя. Хадес. Мулу-хурсанг. Ньод. Ллав Гиффес. Му-ул-лил. Фригг. Венера. Сутех, главный властитель долины Нила. Я могу продолжать еще десять минут. Что характерно для всех этих богов? Они определяли жизнь миллионов богобоязненных людей. Одни их имена заставляли мужчин трепетать от страха, а женщин склонять головы в знак молитвы. Им поклонялись народы. Мы соорудили в их честь прекраснейшие храмы. Рабы трудились как проклятые, чтобы построить дома, в которых мы могли восхвалять их. Во имя их рождались и гибли цивилизации. Происходили войны. Целые поколения священников и монахов посвятили свою жизнь тому, чтобы понять их, истолковать их, принести в их честь жертвы, поклоняться им.
Порыв ветра проносит по садовой дорожке пучок травы.
— А что теперь? — спрашивает он.
— Мы больше в них не верим.
— Все они умерли. Не все забыты. Но никто больше в них не верит. Никто им не поклоняется. Все они когда-то существовали, но теперь их божественная жизнь протекает в скучном забвении. Как боги они умерли.
По монастырскому саду дует бриз, который кажется мне вздохом.
— Я думаю, — продолжает монах, — что Бог тоже умер. Тот Бог, которого мы знали по имени Яхве. Иегова. Элохим.
Господь. Имен у Него было много. Признаков Его смерти тоже много. Пророчества Библии уже осуществились. Бог умер. Ницше был прав.
— Откуда вы это знаете?
Он грустно улыбается беззубым ртом:
— Оглянись вокруг себя!
Я оглядываюсь.
— Я говорю в переносном смысле. Есть ли в этом мире признаки живого, активного Бога? Есть ли хоть что-нибудь в нашей жизни, что свидетельствует, что Милосердный Бог опекает нас?
— Я не принадлежу к числу верующих.
— Как ты можешь жить на этой земле и быть неверующим?
— А почему я должен верить в Бога?
— Иисус — это путь, истина и жизнь.
— Пустая фраза! Почему ваша вера является более истинной, чем у буддистов и индуистов? Что делает вашего Бога более могущественным, чем Брахму? Иудеи и христиане, мусульмане и сикхи — все они искренне верят в
— Бьорн…
— Почему
— Пути Господа неисповедимы.
— Выбор Господа совершенно иррационален. То, что израильтяне верили в Него две-три тысячи лет тому назад, я понять могу. А вот то, что люди продолжают придерживаться этого суеверия до сих пор, выше моего понимания.
— Так рассуждают дураки.
— Вы сами говорите, что сердце Бога перестало биться.
— Бог умирает медленно, Бьорн. Он не может умереть за одну ночь. Если использовать толкования Библии, знамения и смысл пророчеств и молитв, мы придем к выводу, с которым ничего не остается, как согласиться, что умирание Бога началось в какой-то момент в XII веке и завершилось в конце XIX века. К настоящему моменту Бог уже сто лет как умер. Только мы не можем этого принять.
— Вы монах. Кому же вы поклоняетесь, если ваш Бог умер?
— Разве ты перестаешь любить маму и папу после того, как они умерли? Мы поклоняемся памяти о Боге. Памяти об Иисусе. Обо всех тех ценностях, которые они защищали, и обо всем, чему они нас научили.
— Так что же это значит, если вы правы? Есть ли другие боги, которые ждут своей очереди, чтобы занять место умершего Бога?
— Этого мы не знаем. Пока. Гностики — христианская секта, которую отцы Католической церкви заклеймили как еретическую, — никогда не были готовы признать, что наш Бог — Всемогущий самодержец. Напротив, многие думали, что Яхве — Бог низшего ранга, стремящийся к власти, и что его создания — Земля и люди — как раз доказывали его небожественную суть. Выше Яхве и других конкурирующих маленьких богов было более могущественное божество, настоящий Бог, находящийся выше всяких мелочей, происходящих здесь, на Земле. Понятно, что ни иудейские раввины, ни христианские Отцы Церкви никогда не признавали такого учения. Бог Ветхого Завета, как бы то ни было, заставил нас молиться Ему, и никому другому. Гм… Но как быть, если гностики были правы? Что, если Яхве Ветхого Завета был стремившимся к власти богом — аэоном, — который был истерически занят пустяками? Что, если Яхве был только одним из многих богов? Что, если существует созидательная сила, Истинный Бог, которого ни одна религия не сумела найти среди своих святых иллюзий? Возможно, пройдут сотни лет, прежде чем новый Бог станет настолько сильным, чтобы появиться перед нами, людьми, и выберет новых пророков, которых человечество станет слушать, кому станет поклоняться, из-за кого будет воевать. Ты — дитя неверия в Бога, государственного безбожия, равнодушного отношения к вечности и ко всему святому. Исходя из этого, можно сказать, что твои атеистические взгляды — результат отсутствия Бога в нашей жизни.
Несколько минут мы сидим молча, в тени, скрывающей нас от палящего солнца пустыни. Когда мы допили воду, монах показал нам дорогу в прохладный земляной подвал под монастырем. Мы проходим через многие помещения со стенами из земли и песчаника и наконец входим в железную дверь и попадаем в бетонный зал, освещенный мигающей лампой дневного света.
Монах открывает металлический шкаф и вынимает коробку, полную монет. Он протягивает мне горсть монет. Я смотрю. И к своему удивлению, обнаруживаю, что это серебряные монеты с норвежским королевским гербом.
— Как они сюда попали?
— Их сюда положили.
— В университете я прошел курс нумизматики. Если я не ошибаюсь, первые норвежские монеты выпустил Олаф Трюггвасон примерно в 995 году. На монетах есть надпись
— Скандинавские торговцы изготавливали монеты и здесь, в Египте, а именно в деревне Миср, к югу от Александрии, на берегу Нила.
— Археологи обычно считают, что арабские монеты, найденные в Норвегии, пришли на север вместе с купцами, торговавшими в Византийской империи. Кроме этого, арабские монеты вообще использовались как интернациональная валюта. Я не знал, что викинги изготавливали монеты в Египте.
— Недолго. Есть кое-что еще, — говорит Стюарт и проскальзывает мимо монаха, кивая еще на один шкаф, притом гораздо большего размера. — Но за это я надеюсь получить от тебя «Свитки Тингведлира».
— Скоро…
Монах отпирает шкаф и вынимает деревянный футляр. Внутри лежит золотое украшение. Он протягивает мне цепь, которая весит немало. Подвеска изображает руну
— Украшение эпохи викингов, — говорит Стюарт. — Попробуй угадать, где его нашли.
— Я не знаю.
— Украшение было найдено в пустом саркофаге в самой отдаленной, самой секретной погребальной камере храма Амона-Ра, — говорит монах.
В тот же вечер сразу после обеда я звоню профессору Ллилеворту в СИС из уличного телефона на расстоянии нескольких кварталов от гостиницы.
Связь отвратительная, уличный шум не дает возможности вести разговор. Но мне удается объяснить ему, что я совершил в целом удавшийся побег из Института Шиммера. Его вопросы тонут в какофонии мопедов, автобусов, криков торговцев овощами, которые расхваливают свои увядшие дыни, и дисгармоничных призывов муэдзинов, доносящихся с минаретов.
На обратном пути меня без всякого предупреждения завлекают в десяток мелких лавок, из которых по причине культурных и языковых недоразумений я каким-то образом умудряюсь выбраться с солидным запасом каменных фигурок скарабеев и кошек, металлических Анубисов, миниатюрных саркофагов с мумиями, а еще с папирусным плакатом со сфинксом в момент захода солнца и эссенцией духов «Nubian Nights»,[53] перед которыми не устоит ни одна красавица.
Около гостиницы я обнаруживаю туриста, который делал фотографии в гробнице Тутмоса II. Он стоит и взглядом ищет кого-то, возможно свою очаровательную женушку с кредитной картой и большим желанием использовать ее. Увидев меня, он смущенно улыбается. Может быть, он видит меня не в первый раз, но не может вспомнить, кто я. Или же я не должен был заметить его.
На следующее утро мы со Стюартом прогуливаемся от гостиницы до Луксорского музея.
Вчера вечером Стюарт позвонил в музей и договорился о встрече с директором, своим хорошим знакомым и коллегой, с которым поддерживал связь на протяжении многих лет.
По пути Стюарт пытается уговорить меня показать ему «Свитки Тингведлира». Я отвечаю, что, как он должен понимать, с собой их у меня нет.
— Но ты же знаешь, где они? — брюзжит он. — Давай поедем туда.
Я понимаю, что его профессиональное любопытство неуемно, но это постоянное приставание начинает действовать мне на нервы.
Директор музея напоминает добродушную гориллу. У него пышная борода, кустистые брови, и даже из-под рубашки на груди торчат волосы.
— Стюарт! — рычит он и обнимает старого коллегу.
Они смотрят друг на друга со смехом и словно не веря, что оба еще живы.
— Он был моим ассистентом, когда я вел раскопки в гробнице Амона-Ра, — объясняет Стюарт.
— Ассистентом?! — смеется директор. — Я был твоим рабом!
В музее уже довольно много посетителей. Я смотрю, нет ли фотографа из гробницы. Но его нет. Конечно, его успели сменить.
— Лишь немногие знают — а еще меньше тех, кто этим интересуется, — что у нас в подвале есть коллекция папирусов, пергаментов и бумажных текстов, — говорит директор. Обращаясь к Стюарту, он добавляет: — Документы хранятся там.
Стюарт подмигивает мне.
— Документы? — спрашивает он.
В этот момент мы проходим мимо стеклянной витрины с фигуркой, которая заставляет меня резко остановиться.
Деревянная скульптура имеет размер примерно сорок сантиметров и изображает мужчину или бога, который обеими руками держит свою длинную бороду. По надписи на витрине, ей 3200 лет, она ранее была покрыта черной смолой — цветом бога Осириса. Найдена в одной из могил Долины царей. Скульптура очень похожа на ту, фотографию которой Трайн держал у себя в кабинете в Рейкьявике. Бронзовая фигурка, которой тысяча лет, с бородой в форме
Я спешу вслед за Стюартом и директором музея и спускаюсь по лестнице в подвал.
— Жрец Асим культа Амона-Ра был, если верить легенде, взят богами на небо живым, и случилось это однажды рано утром в 1013 году, — говорит, посмеиваясь и подмигивая Стюарту, директор музея. — Откуда возник неожиданный интерес к Асиму теперь, тридцать лет спустя?
— Мы работаем над одной теорией. Нам попались фрагменты манускрипта, который, возможно, написан им.
— Фрагменты манускрипта? Написанные Асимом? Увлекательно! Очень хочется на них посмотреть!
— Я пришлю тебе копии.
— Спасибо, друг мой. Прочитаю с удовольствием!
Директор открывает дверь в хранилище, предварительно отключив сигнализацию при помощи кода. В одном из стальных шкафов он берет два ламинированных листа размером А4. На первом листе перевод на египетский и английский языки текста, первоначально написанного на папирусе. На втором фотография оригинала, который находится в Каирском музее.
— Этот текст написал наш друг
…с самого раннего утра люди собирались вдоль пути, по которому пойдет процессия, вплоть до самой реки. Возбужденная толпа провозглашала хвалу Амону-Ра. На другом берегу Нила, на стороне мертвых, гробница стояла готовой уже почти десять лет. Только строители знали, где она. Фараон умер 70 дней назад. Осирис ждал. Профессиональные плакальщики, размахивая руками, громко кричали и осыпали себя и зрителей пеплом. Танцоры му, в набедренных повязках и шляпах с перьями, двигались в такт ударам барабанов. У берега реки, под дворцом, ожидала погребальная лодка с мумией в золотом саркофаге. Масса народу пришла в движение, когда лодка с рыдающими и восклицающими родственниками отчалила от берега. Сразу за ней последовала лодка с покойным. Позолоченный гроб стоял под разукрашенным балдахином, покоящимся на четырех столбах, покрытых резьбой. Гребцы, стоя, взмахивали одновременно в медленном темпе. Потом отчалили лодки сопровождения со священниками, офицерами, придворными, официальными лицами, танцорами и прислужниками, которые несли сокровища. Эти сокровища должны быть размещены в месте захоронения и последовать за умершим в загробный мир, где он будет жить как бог. Массы народу спустились к Нилу и сгрудились около стражников, наблюдая, как лодки пересекали реку. Ни один посторонний не получил разрешения переправиться на сторону мертвых. Место захоронения царя хранилось в тайне. На западном берегу гроб подняли на катафалк, также имевший форму лодки и снабженный полозьями. Служившие во дворце были удостоены чести тянуть катафалк с фараоном. За ним тянули другой катафалк, с кувшинами, в которых находились внутренности царя. Самые близкие родственники шли рядом с гробом. За вторым катафалком шли слуги с сокровищами, которые должны сопровождать фараона в его новой жизни, и с Книгой мертвых, с магическими формулярами и советами, которые помогут ему во время путешествия по царству мертвых. Медленно — по причине жары и большого веса — катафалк тянули от реки вверх по склону горы к месту захоронения. Монотонные удары барабанов эхом отзывались в скалах…
— Больше ничего нет, — говорит директор музея, увидев, что мой взгляд дошел до конца. Потом поворачивается к Стюарту. — Второй документ — письмо XIV века визирю Египта от префекта ватиканского архива. — Он кладет перед нами документ в прозрачной пластиковой папке. — Визирь, очевидно, послал в Ватикан запрос о существовании писем или документов, написанных Асимом. По-видимому, у визиря были большие связи, потому что префект ватиканского архива, который легко мог бы проигнорировать любой запрос под предлогом того, что это архив самого папы римского, тем более что запрос исходил от визиря из мусульманской страны, все-таки добросовестно ответил на запрос.
Я пытаюсь прочитать текст на латинском языке.
— В общих чертах префект подтверждает существование трех документов, написанных Асимом, — говорит директор. — Самый старый документ — письмо жреца
— Копия его есть у нас в институте, — вставляет Стюарт.
— Второй документ — копия неизвестного оригинала, который изображает нападение языческих дикарей на храм и гробницу. А третий — копия фрагмента письма, отправленного во время путешествия, возможно взятого из того же письма, что и предыдущий документ. Он описывает поездку в страну, которую Асим, цитирую, называет «окраиной цивилизации».
Стюарт с улыбкой поворачивается ко мне:
— Окраина цивилизации…
— Очевидно, он имеет в виду Норвегию.
— «Языческие дикари…» — бормочет Стюарт. — Они никогда не называли так византийских воинов. Он изобразил здесь викингов!
— Это значит, что в архиве Ватикана имеются три документа, написанные Асимом.
— И если так, — говорит Стюарт, — то нам надо ехать туда и искать их!
В нескольких шагах от скопления туристов на Пьяцца Навона, в узком, выложенном брусчаткой переулке, соединяющем одну из сонных улочек с довольно оживленной магистралью, между багетной мастерской и салоном модистки, расположилась антикварная лавка, которая, если судить по старинной вывеске над окном, называется попросту и без затей — «Антиквариат». Карта Рима ошибочно утверждает, что переулок, извивающийся таким образом, что, стоя в начале, нельзя увидеть его конец, является тупиком. Местное население пользуется переулком для того, чтобы сократить дорогу до Виа дель Говерно Веккио, а заблудившиеся туристы думают, что попали в прошлое. Лавки на затерянной улочке имеют такой вид, будто в них никто не заходил со времен императора Нерона, а время волшебным образом остановилось.
За тусклым стеклом витрины антикварной лавки выставлены пыльные книги — бестселлеры минувших времен, которые когда-то покоряли массы людей, но уже давно прочно забыты. Под струей воздуха, выдуваемого кондиционером, висящим над дверью, словно привидения, колышутся помертвевшие листы открытой книги. В переулке около двери, на которой каллиграфические буквы, написанные выцветшими чернилами на желтом листке бумаги, возвещают дни и часы работы, стоят грустные останки забытого когда-то давно черного мужского велосипеда, прикованного к трубе.
Стюарт Данхилл нервно поправляет на себе блейзер:
— Войдем?
По дороге от гостиницы он рассказывал мне про человека, к которому мы шли. Луиджи Фиаччини — человек-легенда в подпольном мире антиквариата. Он знает всех, кто играет сколько-нибудь значительную роль в этом бизнесе. Торговцев антикварным товаром, библиотекарей, издателей, ученых, книготорговцев и коллекционеров. Он общается и с людьми с кристально чистой репутацией, и с теми, кто готов услужить и вашим и нашим, и с откровенными жуликами. С библиофилами мужеского и женского пола Милана и Флоренции, Вены и Парижа, Гамбурга и Лондона, Санкт-Петербурга и Москвы, Осло и Стокгольма, Копенгагена, Хельсинки и Рейкьявика, Нью-Йорка и Сан-Франциско, Гонконга и Сингапура, Буэнос-Айреса, Сантьяго и Рио-де-Жанейро, Сиднея и Кейптауна. Находясь на своей базе в Риме, Луиджи Фиаччини способствует продаже самых дорогих книжных собраний и отдельных книг. Он был посредником, когда копию V века Евангелия от Луки купила «Опус Деи». Слухи утверждали, что Луиджи сумел найти рукописный оригинал утраченной пьесы Шекспира «Победоносные усилия любви», за который некий коллекционер в Эмиратах выложил 50 миллионов долларов. Он же стоит за продажей одного из сорока ныне сохранившихся экземпляров Первого фолио Шекспира, которое вышло через семь лет после смерти автора, в 1623 году, купленного за 2,8 миллиона фунтов стерлингов. Стюарт слышал также, что Луиджи как-то участвовал в продаже на аукционе «Сотбис» в Лондоне одного их самых первых печатных атласов, а именно Атласа 1477 года, опирающегося на работы географа Клавдия Птолемея II века, за 26,5 миллиона крон.
Когда мы уже почти стоим у двери, мимо проходит мужчина. Наши взгляды встречаются на долю секунды, и у меня возникает ощущение, что я его когда-то видел. Но он ничем не выражает, что узнал меня, и я тут же забываю его, когда истерический звон колокольчика под потолком сигнализирует о нашем прибытии. Скромный фасад лавки с одним окном-витриной создает впечатление, что помещение внутри очень маленькое. Но в действительности магазин просторнейший. Сначала вы входите в узкую комнату с книгами, занимающими сверху донизу все четыре стены, и прилавком, на котором стоит старомодный кассовый аппарат. Дальше магазин расширяется и напоминает уже довольно большую библиотеку. Тысячи книг заполняют лабиринт стеллажей, коробок, столов и этажерок. Воздух насыщен запахами всего связанного с книгами: бумаги, бумажной пыли, переплетов, клея и почти что пота тех героев, которые ведут свои бои внутри книжных изданий.
Стюарт толкает меня в бок.
Я все время представлял себе Луиджи Фиаччини высоким и красивым, аристократического вида итальянским графом с седеющими волосами и мудростью во взгляде. Существо, которое, стоя спиной к нам, перекладывает книги и бормочет: «Momento, momento»,[54] потом угловато поворачивается, чтобы посмотреть, кто ему мешает, маленького роста, с согнутой спиной, редкими волосами, большими мутными глазами, глядящими в разные стороны, — не хватает только горба, чешуйчатой кожи и очень длинного языка.
— Стюарт! — восклицает он.
— Луиджи! — отвечает тот.
Они жмут руки, как будто оба добросовестно пытаются избежать опасности причинить друг другу неудобство.
Стюарт представляет меня. Луиджи рассматривает меня с неприкрытым любопытством, которое могут позволить только люди с физическими недостатками.
— Мистер Белтэ! В моих кругах был большой шум, когда вами был похищен ларец Святых Тайн. Жаль только, что он не поступил на частный рынок. Вы стали бы миллиардером!
Его смех напоминает шелест книжных страниц под дуновением ветра.
Он гораздо ниже меня. Я замечаю, что роговица одного глаза повреждена.
— Да, я слепой на один глаз. И, как все циклопы, я прекрасно вижу одним глазом! — Он смеется громко, но его смех лишен своей главной составляющей, как будто это всего лишь звук, а не выражение ощущения веселья.
В юности Луиджи взял в зубы сигару и с тех пор никто не видел антиквара без нее. Он утверждает, что ведет свое происхождение от Леонардо да Винчи по побочной линии. Но мне кажется, что он, скорее, несчастный потомок испанского мавра, который согрешил с ослицей.
—
Со страстью великого любовника он водит нас по лавке, которая организована по какому-то тематическому принципу, но я не могу понять какому. Он снимает с полок редкие книги — «Приключения Пиноккио» с автографом Карло Коллоди, ее автора, иллюстрированное издание XVIII века «Божественной комедии» Данте Алигьери, первое издание «Государя» Макиавелли и корректуру 1979 года книги Умберто Эко «Имя розы» с правкой, сделанной рукой автора.
Луиджи взмахивает руками и восклицает, с большим удовольствием посасывая сигару:
— У меня здесь тысячи самых красивых, самых замечательных книг, и каждая только умоляет: «Перечитай меня!»
Винтовая лестница, перегороженная тонкой цепочкой с надписью «Riservato»,[55] ведет на второй этаж, где находится квартира Луиджи.
Она не слишком отличается от магазина — книги и здесь повсюду. В середине что-то вроде салона, низкий столик с кипами итальянских газет и журналов.
Он приносит с кухни кофейник.
— Я уже рассказывал тебе по телефону, — говорит он Стюарту, разливая кофе, — что копии письма Асима о путешествии в некую северную страну были весьма желанными объектами продаж на рынке коллекционеров начиная с XIX века. Мы не знаем, откуда взялись эти копии, но некоторые из них попали в секретный архив Ватикана. Копии — всего лишь несовершенные фрагменты, но, судя по всему, они имеют какой-то общий источник, который, очевидно, утрачен.
— Вы хотите сказать, — спрашиваю я, — что все имеющиеся относительно этого дела в Ватикане документы уже поступили в обращение?
— Ни в коем случае. Архив Ватикана неисчерпаем. Штука в том, как искать, есть ли у тебя влиятельное лицо, которое может помочь в дальнейших поисках. Хотя ученые и коллекционеры уже довольно хорошо изучили архив, никто из них по-настоящему не знает, что именно они хотят найти. Достаточно случайно пропустить один документ или прозевать ссылку, и все — нить потеряна и до цели не дойти. Кроме этого, только сейчас, — он еще раз взглянул на меня, — разрозненные куски информации начинают обретать смысл.
— А что именно мы можем надеяться найти?
— Один из фрагментов говорит о нападении на храм Асима. Другой — своего рода письмо во время остановки, описывающее путешествие к пропасти на край цивилизации.
— К форпосту цивилизации, — поправляет Стюарт.
— К форпосту. Конечно. Ватикан уже в XII веке установил, что этим форпостом является Норвегия. Но проблема в том, что никто не знает, о каком именно месте в Норвегии идет речь. — Он вопросительно смотрит на меня, но я пожимаю плечами. — Другая проблема в том, чтобы идентифицировать документы, связанные с этим делом.
— На большинстве из них есть метка.
— Метка? Как это понимать?
— Три символа:
Луиджи на секунду отводит взгляд:
—
— Нам ведь не обязательно иметь полный комплект, — говорит Стюарт. — Любые подсказки и намеки, маленькие и большие, помогут нам.
— И вы надеетесь найти их в секретном архиве Ватикана?
— Если нас туда пустят.
— Архив вовсе не такой секретный, как уверяет название. Есть люди, которые говорят, что слово
— Безнадежная задача. И получить доступ, и найти.
— Ну отчего же? Многие сотрудники архива принадлежат к моему, назовем его так, цеху библиофилов. Они кое-чем мне обязаны. Я не только помогу вам получить туда доступ, я еще порекомендую вам одного очень сведущего архивиста, который знает, где искать.
Я с благодарностью жму ему руку.
— Интерес к манускриптам и картам Асима не стал меньше после 1977 года, когда Стюарт сделал свои сенсационные находки, — говорит Луиджи. — Но по причине свойственного всем людям высокомерия их отвергли так называемые научные круги, и дело перешло к частным ценителям.
— Он имеет в виду подпольных коллекционеров, — говорит Стюарт. — Ты сказал «карты»?
— Ну да, разве ты не знал? Принято считать, что есть как минимум одна карта, которую Асим послал в Египет, на ней указано место в Норвегии, где спрятаны мумия и сокровища. Возможно, карта находится как раз в архиве Ватикана, этого я не знаю. Но в любом случае ни один из охотников за сокровищами не воспользовался ею.
— Так ты занимаешься и картами тоже?
— Уж можете мне поверить! Подождите, подождите! — Он быстро спускается по спиральной лестнице и возвращается с кипой рулонов и папок в руках, осторожно кладет все это на стол. — Карты зачастую столь же ценны, как и рукописные документы. Речь идет о том, чтобы познать мир! О чести, выпадающей человеку за совершенные им великие открытия. Марко Поло. Христофор Колумб. Васко да Гама. Гудзон. Нансен. Амундсен. Хейердал.[57] — Он разворачивает один лист. — Это факсимильная копия карты мира Меркатора[58] 1569 года. На ней можно узнать Скандинавию, северную оконечность Шотландии, Исландии и части Гренландии, но многое здесь — чистая фантазия. Меркатор основывался на средневековых сведениях, полученных от одного странствовавшего по морю монаха, который в XIV веке написал книгу
— Только этого недоставало! — говорю я. — Америка! Давайте вернемся на наш континент.
— Как скажешь.
Я смакую крепчайший кофе и спрашиваю, не боится ли Луиджи воров.
— Как бы там ни было, — говорю я, — воришка заработал бы на этом антиквариате больше, чем на ограблении какого-нибудь банка.
— Что верно, то верно! — Луиджи подходит к перилам лестницы. В углублении виднеется кнопка. — Таких кнопок у меня в магазине пятнадцать штук. Сигнал поступит прямо в полицию. Они прибудут через несколько минут. В самых ценных книгах есть электронные датчики, и сразу раздастся звуковой сигнал, если кто-то поднесет книгу к двери. — Он стучит по стеклу витрины. — Бронированное стекло. Молотком не разбить. Если захочется проникнуть через стекло, нужно применять взрывчатку.
— Насколько мне известно, — осторожно и испытующе говорит Стюарт, — у тебя были контакты с шейхом Ибрагимом.
Луиджи резко поднимает голову, как зверь, почуявший опасность:
— У всех, кто имеет хоть какой-то вес в международном мире старых книг и манускриптов, бывали контакты с шейхом Ибрагимом.
— Насколько хорошо вы его знаете?
— Ни один человек, который говорит, что знает шейха хорошо, не знает его вообще.
— Вы что-нибудь продавали или покупали у него?
Луиджи долго смотрит на меня своим единственным глазом.
— В моем бизнесе деликатность — основа успеха. Кричать о клиентах, будь то продавцы или покупатели, — это неделикатно, как если бы врач-гинеколог встал посреди улицы и принялся раздавать фотографии своих пациенток.
— В сущности, мы хотим узнать, — говорит Стюарт, — почему шейх заинтересовался жрецом Асимом и сокровищами, украденными викингами. Он ищет сокровища в первую очередь? Или мумию? Или древние манускрипты в кувшинах?
— Шейх всегда интересовался древностями и манускриптами.
— А откуда вообще ему известна история об Олафе Святом и Снорри?
— Возможно, прочитал номер
— Ты можешь нам немного помочь, Луиджи? — спрашивает Стюарт.
— Надо покумекать.
Стюарт улыбается. Я подозреваю, что в языке Луиджи «покумекать» означает «выяснить все обстоятельства дела».
— Не думайте, что я иду на это ради ваших прекрасных глаз, — добавляет он неожиданно и четко, как будто хочет спустить нас с небес на землю, увидев наши довольные улыбки.
— Конечно, — говорит Стюарт. — Мне даже в голову не могло прийти, что ты не потребуешь ничего взамен.
—
Читальные залы в секретном архиве Ватикана длинные, узкие, со сводами, украшенными фресками, как в церкви. В центре стоят столы для работы, каждый рассчитан на двух-трех исследователей. Столов столько, что я отказываюсь даже от мысли сосчитать их. У одной стены стеллажи высотой в два этажа.
Дежурный библиотекарь ведет нас через несколько красивых комнат в зал с деревянными панелями, расписанными потолками и книжными полками из темных сортов дерева. За столами сидят ученые с бледными лицами и красными глазами, погруженные в свои маленькие облака пыли, склонившиеся над потрескавшимися книгами и расползающимися страницами документов.
Томасо Росселини, невысокого роста кругленький человечек с карими, как орех, глазами, которые с любопытством моргают под квадратными, в золотой оправе, стеклами очков, пытается лучше рассмотреть нас. Он ждет перед своим кабинетом.
— Так, значит, вы тоже друзья Луиджи, — говорит он заговорщически и жмет нам руки. В уголках губ прячется улыбка.
— А кто с ним не дружит? — обычной светской фразой отвечает Стюарт, отчего Томасо рассыпается абсолютно беззвучным смехом. Надо десятки лет работать архивистом или библиотекарем, чтобы в совершенстве отработать смех, которого не слышат окружающие.
Мы пытаемся сказать обычные вежливые фразы о том, как красив интерьер архива, как мы благодарны, что он уделил нам свое время, но он отметает все это нетерпеливым движением руки:
— Луиджи сказал, что вы ищете документы и письма, связанные с неким египетским жрецом культа Амона-Ра по имени Асим и с норвежским королем Олафом Святым. Позвольте мне, только ради моего любопытства, спросить зачем.
— Мы пытаемся установить наличие более тесных связей между скандинавской и египетской культурами, чем это предполагалось раньше, — быстро и несколько туманно говорит Стюарт. — Мы считаем, что скандинавские верования в асов возникли под влиянием как египетской веры, так и германской, и кельтской мифологии.
Томасо молча смотрит на нас, как будто винчестер его компьютера обрабатывает, классифицирует и переводит в архив полученные данные. Вряд ли мы первые исследователи, пришедшие к нему, чтобы получить доказательства безнадежной гипотезы.
— Я собрал довольно много ссылок в архиве на этих людей, данную тематику и смежные темы. Но по естественным причинам —
Он объясняет нам, что мы сможем найти сами, а для чего нам потребуется помощь архивистов, и этого гораздо больше.
— Но я должен вас предупредить. Переведена только очень незначительная часть. В лучшем случае это переводы на латинский язык.
— Я владею латинским, греческим, коптским, арамейским, итальянским языками и ивритом, — говорит Стюарт. Видя наши изумленные взгляды, он добавляет: — Это лишь часть моего базового образования.
Томасо приводит нас в читальный зал и объясняет, что означают цифры ссылок. Значительная часть материала находится в подвальных помещениях с бесконечными рядами полок. Сотрудник архива долго подбирает нам заказ, мы несем две большие картонные коробки с коробочками, папками, протоколами и скоросшивателями в читальный зал.
Усаживаемся и начинаем читать.
Час за часом Стюарт и я листаем документы, которые частично затрагивают периферийные области интересующей нас загадки.
В одном документе я натыкаюсь на упоминание о письме, направленном
Есть многочисленные упоминания о документах, опубликованных в
В письме от 8 августа 1341 года епископ Бергенский просит дать разрешение Ивару Бордсону совершить плавание в Гренландию. Из моря информации я вылавливаю письмо, датированное ноябрем 1354 года, в котором король Магнус назначает Пола Кнутссона командором в официальной экспедиции, имеющей целью закрепить христианство в Гренландии.
Идем дальше, в документе 1450 года говорится о «нападении на варваров в Гренландии», при этом «некоторые дикари ускользнули».
В пачке документов о святом Магнусе я натыкаюсь на буллу папы Селестина III, канонизирующую святого Рагнвальда, ярла Оркнейского.
Более неожиданной является ссылка на пергамент 1131 года, в котором Клеменс де Фиески в письме кардиналу Бенедиктусу Секундусу — с упоминанием доклада 1129 года — доказывает, что этот Рагнвальд, по-видимому, опередил его и извлек из пещеры сокровища.
Пещера? Сокровища?
Де Фиески в своем письме предлагает Ватикану заключить секретный договор с кем-нибудь из рода Рагнвальда, кто находится в оппозиции к ярлу.
Эти сведения взволновали меня по нескольким причинам. Рагнвальд, ярл Оркнейский, — это тот крестоносец, который, если верить Адельхейд, искал сокровище в гроте Доллстейн.
А вот
Какую роль он играл?
Он был хранителем мумии, письменных текстов и драгоценностей, оберегавшим их от посягательств Ватикана, или же обыкновенным охотником за сокровищами?
В 1137 году, вскоре после посещения Доллстейна, Рагнвальд приступил к строительству собора Святого Магнуса в Киркволле на Оркнейских островах, чтобы увековечить память своего дяди Магнуса, погибшего мученической смертью. Во время реставрации собора в начале XX века строители нашли скелеты Рагнвальда и его дяди Магнуса, которые были замурованы под клиросом.
В руках каждый держал скипетр. На обоих скипетрах было три символа:
Согласно хроникам, Рагнвальд был убит своими родственниками в Кейтнессе, в Шотландии, в 1158 году во время междоусобицы. Письмо де Фиески свидетельствует, что его ликвидировали перебежчики по наущению могущественной конгрегации[61] в Ватикане.
Убийство Рагнвальда заставляет меня вспомнить судьбу моего друга, преподобного Магнуса.
Еще через полтора часа Стюарт обнаруживает документ, датированный июнем 1128 года, мы читаем его, затаив дыхание.
В документе, на котором сохранились сломанная печать и шелковая лента кардинальской комиссии, сказано четко и определенно, что Ватикан получил информацию о том, что «варвары из снежной страны» прибыли в Египет и похитили «священную мумию, бесценные папирусные тексты и богатые сокровища».
— Разве можно сказать более отчетливо? — шепчет Стюарт. Глаза блестят.
Я думаю, что в этот момент самое главное для него — что он получит научную реабилитацию.
Согласно этому документу, два египетских представителя, халиф аль-Мустаршид и неназванный жрец, недавно посетили Ватикан и изложили свое дело. Визит совпал с тем, что было найдено и переведено столетней давности коптское письмо, которое пылилось в архиве Ватикана.
Судя по всему, сообщение египтян и содержание коптского письма произвели впечатление на папу. В том же году самая первая группа воинов во главе с рыцарем Клеменсом де Фиески направилась по приказу папы Иннокентия II в Норвегию.
Вместе с этим документом лежит письмо, датированное весной 1129 года, отправленное с посыльным некоему Великому магистру Сканабекки в секретную конгрегацию Ватикана, — по-видимому, упоминание об этом письме мы видели раньше. Это письмо от Клеменса де Фиески, который, не стесняясь, подписался под своим докладом: «Оруженосец Господа»:
Его Высокопреосвященству
Великому магистру Стефанусу Сканабекки
Святой престол и Римская курия
Ватикан
Господин,
Кардиналом Бенедиктусом Секундусом по поручению Святого Отца мне было приказано возглавить группу ученых и способных носить оружие мужей и отправиться с ней в Норвегию, к северу от цивилизации, чтобы по возможности найти следы священного папирусного манускрипта. Среди моих подчиненных были представители Ватикана, ордена тамплиеров, иоанниты Мальтийского ордена и доверенные представители египетского халифа. Халиф также приказал своим посланцам доставить назад мумию (забальзамированную по языческому египетскому обычаю) и все остальное содержимое гробницы мумии, предположительно золото, драгоценные камни и произведения искусства.
К сожалению, многое указывает на то, что норвежцы уже были предупреждены о нашем приближении. Мне не удалось выяснить, каким образом и кем. Возможно, это сделали иоанниты или те разведчики, которых кардинал Секундус заранее послал, чтобы помочь нам найти следы, или болтуны в монастырях и на постоялых дворах, где мы ночевали, передавшие полученную от нас во время расспросов информацию.
Пользуясь советами, которые мы получили в поселении в Дании, под названием Domus Mercatorum, или Купеческая Гавань,[62] где мы общались с торговцами и охотниками, которые много путешествовали по Норвегии, мы отправились в Осло — поселение на равнине богов под грядой скал, откуда можно было ехать верхом на северо-запад, сначала по цветущим долинам, потом через мощные горные цепи. Этот путь нам был рекомендован вместо плавания на север вдоль опасного и дикого скалистого побережья, где на пустом месте вдруг появляются огромные, как дом, волны, где в море живет морское чудовище, которое здесь называют «краке» и которое может утопить даже большой корабль.
Когда мы прибыли в Норвегию, на нас неожиданно обрушилась суровая зима, которая принесла снег в больших количествах и леденящий холод. Нам пришлось провести шесть месяцев в одном норвежском монастыре в ожидании, когда сойдет снег. Двое из наших людей умерли вследствие болезней, вызванных зимними холодами.
По картам столетней давности и описанию, данному египтянином Асимом, жрецом культа Амона-Ра, мы смогли обнаружить грот, который называется Доллстейн, или Доллстейнский грот, на острове вблизи северо-западного побережья. Описание Асима оказалось очень точным.
Чтобы не отнимать понапрасну Ваше драгоценное время, мой Господин, я не буду описывать все, что встретилось нам на пути в дремучих темных лесах, которые поднимались высоко в горы, куда нам нужно было идти, чтобы добраться до нашей конечной цели. Мне достаточно сказать, что мы неоднократно натыкались на враждебно настроенных дикарей, троллей и оборотней. Во время стычек с ними наша группа потеряла пятерых храбрых воинов.
Мы прибыли на остров Долл во второй половине дня и разбили лагерь на ровном месте, разожгли костер и зажарили несколько птиц. С нами был местный проводник, который обещал нам помочь в обмен на несколько монет и благословение Его Святейшества. С места нашего лагеря мы видели Доллстейн — огромную скалу на мысу с западной стороны острова у фьорда.
На следующий день, когда взошло солнце, мы поехали в сторону скалы верхом вдоль берега. Здесь мы стреножили коней и оставили двух человек сторожить их. Скала была крутой, гладкой, подниматься было трудно. Примерно через пару сотен шагов вверх лежит обращенный в сторону моря вход в грот, похожий скорее на спуск прямо в ад. Узкий, крутой и скользкий туннель ведет в темноту.
Мы освещали дорогу факелами и осторожно спускались по гладким камням. Воздух холодный и сырой. Наконец мы оказались в большом зале. Затем мы пошли дальше по узким проходам, перебираясь через высокие стенки. Вот так — целых пять гротов один внутри другого. В общей сложности вся пещера имеет глубину в несколько сотен шагов, но местные жители говорят, что система пещер тянется под морем и выходит наверх в Шотландии. Много рассказов ходит о большом сокровище, которое будто бы находится в пещере. Люди, живущие на побережье, говорят, что Рагнвальд, ярл Оркнейский, всего лишь два года назад был здесь на острове и искал сокровище.
Мы шли по гроту, пока это было возможно.
Ваше Высокопреосвященство, Великий магистр Сканабекки! С болью в сердце должен сообщить, что грот, несмотря на самое тщательное обследование его, оказался пустым.
С нижайшей покорностью,
Через двадцать пять лет после первой кончившейся неудачей экспедиции папа Адриан IV — в прошлом Николас Брейкспир, который побывал в Норвегии и Хамаре в 1153–1154 годах, — создал особую комиссию, которая должна была разобраться в этой загадочной истории. Этот документ более чем намекает, что задачей Брейкспира в Норвегии было тайно заняться охотой за сокровищем.
Папа Александр III послал на север примерно в 1180 году новую группу воинов — как раз в это время строились деревянные церкви Урнес и Флесберг. Через пятьдесят лет, в 1230 году, туда пришла еще одна группа, направленная папой Григорием IX.
1230 год… Я вспоминаю надпись в деревянной церкви Гарму:
Пастыри папы римского, иоанниты Вэрне
и храбрые тамплиеры Иерусалима собрались здесь
Спрятана священная гробница, о которой сказал Асим
В папке, на которой значится написанное римскими цифрами число LXVII, лежит письмо, копию которого мне уже показывал Стюарт в Институте Шиммера, — письмо, которое жрец Асим послал из Руана халифу Египта, но дошло оно только до Ватикана.
Дрожащими от нетерпения пальцами мы перелистываем бумажные и пергаментные документы, которые добросовестные монахи в прошлом и архивариусы в настоящем опутали паутиной странных ссылок и непонятных намеков.
К концу второго дня, когда золотые лучи солнца уже начинают косо светить в высокие с широкими подоконниками окна, я нахожу папку из старой кожи. Хотя я не понимаю ни слова, открывая эту папку, я интуитивно чувствую, что нашел два коротких фрагмента истории Асима, о них говорилось в письме из секретного апостольского архива Ватикана, с которым мы столкнулись в Египте.
— Коптский язык, — говорит Стюарт.
Рядом лежит перевод на латинский язык, сделанный в 1523 году. Держа в руке оба документа, Стюарт громко читает:
Святой Осирис, они воняют! Словно нечистые животные — как больные свиньи и чумные горные барсуки, — они отравляют вокруг себя воздух вонью своего тела; ужасные запахи резкого пота, кислой отрыжки, газов из желудка, вонючих ног и немытых половых органов; от одежды несет запахами старой мочи и экскрементов, пота, крови и…
…бесстрашные, грубые и свирепые. С бешенством сражаются они с любым врагом. Даже при смертельной ране или отрубленной руке или ноге они продолжают сражаться. Мужественных воинов, умерших во время битвы, валькирии сопровождают в рай, который у них называется Валхалла, где погибшие становятся вечными воинами, которые без конца могут сражаться, трапезничать и выпивать…
Возбужденный и растерянный от находок древних текстов и загадочного их содержания, я выхожу на улицы Рима. Стюарт остался в Ватикане, чтобы сделать копии документов.
Солнце уже негорячее. Маленькие юркие мотоциклы зигзагами носятся между автомобилями, которые стоят в вечерних пробках. Вдали звучит колокол какой-то церкви, ясный и чистый, ему начинают отвечать другие колокола. В уличных кафе сидят туристы и римляне с крохотными чашечками кофе, стоящими на крохотных столах. На площади Венеция я продвигаюсь сквозь стаю голубей, которая раскрывается передо мной, как молния на одежде, и затем закрывается.
В груди продолжает расти беспокойство. Неужели сокровище Асима все еще находится в гроте Доллстейн, как об этом рассказывала Адельхейд? Или же Рагнвальд, ярл Оркнейский, забрал его и спрятал в соборе Святого Магнуса?
По параллельной улице на другой стороне площади полицейская машина пробивает себе дорогу звуковым сигналом. Где-то раздается автомобильный гудок. Новенький блестящий автобус изрыгает из себя туристов.
Я вспоминаю свое первое пребывание в Риме. Больше часа я пытался найти Тарпейскую скалу.[63] Нашел, увидел, она
Я резко останавливаюсь, когда передо мной из ворот выскакивает скутер и растворяется в потоке транспорта. Нахальный голубь, который только что нашел крошку хлеба, отказывается уступить мне дорогу, и я неосторожно выхожу на проезжую часть. Кто-то сзади хватает меня за шиворот и возвращает на тротуар, «Альфа-ромео» резко тормозит и дает сигнал. Я оборачиваюсь, чтобы поблагодарить незнакомца, который спас мне жизнь, но он уже убегает.
Из телефона-автомата я звоню Рагнхиль в полицию Осло, чтобы узнать новости.
— Так вот ты где теперь! — говорит она таким тоном, как будто я был сбежавшим преступником.
Рассказывает, что удалось обнаружить, где именно в Осло скрывались Хассан и его подручные. Торговец недвижимостью продал им квартиру в районе Фрогнер. Деньги были переведены со счета в Лондоне и выплачены наличными. Полиция нашла в квартире оружие и аппаратуру наблюдения. Обитатели квартиры исчезли.
Мысли бешено вертятся в голове. Я медленно шагаю к своей гостинице на холме Квиринал.
У портье для меня лежит приглашение, ламинированное, с красивыми буквами на толстой бумаге ручной выделки, на заседание в мужском клубе библиофилов сегодня вечером в 20:00.
Я поднимаюсь на гремящем лифте на свой пятый этаж.
Кто-то побывал в моем номере. Все выглядит в точности так, как когда я уходил из номера после уборки горничной. Постель убрана. Корзина для бумаг пуста. Но крохотные кусочки ниток, оставленные мной в молнии спортивной сумки и между книгами и бумагами на столе, исчезли.
Кто-то искал что-то, но не нашел.
Хассан? Он знает, что я в Риме? Почему же он не похитил меня?
Я стою возле окна, передо мной мозаика крыш и куполов церквей великого города. В тумане на другом берегу Тибра вижу контуры собора Святого Петра. Внизу на улице, прямо напротив входа в гостиницу, спрятавшись за газетой «Коррьере делла сера», стоит мужчина, прислонившись к фонарному столбу. В нем нет ничего особенного. Но, вероятно, именно поэтому у меня возникает подозрение.
Мужской клуб Луиджи прячется за дверью из красного дерева на третьем этаже аристократического дома у Виа Кондотти, совсем рядом с площадью Испания, в маленьком проулке, который притворяется, будто живет в прошлом и не может определиться, к какой эпохе себя отнести. Один из братьев по ложе или лакей, не могу этого понять, впустил нас и тут же исчез. В комнате собрались двадцать-тридцать мужчин в темных костюмах. Большинство пьют коньяк. Дым от сигар такой плотный, что щиплет глаза.
— Бьорн! Стюарт!
Из одной группы выступает Луиджи. Он ставит коньячный бокал на подставку и кладет сигару в пепельницу.
— Господа, — кричит Луиджи, — позвольте представить вам Бьорна Белтэ. Все вы знаете, как он спасал ларец Святых Тайн.
Раздаются разрозненные аплодисменты.
— А это Стюарт Данхилл. Археолог, который обнаружил следы пребывания викингов в Фивах!
Стюарт делает поклон.
Луиджи идет по кругу и представляет нас членам клуба. Мы здороваемся с каждым за руку. Один из членов ложи библиофилов, Томасо, работает в секретном архиве Ватикана. Другой является владельцем одной из крупнейших в Италии сетей книжных магазинов. Многие, подобно Луиджи, антиквары, другие библиотекари, есть несколько писателей и директор издательства «Бомпиани», и еще люди, профессии которых теряются во мраке. Каждый шепотом произносит свое имя, которое тут же испаряется из моей убогой памяти.
Один из них пожимает руку особенно долго:
— Бьорн Белтэ, так вот вы какой.
Ему между шестьюдесятью и семьюдесятью годами. Он все еще поразительно красив, статен и привлекателен, длинные седые волосы зачесаны назад. Взгляд источает дьявольский жар. Глаза сине-зеленые, нос прямой, заостренный.
Он выпускает мою руку, ею тут же овладевает лысый толстяк, который бормочет, что он мой
— В электронном письме братьям я позволил себе сообщить, по какому делу вы сюда прибыли, — говорит Луиджи, — и я горжусь, что наша скромная группа нашла нечто, что, вероятно, поможет вам двигаться дальше. И мы надеемся, — добавляет он, — что и вы в свою очередь поможете
Голос его приобретает торжественное звучание, словно он произносит клятву. Благородные джентльмены с седыми висками поднимают бокалы.
— Позвольте мне сказать вам несколько слов о нашем клубе. И вы, и все, кто знает о существовании нашего эксклюзивного братства, знают, что это мужской клуб библиофилов. И это верно.
— Оккультной?
— Так люди в большинстве случаев поняли бы это.
— Потому что?..
Луиджи поднимает бокал с коньяком.
— Я скажу правду: мы ищем утраченную «Библию Сатаны».
В комнате становится так тихо, что отдаленные звуки улицы начинают проникать через окна. У меня в груди сейчас взорвется бомба страха.
— Вы сатанисты?
Взрыв хохота сотрясает стены.
Луиджи хлопает меня по плечу:
— Нет, нет, нет, друг мой. Мы не сатанисты. Мы не поклоняемся Сатане. Наш интерес к нему имеет чисто академический характер. Мы изучаем роль и функции Сатаны в Библии, в христианской и иудейской мифологии.
— Роль… Сатаны?
— Мы знаем, что существует утраченная библия — хотя, пожалуй, правильнее сказать, собрание текстов — дохристианской эпохи. Эти манускрипты рассказывают историю жизни, взгляды Сатаны, сформулированные его сторонниками, точно так же как Библия рассказывает о жизни и заповедях пророков и Иисуса.
— Боже!
— Причина того, что мы открываем тебе эту тайну, — это наша вера и надежда, что у тебя в руках находится манускрипт так называемой «Библии Сатаны».
Я задумываюсь. «Библия Сатаны» — звучит как языческое проклятие.
— Но почему вы так считаете?
— Дедукция, предположения, догадки. Один вариант «Библии Сатаны» был привезен за 500 лет до рождения Христа из Месопотамии в Египет и сокрыт в могиле одного Святого. Вполне возможно, что именно этот манускрипт твои предки-викинги увезли с собой.
— Но тогда мумия — сам Сатана?
Вновь по комнате прокатывается веселый смех.
— Почему вы предполагаете, что этот сатанинский манускрипт лежал именно в гробнице храма Амона-Ра? — спрашиваю я.
— Мне это пришло в голову, когда ты назвал три символа:
Один из старейших, Марчелло Кастильоне, выходит из круга и вынимает из кармана лист бумаги.
— Это ксерокопия страницы дневника, который Бартоломео Колумб, брат Христофора, писал во время одного из своих путешествий по островам Карибского моря, — говорит Марчелло Кастильоне, немного спотыкаясь, но на правильном английском языке. Он протягивает мне лист, покрытый витиеватыми буквами с разными завитушками. — Ты вряд ли поймешь много, но я обращаю твое внимание
— Хм? — только и могу я произнести.
Я не знаю, имеет ли «хм» то же самое значение по-итальянски, что и по-норвежски, но, если судить по появившимся на их лицах улыбкам, я понял, что их веселит мое изумление.
— Так ты говоришь, что это написал брат Христофора Колумба?
Марчелло Кастильоне торжественно кивает.
— Непостижимо! — восклицает Стюарт. — Это нечто совершенно новое! Бартоломео Колумб! Почему он нарисовал эти символы?
— Никто не знает, — отвечает Луиджи. — Он называет эту комбинацию знаков «Печать Хранителей».
— Бартоломео Колумб упоминает в дневнике присланное с этой печатью письмо, которое его просили привезти в Европу, — говорит Марчелло Кастильоне. — Он не пишет ни слова о том, кто из живших на одном из недавно открытых островов в Карибском море просил его привезти это письмо. Но он пишет, кому оно адресовано. — Он специально делает паузу. —
Я с трудом подавляю восклицание.
— Из других источников мы знаем, — говорит Луиджи, — что Колумб добросовестно выполнил просьбу и привез письмо в Европу, сначала в Лиссабон и Вальпараисо в Португалии, потом в Испанию. Он отдал письмо одному испанскому епископу, который не захотел играть роль почтальона. Даже ради коллеги в Норвегии. Подозрительный епископ, вероятно, взломал печать, вскрыл письмо и, испугавшись содержания, передал его представителю испанской инквизиции, которая подчинялась испанскому королю, а не Ватикану. И все же это письмо упоминается в картотеке ватиканского архива в 1503 году, это было при папе Юлии Втором. Спустя пятьдесят лет папская инквизиция ученых священников, которая носила название «Верховная священная конгрегация римской и вселенской инквизиции», назвала это письмо магическим тайным документом, колдовскими письменами, а это значило, что автор был еретиком.
— Между прочим, инквизиция в более мягкой и милосердной форме существует и по сей день, — добавляет Томасо. — Сегодня она носит название «Конгрегация доктрины веры» и входит в состав центрального управления Католической церкви.
— И вот мы спрашиваем себя, — говорит Марчелло Кастильоне, — что было в письме, которое настолько испугало епископа, что он не только не отправил письмо адресату, но и передал его в инквизицию.
— Письмо существует?
— Да. Не знаю. То есть может быть. Но где оно хранится — неизвестно, — признает Луиджи.
— Судя по всему, оно было украдено из ватиканского архива между 1820-м и 1825 годом, — объясняет Марчелло Кастильоне.
— Подозрение пало на видного иудейского теолога, жителя Праги, — продолжает Луиджи. — Он посвятил свою жизнь собиранию старых религиозных документов и особенно увлекался материалами о Сатане. Мы считаем, что он подкупил какого-то мелкого служащего ватиканского архива и тот похитил документ. Однако это не объясняет, почему практически не поддающийся прочтению документ XVI века с Карибского моря, адресованный норвежскому епископу, заинтересовал коллекционера, который специализировался на манускриптах и документах Среднего Востока.
— А что стало с его коллекцией?
— Он умер в 1842 году, перед смертью завещал все 4600 писем, документов и манускриптов фонду, которым стал руководить его сын Якоб. В 1934 году коллекция была конфискована и передана известному германскому магнату и нацисту Максимилиану фон Левински. Никто не знает, что случилось с коллекцией потом. Многие опасаются, что она исчезла во время бомбардировок Дрездена в феврале 1945 года, когда резиденция фон Левински была разрушена.
— А «Библия Сатаны»? — негромко спрашиваю я, все еще не улавливая связи.
Марчелло Кастильоне встает в позу, как будто пришел на собрание сомневающихся, которых сейчас будет обращать в свою веру.
— Разные конфессии имеют различное представление о Сатане. Слово «сатана» значит на иврите «противник» или «обвинитель». Сатана был высоко ценимым Богом архангелом, которого Бог затем низверг с Небес, — это падший ангел Люцифер.
— Он является орудием Бога, — говорит Луиджи, — так же как Иуда был орудием Иисуса. Кто-то воспринимает дьявола как символ зла. Для других он имеет физический облик зверя с рогами и копытами.
— Кто-то, как, например, иудеи, думает, что он окружен сонмом демонов, — говорит Марчелло Кастильоне. Голос и несколько умоляющий тон делают его похожим на проповедника в сельской часовне. — У иудеев есть два класса демонов, одни — похожие на сатиров сеиримы, другие — шедимы.[65] В христианской традиции демоны не так физически выражены. Здесь они, скорее, злые духи. В XVI веке Иоганн Вейер, создатель подробной классификации демонов
Затем слово снова берет Луиджи:
— Глава всей этой нечисти Сатана был все годы фигурой неоднозначной. Кто он, собственно? Воплощение зла? Являются ли Сатана, Ангел смерти и Змей-искуситель одним и тем же персонажем? Сатана не занимает в Библии центрального места. Вопреки этому мормоны в своей священной книге «Драгоценная жемчужина» воспроизводят сцену встречи между Моисеем, Богом и Сатаной. Мормоны утверждают, что данная глава раньше входила в Библию.
— И в Ветхом Завете, и в Новом Завете Сатана был орудием Господа, который послал его испытать человека, — говорит Марчелло Кастильоне.
— Неизвестные ранее версии Первой и Второй книг Моисея появились в 1947 году в «Свитках Мертвого моря». В них теологи прочитали: «В день, когда Господь создает свет, Он создает также светлых и темных ангелов», — говорит Луиджи.
— Понимаешь? — спрашивает Марчелло Кастильоне. — Бог
— Наше представление о Сатане менялось вместе с представлением о Боге. В Ветхом Завете иудеев Бог был строгим и карающим, — говорит Луиджи. — Постепенно к моменту рождения Христа эта картина изменилась. Бог стал милосердным. Многие люди считают, что в Новом Завете Бог другой, более мягкий. Прощение и терпение заняли больше места.
— Одновременно менялось и представление людей о Сатане, — продолжает Марчелло Кастильоне. — Он стал антиподом, прямой противоположностью Бога.
— Но даже и теперь Сатана не властвует в каком-то царстве, — говорит Луиджи. — Сатана не царствует в Аду. В Библии написано, что Сатана и его ангелы были
— Образ Сатаны, наполовину человека, наполовину зверя с рогами и копытами, создан не Библией, — говорит Марчелло Кастильоне. — Он возник в Средние века.
— Зачем?
— А потому, что его никто не боялся! — Марчелло Кастильоне рассмеялся. — Сатана никого не пугал. И Церкви потребовался жестокий дьявол, чтобы подчинять массы. Им нужен был ужасный тролль.
— Одним из создателей этого образа был монах Сен-Жерменского монастыря в Оксере, во Франции, — говорит Луиджи. — В XI веке Родульфус Глабер изобразил Сатану в образе невысокого человека с измученным лицом, изуродованным ртом, с бородой, как у козла, и торчащими волосатыми ушами. Зубы у него были как клыки у собаки, голова заостренная, а сам он горбатый.
— Позднее Сатана стал все больше походить на зверя и все меньше на человека, — рассказывает Марчелло Кастильоне. — У него появились рога, копыта и крылья. Кстати говоря, ты знаешь, почему появились крылья у ангелов? Художники стали пририсовывать крылья, чтобы объяснить простому человеку, каким образом они спускаются с неба на землю.
— Подумай только, — мечтательно говорит Луиджи, — если бы на самом деле нашли «Библию Сатаны»! Представь себе, что рассказ о Люцифере покажет истинное лицо дьявола. Архангел, который осмелился спросить Бога, почему тот издевается над людьми. Ангел, который пошел против Бога.
— А почему вы думаете, что мы нашли в Исландии именно эту «Библию»?
— Дедукция, — говорит Марчелло Кастильоне. — Намеки. Предположения.
— И математический знак, — добавляет Луиджи.
— Математический?
— Размещение Колумбом трех знаков —
На листе бумаги Марчелло Кастильоне выписывает:
Анх. Тюр. Крест.
Тюр. Крест. Анх.
Крест. Анх. Тюр.
— Дадим каждому символу числовое значение, — говорит Марчелло Кастильоне. — Число один обозначает единство во многих религиях на земле. Число два представляет двусторонность. Мужчина и женщина. Жизнь и смерть. А у числа три очень много религиозных значений: Троица, три волхва и три дара, которые они вручили Младенцу Иисусу, — значений так много, что я не могу назвать их все. А теперь сделаем следующее. Преобразуем комбинацию Бартоломео в цифры. Обозначим
1 2 3
2 3 1
3 1 2
— И теперь я должен связать эти цифры с Сатаной? — спрашиваю я.
— Используй дедукцию! — говорит Марчелло Кастильоне. — В Библии мы найдем эту связь в греческом оригинале Откровения Иоанна Богослова. Цифрами это передается как:
— Хм. А если использовать наши европейские цифры?
— Ты хочешь сказать
Марчелло Кастильоне еще раз пишет схему.
— 666! — восклицаю я.
— И по горизонтали, и по вертикали, — говорит Марчелло Кастильоне.
— Даже будучи написанным римскими цифрами, число 666 является магическим, — говорит Луиджи и пишет на ладони:
DCLXVI.
Если использовать каждую римскую цифру от 1 до 500 по одному разу, то получится такой ряд:
IVXLCD.
Если посмотреть внимательно, это то же самое число DCLXVI, только написанное справа налево.
— 666. Число зверя в Откровении Иоанна Богослова, — говорит Марчелло Кастильоне.
— Число, которое представляет Антихриста, — говорит Луиджи.
«И еще часть секретного указания в исландском «Кодексе Снорри»», — думаю я про себя. Но вслух ничего не говорю.
Мы покидаем мужской клуб среди ночи и молча бредем в гостиницу.
Когда я наконец засыпаю, мне снится жуткий кошмар, но на следующее утро я не помню абсолютно ничего. Единственным свидетельством ночного кошмара было постельное белье, мокрое от пота.
Приняв душ и побрившись, я звоню в Исландию Трайну и спрашиваю, есть ли в переводимом тексте что-нибудь, что говорило бы о том, что он может оказаться — здесь я медлю и откашливаюсь — «Библией Сатаны».
— «Библией Сатаны»? — со смехом повторяет Трайн. После большой паузы, словно он хочет дать мне возможность сказать, что я шучу, он отвечает: — Если честно, то я не имею ни малейшего представления о том, что существует какая-то «Библия Сатаны».
— Это гипотеза…
— Как бы там ни было, ничто не говорит о том, что в манускрипте есть какая-то чертовщина. — Короткий смех. — Но работы еще много. Мы ничего не можем исключить, пока не переведем все до конца.
После этого я выхожу на улицу и ранним римским утром иду, насвистывая мелодию из «Отверженных».[66] От мелкого дождя тротуары стали серебристыми. Город еще спит.
Вчера вечером, когда мы уходили из мужского клуба, Луиджи попросил меня заглянуть к нему в лавку по дороге в Ватикан. Он хочет мне что-то показать. Так, чтобы никто не видел.
Стюарт ушел раньше в этот ватиканский «не совсем уж такой секретный» архив. Его уравновешенные манеры британского джентльмена исчезли, появилась жаркая бесшабашная страсть. Он чувствует, что вскоре мы сможем документально доказать поход викингов в Египет, а он напишет серьезную, доказательную статью и опубликует ее в научном журнале.
Мне кажется, что Луиджи не будет иметь ничего против, если его противники поплещутся немного в грязи во имя его самого и Господа.
Колокольчики весело звенят, когда я вхожу в антикварную лавку.
— Момента, моменто!
Луиджи выходит, слегка пошатываясь, глаза усталые, смотрят в разные стороны, на шее салфетка, он еще не закончил завтракать. Крепко жмет мне руку.
— Входите, входите, друг мой, — говорит он, запирая дверь и приглашая на второй этаж. — Благодарю за вчерашний визит. Надеюсь, мы вас не напугали? — Он усаживается в кресло.
В динамиках звучит чувствительный дуэт «Желаю слышать вновь» из оперы Бизе «Искатели жемчуга». С довольной улыбкой он откидывается в кресле.
— Красиво, правда? — спрашивает он. Некоторое время спустя до меня доходит, что он имеет в виду оперный дуэт. Его глаза становятся влажными. — Только музыка и женщины могут дать такую радость.
Я представляю себе женщин, с которыми Луиджи имел дело.
— Вы хотели мне что-то показать? — спрашиваю я.
Он поворачивается ко мне, и мне кажется, что он рассматривает меня слепым глазом.
— Вы меня спрашивали об интересе Ибрагима к Асиму? — начинает он. — Я кое с кем переговорил. Оказалось, что один из имевших допуск к секретным материалам сотрудников Ватикана продал во время войны и оригиналы, и копии из архива Ватикана. Сотрудник надеялся заработать не такое уж малое состояние, но, конечно, его разоблачили, многие материалы были прослежены и возвращены в архив. Однако неавторизованные копии продолжали циркулировать в кругу коллекционеров и ученых, и эти документы — или, лучше сказать, копии — были позже собраны вместе и получили название «Бумаги из Ватикана». В этих бумагах были копии некоторых фрагментов из Евангелия, некоторые некодифицированные гностические тексты, несколько папских булл о правоверности, а также несколько египетских текстов на коптском языке, которые, очевидно, включали и письма Асима. «Бумаги из Ватикана» сразу же приобрели совершенно мифическую славу в кругу коллекционеров. Они исчезли в пятидесятые годы, потом появились на подпольном аукционе в Буэнос-Айресе в 1974 году, за три года до того, как твой друг Стюарт совершил свое сенсационное открытие в Египте. Комплект был продан за полтора миллиона долларов. И как ты думаешь, кто был покупатель?
— Шейх?
— Совершенно справедливо. Шейх Ибрагим.
— Большое спасибо, Луиджи!
Я встаю и собираюсь уйти. Горю желанием продолжить поиски в ватиканском архиве. Честно говоря, сообщение о шейхе не было для меня неожиданностью.
— Но есть кое-что еще… — Луиджи понижает голос. — После заседания нашего клуба меня задержал один из участников. Он поведал мне, что у него есть фрагмент древнего документа в довольно плохом состоянии, но два символа из трех —
— В Гренландии?
— В Гренландии.
Луиджи подходит к полке, вынимает издание 1532 года книги Никколо Макиавелли «Государь». В середине книги спрятан фрагмент документа.
— Мой коллега спрашивает, заинтересованы ли вы в покупке этого документа?
Он прав, фрагмент в довольно плачевном состоянии. И тем не менее я прекрасно вижу
— Это так называемый «Скаульхольтский фрагмент», — говорит Луиджи.
Текст написан на древнеисландском языке, легко читается и представляет собой перечень подарков епископа Скаульхольтского Норвежской церкви в 1250 году.
— А как он оказался в Гренландии?
— Этого мы не знаем.
Из фрагмента видно, что среди подарков епископа были две деревянные фигуры. Некий исландский резчик по просьбе Тордура Хитроумного, племянника Снорри, вырезал эти две фигуры.
В перечне одна из фигур обозначена как святой Лаврентий Фома, другая — как святой Лаврентий Дидимус.
Меня молнией пронзает мысль.
Фома был одним из двенадцати учеников Иисуса. Полностью его звали Иуда Фома Дидимус.
На арамейском языке Фома значит «близнец», это же слово на греческом языке звучит как Дидимус.
Я потерял дар речи.
Было изготовлено две фигуры святого Лаврентия! И где-то существует точная копия скульптуры святого Лаврентия, находившейся в Рингебу. В записях все это было закамуфлировано тем, что святой Лаврентий имел двойное имя, вторая часть которого обозначала «близнец»! Скрытый под краской текст на Библии святого Лаврентия из Рингебу гласил:
Как Дева Мария держит Иисуса внутри себя
так живот вмещает раку
Хвала тебе Фома!
Последнее предложение было хитроумным намеком Хранителям, что ларец лежит в животе близнеца фигуры.
— Мой коллега назвал сумму в двадцать пять тысяч евро, — говорит Луиджи.
Мысли мои где угодно, но не здесь. Луиджи неправильно понимает мое молчание:
— Я очень сожалею. Таково требование продавца. В нашей сфере нет ученых или идеалистов, которые помогают друг другу. Мы — бизнесмены. Мой коллега предполагает, что либо ты, либо твой заказчик будет готов заплатить такую сумму. — Он медлит. — Если не заинтересуетесь вы, он предложит документ шейху Ибрагиму. — Увидев мой взгляд, он добавляет: — Ничего личного, просто бизнес.
Я ничем не выдаю, что уже прочитал и понял текст. Но я говорю истинную правду, что двадцать пять тысяч евро лично для меня очень большие деньги, поэтому я должен посоветоваться с моим заказчиком. Я выйду на улицу позвонить и вернусь минут через десять.
Луиджи закуривает толстенную сигару, как будто уже можно праздновать заключение сделки.
Я отпираю дверь магазина, динь-динь-динь, выхожу в переулок, спускаюсь к Виа дель Говерно Веккио, где нахожу телефон-автомат. Сначала я звоню Эйвину. Я быстро ввожу его в курс дела и прошу найти вторую фигуру святого Лаврентия.
— Ищи везде! В церквах, музеях, дворцах, усадьбах!
Затем набираю номер мобильного телефона профессора Ллилеворта. Он отвечает после того, как гудок прозвучал трижды. Я слышу, как он просит извинения и покидает заседание.
— Бьорн, что случилось? Почему ты уехал из Института Шиммера? И каким ветром тебя занесло в Египет? Я не понял ни слова из того, что ты мне тогда говорил.
— Сейчас я в Риме.
Я еще раз повторяю то, что пытался сообщить в какофонии Луксора, что мы сбежали из Института Шиммера, когда из СИС позвонили Стюарту и предупредили о появлении подручных Ибрагима, о путешествии через пустыню в Египет, а потом в Рим.
Пауза.
— Профессор?
— Стюарт сейчас рядом с тобой?
Голос его изменился.
— Он в Ватикане и продолжает поиски в архиве. Я только что был у одного антиквара, который просит двадцать пять тысяч евро за фрагмент текста, который доказывает, что у святого Лаврентия есть двойник, близнец. Как ты думаешь…
— Бьорн, слушай меня. Слушай очень внимательно!
— Да?
— Из СИС никто не звонил Стюарту Данхиллу.
Мимо едет огромный автобус и выпускает облако дыма.
— Мы не звонили Стюарту и не говорили, что шейх Ибрагим послал своих людей в Институт Шиммера.
— Но…
— Все это для нас новости. Мы ничего не знали и не знаем о передвижениях шейха Ибрагима или его людей.
— Но может быть, кто-то другой…
— Только Диана и я поддерживаем контакты со Стюартом. Я обязательно знал бы, если бы ему позвонила Диана.
По спине струится холодный пот. Какой-то проходящий мимо человек что-то раздраженно бурчит.
— Бьорн, ты здесь?
— Да.
— Ты слышишь, что я говорю?
— Но…
— Ни я, ни Диана не звонили Стюарту Данхиллу!
— Почему он лжет?
Профессор Ллилеворт вздыхает:
— Нам надо было тебя предупредить. Кое-кто в Институте Шиммера подозревает, что Стюарт Данхилл сотрудничает с шейхом Ибрагимом.
— О боже!
— В СИС никогда не верили слухам. А это подозрение не было ничем подтверждено. У нас ничего против него не было. Ничего! Кроме ощущения, что тут что-то не так. В СИС решили поддержать его. Встать на его сторону. Мы считали, что эти слухи всего лишь злонамеренные сплетни, которые тянутся с семидесятых годов…
— …и послали меня прямо ему в лапы.
— Бьорн, если бы мы знали… — Он останавливается. — Уезжай из Рима. Как можно скорее. Если Стюарт — человек шейха, то ты можешь быть уверен, что Хассан и его подручные где-то совсем рядом. Хоть ты их и не видишь.
— Они уже здесь.
— Уезжай!
— Почему они дают мне возможность спокойно действовать? Почему Стюарт делает вид, что он заодно со мной?
— Потому что ты им нужен. Стюарт приклеился к тебе, чтобы поживиться тем, что ты найдешь. И он, и шейх используют тебя. Уезжай, Бьорн! Садись на скоростной поезд до Милана и потом на самолет. Аэропорт в Риме может быть под наблюдением.
— Фрагмент текста. Двадцать пять тысяч евро. Что делать?
— Покупай! И пулей из Рима! Слышишь?
В антикварной лавке никого.
— Луиджи?
Нет ответа.
— Луиджи? — зову более нетерпеливо.
Мой взгляд как-то воровато ползет вдоль полок — так мужчины моего типа подглядывают за женщинами.
Какой-то неясный звук.
— Луиджи, ты наверху?
Луиджи сидит в кресле в своей квартире. С первого взгляда может показаться, что он задремал. Голова отклонилась немного назад. Потухшая сигара на коленях.
— Луиджи, ты спишь? Извини, у меня мало времени.
В этот момент я вижу, что половины головы у него нет.
Со стоном я отступаю назад.
Человеческое тело теряет многое из своей божественной мистики, если по каким-то причинам в нем появляется отверстие. Когда выстрел обнажает мозг, то очень трудно представить себе, что серое вещество могло содержать мысли о вселенной, любовь к женщине и восторг от оперы.
В тарелке перед ним, рядом с заумным шедевром Макиавелли, лежит пепел — все, что осталось от документа.
Колени мои дрожат.
Хассан.
Здесь побывал Хассан.
У меня перед глазами сцена. Палачи, видимо, вошли в лавку,
— Мистер Белтэ.
Я замираю. Словно меня внезапно разбил паралич. Ноги как будто налиты свинцом. Я знаю, что мне надо повернуться. Но я не могу.
Но вот объятия паралича отпускают меня. Со скрипом в костях я поворачиваюсь на голос.
Их двое. Они сидят на диване, наполовину закрытом от меня обеденным столом, на котором громоздятся готовые упасть книги.
Они меня ждали.
Этих двоих я раньше не видел. Арабы. Оба одеты в шикарные костюмы. У обоих вид довольных людей, которые знают, что они одержали победу. Оба сидят, удобно откинувшись на спинку дивана.
Мушкетеры шейха.
— Шеф начинает терять терпение, — говорит один на ломаном английском.
— Он хочет иметь манускрипт, — говорит второй.
— Вот как?
Я так боюсь, что мне приходит в голову притвориться дурачком, и это выходит очень естественно.
— Манускрипт?
— «Свитки Тингведлира», — говорит первый.
— Сколько был готов заплатить за них Луиджи Фиаччини?
Я бросаю взгляд на Луиджи:
— Вы всё не так поняли…
— Где они?
В этот момент я вдруг соображаю, что стою около перил, рядом с кнопкой сигнализации, связанной с полицией.
— Где они? — звучит вопрос повторно.
Моя рука медленно скользит вдоль перил и дотрагивается до кнопки.
— Здесь у меня их нет, — говорю я и нажимаю кнопку.
Я думал, что сигнализация действует бесшумно. Потихоньку передает сигнал в полицию. Но нет, вовсе нет. Только теперь я понимаю, почему Луиджи не нажал кнопку, когда они пришли.
Начинает выть сирена. На первом этаже что-то ужасно гремит.
Оба араба вскакивают. К счастью, им не приходит в голову, что сигнализацию включил я.
— Hurry![68] — кричит один и толкает меня вниз по винтовой лестнице. Слишком быстро.
Они толкают меня впереди себя, ноги не сразу попадают на ступеньки, и в тот момент, когда я обнаруживаю, что перед дверью появилась железная решетка, поскользнувшись, я начинаю падать.
Я пытаюсь задержаться, но не могу. Сильнейшая боль пронзает тело, когда нога под острым углом сталкивается с полом. Я не только чувствую, я просто слышу, как нога ломается.
Я кричу от боли, отчаяния и ужаса.
Арабы нетерпеливо тащат меня за собой. Словно я какой-нибудь мешок. Пытаюсь встать на здоровую ногу.
В глазах почернело.
Почти сразу же прихожу в себя. Арабы дергают решетку и что-то громко обсуждают.
Внезапно я вижу их. Двух полицейских снаружи. По-видимому, они оставили свою машину на улице: переулок слишком узок для автомобилей. Из-за воющей сигнализации мы не слышали их сирен.
Они изумленно смотрят на нас. На меня, лежащего на полу. На двух арабов, вытащивших пистолеты.
Полицейские исчезают.
Сразу после этого внутренняя сигнализация замолкает. Зато улицы Рима заполняются воем сирен.
Я плачу. Ничего не могу с собой сделать.
Для художника и печатника черный цвет — это цвет. Для физика черный цвет есть
Нога очень болит.
Ощущение такое, будто кто-то воткнул мне в ногу сосульку до самого бедра. Я рыдаю как мальчишка. На короткие мгновения полностью теряю сознание. Но боль и позывы к тошноте вызывают меня к жизни.
За дверью мелькают полицейские. Кто-то заглядывает к нам с помощью зеркала на длинном стержне.
Арабы возбужденно спорят. Потом хватают меня за руки, за ноги и поднимают. Боль невыносимая.
Придя в себя, я обнаруживаю, что лежу на кожаном диване Луиджи на втором этаже. В мою ногу вонзил зубы изголодавшийся шакал.
Луиджи больше нет. Очевидно, тело перенесли в спальню.
Арабы заботливо подсунули под сломанную ногу несколько подушек. Так что какое-то количество порядочности еще осталось в этих бессовестных существах.
Звонит телефон. Ему позволяют звонить. Долго.
Наконец один из них сдается.
Он снова слушает. Лицо его темнеет. По-арабски призывает на голову говорящего сонм злейших огненных духов и швыряет трубку.
Я теряю сознание и уплываю в благословенный туман.
Я раскрываю глаза. Во рту засуха.
Сколько времени прошло? Минуты? Часы? Не имею ни малейшего понятия. Приступы боли стреляют в меня, как ледяные молнии.
— Воды, — едва могу выговорить я. — Water. Please.[69]
Арабы равнодушно смотрят на меня. Ни один не двигается с места.
Я кашляю. Язык прилип к гортани.
— Please! I'm so thirsty![70]
— Shut up![71]
Стон.
Я пассажир на судне, которое тяжело скользит по волнам. Вверх-вниз, вверх-вниз… Море — это волны, которым нет конца. Меня накрыли влажным одеялом из вонючей ваты. Во рту мерзость. Вверх-вниз, вверх-вниз… Боль переплетается с тошнотой. Каждое движение в месте перелома вызывает тошноту. Обломки костей трутся друг о друга. Судно качается. Что-то воткнулось в ногу и режет ее. Пилит, тычет и вдруг обжигает, потом наступает широкая охватывающая боль. В ноге что-то стучит и взрывается. Нервы пламенеют от голени до бедра. Пульс стучит острыми болезненными ударами. Живот сжимает спазм. Вверх-вниз, вверх-вниз…
Один из арабов говорит по мобильному телефону. Я представляю себе, что он говорит с Хассаном. Я очень рад, что его здесь нет. Он ни за что не подсунул бы мне под ногу мягкие подушки. Напротив, он обхватил бы своими мощными руками место перелома. И нажал.
Меня тошнит.
Араб кладет трубку. Что-то говорит второму. Оба смотрят на меня. Немного спустя мобильный звонит снова. На этот раз отвечает второй. Он вне себя. Короткие взволнованные выкрики меняются вопросами и обвинениями. Так мне кажется. Я ни слова не понимаю.
Звонит телефон на столе. Полиция, думаю я. На этот раз они не отвечают.
Лодыжка распухла. Кожа трется о штанину. Каждая клетка, каждая мышца, каждая кость пульсирует. Меня мучит невероятная жажда. Я потею и дрожу из-за озноба.
Я думаю: «Небеса создают боль, невероятную боль, жуткую, непостижимую боль».
Темнота.
Свет.
Темнота.
Я уплываю в полубессознательном состоянии туда, где существует только одно: боль.
Сколько времени прошло? Не знаю, у меня нет представления о времени. Секунды, минуты и часы переплетаются и образуют бессмысленную паутину.
Весь кислород из космоса высосан. Я космонавт, который парит в безвоздушном космическом пространстве. Воздух в баллонах закончился. Я пытаюсь ухватить фал,[72] но он выскальзывает из моих рук, и я удаляюсь от космического корабля.
После этого пустота.
Я прихожу в себя от безмерной тяжести, которая прижимает меня к дивану. Открываю глаза. Хватаю ртом воздух. Рот и нос заполняются мелким песком и строительным раствором. Легкие сжимают две стальные пластины. Язык приклеился к нёбу.
Меня тошнит. Но ничто не выходит наружу. Только непонятные сухие звуки, как из уст умирающего солдата.
— Воды, — шепчу я, — воды-воды-воды.
Но меня не слышат или не обращают внимания.
Рот широко открыт. Так легче дышать.
Темнота, свет, темнота….
Темнота наполняется звуками.
Голосами.
Я мигаю глазами.
Араб говорит по мобильному телефону. Он кричит. В бешенстве. В отчаянии.
Мы замурованы.
Мою ногу обмотали белым полотенцем.
И зажали вешалкой для брюк.
Голова кружится. В какой-то момент я вижу, что полотенце все в крови. Это значит, что у меня открытый перелом, думаю я. Вскоре смотрю еще раз. Полотенце белое. Ни капли крови.
Значит, привиделось, облегченно думаю я и опять теряю сознание.
— Он умирает! — кричит араб.
Я открываю глаза.
Араб стоит с мобильным телефоном в руке. Смотрит на меня и говорит. По-арабски.
«Умирает?»
Его слова — арабские — вертятся у меня в голове. Я не понимаю того, что он говорит. Я не знаю арабского языка. Видимо, все это мне только кажется.
От перелома умереть нельзя. Или все-таки можно?
Воды.
Water. Please.
Пожалуйста.
Воды.
Но мне ничего не дают.
С улицы доносятся звуки внешнего мира.
Стук сапог о мостовую.
Звуки вызова переговорных устройств.
Лай полицейских собак.
Отрывистые команды.
— Water, please!
— Shut up! You just shut up![73]
…взад и вперед под сводами собора. Лучи холодного еще солнца проникали через окно и образовывали косые трепещущие колонны. Священник замолк. Кто-то закашлялся. Потом вступил хор из глубины собора. Нежные хоралы ощущались по-настоящему чувственно во всей их красоте. Никто из нас не понимал слов. И все же они были понятны. Мне это трудно объяснить. Я втягивал носом непривычные ароматы ладана, одновременно сладкие и терпкие. Все пространство заполнил голос мальчика. Звуки проникали в меня. Перед моим взором появилось лицо того мальчишки, которому я отрубил голову одним-единственным взмахом своего меча. Во все стороны брызнула кровь, воины вокруг в восторге рассмеялись. Но сейчас, в Руанском соборе, очень трудно было гордиться этим.
Король Олаф молча сидел на жесткой деревянной скамейке, склонив голову на ладони. Накануне вечером он доверился мне, что скучал по своей матери Асте. Он не видел ее уже много лет. Жива ли она? Родились ли у нее еще дети? Олаф был совсем мальчишкой, когда прижимался к матери, расставаясь перед походом. Теперь он был взрослым мужчиной. Королем. По дороге из собора Олаф был задумчив и неприступен. Я попытался заговорить с ним, но король отвечал односложно и безо всякого интереса. Он молча поднялся в свою комнату. «Надо подумать», — сказал он. Сам я оставался в зале, глядя ему вслед, затем отправился в библиотеку герцога. Многие пергамента в библиотеке герцога Ричарда были на скандинавском наречии. За годы походов я не перестал любить устную поэзию и письменные тексты.
Как и обычно, в библиотеке сидел египтянин Асим. Мы назвали его Асим Мудрый. Я чувствовал беспокойство рядом с ним. Я много раз вступал в неравный бой с людьми, которые были и выше, и сильнее его, но я видел, что этот невзрачный египтянин был в десять раз опаснее. В нем был ум богов и магические способности колдуна. Это я понял, когда на борту корабля «Морской орел» мы плыли из Египта в Руан.
Асим поднял голову. Он сидел за столом, держа перо в руке. Слева от него я увидел древний свиток, прямо перед ним белый чистый пергамент, на котором он выводил буковки. «Ты быть в церковь?» — спросил он на ломаном норвежском языке. Моя одежда все еще пахла ладаном. За то время, что он плыл с нами, он научился нашему языку. Кроме того, он много общался с рулевыми и разобрался в навигации и морском деле. Он знал ночное небо как свои пять пальцев и показал нам Полярную звезду, которая на его родном языке называлась совсем по-другому. «Церковь — красивый храм», — сказал Асим. «Что ты пишешь?» — спросил я и показал на свиток. Асим подозвал меня к себе знаком. Не сразу, но я подошел и присел около него на корточки. Слабый аромат ладана все еще оставался на моей одежде. Асим сказал: «С позволения твоего короля я делать копии тех текстов, которые были в гробнице у СВЯТОГО». — «Неужели ты понимаешь эти древние странные значки?» — спросил я. Асим рассмеялся. «Я говорить много языки, — запинаясь, сказал Асим. — Когда мне было пять лет, — добавил он, — я говорить не только родной язык, но еще иврит и арамейский язык. Потом я учить греческий и латинский и еще много языки. Теперь я учить твой язык! Молодой человек, — сказал Асим и положил руку мне на плечо, — без языки ты ничто. Если ты знаешь языки, тебе принадлежит мир».
Саркофаг с мумией был помещен в часовню недалеко от Руана. Десять дружинников Олафа стерегли часовню днем и ночью. Многие викинги уже уехали домой на кораблях, нагруженных сокровищами. Другие, как король, обосновались в Руане. Каждое утро Асим совершал длительную прогулку от дворца герцога до часовни, чтобы проверить, все ли там в порядке. Сокровища из могильной камеры по-прежнему находились в трюмах кораблей, стоявших в речной гавани, упакованные и под охраной. Самые жадные и безрассудные разбойники Нормандии не посмели бы украсть у короля, даже если бы знали, какие сокровища скрывались на борту его кораблей. Но король все держал в тайне. Сокровища обладали божественной силой, настолько огромной, что никто не должен был знать, что именно мы заполучили во время нашего похода. Нельзя было сочинять стихов об этом, нельзя было ничего записывать. Я сказал ему, что у наших воинов легко развязывался язык во время пирушек и рядом с женщинами, но Олафа это совершенно не беспокоило. «Мужчины любят похвастаться, — сказал король. — Но ведь никто мореплавателям не верит. Стихи и письменные документы — совсем другое дело. Они живут долго. Никто не должен знать, где мы были и что захватили». Так сказал Олаф. Так и вышло.
Шли недели. Король часами сидел с герцогом Ричардом. Герцог был крещен и поклонялся Христу. Олаф тоже стал склоняться к новому Богу. Для нас, его приближенных, это было грустное время. Гордый викинг оказался в плену. Тот Олаф, каким мы его знали на поле сражения, делал тщетные попытки вырваться на свободу. Король вел долгие разговоры с герцогом, архиепископом, с монахами в монастырях и монастырских школах. Они говорили о Боге Всемогущем, о Его Сыне Иисусе Христе, о христианстве и священной книге под названием Библия. Как раз в это время у меня появился серьезный интерес к сочинению стихов. Пока Олафа преследовал герцог, я был захвачен искусством рассказа Асима. Олаф был так погружен в свою новую веру, что в тени Христа от него скрылась преданность его оруженосца и друга. Так вот, король Олаф принял крещение во имя Иисуса Христа. Придворный епископ Ричарда, брат Роберт, причастил короля. Мы с Асимом наблюдали за церемонией с первого ряда скамеек. Олаф хотел крестить и меня тоже, но я попросил дать мне отсрочку.
В тот день, когда мы уезжали из Руана, король Олаф и герцог Ричард долго стояли на причале и, держась за руки, разговаривали. Наконец король опустился на колени и поцеловал руку герцога. Тысячи жителей Нормандии собрались на берегах Сены, чтобы стать свидетелями того, как мы, дождавшись попутного ветра, отправились в море. Море… Меня очень веселил жалобный вид Асима во время мучивших его приступов морской болезни. «Это еще что, — говорил я ему, — всего лишь легкий бриз, чтобы надуть ветром паруса, застоявшиеся за долгое время на берегу». Посмотрел бы он на Норвежское море во время осенних штормов!
Наш корабль бросало вниз между волнами с грохотом, от которого вздрагивал деревянный корпус. Огромные массы воды взлетали вверх и падали затем на наши головы. Соленая вода стекала с головы дракона на носу. Воины издавали радостные крики. Я засмеялся. Как мы были счастливы снова оказаться в море! Долгие мрачные месяцы в Руане начали играть на нервах не только у меня. А здесь, среди волн и ветра, мы наконец почувствовали себя живыми.
В Англии мы поступили на службу к королю Этельреду и соединились с Торкелем Хойе. После кровавой схватки с осевшими здесь данами[74] король Свейн Вилобородый со своим войском отобрал страну у короля Этельреда. После нескольких лет войн на территории Англии король Олаф продал небольшую часть награбленного имущества, заплатил по-королевски остававшимся с ним воинам и отпустил их. Часть из них осталась в Англии свободными жителями. Другие поплыли домой на боевых кораблях. Двести-триста самых доверенных стали личной охраной короля. Олаф продал корабль «Морской орел» и купил два небольших торговых судна. Осенью мы отправились на север. Торговые суда были доверху загружены золотом, серебром, драгоценными камнями и прочими ценностями из Египта и других стран, где мы сражались. Целые сутки бушевал ужасный шторм. Мы с Олафом стояли на носу и смотрели на северо-восток. Наши торговые суда с трудом боролись с волнами. Они были и короче, и шире боевых кораблей и имели низкую осадку. Вскоре на горизонте появилась Норвегия. В это невозможно было поверить. Долгие годы были мы в походе.
Король Олаф уговорил четырех епископов — Гримхьеля, Сигурда, Рудольфа и Бернхарда — поехать с ним в Норвегию и помочь ему в распространении христианства. И вот сейчас они вместе со своей свитой подошли к королю для разговора. «Властитель», — обратился к Олафу епископ Гримхьель, низко поклонился и бросил недовольный взгляд на меня. Прошло несколько мгновений, прежде чем король понял намек Гримхьеля. Он улыбнулся: «Епископ Гримхьель, Бард — мой поверенный, все, что я слышу, может слышать и он». — «Как угодно королю, — ответил епископ и сказал, что у них был разговор с Асимом на языке, который они назвали латинским. — У себя в стране он являлся могущественным жрецом». Олаф кивнул в знак того, что ему это известно. Епископ поведал дальше, что, по словам Асима, мумия была спящим богом. «Идолом?» — испуганно спросил король, он тщательно соблюдал десять заповедей, о которых ему рассказывал герцог Ричард. Епископ Гримхьель протестующе поднял руки. «Напротив, властитель, Асим говорит, что его секта охраняла мумию две с половиной тысячи лет. Мы думаем, что Асим не очень хорошо знает, кем была эта мумия при жизни». — «Но вы-то знаете?» — спросил король. «Властитель, мы думаем, что знаем». Ветер подхватил длинные светлые волосы Олафа, и они затрепетали на ветру. «И кто же он?» — спросил король Олаф.
Рассветает.
Лучи света проникают через жалюзи в квартире Луиджи.
Тупая боль неистребима и вечна.
Рука дрожит. Мои полуоткрытые глаза направлены на руку, она трясется не переставая.
Оба араба дремлют. Один сидит на стуле рядом со мной, другой лежит на софе.
В течение ночи они много говорили по телефону. По мобильному телефону — по-арабски. По городскому, стоящему на столе, — по-английски. Очевидно, вели переговоры с полицией.
Араб на софе вдруг захрапел.
Я засыпаю или теряю сознание. Точно сказать не могу.
За окном просыпается Рим.
От силы взрыва мой диван опрокидывается.
Воздушная волна вбрасывает в комнату тучу осколков оконного стекла. Меня защищает спинка дивана. И все равно такое ощущение, что кто-то схватил мою ногу и несколько раз повернул ее.
Через оконный проем с крыши дома в квартиру врываются полицейские. Я лежу за спинкой дивана, к тому же в полубессознательном состоянии и поэтому не вижу полицейских. Но я их слышу.
— Полиция! — звучат резкие голоса.
Раздается несколько выстрелов.
Я не двигаюсь.
Один араб что-то громко кричит. Я не понимаю слов. Но, судя по интонации, он сдался. Полицейские набрасываются на него. Голову и пистолет прижимают к полу. Полицейские кричат и отдают команды по-итальянски.
В этот момент трое полицейских в полном боевом облачении заглядывают за спинку упавшего дивана. На них шлемы, маски и пуленепробиваемые жилеты, в руках автоматы и фонари.
— Ostaggio! — восклицает один из них.
— Via libera! — восклицает другой.
Еще один наклоняется ко мне:
— Dottore! — Его голос перекрывает все другие. — Immediamente![75]
Внизу, на первом этаже, взрывают входную дверь. Решетка падает. Я слышу топот ног, поднимающихся по винтовой лестнице. Квартира Луиджи кишмя кишит полицейскими. Появились санитары «скорой помощи» в красных жилетах с отражающими знаками. И два врача.
Врачи пробуют заговорить со мной на английском языке. Где болит? Что со мной делали? Сколько мне лет? Получив ответы, делают обезболивающий укол и вводят внутривенно лекарство.
Приступы боли затихают. Лекарство убаюкивает меня и уносит в эйфорический мир счастья. В ушах звучит мелодия Бизе «Желаю слышать вновь».
После того как врачи зафиксировали сломанную ногу и положили меня на носилки, у меня появляется шанс взглянуть на арабов.
Один стоит ко мне спиной, в наручниках.
Другой лежит убитый, в луже крови.
Возникли проблемы со спуском носилок по винтовой лестнице. Носилки поднимают над перилами и ставят их на кронштейн. Внизу носилки водружают на каталку и вывозят меня из лавки туда, где много полицейских машин.
В воздух взмывает стая голубей. По узкому переулку проносится порыв ветра. Где-то рядом тяжело бьют часы.
Весь следующий день я лежу в больнице, погрузившись в блаженную наркотическую дремоту. Врачи загипсовали сломанную ногу. На мое счастье, перелом не так страшен, как я подумал из-за сильной боли.
В коридоре больницы дежурят двое вооруженных полицейских.
Стая одинаковых юнцов из полиции налетает на меня, чтобы допросить. Абсолютно у всех одинаковая внешность. Одинаковые имена. Они задают одни и те же вопросы. У меня впечатление, что каждое подразделение полиции и контрразведки просто обязано было прислать своего сотрудника, каждый является с переводчиком, оператором с видеокамерой и абсолютным непониманием того, почему такая непостижимо скучная вещь, как древний пергамент и шуршащий лист бумаги, могут стать причиной убийства.
Я рассказываю им то, что знаю.
На следующий день мне наносит визит профессор Ллилеворт. В шляпе и пальто он похож на богатого старого дядюшку, который целый день потратил на то, чтобы добраться в гости к племяннику из своего дальнего поместья на Британских островах.
В течение нескольких часов я ставлю его в известность обо всех событиях, которые произошли, после того как СИС направил меня в Институт Шиммера. Когда я упоминаю коллекцию фон Левински, Ллилеворт расцветает. Он только что дал поручение одной даме, которая будет помогать мне. Лора Кохерханс — историк, кандидат наук, защитившая диссертацию в Йеле. До того как СИС привлек ее к работе в штаб-квартире в Лондоне на должность главного специалиста отдела манускриптов, она считалась крупнейшим исследователем в области поиска манускриптов в вашингтонской Библиотеке Конгресса.
После ухода профессора Ллилеворта я сплю несколько часов. Просыпаюсь от звонка мобильного телефона, оставленного профессором Ллилевортом.
В трубке звучит голос Лоры Кохерханс, которая говорит, как положено по-американски, немного в нос, мягко и протяжно, словно подчеркивая что-то чувствительное и нежное.
— Ну конечно, мы найдем коллекцию фон Левински, — заявляет она после нашего короткого разговора.
— Как вы можете быть в этом уверены?
— Проблема тех, кто не может найти, в том, что они ищут недостаточно настойчиво!
Вот это по мне.
Лора рассказывает, что есть тысячи частных коллекций в мире, о которых ученые не имеют понятия, а они между тем содержат неизвестные науке манускрипты огромной культурной и исторической значимости.
— Как вы планируете искать исчезнувшую коллекцию?
— Так же, как и вы, я думаю. С помощью ума и воображения. А еще, когда нужно, — добавляет она с милым смехом, — с помощью подкупа.
— С чего начнете?
— С Дрездена. Потом обращусь в Государственный архив в Берлине. Ну а там поглядим, что мне удастся найти.
Еще несколько дней я лежу с зафиксированной ногой.
Когда меня в конце концов выпускают, то на ноге гипс, а еще мне дают костыли, которые нужно оплатить.
Клочья тумана надвигаются с океана и закрывают изорванный ландшафт западного норвежского побережья. Где-то далеко над нами сияет солнце, но в это невозможно поверить. Сквозь туман я вижу контуры каменной четырехугольной колокольни, которая упрямо высится над руинами монастыря.
Крепко цепляясь за костыли, я стою около барачного городка, возникшего между монастырем и причалом. Прошло уже несколько недель с тех пор, как я, ковыляя, вышел из самолета, прибывшего из Италии. Перелом срастается. Мое временное отстранение от должности аннулировано. Специальная комиссия — с большими сомнениями и под политическим прессом — пришла к выводу, что вскрытие гробницы в монастыре Люсе без предварительного разрешения не должно в моем случае караться освобождением от должности.
Стараясь не привлекать к себе особого внимания, мы днем и ночью ведем подготовительные работы. Население Селье и местные строители, возводившие наше временное жилье, считают, что мы будем реставрировать церковь Святого Албануса.
Норвежские, шведские, датские, английские, французские, итальянские и немецкие археологи, историки и геологи снуют между палатками и городком. Министерство культуры и СИС объединили свои усилия. Здесь работает около сотни специалистов.
Ни Хассана, ни других подручных шейха я не вижу.
Но конечно, это не означает, что они не контролируют происходящее.
Говорят, что даже один слабый взмах крыла бабочки может довести до урагана. В полном соответствии с очаровательным постулатом из теории хаоса решение проблемы появилось вместе с подробностями о существовании
Эйвин обнаружил местопребывание Дидимуса, однояйцевого близнеца святого Лаврентия Фомы, перекопав множество архивов, справочников и красивых глянцевых иллюстрированных книг. В течение 725 лет деревянная скульптура терпеливо ждала нас под силуэтами шпилей и головами драконов в деревянной церкви Боргунн в районе Лердал. Прихожане в Боргунне получили в подарок деревянную скульптуру под названием Дидимус от своих единоверцев из Рингебу в 1280 году.
Передняя часть скульптуры была соединена с задней восьмью деревянными гвоздями, скрытыми под мантией и в рукавах святого. Во внутренней полости скульптуры мы и нашли исписанный рунами ларец:
Эйрик ХРАНИТЕЛЬ укрыл ларец в церкви Урнес
через 100 лет после смерти Олафа Святого
Бард ХРАНИТЕЛЬ перенес ларец во Флесберг
через 150 лет после смерти Олафа Святого
Вегард ХРАНИТЕЛЬ перенес ларец в Лом
через 200 лет после смерти Олафа Святого
Сигурд ХРАНИТЕЛЬ скрыл ларец
внутри святого Лаврентия Дидимуса в церкви Рингебу
через 250 лет после смерти Олафа Святого
В ларце лежал пергамент с закодированным текстом, который Эйвин и Терье расшифровали, использовав копию рунического колеса:
Рагнвальд ХРАНИТЕЛЬ написал эти тайные слова
как это повелел сделать мудрец Асим
через пять лет после возвращения короля Олафа
Ищи гробницу глубоко в пещере
где Святая Дева и мученики причалили к берегу
и встретили благословение Господа
Здесь вечно будет покоиться тело СВЯТОГО
Трюм ХРАНИТЕЛЬ написал эти слова
через 25 лет после смерти Олафа Святого
Мудрец Асим
покоится подле Олафа Святого
бок о бок со СВЯТЫМ
и вечно будет охранять его
Пещера Суннивы.
А вовсе не грот Доллстейн, как все думали.
Гробница находится в пещере Святой Суннивы на острове Селье, в дальней части Норд-фьорда, в провинции Согн-ог-Фьюране. Здесь вплоть до 1170 года находилась резиденция епископа Гулатинга.
Через туман доносятся птичьи крики. Во всяком случае, я думаю, что это птичьи крики. Вокруг меня кипит бурная деятельность. Электронные вызовы по рации. На остров прикомандировали несколько полицейских. Их присутствие дает некоторую уверенность в безопасности на тот случай, если за ближайшим камнем прячется Хассан. После убийства священника в Рингебу и всех событий в Риме полиция присвоила нашему делу высший приоритет. Норвежская, исландская и итальянская полиция тесно сотрудничают, используя для этого каналы Интерпола. Во главе норвежской группы следователей стоит Рагнхиль.
Монастырь, открытый всем ветрам, раскинулся на равнине под крутым склоном гор. Когда-то давно монастырь Селье напоминал средневековую крепость с мощными стенами и башнями. Он был основан монахами-бенедиктинцами в XII веке. Но еще раньше на этом месте стоял небольшой деревянный монастырь. В пятидесяти метрах выше на горе есть площадка, где находятся руины церкви Святой Суннивы, которая приклеилась к скате, словно орлиное гнездо. Прямо напротив располагается пещера Михаила.
Пещера Святой Суннивы…
Блаженная Суннива была королевской дочерью, в конце X века спасшаяся бегством из Ирландии от одного язычника, который захотел покорить ее и ее родину. Суннива и другие благочестивые мужчины, женщины и дети в трех лодках без руля, весел и парусов дрейфовали, повинуясь ветрам и течениям, пока не попали на остров Селье. Здесь беглецы поселились в пещерах и землянках. Местные язычники, жившие на материке, смотрели на них с большим недоверием. Ярл Хакон послал к ним вооруженных людей, чтобы они сразились с теми, кого он принял за воинов. Суннива и ее соотечественники собрались в этой пещере и стали просить Господа о спасении. Легенда гласит, что Бог не остановил нападавших, но схоронил Сунниву под тоннами огромных камней. М-да. В последующие годы крестьяне и моряки стали свидетелями странного света, исходящего из пещеры. Когда позже король Олаф Трюггвасон и епископ Сигурд прибыли на таинственный остров, они нашли в пещере останки Суннивы и другие благоухающие кости, черепа и скелеты. Позже именно на этот остров высадился король Олаф Харальдссон, прибывший на родину, чтобы осуществить христианизацию Норвегии.
Пещера Святой Суннивы…
Неужели легенду о Сунниве сочинили, чтобы скрыть, что в глубине пещеры кроется гробница?
В середине дня туман исчезает.
Я сижу в штабном бараке и рассматриваю последние фотографии, снятые на месте работ. Пещера выглядит разгромленной, повсюду куски взорванных камней. С одной стороны пещеры удалены тонны камней, так обнаружилась вертикальная стена, сложенная из грубо отесанных огромных камней. В середине стены дугообразный портал, тоже заложенный камнями, но меньшего размера. На портале печать.
Завтра ровно в одиннадцать мы пробьем вход через этот портал.
Я слышу приближающиеся шаги и откладываю фотографии. Дверь открывается. Освещенная сзади лучами света, напоминающего божественное сияние,
— Волнуешься? — спрашивает она, улыбаясь.
Она профессор, работает в Центре по исследованию археологических находок, является ведущим специалистом по руинам норвежских монастырей.
Внутри меня что-то обрывается.
Грохочущий сигнал сирены.
Я мгновенно просыпаюсь и сажусь на своей раскладушке. Странное воспоминание из моего сна, которое я не успеваю сформулировать, крутится в голове. Пытаюсь найти очки, потом нажимаю на выключатель, загорается свет. Сейчас половина третьего ночи.
Снаружи крики и беготня.
Быстро одеваюсь, хватаю костыли и выскакиваю в ночь. Сигнализация сразу же включила все фонари. В ночном тумане окружающее купается в молочном свете. Воздух сырой и холодный. О берег бьют волны.
Хромая, спешу, насколько позволяют костыли, в штабной барак. Там уже собралось несколько человек, взволнованно расспрашивающих двух вызванных туда охранников. Те рассказывают, что еще один охранник лежит без сознания на узкой крутой каменной лестнице, которая ведет вверх, ко входу в пещеру.
Кому-то удается наконец отключить сирену.
В ту же секунду слышится урчание мотора отъезжающей лодки.
В течение следующего часа мы кое-что узнаём, хотя нельзя сказать, что все сразу становится понятным.
Кто-то проник в пещеру. Брошенные кувалды говорят о том, что эти люди собирались пробить портал и проникнуть в гробницу, которая, как мы думаем, там находится.
К счастью, мы по моей инициативе, поскольку я очень недоверчив, не оповещали о деталях, связанных с системой сигнализации и охраной. Поэтому они попали в элементарную ловушку — пересекли инфракрасный луч у металлических ворот перед входом в пещеру.
Прибежавшего охранника они сбили с ног.
Он медленно приходит в себя, пока мы несем его вниз, к баракам. Промываем ему рану, перевязываем лоб. Он помнит, что на него напали. Но не помнит, кто это был.
На следующее утро обнаруживается исчезновение трех коллег.
Это Джон Смит из Института археологии Оксфордского университета, Поль-Анри де Шанонсо из Института папирологии Сорбонны и Луиджи Бельцоне из Римского университета.
Я не очень хорошо знал их. Они держались несколько в стороне. В их функции не входило проводить какие-то работы в пещере. В особенности посреди ночи. Да еще кувалдами. Каким-то образом они проникли к нам на раскопки. Они явно были подручными шейха.
По данным ленсмана, их лодка стоит на приколе у Селье. Взятый ими напрокат автомобиль исчез.
Когда мы обращаемся в университеты, откуда они прибыли, оказывается, что туда они приехали совсем недавно. Стипендии для их работы там были предоставлены одним и тем же фондом, находящимся в Абу-Даби, в Объединенных Арабских Эмиратах.
В одиннадцать часов начинаем пробивать отверстие в каменной стене.
В пещере холодно и сыро. Мы стоим дрожащим полукругом в нетерпеливом ожидании вокруг рабочих, которые разбивают молотами каменную стену. Снаружи у входа под моросящим дождем томятся газетчики и телевизионщики.
Стена толстая, прочная, никак не хочет поддаваться. Но вот наконец зашатался один камень, затем другой. Мы выбиваем ломом камни поменьше, получается отверстие, в которое можно пролезть. Кто-то подает мне мощный строительный фонарь.
Когда я был ребенком и ручонками срывал обертку с рождественских подарков, то во мне всегда теплилась надежда, что вот этот,
Пробираясь через отверстие, я держу фонарь в руке прямо перед собой, чтобы осветить бездонное пространство за толстой каменной стеной. И вот теперь я наконец-то получаю ту самую, давно ожидавшуюся мной награду. Астрид подает мне костыли. Люди за моей спиной замерли. Я поднимаюсь, стряхиваю с коленей пыль. Останавливаюсь и тяжело дышу.
Ничто, абсолютно ничто не подготовило нас к тому, что ждет нас здесь.
В отблеске света я пытаюсь оценить размер гробницы. Два ряда колонн из серого гранита отбрасывают на стенки тени. Лицо ощущает дуновение слабого ветерка.
Мрак столетий рассекается дрожащими лучиками карманных фонарей тех, кто вслед за мной проникает через открывшийся проем.
Грот заполнен египетскими сокровищами.
Под слоями пыли и паутины сверкают немыслимые богатства. Сундуки. Кувшины. Ларцы. Все покрыты золотом, серебром и драгоценными камнями. Светильники. Чаши. Дверцы. Орнаменты. Скипетры. Отшлифованные драгоценности. Алмазы. Рубины. Сапфиры. Изумруды.
Статуи египетских богов и фараонов выстроились в одну шеренгу в боковой пещере, как будто в ожидании начала представления. Многих я узнаю. Анубис. Тутмос. Атум. Аменхотеп. Хатор. Рамсес. Хорус. Ахенатон. Тот.
Впечатление ошеломляющее… Глаза полны слез.
Кто-то похлопывает меня по плечу.
Я прикусываю губу и прижимаю ладонь к каменной колонне около лестницы. Гладко отполированная поверхность холодна как лед. Волнение так велико, что я застываю на месте, опираюсь на костыли и смотрю прямо перед собой. Вслед за мной через отверстие в стене проползла Астрид. Так же как и я, она застывает с раскрытым ртом и смотрит в темноту.
На протяжении тысячи лет гробница была скрыта за тоннами гранита, за каменной стеной такой толщины, что составляла единое целое с горой. И вот теперь боги могут проснуться от своего долгого заколдованного сна.
Очень осторожно, одна ступенька за другой, я ставлю свои костыли вперед и спускаюсь вниз по лестнице. Все остальные с лампами, карманными фонариками медленно идут следом и громко переговариваются.
В середине пятиугольного погребального зала стоят два постамента — два хорошо обработанных каменных цоколя.
Один из них пуст.
На другом покоится рака Олафа — гроб Олафа Святого.
Не говоря ни слова, я оборачиваюсь и переглядываюсь с Астрид. Губы ее дрожат.
Полный благоговения, приближаюсь к раке. Многочисленные отвлекающие маневры обеспечили раке Олафа почти тысячелетний покой. Останавливаюсь. Держу в одной руке костыли, а другой осторожно счищаю пыль.
Кто-то из нас поднимает верхний футляр, не имеющий дна и защищающий серебряную раку. Под толстым слоем пыли серебряная рака, в которой находится деревянный гроб, за это время совсем почернела. На серебре украшения из золота и драгоценностей.
Силуэт раки Олафа в точности такой, каким я его видел на рисунках в книгах по истории. Рака имеет в длину два метра, в ширину и высоту примерно по метру. Крышка выполнена в форме крыши дома. Конек крыши с каждой стороны удлинен и украшен головами дракона.
Останавливаюсь и замираю в восторге перед ракой Олафа.
Когда раку очистят и законсервируют, она станет мировой сенсацией. Ее изображения будут мелькать на телевизионных экранах в США и Австралии, Японии и Буркина-Фасо. Она появится на обложках «Ньюсуика» и «Пайса». Рака Олафа с бренными останками названного святым короля викингов станет археологической сенсацией.
К нам подходят все новые и новые коллеги. Все говорят тихо, словно в церкви.
— Ковчег Завета! — раздается чей-то голос.
— Да брось ты! — выкрикиваю я. — Это рака Олафа!
Кто-то искусственно смеется.
Мой взгляд переходит с постамента, где стоит рака Олафа, на соседний, пустой.
Постамент для мумии? Где гроб?
Прихрамывая, иду в боковую пещеру. Два небольших каменных гроба покоятся на одном постаменте.
На крышке одного гроба рунами высечено
Асим…
Потрясенный, делаю шаг назад.
Асим! Египтянин! Жрец культа Амона-Ра. Значит, это правда, всё правда. Намеки Снорри. Теории Стюарта. Наши самые нелепые предположения. Все то, о чем мы догадывались, но чего не знали точно.
Всё — правда.
Немного позже, когда мы отодвигаем каменные крышки гробов, нас ожидает еще одно ошеломляющее открытие. В обоих гробах лежат скелеты, закутанные в полуистлевшую ткань. Кто-то пытался забальзамировать и мумифицировать тела усопших.
Прожектора заливают усыпальницу резким белым светом.
Только теперь я замечаю, что стена и потолок пещеры красиво расписаны. Под слоем пыли я угадываю длинные надписи, сделанные иероглифами, рунами и латинскими буквами. Я вижу поблекшие настенные изображения египетских, христианских и скандинавских богов, фигур и символов — благословенная смесь мифологии, астрологии и религии. На кресте в форме анха изображен Иисус, глядящий снизу вверх на всемогущего Одина. Вселенский червь обвивает земной шар, на котором изображена пентаграмма. Амон-Ра царит над входом в подземный мир, которым правит Сатана. Древо Иггдрасил бросает длинные тени на пирамиду Хеопса. Моисей разделяет бушующее море с помощью меча Мимунга. Богатая фантазия декораторов переплела веру в асов, христианство, иудейскую религию, египетскую мифологию с примесью астрологии.
Кое-какие тексты можно прочитать. Они рассказывают о вечно спящем боге, о святом Моисее и Одине, о языке звезд и о путешествии на край земли. Два стиха упоминают «хранителей».
Уже более недели с самого раннего утра до позднего вечера я провожу в гробнице.
Мы фотографируем и копируем искусную роспись в мельчайших деталях. Мы измеряем грот. Запечатлеваем его на фото со всех возможных точек. Регистрируем и ставим пометки на каждом артефакте, каждом кувшине, каждом камне.
Я счастлив, я полностью отдаюсь своим занятиям и стараюсь даже не думать о Хассане и шейхе Ибрагиме аль-Джамиле ибн Закийи ибн Абдулазизе аль-Филастини. Остров и грот круглосуточно охраняются полицией и еще частным охранным агентством.
Ученые, газетчики и телевизионщики всего мира явились сюда, чтобы посмотреть на усыпальницу. В середине дня мы впускаем их группами. Поскольку я люблю дождливые воскресенья проводить за просмотром National Geographic Channel,[76] особенно благосклонно я отнесся к телевизионщикам именно этого американского канала. Они делают часовой документальный фильм. CNN проводит прямую трансляцию от входа в грот. Итальянский канал RAI планирует программу с рабочим названием «Захоронение в гроте». Завтра будет снимать арабский канал «Аль Джазира».
Поздно вечером мне звонит Рагнхиль из полиции Осло. Ей прислали сообщение из Исландии, где был схвачен один из подручных Хассана во время попытки проникнуть в дом Трайна. Негодяй снял дом у озера Ройдаватн в Рейкьявике через парижское риелторское агентство. Из Лондона в Рейкьявик прибыли три адвоката, чтобы поддержать хлопоты самой авторитетной адвокатской фирмы.
Я пытаюсь дозвониться до Трайна, но он не отвечает.
На вертолете перевозим раку Олафа с Селье в Берген. Машину от аэропорта Флесланн до лабораторий консервации Бергенского университета сопровождает полицейский эскорт.
Три недели уходит на то, чтобы вскрыть раку.
Серебряный гроб, выполненный по приказу Магнуса Олафссона, сына короля Олафа, в нескольких местах покрыт рельефами на религиозные мотивы. Боковые стенки и крышка раки украшены золотыми вставками, драгоценными камнями и отполированным горным хрусталем.
Долго и упорно открываем петли и крючки, скрепляющие крышку серебряного саркофага с его основанием. Вчетвером очень осторожно снимаем крышку.
Внутри находится деревянный гроб.
Некогда гроб был обит тканью, которая теперь полностью истлела. Сам гроб все еще крепок и не поврежден. Крышка прикреплена к гробу при помощи шестидесяти шести медных гвоздей.
Мы вынимаем гвозди один за другим, наконец крышку можно оторвать и затем полностью снять.
Тело Олафа Святого превратилось в мумию.
Мумия частично закрыта расшитой тканью. Руки скрещены на груди. В руках короля золотой скипетр. Выполненный в виде креста, с одного конца он имеет форму
Мы долго молча стоим и смотрим на останки святого короля. За окном поднялся ветер. Ветки деревьев дрожат от его порывов.
В дверь кабинета стучат.
Я вернулся в Осло. Уже несколько дней читаю отчеты различных подразделений, которые изучают грот и обнаруженные останки.
Раздраженно смотрю на дверь и молчу в надежде, что стук прекратится сам собой.
Явно опасаясь посланцев Ватикана, хранители примерно в 1230 году перевезли египетскую мумию из грота на Селье, а может быть, из временного убежища в деревянной церкви, к Снорри в Исландию. В Исландии мумию охраняли сто лет, сначала Снорри, потом Тордур Хитроумный. Но кто принял на себя обязанность охранять мумию после того, как Тордура вызвали в Норвегию, мы не знаем. Почему ее перевезли? И куда? И почему они оставили сокровища и раку Олафа на Селье?
В дверь снова стучат. Громче.
Я избавился от мании преследования, прикрывая ее уверенностью в себе и равнодушием. Ведь я выиграл. Шейх потерпел поражение. Легион убийц, шпионов, тайных преследователей наверняка отправился домой вслед за Хассаном, разочарованные поражением, нанесенным им норвежским археологом, старшим преподавателем университета Осло, человеком с большим букетом неврозов. Целыми днями я только и делал, что упивался чувством безмерного самодовольства.
— Бьорн? — (Дверь открывается). — Это всего-навсего я!
Трайн.
Я обнимаю его несколько более сердечно, чем любой доктор наук мог бы ожидать от ничтожного старшего преподавателя.
— Я пробовал дозвониться до тебя, — говорит он.
— Извини. Я выключил мобильный телефон. Он непрерывно звонил. Что ты здесь делаешь?
— Я привез кое-что, это, возможно, тебе пригодится. Потом поеду на Селье, чтобы собственными глазами увидеть грот. Такого рода событие бывает самое большее один раз в жизни.
Под рукой он держит большой портфель-«дипломат».
— Перевод библейского манускрипта?
Он качает головой:
— Работа еще продолжается. Много неясного. Текст местами совпадает, а местами не совпадает со старыми версиями Библии. Мы не исключаем, что какой-то монах-недотепа при переписке сделал свои вставки в копию существующей Библии. — Он открывает «дипломат» и вынимает большие фотографии какого-то старого манускрипта. — Я сфотографировал самые интересные страницы в размере один к одному. Качество первоклассное! Ты увидишь даже разные оттенки чернил.
— Что это?
— «Флатейский кодекс»! Самое большое и самое красивое собрание исландских манускриптов. А может быть, и вообще самый важный средневековый манускрипт Исландии. Двести пятьдесят страниц рукописного текста на тонкой, хорошо выделанной коже, с цветными буквицами и иллюстрациями. Текст начали писать в 1387 году…
— Трайн, — перебиваю я, — зачем ты принес с собой копии этих страниц?
— Дело в том, что «Флатейский кодекс» имеет в своем составе не только старые тексты. Помимо королевских саг, таких как саги об Олафе Трюггвасоне и Олафе Святом, здесь есть еще и историческая информация. Книга содержит, например, отличающуюся от общеизвестной версию саги об Олафе Святом. Раньше историки считали, что версия Снорри является самой точной. Но теперь мы больше верим в вариант «Флатейского кодекса». А показать тебе я хотел вот это. — Трайн перелистывает страницы. — Вот здесь, смотри. «Сага о гренландцах». — Он постукивает пальцем по пергаменту. На полях видны красиво раскрашенные три символа:
— Что тут написано?
— Не очень много. Очевидно, автор не хотел, чтобы его послание мог понять любой. В кратком виде текст на полях рассказывает о том, что в 1350 году хранители перевезли сокровище в надежное место в Гренландии.
Я молчу. Сокровище это, видимо, мумия и свитки.
Неужели есть еще одно захоронение в Гренландии?
В конце X века Гренландия была колонизирована Эйриком Рыжим, который сбежал после того, как его объявили вне закона и в Норвегии, и в Исландии. В течение нескольких сотен лет скандинавская колония процветала, пребывая в самых лучших отношениях с аборигенами. Но потом их отношения стали портиться. Последний норвежский корабль покинул Гренландию в 1368 году. Последний христианский епископ умер десять лет спустя. Если верить историкам, окончательно скандинавская колония прекратила свое существование в Гренландии в первой половине XV века. Некоторые историки полагают, что выходцев из Скандинавии переловили и продали в рабство пираты. Другие считают, что они доплыли до Канарских островов, где и осели, образовав племя высоких белокурых голубоглазых гуанчи. Кто-то утверждает, что они тихо-мирно вернулись в Исландию и Норвегию. А кто-то — что они попросту вымерли. Или поплыли на запад, в Винланд…
— Это в полной мере объясняет все намеки на Гренландию, с которыми мы уже сталкивались, — говорю я.
— Вот здесь упоминается «черная смерть». В 1350 году исландцы были в ужасе от чумы, которая опустошила Норвегию и всю Европу. «Черная смерть» не добралась до Исландии, но ты легко можешь представить себе возникшую там панику.
— И, убегая от чумы, хранители отправились в Гренландию!
— Похоже, что так и было.
— И остатки сокровищ находятся теперь там?
— Вовсе нет. — Трайн вынимает другие фотографии. — Вот здесь в «Скаульхольтской книге» XV века есть более поздняя приписка на полях. Из этого сообщения видно, что сокровище охранялось скандинавским населением Гренландии сто лет, то есть до 1450 года. И тут значительная часть населения была истреблена. Археологические находки скелетов, оружия и различных предметов в местах проживания говорят о том, что воины, напавшие на скандинавскую колонию в Гренландии, скорее всего, прибыли из Южной Европы. Возможно, из Ватикана. Но прочитай вот тут! Здесь черным по белому написано, что группа хранителей сумела спастись от преследователей и «отплыла в страну за горизонтом». Это интересная формулировка, повторяющаяся во многих текстах того времени. Она означает Винланд. Новые земли на западе.
— В 1450 году?
— Колумб наткнулся на острова в Карибском море лишь пятьдесят лет спустя.
— В Ватикане я нашел упоминание о боевых действиях в Гренландии в 1450 году. Если я ничего не перепутал, там написано, что нескольким варварам удалось ускользнуть. А через пятьдесят лет брат Христофора Колумба переправил в Европу некое письмо от неизвестной группы лиц, живших в Санто-Доминго. Это были хранители.
— Письмо у тебя?
— Мы ищем его.
— В это время многие южноевропейские экспедиции бороздили моря между Норвегией, Шотландией, Исландией и Гренландией. Представителей папы римского хорошо знали в этих местах по экспедициям 1360-х годов. Спустя сто лет здесь побывал и Христофор Колумб, правда, был он тогда рядовым матросом. Не исключено, что именно в эту пору у него зародилась мысль отправиться на запад.
— Все это значит, что мумию перевезли из Исландии в Гренландию, а еще через сто лет из Гренландии в колонию викингов — в Винланд.
— Похоже, что именно так и было.
В 14:00 я у докторши, которая снимает гипс. Без гипса нога кажется воздушной. Но я боюсь наступать на нее. Меня путает боль. Врачиха называет меня размазней. Я не понял, это она меня дразнит или думает так на самом деле.
В тот же день ближе к вечеру мне звонит Лора, исследователь из СИС, которая занимается поиском писем и коллекции книг, принадлежавших Максимилиану фон Левински. Судя по голосу, она очень взволнована.
— Я звоню из Берлина. Из Государственного архива!
— Вы что-то нашли?
— Думаю, я сумела проследить путь коллекции!
— Ого! В Берлине?
— Нет-нет! Но я поняла, где искать. Я уже была в Бонне, Штутгарте, Париже, Варшаве…
— Ну говорите же!
— Максимилиан фон Левински очень любил свою коллекцию и явно не хотел подвергать ее никакому риску. Он был высокопоставленным офицером вермахта и хорошо понимал, что война неизбежна. И тогда я стала думать: если бы я была Максимилианом фон Левински, что бы я сделала, зная это? Что бы вы сделали, Бьорн?
— Я захотел бы обезопасить коллекцию. Перевез бы ее в надежное место.
— А какое место было самым надежным в 1930-е годы?
— Хм. Какая-нибудь страна, которая не будет воевать?
— А что это за страна?
— Да много их…
— Но только одна из них кажется самым естественным выбором в тогдашней остановке.
— США?
— У фон Левински уже была зацепка в США. Его брат Уве фон Левински эмигрировал в Америку в 1924 году и обосновался в Чикаго, где возглавил американскую фирму, ставшую частью империи фон Левински.[77]
— Так коллекция в США?
— Уверена. Нацистская Германия была бюрократизирована сверх меры. Даже такие столпы общества, как фон Левински, не могли избежать всех формальностей, чтобы вывезти ценности из Германии. Вот здесь-то я и обнаружила упоминание о коллекции. Последние четыре дня я провела в Государственном архиве. В таможенных описях 1935 года, которые по иронии судьбы уцелели, потому что были переведены в бомбоубежища задолго до войны, я нашла указание на документы, разрешающие вывоз коллекции Максимилиана фон Левински, которая вместе с его картинами и семейными реликвиями разного рода в 1935 году была отправлена в Чикаго!
— К брату?
— Максимилиан послал свои картины и книги к Уве. Хотя нигде нет подробного описания переправленной коллекции, я предполагаю, что Максимилиан фон Левински запрятал еврейскую коллекцию в богатую библиотеку.
— И никто этого не обнаружил?
— Ничего странного. Несколько тысяч документов занимают довольно много места. Особенно если учесть, что они были распределены среди тысяч роскошных книг, упакованных в солидные деревянные ящики, набитые тонкой древесной стружкой и газетами.
— Эта коллекция еще существует?
— Не просто существует. Я выяснила, где она находится. Вы не поверите, когда услышите.
— И где?
— У нас прямо под носом.
— Где именно?
— Максимилиан умер во время войны. Брат Уве никогда не разделял его страсти к старинным картинам и книгам. Более шестидесяти лет уникальная коллекция Максимилиана фон Левински стояла нераспечатанной в доме Уве фон Левински. Нераспечатанной! Когда Максимилиан умер, Уве даже не пожелал вскрывать ящики. Он поместил их на чердаке. Уве фон Левински умер в 1962 году, а его сын Альберт погиб в автомобильной катастрофе год тому назад. Детей у него не было. Наследники — мириады племянников, племянниц, а также двоюродных братьев и сестер Альберта — бросили беглый взгляд на ящики со старинными книгами и подарили коллекцию — держитесь! — Библиотеке Конгресса!
Когда мы заканчиваем разговор, в трубке дважды звучит щелчок.
Неожиданно раздается повтор фразы Лоры: «…на ящики со старинными книгами и подарили коллекцию…» — после чего звучит долгий гудок.
Когда я прилетаю в Америку, приближается ночь.
Вашингтон купается в бесконечном море света. Улицы и здания полыхают и мерцают. В иллюминатор видны миллионы автомобильных фар, образующие белые и красные полосы, вспыхивающие и гаснущие, как звезды на небе.
Лора Кохерханс ждет меня в зале прибытия. Я и представить себе не мог, насколько она хороша. Зато она явно не была готова к тому, что я альбинос. Для большинства женщин я, наверное, напоминаю что-то такое, что слишком долго вымачивалось в ванне. Наша первая встреча превращается в нечто похожее на хаос объятий и костылей.
Покинув здание аэропорта, мы попадаем в мокрую темноту, выхлопные газы и моросящий дождь с небольшой добавкой духов Лоры. Десять минут мы стоим в очереди на такси, потом мчимся в гостиницу по восьмиполосному шоссе с рядами нависших над дорогой светящихся зеленых знаков.
Гостиница — оазис в ночи.
Пикколо несет мой чемодан от портье до номера 3534, расположенного рядом с тем, куда уже въехала Лора.
Мы договорились пропустить по рюмочке в баре гостиницы, после того как я приму душ и распакую чемодан. Лора уже ждет меня, когда я выхожу из лифта. Эта женщина — нечто потрясающее! И в той части мозга, которая обычно изолирована от мира и заполнена всяким ненужным хламом, у меня рождается мысль, что женщина чисто генетически не может быть более совершенной. Я прислоняю костыли к стойке бара и вползаю на табурет рядом с ней.
— Привет, Бьорн!
Сидящие в баре с недоверием смотрят на нас. Еще бы — красавица и чудовище.
Я заказываю джин-тоник. Это единственный напиток, название которого я помню. Лора пьет какую-то красную жидкость, в которой плавает зонтик. Она говорит, что у нас уже есть договоренность с Библиотекой Конгресса на завтрашнее утро.
Один из мужчин в баре уставился на меня. Вероятнее всего, он пытается понять, почему прекрасная Лора общается с подобным мне существом. Но может быть, это агент, которого шейх направил вести за мной наблюдение.
Я откашливаюсь и спрашиваю Лору, не чувствовала ли она за собой… э-э-э, слежки… пока вела поиски коллекции фон Левински.
Она смеется:
— К сожалению, моя жизнь не столь драматична.
Ее смех задевает меня.
— В последнее время ты ни с чьей стороны не ощущала повышенного к своей персоне внимания? Большего, чем то, к которому ты привыкла? — нагло добавляю я, переходя на «ты».
— К сожалению, нет, — хихикает она. — Впрочем, да. Компьютерщик из Государственного архива в Берлине. Но только он не в моем вкусе.
Мужчина, не сводящий с нас глаз, похож на араба. Ему определенно пора побриться. Встретив мой взгляд в четвертый раз, он допивает рюмку и уходит.
Вскоре у нас с Лорой заканчиваются темы для разговора. Мы едем в лифте на четвертый этаж. Пока мы идем по длинному коридору, я мысленно представляю себе, что мы влюблены и идем в спальню.
Между номерами 3532 и 3534 Лора желает мне спокойной ночи и хлопает по плечу.
— Увидимся завтра, — шепчет она.
Несколько минут я стою возле окна и смотрю на улицу. Потом ложусь под накрахмаленную простыню. И чувствую себя письмом, которое положили в слишком маленький конверт.
Проходит много часов, прежде чем я засыпаю.
В Библиотеке Конгресса Лора занимала высокое положение в отделе редких книг и коллекций. В частности, она занималась каталогизацией коллекции Кислака — культурно-исторического собрания, состоявшего из более четырех тысяч редких книг, карт, документов, писем, картин и артефактов по истории Америки.
Некоторые страны делают все, чтобы их исторические документы были недоступны. В США дело обстоит иначе. Библиотека Конгресса предлагает не менее двадцати двух читальных залов для ученых, студентов и просто всех интересующихся.
Лора помогает мне пройти через пункт контроля — несколько тягостных минут мои костыли воспринимаются как смертоносное оружие — и зарегистрироваться в корпусе Джеймса Медисона.[78]
Отсюда она провожает меня через подземный туннель в читальный зал, находящийся в корпусе Томаса Джефферсона[79] и представляющий собой точную копию зала Независимости в Филадельфии, где была подписана американская Декларация независимости.
Лора приветствует своих старых коллег. Они восторженно выкрикивают свои имена, похлопывая меня по плечу и рассматривая с головы до ног. Некоторые смотрят с большим удивлением, как будто не могут понять, что за чудище она привела с собой. Лора представляет меня как одного из самых знаменитых археологов Европы. А я чувствую себя музейным экспонатом, сбежавшим из витрины.
Я привык к тому, что на меня смотрят. Кожа, волосы — все-все у меня белое. Когда я был маленький, другие мальчишки кричали мне вслед: «Белый медведь!»
Взрослые более осторожны. Но все, что не говорится, перекочевывает с языка в глаза, во взгляд.
Обычно, чтобы получить ту или иную книгу или рукопись, необходимо заполнить на них библиотечное требование. Но собрание фон Левински такое новое, что оно еще не прошло каталогизации. Поэтому Лора вступает в переговоры с Мирандой Картрайт, библиотекаршей, которая отвечает за эту работу.
Миранда — высокая, пышная, рыжеволосая. Она из тех всегда приветливых и осмотрительных женщин, которые любят улыбку и за словом в карман не полезут.
Как и я, она привыкла, что на нее то и дело бросают любопытные взгляды.
Она привыкла, что люди всегда что-то скрывают, не выполняют обещанное. Привыкла, что ее игнорируют, что она оказывается в стороне, когда жизнерадостные дети играют в веселые игры. Говорят, что, повзрослев, человек должен забыть о детских годах. Но конечно, это не так. Миранда никогда никому не говорит, что плачет во сне. Не рассказывает, что не раз сидела в ванне, наполненной водой, обнаженная, держа в руке бритву, которая одним махом могла бы освободить ее. Я это вижу. Она, как и я, очень похожа на обломки потерпевшего крушение корабля, плавающие в воде у причала и бьющиеся о сваи пирса. Презрение к себе она прячет под притворной радостью и смехом. Она, конечно, весьма наблюдательна. Еще бы! Мы, люди, обладающие повышенной чувствительностью, умеем читать чужие мысли. Поэтому ее улыбка сразу становится другой, наполненной нежным и искренним взаимопониманием, когда она жмет мою руку. Едва заметный кивок говорит, что она знает, насколько трудным, полным шипов было мое детство, понимает, что я, как и она, вечно изучаю себя.
Миранда говорит, что библиотека приняла собрание фон Левински весной прошлого года, но работа по каталогизации всерьез началась только в этом году, на Пасху. Основу собрания составляют оригинальные произведения XVI–XIX веков, но в нем есть также рукописи, письма и книги Средних веков.
Я спрашиваю, не знает ли она о письме начала XVI века, посланного через Бартоломео Колумба с одного из островов Карибского моря.
— Весьма вероятно, что на этом документе вы могли обнаружить три символа:
— Какая прелесть! — восклицает Миранда. — Но к сожалению, такого рода вещи мы находим только во сне.
Ломом мы вскрываем один за другим деревянные ящики, в которые когда-то была упакована коллекция Максимилиана фон Левински. Под древесной стружкой находим мятые газеты, рассказывающие о том, как Германия готовилась к своему победоносному будущему.
Перелистываем толстые тяжелые книги, пропитанные запахом пыли и ушедших в небытие мыслей.
Копаемся в фолиантах, переплетенных в кожу, с экзотическими названиями городов и годов на титульных листах.
Тщательно рассматриваем непривычные для глаз протоколы[81] и палеотипы[82] — образцы типографского искусства самых первых лет, сборники проповедей, каталоги, карты, письма и энциклопедии.
Но письма, которое отправили хранители, найти не можем.
После того как мы закончили работу в Библиотеке Конгресса, Лора берет такси и отправляется в гостиницу, Миранда едет к себе домой, чтобы остаться наедине с собой.
А меня пригласили в ФБР.
Это организовала Рагнхиль. Когда я позвонил ей из аэропорта Гардемуен и сказал, что еду в США, она настояла на том, чтобы опеку надо мной взяла американская спецслужба.
Агент ФБР, к которому я вхожу, настроен ко мне скептически, к тому же он устал. Перед ним пачка факсов из Интерпола. Он читает про три убийства. Потом про драму с заложником в Риме. И все время бросает раздраженные взгляды на меня, как будто не в состоянии понять, зачем ему подбросили такую проблему — общение с близоруким альбиносом из Норвегии.
Я стараюсь незаметно наблюдать за ним. У него большое адамово яблоко, которое поднимается от ямочки между ключицами до подбородка каждый раз, когда он глотает слюну.
И тут я говорю волшебные слова:
— Вероятно, это террористы-исламисты.
Следующего движения адамова яблока достаточно, чтобы понять: мои слова попали в десятку. Он быстро набирает что-то на клавиатуре. Где-то в базе данных эти слова залягут и будут тикать, как бомба замедленного действия.
Явно против желания он медленно протягивает мне передатчик GPS и «тревожную кнопку». Агент объясняет принцип действия, но в потоке слов я не улавливаю, куда передается сигнал: в ФБР или в полицию Вашингтона. Как бы то ни было, с кнопкой я чувствую себя спокойнее: стоит мне нажать кнопку, ко мне мигом примчится помощь.
В этот вечер мы с Лорой ужинаем в одном из вегетарианских ресторанов. У официанта такой вид, словно он репетирует роль модели для будущей гранитной статуи. Лоре кажется забавным попробовать овощи, которые выдают себя за мясное блюдо. Говорит, что у них смешной вкус. Сам я предпочитаю спаржу, которая ни за что себя не выдает, а является обыкновенной вареной спаржей. Мы пьем калифорнийское вино и ключевую воду, которая почему-то называется «Водопад».
За окном на противоположной стороне улицы стоит черный автомобиль с тонированными стеклами. Я представляю себе, что там сидит наблюдающий за нами в бинокль человек Хассана. Может быть, он нас еще и фотографирует. Поэтому я изображаю улыбку и машу рукой. Лора спрашивает, с кем это я флиртую.
— Со своим отражением в окне, — отвечаю я.
Автомобиль все еще стоит, когда через час мы выходим из ресторана.
Мы медленно идем по шумной улице. Лора берет меня под руку. Мы столько выпили, что она начинает рассказывать мне о своем последнем возлюбленном. Звали его Роберт. Он не был готов связать себя узами брака. Разрыв был одной из причин того, что она переехала в Лондон.
Я периодически поворачиваю голову и смотрю, не едет ли за нами автомобиль.
Нет, не едет.
Они не дураки.
На следующий день мы продолжаем нашу охоту за письмом.
В алфавитном перечне документов, связанных с арестом Христофора Колумба, я натыкаюсь на серию текстов о поселениях скандинавов в Северной Америке. Самые важные их них относятся к открытию, сделанному норвежской археологической четой Хельге и Анне Стине Ингстад на месте поселения викингов в Л’Анс-о-Медоуз на Ньюфаундленде. Ингстады доказали существование Винланда. Но тут же я читаю о довольно спорных рунических камнях, о каменной башне, которая напоминает круглые скандинавские церкви, о находке монеты времен Олафа Тихого неподалеку от поселения индейцев в Норумбеге.[83] Уже в XVI веке картографы Абрахам Ортелий[84] и Герард Меркатор знали, что Норумбега получила название от скандинавских колоний. Когда Джованни да Веррацано[85] в 1524 году наносил на карту восточный берег Америки — от Флориды до Ньюфаундленда, — на землях, расположенных в районе Нью-Йорка, он написал название Норманвилла, то есть «Норвежская страна».
Таким образом, скандинавские искатели приключений начали осваивать земли вдоль восточного побережья Америки задолго до того, как Колумб отправился в Карибское море.
Лора и Миранда работают медленнее меня. Я только перелистываю страницы в надежде что-то найти, а они заносят каждый том в реестр. Они тщательно фиксируют всю доступную информацию о книгах и документах в специальной компьютерной программе.
В конце дня мы с Лорой едем на такси в гостиницу. У меня во рту такой вкус, словно я жевал газету. Чувство усталости и опустошения так велико, что я не решаюсь рассказать Лоре, что, как мне кажется, за мной следят. Она просто рассмеется. Дело, конечно, не в том, что я увижу кого-то, если обернусь. Они профессионалы. Но я знаю, что они рядом.
Мы находим письмо на третий день.
Пергамент лежит вместе с конвертом, адресованным «архиепископу Нидаросскому Эрику Валькендорфу в Королевстве Норвегия» между страницами 343-й и 344-й в испанской книге XVI века об открытии Америки.
Под символами
Я свистнул Лоре. Она бросает взгляд на пергамент. Открывает рот, но не произносит ни слова.
Долю секунды я думаю, не совершить ли кражу. Как бы там ни было, это послание примыкает ко всем другим находкам, которые мы сделали. Но я тут же отказываюсь от этой мысли. Даже у меня есть границы. Мне нужно
Цифровым фотоаппаратом я делаю несколько снимков пергамента и рунического кода, потом машу Миранде:
— Нашел.
—
— Да. Документ доказывает раз и навсегда, что потомки скандинавских викингов уже жили на Американском континенте, когда ветер пригнал сюда Колумба.
— Вы понимаете, что тут написано? — спрашивает Лора.
— Нет, ни слова.
С зарумянившимися щеками Миранда убегает, спрятав пергамент в картонную коробку.
«Все страхи происходят оттого, что мы любим», — сказал доминиканский монах Фома Аквинский. Лично я добавил бы: «Выше этого стоит лишь боязнь боли и страх внезапной смерти».
Когда мы с Лорой выходим из Библиотеки Конгресса, нас встречает сильный холодный порыв ветра. И тут сквозь летящую пыль я замечаю
В жарких саваннах Африки олени развивают избирательное зрение, когда на них нападают львы. Сейчас я понимаю, что это такое. Я выделяю четверых. Четверых мужчин. Они медленно начинают движение в нашу сторону. Словно настроенные на определенную температуру ракеты, они движутся к своей цели. С четырех разных сторон.
— Быстрее! — говорю я Лоре, хотя мне трудно поспевать за ней.
Я крепко вцепился в костыли. Так у меня будет хоть что-то для отражения атаки.
Между нами десять-пятнадцать метров. Хассана среди них нет. Но все они огромные. И все арабы. Одеты в прекрасные костюмы.
— Лора…
Она замедляет ход.
— Беги, Лора! Беги!
Лора моргает:
— Знаешь что, Бьорн!
Я останавливаюсь, засовываю руку в карман. Пальцы обхватывают «тревожную кнопку».
Лора демонстративно смотрит по сторонам, чтобы убедиться самой и убедить меня, что мне все привиделось. Она говорит, что я смотрел слишком много боевиков.
В элегантных костюмах, белых рубашках с туго завязанными галстуками, они приближаются к нам, как невидимые хамелеоны.
Я нажимаю «тревожную кнопку».
— Беги! — шепчу я в последний раз.
— Не валяй дурака.
Расстояние между нами сокращается до пяти метров. Я еще крепче сжимаю костыли. Но отлично понимаю, что полые костыли из легкого металла представляют собой лишь жалкое подобие оружия.
— Брр, сыро! — говорит Лора и плотнее закутывается в плащ.
Только тогда, когда один из арабов вплотную подходит к нам со спрятанным оружием, до нее доходит, что даже параноик иногда бывает прав.
На ее лице застывает гримаса ужаса.
—
Сердце усиленно бьется, в ушах свистит.
Что они сделают, если я позову на помощь? Пристрелят?
Двое хватают меня под руки. Двое других держат Лору.
Внешне это никак не похоже на похищение.
Нас ведут к авеню Независимости. Я не понимаю, почему никто не обращает внимания на происходящее. Эти люди такие спокойные и так хорошо натренированы, что очевидцы происходящего думают, что присутствуют при тайном аресте. Если они вообще что-то замечают.
Большой черный фургон с тонированными стеклами резко тормозит рядом с нами. Лору и меня вталкивают на заднее сиденье. Двое садятся рядом с водителем, двое остаются около нас с Лорой.
Автомобиль набирает скорость.
Арабы не произносят ни слова, пока мы едем по центральным улицам.
Я пробую узнать, кто они. Чем они занимаются. Как будто у меня есть хоть малейшие сомнения. Но не получаю ответа. Они даже не просят меня замолчать.
Все замирают, когда полицейский автомобиль с громкой сиреной догоняет нас перед светофором. Но автомобиль мчится дальше по авеню.
Я весь дрожу. Лора прерывисто дышит.
Водитель зигзагами продвигается среди множества машин. Через некоторое время он резко поворачивает направо и въезжает в подземный гараж какой-то гостиницы.
Лору и меня подводят к лифту, который привозит нас к номеру 4344. Наш спутник вставляет карту в замок. На двери загорается зеленая лампочка. Мы входим.
В глубоком кресле сидит Хассан, он нас ждал.
Даже когда он сидит, он кажется огромным. И устрашающим.
Мои колени начинают дрожать. Бог знает что он может сделать, если он недоволен и нетерпелив.
Он смотрит на меня, как будто он мой лечащий врач, а пациент пришел не к назначенному времени.
Нас обыскивают. Найдя «тревожную кнопку», они отбрасывают ее на диван, даже не рассмотрев толком, полагая, что это мобильный телефон.
Лору ведут к дивану. Я пробую броситься к ней — в безумной попытке защитить ее, — но гангстер удерживает меня.
Лора сейчас заплачет. Испуганными глазами она смотрит на меня. Такими же испуганными глазами я сморю на нее.
— Миссис Кохерханс, — говорит Хассан, — я рад, что вы нашли время нанести нам визит.
Лора рыдает.
Номер люкс — самый большой из всех, какие мне доводилось видеть в жизни. Из гостиной ведут еще три двери в соседние помещения, все двери закрыты.
Два негодяя держат меня, третий берет мои костыли.
Они то ли ведут, то ли тащат меня в одну из соседних комнат.
Там сидит Стюарт Данхилл.
Стюарт одним взглядом отсылает горилл из комнаты.
Молчание.
— Спасибо за все, что было, Бьорн.
Он жестом приглашает меня к дивану и креслам у окна. Я прислоняю костыли к плюшевому креслу и грузно опускаюсь на диван.
— Простите, что я исчез, не попрощавшись. — Я пытаюсь говорить холодно и сухо. Но на слух моя речь, вероятно, воспринимается как плач. — Я не был уверен, что меня не ожидает участь Луиджи.
Стюарт опускает глаза:
— Поверь мне, я действительно любил Луиджи.
— И тем не менее вы убили его.
— Не я, Бьорн, не я. Я всего лишь маленькая золотая рыбка, плавающая среди больших акул. — Стюарт качает головой. — Луиджи… Он начал самовольничать. Стал жадным. Ты знаешь, как это бывает. Вел двойную игру. Между тем Луиджи прекрасно знал, чем это грозит. Знал, насколько рискованно раздражать шейха. Но он обнаглел — и проиграл. Тот фрагмент, который он пытался продать тебе, он уже раньше обещал шейху. Были и другие случаи, когда он обманывал шейха. Шейх потерял терпение. А тут ему стало известно, что Луиджи вел с тобой переговоры о цене на «Свитки Тингведлира».
— Вздор!
— Это знаешь ты. И это знаю я. Но шейх — человек подозрительный.
— Значит, вы и впрямь работаете на него?
— На шейха Ибрагима?..
Ответ повисает в воздухе.
— В конце 1970-х годов только он и СИС поддержали меня. Никто не хотел сотрудничать со мной, публиковать мои работы, я был на краю катастрофы, и шейх Ибрагим спас меня. Вместе с СИС он помог мне получить место исследователя в Институте Шиммера.
Через тонкую занавеску я вижу за окном дом напротив и людей, которые работают в большом офисе.
Где же ФБР?
— Я стал эмигрантом в профессиональном смысле, — продолжает Стюарт. — Подвергшийся всеобщему осмеянию алкоголик случайно наткнулся на решение одной из крупнейших загадок истории археологии.
— Это было не так уж и случайно. Ты знал, что искал.
— БОльшая часть того, что я тебе рассказал, была правдой. Поверь мне. А кое-что я говорил, чтобы защитить тебя… от них.
— Расскажи о нем. Кто этот человек, который гоняется за мной?
— Шейх Ибрагим?.. Кое-кто видит в нем религиозного лидера, другие — философа. Фанатика. Никто его не знает. Он родом из Эмиратов, где у него огромные нефтяные месторождения. Он невероятно богат. И он очень сложный человек. Его интерес к древним рукописям объясняется не только манией коллекционирования и деньгами. Как мусульманин, он хочет доказать, что Мухаммед единственный пророк. Он убежден, что рано или поздно иудеи и христиане должны будут признать Мухаммеда не только как одного из пророков, но и как самого истинного из всех пророков. Шейх — живой парадокс. Глубоко религиозный и в то же время маниакально увлеченный властью и богатством. У него самое большое в мире частное собрание произведений древнего искусства. Его библиотека колоссальна. Он всегда все считает, он циник, но в то же время он пожертвовал не один миллион на благотворительность: на ветеринарные клиники в Канаде, детские школы в Сомали — всего не перечислишь. Он прекрасно разбирается в искусстве, начитанный, думающий человек. И в то же время он беспринципный руководитель финансовых структур, владеющий целым рядом международных компаний. Шейх беспощаден. Он не брезгует никакими средствами, чтобы достичь своей цели. И нанимает людей, которые, как он знает, пойдут на все.
— Убийц.
Стюарт задумчиво кивает:
— И тебя. И таких людей, как я.
— Что есть в его библиотеке?
— Шейх обладает уникальной коллекцией древних манускриптов. Ранние копии текстов Библии и Корана. У него есть один из оригиналов Песни песней царя Соломона. Соломон ведь тоже один из пророков ислама.
— А как он узнал о Снорри? О преподобном Магнусе? Обо мне?
— С самого начала 1970-х годов шейх прочесывал рынок коллекционеров в поисках легальных и нелегальных манускриптов, писем, пергаментов, карт и документов. Так он наткнулся на список 1543 года с так называемой Ватиканской копии письма Асима, которое он пытался переслать из Нормандии египетскому халифу, но которое было конфисковано Ватиканом и долгое время хранилось в его архиве.
— Другими словами, это был не тот манускрипт, который мы нашли в Тингведлире?
— Да, другой вариант. Шейху перевели этот текст, и он обезумел в желании найти оригинал. Когда в 1977 году он услышал про мои находки в Египте, то понял, что тут есть связь.
— О каком оригинале ты сейчас говоришь?
— Неужели ты все еще не понял? Асим копировал папирусные тексты, которые викинги украли в Египте из гробницы и увезли с собой.
— А «Свитки Тингведлира»?..
— …копия этих текстов на иврите и новый перевод их же на коптский язык.
— Преподобный Магнус ничего про это не знал.
— Верно. Но по невероятной случайности он завладел древнейшим документом — «Кодексом Снорри», содержащим в себе намек, ниточку, которые шейх искал в течение двадцати пяти лет. В кодексе есть карта и коды, благодаря которым и были обнаружены гробницы в монастыре Люсе и в пещере Тингведлира, где Снорри спрятал созданную Асимом копию с папирусных свитков.
— Магнус не знал, что нашел.
— Не знал в точности. Он не мог прочесть текст, расшифровать знаки и карты, но он знал достаточно, чтобы понимать, что на черном рынке этот кодекс стоит много миллионов долларов. Поэтому-то преподобный Магнус и вступил в контакт с нами.
— Я тебе не верю.
— Преподобному Магнусу нужны были деньги. Хорошо, может быть, не ему лично, а его церкви. На новый орган. Вот он и решил продать кодекс нам.
— Все равно я тебе не верю.
— На протяжении многих лет преподобный Магнус обнаружил довольно большое количество пергаментов и документов, которые он продал шейху. Ни один из них не имел особого исторического значения или денежной ценности. Как ты думаешь, откуда у священника могут быть деньги на покупку внедорожника «БМВ»?
— ?..
— Я не думаю, что он продавал что-то в целях личного обогащения, — продолжает Стюарт. — Хотя ему и нравилось ездить на красивой машине. В первую очередь он хотел раздобыть деньги на церковь, исследования, прихожан и на союз друзей Центра Снорри. А может быть, это было для него более увлекательно, чем передавать исторические артефакты в Институт исландских рукописей.
Я все еще молчу.
— Я узнал о преподобном Магнусе в конце девяностых годов. Мы участвовали в конгрессе, проходившем в Барселоне, с темой «Первый период распространения и значение каролингского минускула в средневековых манускриптах». Я полюбил его.
— Вы его убили!
— Через несколько месяцев он обратился ко мне. У него были пергаменты, и он спросил, не хочу ли я на них посмотреть. Вероятно, он знал, что я связан с шейхом. Так началось сотрудничество. — Он опускает глаза. — То, что случилось на этот раз и привело к кошмарному концу, объясняется его раскаянием. Он решил, что, продавая такое сокровище, как «Кодекс Снорри», заходит слишком далеко. И он передумал. И тогда он позвонил тебе. Ему нужна была помощь, он был в отчаянии. Когда ты приехал к нему в Рейкхольт, он уже отказался от продажи. Он аннулировал сделку.
— И все же он вас смертельно боялся.
— Преподобный Магнус очень хорошо знал, что мы ехали к нему. Знал, чего мы хотели. Он утверждал, что у него больше нет кодекса. Что ты увез его с собой в Институт древних рукописей.
— Поэтому вы его и убили?
— Он умер от инфаркта. Прочитай отчет о вскрытии!
— Но вы же держали его голову под водой, черт побери!
— Хассан очень рассердился. Это в его характере. У него были полномочия предлагать преподобному Магнусу большие суммы. Но священник отказывался. Хассану пришлось… надавить на него. Хассан весьма серьезно относится к своим обязанностям. Но все-таки он не убивал священника. Да, он пытался заставить преподобного Магнуса сказать, где спрятан кодекс, но он не убивал его. В прямом смысле. Тот умер у него на руках.
Я не реагирую на его попытки оправдаться. Ему не по себе. Наконец я спрашиваю:
— Как вы узнали, что мы с Трайном были в Тингведлире?
— Хассан держал тебя под наблюдением, пока ты жил в Центре Снорри. Но когда ты переехал в гостиницу в Рейкьявике, он потерял тебя из виду. Они стали тебя искать. Мы знали, что ты общаешься по этому делу с профессором Трайном Сигурдссоном. Тогда мы позвонили в институт и сказали, что его разыскивает коллега. Секретарша в институте сообщила, где вы находитесь.
— А как было в Норвегии? Вы хорошо знали, где я.
— Это совсем не трудно, если у вас достаточно людей. Многие подручные шейха раньше работали в спецслужбах. В их распоряжении было всевозможное оборудование. Инфракрасные камеры наблюдения. Техника слежения GPS. Приборы, определяющие местонахождение мобильного телефона. Проблема в том, что ты часто не брал с собой мобильный. И вообще делал неожиданные вещи. За тобой нелегко следить, Бьорн.
— Вы нашли меня в Ломе. А мобильного телефона у меня с собой не было.
— Он был у твоего коллеги Эйвина.
— Почему вы не нашли меня в Несоддене?
— Мы знали, что ты там был. Но мы не смогли установить дом, в котором ты находился. Техника не настолько совершенна.
— Значит, это вас я видел…
— За твоей машиной мы следили с помощью GPS…
— Эти передатчики я нашел!
— Мы знали, что ты будешь искать. Поэтому на «ситроен» мы поставили четыре передатчика. Два, которые, как мы предполагали, ты найдешь. И два, которые ты не найдешь никогда. Благодаря этому мы нашли тебя в Рингебу.
— Там вы убили священника и подожгли деревянную церковь.
Он вздыхает:
— Это еще одна нелепая случайность.
— Случайность?! Я там был! Я сам видел все происходящее, Стюарт!
— Шейховы богатыри туповаты. Такие вещи бывают. К сожалению. Шейх разозлился, когда узнал об этом.
— Перестань. Убийцы и есть убийцы.
— Им очень хорошо платят за грязную работу.
— Но никто из вас не нашел того, что нашел я.
— Ты обладаешь уникальным талантом, Бьорн. Шейх поражен твоими способностями. У него в распоряжении батальоны специалистов, но все они, вместе взятые, не смогли обнаружить в знаках определенной системы. Может быть, дело в том, что ты норвежец. А может быть, твой мозг устроен так, что видит систему там, где другие ее не замечают. Несомненно одно: ты обладаешь особым талантом.
Я не реагирую на неуклюжие попытки подольститься.
— Мы избрали новую тактику, когда ты приехал в Институт Шиммера. Мы знали, что ты придешь ко мне. Что ни говори, а я самый крупный в мире специалист по проблеме плавания викингов вверх по Нилу. Поэтому, вместо того чтобы посылать своих бандитов в Институт Шиммера, шейх отдал распоряжение, чтобы тобой занялся я. Рассказав тебе почти обо всем, что я знаю, я завоевал — во всяком случае, на какое-то время — твое доверие.
— Получается, что у шейха никого не было в институте?
— Был я. И еще парень, который наблюдал за тобой в комнате. Мы спрятали в лампе камеру и микрофон. Он должен был только контролировать тебя, выяснять, что ты знаешь. Кроме того, шейх платил нескольким ученым, которые анализировали артефакты, в частности скульптуру святого Лаврентия.
— В последний вечер вы сказали, что шейх послал людей в Институт Шиммера?
— Это был трюк. Я извиняюсь. Когда я делал вид, что мне позвонили из СИС, что люди шейха уже в пути, это было всего лишь сообщение, что из чистки принесли мои вещи. То, что ты случайно обнаружил скульптуру святого Лаврентия и доверился мне, я использовал, чтобы еще больше сблизиться с тобой.
Я делаю глубокий вздох и замираю. Каким надо быть простофилей! Его можно было разоблачить во время первой встречи!
— Вы отвезли меня в Египет. В гробницу храма Амона-Ра. В Забытую деревню. В Рим. К Луиджи. Зачем?
Стюарт встает. Потом садится. Если бы я не знал его лучше, я подумал бы, что его мучат угрызения совести.
— А затем, Бьорн, что я надеялся использовать твои дедуктивные способности, благодаря которым ты мог бы пролить новый свет на вопросы, которые по-прежнему остаются без ответа. Я был в тупике! Я сидел с осколками стекла, которые в любой момент могли превратиться в кубок. Но только ты мог помочь мне в этом. Я давал тебе информацию и надеялся с твоей помощью двигаться дальше.
— Но вы все время искали «Свитки Тингведлира»?
— Конечно.
— Что же такое важное для шейха содержится в манускрипте?
— Этого я не могу рассказать.
— Институт Шиммера. Египет. Рим. Именно вы все время следили за мной.
— Шейх послал бригаду агентов, которые помогали мне. Но ты все время был под моей опекой, Бьорн. И поверь мне — я никогда не хотел причинить тебе вреда. Я хотел только использовать твой талант. А то, что гориллы шейха убили Луиджи, было ошибкой.
— Ошибкой…
— Конечно, они должны были дождаться, пока мы с тобой не покинем Рим. После его убийства у нас начались проблемы. Мы поняли, что теряем контроль над ситуацией. Меня окружали все новые и новые охранники и полицейские. Нам пришлось резко уменьшить активность. Но когда СИС и Управление по охране памятников собрали лучших мировых специалистов, чтобы обследовать пещеру Святой Суннивы, мы воспользовались случаем и подослали троих своих людей. К сожалению, они оказались неумехами.
— А здесь, в США?
— Бьорн, пойми же… Ты был обложен со всех сторон не хуже любого агента ЦРУ, подозреваемого в измене! У шейха всюду есть люди. В Институте Шиммера. В СИС. В Управлении по охране памятников. Мы прекрасно знали, что Лора работает на тебя. К тому же мы знали, что хранители когда-то перевезли мумию и тексты из Исландии и Гренландии в Винланд.
— А теперь? Что теперь?
— «Свитки Тингведлира» сделают тебя невероятно богатым человеком.
— Невероятно богатым…
Я повторяю эти слова с оттенком иронии. У меня отношение к деньгам то же, что к женщинам. Я испытываю желание заполучить их только в фантазии.
— Сам подумай. Жизнь в роскоши. Вилла и плавательный бассейн. Спортивные автомобили. Отпуск на Французской Ривьере и островах Карибского моря. Лучшие вина. Самая вкусная еда. Прекрасные женщины.
Обыкновенный человек задумался бы. А я рассердился. Он считает, что я всерьез взвешиваю его предложение.
— Шейх готов заплатить тебе за «Свитки Тингведлира» десять миллионов долларов.
— Десять миллионов долларов. — Я пытаюсь оценить размер суммы. — Что может сделать текст таким непостижимо ценным?
— Десять миллионов долларов!
— Я не знаю, где он находится.
Это не совсем ложь, а только крохотное искажение правды.
— Пятнадцать миллионов долларов? Если говорить правду, то…
ФБР не стучит в дверь. Они вносят дверь вместе с собой.
Дверь в номер люкс с колоссальным грохотом взламывается бревном-тараном. Раздается взрыв шумовой гранаты. Стук бегущих сапог. Громкие голоса.
— ФБР! Всем на пол!
В Риме я видел, как полицейская группа захвата врывается в помещение. Тактика во всем мире одинаковая. Они появляются, когда их меньше всего ждут. Молниеносно. Не зная пощады. А когда появляются, то ругаются напропалую.
— На пол! Всем на пол!
Мы со Стюартом сидим не шевелясь.
Дверь в нашу комнату открывается ногой. Вваливаются трое вооруженных мужчин.
— ФБР! Всем лечь!
Это не приказ. Это предупреждение о молниеносной и скорой смерти, если мы не сделаем того, что они говорят.
Словно тающий снег, я выплываю из стула и оказываюсь на полу.
— ФБР! — кричат они. Как будто мы не в состоянии с первого раза понять приказ.
Стюарт поднимает руки:
— Позвольте, это недоразумение…
— На пол! Лечь!
Стюарт неохотно опускается со стула на пол. Как будто это ниже его достоинства. Он смотрит на меня. Словно это я предал его. Потом раскидывает руки и ноги.
— Все чисто! — кричит один из вошедших.
Комнату наводняют полицейские. У некоторых вид межпланетных боевиков, высадившихся из космического корабля. На других куртки с большими желтыми буквами «ФБР». У одних в руках автоматы, у других — базуки, у третьих — пистолеты. В самом конце появляются агенты в штатском.
— Господин Белтэ? — обращается ко мне один из агентов.
— Это я.
— Нам надо побеседовать.
Остаток дня мы с Лорой проводим в беседах в ФБР.
Упрятать Хассана, Стюарта и их людей в тюрьму за убийства, покушение на убийство и захват заложников, совершенные на территории других стран, не так-то просто. Но все они, кроме Стюарта, арабы. Мусульмане. И это повышает шансы упечь их за решетку.
— Они террористы, — повторяю я снова и снова.
Я не знаю в точности, что будет со Стюартом и его спутниками. Но я чувствую себя спокойно уже оттого, что в ближайшие дни их наверняка не выпустят.
Закончив все дела с полицейскими, мы с Лорой, пошатываясь, выходим на улицу и погружаемся в вашингтонскую ночь. Перекусываем в суши-баре и на такси едем в гостиницу.
На следующий день я покупаю новый мобильный телефон, который мы регистрируем на имя одного из друзей Лоры. Я сообщаю номер ограниченному числу людей, которым доверяю. Терье Лённ Эриксен — один из них.
Следующие сутки уходят у нас на попытки расшифровать найденное письмо.
Я послал Терье фотографии старого пергамента, над каждой страницей которого мы сидим, пытаясь использовать разные ключи и комбинации. Письмо с острова в Карибском море написано несколько сотен лет спустя после зашифрованного текста из церкви в Рингебу, но код тот же.
Первое и второе слово в каждой тройке закодированы по принципу Цезарь-7 и Цезарь-8, а третье написано наоборот.
Это письмо представляет невероятно большой интерес.
Обращаясь к архиепископу Валькендорфу, авторы благодарят за ответ на предыдущее письмо, — очевидно, они не знали, кто был епископом в Тронхейме, не знали, что хранители все еще жили на их родине. Они подтверждают, что епископ ответил, использовав верные символы, — надо полагать, это были
Они пишут, что после резни в Гренландии группа хранителей отправилась в страну, расположенную на западе, за линией горизонта. Пятьдесят последних лет они передвигались все дальше и дальше на юг, охраняя сокровище. Из старинных скандинавских преданий они знали, что их встретит восточный ветер, который вернет их назад в Европу.
По многу лет они жили в скандинавских поселениях, расположившихся вдоль восточного побережья Америки, также они поддерживали контакты с обитавшими здесь скрелингами.[87] Уходя все южнее, они оставляли за собой камни с руническими надписями. Хранители умирали от старости или в схватках с аборигенами. Некоторые решали остаться жить в скандинавских поселениях, другие уходили к скрелингам. Хотя у них и рождались дети, группа хранителей в конце концов сократилась до десяти мужчин, четырех женщин и пяти детей. Они сообщили архиепископу, что решили доставить мумию обратно в Египет, как этого желал Асим.
Мы с Лорой снова и снова перечитываем перевод письма. Где продолжить наши поиски?
Санто-Доминго — сегодня самый старый город Карибского бассейна. Огромный город с более чем двухмиллионным населением. Неужели они остановились здесь? Или же отправились на корабле обратно в Европу? И мумия все-таки попала в Ватикан?
Мы находим в библиотеке горы книг, рассказывающих об истории Санто-Доминго. Начинаем искать.
В середине дня я звоню профессору Ллилеворту в СИС, чтобы спросить, не может ли он нам чем-нибудь помочь. Мы долго говорим, высказывая самые разнообразные предположения. По его голосу я понимаю, что ему вдруг пришла в голову мысль, связанная с Санто-Доминго.
— Вы уже обратили внимание на дворец Мьерколес?
У меня вспыхивает искра надежды. Я слышал раньше о легендарном дворце Мьерколес, находящемся в Санто-Доминго.
— Эстебан Родригес, о котором я кое-что слышал, весьма эксцентричный аристократ. Выясняйте! — говорит Ллилеворт.
В книге 1954 года «Десять самых великих дворцов мира» Лора находит главу о дворце Мьерколес. Этот прекрасный дворец, которому более пятисот лет, представляет собой здание в стиле ренессанс, расположен в большом парке, находящемся на окраине исторического центра Санто-Доминго. Если верить местным преданиям, дворец построил сам Христофор Колумб, но это вряд ли является правдой, потому что строительство дворца началось, когда он уже умер. А вот его брат Бартоломео действительно принял участие в его возведении, когда под дворец был выделен участок в джунглях рядом с тогдашним центром города. Сегодня дворец Мьерколес, подобно оазису, расположен в центре многомиллионного города.
Книга кратко рассказывает, что Родригесы, которым принадлежит дворец Мьерколес, старательно холят и лелеют свое прошлое. Что этот европейский род последовал за братом Христофора Колумба, Бартоломео, во время одного из путешествий к только что открытым землям, а богатство Родригесов есть не что иное, как остатки исчезнувших сокровищ ордена тамплиеров. По другой версии, Родригесов подкупила испанская королева Изабелла, чтобы они не смогли поведать миру тайну ее происхождения. По третьей, деньги на строительство дворца Мьерколес дал английский король Генрих VIII, чтобы Родригесы жили подальше от Европы после какого-то скандала. Еще одна теория предполагает участие Леонардо да Винчи, который якобы уговорил миланскую династию Сфорца построить дворец в Санто-Доминго, чтобы и в Новом Свете появился уголок аристократизма. Но если говорить правду, никто не знает точно, откуда происходит семья Родригесов, которая в XVI веке прибыла в Санто-Доминго, построила дворец Мьерколес, въехала в него и захлопнула ворота с таким треском, что он до сих пор звучит в истории.
По-испански слово
Дворец Мьерколес.
Дворец Среды.
Дворец Одина…
Лора показывает мне черно-белую фотографию герба, принадлежащего прячущемуся от людей аристократическому роду Родригесов.
В окружении драконов, львов и взмахивающих мечами серафимов видны три символа.
…родные берега, поднимающиеся над туманом. Мы дома! Даже король Олаф тяжело задышал от радости. Единственным человеком, который не испытывал никакой радости при виде гор и фьордов, был Асим. Он молча стоял, погруженный в тяжелую думу, возле поручней и мрачно смотрел на приближающийся берег.
После возвращения король Олаф отправился на юг, потом на восток вдоль берега к Вику вместе с сотней самых верных воинов. Затем он, властелин морей, пешком пошел к дому детства, к матери и отчиму.
Многое говорят люди о том, как он крестил Норвегию. Но я, стоявший рядом с королем все эти годы, мало что признаю из того, что рассказывают. Правда та, что встретила короля-объединителя разделенная страна. Лоскутное одеяло — не государство. Оно состояло из множества независимых частей, во главе которых стояли самоуправные князьки и царьки. Прежде чем добиться христианизации страны, Олаф должен был подчинить ее. Никакие ангелы ему не помогали, как об этом потом говорили в юго-западных областях. Врата небесные не открывались, как думают на западе. Христос Всемогущий не стоял рядом с королем. О нет. Христианизация была тяжелой работой. С карающим мечом! Олаф сумел уговорить князьков, предводителей и богатых крестьян в Опланде. Там Олафа признали королем. Постепенно он приобрел власть также в Викене, Агдере, Трёнделаге и Иннтрёнделаге. Получив контроль над Южной и Центральной Норвегией, он заключил мир с королем Швеции и женился на одной из его дочерей. Была роскошная свадьба! Олаф, мой господин, стал теперь королем всей Норвегии. В стране, где он хотел утвердить христианство, языческая вера в асов еще долго жила бок о бок с верой в Христа. Мои соотечественники, надо признать, молятся тем богам, от которых больше всего пользы. Местные тинги во всей стране приняли решение, что норвежцы должны перейти к вере в Христа и Всемогущего Господа. Князья в большей или меньшей степени почти все обратились в новую веру. Если не в душе, то во всяком случае внешне. Христианство процветало вдоль берегов морей. Внутри страны, вдали от моря, крестьяне продолжали упорствовать. Они предпочитали иметь дело со своими скандинавскими богами.
Король Олаф был неутомимым миссионером. Может быть, это и стало причиной, что подданные восстали против него. Когда его соотечественники стали противиться Слову Божьему, в Олафе пробудился старый викинг. Он сжигал капища и усадьбы, издевался над противниками и убивал врагов. Все это во имя Христа. Вводить христианство в Норвегии значило вытеснить старую веру и старых богов силой и угрозами. Слова Иисуса о сострадании и любви к ближнему не вызывали отклика у наших неотесанных соотечественников. Я вполне их понимаю. Я сам молился тем богам, которых Олаф хотел изгнать. Если бы Господь и Христос показали себя более могущественными, чем Один, чем его асы и ваны, норвежцы дали бы себя крестить. Власть — вот этот язык король Олаф понимал. Силой Олаф вынудил норвежцев принять христианские законы. Во время поездок по стране Олаф заставлял крестьян жить по новым законам. Многие протестовали. Заповеди Христа противоречили старым обычаям. Сопротивление королю Олафу, враждебность к нему возрастали.
На Селье Асим основал монастырь, в котором собрал людей, охранявших мумию и сокровища, привезенные нами из царства пустыни. Раз в три года я навещал его на том острове, сообщал новости о короле и выслушивал рассказы о его жизни.
Все относились к Асиму с чувством глубокого уважения. Он был для нас не просто священником или монахом. Асим был волшебником, колдуном, астрологом, пророком, общавшимся с богами. В монастыре Асим обучал придворных короля астрономии и астрологии, географии и истории. Он периодически посылал экспедиции по Норвегии. При помощи астрономических наблюдений и измерений на земле он собирал сведения о суше и море, реках и горах и постепенно составил карту Норвегии. Используя эту карту, люди короля могли теперь совершать поездки по королевству быстрее и надежнее, чем раньше.
Асим был человеком привычки. Каждое утро, когда поднималось солнце, он выходил на площадку перед гротом и смотрел на море. Монахи говорили, что он, скорее всего, ждет кого-то, кто когда-нибудь прибудет морским путем.
Враги Олафа объединились вокруг Кнута Могучего, короля Дании и Англии, который приплыл в Норвегию со всем своим флотом. Впечатляющее зрелище: надутые паруса и внушающие ужас головы драконов. Никто не осмелился поднять оружие на короля датчан. Напротив. Людям надоели угрозы и притеснения Олафа. Христианский король оскорбил многих своих гордых подданных. А Кнут, в отличие от него, обещал знатным людям власть, свободу и богатство. А своим главным союзникам дал много денег. Даже военачальники изменили Олафу.
Король впал в отчаяние. Дело его жизни терпело крах. Христианизация Норвегии стала совсем не триумфальной поездкой с Божественным ореолом. Король Олаф чувствовал себя брошенной собакой, когда пустился в бегство на восток. Он — король Норвегии! Викинг! Воин, который не раз смотрел опасности в глаза. Посланец Господа! Он бежал от могущественного короля Кнута и рассерженных крестьян.
Я тоже был с ним, когда король и его свита на конях мчались на восток через обширные леса. У короля Швеции Анунда он оставил жену Астрид и дочь. Дальше отправился сначала верхом, потом на корабле и оказался в стране Гардарике, в городе Новгороде, у великого князя Ярослава.
На тинге знатные люди провозгласили Кнута новым королем Норвегии. Хакон Эйрикссон стал его ярлом в Норвегии. Олаф был безутешен. Великий князь Ярослав предложил Олафу титул короля Булгарии. Король отказался. Он хотел только одного: вернуть себе полученное по наследству королевство — Норвегию.
Летом 1030 года Олаф получил радостное известие — ярл Хакон утонул во время кораблекрушения. Норвегия осталась без властителя! Обрадованный Олаф немедленно отправился в Норвегию. По дороге он с грехом пополам набрал войско из воинов, которых одолжил ему шведский король, часть шла по приказу, часть — по доброй воле. Позже к нам присоединился сводный брат Олафа, Харальд, со своими людьми. Мы ехали по дремучим лесам, пустыням и безбрежным водам. В некоторых местах мы разделялись, в другие въезжали вместе. По дороге мы узнали, что разведчики уже сообщили местному населению о возвращении их старого короля. Зажиточные крестьяне были лояльны к королю Кнуту и собрали внушительное войско. В основном оно состояло их жителей Иннтрёнделага, но были там знатные люди и богатые крестьяне из Западной и Северной Норвегии. Некоторые хотели отомстить Олафу за его жестокость, поддержка других была куплена королем Кнутом.
Уверенный в скорой победе, король Олаф гордо восседал на коне, въезжая в Вердален, в Северном Трёнделаге.
Июльское солнце припекало, мы были поблизости от Стиклестада. Нас было полторы тысячи человек. По небу лениво плыли облака, птички, пух от растений. Вдоль дороги на своих полях с лопатами и вилами стояли крестьяне и тяжелыми взглядами провожали нас. Подбежавшие к дороге дети смотрели на нас с испугом. Коровы мычали, обратив в нашу сторону пустой взгляд, свиньи хрюкали, куры хлопали крыльями и кудахтали, собаки рычали и тявкали.
На равнине под Стиклестадом два войска вступили в бой. Олаф привел свое войско на подковообразный холм, откуда было удобно наблюдать за противником, который подходил группами. К северу от нас находилось болото. На юге текла река, а справа напасть на нас противнику мешал овраг. Если они захотят начать атаку, им придется подниматься вверх по холму высотой пятнадцать метров, на котором Олаф собрал своих воинов.
Я ехал верхом рядом с королем и сказал ему с испугом: «Кажется, у врага воинов вдвое больше, чем у нас! Наш союзник Даг Рингссон еще не привел свою тысячу воинов, которая нам так нужна». Но король невозмутимо улыбнулся и ответил: «Господь и судьба на нашей стороне». Внизу на равнине тысячи воинов стали занимать позиции. Разведчики доложили, что у подножия холма самое малое пять тысяч человек: крестьяне, хавдинги и военачальники, которые повернули оружие против Олафа. Я крепко сжал рукоять меча. Если бы не удивительные способности и уверенность в себе короля, я думал бы только о том, что у противника большой перевес.
«Ты был мне хорошим оруженосцем и верным другом, Бард», — сказал король. Как сейчас, я вижу его в кольчуге и шлеме, в руках меч и боевой топор, белый щит с золотым крестом Христа. Орлиный взгляд. Я сказал: «Спасибо, великий король». Король кивнул и немного погодя произнес: «Помнишь, однажды, когда мы были в Карлсо, я рассказал тебе мой сон, как человек с горящим взором сказал мне, что я вернусь в Норвегию и стану королем?» Я кивнул и ответил, что помню. Король Олаф нахмурил лоб и сказал: «Когда недавно я спал на коленях у Финна Арнессона, мне приснилась лестница, которая привела меня прямо на небеса. А у ворот рая ждал человек с горящим взором». Король вопросительно посмотрел на меня. Я сказал, что такой сон можно истолковать как весьма дурной знак. Король засмеялся. «Вовсе нет, Бард! — сказал он. — Это предсказание!»
Олаф собрал самых сильных, самых храбрых своих воинов и нескольких испуганных скальдов, поставил их так, что образовалась стена из щитов. Впереди он поместил берсерков и грабителей, которые не прошли военной подготовки, но зато были необузданными и жаждали крови. Вокруг себя Олаф поставил шведских воинов, которых ему одолжил король Анунд Якоб, воинов, которые прибыли от великого князя Ярослава, и тех, кто пришел со сводным братом короля — пятнадцатилетним Харальдом из Опланда.
С возвышения мы ринулись с громким боевым кличем на ждавших внизу крестьян. Мне показалось, что уже начался Рагнарок.[88] Бороться рядом с моим королем было совсем не страшно. Но при огромном перевесе сил противника единственное, что мы могли сделать, так это отсрочить совершенно неизбежное: смерть нашего короля.
Битва была жестокая, кровь лилась рекой. Мы с такой скоростью спустились по склону, что буквально ворвались в войско крестьян. Некоторые из них тут же побежали, другие стали сражаться. У одних в руках были пики, у других — боевые топоры и мечи. Тучи острых стрел неслись по воздуху. Кто-то бросал пики, кто-то камни. Раздавались вопли и крики у кого-то от приступа ярости, а у кого-то от боли и страха перед неминуемой смертью. Поле было залито кровью. Вонь от вывалившихся внутренностей стояла над полем смерти. Группа вокруг короля становилась все меньше. Я сражался с яростью, которой не чувствовал с тех пор, как мы с Олафом в первый раз отправились в поход викингов. Мне показалось, что только я один смогу спасти от смерти короля Олафа. Тор мужественно нес стяг короля перед ним во время битвы. Когда он был смертельно ранен, то с такой силой воткнул стяг в землю, что тот так и остался стоять. Вокруг брызгала кровь из открытых ран. Воины сражались кроваво-красными мечами и топорами. Один парень из Квистада, по имени Торгейр, напал на короля. Олаф рассек его голову пополам ниже глаз. Группа воинов — Кальв Арнессон, еще один Кальв, еще Олаф и Торе, по прозвищу Пес, — окружила короля. Олаф ударил по Торе Псу, но меч отскочил. Король несколько раз пытался ударить по Торе, но меч не повиновался. Разъяренный король обернулся к Бьорну Конюшему и приказал ударить. Бьорн взмахнул топором и ударил Торе по плечу. Торе закачался. И тут же поддел Бьорна на копье. Тем временем Кальв повернулся и сделал выпад в сторону Олафа. Меч проткнул тело. Король застонал. Даже я закричал, словно удар пришелся по мне. В этот момент подскочил Торстейн Корабел со своим топором и ударил Олафа по ноге, прямо над левым коленом. Король прислонился к камню и обратил взгляд на синее небо. Пальцы короля сжимали золотую рукоять острого меча. Он произнес, не разжимая губ, молитву, только видно было, как слегка шевелились его губы. Позолоченный шлем и кольчуга сверкали на солнце. Кровь лилась из раны на ноге, он прижал руку к ране. Между пальцами показалась кровь. «Король! Держись!» — крикнул я, а сам я сражался с парнишкой, у которого из плеча лилась кровь. Тут подскочил Торе Пес, старинный враг короля. «Олаф!» — прорычал он и выставил вперед копье, как будто ему вдруг захотелось познакомить оружие с его будущей жертвой. Без всякой жалости Торе Пес воткнул копье снизу под кольчугу и глубоко погрузил в живот короля. Мой противник и я одновременно опустили мечи. «Мой король!» — прошептал я, но шум от сотен, какое там, тысяч сражающихся воинов заглушал все. Олаф захрипел. Горлом пошла кровь, от боли он застонал. И по сей день меня мучат воспоминания о последних минутах короля Олафа. Он тяжело дышал. Кровь булькала при каждом его вздохе. Король посмотрел на меня. Мне показалось, что это была мужественная улыбка. Человек по имени Кальв встал над королем. Поднял меч. На секунду я увидел сверкнувшее лезвие. Меч попал королю в шею с левой стороны. Рана была смертельной. Из нее полилась кровь. В отчаянии я опустился на колени. Стаи воронов и ворон собрались на деревьях. Казалось, что шум битвы стих, я стал слышать хриплые крики голодных птиц. Король встретился со мной взглядом. Кивнул мне. С его губ сорвались хлюпающие звуки.
Вот так в битве под Стиклестадом умер мой повелитель, король викингов Олаф Харальдссон, — человек, которого мы все знаем под именем
Жизнь полна звуков.
Снизу с улицы через закрытое окно доносится далекий монотонный шум от проезжающих автомобилей. Жужжит кондиционер. Где-то раскрывается дверь. Звучит смех. Дверь лифта говорит:
Я сижу на краю кровати в номере гостиницы, рядом разбросаны путеводители и карты. Гостиница не из дешевых, но это не я плачу за нее.
Я послал Лоре эсэмэску, что доехал. Она выполнила свое задание. Может быть, мне и хотелось бы, чтобы она тоже приехала в Санто-Доминго, но СИС счел для нее Лондон более надежным местом.
А мной можно и пожертвовать.
Стюарт, Хассан и его бандиты сидят за решеткой, пишет Лора. ФБР предъявит им обвинение в похищении людей а может быть, еще и в терроризме.
От гостиницы я еду на такси во дворец Мьерколес, расположенный практически в самом историческом центре города, по соседству с кафедральным собором Примада-де-Америка.
Дворец окружен таким большим парком, что среди вековых деревьев с трудом можно различить его очертания. То тут, то там виднеются пруды со сводами каменных мостов. Парк окружен четырехметровой решеткой из кованого железа, перемежающейся искусно выложенными из кирпича колоннами с фризами, украшенными барельефами на библейские мотивы.
Дворец Мьерколес начали строить в начале XVI века, но закончили лишь спустя четыреста лет. Если верить путеводителю, который я купил в аэропорту, дворец Мьерколес и парк послужили образцом, по которому создавался проект Версаля.
Сегодня во дворце Мьерколес хозяйничает Эстебан Родригес. Избегающий публичного внимания филантроп, который иногда упоминается в связи с событиями из жизни королевских особ Европы в качестве друга того или иного короля или князя, но который в основном прячется от огней рампы. Его семья финансирует больницы, храмы и школы в странах третьего мира через практически никому не известный фонд «Мьерколес», имеющий штаб-квартиру в Вашингтоне. Эстебан Родригес женат на Софии Гольдсмит, которая до встречи с Родригесом в 1958 году была восходящей кинозвездой в США. У них родились дети: Хавьер в 1964-м и Грасиэла в 1968 году.
На своих костылях я с трудом пробираюсь вдоль грандиозной ограды, чтобы попасть к главным воротам; они закрыты, за ними прохаживаются вооруженные охранники в нелепой форме. Я ищу звонок или переговорное устройство. Но похоже, что обитатели дворца Мьерколес не особенно любят пускать к себе торговцев, туристов или миссионеров. Я делаю попытку докричаться до охранника, но он привык игнорировать любопытных.
В конце концов я сдаюсь и отправляюсь назад в гостиницу.
Вечером я пишу от руки письмо на толстой гостиничной бумаге с водяными знаками и адресую его Эстебану Родригесу. Я рассказываю о себе, о моем поручении и всемилостивейше прошу разрешения встретиться с ним. Вероятно, лучше было бы попросить об аудиенции.
Я отдаю конверт портье и прошу направить его с посыльным во дворец Мьерколес. Вышколенный портье поднимает на пару миллиметров бровь и говорит:
— Конечно, сэр, незамедлительно.
Рано утром на следующий день меня будит стук в дверь.
Я надеваю на нос очки. Восемь часов. Натягиваю брюки и открываю дверь.
В коридоре трое. Я узнаю портье. За ним два брюнета лет тридцати с небольшим, в безупречных ручного пошива костюмах.
— Мистер Белтэ, — взволнованно говорит портье, — эти господа из дворца Мьерколес.
Господа делают легкий поклон. Один протягивает мне листок. Вверху герб рода Родригесов, отпечатанный золотом. Текст написан от руки:
Дорогой господин Белтэ,
надеюсь, что не буду слишком невежлив, если обращусь к Вам с приглашением позавтракать вместе со мной во дворце. Я посылаю двух верных мне людей, которые доставят Вас во дворец, избавив тем самым от сложностей, связанных с самостоятельным передвижением по городу в утренний час.
Преданный Вам,
У гостиницы меня ждет черный блестящий лимузин. Окна тонированные. Светлый кожаный салон.
Лимузин тут же пускается в путь, едва я опускаюсь на сиденье, и нарушает одно за другим все правила дорожного движения, какие только существуют в Доминиканской Республике. В результате мы уже через четверть часа подъезжаем к дворцу Мьерколес. Ворота открываются. Мы мчимся мимо охранников. За нами закрываются кованые ворота, которые изолируют нас от всего остального мира.
Мы едем по широкой грунтовой дороге через парк. В одном из прудов под кронами деревьев плавают четыре лебедя. Где-то вдали в парке я замечаю всадников на чистокровных лошадях.
Затем мы покидаем тенистую часть парка, и я наконец получаю возможность оценить дворец Мьерколес.
Есть люди, которые утверждают, что если ты увидел один дворец, то ты увидел их все. Но я немею, глядя на дворец Мьерколес. Размер и украшения заставляют меня в очередной раз удивиться, кто были эти Родригесы, которые построили дворец пятьсот лет тому назад.
Пятеро лакеев в ливреях ждут, когда лимузин подкатит к лестнице шириной пятьдесят метров, ведущей на большую гранитную террасу перед главным входом. Меня приветствуют поклонами и провожают во дворец.
Холл высотой в три этажа, лестница такой ширины, что я лихорадочно думаю, где нашли такое количество мрамора. Меня ведут на второй этаж дворца мимо больших картин, рядов колонн по бесконечным коридорам и анфиладам. Наконец мы останавливаемся перед четырехметровой двустворчатой дверью, и лакеи с поклоном приглашают меня войти в зал.
Дверь за мной закрывается.
В середине зала накрытый для завтрака стол. Стол кажется очень маленьким в этом огромном зале.
На потолке роспись на религиозные сюжеты, обрамленная позолоченным орнаментом. На стенах зеркала тоже в позолоченных рамах. В конце зала за двумя французскими окнами выход на террасу.
Я медленно вхожу в зал. Открывается дверь. Я не слышу этого, но по щеке подул ветерок.
Он остановился на красной дорожке и смотрит на меня. Улыбается. Я изумлен. Мы стоим и рассматриваем друг друга.
Я встречал его раньше.
У Луиджи в мужском клубе в Риме.
Эстебан Родригес — это тот изысканный длинноволосый джентльмен, который долго держал мою руку.
— Вы? — спрашиваю я.
Его улыбка похожа на рану на лице.
— Я встречал вас в Риме, — говорю я больше для того, чтобы нарушить паузу, пока он идет ко мне.
Как и в прошлый раз, мы пожимаем руки. Как и в прошлый раз, он смотрит мне в глаза.
Эстебан Родригес зачесал волосы за уши, у него узкое, острое лицо. Он напоминает одного из кинематографических героев 1940-х годов, имя которого я не могу припомнить. Одет он так, словно ждет не дождется приглашения на ужин к Великому Гэтсби.[89]
— Я давно наблюдаю за вами, — звучит его приятный баритон. По-английски он говорит с легким намеком на испанский акцент. — Вы — упорная бойцовая собака. Терьер. Питбуль. Вцепляетесь зубами и не отпускаете.
Он щелкает пальцами. Мгновенно материализуется служанка с двумя бокалами коньяка на подносе.
— День начинается хорошо, — говорит он.
Мы поднимаем бокалы. Коньяк, пощекотав горло, уютно обустраивается в желудке.
Он продолжает крутить бокал и вдыхать букет коньяка. Узкие ноздри вибрируют.
— А кто вы? — спрашиваю я. — Кем, собственно, являетесь вы?
— Кто я?.. — говорит он с игривой, наполовину вопросительной интонацией. — Большинство людей знает своих предков на четыре-пять поколений назад. Сколько человек знают о своих прапрадедах? Любители генеалогии могут проследить своих предков на несколько сот лет назад. Может быть, до XVI века. Самая старая церковная книга Норвегии относится к 1623 году. А у меня в библиотеке есть генеалогия, в которой я поименно могу назвать всех членов моего рода до 930 года.
— В Норвегии?
— Ну конечно.
Я долго смотрю на него. В моей голове постепенно выкристаллизовывается некая мысль.
За огромными окнами по деревьям гуляет бриз. Листья вздымаются вверх.
— Я родился здесь, во дворце, на четвертом этаже, в период между двумя мировыми войнами. Моя мать была кубинской аристократкой, общепризнанной красавицей и замечательной певицей. Мой отец увидел ее на одном балу и через курьера послал ей приглашение на завтрак. Конечно, она пришла. Никто не может отказаться от приглашения во дворец Мьерколес. Отец был блондином, с бледной кожей и голубыми глазами. У матери же были карие глаза, черные как уголь волосы и золотистого цвета кожа. Меня всегда удивляло, что гены отца победили гены матери. Но так всегда бывало в нашем роду. Есть в нас какое-то упрямство.
— Вы — хранитель, — говорю я.
Он медленно допивает остатки коньяка и закрывает глаза, вдыхая свежий воздух.
— Вы — последний хранитель!
— Я позволил себе вольность и рассчитался за вас в гостинице. Ваши вещи уже во дворце. Для вас приготовлена комната в гостевом крыле. Надеюсь, вы примете мое приглашение?
— Никто не может отказаться от приглашения во дворец Мьерколес.
Мы садимся за стол в центре зала. В ту же секунду появляется армия официантов с горячим хлебом, вареньем, яичницей и сыром. После того как мы поели и выпили только что выжатый апельсиновый сок, он показывает мне дорогу по длинным коридорам в комнату, которая по размеру больше, чем вся моя квартира в Грефсене. В середине комнаты на полу стоит мой чемодан. Между окнами большая кровать с балдахином, вероятно, она очень подошла бы для оргии, которую я, впрочем, могу вообразить себе только в фантазии. В комнате два салонных уголка в стиле Людовика XVI, ванная и туалетная комнаты, а также гардеробная. Тяжелые занавеси закрывают окна, выходящие в парк. У одной стены шкаф со стеклянными дверцами, заполненный книгами.
Я посылаю эсэмэску профессору Ллилеворту о моем местонахождении. Ответ по какой-то причине приходит с мобильника Дианы:
Дворец Мьерколес? Wow! Lucky you! Wish I was there![90]
Через несколько минут приходит ответ и от самого профессора Ллилеворта:
Тебе повезло. Не многих впустили во дворец Мьерколес. Передай привет Эстебану. Он один из постоянных спонсоров СИС.
После того как я вынимаю свои вещи и принимаю душ, Эстебан Родригес устраивает мне экскурсию по дворцу.
— Грэм Ллилеворт просил передать вам привет.
— А, профессор! Я подбрасывал СИС кое-какую мелочишку. Приятный джентльмен!
Несколько часов мы ходим по залам, маленьким и большим салонам и комнатам, разукрашенным спальням и будуарам. Все это соединяется лабиринтом из длинных, переходящих друг в друга коридоров и анфилад комнат. Периодически я останавливаюсь и сажусь. Костыли натирают руки, уже появились мозоли.
В одном месте мы слышим звуки предсмертной агонии, исходящей от кларнета.
— Приношу свои извинения, — говорит Эстебан, — сын горничной моей жены записался в самодеятельный оркестр.
Два расположенных рядом бальных зала, каждый из которых размером с концертный зал, пышно декорированы. Мы проходим через музыкальные комнаты с роялями «Стейнвей», пианино, клавикордами, органом «Хаммонд-В3» и позолоченной арфой. На стульчике перед пианино подремывает кошка, она приоткрывает глаза и с большим презрением смотрит на нас, словно она царица мира.
Но самое невероятное ждет нас в конце экскурсии. Это библиотека.
Библиотека дворца Мьерколес занимает все западное крыло дворцового комплекса. Она содержит не только тысячи книг эпохи Возрождения, барокко и романтизма, но также и тысячи рукописей, имеющих отношение к открытию европейцами Америки и последующей ее колонизации, начиная с XVI века. Эстебан Родригес показывает мне письма, написанные самим Христофором Колумбом и адресованные королеве Изабелле, духовным владыкам и аристократам.
— Идите сюда, — говорит он и подводит меня к одной витрине.
Под прочным стеклом я вижу пергамент, с годами кожа стала темно-коричневой.
— Это письмо, написанное одним из оставшихся в живых после резни в Гренландии. Его должны были доставить с группой охотников из Ньюфаундленда в Исландию, но посланец был убит индейцами, и письмо со временем оказалось в распоряжении одной семьи переселенцев из Европы. В письме рассказывается о бегстве из Гренландии, когда братство хранителей решило, что Ватикан выследил их и что судно, посланное папой римским, приближается к колонии.
Я медленно читаю текст на древненорвежском языке:
— «Мы пытались спасти священное сокровище в стране, находящейся на западе за линией горизонта».
— …в стране, находящейся на западе за линией горизонта, — повторяет он едва слышно.
— В США…
— Как знать. Не забудьте, что это происходило в середине XV века. Тогда не существовали ни США, ни Канада. Люди, пустившиеся в бегство с восточного берега Гренландии, шли по стопам Лейва Эйрикссона и скандинавских викингов. Они обогнули южную оконечность Гренландии, поплыли дальше вдоль ее западного побережья, пересекли Девисов пролив, подошли к Баффиновой Земле, продолжили путь к тому, что мы сегодня называем Лабрадор, Новая Шотландия, Мэн и Нью-Хэмпшир. Это Винланд…
Мы молча рассматриваем пергамент, мысленно представляя себе полное опасностей плавание в ледяных водах.
Далеко-далеко, почти неслышно жалуется кларнет.
— Бьорн, вы что-то нашли в Исландии.
Я настораживаюсь.
Он кладет мне на плечо руку:
— Это манускрипт — вы его прочли?
— Нет.
— Дайте я попробую угадать. Это был текст на иврите с переводом на коптский язык?
— Вы отлично угадываете.
— Вы не можете представить себе значение этого манускрипта.
— Три убийства. Одна сломанная нога и один сломанный палец. Упоминались пятнадцать миллионов долларов. Так что могу.
— Где он находится?
— Мы заняты его переводом.
— Но
Сила, с которой он задает вопрос, убеждает меня, что ответа на вопрос он не знает.
— В надежном месте, — говорю я.
— Первый камень дворца Мьерколес заложил Бартоломео Колумб.
Близится вечер. Эстебан Родригес сидит, откинувшись, в плетеном кресле на одной из террас, выходящих в парк. Раскуривает сигару. Легкий ветерок сдувает с кончика сигары несколько крупинок пепла. Воздух пропитан ароматом мимозы. В потоках морского бриза парит крачка. Садовник включил поливальную установку, которая разбрызгивает благословенную влагу.
— Именно здесь, в Санто-Доминго, обосновались испанские колонизаторы, когда Христофор Колумб впервые прибыл в Америку.
— Если верить слухам, ваши предки прибыли сюда одновременно с ним.
— Вы заметили, что между этими событиями есть связь.
— Вы — последний хранитель!
Он делает затяжку.
— Санто-Доминго стал первым местом, где поселились европейцы в Новом Свете, если не считать более древних скандинавских поселений в Северной Америке. До сих пор историки увлечены спорами, к какому именно острову Колумб подошел сначала в 1497 году. Многие до сих пор отказываются признать тот факт, что Колумб знал о плаваниях викингов в Винланд.
— Вы имеете в виду его визиты в Исландию и Гренландию в 1477 году?
— Колумб и другие мореплаватели слышали рассказы тамошних рыбаков и охотников, которые поведали им о землях, находящихся на западе. Колумб думал, что они рассказывали об Азии, а не о неизвестном континенте.
— Хорошенькое недоразумение.
— Проблема в том, что он неправильно оценил размер земного шара. Колумб уже знал, как и все мореплаватели, что земля круглая. Однако он полагался на расчеты финикийского географа Маринуса из Тюра и считал градусы более короткими, чем они есть. А главное, он использовал итальянские меры длины, так что в миле получалось 1238 вместо 1830 метров, если использовать арабские меры. При таком неправильном подсчете у Колумба получилось, что окружность Земли равна примерно 25000 километров. Расстояние от Канарских островов до Японии у него равно 3700 километрам. В действительности же между ними 20000 километров. Его критики боялись не того, что корабли провалятся в бездну на краю земли, а того, что моряки умрут от голода и жажды задолго до прибытия в Азию.
— Вот так Америка воспрепятствовала путешествию моряков прямо в объятия смерти.
— А Колумб вернулся в Европу с триумфом. В полном убеждении, что сплавал в Азию. Только во время своего третьего плавания в 1498 году он вступил на Южно-Американский континент. В Северной Америке он не был никогда. В 1504 году Колумб вернулся в Европу и спустя два года умер в Валладолиде, в Испании.
— Я читал, что недавно нашли его могилу.
— Сначала Колумба похоронили в Валладолиде, потом перенесли останки в Севилью, а еще позже перевезли через море и захоронили в соборе Санто-Доминго. В 1795 году французы перевезли его останки в Гавану, а в 1898 вернули в собор в Севилью. В 1877 году здесь, в Санто-Доминго, нашли саркофаг с надписью
— Так где же Колумб похоронен?
— Ошибались все. Он похоронен здесь. Во дворце Мьерколес.
У меня перехватило дыхание.
— Так хотели его родственники. Они договорились с королевским двором. Останки Колумба были опущены в могилу в парке дворца Мьерколес в 1569 году. А останки, которые все принимали за останки Колумба, принадлежали в действительности его сыну Диего.
— Я не вижу связи между Колумбом и хранителями.
Эстебан щелкает по сигаре, пепел тонкой пылью разлетается по полу. Ветерок колышет седую прядь волос, и он заправляет ее за ухо.
— Это длинная история, — говорит он наконец, — история, которой сотни, да нет, тысяча лет.
И он начинает рассказывать.
Эстебан Родригес складывает кончики пальцев:
— Чтобы понять историю хранителей, надо прежде всего понять сущность египетского жреца Асима. Он был знатоком многих наук и религиозных верований. Он обучал ближних — сначала в Египте, потом в Норвегии — религиозным учениям, мифологии и магии. Учил читать по звездам. Предвидеть будущее. Говорить с умершими. Писать закодированные сообщения, использовать тайные знаки. Создавать карты. Истолковывать сны. Находить в природе священные геометрические фигуры. Асим был идеальным мистиком.
Эстебан откидывает голову и закрывает глаза. Потом внезапно наклоняется вперед и начинает буравить меня взглядом, так что я вздрагиваю.
— Асим объединял в себе такие черты, которые мы на Западе считаем несоединимыми. Будучи жрецом, он поклонялся старым египетским богам. Но Амон-Ра был, видимо, очень терпимым богом, потому что Асим поклонялся также Аврааму и Моисею, Иисусу и Мухаммеду. Он был астрологом и практиковал оккультное колдовство и магию. При этом он был очень начитан, говорил на многих языках и был знаком со многими науками своего времени. Он был человеком просвещенным и умным. А посвятил он свою жизнь одной-единственной цели: охранять гробницу со священной мумией, сокровищами и текстами, которые покойный унес с собой в могилу. Этой мумии ко времени жизни Асима уже было две с половиной тысячи лет, то есть больше, чем было бы останкам Иисуса, если бы они существовали сегодня. Поэтому, когда викинги завоевали храм и захватили все, что там было, они не просто надругались над верой Асима — они лишили его самой главной цели в жизни. Асим был готов пожертвовать жизнью ради мумии. Но когда он увидел, что пришельцев не одолеть, он решил отправиться вместе с вражеской армией, тогда он смог бы оберегать святыню, со временем вернуть ее вместе с драгоценностями и ларцом со свитками обратно в Египет и поместить мумию в место вечного упокоения — в гробницу.
— Амбициозный проект!
— Амбициозный человек!
— Каким образом Олаф нашел гробницу, если она была так засекречена?
— Один взбунтовавшийся и изгнанный жрец культа Амона-Ра во времена царицы Клеопатры начертил карту, причем не только с местоположением гробницы на Ниле, но и с указанием входа в храм, а также двух внешних камер, которые скрывали внутреннюю. По-видимому, он пытался втереться в доверие к римлянам. Но римляне вряд ли поверили предателю. Мы твердо знаем, что эта карта попала в Рим вместе с мужем Клеопатры, Марком Антонием. Потом она была переправлена, скорее всего случайно, в одном комплекте с подарками королю Англии Адальстайну. Он передал ее своему воспитаннику Хакону Доброму, а затем карта перешла к юному Олафу Харальдссону.
Эстебан трет переносицу, словно его мучит головная боль. Он отводит взгляд от меня и смотрит куда-то в пространство, отчего его облик незаметно полностью меняется. Он напоминает мне теперь одного из безнадежных идиотов в психиатрической больнице, глубоко опустившегося в бездну безумия.
— Находясь у герцога Ричарда в Руане, Асим написал слезное письмо египетскому халифу. Отсюда же он послал перевод на коптский язык папирусного манускрипта из гробницы. Несколько лет спустя, уже из Норвегии, он послал халифу еще один призыв о помощи и карту, которые были спрятаны внутри керамической фигуры. Но почтовое сообщение было не очень надежным. Призывы о помощи, карта и перевод древнего манускрипта были один за другим выслежены и захвачены разведкой папы, которая контролировала всю подозрительную почту.
Из коробки с тончайшими деревянными стенками Эстебан вылавливает еще одну сигару, которую раскуривает со всеми положенными церемониями. Прежде чем продолжить рассказ, он отдыхает, прикрыв глаза и наслаждаясь сигарой.
— Пока король Олаф насаждал в Норвегии христианство огнем и мечом, Асим сидел на Селье в ожидании прибытия соотечественников. В какой-то момент он, очевидно, понял, что никакие спасители не смогут найти дорогу к ледяной пустыне на далеком севере. Тогда он придумал план, как можно не только сохранить мумию, но и переправить ее в Египет.
— Какой план?
— Он создал братство, орден хранителей. Первыми хранителями были монахи-воины из монастыря Селье, которых Асим хорошо знал, и избранные люди из окружения короля, скальды, знатоки рун и викинги, в которых еще жила вера в асов. Асим считал, что охраняемая им мумия когда-нибудь вновь воскреснет и станет богом в человеческом обличье. Христиане же ожидали второго пришествия Иисуса Христа, а также короля Олафа Святого. Воспользовавшись этим хаосом религиозных представлений, магии цифр, астрологии и священной геометрии, мудрец Асим соединил египетскую мифологию с примитивной верой норвежцев в асов и пришедшим недавно христианством. Отсюда и появление символов
Эстебан делает глубокую затяжку и пускает дым в мою сторону. Я отгоняю от себя дым рукой.
— Асиму пришлось прибегнуть к магии. В египетской мифологии и в народных традициях важным считалось строить памятники в знак почтения к богам. Мир, как вы знаете, полон святынь, расположение которых имеет магическое значение, правда, зачастую мы не понимаем его. Асим обратился к звездам и создал гороскоп, в нем он соединил священную геометрию с расположением звезд. На основе не очень совершенной карты, которая была у него в распоряжении, Асим разместил на территории Норвегии пять гробниц таким образом, чтобы, если мысленно проложить между ними линии, на местности получилась пентаграмма, повторяющая по конфигурации созвездие Близнецов, тем самым он защитил эти гробницы с помощью сверхъестественной силы. Пещера Суннивы. Нидарос. Хамар. Тёнсберг. Бьёргвин. Последователи Асима — недавно окрещенные строители нации — в течение почти ста лет выполняли задуманный мастером грандиозный план. И вот огромные сооружения были построены, и в каждом скрывалась тайная гробница. Собор в Нидаросе. Собор в Хамаре. Тёнсбергская крепость. Монастырь в Люсе.
— А деревянные церкви? Как они соотносятся с этой идеей?
— Это совсем другая история. Я расскажу об этом позже. — Эстебан подходит к ящику, вынимает потертые бумажные листки с перфорированными краями, исписанные авторучкой. — Вот рассказ самого Асима. Не очень хороший перевод.
Сердце мое трепещет, когда он протягивает мне листки.
Будь славен, Амон-Ра, всемогущий бог и властитель истины; будь славен, Осирис, властитель вечности; будь славен, Иисус, благословенный спаситель и Сын Божий; будь славен, Мухаммед, великий пророк Аллаха. Я — Асим, покорный слуга богов; главный священник храма для покорных слуг его святейшества бога солнца Амона-Ра, храма хранителей божественного пакта у стен Фив и царских гробниц. Эти строки я пишу, будучи пленником в стране страданий. Чистую правду говорю: я оказался рядом с краем света, в царстве вечного льда и холода, снега и камней, гор, которые устремляются в небо. В глубоких фьордах и непроходимых лесах господствуют страшные дикие люди, словно самые жуткие демоны царства смерти. И все же я думаю, богам доставит радость то, что я нашел новую гробницу для СВЯТОГО.
Вот, боги всех богов, мой рассказ.
Дикари прибыли на рассвете, когда дыхание Амона-Ра окрасило небо в красный цвет. Я, босой, стоял на холодной после ночи поверхности скалы и смотрел на чужеземные корабли, которые плыли по реке, — длинные красивые корабли с огромными парусами и головами страшных драконов. До самого дальнего северного мыса река была заполнена кораблями. Все новые и новые суда появлялись из-за поворота.
Я встал задолго до всех остальных. Смыл ночной пот водой из глиняного кувшина в самом прохладном уголке спального зала и поел свежих фруктов. Освежившись, я покинул храм, чтобы насладиться утром. На площадке остановился, увидев корабли. Я вопросительно посмотрел на небо. Почему меня не предупредили звезды? Почему меня не предостерегли боги? Какие чужеземные боги охраняли дикарей и помогали им? Они не могли быть более могущественны, чем мои. Амон-Ра. Маахес. Менту. Сехмет. Нейт. Почему они закрыли глаза и отвернулись от меня?
Эти дикари передвигались бесшумно, как кобры. Самые хитрые, самые опасные звери всегда бесшумны. Ты услышишь крокодила только тогда, когда он вонзит в тебя зубы, а змею — когда ее яд парализует тебя. С беспокойством я следил взглядом за кораблями. Они были гораздо быстроходнее наших речных судов. Как же сумели они пройти мимо крепостей и таможенных постов? Они явно были непобедимыми. Я понадеялся, что они поплывут дальше, в Карнак, или Долину царей, или куда-нибудь еще дальше на юг, в Сунет или Абу-Симбел. Но надежда исчезла, когда первые корабли спустили паруса и направились к берегу. Ряды длинных весел появились по бортам и стали двигаться в такт. Ни единого звука. Ни единого крика. Ни одного боевого клича. Только тишина. Демонические головы драконов надвигались на меня. Я вбежал в храм и послал священника Фенуку предупредить стражей в храме и людей в деревне. После этого я вновь поспешил на площадку. Внизу, у берега реки, дикари начали высадку. О могущественный Анубис, их было так много, тысячи и тысячи, все великаны; крупные, высокие, мускулистые мужчины с длинными неопрятными волосами, бородатые и усатые. У каждого меч, топор, пика и разукрашенный щит.
Всей армией, так что задрожала земля, они стали выпрыгивать на берег и подниматься вверх по склону, приближаясь к храму. Возглавлял армию чужеземцев высокий мускулистый юноша. Я не пошевелился. Я гордо стоял, высоко держа голову, сложив руки. Вот теперь мне на помощь должны прийти мои боги. Теперь вечные властители Египта должны принять на себя охрану СВЯТОГО. Юноша остановился в нескольких шагах от меня. Лицо его было широким, бледным, с легким румянцем, волосы каштановые, спутанные. Голубые глаза сверкали, как сапфиры на набирающем силу солнце. Тут наконец я понял, кто они. Из записок дипломата ибн Фадлана о его путешествии почти сто лет тому назад по реке Волге я прочитал о бесстрашных варварах, их называли «ар-русы». В своей географической книге аль-Джакаби говорит о дикарях, которые добрались до Севильи по великой реке Кордове. Это аль-Магус — огнепоклонники.
— Прочь! — громовым голосом сказал я и протянул руки к небу. — Вернитесь назад! Могущественные боги охраняют этот храм.
В Книге мертвых говорится о часе гнева. И вот час гнева настал. Юноша продолжал смотреть на меня. Когда он сделал шаг вперед, чтобы нанести удар, я стал готовиться к встрече со своими предками. Мои боги изменили мне. Но в момент гнева боги шепнули мне в ухо. Смерть — не героический поступок. Смерть — бегство от моего священного деяния. Если я умру, я не смогу служить СВЯТОМУ. Я должен подчиниться. Дело моей жизни состоит в том, чтобы охранять СВЯТОГО и все его сокровища. И поэтому, о могущественный Амон-Ра, я пал на колени здесь, на священной дороге, и поднял глаза вверх, чтобы встретиться со взглядом юноши. Поэтому, о великий Осирис, я приложил лоб и ладони к земле, чтобы обозначить подчинение. В знак покорной жертвы, священный лев Сехмет, я покорился вере нецивилизованных дикарей, прибывших с края света. Но страха, о священные боги, я не испытывал.
Юноша сохранил мне жизнь. Двое его воинов потащили меня к самому большому кораблю и привязали там к мачте.
Варвары были беспощадны. На площадке у входа в храм Амона-Ра собрались священники, вооруженная охрана и большая группа ремесленников с лопатами, мотыгами и топорами. Некоторые смело вошли в храм, чтобы защищать тайный вход в гробницу за алтарем. Другие вытащили оружие и отправились вниз, к кораблям на реке. Крепко привязанный к мачте, я беспомощно наблюдал, как дикари на куски разрубали тех, кто оказывал сопротивление. Один за другим пали наши мужественные защитники от ударов мечей и топоров варваров. Против этой стаи безбожников не помогала ни одна тактика, ни одно построение из тех, что мы тренировали на площади перед храмом. Бесполезны были выпады и движения рук, которые мы отрабатывали день за днем, чтобы удар меча давал максимальный результат; все пришлось отринуть при встрече с этими дикарями, которые наваливались всей мощью на своих противников, не оставляя врагу ни малейшего шанса. Битва была недолгой. Кровь моих воинов смешалась с песком и пылью. Миллионы мух налетели на лужи засыхающей крови и открытые раны умерших. Солнце пекло. Гнев Амона-Ра был бесконечен.
Когда дикари вынесли из храма саркофаг со СВЯТЫМ, я заплакал. Даже мои недостойные глаза никогда не видели сокрытого в самой дальней камере гроба, сделанного из кипариса. Четверо варваров спустились с гробом к реке, принесли на корабль и закрыли многими слоями мешковины, соломы и конопли, потом запаковали в тот материал, которым они чинили паруса. Под конец они обвязали все это канатами и опустили под палубу в трюм. От такого святотатства глаза мои наполнились слезами, а душа — скорбью. Варвары не тронули кувшины с мумифицированными внутренними органами СВЯТОГО, но зато украли все, что смогли унести из золота и драгоценностей, прекрасные фигуры, статую Анубиса, золотые шкатулки, золотые статуэтки, амулеты, украшения в виде скарабеев, магические фигурки, две модели кораблей и другие предметы, которые предназначались для СВЯТОГО в его загробной жижи. К великому ужасу, я успел заметить и запечатанный ларец со СВЯЩЕННЫМИ ПИСЬМЕНАМИ. Даже его они не оставили в покое.
Я оставался привязанным к мачте на большом корабле юноши с голубыми глазами вплоть до момента, когда мы вышли из Нила в открытое море. От башни Александрийского маяка мы поплыли на запад, туда, где солнце укладывается на ночь спать.
Для меня наступило ужасное время. Святой Осирис, ну как же от них воняет! Как от зверей — да, как от зараженных свиней и больных чумой горных барсуков! Они отравляют воздух вонью своего тела; бьющий запах жуткого пота, извержений из желудка, газов из кишечника, потеющих ног и немытых гениталий; их одежда исторгает запахи старой мочи и кала, пота, крови и гниющего мяса их жертв. Именно так описывал их ибн Фадлан: они грязны и равнодушны к исходящим от них запахам. Но у них есть и достоинства: они люди гордые и высоко ставящие честь, любят своих родичей и свое имущество. Двести лет они плавают по морям и рекам, грабят и нападают. Я понимаю, почему жители побережья их боятся. Они быстрые и беспощадные. Противник еще не собрал войско, а они уже успели высадиться на берег и опять исчезнуть — с украденным добром, женщинами и рабами. Их плоскодонные корабли имеют мелкую осадку, поэтому они могут подплывать к самому берегу. Их боевой дух не имеет границ. Они как жаждущие крови львы. Хитрые и находчивые. В битве бесстрашные, твердые и жестокие. С любым врагом сражаются яростно. Даже получив смертельную рану и лишившись руки или ноги, они продолжают сражаться. Мужественные воины, которые умирают во время битвы, в сопровождении валькирий попадают в рай, который они называют Валхалла, где погибшие в бою воины могут сражаться, трапезничать и бражничать в вековечные времена. А в конце наступит Рагнарок.
От рабов, которые приносили мне еду, я узнал много слов. Другие слова я вылавливал из разговоров, которые воины вели между собой. Я легко усваиваю языки. Когда мне было восемь лет, я владел языками шести стран, которые окружают Египет. В двадцать я говорил на двенадцати языках. У некоторых людей красивый голос, и они хорошо поют. Я родился со способностями к языкам.
Мы дни и недели тратили на то, чтобы плыть на запад, потом на север. В воздухе появилась прохлада. Вскоре меня освободили и разрешили свободно ходить по кораблю.
Эти дикари нападали на деревни, расположенные на побережье. Они грабили, жгли и убивали. В первый раз плавание закончилось в городе в глубине суши у реки, которая извивалась, как змея на песке, в точности как Нил. Оружие не вынималось. Они прибыли к друзьям. Город назывался Руан. Их хозяином был властитель, которого они звали герцог. У герцога мы пробыли всю холодную зиму. Отсюда я послал халифу письмо и копию СВЯЩЕННЫХ ПИСЬМЁН. Весной мы поплыли дальше через море к другой стране на западе. Здесь мы пробыли еще какое-то время.
Осенью мы отправились на край земли, в ужасные холода царства смерти. Из царства солнца с плодородных берегов Нила меня забросило на скудные каменные берега снежной страны. Мы покинули земли, благословленные Амоном-Ра, оставили позади горячее дыхание Осириса и подчинились богам варваров. О боги отцов, дайте мне силу! Когда я был ребенком и ночные кошмары открывали мне ворота царства смерти, то именно такой ландшафт — холодный, скудный и дикий — возникал передо мной под завесой тумана смерти. День за днем мы плыли вдоль грандиозных берегов страны, которую они называли «Норвегр», то есть «Северный путь». Скалы поднимались к небу и исчезали в облаках. Рваные скалы на островах и торчащие из воды шхеры окаймляли морские берега.
Однажды ближе к вечеру корабль подошел к острову — самому дальнему из группы островов. Я держался за поручни и смотрел на высокую округлую скалу на острове. Я узнал запах, который был мне знаком: земли и болот, леса и скал, травы и мха. Я вдыхал забытые запахи; они чем-то напоминали мою давнюю родину, когда Нил уходил с затопленных наводнением берегов.
Здесь наши небольшие суда причалили к двум бревнам, зафиксированным огромными камнями. Маленькая деревянная церковь была поставлена вплотную у крутого склона скалы. Пока король и епископы ходили молиться своему богу, мы с викингом, которого зовут Бард, поднялись вверх по склону. Высоко в скале, в месте, недоступном и невидимом снизу, был вход в огромный грот.
Спасибо, о могущественный Амон-Ра, что ты привел нас сюда.
Я никогда больше не уезжал из монастыря, который мы построили на острове в стране, где полумесяц на небе стоит, а не лежит.
В своем письме священникам в Египте я описывал свое долгое путешествие на север. Я рассказал, где я спрятал СВЯТОГО. Текст, написанный на коже животного, был запечатан печатью и в свернутом виде вложен в стеклянный сосуд, который был спрятан внутри керамической фигуры Анубиса, властителя подземного царства и бога бальзамирования. Двум верным мне монахам-воинам я дал золото из гробницы СВЯТОГО и послал их в ближайший из местных центров торговли, где они должны были договориться с кем-нибудь и совершить долгое путешествие на юг, вплоть до самого Египта, и доставить туда статуэтку Анубиса, в которой было спрятано сообщение. Не знаю, добрались ли они. Я их больше никогда не видел.
При них было стихотворение, которое мои соотечественники должны показать, когда приедут забирать СВЯТОГО, и которое ХРАНИТЕЛИ узнают. Только посвященные в Египте могут использовать слова из Книги мертвых. Люди, имеющие «Ключ», покажут его ХРАНИТЕЛЯМ в гробнице СВЯТОГО:
В это же время я дал людям задание устроить в скале гробницу. Скала была гораздо прочнее, чем в Египте, но, к счастью, грот уже имел форму зала. Работа продолжалась много лет. Подобно тому как это было в Египте, я велел сделать внутренний погребальный зал, а в середине его — каменный пьедестал, на котором покоился саркофаг СВЯТОГО. В соседней пещере я разместил все сокровища, которые король Олаф предоставил в мое распоряжение. Около стены в зале я велел подготовить еще один пьедестал для моего собственного гроба на случай, если я попаду в загробный мир раньше, чем наступит час освобождения. Вместе с пятью самыми талантливыми помощниками я расписал стены грота картинами и древними иероглифами, рисунками и рунами. Мы воздвигли внутреннюю стену с арочным порталом, который будет замурован и запечатан в тот день, когда последнее тело будет доставлено в окончательное место упокоения среди святынь пентаграммы. После этого и стена, и портал будут прикрыты многими тоннами камней, так что камни будут восприниматься как пол грота.
Холодное солнце ходило по небу. Здесь, на монастырском острове, мы мало обращали внимания на бурные события в жизни короля Олафа. Зимы были холодные. Мороз, как острый нож, врезался в тело. Я так никогда и не привык к беспощадным холодам снежной страны. В свободное время я переписывал священные тексты и переводил их на коптский язык. Дни проходили в преподавании, рисовании карт, глубоких раздумьях и соблюдении ритуалов. Где-то далеко в своей варварской стране король Олаф сражался за то, чтобы повернуть соотечественников к новому богу. Я теперь понял, кем был Олаф. Он воистину был святой человек. Король Олаф был вернувшимся на землю Иисусом. В облике Олафа Христос снова пришел через тысячу лет, чтобы основать Царство Божие на земле.
Когда до меня дошло сообщение о гибели короля Олафа в битве при Стиклестаде, я послал десять монахов тайно доставить сюда тело умершего. В Тингведлире захоронили гроб, в который было положено тело человека, внешне похожего на короля. На небольшом судне тело короля было привезено из Нидароса на Селье. Здесь я показал монахам, как египтяне бальзамируют и хоронят умерших. В окружении монахов я забальзамировал тело Олафа и попросил их сделать то же самое со мной, чтобы и я тоже мог встретиться с моими богами, когда покину этот мир. Мы возвели в погребальном зале еще один пьедестал, теперь король мог покоиться в красивом гробу рядом со СВЯТЫМ. И через тысячу лет они одновременно восстанут из мертвых.
Когда Олаф лежал в гробу, я собрал тридцать трех самых богобоязненных воинов, монахов, епископов и скальдов из окружения короля. И призвал их создать тайный орден ХРАНИТЕЛЕЙ. Ценой своей жизни они должны будут охранять СВЯТОГО, его писания и сокровища и тайну о месте его погребения. Каждый ХРАНИТЕЛЬ должен будет взять на себя обязательство найти достойного преемника, чтобы этот круговорот продолжался вечно. Я предложил им общаться друг с другом при помощи кодов, так чтобы ни один непосвященный не смог прочитать сообщение. На магической карте Южной Норвегии я изобразил священный символ и объяснил, что форма пентаграммы угодна богам. Все подчиняется гармонии пентаграммы, ее защищает божественная сила.
И еще я сказал ХРАНИТЕЛЯМ: в течение ближайших сотен лет надо построить четыре великие святыни. Под каждой из них они должны в глубочайшей тайне заложить гробницу. Тела тех, для кого построят гробницы, будут покоиться здесь, на острове, пока не закончится сооружение усыпальниц. Все вместе эти пять гробниц образуют священное единство в форме пентаграммы. На нашем острове самая важная из всех уже сооружена. Здесь будут покоиться король Олаф и СВЯТОЙ. В Тронхейме надо построить собор над могилой епископа Гримхьеля. В Хамаре соорудить собор над могилой епископа Бернхарда. В Тёнсберге построить крепость над могилой епископа Сигурда. А под Бьёргвином основать монастырь над гробницей епископа Рудольфа.
Эти слова посвящены тебе, великий Амон-Ра, тебе, Яхве, и тебе, Аллах!
Под сильным впечатлением от чтения рассказа Асима о событиях тысячелетней данности я протягиваю перевод Эстебану.
— Моя сестра перевела текст, как могла, в восьмидесятые годы, — говорит он.
— Она знает коптский язык?
— Беатрис знает много странных вещей.
— У меня все еще есть вопросы.
— Ничего удивительного.
— Я не понимаю, например, откуда лояльность, которую Асим выказал по отношению к королю Олафу. Он ведь не сбежал. Не выступил против короля, который, что ни говори, похитил его и разграбил гробницу. Напротив, создается впечатление, что Асим начал относиться к королю как к богу.
Эстебан кладет руки перед собой на стол.
— С Асимом что-то произошло. Может быть, по пути в Норвегию, может быть, в Руане, может быть, в монастыре на Селье. Судя по всему, король Олаф затронул в нем какие-то религиозные чувства. Факт остается фактом, Асим стал смотреть на короля как на пророка. Человека, который общается с богами. Не забудьте, Асим был магом, который видел связь между числами. Это было через тысячу лет после жизни Христа. Асим со временем заставил себя поверить, что король Олаф не просто пророк, а вернувшийся на землю Иисус Христос. А отсюда только один шаг до его следующего пророчества: и мумия СВЯТОГО, и Олаф воскреснут еще через тысячу лет, объединившись в мощном религиозном союзе.
— Он на самом деле в это верил?
— А когда религии были рациональными? Религии говорят о мечтах и устремлениях. В вере человек ищет тот смысл, которого нет в реальной действительности. Секта Асима хотела объединить все верования. Они хотели собрать все религии в одну. Всё в одном, провозглашал Асим, мы только по-разному истолковываем одни и те же истины. Для Асима было совершенно естественным мумифицировать Олафа и устроить его погребение вместе с мумией, которой несколько тысяч лет. Таким было его отношение к богам.
— Асим не был пленником. Разве он не мог вернуться в Египет вместе с мумией?
Эстебан несколько раз качает головой, потом отвечает:
— Теоретически он мог убежать с Селье. Но как? Совершить безопасное путешествие из Норвегии до самого Египта — вместе с сокровищем — было трудно. На суше ему встретились бы разбойники, местные власти, таможенные кордоны, обезумевшие князья и кровожадные помещики. А плюс к тому очень большое количество ведьм и троллей. Ему пришлось бы преодолевать огромные пространства, переправляться через реки и подниматься на высокие горы.
— А на море…
— …ему потребовался бы внушительный флот викингов, чтобы защищаться от пиратов, грабителей, таможенников и армад враждебных государств. — На лице Эстебана появилось подобие улыбки. — Но я думаю, что самым главным было предсказание, которое Асим нашел у звезд. Астрологическое предсказание того, что СВЯТОЙ и король Олаф одновременно воскреснут в Египте через тысячу лет.
Хотя сам я не верю ни в астрологию, ни в гадания, предсказание Асима наполняет меня странным чувством. Как будто я увидел в зеркале отражение того, кого нет.
— И вот прошла эта тысяча лет.
Эстебан ушел, чтобы сделать несколько срочных звонков. В его отсутствие я слушаю звуки парка и размышляю о загадочном Асиме. Огромный жук, размером с игрушечный автомобильчик, с шумом ползет по плиткам пола на террасе. Истеричная птица пролетает мимо меня. После возвращения Эстебана мы продолжаем говорить о хранителях. Эстебан знает больше, чем написано в истории Асима. Его библиотека явно обладает богатейшим собранием писем и документов, оставшихся от предков.
— Новых членов в братство отбирали очень тщательно, — говорит он. — Соблюдение тайны, лояльность, честное отношение к делу, уважение к древним норвежским идеалам сплотили братство хранителей. Но Асим был умен. Среди хранителей только единицы знали всю правду о великой тайне. Точно так же в разведке или криминальной банде каждый знает ровно столько, сколько он
— А коды?
— Коды были необходимы, чтобы обращаться к другим членам братства и хранителям следующих поколений. Каждый раз, когда мумию или какие-то сокровища переносили из деревянной церкви или гробницы, хранители оставляли сообщение, где они теперь находятся. Закодированное сообщение говорило, кто принял на себя ответственность за охрану. А код не мог расшифровать никто, кроме самих хранителей.
— Таким образом, коды существовали для внутреннего общения между хранителями?
— Пожалуй, можно сказать и так. Допустим, какой-то хранитель внезапно умер. Если бы он не оставил сообщение другим, входящим в эту цепочку, могла произойти катастрофа. Только
— А как же хранители узнавали о кодах предшественников?
— Да так же, как и вы: они искали. Но в отличие от вас хранители в точности знали, что они ищут и где они ищут. Это было частью тайн братства. Коды, сообщения, инструкции, указания и подсказки выкладывались в тех местах, где хранители были обучены искать. Хранители оставляли указания — закодированными руническими текстами и шифрованными формулировками — другим хранителям: своим современникам и следующим поколениям хранителей. Хранители церкви Урнес, например, знали, что мумия и сокровища были перевезены из их церкви в Флесберг около 1180 года. Но они не могли знать, что в дальнейшем произошло разделение — что-то увезли из Норвегии, а что-то переправили в церковь Гарму в Ломе. Допустим, дело было так. Глава братства в 1250 году знал, что война или болезни уничтожили почти всех хранителей, и дал хранителю из Урнеса распоряжение перевезти охраняемое в безопасное место. Хранитель из Урнеса, вероятно, не знал, где находится святыня, но хранитель, который его завербовал, должен был объяснить ему, что указание содержится на дощечке с рунической надписью в одной из колонн. Закодированная надпись рассказала ему, что надо отправиться во Флесберг. Слово «металлический» было указанием, что надо посмотреть на колокол, на котором он найдет тайные руны. В отличие от большинства людей он эти тайные руны умел читать. Помните текст на колоколе?
— Что-то вроде ребусного марафона через столетия…
— Ребусный марафон для посвященных. Каждый хранитель вербовал себе преемника. Объяснял ему, где находятся скрытые коды, как их расшифровывать. Так вот и получалось, что для большинства людей коды были непонятны, но хранитель не только мог найти текст, но и расшифровать его. Именно так новые поколения хранителей могли наблюдать за передвижением мумии и сокровищ из одной церкви в другую, из одного укрытия в другое.
— Что сделали бы хранители, если бы египетские священники приехали к Асиму?
— Хранители знали, что посвященные Асима имели ключ. Стихотворение. Молитву из египетской Книги мертвых, взятую со стены гробницы Тутанхамона:
— Это текст из «Кодекса Снорри»…
— Ключ не был использован. Египтяне не прибыли. Зато прибыли посланцы Ватикана.
— Они опоздали.
— Совершенно справедливо. Ватикан свалил в кучу конфискованные манускрипты и карты и не стал в них разбираться. Прошло сто лет, и только тогда в Ватикане занялись их чтением. В 1129 году кардинал Бенедиктус Секундус направил рыцаря Клеменса де Фиески в Норвегию на поиски упоминаемой в манускриптах святыни. В 1152 году посланец папы Николас Брейкспир, который вскоре сам стал папой, чуть было не нашел гробницу в том Хамаре, где сам был епископом. В 1180 году папа Александр III направил еще одну группу. Через десять лет в Норвегии обосновались иоанниты, король Сверре Сигурдссон даровал им монастырь Варне. В 1230 году папа Григорий IX предпринял еще одну попытку.
— А как хранители узнали, что Ватикан напал на след грота на Селье?
— Они получили предостережение. Ватикан не сумел скрыть, что через Европу идет большая группа вооруженных лиц, сопровождаемая разведчиками и шпионами. Когда предостережение дошло, хранители поняли, что необходимо сменить место, во всяком случае на время.
— И это несмотря на то, что гробница на Селье была священной?
— Асим оставил много указаний, предусматривающих всевозможные случайности. Хранители знали, что делать. На основании астрологических предсказаний Асим решил, что, если возникнет опасность, мумию надо отправить в священный путь в соответствии с магическим числом 50.
— Что магического в числе 50?
— В Библии оно представляет собой число юбилея. В юбилей, или юбилейный год все грешники получали прощение, рабы и пленники отпускались на свободу, долги аннулировались. Хранители преданно следовали заветам Асима. Поэтому, узнав о приближении посланцев Ватикана, они расширили деревянную церковь Урнес — которую начали строить по распоряжению Асима — за счет тайной гробницы под полом. Церковь была построена ровно через сто лет после смерти Олафа. Через пятьдесят лет хранители перенесли мумию во Флесберг. И так далее.
— Ватикан ничего не узнал?
— В ситуации с деревянными церквами они не смогли разобраться. О гробнице в гроте тоже не узнали. Клеменс де Фиески пользовался не очень точной картой Асима и оказался у грота Доллстейн. Следующая экспедиция, посланная папой, правда, добралась до грота Суннивы на острове Селье. Но усыпальница была спрятана так хорошо, что они ее не нашли. Все шло в соответствии с детальным планом Асима вплоть до 1239 года. И тогда хранителей охватила паника. Король биркебейнеров Хакон Хаконссон подошел слишком близко к раскрытию тайны, и они переправили самое важное в другую страну.
— Самое важное?
— Золотую раку с мумией и шесть кувшинов с папирусными манускриптами.
— В Исландию…
— За два года до этого ярл Скуле завербовал в хранители Снорри Стурлусона. Снорри взял гроб и священный манускрипт с собой в Исландию. Одновременно он взял и пергаменты норвежских королей.
— Таким образом, кодекс, на который наткнулся преподобный Магнус в Рейкхольте, являл собой не что иное, как сообщение Снорри, адресованное будущим хранителям, его преемникам?
— Если точно, то Тордуру Хитроумному. Пергаментный кодекс состоял из написанных собственноручно Снорри подсказок, кодов и карт, которые он принял у хранителей в Норвегии.
— Собрание пергаментов давало при помощи кодов и карт информацию о тайниках, которые находились в Норвегии и Исландии. Вы сказали, что король Хакон Хаконссон чуть не обнаружил мумию и манускрипт?
— Когда кто-то рассказал об этой тайне королю Хакону, король натравил участника заговора Гиссура Торвальдссона на Снорри, чтобы узнать у него правду. Снорри ничего не сказал. И был убит.
— И хранителем стал Тордур Хитроумный.
— Снорри сам назначил Тордура Хитроумного хранителем. Хакон вызвал Тордура в Норвегию, чтобы выпытать у него все. Король устроил бешеную охоту за этими сокровищами. Свою дочь Кристину он выдал замуж за брата короля Кастилии и послал дипломатов к султану Туниса — и все это только потому, что надеялся получить доступ к сокровищам.
— Гроты… Деревянные церкви… Коды… Голова кругом идет.
— У вас. У нас. В наши дни. Но не забудьте, что перед вами лишь отдельные ниточки. Вы не знаете, как все это происходило в хронологической последовательности. Вы вырывали из прошлого отдельные куски, связанные, но не следующие один за другим. Например, копия манускрипта, которую вы нашли в Тингведлире, была спрятана там Снорри спустя двести с лишним лет после того, как ее сделал Асим. Деревянные церкви строились значительно позже возникновения гробницы на Селье.
— Вам известно, почему Снорри разделил сокровища на две части?
— Явно для того, чтобы лучше их сохранить. Он устроил погребальную камеру под своей усадьбой в Рейкхольте и поместил туда папирусные манускрипты и мумию. Сделанный Асимом перевод манускрипта был спрятан в пещере в Тингведлире.
— А остальные сокровища продолжали оставаться в деревянных церквах?
— В этот момент у хранителей был разброд и шатания. Части первоначального сокровища были разбросаны по миру. Но работу над четырьмя деревянными церквами хранители продолжали. Так же как и святыни пентаграммы, деревянные церкви образовывали в своем единстве священную схему. Египетский
Грот на острове Селье некоторое время пустовал. Но около 1250 года сокровища были частично возвращены туда. Последняя путеводная нить — уловка с двумя фигурами святого Лаврентия в Рингебу и Боргунне — была завершением норвежской части операции прикрытия. Мумия и тексты — самое важное среди сокровищ — больше не были под контролем норвежцев.
— Не очень легко следить за всеми этими поворотами.
— Как раз чрезвычайная сложность операции прикрытия и привела к тому, что сокровища не попали в руки Ватикана.
— А потом мумию перевезли из Исландии в Гренландию, когда в Норвегию пришла чума.
— Совершенно правильно. Спустя сто лет пребывания святыни в Гренландии Ватикан снова напал на ее след. В 1447 году в южную часть острова прибыла папская экспедиция, хранители были предупреждены, пятьдесят мужчин и женщин на двух кораблях пустились в бегство. Остальная часть гренландской колонии была форменным образом уничтожена.
— Хранители поплыли в Винланд?
— На протяжении следующих пятидесяти лет колония скандинавских хранителей основала в Винланде пять поселений. Они двигались все дальше и дальше на юг. После них оставались камни с руническими надписями, длинные дома и каменные башни.
— А почему же они не вернулись в Норвегию или Исландию?
— Потому что приняли решение отвезти мумию назад в Египет. Со времен походов викингов они знали о ветрах, которые могли бы привести их на восток из тех мест, которые мы сегодня знаем как Флориду и Карибский бассейн, через Азорские острова в Европу и в Средиземное море. Поэтому они передвигались все дальше на юг в ожидании ветров, которые доставят их домой. Добравшись до Карибского моря, они вступили в контакт с аборигенами, поведавшими им о белых мореплавателях, которые появились на южных островах. Хранители, чьи корабли были такими старыми и ветхими, что вряд ли смогли бы выдержать плавание по Атлантике в штормовую погоду, понадеялись, что теперь вернутся в Европу с европейцами. Как раз здесь, в Санто-Доминго, они встретились с Бартоломео Колумбом. Отсюда они послали зашифрованное сообщение архиепископу Нидаросскому. Есть информация, будто вы нашли это письмо в Вашингтоне.
Я не отвечаю, и Эстебан продолжает:
— Архиепископ Эрик Валькендорф сам был хранителем в ордене, который к этому моменту стал малочисленным, и не очень хорошо понимал, что же такое он охраняет. Однако Валькендорф установил, что прошло ровно пятьсот лет после событий в Египте и оставалось ровно пятьсот лет до исполнения пророчества Асима — воскрешения мумии. И снова магия цифр. — Эстебан засмеялся. — Мои коллеги по мужскому клубу любят преувеличивать. Из чисел всегда можно сделать то, что тебе надо. Я думаю, что Бартоломео просто развлекался, копируя три знака в случайной последовательности. Даже если существует «Библия Сатаны», она ничего общего не имеет со всем этим.
— Что произошло с хранителями после встречи с открывателями Америки? Они вернулись в Европу?
— Кое-кто вернулся. Другие остались и занялись поисками сокровищ в Центральной Америке. Они наткнулись на невероятные богатства, золото и все такое, что было использовано для строительства дворца Мьерколес, а также заложило основу благосостояния моего рода.
— А мумия?
Он качает головой:
— Грустная история. Она исчезла в конце XVII века. Строго говоря, она рассыпалась. В это время уже никто особенно не хранил верность заветам Асима. Хранители привольно жили здесь во дворце.
— Мумия рассыпалась?
— Сохранились лишь фрагменты мумии да пыль в кувшине. Это все.
От разочарования глаза мои становятся влажными.
— Совершенно очевидно, что повлияли климатические условия. Из сухого жаркого климата в Египте попасть в холодный влажный воздух Норвегии. Море. Соленый воздух. Перевозки. Мумия не выдержала всего этого.
— А папирусные манускрипты?
— Некоторые из них до сих пор в нашем распоряжении. Несколько штук были преподнесены в дар Ватикану. Остальные в нашей библиотеке. Но в них нет ничего особенного. Они интересны только для исследователей. Фрагменты копий Библии, сделанных в V и VI веках, описания жизни в Египте, молитвы. Всякое такое. Я еще раз задам вам все тот же вопрос. Вы отдадите мне исландский манускрипт?
Я молчу.
— Он должен храниться здесь, во дворце. Вместе с другими документами.
— У меня его нет.
— А у кого он?
— Этот манускрипт — исторический артефакт, — говорю я уклончиво. — Отдавать его — преступление.
— Но манускрипт… — начинает он и обрывает себя. — Вы мне не доверяете? Вы не хотите завершить проект Асима?
— Проект Асима состоял в охране мумии. Мумии больше нет.
— Может быть, физически нет…
— Хранители не справились со своей задачей, — обрываю я его.
— Вы это знаете, ведь так, — говорит он немного погодя, — что вы могли бы стать одним из нас. Хранителем! В вас есть для этого данные! Именно таких людей, как вы, Асим, король Олаф и Бард собирали вокруг себя. Настойчивых. Бесстрашных. Преданных своим идеалам.
— Так он еще существует? Это вы хотите сказать? Орден хранителей существует и по сей день?
Его взгляд обращен внутрь, ко всему, что было когда-то.
— Теперь мы охраняем только воспоминания и тени прошлого.
Двое слуг в ливреях стучатся в дверь. В это время огромные напольные часы, стоящие в коридоре, бьют восемь раз. Медленно переступая, я в сопровождении двух «пингвинов» следую по коврам коридоров в лабиринтах дворца Мьерколес. Каждое движение моих костылей — это шаг в глубь истории.
В столовой меня ожидают Эстебан Родригес и члены семьи, сидящие под люстрой, свет которой на некотором расстоянии вполне можно принять за северное сияние. София, супруга Эстебана, пожимает мне руку с улыбкой, которая, однако, не затронула ее глаз. Черноволосая красавица со взглядом, который невольно наводит на мысли о жрицах инков, когда они готовятся вырвать сердце из груди жертвы. Талантливые хирурги заключили ее лицо и тело в клетку прошлого, из которой ей уже никогда не выбраться. Сын Хавьер — загорелый плейбой с веселыми глазами и улыбкой, демонстрирующей белые зубы. Значительную часть года он живет в Бель-Эр и Сан-Тропе и все время выглядит так, будто только что вернулся с развеселого праздника с большим количеством бесплатного кокаина и девушек. Грасиэла унаследовала от матери неприступность и золотую красоту. Ей столько лет, сколько мне, но, как и ее мать, она выглядит намного моложе. Рукопожатие слабое, она тут же отдергивает руку, как будто ей противно дотрагиваться до меня.
Затем я здороваюсь с сестрой Эстебана.
Беатрис под шестьдесят, но во взгляде ощущается горячий блеск — характерная черта сильных красивых взрослых женщин, в которых прячется шаловливая юная дева. Каштановые волосы вьются и спускаются далеко вниз по спине. В носу сверкает крохотный пирсинг. Бриллиант. Фигура и формы свидетельствуют о том, что она проводит долгие мучительные часы в тренажерном зале. Она жмет мне руку очень крепко, не глядя в глаза.
— Значит, это вы нашли ларец Святых Тайн?
Рука ее теплая, даже горячая, и в этом пожатии я ощущаю всю страстность ее натуры.
— Строго говоря, я только охранял ларец.
Когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что она прочла мои мысли. Я краснею, и мы все усаживаемся вокруг стола, такого длинного, что сюда можно было пригласить целый парламент.
Пока официанты, группа за группой, разносят экзотические
Более двух часов мы сидим за столом и беседуем. Я чувствую себя чужим. Все остальные едят фирменные карибские блюда вроде
После обеда мужчины пьют коньяк и курят сигары, а женщины, стоя в соседней комнате, маленькими глоточками пьют портвейн. Потом мы собираемся в зале, который они называют фойе. В 22:00 Эстебан и София благодарят всех. После ухода родителей даже Грасиэла оттаивает. И я впервые слышу ее смех. Но через пятнадцать — двадцать минут Хавьер и Грасиэла тоже желают нам спокойной ночи и уходят.
Тишина. Только мы с Беатрис стоим у стеклянных дверей и смотрим на парк. Щекочет сознание того, что я с ней наедине, что, чисто теоретически, я могу подойти к ней, притянуть к себе, крепко обнять и почувствовать прикосновение ее тела.
— Может, пойдем глотнем свежего воздуха? — предлагает она, переходя на «ты» и бросая на меня взгляд, значение которого я не могу расшифровать. Видимо, она опять прочла мои мысли. Мне становится стыдно. Засмеявшись, она берет меня под руку и выводит на террасу. Мне хочется ее поцеловать, но странные поступки совсем не для меня. Мы усаживаемся в глубокие мягкие кресла. Между деревьями мерцают огни Санто-Доминго, напоминая далекую галактику. Слабо звучат звуки большого города. В парке любовные крики птиц, лягушек, сверчков и мелких зверьков.
— Ты мне поверишь, если я скажу, что когда-то была хиппи?
Я пытаюсь поднять бровь, но с мимикой у меня проблемы, поэтому это движение больше похоже на попытку отогнать муху.
— Я три года, начиная с 1966-го, жила в Сан-Франциско. В Хейт-Эшбери.
Голос окрашен солнцем и теплом, которые идут из глубины, куда для чужаков доступ закрыт.
— Возможно, это было моим протестом против всего, — она делает широкий жест, — вот этого?
— Бедная богатая девочка? — говорю я более язвительно, чем задумал.
Ее улыбка превращается во что-то холодное и злое, видимо, я жестоко оскорбил ее. Но затем лицо Беатрис меняется и снова становится теплым и нежным.
— Я росла принцессой в королевской семье, у которой нет королевства и народа. Мой отец был алкоголиком, мама окружена любовниками, мой старший брат Эстебан… Ну да ладно…
Она смотрит на небо. Мы оба видим мигающие огни пролетающего самолета.
— Знаешь, Бьорн, моя семья никогда не была частью этих людей или этой культуры. Дворец Мьерколес мог быть расположен в Гайд-парке в Лондоне, или в Центральном парке на Манхэттене, или в Бомбее, или в Токио. И мы жили бы там так же изолированно и удаленно от мира, как и здесь.
Сам я вырос в выкрашенном в белый цвет «вороньем гнезде» в тихом переулке района Грефсен в Осло. Но я понимаю, о чем она говорит.
— Многие завидуют нашему богатству.
— Охотно верю.
— Но тут совершенно нечему завидовать. Наша жизнь не столь уж прекрасна.
— Богатые люди всегда так говорят.
— Звучит пресыщенно. Но это правда. Богатство что-то делает с тобой. И это «что-то» довольно плохое.
Она проводит рукой по волосам. В темноте ее гладкая кожа отливает золотом. Я не в состоянии осознать, что ей на двадцать лет больше, чем мне. У нее вид взбалмошного эльфа, у которого нет возраста.
— Все, что связано с хиппи, как ни парадоксально это звучит, было для меня спасением. Если бы не бунт, я погибла бы. Мне нужно было измениться, чтобы потом стать самой собой. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Думаю, что понимаю.
— Моя семья долго ничего не знала. Все думали, что я живу тихо и уединенно в интернате.
— А как им стало известно?
— Я попала в больницу. Передозировка. Врачи думали, что я не выживу. Директор вызвал мать и отца в Сан-Франциско. И как ты думаешь, что случилось? Этот пьяница и эта дама полусвета лишили меня наследства. Абсолютное лицемерие! Я оказалась недостойной. Все получил Эстебан. Именно
Пристально глядя мне в глаза, она переводит дыхание, чтобы сказать что-то очень важное, но вдруг обрывает себя и смотрит в сторону. Когда она продолжает, то говорит совершенно не то, что хотела. Я раздумываю почему. Может быть, потому, что она меня еще плохо знает. Или ей тяжело произнести вслух то, что она хотела сказать.
— Пройдя курс лечения и сдав экзамены, я провела многие годы в Лондоне, Риме, Рио-де-Жанейро. Замужем никогда не была. Но и в одиночестве не жила. И только много лет спустя, после того как умерли мать с отцом, я вернулась сюда домой. Эстебан же так вжился в роль отца, что мне начинает казаться, будто это один и тот же человек.
— Почему тебе захотелось вернуться?
Она опускает взгляд.
— Потому, — говорит она подчеркнуто упрямо, — что я часть всего этого. Никто не может отнять этого у меня. Никто! Ни мать, ни отец, ни Эстебан. Особенно Эстебан. — Потом она смягчается. — А еще потому, что здесь мне работается лучше всего. В нашей библиотеке с историческими документами. И рядом с Библиотекарем, конечно.
— С кем?
— С коллегой. И другом. Ты с ним встретишься.
В приливе бессмысленной ревности я лихорадочно пытаюсь понять, не является ли этот человек чем-то большим для Беатрис, нежели просто коллегой и другом.
— Твой брат сказал, что ты работаешь над докторской диссертацией?
— Ха, откуда бы ему знать? Ну да, работаю. Я изучала теологию и историю в университете Беркли. Сейчас у меня статус приглашенного профессора в Университете Санто-Доминго, но в основном я работаю в библиотеке дворца.
Мы сидим и говорим до двух часов ночи. Все это время я представляю ее лежащей в моей постели, обнаженную, с волосами, рассыпавшимися по шелковой простыне, с горячим дыханием, сверкающими глазами, маленькими острыми грудями и пирсингом в пупке. Мы говорим о различиях между
Когда мы желаем друг другу спокойной ночи, она обнимает меня и целует в щеку, как будто хочет сказать, что, если бы я был во Фриско в 1967 году, мы вполне могли бы… Или мне это только кажется. В сущности говоря, 1967-й — это год моего зачатия.
Ее прикосновения горят на моей коже, когда я укладываюсь спать.
Весь следующий день я провожу в библиотеке.
Я даже мельком не вижу Беатрис, Библиотекаря или Эстебана. Компанию мне составляют книги, письма, манускрипты и ящики со старинными картами Карибских островов и побережья Американского континента.
Библиотека расположена на первом этаже, широкие сводчатые окна выходят в парк. Из продолговатого вестибюля идут десять проходов. Некоторые заполнены книгами от пола до потолка, в других стоят шкафы и секции из ящиков, где документы, письма, карты и прочее систематизировано по географическому, тематическому и хронологическому принципу. В самом конце библиотеки есть большая тяжелая двустворчатая дверь с медной ручкой. Я берусь за ручку. Дверь заперта. На стене я обнаруживаю кодовый замок, устройство, считывающее рисунок пальцев, и сканер, определяющий цвет глаз.
Случайно я натыкаюсь на секцию, посвященную грабежам морских пиратов в Карибском море. Среди протоколов судебных заседаний и смертных приговоров я вижу ксилографии прославленных пиратов и каперов, которые позируют, словно короли. В трухлявой картонной папке лежат длинные письма предкам Эстебана от таких легендарных фигур мира пиратов, как Генри Морган, Френсис Дрейк и Черная Борода — Эдвард Тич. Деревянный ящик полон документов того времени, когда США состояли из тринадцати колоний: письма, договоры и даже один из первоначальных набросков Томаса Джефферсона к Декларации независимости. После завтрака, который я вкушал в одиночестве под зонтом от солнца на библиотечной террасе, я обнаруживаю скандинавский отдел с огромным количеством редких первых изданий книг и рукописей и язвительные письма, которые посылали друг другу Гамсун и Ибсен.
Ближе к вечеру в библиотеку заходит Эстебан. Он делает вид, что случайно наталкивается на меня, как будто он просто искал интересную книгу, чтобы почитать на сон грядущий. Но я не такой простофиля.
Я спрашиваю, что находится за запертой дверью. Он говорит, что там хранятся наиболее ценные и редкие книги и документы.
Но к чему такая охрана? Как будто какому-то вору придет в голову вынести из дворца Мьерколес хотя бы запятую…
— Бьорн, вернемся к манускрипту, который вы нашли в Исландии.
Опять.
— Скажите мне, — говорит он, — дело в деньгах?
Вопрос такой неожиданный, что я не нахожусь с ответом.
— В моем распоряжении средства, которые сделают вас более чем состоятельным человеком. Это даст вам возможность найти в жизни что-нибудь поинтереснее, чем работа старшего преподавателя университета Осло.
— Я люблю свою работу.
— Вы полюбите свою новую жизнь еще больше.
— Почему этот манускрипт так важен?
— Он сделает собрание более полным.
Это не ложь, но и не вся правда.
— Мне надо подумать.
Я не собираюсь ничего ему продавать. Но мне нужно время. Время, чтобы понять.
Он широко улыбается, словно мы только что подписали важный договор и теперь только и ждем, когда высохнут чернила.
Оказывается, я опять забыл мобильный телефон в ящике столика у кровати. Профессор Ллилеворт звонил мне восемь раз и в конце концов послал эсэмэску:
Хассана и Стюарта Данхилла освободили. У полиции к ним ничего нет. Позвони!
Профессор отвечает после первого же звонка. Он рассказывает, что районный суд Вашингтона освободил Стюарта и Хассана.
— Как это возможно?
— Суд решил, что у обвинения нет удовлетворительной доказательной базы.
Против них вообще ничего нет. Стюарт и Хассан не были вооружены в момент задержания. Адвокаты привели убедительные доказательства того, что их подзащитных пригласили как посредников для участия в переговорах по поводу продажи коллекции средневековых документов. О том, что кто-то взял в заложники меня и Лору, что некоторые лица из числа присутствующих были вооружены, они не имели ни малейшего представления.
— Хассан объявлен в розыск как военный преступник и убийца.
— Хассан умер.
— Умер? Что ты сказал?
— Официально такого человека нет. Паспорт, свидетельство о рождении, посольство Ирака и различные международные учреждения, включая Гаагский суд, подтверждают, что подозреваемый — Джамаль Абд аль Азиз. Кроме этого, адвокат предъявил официальное свидетельство о смерти Хассана.
— Но…
— Не задавай мне вопросов. Это говорит о том, что кто-то сумел договориться со всеми инстанциями. Даже портреты Хассана были изменены. Суд не поверил ни одному слову из того, что сказал обвинитель.
— Но ведь это чистой воды жульничество!
— Судья был непоколебим.
— Значит, судья был подкуплен. Сколько же денег ему дали?
Я спрашиваю профессора, куда направились Стюарт и Хассан. Но он этого не знает.
— Если тебя это утешит, то других членов группы задержали для дальнейшего разбирательства. У них было обнаружено незарегистрированное оружие, на ношение которого к тому же подозреваемые не имеют разрешения.
— Слабое утешение.
— Отнесись к этому спокойно, Бьорн. Они не могут знать, куда ты уехал.
— Это не очень успокаивает.
— Нам приходится уважать решение суда. Процессуальная защита бывает за нас, а бывает и против нас.
— А как с
— Дворец Мьерколес для тебя сейчас является самым спокойным и самым надежным местом.
— Беатрис, можно тебя кое о чем спросить?
— Конечно.
Она пригласила меня к себе обедать. Мы сидим у окна в ее столовой. У нее есть собственная квартира, которая расположена в северной части дворца. Мы вдвоем. Только Беатрис и я. Если кому-то что-то пришло в голову, оставьте свои мысли при себе.
— Что находится за запертой дверью в библиотеке?
— Книги.
Повар приготовил вегетарианское блюдо: спаржа на пару, жареные помидоры и перец с начинкой из риса и пряностей. Беатрис ест перепелиную грудку в соусе из белого вина. Она улыбается и поднимает бокал. Я поднимаю свой.
Она явно не в себе. Пытается непринужденно улыбнуться, но видно, что ее что-то гложет. Она решается отбросить сдержанность, когда я доедаю последнюю спаржу. Сначала смотрит на остатки перепелиной грудки. Потом поднимает взгляд на меня:
— Ты собираешься отдать ему манускрипт?
Я медленно дожевываю. Спаржа принадлежит к числу моих самых любимых овощей. Ее ни в коем случае нельзя переварить при приготовлении, она должна оставаться слегка хрустящей.
— Кому? Я никому ничего не обещал.
— Эстебану. Он говорит, что ты приехал для того, чтобы продать ему этот манускрипт.
— Он все не так понял. Это он сказал, что ему нужен манускрипт. А я сказал, что подумаю. Точка. Это вообще не моя собственность. Почему я должен продавать то, что мне не принадлежит?
— Он готов размахивать у тебя перед глазами миллионами долларов.
— Меня не интересуют деньги.
— Он тебя обманет. Держи манускрипт как можно дальше от Эстебана.
Беатрис вытирает кончики губ салфеткой с фамильной монограммой.
— Если честно, Беатрис, я абсолютно не понимаю, что ты хочешь мне сказать.
Она смотрит в окно. Свет прожекторов высвечивает в синеватой темноте парка мерцающие деревья. Лампа на террасе привлекла множество насекомых и не отпускает их от себя.
— Все просто. Не доверяй Эстебану. Никогда.
— Он твой брат.
Она фыркает. В глазах появляется блеск ярости.
— Ты можешь вообразить себе жизнь в семье, которая состоит из предателей и лжецов?
Вообще-то, могу. Мама перед смертью спросила меня, простил ли я ее за происходившее в те дни, когда папа упал со скалы в Телемарке. Я гладил ее по щеке и сказал:
— Ну конечно.
Но это была неправда.
Ничего из этого я не рассказываю Беатрис. Пока. И все же она протягивает руку и кладет на мою. Изящную загорелую ручку на мою белую как снег ручищу.
— Эстебан говорит, что рассказал тебе все.
— Да. Хотя нет, пожалуй, не все.
— Нет, не все.
Некоторое время мы молчим.
— Когда ты смотришь на меня, — говорит она, — тебе, наверное, трудно представить себе, что я происхожу из древнего рода викингов. Нет-нет, не отвечай. Во мне карибские гены давно победили скандинавские. — Она сжимает мою руку и отпускает ее. — Очень нехорошо стыдиться своей семьи, своих предков.
— У тебя есть причина стыдиться?
— Ты даже не подозреваешь…
— А я гордился бы упорством твоих предков. Подумать только, они охраняли мумию на протяжении нескольких столетий.
Она смеется коротко и холодно, как уличная женщина рассмеялась бы в ответ на вопрос постоянного клиента, любит ли она его.
— Могу представить себе, что тебе наплел Эстебан.
— Думаешь, он лгал?
Открывается дверь. Шеренга официантов убирает тарелки и ставит на стол десерт: подогретые ягоды с ванильным мороженым домашнего приготовления. Наливают десертное вино в маленькие хрустальные рюмки и закрывают двери так тихо, что я оглядываюсь, чтобы убедиться, ушли ли они.
— Да. Лгал. Многое было правдой. Возможно, даже большая часть. Но в самом главном он лгал.
— Почему?
— Эстебан отравлен прошлым.
— Что это значит?
— Все мы — результат выбора наших предков.
— М-да. Но у нас, людей, ведь есть воля.
— Некоторых людей эта воля губит.
— Ты про Эстебана?
— Мой брат развращен изменами, двойной моралью и беспринципностью многих столетий.
Она с видимым усилием произносит каждое слово.
Я вопросительно и беспокойно смотрю на нее, обсасывая теплую ягоду малины. От внутреннего напряжения Беатрис покраснела.
— Что ты хочешь сказать, Беатрис?
Серебряной ложкой она перекидывает одну черничку в тающее ванильное мороженое. Глаза полны слез.
— А каким образом, по-твоему, мои предки построили такой дворец?
— Золото инков?
Тихий смех.
— Золото инков и ацтеков тоже тут есть, да. Хранители присоединились к конкистадорам и грабили, верные своей викингской крови, богатства и здесь, на островах Карибского моря, и на континенте. Леон. Веласкес. Кортес. Писарро. Де Сото. Де Коронадо. Мы были рядом с ними. Семейная легенда рассказывает, что мои предки нашли на Южно-Американском континенте Эльдорадо, легендарный город золота, что наши деньги пришли именно из Эльдорадо.
— А разве Эльдорадо не миф?
— Кто знает?.. Основа невероятного богатства моей семьи была заложена в XVI и XVII веках. Много золота было добыто во время грабительских набегов конкистадоров. Но немалые суммы мы получили и из Европы.
— От кого?
— От самого могущественного учреждения в Европе XVI века.
— И это?..
— Теперь я задам тебе вопрос. Как ты думаешь, на протяжении скольких столетий братство, которое ты называешь хранителями, сохранило верность заветам Асима и своей миссии?
Все последнее время я надеялся, что Эстебан — хранитель, человек, который честно и благородно выполняет миссию, выпавшую на долю предков.
— Мои предки — предатели, Бьорн. Они предали Асима, они предали всех, кто пожертвовал жизнью ради выполнения миссии.
— Как?!
— Многие люди считают, что Колумб привез в Америку европейское разложение, европейский упадок. Открытие европейцами Америки стало крахом аборигенов. Но также и крахом хранителей. Их увлекли деньги. Сила. Власть. Мы, Эстебан и я, тоже принадлежим к плебеям, к сброду. Карибские острова никогда не были целью хранителей. Они собирались вернуться в Европу. И все-таки остались здесь. А ты не задаешь себе вопрос — почему?
— Почему?
— Из-за жадности.
— Не понимаю…
— В каком-то смысле они продолжали быть хранителями. Но теперь они сохраняли завещанную некогда им тайну для нового работодателя.
— Кого же?
— Если ты сложишь два и два, то получишь ответ.
— У меня всегда были проблемы с математикой.
— Они остались здесь, в Санто-Доминго, во дворце, который был построен самыми лучшими архитекторами и инженерами Европы. Взяли себе испанские имена. Некоторые хранители остались в Санто-Доминго, во дворце Мьерколес.
Это мои предки. Другие вернулись на испанских торговых судах в Европу, где получили аристократические титулы, огромные поместья и много денег, больше, чем они могли себе представить. Несколько человек истинных хранителей осмелились протестовать, их убили. Самых честных убивала инквизиция по прямому приказу Ватикана. В живых оставались только те, кто изменил данным ранее обещаниям. Их потомки по сей день живут во дворцах Италии, Франции и Испании.
— И кто же стоял за всем этим?
— В то время, в первые годы после прибытия хранителей в Санто-Доминго, папой римским был Юлий II. Он остался в памяти потомков по многим причинам. Его называли папа-солдат. Он любил интриги и боролся за власть. В 1506 году он создал Швейцарскую гвардию, которая и по сей день охраняет Ватикан и папу. Он был инициатором строительства того здания собора Святого Петра, которое существует до сих пор. Он поручил Микеланджело украсить потолок Сикстинской капеллы. Микеланджело получил также задание создать надгробие папы со знаменитой статуей Моисея.
— Я по-прежнему не вижу связи.
— Если говорить прямо, это Ватикан.
— Но почему? Мы говорим, если мне будет дозволено напомнить, о мумии. О грабительском походе викингов. О неких папирусных манускриптах.
— Ни Асим, ни хранители не имели понятия о значении того, что охраняли. Ничего не зная, они охраняли мумию и тексты, которые совершат переворот в восприятии иудаизма, христианства и ислама.
Я не знаю, как реагировать. Слова Беатрис кажутся ошеломляющими, нереальными.
— Не обессудь, но все это больше похоже на абсурд.
Беатрис подцепляет десертной ложечкой черничнику и отправляет ее в рот.
— Что это за тайна, если у нее могут быть такие последствия? Мумия Бога? — спрашиваю я, пытаясь засмеяться, но получается что-то вроде сухого кваканья.
Беатрис отпивает из бокала и закрывает глаза. Неяркий свет стирает с нее морщины и делает той молодой, которая при свете луны танцевала в Хейт-Эшбери.
— Мне надо у тебя спросить кое о чем, Бьорн.
— Сколько угодно.
— Тот манускрипт… — Она останавливается, как будто не знает, сможет ли правильно выразиться.
— Да?
— Что ты о нем знаешь?
— Это копия и перевод XI века более старого оригинала Библии.
— Ты уже читал этот текст?
— Его продолжают переводить.
— Я надеюсь, что ты хорошо спрятал пергамент.
— Конечно. Он в надежном месте.
— У тебя есть копия?
Этот вопрос Эстебан не задавал мне никогда.
— Естественно.
От удивления у Беатрис открылся рот.
— Хочешь посмотреть? — говорю я и протягиваю ей руку.
В библиотеке я включаю компьютер и через Gmail.com выхожу на электронный адрес преподобного Магнуса. В его почте под названием «Кодекс Снорри» выложена оцифрованная версия «Свитков Тингведлира».
— О боже! — восклицает Беатрис, когда я показываю документ.
Ясно и отчетливо светится на плоском экране старинный пергамент.
— Библиотекарь не поверит своим глазам. Как ты думаешь… — Она молчит, потом продолжает: — Мне можно сделать распечатку?
Я нажимаю на иконку «печать». Она благодарно сжимает мое плечо. Большой лазерный принтер пробуждается к жизни. Когда весь документ распечатан, я говорю:
— Ты так и не ответила на мой вопрос.
— Какой вопрос?
Я киваю в сторону запертой двери.
— Ах, это. Идем.
Она тянет меня к двери, у сканера, распознающего входящих по радужной оболочке, останавливается и долго смотрит. Загорается зеленый огонек. Она набирает кодовый номер. Замок жужжит, и она открывает тяжелую дверь.
Мы попадаем в мир ушедшего, в мир загадок. Фрески на стенах и на потолке показывают главные события библейской истории. Если бы у меня не было информации, я подумал бы, что Микеланджело заходил сюда со своим мольбертом и кистями. Под куполом висят люстры. На полках и в нише стоят прекрасные иконы и шкатулки. Внутренним слухом я воспринимаю звуки григорианских церковных песнопений. На самой дальней короткой стене висит крест с изображением страдающего Христа.
— Добро пожаловать в Священную библиотеку, — говорит Беатрис. — Здесь мы храним самые редкие и самые ценные сокровища.
Мы идем в библиотечный зал по ковровой дорожке, мягкой, словно мох в лесу.
Беатрис останавливается около одного из стеклянных шкафов. Вынимает кодекс в деревянном переплете. Я стою сзади и смотрю поверх ее плеча. Очень осторожно открывает книгу.
— Это оригинал манускрипта
Я благоговейно смотрю на красивые буквы, каждая из которых написана с любовью и верой.
Беатрис тянет меня к другому шкафу, открывает ящик. На шелковой подушке лежат две золотые монеты. Эти монеты приписываются Николаю Мирликийскому, или святому Николаю. В современном изложении это не кто иной, как Санта-Клаус. Однажды он спас мужчину и его трех дочерей от бедности и проституции, бросив к ним в окно и через печную трубу несколько мешочков золотых монет.
Из позолоченной шкатулки она достает золотую коробочку с ветхим документом, лежащим между двумя гладкими пластинками.
— Это приказ о казни Иисуса Христа, который написал Понтий Пилат.
— Как вам удалось достать все это?
— Мы всегда были в хороших отношениях с Ватиканом. Некоторые папы, кардиналы и епископы использовали нас в своих целях. Когда бушевали теологические дебаты, они предпочитали отделываться от документов, которые не хотели отдавать врагам. Дворец Мьерколес является более надежным местом, чем собственный архив Ватикана. Потерявшие веру архивариусы и кардиналы всегда представляли опасность для Ватикана. А на нас они могли полагаться.
— Совершенно непостижимо, Беатрис, совершенно непостижимо!
— Не все это пришло из Ватикана. Еще мы покупали манускрипты, письма, книги, кодексы и пергаменты как официально, так и на черном рынке. Мы финансировали раскопки. Подкупали археологов, исследователей и искателей приключений. Купив все эти сокровища, мы, по крайней мере, воспрепятствовали их исчезновению.
— Для ученых и для публики не имеет ни малейшего значения, находятся они за запертыми дверями дворца Мьерколес или у шейха Ибрагима в Эмиратах.
— Шейх перехватил у нас из-под носа множество документов. Хотя он может сказать про нас то же самое. Подожди, я хочу представить тебе одного человека.
Он такой высокий, тощий и бледный, что, если бы свет падал сзади, его, наверное, можно было бы вообще не увидеть. Кожа белая как мел. У меня такая же. Может быть, именно поэтому я сразу чувствую к нему симпатию. Под пушком седых волос на голове я вижу рисунок из пигментных пятен. Нос заостренный, изогнутый, с торчащими из ноздрей волосами. Взгляд обращен внутрь себя, в тот мир, в который он никого не пускает.
Спальня его одновременно является кабинетом. Когда мы постучали, он пил свой вечерний чай у конторки, покрытой бумагами, книгами и документами.
— Это Библиотекарь, — говорит Беатрис. — Мы называем его только так: Библиотекарь.
Он протягивает жилистую руку. У меня такое ощущение, будто у меня в руке кости скелета.
— Я читал про вас, — говорит он слабым, тихим голосом, почти что шепотом.
Беатрис с нежностью кладет свои руки на его высохшие плечи:
— Мы старые друзья. Я знаю его всю мою жизнь. Он был моей первой нянькой. Потом стал моим другом, ментором. Он живет здесь, во дворце Мьерколес, с 1942 года, со времени, когда бежал из Варшавы…
— …мальчишкой, надо добавить, мальчишкой!..
— …и после Копенгагена, Бостона и Гаваны попал сюда. Мой отец пожалел его во время одного из редких порывов сострадания. Именно Библиотекарь пробудил во мне интерес к истории и теологии. Ко всему, что скрыто в старинных документах.
— Я понимаю так, что вы разделяете нашу преданность к сокровищам прошлого, — произносит Библиотекарь голосом, похожим на шелест страниц книги, забытой на скамейке в парке.
Когда наши взгляды встречаются, мне кажется, что он открывает дверь в свой внутренний мир. Словно завороженный я смотрю на бесконечный коридор с книгами, покрытыми пылью веков. Но иллюзия проходит, и я опять вижу только слезящиеся глаза с лопнувшими сосудами.
Он наклоняет голову:
— Беатрис приятный человек, ведь правда? Вы должны быть счастливы, что добились ее дружбы.
Я не знаю, что надо сказать в ответ. В его высокопарной манере ощущается доля иронии, он подвергает меня испытанию.
— Когда я жила за рубежом, — говорит Беатрис, — письма и телефонные звонки Библиотекаря держали меня в курсе всего, что происходит во дворце. Когда я ехала домой, то больше всего радовалась встрече именно с ним.
Библиотекарь вопросительно моргает, глядя на распечатку, которую Беатрис держит в руке. Она незаметно кивает. Он прикусывает нижнюю губу. Она протягивает распечатку. Трясущимися руками он берет пачку бумаги. Вынимает из кармана очки для чтения. Тяжело дыша, рассматривает листы. Взгляд скользит по строчкам.
— Наконец-то, — шепчет он несколько раз. Смотрит поверх очков на Беатрис. — Это оно!
Библиотекарь наливает три бокала хереса. Мы с Беатрис сидим на его кровати. Сам он располагается на высоком стуле у конторки.
— Король викингов Олаф не имел ни малейшего представления о том, что он похитил, — говорит Библиотекарь. От хереса на верхней губе остался влажный след. — Он, скорее всего, охотился за золотым ларцом, в котором были документы.
— Папирусный оригинал свитков, — говорит Беатрис, — находится здесь, во дворце Мьерколес.
— Эстебан говорит, что в ларце нет ничего интересного.
— Эстебан лжет.
— Можно на него посмотреть?
— Это не так-то просто. Доступ к нему имеют только Эстебан и я. Это гарантия сохранности. Каждый раз, когда открывается дверь в хранилище, это автоматически фиксируется. Эстебан будет знать.
— К сожалению, оригинал не является полным, — говорит Библиотекарь. — Сухой воздух пустынь Египта очень хорошо сохраняет папирус. Морской воздух Норвегии и Исландии менее, скажем так, благоприятен. Часть папируса уже разрушилась. Многое нельзя прочитать. Для того чтобы прочитать и перевести текст правильно, нам нужна неповрежденная копия из Тингведлира.
— Не пора ли вам рассказать, что же такое особенное есть в этом манускрипте?
— Это оригинал текста из Библии.
— Это я уже понял. Но что тут есть такое, чего боится Ватикан?
Библиотекарь встает и наполняет почти опустевшие бокалы хересом. Завинчивает пробку бутылки.
— Боится… Все не так просто. Тысячу лет тому назад Ватикан учитывал совсем другие обстоятельства, чем сегодня. Я не знаю, как бы действовал Ватикан, если бы сегодня обнаружился этот манускрипт. Но тысячу лет назад их охватила паника.
— Почему?
— Потому что Церковь на протяжении столетий распространяла идею, что слово Библии есть Слово Божие! — произносит Библиотекарь агрессивно. — А если Ватикан признает, что Библия есть… ну да, всего лишь собрание хороших, поучительных историй, написанных людьми, измененных людьми, собранных и отобранных людьми, то авторитет и вес Библии и Церкви пошатнется.
— Все теперь знают, что Библию не надо понимать буквально. Библия есть свидетельство чего-то более важного. Не многие люди верят буквально в Библию, как когда-то.
— Разве? Спроси гомосексуалистов. Спроси женщин. На протяжении двух тысяч лет взгляды Церкви вдалбливались в нас. Тебя удивит, как много людей принимает слова Библии за слова, которые Бог обратил к нам, людям, и чуть ли не сам водил пером. Но некоторые верующие воспринимают слова Библии как источник взаимопонимания, поклонения и созерцания, вдохновленного Богом и переданного людьми. И все же… Силы, вызвавшие Крестовые походы, инквизицию и рабство, процветают и по сей день.
— Я думал, что все это изменилось, начиная с Лютера.
— Ну-у… Вспомним слова Павла о гомосексуализме. Апостол, который проповедует необходимость любви, прощения и сострадания, осуждает гомосексуализм и срывает аплодисменты у многих Отцов Церкви. — У Библиотекаря пена на губах. — Как ты думаешь, что сказал бы Иисус о ненависти к гомосексуалистам, которую проявляют некоторые верующие?
— Спокойнее, — говорит Беатрис, наклоняется и похлопывает его по ноге.
— Павел жил в другую эпоху, — говорю я.
— Именно так! И это доказывает, что Библия — принадлежность ушедшей эпохи. Сегодня, да-да,
Библиотекарь тяжело дышит после взрыва возмущения и держится за конторку.
— С тобой все хорошо? — спрашивает Беатрис.
— Да-да-да!
— Он легко увлекается, — говорит она мне. — Но я с ним согласна. Библия — литературный и мифологический шедевр, который принадлежал своему времени, своему народу, своему миру. Сегодня мы можем сделать выбор: читать Библию как религиозную проповедь или как философский манифест. Как провозвестник Слова Божиего Библия может выступать только при наличии веры в это у читателя. Авторитет Библии зависит от силы и бесспорности текста.
Беатрис переводит дух.
Тут же вступает Библиотекарь:
— Наша Библия получила одобрение Отцов Церкви более полутора тысяч лет назад. На протяжении столетий папы и церковники, священники и проповедники объединились на основе непогрешимости Библии. Критиковать Библию — это все равно что отвергать Бога. Защищая и распространяя слово Божие, люди развязывали войны. Миллионы были убиты во имя Библии.
Когда у Библиотекаря начинается приступ кашля, я успеваю вставить свой вопрос:
— Каким образом «Свитки Тингведлира» могут поколебать ее авторитет?
Пока Библиотекарь переводит дыхание, Беатрис отвечает:
— Самый основополагающий документ из всех существующих, теологический фундамент иудаизма, христианства и ислама — Книги Моисея. Повествование о создании мира. История патриархов. Исход из Египта. Земля Ханаанская. Каин и Авель. Законы. Указы. Десять заповедей. Все эти рассказы образуют фундамент нашего культурного наследия и представления о мире. — Она постукивает кашляющего Библиотекаря по спине. — Моисей — один из самых влиятельных образов всей мировой истории. Половина населения земли основывает свою веру на его словах. Всемогущий Бог, выступающий в Книгах Моисея, — это тот Бог, которому молятся христиане, иудеи и мусульмане.
К этому моменту Библиотекарю удалось отдышаться, он быстро выпивает херес.
— Что было бы, если бы обнаружилось, что некоторые документы из тех, что составляют Ветхий Завет, являются фальшивкой? — спрашивает он.
— Фальшивкой? — как эхо, повторяю я. — Какой фальшивкой?
— Как бы вы отреагировали, если бы я сказал, что Книги Моисея есть сумма многочисленных древних текстов и преданий?
— Мне кажется, что это самое первое, что слышат студенты, приступившие к изучению теологии.
— Но забавно, как они скрывают это знание. Большинство людей как раз не знают, что Книги Моисея и многие другие части Ветхого Завета являются собранием вавилонских мифов, финикийских, хеттских и египетских сказаний, к которым добавлено изображение Единовластного Бога и создание монотеистической религии. И нового государства. Многие отметут все это как еще один миф. Теорию конспирации. А кто-то — специалисты, критически настроенные теологи и ученые — признает, что да, в конце концов Библия является уникальным собранием древних текстов в новом переплете и с новым названием.
— Но конечно, можно проигнорировать всю эту проблематику, если ты убежден, что Библия — Божие Слово, — говорит Беатрис.
— А еще можно рассматривать Библию как характерное для одной из культур изображение прошлого в мифологическом виде и надежду на идеальное будущее, — продолжает Библиотекарь. — Книга о неистребимой мечте о чем-то неземном и прекрасном. Еще хереса?
Я протягиваю бокал, он наполняет его до краев. У Беатрис еще полбокала вина, она защищает бокал рукой.
— А теперь представьте себе… — говорит Библиотекарь и отставляет бутылку в сторону, — представьте себе, что будет, если кто-то предъявит неопровержимые доказательства того, как возникали Книги Моисея и как создавалась новая религия.
— Какого рода доказательства?
— «Свитки Тингведлира»!
Беатрис и Библиотекарь смотрят на меня вопросительно-вызывающе.
— В мире два миллиарда христиан. Половина из них католики, — говорит Библиотекарь. — Полтора миллиарда мусульман. Четырнадцать миллионов иудеев. Для многих из этих богобоязненных людей Книги Моисея — фундамент Их веры. Ведь Моисей проложил дорогу для веры Иисуса и Мухаммеда.
— Поэтому так и важен этот манускрипт, — говорит Беатрис. — Он рассказывает историю по-другому.
— Папа ни при каких условиях не признает публично, что тексты, вокруг которых объединились Отцы Церкви, были неполными, — говорит Библиотекарь. — Он не может сказать, что Библию надо переписать. Это немыслимо! Он не может сказать, что в Книгах Моисея есть ошибки, которые надо исправить. Если бы он сделал это, он нанес бы удар в спину своим предшественникам, жившим на протяжении двух тысяч лет. Он признал бы, что Библия, несмотря на все свое литературное великолепие, не Слово Божие, а создание человека.
— Библия, — говорит Беатрис, — превратилась бы в хорошо написанную красивую книгу сказок, наполненную видениями умных людей о Боге и рае, о котором мы все можем мечтать.
— Но который является всего лишь фикцией, — говорит Библиотекарь.
Мы перешли на террасу. Беатрис взяла с собой вино, толстую свечу и спираль от комаров, которая мучит меня больше, чем комаров. Библиотекарь вернулся в дом за бокалами.
— Почему он такой злой? — Я киваю в сторону двери и Библиотекаря.
— Во время войны он и его родители пытались спрятаться в одном костеле в Варшаве. Священник их выгнал. Он не хотел давать приют евреям. Мальчик-служка выбежал на улицу и позвал солдат. Его отца расстреляли прямо на лестнице перед костелом. Мать попала в концлагерь и там погибла. Библиотекарю удалось сбежать от солдат. Ему было десять лет.
Библиотекарь выходит с бокалами.
— Какие вы тихие, — замечает он вслух, открывая первую бутылку и разливая вино.
— Ты говоришь за всех нас, балаболка. — Беатрис зажигает стеариновую свечу.
— Я просто увлечен, — отвечает Библиотекарь.
Мы поднимаем бокалы.
Библиотекарь погружается в кресло и внимательно рассматривает цвет бургундского вина.
— Вы способны воспринять еще порцию моих поучений? — спрашивает он меня добродушно.
Я тихо смеюсь:
— У меня есть выбор?
— Нет, — говорит Беатрис.
Библиотекарь держит бокал за ножку, потом опускает его на стол.
— Нам легко думать о Библии как о чем-то однородном, Божественном и неизменном. Но ведь Библия есть результат целенаправленной редакционной и вполне человеческой обработки. Тексты Библии носят отпечаток личной веры редакторов, а также политической и теологической обстановки в момент их написания и более позднего объединения. Вообще не существует одной-единственной Библии, с которой были бы согласны все верующие. Иудеи, христиане, православные, католики, протестанты — все имеют
— И эта история, — говорит Беатрис, — называется Книги Моисея.
У меня мурашки забегали по коже.
— «Свитки Тингведлира», — продолжает Библиотекарь, — это первоначальные тексты, которые легли в основу Книг Моисея.
— Эти оригиналы не только показывают, как рождалось Пятикнижие Моисея, каждая глава, каждая страница, — говорит Беатрис, — там есть и то, что было удалено.
— Ого! — Единственное, что пришло в голову из наиболее подходящего к данному случаю.
— А кроме того, — говорит Беатрис, — в текстах есть еще одна Книга Моисея.
— Еще одна? Как это?
Она пожимает плечами.
Библиотекарь делает глоток:
— В манускрипте есть Шестая книга Моисея.
Мне требуется время, чтобы собраться с мыслями. Неизвестная книга Моисея? Утверждение кажется безумным. Но в этом случае все встает на свои места. Стремление удержать все в тайне. Шейх и Хассан. Ватикан. СИС.
— Я знаю, в это трудно поверить, — говорит Библиотекарь.
Где-то далеко в городе звучит выстрел. А может быть, это просто глушитель с дефектами в какой-то машине.
— Все, что мы смогли прочитать, — сообщает Беатрис, — это некоторые отрывки из частично поврежденного оригинала, который находится здесь, во дворце. Поэтому «Свитки Тингведлира» невероятно важны. В них оригинальный текст сохранился полностью.
— Если верить имеющимся у нас фрагментам, Шестая книга Моисея рассказывает о детстве и юности Моисея. Эти новые правила того, как надо жить, окажут воздействие на иудаизм, христианство и ислам. Бог говорит нечто новое о том, кто Он, почему Он создал Землю и что Он ожидает от людей. Он делает намек на то, что существуют другие боги, но что именно Он создатель людей и Земли.
— Бог излагает положения, которые гностики[97] и катары[98] защищали гораздо позже, — подхватывает речь Библиотекаря Беатрис. — Шестая книга Моисея идет далеко в ослаблении Церкви и позиций ее служителей. Бог осуждает всех, кто по собственному усмотрению истолковывает Его неправильно. Истинная вера в Бога живет в каждом из нас. «Самый святой храм, — говорится там, — ты найдешь в своем сердце». Бог предостерегает Моисея от ложных священников, которые будут использовать Церковь в качестве базы для своей собственной власти.
— Шестая книга Моисея посвящает четыре главы Сатане и еще три известным и неизвестным архангелам и ангелам. Бог называет Сатану своим падшим сыном и говорит о нем с отцовской любовью. То, что мы понимаем под
Я чуть-чуть пригубил из бокала и пытаюсь вникнуть в сказанное.
— Шестая книга Моисея изменит многое в восприятии других Книг Моисея, — говорит Библиотекарь. — Но кто-то — по каким причинам, это нам неизвестно — изъял ее. Если ее канонизировать, то это приведет к тому, что трем большим религиям мира придется приспосабливаться к ней.
— Каким образом?
— Это мы узнаем только тогда, когда прочитаем полный текст. Делать выводы на основании уже сделанных переводов было бы гаданием. Вот один пример того, — Библиотекарь вынимает из внутреннего кармана листок с коротким текстом и протягивает мне, — как мы зависим от «Свитков Тингведлира».
Когда ты молишься твоему Богу,
Он… (неразборчиво)… и ты
найдешь… (неразборчиво)… одно,
так же как Он… (неразборчиво)… создал.
Ты не должен… (неразборчиво)… уже нашел…
(неразборчиво)… и Он… (неразборчиво)…
— Разборчивый текст переведен с поврежденного папирусного оригинала, находящегося здесь, во дворце Мьерколес, — объясняет Библиотекарь. — Но для того, чтобы заполнить лакуны, то есть пропуски в местах, где папирус разрушен, нам нужна копия Асима. Текст бывает бессмысленным, когда в нем пропуски.
Моисей и израильтяне сорок лет ходили по пустыне в жаре. Я им очень сочувствую. Мое путешествие по пустыне изнуряет меня тоже. И оно еще продолжается.
Библиотекарь входит с переплетенным зачитанным экземпляром Ветхого Завета. Его длинные пальцы переворачивают тончайшие листочки.
— Самое первое, что надо сделать, если ты хочешь читать, понимать и истолковывать Книги Моисея правильно, — говорит он, — это признать, что Моисей их не писал.
Он читает:
И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господню. И погребен на долине в земле Моавитской против Веффегора, и никто не знает места погребения даже до сего дня. Моисею было сто двадцать лет, когда он умер.[99]
— Итак. Мог ли сам Моисей написать это? — спрашивает Библиотекарь. — Как он мог отражать свою собственную смерть и свои похороны?
Он перелистывает страницы.
Моисей же был человек кротчайший из всех людей на земле.[100]
Библиотекарь хихикает:
— Стал бы кротчайший из всех людей на земле так говорить о себе?
— Это ни о чем не говорит, — возражаю я. — Даже если допустить, что Моисей не писал все, что есть в книгах Моисея, он ведь мог написать
— Многие именно так и думают, — говорит Беатрис. — Что был редактор, который приукрасил текст Моисея. Но в своем подавляющем большинстве теологи и священники в наше время согласны, что Моисей не писал Книг Моисея.
— Если будете их читать, — говорит Библиотекарь, — удивитесь обилию повторов, несовпадающих имен Бога и людей и версий одного и того же события, которые противоречат друг другу.
— В Первой книге Моисея есть
— Два?
— Две истории, которые были соединены в одну, — говорит Библиотекарь. И громко читает:
В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою.[101]
— Так начинается рассказ о Сотворении мира в том виде, в каком мы его знаем. Но не совпадающий с этим другой рассказ о Сотворении мира тоже включен в текст, он создан кем-то другим и соединен с первым. Соединение сделано так элегантно, что читатель не замечает, что рассказ опять начинается с самого начала.
— Где?
Библиотекарь перелистывает страницы и говорит:
— Смотри сам! Первая книга Моисея, глава вторая. Начинается
Он читает:
Вот происхождение неба и земли, при сотворении их, в то время, когда Господь Бог создал землю и небо. И всякий полевой кустарник, которого еще не было на земле, и всякую полевую траву, которая еще не росла; ибо Господь Бог не посылал дождя на землю, и не было человека для возделания земли; но пар поднимался с земли и орошал все лицо земли. И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою.[102]
— Ты слышишь, что это начало нового повествования о Сотворении мира и оно совершенно не зависит от первого? — спрашивает Беатрис.
— В первой версии, — говорит Библиотекарь, — Бог создает небо и землю, свет и тьму, море и сушу, растения, птиц, рыб, морских животных, сухопутных животных и, наконец, человека, мужчину и женщину. В таком порядке.
— А в следующей главе, — продолжает Беатрис, — порядок другой: здесь Бог создает сначала землю, небо и воду, после этого мужчину, потом растения, животных и птиц и, наконец, женщину — Еву.
— И так можно продолжать, — говорит Библиотекарь. — Прочитай истории о Ное. Они не совпадают! В одном месте Библия говорит, что Моисей пришел в Скинию —
— Неточностей, — говорит Беатрис. — Ошибок.
Библиотекарь энергично кивает.
А я отправляюсь в туалет.
Когда я возвращаюсь, Библиотекарь открывает еще одну бутылку вина. Какая-то ночная бабочка упорно бьется о фонарь на террасе. Сквозь листву светит луна. Порыв ветра с моря проносится над парком.
Я сажусь и отпиваю из бокала. Беатрис и Библиотекарь рассматривают меня, как будто решают вопрос, не пора ли им остановиться.
— В теологии сколько угодно «тайн», которые совершенно очевидны, — говорит Библиотекарь. Он делает глубокий вдох и продолжает: — Эти слабости Книг Моисея давно известны теологам, раввинам и священникам. Их объясняли тем, что под изложением прячется более глубокая истина. Уже в XVII веке критически настроенные теологи прямо говорили, что Моисей никак не мог написать этих текстов.
Беатрис прикасается к бокалу губами и смотрит на меня.
— Все это приводит нас к гипотезе об источнике, — говорит Библиотекарь.
— Теория JEPD, — добавляет Беатрис.
— И что это значит?
— JEPD — гипотеза, что Книги Моисея составлены из текстов четырех авторов. Соответственно в аббревиатуре J — от
Я хлопаю по комару, севшему мне на руку.
— Книги Моисея были начаты за 900 лет до Рождества Христова, и целый ряд разнородных книг были отредактированы и превращены в Пятикнижие Моисея примерно к 400 году до Рождества Христова, — говорит она.
— Авторы Книг Моисея в основе рассказывают одну и ту же историю, но с разными перспективами. — Библиотекарь собирает пальцы в тугой узелок. — Они меняли текст, учитывая политические и религиозные обстоятельства, и пытались подправить друг друга и предыдущую версию.
— Как ни странно, все эти разные и противоречащие друг другу рассказы объединились в один, — говорит Беатрис.
Неподалеку в крыле, где жила прислуга дворца, погас свет в одном из окон.
— Основываясь на знаниях из области теологии, истории, политики и языкознания, теологи разделили все главы и стихи Книг Моисея на части и соединили их по-своему, — говорит Библиотекарь. — В результате теологи пришли к выводу, что Книги Моисея состоят из большего количества довольно разнородных частей, о чем и говорится в JEPD-гипотезе.
— Так кто же написал Книги Моисея? — спрашиваю я.
Звонит мой мобильный телефон.
Сначала я не отвечаю. Я не раб телефонов. И мне очень интересно то, что говорят о Моисее. Потом я вспоминаю, что этот номер я давал только тем, кому по-настоящему необходимо связаться со мной.
Это профессор Ллилеворт. В СИС кое-что узнали. Он взволнован. Некий Джамаль Абд аль Азиз, он же Хассан, примерно час назад сел на самолет, направляющийся из Майами в Санто-Доминго.
— Откуда они узнали, что я здесь? — говорю я внезапно осипшим голосом.
— Разведка шейха, наверное, не из самых плохих.
— Что мне делать?
— Оставайся там. Это самое надежное.
— Надежное? Когда сюда прилетит Хассан?
— Я уже поговорил с Эстебаном Родригесом. Степень безопасности во дворце Мьерколес резко повышена.
Я рассказываю Беатрис и Библиотекарю о Хассане. Они согласны с профессором, что для меня опаснее бежать отсюда, чем оставаться.
— Они тебя все равно найдут, — говорит Беатрис. — Здесь ты, по крайней мере, в безопасности.
Я смотрю на большой темный парк.
— Здесь так много сигнализаций, — говорит Библиотекарь, — что человека обнаружат задолго до того, как он перелезет через ограду.
— Вернемся к Книгам Моисея, — говорю я и разом допиваю бокал. — Так кто же написал их?
Беатрис наливает мне вина.
— Теологи называют четырех авторов, но в действительности их больше, — говорит она.
—
Внутри дворца хлопает дверь. Библиотекарь замолкает. В двери, выходящей на террасу, появляется Эстебан Родригес.
— Так вот вы где, — говорит он и смотрит на меня. — Ты уже слышал?
— Только что позвонил профессор Ллилеворт.
— Я только хочу сообщить тебе, что мы повысили безопасность во дворце. Вызвали дополнительных охранников и усилили охрану парка.
— Спасибо. Я искренне сожалею, что из-за меня пришлось проделать всю эту дополнительную работу. Может быть, мне лучше выехать…
— Даже не думай! — Он переводит взгляд с Беатрис на винные бутылки. — Ну хорошо. Не буду мешать. Приятно провести время. Я должен позвонить начальнику полиции.
Беатрис наклоняется ко мне и похлопывает по руке.
— Все хорошо, — шепчет она.
Услышав, что Эстебан закрыл дверь в коридор, Библиотекарь продолжает:
— Как ни удивительно, все противоречащие друг другу версии были отредактированы и сведены в одну. Представьте себе, что материалы какой-то жаркой газетной дискуссии будут раздроблены, а потом склеены в одну статью, которая как бы является аргументом в пользу одной точки зрения. Как единый текст Книги Моисея стали бесспорным авторитетом и объединили южное и северное царства, Иудею и Израиль, в религиозном, политическом и социальном отношении.
— Как все это оказалось в руках Асима?
— Различные тексты, которые позже стали Книгами Моисея, попали в храм Амона-Ра за четыреста лет до Рождества Христова. Они были завернуты рулонами, упакованы в какой-то материал, уложены в кувшины, которые были опечатаны и помещены в золотую раку. Историк Мането описывает в книге
— И здесь сохранилась нетронутой до 1013 года, — говорит Беатрис.
Я откидываюсь, смотрю на звездное небо и отпиваю вино из бокала, представляя себе, как это могло происходить.
В темноте полно насекомых. Звуки автомобильных сигналов кажутся свистками паровозов в прерии. Мы пьем третью бутылку вина.
— И теперь, — говорю я наконец, прижимая бокал к груди, — отвечайте, почему вы рассказали мне все это?
— Мы тебя ждали, — говорит Беатрис.
— Меня?
— С тех пор как мы с Библиотекарем начали исследовать этот материал в конце шестидесятых годов, мы ждали третьего хранителя.
Пропасть отчаяния разверзлась передо мной и втягивает меня.
— Подождите, подождите! Что это значит?
— Ты, Бьорн, — говорит Беатрис, — и есть третий хранитель.
— Я совсем не хранитель.
— Мы не знали, что это будешь
— Это вы, — говорит Библиотекарь.
— Когда я услышала, что сюда, во дворец Мьерколес, пришел норвежец и что этот норвежец именно ты, мы это поняли, — говорит Беатрис. — Бьорн Белтэ… Человек, который спас ларец Святых Тайн.
— Беатрис и я должны выполнить миссию, — говорит Библиотекарь.
— И какую же?
— Завершить дело хранителей.
— Вы хотите сказать…
— Доставить мумию обратно в гробницу в Египет.
— Разве мумия еще существует? Эстебан сказал…
— Не надо слушать Эстебана! — обрывает меня Беатрис. — Он лжет, лжет и лжет. Мир заслужил, чтобы прочитать тексты в том виде, в каком они были написаны.
— Я не разделяю опасений Ватикана, — говорит Библиотекарь. — Верующие и дальше будут верить. Только теперь их вера приобретет другие масштабы. И теологам будет чем заняться в ближайшие сотни лет.
— Что значит, что вы ждали
Библиотекарь вынимает из кармана сложенный белый лист бумаги:
— Это перевод того, что Асим написал перед смертью, — астрологическое предсказание, пророчество, называй как хочешь.
Он протягивает листок. Я читаю:
И придет время, когда ХРАНИТЕЛИ доставят СВЯТОГО обратно к месту упокоения, под священное солнце, в священный воздух, в священную пещеру; и минет тысяча лет; и половина из них пройдет в тумане разрухи и лжи; и из большой армии ХРАНИТЕЛЕЙ останется только трое; и они будут верными, чистыми сердцем, и их число будет три; потому что три — священное число, и три угодно СВЯТОМУ, ибо три — столпы Бога: Иудаизм, Христианство и Ислам, и Святая Троица, три священных города ислама, три патриарха, три праздника пилигримов Шалош Регалим, три мудреца, три вождя Израиля во время хождения по пустыне: Моисей, Аарон и Мириам, три части Танаха и вечная истина: Небо, Ад и Чистилище.
Беатрис, глядя на меня, трет переносицу и говорит, что пора спать. Несколько секунд я думаю, что она хочет, чтобы я шел с ней. Но она тут же добавляет, что ужасно устала и что от вина у нее разболелась голова. Она встает и собирает пустые бутылки.
— Вряд ли случайность, что прошла ровно тысяча лет с того дня, когда мумию увезли с места ее упокоения, — говорит она.
— Или то, что прошло ровно пятьсот лет с тех пор, как хранители потерпели моральное поражение здесь, на островах Карибского моря, — добавляет Библиотекарь и задувает свечу.
— И теперь, — говорит Беатрис, — нас наконец трое.
— Идем, — говорит Библиотекарь.
Летучая мышь гоняется за насекомыми в темноте ночи. Прошло уже много времени с тех пор, как Беатрис вошла во дворец и оставила нас в темноте и тишине.
— Куда?
Библиотекарь неуклюже, по-стариковски, поднимается:
— Я тебе что-то покажу. Идем.
Мы оставляем толстую свечу, спираль от насекомых и пустые бокалы на столе и, войдя в дом, закрываем дверь на террасу.
Он приводит меня к Священной библиотеке.
— Минуточку, — шепчет он, пока сканер проверяет цвет радужной оболочки его покрасневших глаз.
Он набирает код, и я еще раз вступаю в библиотечный зал, больше напоминающий церковь.
Между стеллажами с надписями
— Вот это наверняка тебя заинтересует.
Я с любопытством смотрю в коробку. На самой лучшей телячьей коже написанный рунами текст. Ряды скандинавских значков стоят красивыми симметричными столбиками. Я наклоняюсь и перевожу первые строки:
Один, дай мне силы.
Руки мои дрожат. Скрюченные пальцы больше похожи на когти орла. Ногти заострились и обломались. Из груди моей вместо дыхания вырываются свист и хрипы. Глаза, которые когда-то могли разглядеть сарыча в поднебесье или корабль на самом краю горизонта с верхушки мачты, теперь застил вечный туман.
— Этот текст мы называем «История Барда», — говорит он. — Его написал Бард, верный оруженосец и спутник Олафа Святого, в монастыре Селье через сорок лет после битвы при Стиклестаде.
— Бард?! — восклицаю я. —
— Необычный документ. По стилю не похож на те тексты, которые господствовали в то время.
— Как сюда попал этот манускрипт?
— Хранители, вероятно, прислали манускрипт, когда Снорри…
Распахивается дверь. Словно рассвирепевший полководец, который только что обнаружил предательство, в библиотеку врывается Эстебан в сопровождении двух охранников. Библиотекарь и я вздрагиваем. Незаметно — но, естественно, не так уж и незаметно — я протягиваю коробку с «Историей Барда» Библиотекарю.
— Что-то случилось? — спрашиваю я. — Хассан?
Эстебан что-то выкрикивает по-испански, я не понимаю ни слова. Побледневший Библиотекарь протягивает ему коробку с манускриптом. Эстебан бросает быстрый взгляд на надпись.
—
—
Эстебан резко поворачивается в мою сторону.
— Интересно? — спрашивает он звенящим голосом.
— Я успел прочитать только несколько строчек, — тихо отвечаю я. — Ты что-то узнал о Хассане?
Охранники хватают Библиотекаря за руки и выводят из библиотеки как простого арестанта.
— Что происходит? — говорю я.
Эстебан смотрит на меня своим ректорским взглядом.
— Я сожалею, если… — начинаю я.
— Пусть Библиотекарь сожалеет!
— Мы…
— Он намного превысил свои полномочия.
— Если ты показал мне текст Асима, я думал…
— Есть большая разница в том, что могу разрешить тебе я и что
— Конечно. Я сожалею. Мы не хотели…
—
Мы выходим из дворца через боковой выход, идем по широкой каменной лестнице, потом по выложенной плиткой дорожке. Проходим мимо бьющих фонтанов, мраморных статуй, которые устремили свой взор в вечность. Парк напоминает дремучий лес, исчезающий в темноте. Я слышу в листве какой-то шорох, рычащие и пискливые звуки, издаваемые ночными животными, парк напоминает джунгли. Эстебан ведет меня теперь по гравиевой дорожке среди множества цветов. В середине пестрой лужайки стоит подсвеченный скрытыми лампами столб метровой высоты.
Камень с рунической надписью.
Я ощущаю кончиками пальцев знаки, которые минувшие столетия почти стерли. Один знак за другим, я перевожу про себя текст:
†
В центре парка, окруженный цветами и четырехметровой кованой решеткой с длинными черными острыми наконечниками, стоит белый мавзолей.
На стенах фризы из красного камня, окон нет. Купол из позеленевшей меди.
Мы останавливаемся у ворот.
— Иди за мной, — говорит Эстебан. Он вынимает из кармана пульт. На темном фоне появляется огромная решетка инфракрасных лучей. — Это для безопасности, — говорит он. — На случай, если кто-то, вопреки ожиданиям, проникнет через внешнюю ограду, мимо ловушек, камер наблюдения, инфракрасных лучей, детекторов и собак.
Он приближает глаз к сканеру, распознающему радужную оболочку входящего, и набирает код. Кованые ворота распахиваются.
Мы останавливаемся внизу гранитной лестницы, которая ведет к площадке перед входом. На фризе фронтона над большой двустворчатой дверью я узнаю три символа:
Мы поднимаемся по гранитной лестнице к двери. Старинные внушительные замки заменены кодовыми, вставленными в широкие дверные рамы. Эстебан набирает код, выжидает и набирает еще один.
Тяжелые двери беззвучно распахиваются.
Мы входим в вестибюль с мозаичным полом. Стены и крыша покрыты фресками внутри рам, вырезанных из дерева и обвитых декоративными ветками. Двери закрываются за нами. Внутренняя и внешняя двери, судя по всему, не могут открываться одновременно.
За следующей дверью обнаруживается широкая лестница, которая ведет на два этажа вниз, еще к одному вестибюлю. Здесь Эстебан еще раз дает считать сканеру данные со своей радужной оболочки и затем вводит еще один код.
Дверь открывается.
И мы входим.
Мои глаза разбегаются от потрясающей красоты мавзолея.
Высокий белый оштукатуренный купол со звездами покоится на четырнадцати мраморных колоннах. За первым рядом выступает второй ряд колонн. Ротонда и купол поразительно гармоничны. Если Священная библиотека и остальная часть дворца Мьерколес украшены с избытком, то мавзолей прост и чист. Непостижимо прекрасный и сияюще белый.
Снаружи гробница не кажется особенно большой. Но внутри она поражает внушительными размерами и изящными пропорциями.
В центре на плитах пола стоит метровой высоты возвышение с широкими ступенями, а на нем золотой саркофаг. В каждом углу по метровому подсвечнику с семью стеариновыми свечами.
С благоговением мы подходим к возвышению и саркофагу. Стук моих костылей кажется святотатством, поэтому я беру их под мышку и дальше иду без них. Мы поднимаемся на пять ступенек подиума.
Крышка саркофага открыта. Она покоится на четырех подставках из черного дерева.
В саркофаге лежит мумия со сложенными на груди тонкими руками.
Фигура замотана в льняную ткань. Форма головы продолговатая, заостренная.
— Это, — говорит Эстебан, — и есть Моисей.
Хотя я и сам это понял, весь воздух из моего тела улетучивается, остается тикающий, лишенный мыслей вакуум. Сердце бьется так сильно, что я начинаю задыхаться. От невероятности и торжественности происходящего глаза наполняются слезами.
— Моисей… — повторяю я с трепетом.
В мавзолее открывается внутренняя дверь. Входит Беатрис в сопровождении тех охранников, которые уводили Библиотекаря. Они встают у дверей и смотрят прямо перед собой. Беатрис шагает к нам.
Я растерянно перевожу взгляд с Беатрис на мумию и назад. Зачем она пришла? Мне казалось, что она давно легла спать. Зачем она взяла с собой двух охранников?
— Мне нужны «Свитки Тингведлира», — говорит Эстебан.
Хотя это звучит неожиданно, в словах есть странная логика. Сквозь нарастающие беспокойство и страх я ощущаю смысл того, почему Эстебан показал мне Книги Моисея и мумию.
— Ты хочешь знать, почему я тебя сюда привел, — говорит Эстебан. — Так вот, ты должен понять, что «Свитки Тингведлира» — часть единого целого. А целое находится здесь, во дворце Мьерколес.
Я вопросительно смотрю на Беатрис.
— Беатрис? — говорю я.
Она смотрит на брата.
— Хороша? — Он толкает меня в бок. — Конфетка? Ты думаешь, я не заметил, какими блудливыми глазами ты смотрел на нее?
— Где манускрипты? — спрашивает Беатрис. Ее голос лишен теплоты.
— Ты отдашь мне их, если я разрешу тебе переспать с ней? — смеется Эстебан. — Что скажешь, Беатрис? Стоят свитки того, чтобы ты трахнулась с бледнолицым?
Беатрис смотрит на меня.
— Я был очень терпелив с тобой, — продолжает Эстебан. — Согласен? Я был любезен и шел тебе навстречу. Дал тебе много шансов. Но мало-помалу я начинаю терять терпение.
— Я не знаю, где они, — говорю я. Голос мой дрожит.
— Может быть, я тебе верю. А может быть, и нет. Но в любом случае ты легко можешь это узнать.
Он делает сигнал двум охранникам, которые с топотом бросаются ко мне. На глазах Беатрис меня выводят из мавзолея и ведут по подземным недавно отремонтированным ходам с толстыми металлическими дверями. Когда мы оказываемся где-то под дворцом, открывается тяжелая деревянная дверь. Длинная каменная лестница за ней ведет в глубину подвалов.
— Куда мы идем? — запинаясь, спрашиваю я.
Беатрис сворачивает и уходит туда, где свет.
Меня толкают вниз, в темноту, откуда несет болотом и гнилью. По каменному полу царапают когти. Желтые глаза сверкают из темноты, когда один из охранников зажигает карманный фонарь.
— Куда мы идем? — снова спрашиваю я, понимая, что идем мы не к моей комнате с широкой мягкой постелью и люстрой. Но я хочу получить ответ.
Коридоры в подвале длинные и сырые. Пол мокрый. Мы поворачиваем за угол и останавливаемся у массивной деревянной двери с железными полосами крест-накрест. По полу бежит ящерица, взбирается по стене.
Один из охранников открывает замок до смешного огромным ключом. Замок скрипит, как будто его не открывали уже несколько сотен лет. И это наверняка недалеко от истины.
— Я не хотел бы, чтобы ты плохо думал о моем гостеприимстве, — говорит Эстебан. — Я верну тебя наверх, как только ты пойдешь мне навстречу. А пока что условия жизни в подвале помогут тебе хорошенько подумать.
Он приглашает меня войти.
Какого черта! Я остаюсь стоять.
— Тебе надо знать, — говорю я чуть не плача, — что я страдаю клаустрофобией.
Один из охранников толкает меня в плечо, и я кубарем влетаю в камеру. Костыли стучат по полу. Пол каменный, холодный и сырой.
Дверь захлопывается.
В камере абсолютная темнота. Пахнет гниением, мочой, тухлой водой, мхом и останками тех, кто умер и сгнил здесь давным-давно.
Я распрямляюсь и бьюсь головой о каменный потолок. Кричу от боли. В темноте трудно сохранять равновесие.
Надо сосредоточиться, чтобы предупредить приступ клаустрофобии. Я знаю, главное — не впадать в панику. Один, два, три… Глубокие равномерные вдохи. Опасности нет. Здесь достаточно воздуха. Три, два, один… Я втягиваю воздух в легкие, до самых глубин.
Глаза мои привыкли к темноте, но я ничего не вижу. Абсолютно ничего.
Вытянув руки, делаю несколько шагов до стены. Она тоже из больших камней. Провожу рукой по волосам. На голове появилась шишка.
Дыхание пришло в норму, и теперь, кроме своей икоты, я слышу какой-то другой звук.
Я задерживаю дыхание и прислушиваюсь.
Кто-то дышит.
Я в камере не один.
Меня охватывает ужас. Превратившись в каменное изваяние, я стою у стены и слушаю слабое неровное дыхание другого существа.
Человек? Животное? Голем — жуткий урод, который живет в темноте уже четыреста лет и теперь сможет утолить свой голод?
Втягиваю шею в плечи. Икота продолжается как периодические разряды. Руки и ноги дрожат.
— Это всего лишь я, Бьорн.
Сердце замирает.
Я узнаю голос.
Это Библиотекарь.
Еще несколько секунд мое тело в парализующих объятиях страха. Потом воздух вырывается из легких.
Я сползаю по стене на пол.
— Эта тюрьма была сделана, чтобы содержать как рабов, так и пиратов, а еще мятежников и просто неугодных. Мы в нижнем подвале. Когда-то здесь сидели по пятнадцать-шестнадцать человек в одной камере. Некоторые жили по нескольку лет, прежде чем умирали. Теперь эти помещения используются как холодильник и склад.
Я его не вижу. Но, судя по голосу, он в трех-четырех метрах слева от меня.
— Я сожалею, что из-за меня вы влипли в эту историю, — говорю я.
— Это не из-за вас.
— Мне казалось, что Беатрис на нашей стороне.
— Конечно на нашей.
— Но… Беатрис пришла за мной вместе с охранниками. В мавзолей.
— Этому есть какое-то разумное объяснение.
— Вы не понимаете…
— Я понимаю!
— А Эстебан… Он не может обращаться с нами так.
— Король Эстебан может обращаться с кем угодно как угодно.
— Но ведь он нормальный человек и не…
— Нормальный?! Эстебан?! Да он сумасшедший!
— Я не хотел, чтобы мои поиски отразились на вас.
— Это моя ошибка. Надо было сообразить, что охранники видели нас через камеры наблюдения. Даже среди ночи.
— Не понимаю… Вы ведь его помощник!
— До настоящего момента я был идиотом, который ему подчинялся. А теперь дело о манускрипте решается между вами двумя. Теперь без меня легко можно обойтись.
— Но почему он… — я пытаюсь найти нужные слова, — подверг вас домашнему аресту?
— Потому что он мне не доверяет. Потому что он поймал меня на месте преступления. Он следил за мной годами. Но Беатрис охраняла меня. А тут он наконец поймал меня с поличным. Думаю, что в «Истории Барда» нет ничего, о чем вы не должны были бы знать. Он отреагировал на мое предательство. На то, что я показал манускрипт кому-то за его спиной.
— Почему он следил за вами?
— Я всегда был для него помехой. Он меня не переносил. Кроме этого, он ревнует.
— Вас?
В темноте слышны его вздохи.
— Дело в том, что Беатрис любит меня больше, чем его.
— Как это? Он — брат. Вы — друг. Это несопоставимо.
— Эстебан, — тихо говорит библиотекарь, — всегда проявлял к Беатрис больший, чем просто братский интерес.
Темнота еще больше сгустилась вокруг нас.
— Что вы хотите этим сказать?
— Вам известно, что египетские фараоны, стремясь сохранить божественное происхождение рода, женились на собственных сестрах. Клеопатра была замужем за родным братом, который к тому же был намного моложе ее. Принято считать, что фараон Ахенатон и его мать царица Тейя были в связи, и эта история легла в основу мифа об Эдипе.
— Вы хотите сказать, что Эстебан и Беатрис были в кровосмесительной связи?
— Я никогда не задавал вопроса.
— Эстебан ведь не фараон.
— У него такая же мания величия. И вообще мания. Много лет назад, перед своим отъездом в США, Беатрис призналась мне, что Эстебан надругался над ней. В тот момент она думала о суициде. Я смог отговорить ее от самоубийства, когда она рассказала мне это. Больше мы никогда не возвращались к этой теме. Я не знаю, продолжалось ли домогательство с его стороны, или он оставил ее в покое.
Я закрыл лицо руками:
— Почему вы рассказываете мне об этом?
— Чтобы вы поняли степень безумия Эстебана.
— Безумия…
— Пусть вас не обманывает психопатический шарм Эстебана. Он пропитан злобой.
Вдруг у меня мелькнула мысль: возможно, что-то не в порядке с самим Библиотекарем. Я не мог представить себе Беатрис в объятиях Эстебана.
— У Эстебана есть могущественные друзья, — говорю я. — Но когда все закончится, он узнает, что у меня они тоже есть.
— Дорогой мой Бьорн! — Он замолкает, потом продолжает: — Неужели вы думаете, что Эстебан выпустит нас отсюда живыми?
Ночью я сплю беспокойно.
Я сижу на холодном мокром каменном полу, прислонившись спиной к твердой стене. Сны и ужас тесно переплелись. Периодически я просыпаюсь, смотрю в сырую темноту и жадно хватаю губами воздух. Один психотерапевт научил меня как-то отгонять припадки клаустрофобии погружением в себя и сокращением частоты пульса. Три, два, один… Я и мое дыхание превращаются в одно. Но делать это нелегко.
Иногда я слышу какие-то звуки. Я представляю себе густую паутину под потолком, в которой сидят жирные пауки и ждут, когда какая-нибудь птица или крыса запутается в их липких сетях. Я пытаюсь заснуть и тем самым спастись бегством от действительности.
Я слышу тихое похрапывание Библиотекаря. Правда ли то, что он рассказал? Или же Эстебан посадил его в тюрьму, чтобы запугать меня? Может быть, Библиотекарь, Эстебан и Беатрис сговорились, в надежде обмануть меня? Может быть, сумасшедший как раз Библиотекарь и это он покушался на Беатрис? И как только я мог настолько ошибиться в этой женщине? Как мог я влюбиться в нее, столь же подлую и холодную, как и ее брат?
В полусне я представляю себе, что стал хранителем. Тем, кто выполняет миссию, от которой братство отказалось пятьсот лет тому назад. Я — Бьорн Белтэ — хранитель.
Тело болит. Невозможно принять позу сколько-нибудь удобную.
Я просыпаюсь, когда Библиотекарь мочится на стену. Я встаю и делаю то же самое.
Потом пытаюсь заснуть.
Я не знаю, что сейчас: утро, день или ночь. В темноте время потеряло всякий смысл. Даже вечный страх не скрывает муки голода.
В темноте я представляю себе пиратов и рабов, которые закончили свою жизнь в этой тюрьме. Я ощущаю терпкий запах их страха.
— Бьорн?
— Да?
— Давайте поговорим.
— Зачем?
— Чтобы не сойти с ума.
— О чем?
— О Моисее.
— Опять?
— Почему, на ваш взгляд, Ватикан выплатил роду Родригесов целое состояние только за то, чтобы они охраняли мумию Моисея и манускрипты на протяжении пятисот лет?
— Хороший вопрос. Если бы это действительно была мумия Моисея, Ватикан, скорее, построил бы собор в его честь. Такой, как собор Петра! Это же святыня для иудеев, христиан и мусульман всего мира.
— Нет, не построил бы, если бы оказалось, что он был совсем не тем, что,
— Значит, написанное в Библии — неправда?
— Прошла почти тысяча лет с момента, когда Моисей, по-видимому, жил, до момента, когда его история была рассказана в Книгах Моисея. Тысяча лет. История претерпевает существенные изменения на протяжении тысячи лет.
Я согласен. Тысяча лет — большой срок.
Люди, потерявшие зрение, часто говорят, что другие чувства у них резко обостряются. Я понимаю, о чем они говорят. В темноте я слышу журчание воды где-то за стеной темницы и хрип в легких Библиотекаря. Чувствую запахи минувших времен и вонь мочи в углу. Ощущаю металл в собственном дыхании и бег крови в жилах. Я не вижу Библиотекаря, но вижу ауру вокруг него.
— В Библии события, происходившие в течение многих столетий, сжаты в бульонный кубик, полный драматизма, — говорит Библиотекарь. — И только тогда, когда все встает на свои места и обретает собственный темп и хронологию, факты и мифология встречаются.
— Как, например…
— Давайте возьмем десять великих бедствий Египта. Воды Нила превратились в кровь. Нашествие лягушек и насекомых. Вымирание животных. Моровая язва. Ливни с градом. Тьма Египетская. Помните?
— Да-да, я посещал воскресную школу.
— В библейские времена сильнейшее извержение вулкана разделило греческий остров Санторини на две части. В Средиземноморском бассейне произошло сразу несколько цунами. Огромное количество вулканического пепла достигло стратосферы и закрыло солнце. Опасные для жизни осадки привели к экологической катастрофе. Погибли тысячи людей и животных. Воды Нила были отравлены. Рыба дохла. Это, в свою очередь, привело к нарушению пищевой цепочки. Личинки насекомых перестали быть пищей для рыб. Из них появлялись насекомые в большем, чем раньше, количестве и становились прекрасной добычей для лягушек. Вы понимаете, к чему я веду? Все взаимосвязано.
— А что с Исходом?
— Историческая загадка. Все, что мы знаем об Исходе евреев из Египта, описано во Второй книге Моисея. Если при датировке исторических событий использовать археологические данные, можно установить, что Исход, видимо, происходил через несколько поколений после царствования фараона Тутмоса III, заложившего фундамент нового и могущественного Египта. Страна невероятно разбогатела. Правнук Тутмоса Аменхотеп III возвел во множестве роскошные здания: в Фивах он построил дворец Мальката, дальше на север, в дельте Нила, он приказал вновь построить разрушенный ранее город Аварис. Этот город получил название Пи-Рамсес, или Пифом и Рамсес, впрочем, эти земли больше известны под названием Госен. В Книгах Моисея написано, что «он построил фараону Пифом и Рамсес, города для запасов».[108] И здесь библейская история и археология сближаются. Согласно Второй книге Моисея, рабы-израильтяне были участниками гигантского строительного проекта. Археологи нашли подтверждения того, что иностранцы-рабы работали при восстановлении Пи-Рамсеса.
— И что это значит?
— То, что Аменхотеп III — это и есть фараон, описанный в Библии. Он был отцом Эхнатона, который хотел заменить всех египетских богов одним Всемогущим.
— Тот же проект, что и у Моисея.
— Именно. И я знаю, кто такой Моисей.
Мы слышим из коридора звук тяжелых шагов.
Оба делаем вдох и замираем.
Слышим, как поворачивается ключ, замок ему плохо подчиняется.
Дверь открывается вместе со вспышкой яркого света. Библиотекарь и я, мы оба ослеплены. Закрываем глаза рукой от острых лучей карманного фонарика.
Когда я привыкаю к свету, я впервые рассматриваю свою тюрьму. Она невелика. Четыре на пять метров или около того. Библиотекарь сидит в дальнем углу. Стены — огромные гранитные блоки. Пол из плохо пригнанных каменных плит, отшлифованных поколениями пленников. Сводчатый потолок.
— Ты!
Один из охранников показывает на меня.
Я беру костыли. Библиотекарь тоже встает, но охранники отталкивают его и захлопывают дверь. Я слышу грохот за спиной — это он колотит по двери.
Охранники разрешают мне принять душ и воспользоваться туалетом. Возможно, запах тюрьмы въелся в мою одежду.
Они ждут меня у недавно отполированного стола эпохи рококо, из красного дерева. На Эстебане роскошный костюм. На Беатрис — ласкающее взор облегающее летнее платье.
—
Я не отвечаю.
Беатрис смотрит на меня невидящим взглядом:
— Всем будет гораздо легче, если ты расскажешь, куда ты спрятал «Свитки Тингведлира». — Голос звучит холодно.
Я умею молчать.
— Ведь правда, она хороша? — Эстебан высовывает кончик языка. Лукаво улыбается и гладит ее голую руку. — Конфетка, правда? Доказательство того, что женщину создал Бог! А посмотрел бы ты на нее, когда она была молода! О-ля-ля!
У Беатрис на лице не дрогнул ни один мускул.
— У нас к тебе один вопрос, — говорит Эстебан.
— И если я отвечу?..
— Мы перестанем тебя мучить.
— И отпустите?
— Конечно.
— И Библиотекаря тоже?
— Конечно.
— А если я не отвечу?
— Ответишь! Ты же не дурак. У тебя будет время образумиться, — говорит Беатрис.
— Время?
— Поразмыслить. В подвале. Вместе с Библиотекарем.
— Как ты считаешь, что мне надо делать, Беатрис?
— Мне кажется, тебе надо сделать то, что говорит Эстебан.
— Я подумаю.
После допроса меня ведут в тюрьму. Я прихватил с собой две булочки, два яблока и две бутылки воды.
Вонь бьет в нос.
Охранники вталкивают меня внутрь и оставляют наедине с темнотой и уроками истории Библиотекаря.
— Что там было?
— В допросе участвовала Беатрис.
— Вот как…
— Ты слышал, что я сказал.
— Да?
— Она участвует во всем этом.
— В чем?
— В операции Эстебана.
— Беатрис?! Никогда!
Сидя в темноте, мы жуем булочки и яблоки. Воду бережем.
Молча прислушиваемся к дыханию друг друга.
— Так кто же он? — спрашиваю я.
Я слышу, как Библиотекарь усаживается поудобнее и прочищает голос.
— Библейский Моисей не существовал никогда.
— И тем не менее ты знаешь, кто он? — Я фыркаю.
— Принц, которого мы знаем под именем Моисей, был египтянином королевских кровей. Он не был сыном раба. Редакторы Библии позже приспособили его к своей израильской версии. Как и многое другое в Библии, эта история изменена и приукрашена.
— Зачем?
— Им надо было формировать нацию. Объединять народ. Создавать религию. Им нужен был пророк. Им нужна была фантастическая история, которая вдохновила бы и подчинила народ.
— И тогда они выдумали Моисея?
— Гениальный ход! Придумав литературный образ, они создали его из реальных и вымышленных персонажей, мифов и исторических событий. Вот, к примеру, происхождение Моисея — сына раба, который стал принцем. Все мы знаем эпизод из Второй книги Моисея, где
— Как же возникла эта история?
— Рассказ об усыновлении мальчика ведет свое происхождение частично из аналогичной истории в вавилонской мифологии, частично из египетской истории. Многие фараоны брали в жены принцесс из других королевств, когда создавались политические союзы. У некоторых из них были собственные дворцы, и они носили почетный титул
В темноте я качаю головой.
— Бьорн,
— Приемного?
— Да. Мы не знаем его имени, но знаем, что принцесса Термут получила право воспитывать его, потому что она была
— Так кто такой Моисей?
— Взбунтовавшийся наследный принц.
— Эхнатон?
— Эхнатон взошел на трон вместо своего старшего брата.
— Что это значит?
Библиотекарь делает паузу.
—
— Братом? Каким братом?
— Старшего сына Аменхотепа III, наследного принца, звали Тутмос. Он был также известен под именем Дьехутимос. Он представляет собой одну из самых больших загадок истории Древнего Египта.
— Я о нем даже не слышал.
— Именно. В то время как все его родственники стали знаменитыми — отец Аменхотеп III, мать Тейе, младший брат Эхнатон, даже Тутанхамон, сын или Эхнатона, или Аменхотепа III, — никто не слышал о наследном принце Тутмосе. Он мог бы войти в историю как великий Тутмос V. Вместо этого он исчез. Без элегий, без гимнов в его честь со стороны народа и семьи. Без объяснения. Наследный принц тихо исчез из истории.
— Почему?
— Он впал в немилость. На двадцать третьем году правления Аменхотепа III наследный принц Тутмос исчез из истории быстро и неожиданно. Как пушинка на ветру.
— Что же случилось?
— Грустная история. Наследный принц Тутмос был прославленным воином в армии отца и религиозным деятелем. Как и Моисей, он взбунтовался. Да, в историях наследного принца Тутмоса и Моисея так много общего, что это не может быть случайностью.
— Например?
— В Библии мы читаем, что Моисей убил одного египтянина, который издевался над рабом в Госене. Наследный принц Тутмос тоже вступился за раба, над которым издевались. Согласно альтернативной библейской истории, Моисей спасся бегством не в Медиан, а в Эфиопию. Там он храбро сражался и был провозглашен царем. В Коране прямо написано, что Моисей был царем Эфиопии. Книга иудеев Талмуд тоже называет Моисея царем.
— И что?
— Наследный принц Тутмос какое-то время был царем Эфиопии.
— И это делает его Моисеем?
— Есть и другие сходства. Моисей и наследный принц Тутмос были полководцами. Оба были глубоко религиозными. После успешного военного похода наследный принц Тутмос был назначен жрецом в храме Ра в Гелиополисе, на севере Египта, и был связан с храмом Пта в Мемфисе. Из этого религиозного центра — недалеко от Пи-Рамсеса — наследный принц Тутмос управлял всеми жрецами Верхнего и Нижнего Египта.
Библиотекарь кашляет. Я думаю о том, что он слишком стар и слаб, чтобы перенести много дней в холодной, сырой тюрьме.
— Вы понимаете, о чем я говорю, Бьорн? Наследный принц Тутмос был жрецом в тех местах, где его отец возвел заново Госен и где, согласно Библии, израильтяне были рабами фараона.
После короткой паузы, прочистив нос, Библиотекарь продолжает:
— Мы находим много других общих черт у наследного принца Тутмоса и Моисея в книге историка Мането
— Кто такие
— Кто еще это мог быть, кроме презренного племени израильтян? Согласно Мането, рабы работали в каменоломнях много лет, прежде чем к ним пришел священник из храма Ра в Гелиополисе. Наследный принц Тутмос! Он отказался от своей египетской религии и своих египетских богов и стал молиться Богу Всемогущему. Мането пишет дальше, что этот священник раньше был воином — как и наследный принц Тутмос — и поэтому научил израильтян сражаться. Библия пишет, что египтяне «опасались сынов Израилевых».[111] Мането рассказывает, что священник призвал израильтян к восстанию, помог многим из них бежать в свою страну. Видите сходство? Восстание рабов… Их сторонник из Египта… Бегство в свою страну…
— Исход…
— Именно! Столетия спустя авторы Библии превратили этот рассказ в эпическую драматическую историю о предательстве и мужестве, восстании и бегстве — бунт, чтобы найти Землю обетованную. Версия Библии, конечно, более величественная и гордая. Грандиозное массовое бегство… Бог, который активно вмешивается в события на земле… Величественный вождь калибра Моисея…
— И все это значит, что та мумия, которая лежит в мавзолее здесь, во дворце Мьерколес, и есть наследный принц Тутмос?
— Да. Мумия — наследный принц Тутмос. Сын Аменхотепа III и царицы Тейе. Паршивая овца в семье. Сорвиголова и бунтовщик.
— Что с ним стало после бегства рабов?
— Когда наследный принц Тутмос помог рабам-израильтянам бежать, он мужественно вернулся во дворец своего отца. К папуле. Ну ладно. Аменхотеп III не был добряком и все понимающим отцом. Он приговорил своего непослушного сына к смертной казни. Наследный принц Тутмос не только восстал против семьи и египетских богов, помогая рабам бежать. Нет, он еще и опозорил своего отца, царя Египта и египетское божество. За такое преступление прощения быть не могло.
— И его казнили?
— Так как он был царского рода, его не казнили публично. Для фараона предательство сына было государственной тайной, тем, чего никогда не было, пятном на чести семьи. Наследный принц Тутмос мог сам выбирать, как он будет умирать. Он выбрал яд. После того как он опустошил чашу с ядом и испустил дух, его тело подверглось бальзамированию и мумификации. Несмотря на то что он был предателем, он оставался царского, а значит, божественного происхождения. Но покоиться рядом с предками он не мог. Поэтому он был захоронен в тайной гробнице на западном берегу Нила, вдали от Долины царей и цариц. Он был спрятан за двумя погребальными камерами. А его имя было вычеркнуто из истории. Аменхотеп III приказал уничтожить все письменные упоминания о нем. Все памятные места сровняли с землей.
— И все же его не забыли?
— Принц оставил много письменных документов. Они являются частью ветхих папирусных манускриптов здесь, во дворце Мьерколес. В совокупности эти тексты составили основу новой веры. Помощники наследного принца — их было много — не забыли своего вождя. Они собрали тексты и более древние сказания. Они изучили его мысли и религиозные видения. Жрецы превратились в священников, которые почитали Единого Бога и отказались от египетских богов. Вот так наследный принц Тутмос вырос в религиозного лидера. Все больше людей стало поклоняться Всемогущему Богу наследного принца Тутмоса. Одно течение превратилось в иудаизм. Маленькое и очень своеобразное течение стало основой культа Амона-Ра. Мумия наследного принца Тутмоса, которую они охраняли, была их божеством. Другие авторы объединили многочисленные тексты, в том числе рассказы о жизни наследного принца Тутмоса. И вот так они создали новую мощную фигуру и дали ей имя Моисей.
В темноте время идет медленно.
Мы с Библиотекарем обсуждаем теории о Моисее и истории хранителей. Много ли они знали? Много ли понимали? Каким образом проходившие столетия искажали эту историю?
Меня дважды уводят для разговоров с Эстебаном и Беатрис. Они просят меня сказать, где находятся «Свитки Тингведлира». Я боюсь, страх поглощает меня. Но я не говорю ни слова.
Когда в следующий раз за мной приходят, охранник надевает мне на голову капюшон. Страх переходит в панику. Дышу со страшной силой. Пытаюсь вырваться. Плачу как ребенок.
Охранники тащат меня по подвалу, несут по лестницам, по длинному коридору, вносят в комнату, привязывают к стулу. Я пробую вырваться.
Дверь закрывается.
— Помогите! — кричу я. — Помогите!
Пытаюсь прокусить зубами дыру в капюшоне.
— Паниковать не надо, — говорит Эстебан. — Ткань пористая. Пропускает кислород.
— Снимите!
— Дыши ровно.
— Снимите, говорю я!
— Ты крепкий орешек, Бьорн Белтэ.
— Сними с меня колпак!
— Скоро сниму.
— Я не могу дышать!
— Чуть-чуть потерпи.
— Немедленно!
— Конечно, ты можешь дышать.
— Пожалуйста, снимите! Пожалуйста!
— Если ты немного помолчишь и дашь мне сказать, я сниму.
В жаре и влаге под капюшоном я пытаюсь успокоиться. Три, два, один…
— Вот так-то будет лучше.
— Пожалуйста. Поторопитесь.
— Бьорн?
— Да.
— Ты встретишься с шейхом.
— Шейхом Ибрагимом?
— Лицом к лицу.
Мне кажется, монах, находящийся в монастырской часовне, чувствует присутствие Бога так, как я чувствую присутствие шейха в этой комнате, словно он вытесняет кислород.
— Так вы с ним заодно?
Эстебан смеется.
— Ну хорошо. Можно сказать и так. Почти никто в мире не встречал шейха.
Хочу вдохнуть воздух, а вдыхаю мое собственное дыхание. Представляя меня шейху, он тем самым подписывает мне смертный приговор. Так я это понимаю.
Эстебан развязывает веревку на шее и снимает с меня капюшон. Я ловлю губами свежий воздух, моргаю и ищу взглядом шейха. Но вижу я только Эстебана с капюшоном в руке. За окном темнота. Настенные часы показывают 23.30. Я дышу долго и глубоко. Из-за паники и клаустрофобии я весь покрылся потом.
— Где он?
— Он здесь.
Я растерянно смотрю по сторонам. Но в комнате только мы двое. Эстебан встречается со мной взглядом.
— Шейх — это я.
Я долго смотрю на него. Жду, что он начнет смеяться и скажет, что пошутил. Дверь раскроется, и шейх Ибрагим величественно вплывет во всем своем великолепии.
Но может быть, это правда.
Эстебан ходит вокруг моего стула.
— С того момента, когда я мальчишкой, — говорит он, — узнал от отца историю о хранителях, манускриптах и мумии, все в моей жизни было подчинено одной задаче: найти копию Асима, то есть «Свитки Тингведлира». Как ты знаешь, и я, и мой дворец находимся под покровительством Ватикана. В разных областях. Не в последнюю очередь в финансовой. Так что мне нужно было заниматься моим маленьким проектом параллельно. От отца я унаследовал страсть: довести коллекцию манускриптов во дворце Мьерколес до идеала. И я рано понял, что мне нужно альтер эго. Слишком многие знали, кто я. Начали бы задавать вопросы, если бы я появлялся на аукционах или бродил по крупнейшим антиквариатам, архивам и библиотекам мира. Поэтому я придумал шейха и дал ему целый штаб сотрудников.
— А почему именно шейха?
— Почему бы и нет? Ибрагим аль-Джамиль ибн Закийя ибн Абдулазиз аль-Филастини. Хорошо образованный, цивилизованный, богатый, избегающий внимания шейх с базой в Объединенных Арабских Эмиратах. Щедрый спонсор, даритель, занимающийся поддержкой, пожертвованиями и благотворительностью. Как шейх, я финансировал факультеты университетов и отделения научно-исследовательских институтов. Но все, что я делал, все распоряжения, которые я отдавал, преследовали только одну цель: добыть информацию, которая могла привести меня к тем пергаментам, которые ты нашел в Тингведлире. Я общался с исследователями и гангстерами. Нанимал ученых и антикваров. И всегда я действовал через подставных лиц. Всегда. Никто не встречался с самим шейхом. Никто не знал, кто он. Даже моя дорогая сестра Беатрис не знала, что я и шейх — одно и то же лицо. Он никогда не жил в одном доме больше недели. Никто никогда не знал, где он сейчас находится. Шейх оперировал через свою организацию. Это была паутина лжи и обмана. Фикция.
— Почему ты выдаешь мне эту тайну?
— Потому что я хочу, чтобы ты понял, насколько важно для меня завладеть «Свитками Тингведлира». Я хочу, чтобы ты понял, почему ты должен рассказать мне, где они.
— А если я не расскажу?
Он подходит ко второй двери, открывает ее и машет кому-то, кто там сидит в ожидании.
В комнату, покачиваясь, вступает всей своей огромной массой Хассан. Хассан Громила.
— Если у нас не получится сотрудничество, — говорит Эстебан, — мне придется просить Хассана переубедить тебя. Но давай не будем доходить до крайностей. Я рассказал тебе правду в надежде доказать, насколько важно это для меня, как серьезно я работаю и то, что не остановлюсь ни перед чем,
Перочинным ножом Эстебан разрезает ленту, которой я был привязан к стулу.
— А если я расскажу, то ты отпустишь меня и Библиотекаря?
— Конечно.
Но мы оба знаем, что он не может допустить, чтобы его тайна вышла за стены этой комнаты.
Он втягивает воздух между зубами. И вынимает из ящика секретера то, что я сразу узнаю.
— Я любопытен, Бьорн. Расскажи мне, как ты вот из этого, — он кладет передо мной на стол «Кодекс Снорри», — узнал про пещеру в Тингведлире!
Вид пропавшего манускрипта преподобного Магнуса взволновал меня. Я представляю себе моего друга, сидящего за столом, слышу его голос.
— Я знаю, ты думаешь, будто мы украли кодекс у преподобного Магнуса. Будто мы убили священника. Но ведь он сам пытался продать его нам. Преподобный Магнус раздумал, но это меня не касается. Мы не собирались его убивать. Просто у него сдало сердце. Вот и все.
Эстебан бросает взгляд на Хассана. Огромный иракец смотрит прямо перед собой, ничего не говорит, как будто нет ни Эстебана, ни меня, а его мысли бродят по мировому пространству.
Руками, дрожащими так сильно, что мне трудно держать кодекс, я листаю страницы и дохожу до последней, стихотворение с которой навело нас на оригинал «Саги о Святом Кресте», который, в свою очередь, привел нас к гроту. Эстебан радостно смеется. Потом переводит взгляд на Хассана, который хлопает глазами.
— Уже поздно. Хассан только прилетел. Думаю, что крупный разговор у вас начнется утром.
Меня пугает перспектива крупного разговора с Хассаном.
— Возможно, Хассан не слишком утонченный. Но эффективный. Подумай об этом на досуге. До того, как Хассан приступит к работе. Может быть, умнее будет согласиться на сотрудничество, прежде чем он сломает тебе еще несколько пальцев. А перелом на ноге уже сросся? Не следует его раздражать. Ломать — это мягкая техника Хассана. В Ираке он выдавил глаза человеку, который не хотел говорить. Руками. Я упоминаю об этом, потому что ты затягиваешь с ответом, который мне нужен. Ради тебя самого, Бьорн, гораздо умнее будет согласиться на сотрудничество.
Кьеркегор однажды сказал, что страх — это завтра. Я понимаю, что он хотел сказать.
Спать я не могу. Прижавшись спиной к каменной стене тюрьмы, я сижу и напряженно смотрю в темноту. Хотя я знаю, что прямо передо мной в нескольких метрах еще одна стена, я могу смотреть в бесконечное космическое пространство. Ничто не может смягчить мой ужас перед тем, что ждет меня на рассвете. Ужас охватил меня своими щупальцами. Все мысли только об одном — о Хассане.
Конечно, я могу сказать все, что знаю. Я не идиот. И не хочу жертвовать собственными пальцами, глазами или жизнью ради «Свитков Тингведлира». Но есть две проблемы. Они все равно убьют меня. И я не знаю, где свитки. Я могу предположить, что хранилище СИС находится где-то в Лондоне. Но свитки с таким же успехом могут пребывать и в Уэльсе в какой-нибудь идиллической деревушке с названием: Llanfairpwllgwyngyllgogerychwyrndrobwllllantysiliogogogoch.
Почему бы и нет?
Что они сделают со мной, когда я объясню, что ничего не знаю? Сломают еще несколько пальцев только для того, чтобы убедиться в моей искренности? Они наверняка попросят меня позвонить в СИС. Что скажет профессор Ллилеворт или Диана, если я неожиданно позвоню:
Я всегда был трусом, когда дело доходило до боли. Зубные врачи. Респираторные заболевания. Волдырь на ноге. Сломанный ноготь. Я страдал больше остальных.
Одна мысль о боли, которую завтра причинит мне Хассан, доводит до тошноты. Сейчас разрыдаюсь. В груди начинаются спазмы.
А Библиотекарь негромко похрапывает.
На этот раз я не слышу шагов. Я слышу звяканье в замке и упрямое сопротивление ржавого механизма, который борется с ключом. Меня охватывает страх. Перехватывает дыхание. Перестает биться сердце. Мозг отказывается работать, в нем осталась только дикая примитивная паника.
Дверные петли скрипят. Дверь открывается.
Дыхание не возвращается. Шея парализована.
В двери появляется прыгающий овал света от карманного фонарика.
В этот момент я точно знаю, что именно ощущают приговоренные к смертной казни, когда к ним приходят, чтобы отвести на электрический стул. Я начинаю жалобно выть.
— Тсс! — раздается голос.
Беатрис.
Беатрис со взъерошенными волосами и приятной улыбкой. Беатрис с притворной улыбкой.
Предательница Беатрис.
Почему они прислали именно ее?
— Быстро! — шепчет она.
Библиотекарь вскакивает.
— Беа! — кричит он и обнимает ее.
Я пытаюсь прийти в себя: тело и душа никак не могут договориться.
— Уф! Какой запах! — шепчет Беатрис.
Что происходит? Где же охранники? Хассан ждет за дверью?
В страхе и отчаянии я растягиваюсь на полу вдоль стены. Подальше от Беатрис и ужасов, которые, несомненно, пришли вместе с ней.
— Бьорн?
Я сжимаюсь, когда луч света от фонарика бьет мне по лицу как кнут.
— Ну же, Бьорн, — говорит Беатрис.
Я моргаю, глядя прямо в фонарик.
Она спрашивает:
— Дорогой мой, неужели ты не понял?
Она входит в камеру. Протягивает фонарик Библиотекарю и помогает мне встать на ноги. Я дрожу. Мне стыдно оттого, что я дрожу. Перед лицом смерти я хотел бы сохранить достоинство. В последние минуты на этой земле я не хочу выглядеть дрожащим трусом.
Она кладет руки на мои плечи и смотрит мне в глаза. В близорукие глаза, которые, перед тем как меня убьют, выдавит Хассан.
— Бьорн?
Я смотрю в сторону.
— Ну же, друг мой.
— Что ты хочешь?
— Да послушай же…
— Ты будешь там?.. Когда Хассан начнет меня пытать?
Она обнимает меня:
— Бьорн, послушай. Ну, посмотри на меня. Бьорн!
— Да?
— Я притворялась!
— Я делала вид, будто заодно с Эстебаном.
— Мне было совсем не трудно. Я хорошо играла свою роль. Вся моя жизнь — по сути, одна сплошная комедия, в которой Эстебан был моим партнером. Он… — Она хотела что-то сказать, но остановилась. — В тот вечер, когда Эстебан застал тебя и Библиотекаря в библиотеке, меня оповестил охранник, которому я немного приплачиваю за… Ну, скажем, за то, чтобы он был на моей стороне. В тот момент у меня не было выбора. Единственная возможность выяснить, что задумал Эстебан, виделась мне в том, чтобы убедить его в своей верности. Я предложила вызвать охранников в мавзолей, чтобы у него была возможность поговорить с тобой наедине перед тем, как бросить тебя в тюрьму. Он так обрадовался, когда я предложила мои услуги. Теперь он и я были против всего света… Эстебан — настоящий дьявол, но, когда речь идет обо мне, он полностью в моей власти. И так было всегда.
Последние слова она произносит с горечью.
— Откуда мне знать, что ты не притворяешься сейчас?
— Я думаю, что ты знаешь это, Бьорн.
— Зачем ты просила меня сообщить, где «Свитки Тингведлира»?
— Мне нужно было делать вид, будто я злая Беатрис. Снежная королева Эстебана.
— А если бы я сказал?
— Бьорн, я тебя знаю. Ты и словом бы не обмолвился.
— Она говорит правду, Бьорн, — шепчет Библиотекарь. — Ей можно доверять.
— И даже если ты когда-нибудь будешь вынужден выдать эту тайну, — говорит Беатрис, — для нас «Свитки Тингведлира» не самое важное.
— А что же тогда?
— Спасти мумию и оригиналы манускриптов.
Мой разум продолжает протестовать. Почему я должен ей верить? Но тело давно приняло объяснение Беатрис. Мышцы расслабились. Страх отступил. Я не мог устоять против нежного взгляда и ласкового прикосновения.
— Возьми, — говорит она и протягивает Библиотекарю пистолет.
— Все готово?
— Что готово? — спрашиваю я.
— Да, — отвечает Беатрис, игнорируя мой вопрос. — Никто ни о чем не подозревает. Я вела себя как обычно. Сделала маникюр, съездила в университет, позвонила друзьям — все как всегда. Эстебан ничего не заметил. Все подготовительные работы я провела.
— Подготовительные работы? — спрашиваю я, ничего не понимая.
— Наняла грузовое судно, в котором есть контейнер с особым температурным режимом, и несколько тонн сахара и кофе. Сухогруз отправляется в Италию.
Я вопросительно смотрю на нее.
— Судно называется
Я по-прежнему ничего не соображаю.
— Зачем, — спрашиваю я, — нам везти сахар и кофе в Италию?
Беатрис и Библиотекарь молчат. Очевидно, думают, что я шучу.
— Я нашла два одинаковых автофургона и трейлер, — продолжает Беатрис. — Купила четырнадцать мешков батата и два бочонка с ромом домашнего приготовления. Подкупила таможенников, охранников и докеров в порту. Арендовала грузовой самолет, он ждет в аэропорту. Поговорила с профессором Ллилевортом из СИС, который помог мне связаться с группой быстрого реагирования, в прошлом профессиональных коммандос, они уже вылетели из Лондона. Все готово.
— Хорошая работа! — говорит Библиотекарь.
— О чем это вы? — спрашиваю я.
Оба смотрят на меня без всякой надежды.
— Послушай, Бьорн, — говорит Беатрис, — ты помнишь наш разговор?
— Какой разговор?
— Что мы должны отправить мумию назад в Египет. Что собираемся передать ученым папирусные тексты.
— Как это сделать?
— Надо украсть мумию и папирус. Нет, не украсть — вернуть. Мы, строго говоря, завершаем то, что должны были сделать хранители пятьсот лет тому назад.
— Идем? — Библиотекарь с нетерпением ждет у двери.
— Да, времени мало.
Беатрис смахивает с меня воображаемые пылинки. И протягивает костыли.
— Эстебан поставил вверху на лестнице охранника, — объясняет Беатрис. — Излишняя предосторожность. Он прекрасно знает, что убежать из тюрьмы невозможно.
Мы поворачиваем в противоположную от лестницы сторону. Подвал — это лабиринт узких темных коридоров. Мы все идем и идем. По полу бежит ящерица. В какой-то момент мне начинает казаться, что мы заблудились в катакомбах подземелья. Но Беатрис сворачивает то направо, то налево, будто знает все ходы и выходы как свои пять пальцев.
Я на своих костылях ковыляю вслед за ней.
В конце подвала мы попадаем на крутую лестницу — вряд ли шире, чем полметра, — она приводит нас на верхний этаж подвала. Мы идем по коридору к следующей лестнице и поднимаемся в холл перед библиотекой.
— Сначала мы берем папирус! С этого момента надо остерегаться камер слежения, — говорит Беатрис. — Охрана наблюдает за дворцом снаружи и изнутри с помощью сорока пяти телевизионных камер, которые передают изображение продолжительностью десять секунд каждое на пятнадцать мониторов.
Я считаю не очень быстро, но элементарная математика говорит, что у каждой камеры есть двадцатисекундная пауза.
— Времени у нас мало, — резюмирует Библиотекарь.
— В библиотеке две камеры, — говорит Беатрис. — Одна находится справа под потолком, другая — в центре зала. У обеих камер есть большая мертвая зона. Так что идите строго за мной. И не двигайтесь, пока я не дам знак.
По сигналу Беатрис мы врываемся в библиотеку. Строго говоря, врываются Беатрис и Библиотекарь. А я ковыляю сзади на костылях, спотыкаюсь о край ковра и растягиваюсь в дверях, костыли со стуком падают на пол. Испускаю стон. Беатрис оборачивается и шикает на меня.
— Пока еще никто не знает, что я освободила вас, — тихо и назидательно говорит Беатрис. — Если кто-то об этом узнает, нам всем конец.
— Понял, — бормочу я.
В мертвой зоне камеры справа, между двумя фарфоровыми вазами, мы прижимаемся к стене.
Как только красный огонек на камере гаснет, мы быстро перебегаем вдоль книжных полок к следующей мертвой зоне библиотеки. Беатрис бежит сначала к сканеру, идентифицирующему личность входящего по радужной оболочке, потом к панели кодов, чтобы открыть дверь в Священную библиотеку. Не слышно ни сирены, ни шагов наших преследователей. Но сердце бьется так громко, что эхо должно быть слышно в Ки-Уэсте.
Мы закрываем дверь в Священную библиотеку и прижимаемся к стене прямо под камерой слежения. Когда огонек на камере гаснет, пересекаем всю библиотеку.
Мы в коридоре, который ведет в стальное хранилище. Здесь, к счастью, нет камер.
Беатрис приближается к сканеру, ждет, когда загорится зеленая лампочка, и набирает код из шести цифр. Каждое нажатие кнопки сопровождается звуковым сигналом. Замок щелкает. Когда дверь раскрывается, в хранилище загорается приглушенный свет.
— Если Эстебан знает, чем мы тут занимаемся, то сейчас мы это обнаружим, — говорит она.
Я вхожу в хранилище. Все стерильно и холодно. В углу стоит кондиционер, который поддерживает нужную температуру и влажность. В центре помещения я вижу стальной стол с толстым стеклом.
Беатрис идет к столу, я ковыляю следом. Резиновые наконечники костылей скрипят о пол, выложенный плиткой.
Под сантиметровой толщины стеклом между точными датчиками, измеряющими температуру и влажность, лежат шесть папирусных свитков.
Во многих местах папирус потрескался и главным образом представляет собой отдельные фрагменты.
— Это, — говорит Беатрис, — и есть Книги Моисея.
Я благоговейно наклоняюсь над стеклом и смотрю на папирус с нечеткими значками, я их не понимаю.
Библиотекарь стучит по стеклу пальцами:
— Ватикану очень удобно, что они хранятся здесь, далеко от всяческих ищеек и прохиндеев-служителей, которые могли бы раскрыть тайну папируса. На протяжении пятисот лет Ватикан платил деньги роду Родригесов, чтобы свитки хранились в замке.
Пока мы с Библиотекарем услаждали себя в тюрьме беседами о Моисее, Беатрис готовила папирусы к предстоящей перевозке.
Сейчас она укладывает их в подходящие по размеру шелковые пакеты. Под стальным столом с толстым стеклом она спрятала алюминиевый ящик, обтянутый внутри мягкой тканью, с шестью подготовленными для папирусов отделениями. Во время пауз в работе камер Беатрис укладывает все шесть папирусов в отделения.
Алюминиевый ящик настолько легок, что Библиотекарь может нести его один. Мы покидаем хранилище и идем по коридору, предназначенному для слуг, где нет камер слежения с их неусыпным контролем. Оттуда мы идем по черной лестнице к подвалу, в котором риск встречи с кем-то из охранников минимален. Беатрис движется впереди, освещая дорогу карманным фонариком. За ней следует Библиотекарь с алюминиевым ящиком. Последним ковыляю я.
Мы снова проходим по узким темным ходам подвала. Я не могу понять, были мы уже здесь сегодня или блуждали по каким-то другим туннелям. Сеть пересекающихся ходов в подвалах заполнена сыростью и темнотой, отличить один ход от другого практически невозможно. И тем не менее Беатрис легко ориентируется. Когда в самом конце она открывает железную дверь со скрипом, который бывает только в кино, мы попадаем в подземный гараж, купающийся в ярком неоновом свете.
— Эстебан устроил здесь гараж в шестидесятые годы, — объясняет Беатрис. — Раньше здесь был склад.
Она открывает заднюю дверцу красного фургона с фирменным логотипом «Кока-кола» по бокам. Внутри стоят два крепких ящика — один большой продолговатый, другой маленький квадратный. Библиотекарь кладет свой алюминиевый ящик в маленький и насыпает поролон и древесную стружку.
В продолговатом ящике место как раз для раки с мумией.
Я прислоняю один костыль к фургону. Если нужно будет оказать помощь при переноске, потребуется свободная рука.
Из гаража мы вновь погружаемся в подземный лабиринт ходов, на этот раз с западной стороны дворца. Когда мы проходим через бордовую металлическую дверь, я узнаю роскошный коридор, ведущий в мавзолей.
С одним костылем, оказывается, идти гораздо легче. Я задумываюсь, почему ходил все это время на двух костылях. Итальянские врачи ничего не говорили о том, как долго нужно ходить на костылях. Норвежский врач, заменивший гипс перевязкой, вообще ни слова не сказал о костылях. Может быть, их следовало отбросить давным-давно? Это чертовски характерно для меня.
Мы останавливаемся около двойной двери-шлюза прямо под мавзолеем. Ни в коридоре, ни в шлюзе нет телевизионных камер наблюдения. Беатрис набирает код. Внутри шлюза мы должны дождаться, пока дверь сзади нас не закроется и не щелкнет. Беатрис проходит через проверку сканера, снова набирает код. Дверь открывается.
Мы поднимаемся по лестнице и входим в помещение сбоку от мавзолея.
— О’кей, — говорит Беатрис. Она поворачивается ко мне и делает глубокий вдох. — Теперь самое трудное.
— Что это значит?
— Внутри мавзолея две камеры, поэтому охрана всегда видит на своих мониторах одно из двух изображений. Нужно отключить камеры.
— Разве это возможно? Отключенные камеры сразу выдаст нас. А может быть, они не всегда смотрят на свои мониторы?
— Смотрят, уж поверь мне. Если отключить камеры, можно выиграть несколько минут. Они подумают, что это технический сбой. Один из них уйдет из центра охраны на втором этаже дворца и явится сюда посмотреть на камеры. На дорогу у него уйдет четыре с половиной минуты, если он будет идти быстро. Он обнаружит, что камеры отключены, а рака пропала. Через четыре минуты пятьдесят секунд он включит общую тревогу.
— Общую тревогу?
— Дворец имеет несколько систем сигнализации. Местная тревога объявляется только на отдельных участках и в центре охраны. Общая тревога хуже. Начинают звучать все сирены внутри и снаружи. Все ворота и двери автоматически закрываются. Зажигаются все прожектора и проблесковые огни вдоль ограды. Идет сигнал в полицию. Через четыре-пять минут полицейские окружают дворец, перекрывают главные дороги, ведущие из Санто-Доминго, прекращаются вылеты из аэропорта.
— В общем, это дает нам три минуты на то, чтобы вынести мумию из мавзолея в фургон, и полторы минуты, чтобы выехать из парка в город, — говорит Библиотекарь. — Мы едем через западные боковые ворота?
— Да, — говорит Беатрис. — Сегодня ночью на западных воротах дежурит Карлос.
Она кивает Библиотекарю, который открывает крышку коробки сигнализации.
— Сирена будет звучать очень громко, — предупреждает он. — Готова, Беатрис?
— Готова.
Она набирает код.
Библиотекарь держит палец около кнопки, которая отключает камеры.
Беатрис ведет обратный счет от пяти.
— Старт!
Сирена разрывает тишину.
— Быстро! — кричит Беатрис, открывает дверь и гонит меня и Библиотекаря внутрь мавзолея.
Отзвуки сирены мечутся между стенами, полом и высоким сводом, вызывая ужасную какофонию. Метания огоньков стеариновых свечей порождают отблески света, тени и мягкие краски на белых мраморных колоннах.
—
Мы бежим, спотыкаясь, по блестящей плитке пола к пяти ступеням возвышения.
Словно по приказу, с благоговением застываем перед мумией.
Моисей… Наследный принц Тутмос… Взбунтовавшийся принц…
Закутанное в льняные ткани тело кажется очень хрупким. Сложенные крестом руки покоятся на провалившейся груди. Перевозить его — это кажется кощунственным вмешательством в его глубокий тысячелетний сон.
Беатрис опускает крышку. Вместе с Библиотекарем защелкивает замки.
— Торопитесь! — перекрикивает она безумный вой сирен.
Мы ухватываемся за золотые ручки — Беатрис и Библиотекарь с одной стороны, я — с другой — и вынимаем гроб из саркофага.
Я боялся, что нести будет тяжело. Но он почти ничего не весит.
Мы спускаемся с подиума, идем, пытаясь, насколько возможно, держать гроб горизонтально. Эхо от наших шагов заглушается воем сирены. Библиотекарь открывает дверь боковой комнаты и придерживает ее. Потом дверь захлопывается.
В ушах звенит. Сирена настроена на такую частоту, чтобы выводить из строя и слух, и разум.
Мы спускаемся по крутой лестнице, прилагая большие усилия, чтобы гроб сохранял горизонтальное положение. Библиотекарь и Беатрис поднимают гроб над головой, а я иду согнувшись, придерживая его в нескольких сантиметрах над ступеньками. Костыль тащится следом за мной и хлопает по каждой ступеньке.
Я все время жду, что мы наткнемся на охранника. Или — что еще хуже — на Хассана и Эстебана.
В двери-шлюзе сирена едва слышна. Беатрис приближает глаз к сканеру и ждет зеленой лампочки.
Ничего.
— Нас могут запереть в шлюзе? — спрашиваю я.
— Конечно, — говорит Беатрис. — Вся система управляется из единого центра.
— На это всегда уходит какое-то время, — говорит Библиотекарь.
Какое-то время…
Наконец загорается лампочка. Беатрис набирает код. Мы слышим гудение механизма, открывающего замок, и оказываемся в коридоре подвала. Одна из ламп дневного света на потолке мигает. Стучат наши каблуки по полу. В ушах звенит.
Когда Библиотекарь начинает открывать ворота гаража, я вдруг представляю себе, что за ними нас ждет взвод солдат с винтовками наготове. Но в гараже никого нет, ощущается слабый запах дизельного топлива и машинного масла. Под потолком звенит звонок, так во времена моего детства звенел звонок в школе, возвещая о наступлении перемены.
Мы подносим гроб к фургону с логотипом «Кока-колы». Беатрис открывает заднюю дверь.
Хассан сидит на откидном сиденье внутри машины.
Лицо каменное. Он похож на директора филиала банка где-то далеко за границей, вдали от мировых центров. Такого директора, который — по сугубо формальным причинам со ссылкой на инструкции с положенными печатями и подписями финансовых органов двух стран — отказывает в перечислении на твой счет денег, которые тебе позарез нужны.
Даже в темноте фургона блестит его голый череп. Торчат недавно подстриженные усы. На нем белая рубашка, синий галстук и отлично выглаженный серо-голубой костюм.
Библиотекарь, Беатрис и я стоим неподвижно. Никто из нас ничего не говорит. Мы смотрим на Хассана и ждем того, что сейчас неминуемо произойдет. Я крепко сжимаю золотую ручку гроба.
Он не вооружен. Его огромная фигура не требует таких пустяков, как стрелковое оружие. Он привык получать все, что захочет. Габариты приучили его к мысли, что его победить не может никто.
Но это не так.
Сначала я не понимаю, откуда звучит выстрел. Громкий хлопок, резко отдающийся в бетонных стенах пронзительным эхом. Беатрис и я вздрагиваем.
На лице Хассана появляется изумление. На белой рубашке и серо-голубом костюме вырастает красная роза, которая становится все больше.
В горле раздается бульканье. На губах появляется розовая пена.
С глухим стуком он падает на пол фургона. Откидное сиденье взлетает вверх.
Библиотекарь вынимает из кармана руку. Он держит пистолет, который дала ему Беатрис. Из дула идет дымок.
— Мне пришлось, — говорит он.
Мы ставим гроб на пол в гараже и пытаемся вытащить Хассана из машины. Но он слишком тяжелый. Хотя нас трое и мы очень стараемся, он не сдвигается с места.
— Нет для этого времени! — говорит Беатрис.
Оставляем его лежать.
— У меня не было выбора, — говорит Библиотекарь. И еще раз, более настойчиво: — Ведь так? У меня не было выбора.
— У тебя не было выбора, — хором говорим мы с Беатрис.
Поднимаем гроб, ставим в деревянный ящик, обкладываем древесной стружкой и пластиком.
Я стараюсь не смотреть на Хассана. Но он такой большой, что это почти невозможно.
— Не было выбора, — бормочет Библиотекарь.
Беатрис выпрыгивает из фургона, обегает его и садится за руль. Библиотекарь и я перебираемся через Хассана, чтобы разместиться на откидных сиденьях прямо за ней. У меня на колене кровь.
С помощью пульта Беатрис открывает ворота гаража и быстро проезжает мимо припаркованных автомашин и бетонных столбов. Под колесом гремит люк канализации. Тут я вспоминаю, что забыл один костыль. Впрочем, не до него.
Шины визжат, когда Беатрис поворачивает. Ей приходится сбавить скорость перед выездом из гаража. Но вот мы уже во дворе дворца и по грунтовой дороге мчимся через парк.
— Отстаем от плана на полминуты, — говорит Библиотекарь.
Беатрис увеличивает скорость. Щебенка и песок стучат по металлу.
— Странно, — говорит Беатрис.
— Что? — спрашивает Библиотекарь.
— Если Хассан знал, что мы делаем, то Эстебан тоже должен был это знать. Где он? Почему он нас не останавливает?
Эта часть парка не освещена. Мириады насекомых мелькают в лучах фар. Беатрис мчится с бешеной скоростью. Темные стволы деревьев за окном машины превратились в черную стену. Какой-то зверек — кролик или белка — выскочил на дорогу и замер перед смертельными объятиями передних фар. Мы вот-вот раздавим его, но за секунду до этого он ныряет в кусты.
Беатрис так крепко держит руль в своих руках, что они побелели.
Между деревьями мы видим фонари вокруг парковки у западных ворот, возле будки охраны. Мы с Библиотекарем задергиваем занавески, отделяющие кабину от фургона.
Беатрис тормозит и опускает стекло. Охранник что-то со смехом спрашивает. Я улавливаю слово «кока-кола». Беатрис отвечает. Охранник смеется. Они говорят по-испански, и я не понимаю. Двустворчатые ворота дребезжат и скрипят, когда механизм начинает их открывать. Беатрис говорит что-то еще и смеется:
В этот момент раздается сигнал общей тревоги.
Название очень точное. Шум и грохот легко могут убедить тебя в том, что только что разразилась третья мировая война. Звук сирены представляет собой что-то среднее между сигналом воздушной тревоги и гудком супертанкера и имеет такую силу, что разбудит всех жителей Доминиканской Республики, Гаити, Пуэрто-Рико, Ямайки и Юго-Восточной Кубы.
Через заднее стекло я вижу, что дворец Мьерколес и парк ярко освещены, как будто это гостиничный комплекс в Дубае. Ворота замирают. Потом начинают автоматически закрываться.
Беатрис нажимает на газ. Фургон двигается вперед и застревает между двумя створками ворот, которые скрежещут по металлу.
Охранник истерически стучит по задней двери:
— Стой!
Бешеное рычание мотора, звук покореженного металла — и мы на свободе.
Западная подъездная дорога, которая плавно сворачивает от ворот к проспекту, окружена невысоким забором и кустами мимозы, достигающей половины высоты кованой решетки. С огромной скоростью мы выезжаем на проспект.
Беатрис не смотрит по сторонам. Она мчится по проспекту. «Мерседес» цвета кокоса резко тормозит и разворачивается поперек дороги. Водитель свирепо гудит.
Беатрис разгоняется до ста двадцати километров в час.
— Люди подумают, что у нас страшная жажда, — говорит Библиотекарь.
К счастью, на дороге в это время не так много автомашин. Посередине вдоль проспекта растут огромные деревья. Вдоль ограды дворца Мьерколес мигают сотни красных огней тревоги.
На следующем перекрестке мы круто поворачиваем направо. За углом стоит совершенно такой же, как наш, фургон и тоже с логотипом «Кока-колы». За ним выстроились трейлер, «лексус», «форд-транзит» и два «хаммера».
Беатрис резко тормозит. Второй фургон «Кока-колы» выезжает на проспект и продолжает наш курс. Очень внимательно Беатрис ведет автомобиль по металлической аппарели и въезжает в трейлер. Ворота дворца Мьерколес полностью содрали логотипы «Кока-колы». Фургон остается внутри трейлера, двери закрываются, а мы — Беатрис, Библиотекарь и я — перебегаем в «лексус». Водитель трейлера заводит мотор, выпуская дизельное облако. Мы делаем круг по кварталу: трейлер, «лексус», «транзит» и два «хаммера» с солдатами спецназа из СИС, потом выезжаем на проспект.
Через несколько сотен метров нас догоняет кортеж, состоящий из машин полиции и охраны дворца Мьерколес. Словно легион римских воинов, он с шумом проносится по проспекту: черный «форд-экскьюшн», два «лендровера» и восемь полицейских машин с сиренами и проблесковыми огнями. Мы пропускаем их. Звонит телефон у Беатрис. Она слушает и улыбается. Отключив телефон, говорит:
— Самолет, который я арендовала, окружен полицией.
— Вот черт, не повезло, — говорю я.
— Напротив, — говорит Беатрис. — Они делают то, что я запланировала.
Пока воинство Эстебана едет за вторым фургоном с логотипом «Кока-колы», а верный брату Беатрис полицейский корпус окружает чартерный самолет в аэропорту, наша маленькая колонна сворачивает налево. От перекрестка-клумбы мы едем в порт.
Через десять минут мы на территории порта, на мысу около устья реки.
Водителя «лексуса» вызывает по рации водитель фургона, он говорит, что полиция и охранники дворца Мьерколес догоняют его. Они находятся сейчас далеко в сельской местности.
— В фургоне они обнаружат только четырнадцать мешков батата и два бочонка рома домашнего приготовления, — поясняет Беатрис. — И конечно, пятьдесят коробок с банками кока-колы.
Мы проезжаем мимо будки охраны, складских помещений, танкеров, кранов, контейнерной площадки и россыпи чего-то, напоминающего сахарную свеклу, кору и мелкий песок, предназначенный на экспорт.
— Ну вот, — говорит Беатрис, — мы и приехали.
Перед нами, пришвартованная к причалу столь многими тросами, что кажется, будто ее удерживают против воли, стоит «Десидериа».
Это очень красивое судно. Надстройка освещена. На верхней палубе я вижу лица офицеров, которые кажутся бледными в свете корабельных фонарей.
Трейлер останавливается около судна, параллельно краю причала. «Лексус» и «транзит» встают рядом. «Хаммеры» отъезжают в темноту к ближайшему складу.
Мы выходим из машины. Из города, оставшегося позади, доносятся звуки сирены. Гавань пахнет нефтью, и соленой водой, и незнакомыми пряностями. Пеликан, проглотивший, если судить по виду, теленка, вразвалочку ходит по пирсу.
Беатрис выезжает на фургоне из трейлера и подъезжает к трапу. Докеры уже начали перегружать товар на борт. Беатрис хочет, чтобы именно мы перенесли ящики с мумией и манускриптом на борт и поместили в трюме в контейнер с терморегуляцией.
Библиотекарь открывает заднюю дверцу фургона. Резким движением поворачивается и смотрит. Я следую за его взглядом.
Три черных автомобиля с потушенными фарами подъезжают к причалу.
Останавливаются в нескольких метрах от нас.
Двери открываются.
Из черных автомобилей выходят восемь человек. Некоторых их них я знаю по дворцу Мьерколес. Одного видел в Исландии. Все вооружены.
Последним выходит Эстебан Родригес.
— Ты удивляешь меня, Беатрис, — говорит Эстебан.
С лицом уставшего от жизни человека он двигается в нашу сторону.
Беатрис стоит между Библиотекарем и мной и смотрит на брата.
— Я от тебя в восторге, — продолжает Эстебан.
— Перестань! — сквозь зубы говорит она.
— Мне даже в голову не могло прийти, что ты можешь быть такой предусмотрительной. Чартерный рейс самолета. Судно. Два фургона. Отвлекающие маневры. Твое притворное очарование и ложь, которыми ты угощала меня. Впечатляет! По-настоящему впечатляет!
— Я обманывала тебя всегда, Эстебан. Всегда.
Он продолжает медленно приближаться. Улыбка на лице искусственная.
— Между тобой и мной, Беатрис, всегда были особые отношения.
— Только в твоей безумной голове.
— Ну, Беатрис!
Он вытягивает руку. Она делает шаг назад.
— Уйдем отсюда, сестричка. Во дворец. И я обещаю, что все забуду. Ты знаешь, что я в любом случае заберу гроб и манускрипт. И ты прекрасно понимаешь, что у меня нет никакого выбора, когда речь идет о
Беатрис не реагирует.
— Я человек разумный, — продолжает Эстебан. — Я все понимаю. Ты — женщина. Ты руководствуешься чувствами и наивным идеализмом. Я тебе все это прощаю, Беатрис. Только давай поедем вместе во дворец.
— С самого детства ты думаешь, что я тебя уважаю. Люблю. Но правда заключается в том, что я всегда тебя ненавидела.
— Беатрис…
— Ты прекрасно знаешь почему. Ты болен. Всегда был болен. Только ты этого не знаешь.
Слезы текут у нее по щеке.
— Давай вместе поедем домой, дорогая Беатрис. Домой во дворец.
— Никогда.
— Дворец — это твой мир. И я часть этого мира.
Его лицо и бросаемые на нас взгляды отражают бушующие в нем чувства. Голос становится ледяным:
— Если ты не поедешь добровольно, мне придется заставить тебя, Беатрис. Ты думаешь, я не знал, что ты готовишь? Неужели ты могла поверить, что я позволю тебе уехать на этом судне? Я не идиот. Я был в курсе ваших дел. Со мной восемь вооруженных человек. У каждого за спиной опыт участия в боевых действиях. В двух твоих «хаммерах» прячутся шесть охранников из СИС. Наверное, у вас тоже есть по пистолету? Да… Но шансов никаких. Все твои друзья будут обезврежены за пару секунд. Но с тебя, Беатрис, не упадет ни один волосок, это ты должна знать. Я никогда не причиню тебе вреда.
Пеликан на пирсе останавливается и поворачивается в нашу сторону. Рыгает и продолжает медленное движение.
— Я подозревала, что ты следишь за мной, — говорит Беатрис.
— Ты меня хорошо знаешь, голубка моя.
— Поэтому я приготовила еще один вариант плана.
Эстебан наклоняет голову набок.
— Такой вариант, которого ты не мог предусмотреть и к которому вряд ли готов.
На лице Эстебана удивление.
Пеликан размышляет, не подняться ли ему в воздух.
Словно по невидимому сигналу появляются они. Солдаты коммандос в боевом облачении. Десять-пятнадцать человек прятались на судне. Десять — на контейнерах. Четыре-пять — на крыше ближайшего пакгауза. В их арсенале я успеваю заметить всё — от автоматов и пулеметов до снайперских винтовок.
Эстебан растерянно смеется:
— Вот это, да, Беатрис, вот это да!
Пеликан расправляет свои метровые крылья и взлетает с пирса. Потом с плеском опускается на воду.
Эстебан смотрит на Беатрис, потом с улыбкой на устах подносит пальцы к губам и посылает Беатрис воздушный поцелуй.
Все происходит очень быстро.
Эстебан хватается за что-то в кармане. Его гориллы рефлекторно поднимают автоматы. Но солдаты коммандос проворнее.
Звучат выстрелы. Десять-двадцать хлопков в ночи.
Эстебан несколько секунд стоит неподвижно, потом падает. В луже крови он сворачивается во что-то похожее на зародыша.
Несколько конвульсивных движений, и он замирает.
Беатрис делает медленный вздох и рыдает.
Восемь охранников Эстебана мертвы. Ни один не успел сделать даже выстрела.
— Я не идиотка, я тоже не идиотка, Эстебан, — говорит Беатрис.
— Беатрис… — шепчу я.
— Тсс. Сейчас не надо.
Один из солдат коммандос в форме подходит к Беатрис.
— Очень жаль! — коротко говорит он. — Следовать плану?
— Да, делайте, как мы договаривались.
— Договаривались? — спрашиваю я.
— Мы уезжаем.
— Но…
Беатрис берет меня за руку:
— Тебе больше ничего не надо знать, Бьорн.
— Я хочу знать. Это всегда была моя проблема.
Улыбнувшись, она кивает.
— Что происходит, Беатрис?
— Мы уезжаем.
— А
— Тела погибших будут похоронены на непосещаемом кладбище в десяти милях от города.
— А Эстебан?
— У нашего рода, как ты знаешь, есть собственный мавзолей. Во дворце.
— А полиция…
— С полицией все улажено.
— Как?
— Дворец Мьерколес подвергся сегодня вечером нападению. Бандитов, террористов — не знаю кого. Мой отважный брат пытался остановить их. Мне удалось ускользнуть в последнюю минуту. — Она бросает прощальный взгляд на тело брата. — Прощай, Эстебан, — говорит она.
Пока тела загружают в «хаммеры», мы переносим ящики с мумией и манускриптом на борт судна. Невозмутимые докеры перегружают горы чемоданов и коробок Беатрис из «форда-транзита».
Все происходит быстро и слаженно.
Кто-то подхватывает меня под руку и помогает подняться по трапу на борт.
Матросы отдают швартовы. «Десидериа» берет курс в открытый океан.
Через несколько минут я выхожу на палубу. Опираюсь локтями на поручни. «Десидериа» двигается на юго-восток. Двигатель ритмично стучит, корпус корабля дрожит.
Я в последний раз смотрю на Санто-Доминго. В городе море освещенных окон, мигающие рекламы, ряды автомобилей, которые оставляют за собой красный шлейф.
Бросаю костыль за борт. Он летит как вращающаяся стрела и исчезает в пучине.
Дверь открывается и снова захлопывается.
Мгновение тишины.
— Так вот ты где! — Беатрис говорит так тихо, что я почти не слышу ее.
Она спускает рукава на голые руки и прислоняется к моему плечу. Мне кажется, что она плачет. Я обхватываю ее талию. Судно мягко повторяет движения волн. На лицо попадают брызги. Морской воздух терпкий и соленый. После суток, проведенных в вонючей тюрьме, море приносит аромат надежды. Так мы стоим, прижавшись друг к другу, не говоря ни слова, и смотрим на город, который все удаляется, а огни пропадают в море и ночи.
ЛОНДОН (Рейтер) — Мумия, которая предположительно является останками библейского Моисея, и папирусный манускрипт, который, как утверждают, содержит Шестую книгу Моисея, сегодня были переданы египетским властям.
Международный коллектив ученых, чьей задачей будет изучение мумии и древнего текста, начнет свою работу в понедельник.
По нашим данным, к этой находке привело обнаружение древних гробниц в Норвегии и Исландии. Но какая связь существует между египетскими и скандинавскими археологическими находками, неизвестно.
Представитель Ватикана кардинал Т. К. Бертоне заявил, что о мумии и манускрипте им известно только из сообщений средств массовой информации. Он уверен, что эти «еретические заблуждения» будут в скором времени опровергнуты. Ватикан считает, что Книги Моисея в том виде, в каком они наличествуют в Библии, «дарованы Богом».
— Что вы хотите сказать? Что Ватикан имеет копии этого… этого
Видя ярость папы, кардинал нервно задергал большим крестом, который висел у него на шее на золотой цепи.
— Святой отец, — сказал он, — наши предшественники похитили у жреца Асима копию этого манускрипта уже в XI веке. Когда в Санто-Доминго спустя пятьсот лет вдруг появились мумия и оригинал, папа Юлий II и кардинал Кастанья решили, что будет лучше всего, если все останется, как было раньше. И чтобы никто ничего не узнал.
Кардинал протянул папе ветхий листок с записью беседы папы Юлия II и кардинала Кастаньи.
— Но почему? — спросил папа.
— Они не желали брожения умов, Ваше Святейшество.
Папа смотрел на кардинала со смешанным чувством удивления и гнева.
— И это держалось в тайне…
— Конечно, святой отец!
— …в том числе и ото всех преемников Юлия II?
Кардинал проглотил слюну:
— Есть вещи, Ваше Святейшество, которыми Вашим смиренным подданным лучше заниматься, не оскверняя чистоту дел и помыслов великого человека.
ВАШИНГТОН (Рейтер) — Самое большое в мире частное собрание книг, документов, писем и карт преподнесено в дар Библиотеке Конгресса.
Собрание дворца Мьерколес в Санто-Доминго, состоящее из многих миллионов названий, поступило после смерти Эстебана Родригеса, наступившей при невыясненных обстоятельствах, и обнаружения так называемой мумии Моисея и оригиналов Книг Моисея.
По словам директора Библиотеки Конгресса Томми Маннинга, этот дар имеет неоценимое культурно-историческое значение.
КАИР, Египет (Ассошиэйтед Пресс) — Главы государств более пятидесяти стран будут присутствовать завтра при захоронении так называемой мумии Моисея в первоначальной гробнице недалеко от древнего египетского города Луксор. На правах хозяина руководить церемонией будет президент Египта.
Мумия, которой более 3000 лет, будет находиться здесь до принятия решения, открывать гробницу для посетителей или же перенести мумию в Луксор, Каир или Иерусалим, о чем пока не договорились египетские власти и религиозные руководители страны.
Представители Ватикана и еврейских организаций на завтрашней церемонии присутствовать не будут. Исламские имамы также бойкотируют церемонию.
По словам представителя Ватикана, папа не может признать мумию земными останками ветхозаветного пророка Моисея. В папской булле говорится также, что вновь обнаруженные манускрипты являются «фальшивкой столетней давности, которую изготовили язычники, чтобы посеять сомнение и неверие».
Представитель Ватикана уверен, что группа ученых в скором времени разоблачит то, что он назвал «зловредным еретическим обманом».
Лучи прожекторов скользили по звездному небу, когда мумию вносили в ее первоначальную гробницу.
Церемонию передавали по телевидению на все страны мира. Внушительный ряд наиболее известных артистов выступал на большой сцене, построенной внизу у храма Амона-Ра.
На некоторых кадрах телезрители могли увидеть на трибуне блондина с толстыми очками на бледном лице. Он сидел между пожилой женщиной с пышной копной волос и сухощавым стариком с орлиным носом.
Бьорн, Беатрис и Библиотекарь были приглашены как почетные гости. Они получили отпуск в Институте Шиммера, где участвовали в работе группы ученых, которая занималась реставрацией и переводом древнеегипетских папирусных текстов.
Немного раньше в тот же день в гостинице в Луксоре Бьорн написал электронные письма Трайну, Терье, Эйвину, Лоре и всем другим, кто оказал ему помощь. «Дорогие друзья, — писал он, — это прозвучит, быть может, слишком высокопарно, но сегодня вечером будет наконец выполнено обещание, которое тысячу лет тому назад дали хранители. Мы были последними хранителями. Дело сделано».
В полночь церемония завершилась фейерверком. Тысячи ракет взмыли в небо и разлетелись сияющими огнями, полыхающими красками и россыпью серебра. Со своего гнезда высоко в скалах, над храмом, взлетел белый голубь и исчез в темноте пустыни, но этого никто не заметил.
И когда Моисей вывел израильтян из Египта и показал им путь в землю Ханаанскую, как ему повелел Господь, он вернулся к фараону.
Во дворце его ждали фараон, чародеи, первосвященники и все придворные.
И упал Моисей на колени и сказал: — Господь повелел мне вывести народ Израилев из Египта, одну группу за другой! Это сделано!
Фараон сказал: — Но ты, отец мой, предал меня!
И тогда сказал Моисей: — Бог Израилев повелел мне, и я послушался его.
Тогда царь египтян рассердился и сказал: — Ты изменил мне, и твоему народу, и твоей стране, и приговор будет «Смерть!»
И тогда сказал Моисей: — Это слово царя.
И был Моисей царского рода, поэтому ему дали право самому выбрать, как он будет умирать, и Моисей выбрал смесь из яда, меда и вина.
Его увели от фараона в одно из помещений дворца и дали ему чашу, наполненную ядом, медом и вином.
И вдруг в помещение влетел голубь.
И тут же Моисей опустошил чашу. И в ожидании, когда яд начнет сковывать его сердце, сказал:
— Самый святой храм ты найдешь в своем сердце. Когда ты молишься твоему Богу, Он с тобой. Он всегда с тобой, и ты найдешь Его в себе, потому что ты и Бог — одно, так же как Он одно со всем, что Он создал. Ты не должен искать рая, потому что ты уже нашел его, и он внутри тебя.
И тут он упал.
Так умер Моисей, слуга Господа, во дворце фараона. И его тайно похоронили в гробнице у реки. И в этой скрытой гробнице Моисей будет покоиться вечно, потому что и по сей день никто не знает, где эта гробница.
У Бога нет религии.
Многие специалисты с большой благожелательностью — возможно, с долей скрытой недоверчивости — отнеслись к моим просьбам и позволили мне устроить грабеж в сфере их профессиональной деятельности. Я хочу выразить благодарность всем добровольным помощникам, которые давали мне советы, информировали и дарили идеи. Только я несу ответственность за возникшие ошибки и недоразумения, а также за всплески мысли и фантазии, родившиеся на базе реальной действительности и теологических теорий, которые легли в основу выдуманного. Уместно будет напомнить, что «Хранители Завета» —
Благодарность заслужили:
директор издательства «Аскехоуг» Эйвин Фаро, редактор Александр Опсал и сотрудник отдела авторских прав агентства «Аскехоуг» Эва Кулэй, которые весьма основательно, внося свои предложения, помогали мне благополучно довезти до берега и выгрузить на причале рукопись романа «Хранители Завета». Мой исландский друг и коллега Трайн Бертельссон, исландский писатель и кинорежиссер, который был вдохновителем и помощником. Профессор, доктор философии Гисли Сипордсон из Института Аурни Магнуссона, открывший мне доступ в уникальный бронированный архив древних рукописей и терпеливо отвечавший на все возникавшие вопросы. Священник Гейр Боге в Рейкхольте за его рассказ во время посещения мест, где жил Снорри. Писатели Харальд С. Бёлке, Бодвар Шелдеруп и Эйнар Биргиссон за их идею о священной геометрии. Профессор, доктор теологии Терье Стурдален, теологический факультет университета Осло. Архитектор, специалист по деревянным церквам доктор инженерных наук Йорген X. Йенсениус. Профессор Микаэл Бретт, специалист по истории Северной Африки, военным вопросам и эпохе Фатимидов, из Института восточных и африканских исследований Лондонского университета. Генеральный секретарь Секретного архива Ватикана Лука Карбони и сотрудник отдела внешних связей Библиотеки Конгресса США Томас Манн.
Многие частные лица также заслуживают благодарности за их большой или малый вклад, информацию, идеи, предложения и поддержку: Май Греете Лерум, Арнт Стефансен, Бьорн Аре Давидсен, Йорн Лиер Хорст, Вегард Эгеланн, Фредрик Гресвик, Кнут Андреас Скогсатд, Дэви Ватне, Кьелл Эвере Хелланн, Вигго Слеттеволл, Эйвин Эгос, Астрид Эгеланн, Гунн Холанн и К. Юнас Нурдбю из университета Осло, ленсман Ларс Сместадмуен, археолог Ян Билль из Музея судов викингов, Роскилле, профессор Дорис Беренс-Абусейф из Лондонского университета. Мой исландский издатель Йоухан Паутль Вальдимарссон, Тора Сигридур Ингольфсдоухтир и другие из издательства «ЙПВ». Мой итальянский редактор Элизабетта Сгаби из издательства «Бомпиани» за интенсивный курс итальянского языка и ее коллеги — Беатриса Гати и Валерия Фраска. Сотрудники Управления по охране памятников, Церковного управления в Рингебу, Государственной картографической службы, Статистического бюро и университета Осло.
Особая благодарность моей терпеливой семье и моей жене Осе Мюриволл Эгеланн, которая не только была добросовестным читателем и консультантом, но еще и провела тысячи часов в роли литературной соломенной вдовы.
И в самом конце еще «гав-гав!» Тедди за компанию.
Ни одна книга не появляется без других книг. При работе над романом «Хранители Завета» мне особенно пригодились нижеследующие источники:
John Bowker:
John Bowker. Den fullstendige Bibel-håndboken, Andresen & Butenschøn i samarbeid med Det Norske Bibelselskap (1998–2001).
Aage Hauken:
Werner Keller:
Ronald Grambo:
Harald Sommerfeldt Boehlke:
Bodvar Schjelderup:
Einar Gunnar Birgisson:
Snorre Sturluson:
Ivar Eskeland:
Lars Roar Langslet:
Morten Mykebust:
Erling Haagensen, Henry Lincoln:
Terje Spurkland:
Kjell Aartun:
Eva Valebrokk og Thomas Thiis-Evensen:
Gisli Sigurdsson og Vésteinn Ólason:
Helge Ingstad:
Kåre Prytz:
Knut Lindh:
James Graham-Campbell:
W. Hodding Carter:
John Haywood:
Karsten Alnæs:
David Murdoch:
Richard Elliott Friedman:
Graham Phillips:
Ahmed Osman:
Israel Finkelstein, Neil Asher Silberman:
David Rohl:
Aldan Dodson / Dyan Hilton:
Simon Singh:
Особо ценными были следующие веб-сайты:
www.arild-hauge.com (об эпохе викингов, рунах, народных верованиях)
asv.vatican.va (Секретный архив Ватикана)
http://www.stavkirke.info (о деревянных церквах Норвегии)
В этой битве в 1030 г. погиб Олаф Святой, бывший королем Норвегии в 1015–1028 гг.
В 1508 г. папа Юлий II поручит расписать потолок Сикстинской капеллы Микеланджело.
«Бассейн Снорри» — термальная каменная купальня XIII в., сохранившаяся в местечке Рейкхольт, родине знаменитого поэта Снорри Стурлусона. По преданию, Снорри Стурлусон купался в ней каждый день.
Быстрая перемотка
Пожалуйста
Что?
Где свитки?
Этот алфавит из 24 знаков использовался в Скандинавии и некоторых других странах Европы вплоть до IX в. Начиная с IX в. стали использовать, причем только в Скандинавии, так называемые младшие руны, с алфавитом из 16 знаков.
Гусиная печенка
Дерьмо случается!
В 1537 г. Норвегия потеряла самостоятельность и стала провинцией Дании.
Всякий дар во благо
Приветствие новым рыцарям
Оригинал этого текста находится в библиотеке дворца Мьерколес, номер по каталогу 1432-KJ-sjs-31.—
Пролив Ла-Манш. —
Гибралтар. —
Африка. —
Кадис. —
Каир. —
Откуда вы?
Издалека
«Зимний дворец»
Горная дорога у Нила
Гений места
Норвежская миля равна 10 км.
«Нубийские ночи»
Минутку, минутку
Посторонним вход воспрещен
Вот это да!
Друг мой
В Древнем Риме с этой скалы сбрасывали преступников, приговоренных к смерти.
Конечно
Имеется в виду мюзикл Клода-Мишеля Шонберга и Алана Бублиля по одноименному роману Виктора Гюго.
Да, сеньоры?
Быстро!
Воды. Пожалуйста.
Пожалуйста! Хочу пить!
Заткнись!
Заткнись! Да заткнись же ты!
Заложник! Дорогу! Врача! Немедленно!
Национальный географический канал
Имеется в виду стальная корпорация Левински.
Итак, добро пожаловать в Вашингтон
О боже!
Миллионер, герой одноименного романа Ф. С. Фицджеральда.
Вот это да! Счастливчик! Хотела бы я там оказаться!
Закуски
Лето любви. ЛСД. Цветы жизни
Новый век
Пятая книга Моисея, 34, 5–7.
Четвертая книга Моисея, 12, 3.
Первая книга Моисея, 1, 1–2.
Первая книга Моисея, 2, 4–7.
«Северные хранители», «Священные тексты»
«Приключения рыцарей»
«История Барда». Но почему?
Прошу прощения, сеньор Родригес
Хорошо!
Вторая книга Моисея, 1, 11.
Добрый день!
Вторая книга Моисея, 2, 3—10.
Вторая книга Моисея, 1, 12.
Да, да, да! Хорошо, Карлос. Спокойной ночи
Что случилось?