Уважаемые коллеги, дамы и господа, товарищи!

Прежде всего позвольте от всего сердца… отключить мобильные телефоны… и завершить посторонние разговоры… Спасибо! И только во вторую очередь я — потому что для меня это действительно высокая честь и действительно очень большая ответственность, — благодарю вас за участие в конференции, открывающей новый политический год.

Правда, на самом деле новый политический год уже начат — как обычно, ночью и, как обычно в России, властью. Календарный год начинается поздравлением россиян президентом Путиным, а политический начат поздравлением оппозиции правящей бюрократией.

Этой ночью группа вооруженных бандитов, обслуживающих «социально близкую» им власть, идейно вдохновленная и, вероятно, обученная и направленная представителями этой власти, попыталась взять штурмом здание Московского горкома КПРФ, чтобы сделать с коммунистами то, что они уже привыкли делать с нацболами.

И сегодня среди нас нет нескольких наших коллег — одних из-за того, что они очень серьезно пострадали при этом нападении, а других, в том числе представителей руководства КПРФ, потому что они пытаются сейчас заставить силовые органы, которые все еще по инерции называют «правоохранительными», начать исполнять свои непосредственные служебные обязанности.

Мы будем сегодня говорить о солидарности, но что может быть более ярким ее примером, чем национал-большевики, жестоко пострадавшие при защите горкома Коммунистической партии Российской Федерации!

Это преступное нападение показало, что у власти не осталось никаких других содержательных аргументов в поддержку своей позиции, кроме бандитских дубинок. По сути дела государство, представители которого так велеречиво разглагольствуют о международном терроризме, насколько можно понять, само перешло к неприкрытому террору против собственных неугодных ему политически активных граждан.

И это не случайность, не проявление чьей-то частной злобы или ошибки, а объективная системная закономерность. Думаю, через не очень долгое время бандитские дубинки будут уже открыто и официально, без какого бы то ни было стеснения заменены на дубинки милицейские.

Ведь историческая роль Путина заключается, прежде всего, в завершении известного под псевдонимом «реформы» 15-летнего процесса освобождения российской бюрократии от всякого внешнего контроля.

Эта роль сыграна до конца.

Бюрократия получила полную свободу произвола в отношении населения и бизнеса. Демократия как институт принуждения государства к ответственности перед обществом практически искоренена.

Авторитарная модернизация в сложившейся ситуации невозможна в принципе, так как требует ответственности элиты перед обществом. А нынешняя элита возникла в результате осознанного разрушения и разграбления своей страны, и для нее ответственность перед этой страной недоступна в принципе.

Коммерческая олигархия эпохи Ельцина побеждена, но не государством, а еще худшей — силовой олигархией. Ее члены тоже стремятся исключительно к получению денег, а не общественному благу, но присваивают чужие деньги при помощи контроля уже не за гражданскими, а за силовыми ведомствами.

В результате воровство уступило место грабежу, а коррупция — силовому рэкету и неприкрытому насилию. Пусть «дикий», но все же капитализм заменен военно-полицейским феодализмом.

В стране произошла ползучая тайная национализация, при которой огромная часть формально остающегося частным бизнеса поставлена под контроль силовой олигархии. Многие бизнесмены, по сути, низведены до положения советских директоров, которые обязаны беспрекословно подчиняться обкому партии и несут всю полноту ответственности за последствия его указаний. Отличие в том, что прибыль от национализованного «теневым образом» имущества служит не государству, не обществу в целом, а силовой олигархии, то есть частным лицам, превратившим в инструмент личного обогащения насилие и угрозу применения насилия от имени государства.

Россией правит парадоксальный, но очень органичный симбиоз либеральных фундаменталистов, отбирающих деньги населения в пользу бизнеса, и силовой олигархии, отбирающей эти же деньги у бизнеса для личного непроизводительного потребления. Эта экономика носит несравнимо более «самоедский» характер, чем советская. По сути дела, это двухступенчатый пищеварительный тракт, переваривающий Россию и в принципе не способный к развитию.

Прекращение развития делает невозможным длительное сохранение стабильности и даже в условиях растущего притока нефтедолларов неизбежно порождает системный кризис и революционные изменения, открывающие в конце концов дорогу модернизации.

Да, запас прочности — и не только финансово-экономический, но и институциональный, политический, эмоциональный — исключительно велик. Но он неутомимо разрушается самой правящей бюрократией, гарантированная безнаказанность которой в сочетании с полной безграмотностью является самым страшным оружием массового уничтожения.

Правящая бюрократия, по сути, занимается в основном грабежом. Профессионалы управления отторгаются ею просто потому, что стремление к профессиональной самореализации отвлекает их от главного занятия, из-за чего они с неизбежностью проигрывают внутриаппаратную конкуренцию.

Результат — стремительная и наглядная уже не просто деградация, но дебилизация государственного аппарата управления, рост количества и, главное, разрушительности совершаемых им ошибок, которые просто нельзя предвидеть, как нельзя предвидеть всякую иррациональную деятельность. Анализ действий правящей сегодня бюрократии — занятие не столько, для политолога, сколько для психиатра.

Другой важный и также не поддающийся количественной оценке фактор разрушения «запаса прочности» известен как «парадокс криминального менеджмента». Когда в первой половине 90-х бандиты облагали данью предприятия, они не интересовались конъюнктурой — и в результате не контролируемый даже ими самими рост их аппетитов рано или поздно с неизбежностью разрушал эти предприятия. Сегодня рост аппетитов силовой олигархии приближается к пределу возможностей экономики, и удорожание нефти, как и снижение официальных налогов, способно лишь немного отсрочить неизбежный крах. Напомню, что вымогаемые у бизнеса взятки за годы правления Путина выросли, по расчетам на основе оценок фонда ИНДЕМ, почти вчетверо — с 10,9 % ВВП в 2001-м до 43,1 % ВВП в 2005 году.

Личная нажива как главная цель не объединяет, а разъединяет элиты. В результате естественная внутренняя конкуренция лишается всяких ограничений, и бюрократы начинают подсиживать друг друга с помощью инициирования кризисов, разрушительных для всей страны.

Таким образом, правящая бюрократия, освободившись от всякой ответственности, от всякого внешнего контроля стала главным фактором, разрушающим стабильность, подрывающим пока еще большой «запас прочности» нашего общества. Сохранение этого положения — сохранение пути— низма как политической системы — несовместимо не только с дальнейшим развитием, но и с самим существованием нашей Родины.

Оценивая перспективы системного кризиса, мы не можем забывать и о психологическом факторе. Господство информационных технологий качественно повысило его значимость по сравнению с началом и даже серединой прошлого века.

Сегодня в обществе растет раздражение.

Бедные видят, с какой поистине изуверской заботой государство ограждает их от золотого дождя нефтедолларов.

Средний класс терзается повсеместным бюрократическим беспределом, растущим долговым бременем вроде бы полезного потребительского кредита, страхом перед агрессией силовой олигархии и межнациональными проблемами.

Ну, а богатые страдают классической тюремной болезнью — «сенсорным голоданием». У них и вправду есть все — кроме возможности самореализации, раздавленной могильной плитой силовой олигархии. Как писал Шварц, «сытость в острой форме — это смертельно опасно для окружающих».

Таким образом, системный кризис и последующие революционные изменения, каким бы странным это ни казалось сейчас, неизбежны. «Спусковым курком» могут стать самые разные события, включая любую внезапную техногенную или социальную катастрофу, спровоцированную самоубийственными «реформами».

Но что именно станет «спусковым курком» — не так уж и важно.

Нам, собравшимся здесь, не надо заниматься революцией: это не наше дело. Как в свое время сказал Херст фотографу, удивленному, что его посылают на еще не начавшуюся войну: «Ваше дело — обеспечить фотографии, а обеспечить войну — это мое дело».

С организацией системного кризиса, с этой грязной работой правящая бюрократия справится заведомо лучше любого из нас.

И мы не можем остановить ее, потому что ее ресурсы пока еще на порядок превосходят наши.

В этом нет ничего хорошего, потому что революция — это не молодежный хеппенинг, а кровь, гной и слезы невинных детей. Это судороги общественного организма, поставленного безграмотными и безответственными авантюристами на грань агонии. Хуже революции только война! — но мы вновь, как в 1997–1998 годах, не можем остановить движение России к системному кризису, направляемому железной рукой слепой и алчной правящей бюрократии.

Наша задача не разрушительная, не слом путинизма: свою коллективную шею они сломают сами.

Наша задача — и это большое историческое счастье, совершенно не заслуженный нами исторический подарок — сугубо созидательна: сделать так, чтобы вместе со своей шеей они не переломили хребет и всей стране.

И я собрал вас здесь, чтобы мы начали думать, а если повезет, то и говорить именно об этой проблеме.

Перед нами стоит абсолютно созидательная задача: как минимум — сохранение территориальной целостности России во время системного кризиса, как максимум — скорейшее прекращение предстоящего нам революционного хаоса и установление цивилизованного порядка. Мы не можем предотвратить системный кризис, но — общими усилиями — можем сделать его предельно коротким и наименее разрушительным.

Да, большинство из нас будет бороться за власть, но это индивидуальная, а не коллективная задача и — я не лукавлю, это главное — задача второй очереди. Только маньяк не видит, что лучше быть третьей политической силой в Германии, чем первой — в Сомали, что в Швейцарии даже тюрьма намного комфортнее и безопаснее, чем дворец в Афганистане.

Наверное, рано заключать конкретные союзы. Рано договариваться о конкретных действиях. Но пришло время всерьез и со всей полнотой ответственности задуматься о будущем, чтобы не опоздать, чтобы быть готовыми к нему, чтобы оно не застало нас врасплох, чтобы мы, в отличие от нынешнего и прошлых руководителей России, смогли справиться с обязанностями, которые история — уже через три года! — беспощадно возложит на нас.

Сегодня Россия разделена не на коммунистов и демократов, не на тружеников и олигархов и даже — я скажу циничную вещь — не на сторонников и противников власти.

Россия разделена на тех, кто стремится к объединению всех здоровых сил страны, то есть сил, желающих ей блага и процветания на службе общественным интересам, — и тех, кто по разным причинам и под прикрытием разных предлогов жаждет их разъединения.

Сектанты разнообразны. Это и больная — и преобладающая — часть правящей бюрократии, рассматривающая страну и весь народ как коврик для вытирания своих грязных ног, и бесчисленные разнообразные крикуны, одинаково считающие себя пупом земли.

Я надеюсь, что в этом зале собрались представители другой, первой России, которая знает, что личное благо невозможно без общественного.

Мы пришли к этой азбучной истине разными, часто извилистыми путями, с разных, часто противоположных сторон.

Но мы пришли к ней! — и поэтому именно мы представляем сегодня интересы и будущее России как единого целого, как нарождающегося и с трудом встающего на ноги, но неразрывного синтеза социальных, патриотических и либеральных ценностей.

Если мы справимся, будущее будет принадлежать нам.

Если нет — Бог с нами, себя не жалко, но у России не будет будущего и не будет истории, а будет одна лишь археология.

Выживание в системном кризисе, постреволюционное обустройство и даже модернизация — все это цветочки перед задачей, которую предстоит решать нам потом: созидание качественно новой, российской цивилизации.

Но первый и главный сегодня шаг — это сохранение России в предстоящей революционной буре.

И потому я прошу вас говорить, как с большинством договаривались, о главном: каким будет системный кризис, что можем сделать для обеспечения в ходе этого кризиса территориальной целостности России и цивилизованного порядка в ней все мы и, наиглавнейшее, — что будет делать для этого каждый выступающий, каждый из нас.

Уважаемые коллеги.

Позвольте начать с самоочевидных общих мест, не вызывающих сомнения.

Прежде всего, в соответствии с путинскими законами и путинским судопроизводством, экстремизмом в современной России может быть признана практически любая критика начальства, которая этому начальству не понравится.

Все мы знаем, что правящая бюрократия, столкнувшись примерно два года назад с ростом народного негодования своей людоедской политикой, действуя по принципу «разделяй и властвуй», насколько можно понять, перешла от разжигания социальной вражды к разжиганию вражды национальной. Напомню, что Конституцией запрещено не только второе, но и первое — разжигание социальной вражды, — но кого в нашем руководстве это волнует?

Если в 2003 году общество натравливалось на олигархов, то с 2004 года оно стало, с одной стороны, натравливаться на «гастарбайтеров» и «инородцев», а с другой — на «русских фашистов», которых сначала придумали, а потом превратили в обозначение едва ли не всех русских как таковых, в обозначение едва ли не всех, кто уважает себя и свое достоинство.

По всем ощущениям, насаждение русофобии стало нормой государственной политики, в том числе в средствах массовой информации. По всем ощущениям, насаждение и пропаганда русофобии стали обоснованием и инструментом уничтожения политических свобод и лишения граждан России последних политических прав — замечу, в целом при одобрении Запада, который использует положение с политическими правами и свободами в России исключительно как инструмент ведения торга по конкретным коммерческим или стратегическим вопросам.

Эти условия не только обнажили известные нам слабости русского народа.

Эти условия болезненно выпятили привычную, старую проблему российского правозащитного движения, порожденную его европейской, западной по своему характеру, цивилизованностью.

Современная западная демократия исходит из того, что большинство практически любого общества способно защищать свои интересы автоматически и не нуждается при этом ни в какой поддержке.

Эта ситуация, хотя и в специфическом виде, существовала и в Советском Союзе, и правозащитное движение унаследовало этот подход как родовую травму.

Потому что в современной России большинство по вполне понятным культурно-историческим и политическим причинам не может защитить себя. В этих условиях забвение интересов большинства и эффективная защита интересов меньшинства объективно разрушают общество и поэтому, строго говоря, являются антиобщественной деятельностью.

Мы видели это на примере позиции правозащитников по отношению к Чечне, когда они по сути дела поддержали геноцид ее невайнахского, в первую очередь русского населения. Мы видели это на примере дела Иванниковой, которую чуть не посадили за то, что ее пытался изнасиловать армянин, а она смела попытаться защитить себя. Мы видим это на общем подходе, когда преступление русского против представителя иной национальности рассматривается как межнациональный конфликт, а преступление представителя иной национальности против русского — как бытовое преступление.

Понятно, что в этих условиях либо традиционное правозащитное движение постепенно изживет свою ошибку и начнет защищать всех, а не только некоторых, — и определенные подвижки к этому были, например, во время протестов против монетизации льгот и лишения граждан России права на жилье, — либо большинство, не желая умирать, породит собственное защитное движение, в том числе и правозащитное. Это новое правозащитное движение поневоле будет конкурировать со старым и неминуемо вытеснит его просто потому, что будет служить всем, а не только избранным.

Надо сказать, что я являюсь последовательным сторонником первого пути, но все мы видим, что в реальной жизни реализуется второй, ибо правозащитное движение большинства, еще не сложившись и даже не начав действовать, уже вытеснило из общественного сознания традиционных правозащитников. Об этом свидетельствуют многие уголовные дела, да и отношение общества к намерениям ввести суд присяжных в Чеченской республике, который — это понятно — легко может стать в лучшем случае инквизицией, а то и органом террора против российских военнослужащих и против российского общества в целом.

Данные вопросы можно обсуждать сколь угодно долго, но ситуация понятна, прозрачна и самоочевидна. Жизнь уже ответила на эти вопросы, и последует ли российская интеллигентщина за жизнью или будет заниматься привычным малоинтеллектуальным онанизмом, никого, кроме нее, не интересует и, по большому счету, не касается.

Реальный вопрос заключается совершенно в ином: кого мы признаем русскими, полностью равными себе и признаваемыми «своими»?

Есть два принципиальных ответа, два принципиально разных пути определения «русскости»: по крови и по культуре.

Выбор этих ответов для меня диктуется не нормами морали — я вполне допускаю, что у многих людей она своя, — а голым политическим прагматизмом.

Среди нас, и в России тоже, и в Москве, есть огромное число людей, которые никогда и ни при каких обстоятельствах не смогут стать русскими по крови. Я помню, каким сложным в определенных сферах жизни в СССР было положение полукровок, искренне воспринимавших себя русскими в то время, когда окружающие не менее искренне считали их евреями. И кончилось это плохо: массовой эмиграцией.

И мы должны определиться, здесь и сейчас, сами с собой, чего мы хотим от этих людей.

Мы хотим, чтобы они были нашими врагами и работали против нас?

Или мы хотим, чтобы они были нашими союзниками работали с нами и в конечном счете на нас — так же, как мы в рамках честного сотрудничества будем работать на них?

Потому что от глобальной конкуренции — а мы участвуем в ней и во внутренней политике тоже — нельзя спрятаться под диван, она оставляет каждому только две позиции: либо по нашу сторону баррикад (или торговых сделок, или стола переговоров), либо по другую сторону.

Так вот, я хочу, чтобы всякий, кто в принципе, теоретически может работать со мной и тем самым отчасти на меня, работал со мной и на меня. А моими врагами, пытающимися меня уничтожить, становились только те, кто никем другим по объективным и никем, никогда и никак не преодолимым причинам быть не может.

А это означает, что от принципа крови при определении русскости мы должны решительно и категорично уйти к принципу культуры и сделать этот выбор осознанно и четко для самих себя.

Не потому, что вот эта еврейская девушка симпатична, а с тем грузином мы когда-то славно выпивали.

И не потому, что где-то и когда-то жил вечно живой в нашей памяти подонок Гитлер, который испортил репутацию принципа крови.

А потому, что иметь друга или, если он вам лично Неприятен, союзника в целом лучше, чем иметь врага. Из этого правила бывают исключения, но из разряда тех, которые лишь подтверждают правило.

И поэтому я думаю, что нам следует четко зафиксировать, хотя бы для самих себя, что русский — это не тот, у кого папа и мама русские, а тот, кто говорит по-русски, думает по-русски, носит в себе русскую культуру — пусть даже иногда и в неприглядных ее проявлениях, — и, главное, тот, кто хочет и, что очень важно, может жить в России по русским бытийным законам, по русским правилам общежития.

Это требует определенного великодушия и большой воспитательной работы — с использованием как кнута, так и пряника.

По официальным данным переписи 2002 года, в России живет 288 тысяч человек, считающих себя русскими и при этом не владеющими русским языком. Если поверить, что перепись не врет и они действительно существуют, — они могут считать себя хоть марсианами, но не могут быть русскими, потому что не знают русского языка.

Позвольте мне рассказать одну историю, действительно случившуюся в реальной жизни. Когда после войны бежавших на Запад выдавали Сталину, англичане выдали почти всех. А американцы дали возможность 10 тысячам русской элиты спастись и уехать в Америку. Помимо этих 10 тысяч русских они принимали решение и в отношении других национальностей — и, поскольку кого-то надо было все-таки выдавать, они решили выдать калмыков, которых всего было 500 человек.

И тогда руководители 10 тысяч русских заявили американцам, что если они выдадут калмыков, то русские не поедут в Америку, и американцам придется выдать Сталину и их. И объяснили: «Это для вас они калмыки, а для нас они русские калмыцкого происхождения».

Они действительно очень серьезно рисковали — причем не только своими собственными жизнями, но и жизнями членов своих семей. Но им повезло — американцы их поняли.

И мне очень неприятно, что те вещи, которые достаточно ограниченные американцы, для которых все это, в общем, является посторонними и не касающимися их вопросами, понимали 60 лет назад, сегодня не понимают многие мои развитые и разумные соотечественники, для которых это является вопросом личного физического выживания.

Это не значит, конечно, что мы должны или имеем право прощать кому бы то ни было агрессию против русских, как и другие виды разжигания межнациональной розни и дискриминации по национальному признаку.

Это не значит, что мы смеем прощать такую агрессию — наши оппоненты, если им по-христиански подставлять щеку, бьют по ней в лучшем случае бейсбольной битой — такой уж у них обычай.

Да, руководители многих национальностей ведут себя в отношении подвластного им русского населения как фашисты, как крайне агрессивные националисты, как нерусь.

Но «священная война» с ними не должна распространяться на широкие массы подвластных им народов, одурманенных их националистической антирусской пропагандой, — разумеется, вне конкретных враждебных действий, совершаемых конкретными представителями этих масс.

То есть хан или бай, разжигающий и использующий в своих целях ненависть к русскому народу, — враг русского народа.

Подвластный ему и оболваненный им дурак, пока он не совершил преступлений, — не враг, а потенциальный союзник, подлежащий перевоспитанию и, грубо говоря, перевербовке.

Да, интеграционные способности разных народов различны, и русские китайского происхождения появятся намного позже, чем русские происхождения, например, молдавского. Но те, кто знает, например, безупречно русских забайкальских казаков, знает, что при должных усилиях и политике появятся и русские китайцы, хотя и позже.

И поэтому даже Рамзан Кадыров, к которому я отношусь почти как к президенту Путину, если сильно захочет, в принципе может стать русским.

Но вот основная часть владеющих и правящих нашей страной бюрократов русскими стать не смогут, даже если вывернутся наизнанку, — по той же причине, по которой не может стать русской Баба-Яга, всю жизнь жившая с ними бок о бок: они нерусь.

Но не потому, что некоторые из них — лица «кавказской» национальности, а потому, что они — лица национальности «кремлевской».

Ну так получилось: есть москвичи, которые по своей субкультуре отличаются от остальных жителей России, — это я как москвич говорю, а есть кремляди, как их сейчас называют, отличающиеся и от москвичей. Это я говорю как человек, который довольно долго и не один раз работал в Кремле.

Поэтому Кадыров — теоретически — может стать русским, а Дудаев, Чубайс, Березовский и иже с ними, словом, кремляди, будь у их хоть все предки русские до седьмого колена, русскими стать не смогут. Даже теоретически. Даже если изо всех сил захотят. Даже если у них родители и все предки до седьмого колена русские.

Потому что им подобные объективно являются врагами русского народа, потому что они осознанно уничтожают мешающий им русский народ, потому что своей политикой они убивают русских едва ли не сильнее, чем немецкие фашисты убивали евреев.

Разумеется, это относится не ко всем людям, работающим в Кремле или иных похожих местах: большинство и там честные люди, но погоду всегда и везде делает руководящее меньшинство.

Я напомню, что в любимое ныне в качестве примера Смутное время было довольно много попыток объединить российское общество против жалкого 3-тысячного отряда, засевшего в Кремле.

Эти попытки возглавлялись серьезными, уважаемыми людьми — «политическими тяжеловесами» того времени, они имели деньги, ресурсы и доверие, — и все они проваливались раз за разом, а непосредственно осуществлявшие их люди хорошо, если не получали репутацию предателей.

И лишь последняя попытка, денег почти не имевшая (Минин и компания вообще заложников брали, чтоб деньги собрать) и возглавлявшаяся людьми хоть и способными, но не родовитыми (а тогда это было очень важно), увенчалась успехом.

Отличие было только в одном.

Все провалившиеся попытки пытались собрать вместе всех представителей общества. Попытка Минина и Пожарского впервые отказалась от попыток поставить под общие знамена оппозиции, как тогда говорили, «воров».

И дело сразу же пошло.

И оказалось, что для правого дела, вершащегося правыми руками, надо, в общем-то, относительно немного сил, — а грязными руками его нельзя сделать вообще, как ни стараться.

И, думаю, это хороший урок и для нас сегодня.

Я говорю это как человек, который приложил, в том числе и в этом зале, огромные и долгие усилия ради объединения против правящей бюрократии всех здоровых сил общества.

Так вот: понятие здоровых сил не надо расширять до кожно-венерических диспансеров.

Союза с кремлядью, их представителями и пособниками — или, в терминологии, разумеется, исключительно начала XVII века «ворами» — быть не может.

Русский национализм — это не истерика национального меньшинства, но всеобъемлющий антибюрократический интернационализм. Когда-то давно интернационализм был только пролетарский, и в этом была его слабость; сегодня интернационализм — русский.

И последнее.

Вчера в Карелии, в Петрозаводске, закончили голодовку наши товарищи — депутаты городского совета, в рамках путинской политики выпалывания последних корешков демократии разогнанного тем самым Катанандовым, который так славно отметился в Кондопоге. Напомню, что трагедия в Кондопоге произошла именно из-за этой же самой политики «зачистки» самостоятельных местных властей.

Трое были госпитализированы, голодовка длилась почти три недели.

Так вот, я вас информирую: мне глубоко и чистосердечно плевать, кто они по национальности.

Мне плевать даже, кто они по партийной принадлежности, — там голодают и формальные члены «Единой России».

Я знаю, что они голодают, что они борются не только за себя, но и за весь русский народ, против диктатуры безродной кремляди, ради, как она говорит, «бабла» предавшей своих предков и свою страну, за возвращение русскому народу его свобод, его прав, его имущества, его национального и государственного достоинства.

И там, в Петрозаводске, они голодали и за нас. Здесь есть люди, которые знают, каково держать голодовку, думаю, что нам надо поддержать наших петрозаводских товарищей.

И я предлагаю, в рамках конструктивных позитивных действий, к которым нас призывали, принять резолюцию с простым и внятным требованием отставки Катанандова и дополнить лозунг, связанный с трагедией в Кондопоге, простым, логичным и понятным требованием: «Катанандов должен уйти!»

Здравствуйте, друзья.

Мы собрались здесь потому, что нам — всем вместе и каждому в отдельности, нашим родителям и нашим детям, нашим любимым — объявлена война.

Война на уничтожение, которая полтора десятилетия из года в год уносит когда 600, когда 800 тысяч, а когда и миллион человеческих жизней.

Ее объявили нам и ее уже много лет ведут против нас не гитлеровские фашисты, не американские империалисты и даже не чеченские бандиты. Ее ведут против нас «иные»: враги рода человеческого, выведшиеся в самом жутком и чудовищном инкубаторе, который только знала история.

Нерусь и нелюдь— «лица кремлевской национальности».

Кремлядь, как их сейчас называют.

Они могут притворяться либералами или патриотами, они могут клясться долларами или Конституцией, они могут убивать полонием, пулями или решениями правительства, они могут быть разными, говорить что угодно и даже ненавидеть друг друга и воевать за те или иные лакомые кусочки.

Их объединяет одно: для них нет людей среди тех, у кого нет миллиона украденных долларов на зарубежном счету, квартиры в Лондоне, шале в Куршавеле, замка на Лазурном берегу.

Они воспринимают нас — весь народ России — как бессловесную и бессмысленную биомассу, существующую исключительно для переработки в их личное, персональное, ощутимое и потому единственно имеющее для них значение богатство.

Они превратили российское государство в чудовищную бездушную машину по переработке живых людей в свои личные миллиарды.

Они создали порядок, при котором государство и бизнес захлебываются от нефтедолларов, а 13 % россиян не хватает денег на еду, 48 % — на одежду, 87 % — на простую бытовую технику. Они нагло врут нам про величие разоруженной и растоптанной ими богатой нефтяной России, в которой пенсионеры живут хуже, чем в бедной картофельной Белоруссии, а беспризорных детей едва ли не больше, чем после гражданской войны.

И они не стесняются недоумевать и негодовать по поводу естественного человеческого протеста, порождаемого их политикой унижения и уничтожения России.

«Лица кремлевской национальности» часто лично не злы и даже не хотят устраивать геноцид. Многие из них в частной жизни — милые и приятные люди. «Ничего личного — только бизнес» — вот их девиз. Но они поставили себя так, заняли такую позицию и ведут такой бизнес, что их личные, конкретные, повседневные интересы несовместимы с существованием России, с нормальной жизнью каждого из нас и с физическим выживанием наших детей.

Столкнувшись с ростом народного негодования своей людоедской политикой, действуя по принципу «разделяй и властвуй», они, насколько можно понять, перешли от разжигания социальной вражды к разжиганию вражды национальной.

В последнее время возникает устойчивое ощущение, что наглое и насильственное насаждение русофобии стало практически нормой государственной политики, в том числе в СМИ. Насаждение и пропаганда русофобии стало обоснованием лишения граждан России практически всех политических свобод — при общем одобрении Запада, который использует положение с демократией в России как инструмент торга по конкретным коммерческим или стратегическим вопросам.

Политика насаждения русофобии принесла свои результаты: убийство русского стало нормой жизни.

За 5 последних лет число неопознанных трупов возросло более чем в 5 раз, с 6 до более чем 30 тысяч в год, и большинство этих трупов — русские трупы.

Преступление, совершенное русским против представителя иной национальности, автоматически считается проявлением расизма, фашизма и ксенофобии; преступление же, совершенное против русского, — «бытовухой».

Граждане России доведены до последней степени одичания, до зверских убийств, подобных убийству в Тверской области, когда священника то ли из-за икон, то ли из-за выпивки сожгли вместе с детьми и беременной женой. И сейчас нам рассказывают, что, оказывается, это он сам — священник! — убил свою семью и совершил самоубийство.

Позиция государства представляется простой, однозначной и предельно понятной. В Кондопоге преступление совершили не те, кто резал и убивал, а те, кого резали и убивали. Просто потому, что они были русскими. Думаю, если бы они представляли другую национальность, позиция государства была бы иной.

Когда говорят: «Русский священник с семьей просто задохнулись угарным газом»… это напоминает позицию польских властей, которые рассказывают, что десятки тысяч пленных красноармейцев никто не убивал — они вымерли от голода и болезней исключительно сами. Практически по своей собственной доброй воле. Я могу себе представить, какая истерика была бы поднята государством, если бы это был не православный иди не русский священник.

Почти любая попытка борьбы с этнической преступностью вызывает истерические обвинения в фашизме, потому что такая преступность наиболее удобна и наиболее угодна не отдельным переродившимся начальникам, но всему коррумпированному до мозга костей государству.

И в этих условиях президент Путин заявляет, что законы, позволяющие объявлять экстремизмом не только самозащиту, но даже простую критику начальства, законы, по сути дела запрещающие критику властей как таковую, — видите ли, недостаточно жестки. Похоже, следующий этап — введение внесудебных расправ над инакомыслящими и над всеми россиянами, имеющими чувство собственного достоинства. Правящая бюрократия пытается отнять у народа не просто право на самозащиту, но и само право на существование.

Говоря о русских как о «коренном населении», как говорят о «малочисленных народах Крайнего Севера», правящая бюрократия пытается низвести нас до положения национального меньшинства в стране, управляемой кремлядью, принадлежащей на правах собственности «лицам кремлевской национальности» и населенной неприхотливыми, покорными и на все согласными людьми из депрессивных регионов Средней Азии и Кавказа.

Но мы собрались здесь не для того, чтобы поговорить об этом.

Мы собрались здесь для того, чтобы сорвать эти преступные планы.

Чтобы нынешнему поколению «кремлевских мечтателей» пришлось хоть раз в жизни подумать о чем-то полезном или навсегда уйти со сцены истории.

У них ничего не выйдет.

Россия — не «Курск», она не утонет.

Когда-то мы дали приватизировать заводы и недра нашей страны, и сегодня они служат даже не нашим бандитам, а иностранным конкурентам, — кому угодно, кроме нашего народа, создавшего эти заводы и освоившего эти недра.

Придет время, и мы исправим эту ошибку.

Но сегодня окровавленные, грязные лапы правящей бюрократии тянутся к самому имени «Россия».

Мы не дадим им сделать имя нашей страны, имя нашего народа ругательством, а самих себя — изгоями в мире, от которых отшатываются с ужасом и стыдом, как от прокаженных — как сегодня отшатываются от самого имени российских реформаторов, коммерческих и силовых олигархов!

Сегодня патриотизм, патриотическое движение становится сутью и стержнем, квинтэссенцией борьбы за будущее России, за ее процветание и прогресс.

Патриотическое движение должно не отталкивать, но гармонично вобрать в себя и переработать, ассимилировать все здоровые силы общества, не приемлющие диктатуру коррупции и насилия — под видом диктатуры закона, борьбу с Россией — под видом борьбы с экстремизмом, разжигание межнациональной розни — под видом противодействия ей.

В оппозиции есть патриоты, либералы и борцы за социальные ценности, то есть коммунисты.

Но если отбросить шваль и мерзость, присосавшуюся к либеральным ценностям, приватизировавшим и извратившим их, — разве патриоты не либералы?

Мы же знаем, что раб и холуй не будет защищать свою Родину — он способен мечтать лишь о новом хозяине. Я еще помню, как говорили в очередях ветеранам: «А если б не ты, мы бы сейчас баварское пиво пили, а не за жигулевским давились». Это не только анекдот, так бывало, хотя и очень редко.

А это значит, что для свободы и независимости Родины ее граждане должны быть свободными. А это и есть подлинный либерализм — не по-чубайсовки, не по-гайдаровски, не по-бандитски, а по-честному.

С другой стороны, нищий человек тоже не сможет защитить Родину. Во-первых, у него для этого просто сил не будет, а во-вторых, он о куске хлеба будет думать, а не о суверенитете. Кто знает, что такое голод, меня поймет.

А это значит, что для свободы и независимости нашей Родины ее граждане должны иметь нормальные социальные права. И это делает честного патриота если и не сразу коммунистом, то, во всяком случае, последовательным сторонником социальных ценностей.

Бандиты всех мастей страшатся растущего самосознания русского народа и пытаются вбить между нами клинья, разделить нас на патриотов, либералов и коммунистов, натравить друг на друга и затем перебить поодиночке. Главный вопрос, который задают бывшие журналисты, отрекшиеся от своей благородной профессии и пошедшие в штатные и внештатные «соловьи Старой площади», — да как же вы, патриоты, можете общаться с либералами? Да как же вы, либералы, можете общаться с коммунистами? Да как же вы, коммунисты, можете общаться с патриотами? Вы же такие хорошие, а они — такие плохие!

Отвечаю: ради счастья и благополучия нашей великой Родины мы можем и вполне готовы общаться даже с кремлевскими «жырнолиздами».

Мы люди, а не быдло, которым хотят сделать нас «лица кремлевской национальности». Никому и никогда больше не удастся поссорить тех, кто любит свою. Родину и верно служит ей.

Конечно, во всяком движении есть люди, а есть предатели.

Союза с кремлядью, их представителями и пособниками или, — в терминологии, разумеется, исключительно начала XVII века «ворами», — быть не может.

Их можно использовать — и прекрасный пример такого использования дало ДПНИ, являющееся сегодня наиболее боевым, передовым отрядом патриотического движения, — но, используя их, нельзя ни на миг забывать об их подлинных целях и интересах.

И их надо использовать не только в практических, повседневных целях, но и перевербовывая, переубеждая их.

Ведь даже творец нынешнего… как бы это назвать помягче… «порядка» президент Путин— вполне возможно, еще не совсем, не полностью, не окончательно потерянный для общества человек.

Я не могу исключить на 200 %, что он вдруг не пересмотрит свои действия и свои принципы.

И, думаю, если он вдруг просветлится и начнет на деле, а не на словах исправлять то, что китайцы деликатно именуют «ошибками», — всякий честный человек и всякий честный патриот, что в России одно и то же, поможет ему с радостью и облегчением.

Но — и это очень важно — не потому, что он президент Путин, а совсем наоборот: потому, что мы — Россия.

Ведь Россия — это не березки, не земля, не могилы и даже не экспортные трубопроводы.

Россия — это мы, живущие в ней сегодня, служащие ей, ощущающие себя русскими и связывающие с ней свое будущее и будущее своих детей.

Всякий, кто принимает нашу культуру и правила общежития, кто становится с нами, кто хочет и может вставать с нами во вновь разворачивающейся на нашей земле битве добра со злом, становится русским. И здесь важна не национальность — важна культура, добросовестность и служба своей стране, а не своему карману.

Если мы победим в России будут русские молдаване, русские кавказцы и даже русские китайцы, хотя и попозже. И, общаясь с ними, мы не будем чувствовать культурного различия.

Я знаю, что многим из нас, усталым и отчаявшимся, отравленным миазмами полутора десятилетий распада, деградации, поражений и национального предательства, сегодня это кажется невозможным, — но если мы победим, так будет!

Если же мы потерпим поражение — даже люди с фамилией Иванов могут, как многие из вас, думаю, догадываются, вдруг оказаться нерусью и нелюдями, не русскими, но лицами кремлевской национальности.

Нас ждет огромная и тяжелая работа, но истерическая агрессивность наших врагов — внятный признак их глубочайшей внутренней слабости.

Мы должны быть самой наступательной, самой активной и самой энергичной из всех политических сил России.

И не будет нам места на земле, пока мы не прекратим грабеж и разрушение России, пока мы не поставим государство на службу стране, а не личной наживе лиц кремлевской национальности, пока последняя кремлядь не переедет из своего гламурного кабинета в московский, тамбовский или тюменский зоопарк.

Вор должен сидеть!.. Но — не в правительстве.

Бандит должен лежать!.. Но — не на пляже.

И нам давно пора переходить от слов к делу.

Я считаю совершенно необходимым, хотя уже и запоздалым, создание центра, обеспечивающего правозащиту русских, — разумеется, считая русскими не по крови, но по культуре.

В качестве первого шага я считаю необходимым, чтобы этот центр — и патриотические депутаты в Госдуме в том числе — взяли под контроль расследование зверского убийства семьи священника отца Андрея Николаева в Тверской области и не дали правящей бюрократии рассказать нам еще какую-нибудь омерзительную сказку по этому поводу — вроде тех, которых мы наслушались по поводу «Норд-Оста», Беслана и бесчисленного множества иных преступлений.

Более двух лет идет пустой разговор о необходимости создания патриотической газеты — сначала при КРО, потом при «Родине»… Вчера вечером я в Бресте открыл сайт ДПНИ и с восторгом увидел, что такая газета — «Дозор» — наконец будет издаваться! Это прекрасно; будем помогать.

«Родина-КРО» не должна, не смеет быть «просто общественной организацией». Ее членам придется каждый день, каждый час бороться за нашу великую Родину с новыми оккупантами, и это предъявляет к нам особые требования.

Дмитрий Рогозин весьма четко и ярко назвал здесь основные права русского народа, поруганные правящей бюрократией и требующие немедленного восстановления.

Думаю, каждый, вступающий в КРО, должен принести клятву верности России и ее народу, и эта клятва должна прямо напоминать об этих правах и закреплять их. Например, она может звучать так:

«Я, Делягин Михаил Геннадьевич, вступая в ряды «Родина — КРО», перед лицом своих товарищей и всей России торжественно клянусь все свои силы отдать священному делу восстановления поруганных прав русского народа:

1. Права на жизнь и воссоединение на своей земле.

2. Права на развитие и преумножение себя как русского народа.

3. Права на самоидентификацию, на возможность называться русским, думать и говорить по-русски и иметь в паспорте соответствующую запись.

4. Права на суверенитет, самоопределение и самоуправление, включая право на исключение из состава России тех, кто не уважает правил совместного общежития.

5. Права на Родину, культурную самобытность, сопричастность к великой русской цивилизации.

6. Права на природные богатства и ресурсы России.

7. Права на доступ к достижениям мировой цивилизации, на возврат в Европу и Азию.

Если же я нарушу эту священную клятву, пусть падет на меня тяжкая кара законов божеских и человеческих, гнев и презрение моих товарищей. Пусть оставит меня Россия».

Будущее принадлежит нам.

Наше дело правое.

Враг будет разбит.

Победа будет за нами.

Из России усталой, из России отчаявшейся будет Россия благословенная!

Ну что ж, коллеги, началась самая долгая ночь русского календаря, ночь с 25 декабря на 15 января. Страна занята Новым годом, писать о нас некому и негде, так как следующие газеты выйдут через две недели, а читать их начнут и вовсе через три, — самое время поговорить о проблемах, которые стоят перед нашим движением, и о насущных задачах.

Внешние проблемы — в общем пустяки.

Государство по своей корысти и развращенности делает все для нашего успеха. Спасибо ему.

Проблемы в другом — в крайней слабости нашего организационного начала.

У нас все в порядке с идеями, с тем, чтобы поговорить.

У нас — за редчайшими исключениями — совершенно глухо с тем, чтобы сделать.

Где полноценная газета? Специалистов навалом, цена вопроса если и не низка, то для КРО, во всяком случае, вполне приемлема и посильна?

Где диффамационный центр — говоря по-русски, 5 толковых юристов?

Где издание потока ярких пропагандистских брошюр по образцу ЛДПР?

Где издание давным-давно подготовленной «Русской доктрины»?

Где издание аналога «Хроники текущих событий» об ущемлении русских — при Брежневе на это за все про все хватало пяти диссидентов, — где эти пять диссидентов у великого и могучего КРО?

Этот перечень можно продолжать бесконечно.

Коллеги, если мы не снимем остатки щей с наших бород, усов и воротников, не перестанем говорить — даже прекрасные слова, вроде «соратники» и «слава России!» — и не пойдем работать, нас просто не будет — точно так же, между прочим, как нас нет в большой политике и сейчас.

Считаю, что мы должны заняться, причем заняться немедленно, предельно тупой и примитивной организационной работой.

Помимо изложенного выше наши цели должны быть следующими:

Первое: выход на существующие самодеятельные объединения людей, интеграция в них и постепенное привлечение их членов на свою сторону. При этом надо исходить из конкретных мелких, даже бытовых проблем и конкретных интересов, заботящих этих людей, и показывать, что их проблемы нельзя решить, а интересов нельзя достигнуть без решения наших глобальных проблем и достижения наших общих глобальных интересов.

У нас нет сил, чтобы собирать и пробуждать людей по одному человеку, — надо идти к уже активным, уже пробудившимся, уже занявшимся делом и направлять их активность в нашу сторону.

Второе: мы должны внятно и четко отделиться от власти и научиться ясно и убедительно показывать нормальным, далеким от политики людям, почему современный российский бюрократ в принципе, органично, по самой своей природе не может быть патриотом.

Вообще надо создать набор буквально из десятка пропагандистских штампов, основных, ключевых наших идей и вбивать их в сознание общества тысячью способов. Вплоть до того, что запретить членам движения публичные выступления без затрагивания тех или иных тем.

Я знаю по себе: это муторно, это утомительно и часто это просто глупо. Но это работает. Менять сознание общества — это не легкое блистание остроумием в приятной компании, это, как говорил Лимонов по другому поводу, «тяжелый крестьянский труд», но если вы тысячью способов и тысячу раз скажете обществу вашу мысль, общество поймет ее.

Поверьте, что сотни способов и сотни раз — недостаточно.

Среди уже найденных идей и образов, которые нужно вбивать людям в голову, хочу выделить следующее: «русофобы — коррупционеры». Считаю, что эти два слова не должны употребляться порознь вообще.

Третье направление работы — политика. Мы должны озаботиться созданием сети сочувствующих людей везде, во всех реально существующих политических структурах и группах активистов.

С другой стороны, мы должны использовать выборы для продвижения своих людей и сочувствующих нам людей на максимальное количество значимых позиций с тем, чтобы затем они оказывали помощь движению.

Власть — манна земная, а не небесная, она не падает сверху, а растет снизу. Проникая в местные и республиканские власти через зарегистрированные политические партии, мы будем крепнуть и расширять свое влияние, будем расти снизу вверх.

Это обязательное направление действий, которого у нас пока просто нет.

Наша организационная слабость объясняется двумя простыми вещами.

Первое— это глубочайшее и всеобъемлющее разъе… гильдяйство.

Коллеги, мы все хорошо знаем, что ничтожество современного бюрократического режима имеет одно-единственное оправдание — ничтожество оппозиции.

Не надо оглядываться по сторонам, перевожу на русский: ничтожество нас с вами.

Вся наша оппозиция, и патриотическая в том числе, тяжело больна маниловщиной в острой форме. Это не смертельно, но, чтобы болезнь вылечить, надо ее лечить. Иначе — чем мы лучше правящей бюрократии?

Но разгильдяйство, лень и склонность к пустым разговорам — только одна причина нашей организационной слабости.

Есть и другая: непонимание оппозицией, и в первую очередь патриотической ее частью, своей основной исторической задачи.

Давайте сразу зафиксируем: в ситуации сохранения мистической любви граждан к государству, точнее, к его руководителю, к власти мы можем прийти в обозримом будущем в единственном смысле — в случае политического самоубийства этой власти.

Ничего необычного в этом нет, царизм, например, покончил с собой именно политическим самоубийством — и нам надо быть готовыми к тому, чтобы эту власть подхватить и не допустить хаоса и развала, но это задача пассивная.

Активная задача иная и связана с состоянием русского народа.

Главной проблемой страны и патриотического движения является чудовищно низкий уровень национального самосознания. То, что оно пробуждается, — есть лишь пропагандистский оборот, призванный замаскировать тот факт, что на сегодняшний день национального самосознания как массового явления практически нет.

Это значит, что нет и русского народа как активного, сознательного субъекта истории. В политическом отношении русский народ существует больше в потенции, в возможности, которую еще надо реализовать.

Народ, не сознающий себя, есть не народ, а население.

Так и русский народ лишен самосознания и существует в основном как население, как некий этнографический и исторический казус, недоразумение, мешающее установиться нормальной китайско-финской границе.

Население России предельно устало, оно эмигрирует от осознания своего места в мире в быт, в повседневность, оно перестало смотреть вверх и вперед и привыкло смотреть только вниз, под ноги.

Население России не живет, но существует. А тому, кому не за что умирать, не за что и жить.

Надо сказать прямо: любому другому народу, сознающему себя и борющемуся за свои интересы, мы были бы просто не нужны. Он решал бы задачи, стоящие пред нашей страной, автоматически — на уровне инстинктов.

Наша задача — разбудить русский народ, легитимизировать и активизировать его инстинкт самосохранения и вдохнуть смысл в его существование.

Идея Америки — свобода, Германии — порядок, Италии — семья, ислама — религия, Китая — нация.

Идея России — соборность: порядок, в котором есть счастливое место для всякого, признающего его.

В этом наша сила: мы отталкиваем минимум остальных — только тех, кто в принципе не совместимы с нами.

В этом наша слабость: это непростая идея, за нее придется воевать, и саму ее приходится объяснять и развивать.

Но назовите мне хорошую вещь, за которую не приходится воевать!

И не нужно стесняться ее масштабов: любая национальная идея касается всего мира, потому что является всего лишь инструментом, которым соответствующий народ — носитель этой идеи — изменяет этот мир для своего наибольшего удобства.

Именно поэтому национальная идея не может быть идеей потребления и не может быть идеей отрицания.

Нам нужен мир, в котором нам будет хорошо, — хотя начнем мы, конечно же, с России.

Наша задача велика.

Она больше, чем у всех остальных, потому что мы идем во власть не за властью и идем в бизнес не за прибылью — мы идем за сердцами и душами людей, и лишь на первом этапе — наших людей.

Нам нужен весь мир, он должен быть русским весь, потому что русский мир не может существовать на одной седьмой части земли так же и по тем же причинам, по которым он не смог существовать на одной шестой, а до того — на одной пятой ее части.

Говорить о границах России можно только применительно к конкретным ситуациям и моментам, но не как о стратегической цели, ибо Россия должна быть состоянием душ, сердец и вытекающих из них правил, а не набором административных единиц.

Я говорю об этом сейчас, забегая на пару поколений вперед, лишь потому, что стратегическое видение упрощает решение практических задач.

Упрощает — но не отменяет необходимость их решения.

Подъем национального самосознания, ничтожный по сравнению с потребностью, но колоссальный по сравнению с недавним прошлым, дает нам колоссальное политическое преимущество, которое предстоит реализовать.

Вся политическая жизнь всего ближайшего времени будет определяться развитием и развертыванием идеи национализма. И не будет прощения людям, которые опять упустят исторический шанс— не свой лично, но своей страны и своего народа.

Наша практическая задача двояка.

Первое — разбудить русский народ и, вернув ему смысл его существования, создать его как политический народ, как политическую, осознающую себя нацию.

Второе — сделать это можно, лишь начав с использования изменения настроения спящих. Если в 90-е годы население перешло от требования выживания к требованию улучшения жизни, то в 2000-е оно перешло от требования создания власти, порядка, которых не было в конце 1999 года, к требованию качества этой власти и этого порядка.

Будильником, которым мы должны разбудить русский народ и поднять его на созидательную модернизацию самого себя и своей страны, должна стать тема качества и мотивации власти, которая близка людям и которую мы не смеем отдавать никому — ни либералам, ни тем более бюрократам.

А для этого, коллеги, надо решить проблему с организационной импотенцией.

Спасибо.

Последней частью советского наследства, еще никем не захваченной и не использованной в качестве ресурса в конкурентной борьбе, остаются сердца и души людей, — признательность и симпатии к тому хорошему, что делал Советский Союз, и культурный код, созданный им и сохранившийся даже после тщательного выкорчевывания советского национального характера.

Борьба за этот ресурс наиболее сложна и деликатна — именно потому она еще не закончена. И нынешняя российская бюрократия проигрывает эту борьбу так же, как она проигрывает все схватки, не решаемые подлостью, подкупом и насилием.

Уже к 1993 году коммерсанты четко знали, что слово «русский» в названии торговой марки обеспечивает повышенное внимание покупателей к практически любому товару.

Новой легитимности не создано, советская была дискредитирована, и попытка «возврата к корням» представлялась вполне естественной.

Но сразу же возникли проблемы. «Россия, которую мы потеряли», казалась раем только в демократического угаре перелома 80-х и 90-х. В конце концов, стало ясно, что крах царизма и кошмар гражданской войны был вызван собственными пороками тогдашнего общества, а отнюдь не десантом марсиан и «жидокомиссаров».

А либеральные реформаторы, получившие полную свободу рук, своими разрушительными, предельно циничными и безграмотными действиями очень быстро реабилитировали Советскую власть и коммунистов. В результате, поскольку новая российская легитимность так и не была создана (вся энергия государства уходила на разворовывание и освоение другими методами созданного в Советском Союзе), реальным источником легитимности стал именно СССР, что точно ощутил и выразил Путин всем своим стилем.

Однако советская легитимность оказалась для нынешнего государства с органически присущей ему идеологией ужасно неудобной, тесной и мешающей, так как при всех своих формальных достижениях она имела совершенно неприемлемое, противоестественное для нынешнего государства содержание — ответственность перед обществом, стремление к его развитию и гуманизации.

Конечно, это содержание понималось крайне превратно, а реализовывалось и того хуже — иначе мы и сейчас ходили бы с паспортами образца 1977 года. Но при всем том содержание советской идентичности, советских ценностей вступает в слишком уж разительное, непримиримое противоречие с практикой и смыслом современного государства.

Из порождаемого этим неудобства и возникает широко распространенное стремление «забыть СССР» и апеллировать напрямую к царской России, а лучше — княжеской Руси, когда государственного стремления к справедливости не существовало, а народ терпел и худшее, чем сейчас. Достаточно вспомнить, как в результате царствования Петра Великого, чей портрет демонстративно висел вместо ельцинского на стене кабинета одного из нынешних «вождей», население нашей страны сократилось на треть. Немаловажно и то, что царской России, в отличие от Советского Союза, никто не помнит, и про нее можно сочинять любые небылицы.

Конечно, Россия является естественной наследницей не только Советского Союза, но и тем более русскости, что бы ни понимать под этим термином. Однако по милой привычке коммерческих и силовых олигархов «русскость» как основа идентичности была приватизирована — объявлена неотъемлемой принадлежностью, практически собственностью правящей бюрократии. А народу вербально и невербально (что более доходчиво) объясняется: не трожь своими грязными лапами нашу святую русскость! Кто смеет рассуждать о ней самостоятельно — ксенофоб и либо русский фашист, либо исламист, либо того хуже— демократ. Экстремист в любом случае.

И против кристального интеллигента Пионтковского возбуждается уголовное дело за экстремизм, разжигание межнациональной и социальной розни — в том числе и за книгу под говорящим названием «За Родину, за Абрамовича — огонь!». В ней убедительно показано, что вчерашние коммерческие и сегодняшние силовые олигархи подменили собой понятие Родины и этим крайне затруднили как ее защиту, так и сам естественный патриотизм.

Понятно, что к русскости, живущей в сердце каждого из нас, эта официальная приватизированная «русскость» имеет такое же отношение, как дикий то ли феодальный, то ли рабовладельческий «капитализм» силовой олигархии к нормальным рыночным отношениям.

Жить в такой России стало немного нелепо, и каждый остающийся стал придумывать себе и вокруг себя свою собственную, личную Россию и пытаться жить в ней, как в коконе.

Единая ткань общественной жизни, порванная пополам в 1987–1993 годах, разрушилась на бесчисленное множество личных пространств.

Это удобно для нового объединения вокруг новой идентичности, но и опасно: если таковая не сложится (а пока она не складывается — вокруг силовых олигархов может сложиться только зона, а не идентичность), страна будет разорвана внешними идентичностями, в том числе наиболее крупными цивилизационными— западной, исламской и китайской.

Однако общественный организм жив, и, раздавленный в России, начал пускать ростки за ее пределами.

Эмиграция вновь приобретает социально значимый характер. Последовательное уничтожение провинции, невидимое из Москвы и Санкт-Петербурга, стихийное и почти повсеместное поощрение государством варваризации общества во всех ее проявлениях, вызванный этим рост межнациональной и социальной напряженности выталкивает из страны новую волну россиян.

Люди снова стали уезжать из России.

Без пафоса, без надрыва, без крика. Молча, стесняясь этого и часто рассматривая отъезд как личную и семейную трагедию.

За редчайшими исключениями, это не политический акт — это личный частный выбор. Делаемый осознанно и с открытыми глазами, а не «под влиянием тлетворной западной пропаганды».

Делаемый теми, кто зарабатывает ощутимые деньги и задумывается о будущем — своем и своих детей.

Официальная статистика этого, как и многого другого, не отражает. По ней выезд из страны за пределы СНГ сокращается неуклонно и даже быстрее инфляции: с 63,4 тыс. чел. в 2000 году до 18,8 тыс. чел. в 2006, в том числе в Германию — с 40,4 до 8,2 тыс., в США — с 4,8 до 3,1 тыс., в Израиль — с 9,4 до 1,4 тыс.

Но ведь люди, уезжая, весьма часто не заявляют об этом, а начиная жить «на два дома», — не заявляют практически никогда. Сохраняют гражданство, получая за рубежом разрешение на постоянное проживание и за версту обходя «родное» консульство. Самым ярким примером такой незаметной эмиграции стал выезд в преддверии и в ходе «оранжевой революции» значительного числа россиян на Украину как «территорию свободы, где можно не носить с собой паспорт», приведший в Киеве к зримому повышению стоимости жилья и квалифицированного труда.

Еще три года назад число россиян в Лондоне оценивалось в 230 тысяч. Сейчас — уже в 300 тысяч. Их численность во Франкфурте оценивается в четверть миллиона. Русские туристы в Европе стесняются ругаться матом: лавинообразно растет число мест, где их могут понять «местные».

Моделей выезда много. Кто-то сдает московские квартиру и дачу и на эти деньги прекрасно чувствует себя в Чехии. Кто-то поехал повысить квалификацию и обнаружил, что нужен «там», а не «здесь». Кто-то расширил бизнес и открыл для себя миры, в которых не нужно платить взятки. Совсем не фешенебельные — ту же Польшу, к примеру. Кто-то пообщался с «правоохранительными» органами или платным «здравоохранением». Кто-то осознал, что его ребенок употребляет слово «враги» раз в пятьдесят чаще, чем «друзья». Кто-то просто не вовремя включил телевизор.

Относительно уцелевшего населения России — 142 млн. — эмиграция в любом случае незначительна. Но ведь и загранпаспорта имеет всего около 9 млн. россиян! И уезжают в первую очередь добившиеся успеха, что усиливает размывание и без того тонкого «культурного слоя» России. Именно благополучные россияне все чаще покидают Россию, предпочитая быть чужими на чужбине, чем на своей собственной Родине.

Общая причина — разложение и архаизация нашего общества, его дебилизация в сочетании с ростом агрессивности и наглядным процессом перехода от европейского, гражданского устройства к устройству по клановым, в том числе регионально-этническим, принципам. Как сказал один из них, едут не «за колбасой», а «за воздухом».

К сожалению, эмиграция, вымывая из общества его наиболее цивилизованные, европейские элементы, форсирует тем самым его регресс, впадение в столь понятную нам «азиатчину». И массовый ввоз высококвалифицированных экспатов не меняет ситуации: в условиях легкости современных коммуникаций они, за редкими исключениями, в отличие от прошлых веков, не пускают здесь корни и столь же мало склонны оцивилизовывать Россию, как и Бангладеш.

Важную роль играет и мотивация государства. Чиновнику гораздо проще и понятнее иметь дело с бесправным беженцем, который твердо знает, что у него нет никаких прав, который согласен на любые условия существования ради того, чтобы жить в относительной безопасности. Россиянин, который все еще знает, что теоретически у него есть какие-то права, очень неудобен чиновнику. В этом отношении замещение бесправными мигрантами, по сути дела рабами, «коренного населения» облегчает чиновнику жизнь, — а мы вдруг оказываемся в рабовладельческом по сути дела обществе. Но реальной работы по сохранению россиян в России не ведется и вестись не будет: европейски ориентированные граждане мешают правящей бюрократии, как ноги — плохому танцору.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов произошел чудовищный выезд из страны носителей европейской культуры. В настоящее время в Германии только на постоянной основе живет около 3 миллионов выходцев из Советского Союза — более 1 % его населения. Сейчас мы переживаем новую, тихую волну эмиграции: люди стараются перебраться куда-нибудь, где есть закон и относительный порядок. Соответственно в России, хотя и в несколько замедленном темпе, происходит то, что происходило в Чечне, Грузии и некоторых других странах: вымывание наиболее образованного и квалифицированного элемента и погружение остающегося общества в самую дикую «азиатчину».

И даже когда речь сначала идет не об эмиграции, а просто о покупке домика или квартиры в теплой уютной стране — это правильно для отдельного человека и нормально для спокойного стабильного общества, но очень опасно для общества, еще не определившего свою судьбу.

Потому что «в случае чего» наиболее цивилизованная его часть не будет бороться за приведение его в соответствие со своими идеалами, а плюнет и уедет туда, где эти идеалы уже реализованы, — хотя бы в части хорошей погоды.

Оставив свою страну самому глупому и подлому из того, что накопилось в ней за долгие десятилетия потрясений и беспощадного отрицательного отбора.

При этом важно понимать, что наша эмиграция в силу своего цивилизованного, европейского, культурного, а не этнического характера обречена на отрыв от страны и ассимиляцию, хотя бы и постепенную. Ситуацию усугубляет потребность оправдать свое бегство хотя бы в собственных глазах, что ведет не просто к утрате связей, но и к отстранению от своей Родины и ускоряет культурное размывание эмиграции. Впрочем, даже китайцам не удается в полной мере «унести Родину на подошвах сапог».

Поэтому ни в Черногории, ни в Испании, ни в Лондоне, ни тем более в Германии «Новороссия» возникнуть не сможет.

Не сможет она возникнуть и в Средней Азии и Закавказье — из-за жесточайшего давления, которому подвергаются там оставшиеся русские. На Украине слишком сильно национальное и, главное, политическое возрождение, которое может, хотя это и маловероятно, привести к распаду страны, но делает невозможным появление альтернативной России. В Крыму слишком сильно давление татарской общины, которое также будет отбрасывать русских к союзу либо с украинским, либо с российским государством, но в любом случае не к формированию собственной идентичности.

Однако уже Прибалтика является местом формирования альтернативной русской субкультуры.

Давно отмечено, что русские из Латвии, в заметных количествах работающие в России, существенно отличаются от значительной части наших сограждан такими «прибалтийскими» чертами, как организованность и дисциплинированность. Теоретически формирование новой русской идентичности может начаться на северо-востоке Эстонии, превращенной в гетто для неэстонского населения, но даже при рациональной политике российского государства этот регион будет, как и Крым, ориентироваться на Россию, а не создавать собственную идентичность.

Единственное место, где теоретически может сложиться «альтернативная Россия», — Белоруссия. Неспособность российской бюрократии выстроить с ней конструктивные отношения способна придать ей специфическую ценность в глазах Запада и привести к реализации проекта по созданию своего рода «Европейской России», несмотря даже на курс Лукашенко по развитию национально белорусской культуры как государственнообразующей.

Это слишком сложный проект для современных западных бюрократий, склонных к применению простых и демонстративных методов, однако теоретически в нем нет ничего невозможного. И тогда такая «Евророссия», высосав из нашей страны наиболее цивилизованную часть общества, не просто сама станет естественной наследницей и новым воплощением «русскости», но и отбросит нас уже даже не в Азию, а в новое Средневековье, весьма внятно описанное М. Юрьевым и В. Сорокиным («День опричника»).

Того, кто смотрит назад, жизнь всегда тащит «не в ту сторону».

Ресурс нельзя сделать своим, просто захватив его, — это поняли даже самые отмороженные российские олигархи. «Что ты отнял, то пропало, — что ты отдал, то твое», как писал классик русской литературы (чему не помешало незнание им русского языка) и казначей царицы Тамары грузин Шота Руставели.

Чтобы ресурс стал вашей частью, неотъемлемой и не поддающейся оспариванию, его мало и, строго говоря, не нужно захватывать и «приватизировать», — его надо преобразовать в соответствии со своими склонностями и потребностями.

Это относится и к русскости.

Бесчисленные, как тараканы, и столь же разнообразные фофудьеносцы (среди которых, как это ни ужасно, много искренних и глубоко порядочных людей) пытаются тупо захватить ресурс «русскости», не понимая, что тем самым уничтожают его и превращая слово «русский» в синоним хотя и не слова «фашист», но слова «идиот».

Столь характерная для них попытка возродить единство нации на основе православия — не только вполне мракобесное желание вернуть свою страну на 600 лет назад, не только вполне здоровое стремление всласть наиздевать— ся над правящими бюрократами, превратив их в «жующие сопли подсвечники», но и главная из всех существующих сегодня угроз распада нашей страны.

Потому что формирование нации на основе православия немедленно приведет к расколу, форсировав уже идущее обособление исламского, иудейского и сравнительно незначительного буддийского сегментов. И атеистам, которых уже сейчас тошнит от разнообразных проповедников, между прочим, тоже куда-то придется деваться.

То, что 600 лет назад создало страну, сегодня может ее разрушить.

Чтобы сохранить страну, надо ее преобразить. Чтобы стать наследниками русскости, надо ее переосмыслить. Ключом здесь, думаю, будет понимание того, что русские — симбиотический народ, живущий в симбиозе с государством. Отсюда этническая мягкость и культурная восприимчивость: стержень нации находится извне, как стержень личности у глубоко верующего человека.

Восстановление государства и решение примитивнейших, простейших насущных задач сразу же, само по себе даст старт необходимому преображению России и переосмыслению русскости, а тем самым — и формированию новой идентичности.

Как и позднесоветская, она должна быть наднациональной, надрелигиозной, надклассовой.

Сегодня твердо видно лишь одно — ни в коем случае нельзя забывать о системе образования, создающей народ. Как и российское, как и советское, в противовес нынешнему реформаторскому оно должно учить думать, воспитывать творческого и нравственного человека, гордящегося своей историей.

Последнее особо важно.

Переписывание истории, омерзительное с точки зрения науки, является важнейшим инструментом созидания нации, ибо коллективное осмысление прошлого программирует будущее.

В этом смысле строчка в татарском учебнике истории о том, что в битве на Калке была одержана выдающаяся победа над русскими, опасней любого теракта и чревата большим числом жертв, чем Спитак и Чернобыль.

Без великих историков не бывает великих народов, потому что именно историки создают народы.

Жизнь — это бег на значительно более длинную дистанцию, чем кажется всем нам. Поэтому, когда после оздоровления государства и восстановления государственности мы возьмемся наконец за решение наиболее наболевших проблем, мы должны помнить о цели этого процесса — о преображении России.

Человек слаб. Человеку свойственно искать спасения у высших сил — от мамы до Бога; в России — у государства.

Русские вообще народ симбиотический, существующий не сам по себе, а именно в симбиозе со своим государством. В этом симбиозе мы не только непобедимы, но и не представимы: не поддаемся прогнозированию соседей. Зато вне его — например, когда государство оказывается враждебным или хотя бы чуждым нам, — мы просто исчезаем, как показывают последние полтора десятилетия.

Поэтому не только верноподданичеством и духовной слабостью и, упаси боже, поиском мест и грантов, но и естественным психологическим отклонением является упорное стремление приписать государству желаемые, пусть даже и не наблюдаемые черты патриотизма и ответственности.

Наверное, надо быть евреем или москвичом, чтобы видеть его таким, какое оно есть — без искажающих туманов тщетных надежд, ставших за тысячелетие чертой национального характера, без того, чтобы верить в перерождение президента в радугу без малейших признаков «посторонних» запахов вроде серы или хотя бы портянок.

Логика надеющихся проста, как удар по голове: раз у государства есть обязанности, значит, оно их выполняет. Ельцинское государство было плохим, но нынешнее-то, путинское, выполняет их точно! А если мы не видим (и, надо отдать должное, никто, кроме штатных пропагандистов или борющихся за их места, не видит) — значит, плохо смотрим. И не туда.

Нам кажется, что президент Путин должен возрождать страну, — значит, он будет это делать!

Логика несокрушимая. Мелькают годы, вымирают города, подрастают и дебилизируются стремительно сокращающиеся поколения детей, а она остается. Не сейчас, не в третий срок, так в четвертый — но обязательно будет!

Нам очень хочется.

А главное, это ожидание оправдывает наше собственное комфортное безделье и конформистское подчинение этому, по-прежнему разрушающему страну и нас вместе со страной, государству. Если «вычесть» нефтедоллары, в экономике отличие Ельцина от Путина просто теряется, а в социальной сфере путинское государство на порядок хуже ельцинского.

Правда, есть и прогресс.

Обманывать самих себя все-таки тяжело — и появился новый тезис. Мол, Путин не имеет видимых результатов потому, что занят невидимой титанической борьбой. Это не глобальная конкуренция — она во многом действительно ведется скрытыми методами, но все остальные ее участники, в отличие от нашего руководителя, имеют вполне наглядные результаты.

Чавес мотался по всему миру, как цветок в проруби, — и заключил стратегический союз с Китаем, выскользнув из-под американского сапога.

Превратившийся в глобальное посмешище Буш чередой феерических провалов (от 11 сентября, в котором все ярче вылезают «хвосты» американских же спецслужб, и полной беспомощности в Новом Орлеане, напоминающей Беслан, до провала в Ираке, вероятного убийства Милошевича, признания секретных тюрем и полной невиновности Саддама) тем не менее поддержал и упрочил американское лидерство, раздавил «бунт на коленях» Старой Европы по поводу Ирака, обеспечил сверхприбыли нефтяным корпорациям при относительной стабильности американской экономики и сдерживании стратегических конкурентов — Евросоюза, Японии и Китая. Если он к обоюдному с Ахмадинеджадом удовольствию «зачистит» иранскую ядерную программу (а вместе с ней — либеральных и религиозных оппонентов нынешнего президента Ирана), то он даже сможет решить «проблему преемника» и сохранить в 2008 году республиканскую власть! (А сегодняшние демократы в сегодняшних США — такая же гибель для страны, что и демократы в России).

И даже бедолага — «крепкий хозяйственник» Ольмерт, устроивший бессмысленную кровавую баню в Ливане и заставивший израильское общество впервые за почти 60 лет его существования разочароваться в самом себе, все-таки достиг хоть незначительного, но результата, немного и на время, но ослабив «Хизбаллах» и, соответственно, ослабив его удар возмездия по Израилю после удара США по Ирану.

У Путина таких результатов, достигнутых именно для страны (а не, скажем, для «Газпрома»), нет.

И поэтому «его борьба» иная.

Прежде всего это героическая, длящаяся все время существования политического пиара, борьба «хорошего царя» с «плохими боярами». Отличие от старых времен микроскопическое: нынешние бояре не унаследовали свое положение, а скрупулезно, по человечку отобраны самим президентом и представляют собой наиболее близких и нужных ему людей.

А в остальном — все как всегда. Героическая, не видимая грязному мещанскому быдлу борьба царя со своим окружением. Оно все плохое, и он когда-нибудь победит.

Обязательно.

Кроме того, обычно «в пакете» высказываются две гипотезы (особенно это характерно для бывших силовиков, сохранивших специфический склад сознания, но утративших полноту связей с силовыми структурами, что позволяет им питать разнообразные иллюзии относительно их нынешнего состояния). Первая — что Путин пришел к власти в результате не комбинаций Березовского и отчаяния ельцинской семьи, а вмешательства неких не представимых глобальных сил. Лет 7 назад ее звали бы «мировой закулисой», лет 70— «Божьим промыслом», сейчас же ее в лучших традициях иудейства боятся и называть. Коротка память человеческая, и уже через 5–7 лет о самоочевидных событиях, не только очевидцами, но и участниками которых все были, можно громоздить любое количество «бочек арестантов».

Вторая гипотеза — что эта приведшая Путина к власти сила хочет зла России (что вообще-то исчерпывающе характеризует ее выдвиженца, но такие мелочи новых путинских Несторов не интересуют), но Путин ее обязательно преодолеет и принесет всем величие и процветание (кому что надо). Просто ему не надо мешать, потому что Путин — «господин удачник», и поэтому у него получится все, всегда и при любых обстоятельствах, даже если сам он хочет чего-нибудь иначе.

Сложно удержаться, чтобы не отметить в этой связи высказывание биографа другого известного «везунчика», которому до поры удавалось все, о том, что, если бы Гитлер умер в 1938 году, мир считал бы его величайшим немцем всех времен.

Но дело не в исторических аллюзиях.

О любом человеке громче и полнее всего говорят его дела.

Путин создал власть, ориентированную на него лично, основанную на тотальной коррупции, презирающую и грабящую страну. В этом деле он многократно превзошел Ельцина. Это его главный результат, и эта власть ни на что созидательное не годится. Она может только лгать и грабить.

Создав ее (надо отдать должное — упорным и тщательным трудом), он, в отличие от того же Сталина, остановился — похоже, в растерянности. Цель достигнута, больше делать нечего, а что 87 % населения самой богатой страны мира бедно (не может купить простую бытовую технику), а 13 % является нищим (испытывает нехватку денег для покупки еды), так это не к президенту. Он здесь ни при чем, а никаких масштабных проектов у него нет — для масштабных проектов все-таки нужна масштабная личность.

И о конкурентоспособности, высоких технологиях, модернизации и прочих «нанотехнологиях», по смыслу использования в русском языке все более приближающихся к значению слова «панама» (то есть афера) — если о деле, а не о словах и пропаганде, так это тоже не к нему.

Он свою задачу выполнил.

Ему хорошо.

А для страны есть штатные пропагандисты и добровольные «инициативники» — пускай ее мечтает.

Представители различных культур по-разному реагируют на одни и те же управляющие воздействия. Распространенное в силу демократических предрассудков и агрессивной либеральной пропаганды игнорирование этого снижает эффективность не только государственного, но и корпоративного управления, подрывая тем самым конкурентоспособность.

Признание этого факта не имеет отношения к расизму и фашизму, которые исходят из представлений о превосходстве одного народа (или культуры) над другими. Любое утверждение, что какой-либо народ, культура или религия «лучше» или «хуже» других, неприемлемо, так как раскалывает общество, превращая в его иррациональных, не способных к долгосрочному компромиссу врагов целые группы людей, которые могли бы быть его союзниками, работающими на общее благо.

Отторгая от общества потенциальных союзников в глобальной конкуренции, расизм подрывает его конкурентоспособность, кардинально сужая его человеческий и социальный потенциал. Поэтому объединение общества должно идти на основе не этнических и религиозных признаков, которые большинство людей в принципе не могут изменить, но на базе наиболее универсальных ценностей, наиболее полно выражаемых понятием «образа жизни». В этом случае общество будет отторгать от себя только заведомо асоциальные элементы, органически несовместимые с ним.

Отторжение потенциального союзника становится в этом случае невозможным именно в силу применения исключительно содержательного критерия — готовности и способности человека или социальной группы стать частью общества.

Формирование общества на основе принципа открытости многократно повышает значимость национальной политики, полномасштабного и скрупулезного анализа особенностей национальных, культурных и религиозных групп и их полного учета в практике госуправления.

Многонациональная и полифоничная по своей сути русская культура, вбирая в себя и перерабатывая достижения национальных культур, не ассимилирует, но обогащает их и дает им новые пространства для развития — вплоть до выхода на мировую арену. (Наиболее емкое выражение этого — классическая фраза «великий русский художник Левитан родился в бедной еврейской семье».)

Во многом в силу этого русская культура является конституирующим элементом не только российского общества, но и всей формирующейся новой российской цивилизации. В этом качестве она нуждается в особом внимании со стороны государства, в защите ее от опошления и размывания, в поддержке и развитии (но не в музейной консервации) ее основных элементов.

Наш идеал — конструктивная, позитивно ориентированная терпимость, уважение неантагонистических и не разрушительных для общества в целом различий ценностей и образа жизни образующих его представителей различных народов и культур, неутомимое и изобретательное использование этих различий для выработки и достижения общих целей.

Основа общественной самоидентификации, необходимой в условиях глобальной конкуренции, — культура. Нужно не пытаться законсервировать, но сохранять и развивать ее.

Разумно введение минимальной обязательной квоты на трансляцию по радио и телевидению песен на русском языке, показ по телевидению и в кино фильмов российского и советского производства.

Надо определить идеи и настроения, внедряемые государством, и предоставлять конкурсные госзаказы на производство соответствующих фильмов, телевизионных и радиопрограмм, как это делало, например, американское государство в отношении Голливуда во время Великой депрессии в 30-е годы XX века.

Специалисты с высшим образованием из любой страны мира, проработавшие в России два года по специальности, владеющие русским языком, знающие и признающие российские законы и правила общежития, равно как и носители русской культуры, проработавшие в России два года (даже нелегально), при желании должны получать гражданство России автоматически.

Любой человек, легально работающий в России, выполняющий наши законы и соблюдающий правила общежития, должен иметь право жить в России, пока может себя прокормить. Если в течение пяти лет он и члены его семьи не совершали уголовных и административных нарушений и сами зарабатывали себе на жизнь, они должны при желании получать гражданство России на основании заявления.

После уничтожения Советского Союза и растаскивания национальными бюрократиями по государствам «новой исторической общности — советских людей» большинство бывших советских граждан оказалось в положении разделенной нации. Так же, как немцы через 40 лет кропотливой работы, которая, казалось, не имела шансов на успех, воссоединили свой народ, и так же, как обеспечат его корейцы, воссоединение наших народов в рамках единой многонациональной культуры, поверх границ и корысти развращенных бюрократий обеспечим и мы — современные русские.

Трудности, которые предстоит преодолеть в ходе воссоединения, видны на примере Германии. Жизнь порознь создает не просто взаимную неприязнь, но и глубокие различия, изживать которые придется поколениями. Но пример этой же Германии показывает: воссоединение разделенного народа высвобождает колоссальную позитивную энергию, придающую огромный импульс общему развитию и позволяющую изживать самые глубокие и болезненные разногласия.

Стимул к воссоединению — неспособность оставленных без внимания территорий бывшего Советского Союза, в том числе и непосредственно граничащих с Россией, к самостоятельному развитию. Большинство из них не интересно Западу и не будет им развиваться. В итоге они превращаются в «генератор неблагополучия», которое будет давить на нас и дестабилизировать наше общество. Обезопасить Россию от этого можно лишь возобновлением успешного развития брошенных нами территорий.

Возобновление успешного развития постсоветского пространства возможно только за счет экономической и политической экспансии России (в том числе при сохранении политической независимости соответствующих государств) и воссоздания на новой, рыночной основе того единого хозяйственного механизма и экономического пространства, которым была когда-то эффективная часть Советского Союза.

Естественно, возвращение к здравому смыслу требует выработки заново всей внешнеполитической стратегии России. Так, следует учитывать, что российский рынок даже при условии разумного протекционизма неприемлемо узок для целого ряда российских же производств. Без внешних рынков не смогут существовать целые отрасли — например, гражданское авиастроение и производство оборудования для атомных электростанций. А контроль за внешними рынками высокотехнологичных товаров требует существенного политического влияния на соответствующие общества.

Благодаря трагическим событиям последних 20 лет, в том числе последовательным усилиям либеральных реформаторов, российское общество так и не выработало самоидентификацию и в настоящее время практически не обладает идентичностью.

Поэтому вопрос превращения людей, проживающих на территории во многом случайного по своим очертаниям обломка Советского Союза, в единую нацию является ключевым вопросом не только развития, но и выживания России. Еще несколько лет неопределенности — и процесс внутренней дифференциации общества по национальным, религиозным, социальным и культурным признакам станет необратимым, российское общество окончательно разделится, а вслед за ним развалится, в том числе в территориальном плане, и Российская Федерация.

В отличие от ситуации после уничтожения Советского Союза никакой возможности последующего объединения не будет, так как будет отсутствовать главный фактор такого объединения — наличие общественной идентичности.

Несмотря на то, что нации представляют собой естественные общественные организмы и складываются стихийно, процесс их складывания, как показывает история, можно ускорить и сделать менее болезненным — так же, как можно ускорить процесс самоосознания личности. С другой стороны, неправильным «воспитанием» при неблагоприятных условиях можно подорвать процесс складывания нации, не допустив ее возникновения вообще.

Поэтому, помимо обсуждения содержательных аспектов единства нации, обычно вырабатываемых ею стихийно (наличие общих системы ценностей, образа жизни и идеологии) и нуждающихся лишь в артикуляции, представляется исключительно важной проработка технологического аспекта созидания нации — инструментов решения этой задачи и формальных требований к этому процессу.

Созидание нации сродни воспитанию человеческой личности; при этом в роли сознательного воспитателя может выступать лишь ответственное государство, понимающее свою задачу и ее важность и опирающееся на патриотически ориентированную, творческую и при этом адекватную часть интеллигенции.

Примерами успешного и сознательного созидания наций являются Германия и Италия XIX века, Турция (несмотря на очевидную неприемлемость примененных методов, включающих геноцид по этническому принципу), США на протяжении всей своей истории, а также отчасти наша страна (до первой половины 70-х годов).

Стратегический инструмент формирования нации — «общее дело», в которое вовлекаются (в том числе и помимо своего желания) все ее потенциальные члены. Оно должно быть масштабным, жизненно важным, всеобъемлющим (захватывающим все чувства и мысли людей) и завершаться триумфом, так как успех в значимом деле доказывает правоту, прививает привычку к победе, что воспитывает жизненно необходимые уверенность в своих силах и оптимизм. Совместное же экстатическое переживание победы закрепляет это в общественной психике на поколения вперед.

«Общее дело» может быть разным. Наиболее органично оно вырастает из войны (лучше оборонительной, хотя бы на первом этапе) и угрозы уничтожения, преодоления общих бед (как писал Маяковский, «землю, где воздух как сладкий морс, бросил и мчишь, колеся, — но землю, с которою вместе мерз, вовек разлюбить нельзя»). Но оно может быть и связанным с реализацией широкомасштабных проектов (индустриализация, полет в космос, полет на Луну и так далее), хотя всякая менее сильная мотивация, чем реальная для каждого угроза физического уничтожения (врагами либо разрухой), требует подкрепления постоянными усилиями государства.

Некоторые тактические инструменты формирования нации:

• создание и постоянное подкрепление «гражданской религии» (по определению Линкольна, когда он еще был провинциальным адвокатом), объединяющей людей вне зависимости от их религии, национальности и культуры, интегрирующей общество внедрением в него общих ценностей, нужных именно обществу как целому, а не отдельной его части (пусть даже и доминирующей);

• создание и поддержание культа предков, отдавших свои жизни ради единства нации с подчеркиванием их альтруизма и самопожертвования, и преодоленных трагедий прошлого; при этом нельзя допускать психологического давления на людей, инстинктивно отторгаемого ими;

• формирование «ключевых точек» национальной истории, обеспечивающих единство и прочность национального самосознания (в Советском Союзе такими были Великая Октябрьская социалистическая революция, победа в войне и полет Юрия Гагарина); принципиально важно, что каждое поколение должно иметь свою такую «точку», пусть даже созданную задним числом при помощи переосмысливания исторических фактов (пример — корейская и вьетнамская войны для США);

• создание «культовых мест» «гражданской религии», оказывающих подспудное влияние, не требующих усилий и являющихся местами отдыха и релаксации, а не поклонения (которое легко становится принудительным, что подрывает всю идею «гражданской религии»); идеал — парки с монументами, познавательными объектами (музеями, панорамами и пр.), водоемами, возможностью игр на свежем воздухе в любом, а не только специально отведенном месте, комбинированным воздействием пейзажа, архитектуры, музыки и запахов (например, от цветущих растений, подобранных таким образом, чтобы время цветения и, соответственно, запахов было максимальным); в качестве образца можно принять вашингтонский Молл (парково-музейную зону между Белым домом, Капитолием и Потомаком);

• последовательная политика мягкого, но неуклонного размывания гетто и диаспор всех видов как объективно подрывающих единство общества;

• закрепление изложенного в системе воспитания и образования, вплоть до высшего (особенно при помощи курсов истории и литературы, закрепляющей моральные ценности общества), и культурной политикой государства (включая «госзаказ», во многом благодаря которому в 30-е годы XX века «поднялся» Голливуд).

Несмотря ни на какие успехи, никогда не следует забывать, что нация — живой организм и, следовательно, ее созидание — процесс непрерывный.

Удивительно, как быстро летит время.

Понятие демократии сохраняет всю свежесть концептуально нового энергичного призыва, переворачивающего, обновляющего и возрождающего старый затхлый мир.

А ведь основные демократические институты были окончательно созданы более 200 лет назад — в XVIII веке — и с того времени лишь незначительно улучшаются и дорабатываются, оставаясь в своей основе принципиально неизменными. Между тем вопреки многочисленным и авторитетным апологетам достижения современного им человечеством высшего совершенства — от Гегеля до Фукуямы — развитие человечества все же продолжается и, постепенно меняя требования к организации общественного управления, создает необходимость более глубоких изменений, чем те, к которым люди привыкли и которые считают поэтому максимально возможными.

Эти изменения должны быть технологичными и, как минимум, обеспечивающими решение хотя бы основных проблем, с которыми уже столкнулась демократия в ее традиционном западном понимании и с которыми в своем нынешнем виде она, как убедительно показывает практика, в принципе не в состоянии справиться.

Эволюцию этого понятия (причем не только в нашей стране, но и во всем мире) неплохо иллюстрирует сопоставление двух энциклопедических определений.

«Народовластие, государственная форма, в которой верховная власть принадлежит всему народу» (Малый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона). «…Форма политической организации общества, основанная на признании народа в качестве источника власти, на его праве участвовать в решении государственных дел и наделении граждан достаточно широким кругом прав и свобод» (Большая Советская энциклопедия).

Изменение смысла, вкладываемого в один из наиболее популярных терминов современности, весьма показательно: за долгие годы (в том числе и Советской власти) пройден непростой путь от прямого указания на непосредственную принадлежность власти всему народу к признанию этого народа всего лишь в качестве «источника» власти.

В современной практике неявно разделяются два принципиально различных понимания демократии.

Первое — содержательное, концентрирующее внимание на цели: демократия — общественное устройство, при котором управляющая система в наиболее полной степени учитывает мнения и интересы управляемых.

Второе — формально-институциональное, концентрирующее внимание на средстве. В соответствии с этим пониманием, демократия — это совокупность формальных (и потому поддающихся измерению, что очень удобно для выставления разнообразных оценок) институтов: разделения властей, независимого суда, парламента, выборов, свободы слова и ряда других.

Принципиально важно, что цель примерно соответствует средству лишь в условиях наиболее развитых западных обществ. В остальных демократическое содержание общественного устройства может быть обеспечено лишь иными, формально (то есть с западной точки зрения) недемократическими инструментами.

Именно поэтому искусственное внедрение демократических институтов в относительно неразвитые общества, как правило, ведет не к «построению демократии», но к ее разнообразным и разрушительным извращениям. (Классическим примером служат исламские страны, «демократизация» которых Западом вела к приходу к власти либо религиозных фундаменталистов, либо жестоких тиранов; весьма убедительной иллюстрацией разрушительности «экспорта демократии» является и Россия 90-х годов).

Наиболее важная и при этом наиболее очевидная проблема современного мира заключается в том, что стандартные демократические институты призваны обеспечивать (и весьма успешно обеспечивают, как показывает практика) власть и контроль над государством (а через него — и над всем обществом) наиболее влиятельной общественной силе.

Беда лишь в том, что по мере развития глобализации и все большего упрощения коммуникаций относительно слабые страны все чаще сталкиваются с ситуацией, когда наиболее влиятельными в их обществах оказываются внешние для них силы — будь то иные государства или глобальные корпорации. В результате они вполне демократически, а порой и незаметно для самих себя попадают в ситуацию «внешнего управления».

Аналитики и философы развитых стран по вполне понятным патриотическим (а порой и корыстным) причинам привыкли акцентировать внимание на возможности совпадения интересов структур, осуществляющих «внешнее управление», с интересами того или иного общества, и ограничивать рассмотрение проблемы исключительно данной возможностью.

Между тем не вызывает сомнений, что не только более распространенной, но и более естественной ситуацией является несовпадение указанных интересов, а в ряде случаев и их прямая противоположность.

Прежде всего дисбаланс интересов может вызываться естественным влиянием глобальной конкуренции, то есть стремлением структур, осуществляющих внешнее управление, подавить своих конкурентов из управляемых ими стран или даже не дать им появиться в принципе. Однако не менее важной причиной представляется органическое отсутствие у осуществляющих «внешнее управление» структур каких-либо обязательств, в том числе социальных и экологических, перед населением управляемых ими стран. В самом деле: государства отвечают перед своими, а не чужими гражданами, корпорации — перед своими акционерами, а глобальные сети, как будет показано ниже, и вовсе лишь перед своими непосредственными членами.

Весьма значимым является и полное либо почти полное отсутствие координации между структурами, осуществляющими «внешнее управление», а оно в силу слабости управляемых объектов достаточно редко монополизируется какой-либо одной структурой. В результате ряд воздействий, каждое из которых по отдельности является безобидным или даже полезным, в своем случайно возникающем сочетании или последовательности может оказаться разрушительным для управляемого общества.

Классическими примером может служить воздействие на слабые страны с неустойчивой экономикой МВФ и Мирового банка — при том, что их усилия обычно координируются, и проблема заключается не в отсутствии, а всего лишь в недостаточной согласованности их усилий.

С одной стороны, МВФ в соответствии со своими стандартными рекомендациями пытается обеспечить макроэкономическую стабилизацию мерами, исключающими сколь— нибудь масштабное и устойчивое развитие на основе собственного экономического потенциала слабого общества и в итоге делающими достигнутую стабилизацию неустойчивой.

С дугой стороны, Мировой банк, периодически отчаиваясь дождаться устойчивой и прочной макроэкономической стабилизации (которая, по стандартной экономической теории, является необходимой предпосылкой для оказания заметной помощи развитию), начинает стимулировать экономическое развитие или просто решение наиболее острых социально-экономических проблем (от эпидемий туберкулеза до разрушения инфраструктуры и отсутствия квалифицированно подготовленных законов) своими кредитами, которые в условиях макроэкономической (а значит, и политической) нестабильности в значительной степени разворовываются либо, в лучшем случае, тратятся неэффективно, развивая и укрепляя если не прямо коррупцию, то неэффективное устройство государственного управления.

Как представляется, именно органической безответственностью «внешнего управления» и была в первую очередь вызвана стремительная актуализация после уничтожения Советского Союза и разрушения существовавшей в рамках биполярного противостояния системы «сдержек и противовесов» трагического феномена «упавших государств». (Существенно, что поначалу этот термин порой сгоряча переводился на русский язык менее политкорректным и брутальным, но более внятным и дающим более полное представление о сути и последствиях явления словосочетанием «конченые страны».)

Вполне естественное отсутствие ответственности по отношению к «чужим» для государств и глобальных корпораций управляемым ими объектам гармонично дополняется в условиях глобализации существенным изменением самого субъекта управления.

Государства и глобальные корпорации как субъекты международной, в том числе международной экономической, политики все в большей степени уступают свою ведущую роль разнообразным глобальным сетям.

Указанные сети формируются «сращиванием», как говорили в старину, элементов государственного управления — как собственно политического, так и связанного со специальными службами, и бизнеса, как глобального, так и национального, причем различные элементы указанных сетей базируются в различных странах.

Надо отметить, что управляющие сети такого рода существовали почти всегда, однако новостью последних лет стало постепенное освобождение, «отвязывание» их от интересов ранее доминировавших в них национальных государств и переориентация таких сетей на реализацию преимущественно собственных интересов, отличных от интересов указанных государств.

Принципиально важно, что речь не идет о контроле глобальных сетей за относительно слабыми государствами и даже странами, осуществляемым в интересах относительно сильных государств, доминирующих в данных сетях. Управляющие сети, возникающие в относительно слабых странах, традиционно в значительной степени были инструментами влияния на них более сильных государств, примерами этого полна мировая история.

Однако в настоящее время ситуация весьма существенно меняется. На современном этапе глобализации глобальные сети, по крайней мере, на Западе все в большей степени освобождаются от контроля государств как таковых и начинают хаотически манипулировать ими или их отдельными элементами в своих собственных, остающихся не оглашаемыми, а зачастую и вообще не устанавливаемыми формально, интересах.

Довольно внятным примером этой парадоксальной ситуации, когда хвост в полном соответствии с названием культового в профессиональной среде фильма «начинает вилять собакой», представляется самое сильное государство современного мира — США.

В последние годы создается устойчивое впечатление, что сформированные им глобальные сети, связанные с исламским миром, и в первую очередь Саудовской Аравией, все больше действуют в своих собственных интересах, весьма слабо связанных с национальными интересами США. При этом данные сети достаточно эффективно манипулируют остальной частью американского государства, не говоря уже о подверженном внушению интеллектуально и эмоционально незрелом американском обществе. Существенно, что глобальные сети не могут целиком подчинить себе не входящую в них часть американского государства, однако внутреннее столкновение интересов в нем обеспечивает дезорганизацию государственного управления как такового и представляется ключевой причиной нынешних как внешне-, так и внутриполитических сложностей США.

Эмансипируясь, отделяясь от государств, глобальные сети больше не отвечают за последствия своей деятельности даже для стран своего «базирования», даже для государств, которыми они создавались и которые они еще недавно считали «своими».

Принципиальное отличие сетей как субъекта управления от государства заключается в имманентном отсутствии у них ответственности перед обществом. Даже не демократичное по своему устройству государство поневоле, объективно заинтересовано в поддержании минимальной стабильности и гражданского мира в своей стране, а сетям, рассматривающим эту страну извне, «со стороны» глобального мироустройства и представляющих собой объединение «новых кочевников» (по классическому определению Ж. Аттали), это просто не интересно. Им нужен рост совокупного влияния и прибыли своих участников, а этих целей гораздо проще достичь не в стабильной, а в хаотизированной ситуации, «ловя рыбку в мутной воде».

Таким образом, создавая глобальные сети и в последующем упуская из своих в их руки важные полномочия в сфере общественного управления, национальные государства, даже исключительно сильные и эффективные, сами создают для себя субъект «внешнего управления», пренебрегающий их интересами, как это было показано в предыдущем параграфе.

Представляется исключительно интересным и значимым, что это освобождение от ответственности не проходит даром и для самих глобальных сетей. Их освобождение, отделение от государства лишает их возможности в полной мере использовать его возможности по стратегическому планированию (от анализа до корректировки внешних процессов), что драматически снижает эффективность не только манипулируемого ими государства, но и их собственной деятельности.

Классическим примером этого обоюдного снижения эффективности представляется операция по свержению Саддама Хусейна, которая привела к достижению лишь локальной цели — временному поддержанию нефти на высоком уровне, выгодном нефтяным корпорациям США и Саудовской Аравии. Стратегическая задача американской части глобальной сети — контроль за иракскими недрами с возможностью их неконтролируемого и единоличного (или совместно с Великобританией) использования — была провалена. Более того: репутация США понесла невосполнимые потери, а представители глобальной сети в США не просто были дискредитированы, но и, по всей вероятности, утратят власть в 2008 году, что приведет к ослаблению США до уровня, наблюдавшегося в президентства Форда и Картера, и подрыву всего опирающегося на их глобальное доминирование мирового порядка.

Другая часть глобальной сети — представители элиты Саудовской Аравии — получила в качестве «головной боли» резкое усиление своего ключевого соперника — Ирана, избавившегося от сдерживающего фактора в лице Хусейна. При этом ослабление США (если быть точным, их административно-управленческое и интеллектуальное истощение) в результате их погружения в трясину иракской войны не только крайне затруднило прямой военный удар по Ирану, но и сделало почти невозможным его успешное стратегическое сдерживание.

Кровавый хаос в Ираке создал многочисленные дополнительные проблемы и помимо возникновения предпосылок для перехода его основной, населенной шиитами части под контроль Ирана. Так, Турция получила призрак курдского государства, существующего де-факто и неизбежно подлежащего оформлению де-юре в ближайшее десятилетие. Но главное — произошла (в том числе и из-за свержения одного из светских режимов в исламских странах) общая глобальная радикализация ислама, что проявилось прежде всего на Ближнем и Среднем Востоке.

Наиболее болезненным «эхом» ир; акского провала США стало ухудшение военного положения НАТО в Афганистане. Наступление талибов постепенно развивается и, по имеющимся аккуратным оценкам американских военных, в течение 2–3 лет талибы даже при максимально возможных усилиях США смогут вынудить их к выводу войск из Афганистана и восстановить тем самым свой контроль за его основной частью.

При этом представляется весьма существенным неустойчивость светского режима Мушаррафа в Пакистане. Прилегающие к Афганистану районы Пакистана уже контролируются талибами и объявили о создании независимого государства. После закрепления талибов в Афганистане свержение Мушаррафа явится вопросом не очень длительного времени. В результате возникнет единое, расширенное по сравнению с ситуацией до 2001 года государство Талибан. Основная часть Пакистана, которая не войдет в государство Талибан по этническим причинам, также неминуемо радикализуется. При этом не вызывает сомнений, что патриотически и националистически настроенные военные не позволят эвакуировать из Пакистана имеющееся у него ядерное оружие, в результате чего религиозно-фундаменталистское пакистанское государство будет обладать им, а угроза ядерной войны с Индией (а весьма возможно, что и с Западом) станет в повестку дня.

Таким образом, ставшая уже привычной и само собой очевидной для США концепция «экспорта управляемых кризисов» незаметно для них самих перерождается в результате перехода части реальных властных полномочий к глобальным сетям в концепцию «экспорта неуправляемых кризисов». Такое развитие событий подрывает глобальную устойчивость и существенно повышает совокупные риски мирового развития.

Наконец, третью проблему порождает изменение характера войн, которые во все большей степени ведутся не с государствами, а с сетевыми структурами. Это вызвано меняющимся характером современной глобальной конкуренции, которая во все большей степени становится меж— цивилизационной.

Сегодня уже практически не вызывает сомнения, что глобальные монополии, лишившиеся после уничтожения Советского Союза сдерживающей силы в виде биполярного противостояния двух систем, в ходе стихийной и хаотической погони за наживой создали мировой порядок, лишающий две трети человечества возможности нормального развития и потому отличающийся крайней неустойчивостью. Зарождение же и проявление новой силы, сдерживающей их саморазрушающий произвол, представляется в этих условиях вопросом лишь времени и новых болезненных кризисов.

Весьма интересен с этой точки зрения подход американского политолога Н.Злобина, рассматривающего гражданское общество как основную силу, сдерживающую современное государство и именно за счет этого сдерживания обеспечивающую стабильность общества. Опираясь на ставшие в последние годы традиционными представления о том, что в современном глобализированном мире страны и группы стран занимают роль основных структурных элементов привычного нам общества (есть страны-банкиры, страны-пролетарии, страны-менеджеры и так далее), Н.Зло— бин высказал кощунственную с точки зрения традиционной внешнеполитической религии Запада, но исключительно многообещающую с практической точки зрения мысль, С его точки зрения международный терроризм можно рассматривать как стихийное, еще далеко не полностью оформившееся и в силу этого пока еще неизбежно уродливое проявление нарождающегося глобального гражданского общества. Как и в случае традиционного, не над- а внутринационального общественного устройства, это глобальное гражданское общество объективно призвано сдерживать глобальное государство, в роли которого выступают США как персонификация коллективного Запада.

Столкновение с гражданским обществом, пусть даже глобальным, неминуемо приобретает для традиционного государства характер комплексного, многоуровневого взаимодействия с сетевыми структурами, в основном самодеятельными, сплетение которых и составляет это гражданское общество. Войны с ним, неизбежные в силу современного состояния развитых стран Запада и неразвитых двух третей человечества, поэтому неизбежно становятся войнами с сетевыми структурами, которые объективно требуют непубличных, не подлежащих огласке действий — от тайных переговоров до тайных убийств (предельным выражением последних являлась операция «Феникс», заключавшаяся в массовом уничтожении американцами и обученными ими спецслужбами Южного Вьетнама функционеров партизанского движения; эффективность этой операции оценивалась северовьетнамскими военными исключительно высоко). Понятно — и это наглядно подтвердила недавняя война Израиля против Ливана, — что традиционное демократическое правительство, работающее чуть ли не «под телекамеру», не может осуществлять подобные действия просто технологически.

Таким образом, сетевые войны объективно требуют ограничения демократии в виде ее формальных, созданных Западом институтов. Однако не следует забывать, что подобное ограничение возможно лишь при условии высокой идеологизации общества или хотя бы его элиты, так как иначе ограничение демократических инструментов неизбежно ведет к коррупции и разложению всей системы общественного управления.

Основная проблема заключается в том, что современная западная демократия не терпит идеологизации и последовательно и целенаправленно уничтожает ее, выбивая тем самым почву из-под своих собственных ног!

Таким образом, демократия в ее современном западном понимании испытывает жестокий кризис. Ее внутреннее устройство в целом перестало соответствовать объективным требованиям глобализации и уже не способно «автоматически» решать порождаемые ею проблемы, а ведь именно в этом и заключалась историческая сила демократии.

Основное направление противодействия описанным выше проблемам — так сказать, «ремонта демократии своими средствами и на скорую руку» — представляется самоочевидным. Это укрепление государственности в ее традиционном понимании, восстановление и реабилитация в глобальном сознании понятия «суверенитет» и особенно «суверенитет народа», понимаемого как «население той или иной страны, объединенное общей культурой», восстановление международного права в том виде, в котором оно существовало до 1999 года. Принципиально важным представляется и возврат к национально ориентированной системе ценностей от глобальной системы ценностей, которая, если и возможна в принципе (так как обычно она подменяется системой ценностей США или же Евросоюза), то, во всяком случае, саморазрушается.

Наиболее развитым странам мира, столетиями считавшими себя светочем цивилизации, необходимо осознать, что они слишком далеко и слишком корыстным образом забежали вперед в деле объединения мира и теперь ради его спасения просто обязаны сделать шаг назад.

Необходим установленный в явной и открытой форме приоритет коллективной безопасности над демократией и правами человека в западном понимании этих терминов, отказ от крестового похода за демократизацию и признание за каждым обществом права жить по своим собственным законам и обычаям. Пора признать, что источником законной власти в каждом обществе является все же исключительно его народ со всеми его предрассудками и недостатками, а отнюдь не меняющаяся раз в несколько лет администрация Соединенных Штатов Америки. Тем более не является источником легитимной власти в формально независимых государствах и «агрессивно-послушное», как говорили про большинство последнего советского Съезда народных депутатов, «моральное большинство» западного мира, конституированное (да еще во многом и в коммерческих целях) CNN и еще несколькими глобальными средствами массовой информации.

Потребность в этой консервативной, традиционалистской контрреволюции очевидна, однако сама ее возможность остается совершенно не ясной. Она слишком явно противоречит сегодняшним интересам наиболее влиятельных и эффективных субъектов глобальной политики и представляет собой в определенной степени возврат в уже известное и лишь поэтому кажущееся относительно безопасным и благополучным прошлое. «Обеспечение глобальной безопасности» по своей сути — не более чем шаг назад, сама принципиальная возможность которого даже с чисто методологической точки зрения представляется сомнительной.

Отрицаемый всем развитием человечества путь принудительной глобализации и насильственной демократизации не является только придуманной кем-то и когда-то «голой идеей». Он осуществляется с такой пугающей последовательностью, разрушительностью и самоотреченностью именно потому, что является равнодействующей интересов наиболее эффективных и влиятельных участников современных глобальных рынков.

Человечество идет по этому пути не потому, что кто-то обманул и обольстил его, но потому, что этот путь в наибольшей степени соответствует текущим потребностям и особенностям его наиболее влиятельных членов.

Поэтому «ремонт» демократии в ее западном понимании, кто бы и как бы ни взялся за его осуществление, в случае своего успеха неизбежно перерастет в коренное изменение всего сложившегося мирового порядка. Всерьез рассчитывать на то, что это не представимое сегодня и в основном неминуемо хаотичное изменение затронет исключительно несправедливые для нас его элементы, оставив в неприкосновенности все, что мы считаем справедливым и удобным для себя, представляется по меньшей мере наивным.

Отрава либеральной пропаганды глубоко въелась в наши головы.

Выросло целое поколение людей, искренне полагающих, что обязанности государства сводятся к созданию и поддержанию «правил игры» и в лучшем случае — к формированию институтов и инфраструктуры общественного развития, но ни в коем случае не к его направлению и организации.

При этом никто как-то не задумывается (по крайней мере, публично) о том, что даже создание «правил игры» и институтов само по себе уже достаточно жестко программирует будущее развитие.

Однако реальные функции государства существенно шире. Главная из них — обеспечение национального единства, то есть сотрудничества и коллективных действий в общем направлении различных сил (социальных, национальных, интеллектуальных), действующих в обществе.

Даже в наиболее удобном для либеральных теоретиков случае, когда это направление складывается само собой как равнодействующая общественных сил, государство обязано оказывать на нее существенное корректирующее воздействие (ибо в определенных условиях общества склонны к самоубийству, как, например, советское, или к разложению в условиях застоя).

В целом же ряде случаев (когда общество не интересуется вопросами развития или оказывается расколотым) государство делает стратегический выбор за общество, по сути дела навязывая его ему (разумеется, «мягкими» технологиями, заинтересовывая его и манипулируя его настроениями) и организуя его последующее развитие.

Рассмотрим внимательней важнейшую социальную функцию государства — создание и поддержание национального единства (для чистоты картины ограничимся социальной проблематикой, отложив рассмотрение более сложной национальной).

Развитие общества определяется взаимодействием трех основных субъектов: государства, бизнеса и населения. Принципиально важно, что образы действия и краткосрочные интересы бизнеса и населения различны.

Бизнес по своей природе стремится к эффективности — к концентрации благ у наиболее успешных субъектов экономики и политики. Это стремление оформляется идеологией свободной конкуренции — либерализмом.

Население же стремится к справедливости, то есть к более равномерному распределению благ. Его естественная идеология — социализм.

Государство обеспечивает гармонизацию этих текущих интересов ради достижения долгосрочного успеха всего общества в целом.

Различные исторические условия, решение обществом различных задач на разных этапах его развития требуют различных пропорций между эффективностью и справедливостью, между либерализмом и социализмом. Соответственно сменяются и стоящие у власти политические силы.

Общий принцип гармонизации интересов бизнеса и населения прост, хотя и выработан развитыми странами в социально-управленческих муках. Во внешнем мире государство должно реализовывать интересы бизнеса как более активного и творческого элемента общества, всячески поддерживая и частично направляя его экспансию. Внутри же общества оно должно поддерживать в первую очередь население — не столько вследствие его преобладающего (в по-настоящему демократическом обществе) политического влияния, сколько потому, что внутренне нестабильное, расколотое общество не может быть конкурентоспособным в средне- и особенно долгосрочном плане.

Описанная модель связана с издержками для бизнеса, но они окупаются эффективностью государства, способного обеспечить как выполнение установленных им «правил игры» внутри страны, так и внешнюю экспансию бизнеса, за счет которой он получит гарантированно больше, чем потеряет от внутренних ограничений. Пример самоограничения крупного бизнеса на внутренней арене — его согласие на антимонопольное регулирование.

Вместе с тем из этой вроде бы тривиальной схемы гармонизации интересов бизнеса и населения за счет поощрения государством внешней экспансии бизнеса в обмен на его согласие с приоритетностью интересов населения внутри страны следует трагичный вывод о возможности успешного развития лишь ограниченного количества стран. Ясно, что внешнюю экспансию, являющуюся условием внутренней гармонии общества, не смогут осуществлять все страны мира: кто-то будет ее субъектом, а кто-то — неминуемо — объектом. Как пел Булат Окуджава, «ведь пряников сладких всегда не хватает на всех». Страна, являющаяся объектом внешней экспансии (классический пример — современная Россия), не только лишена возможности гармонизации интересов бизнеса и населения описанным способом, но и сталкивается с качественно новыми проблемами, порождаемыми этой внешней экспансией.

Доступный для нее способ гармонизации интересов населения и бизнеса — объединение их усилий в противостоянии внешней экспансии ради сохранения в стране большей доли производимых ресурсов и направления их на нужды собственного развития этой страны, то есть в развязывании своего рода «национально-освободительной» войны в области экономики. Необходимость этой «войны» и победы в ней отнюдь не отменяет необходимость одновременной организации внешней экспансии национального бизнеса, которая становится самостоятельной задачей государственной политики.

Бизнес по своей природе ориентирован на поддержку и прославление сильных, тех, кто сам в состоянии позаботиться о себе. (Именно в этом корни ограниченности и недостаточности его идеологии — либерализма.)

Соответственно, общественной функцией государства является забота об остальных — о тех, кто по тем или иным причинам не может позаботиться о себе сам. В целом функция государства шире и носит компенсаторный характер: оно берет на себя все задачи, которые стоят перед обществом, но которые оно не может выполнить само. Именно в силу объективного наличия значительного круга таких задач даже для самого развитого общества оно терпит государство с его неэффективностью и монополией на насилие. Ведь необходимую вещь лучше сделать плохо, чем вообще не сделать.

Неотъемлемые функции государства: установление норм и правил и обеспечение их соблюдения (поэтому возможна частная тюрьма, но не частный суд), обеспечение безопасности общества (включая обороноспособность, поддержание устойчивости природной и технологической среды), стратегическое планирование (государство— мозг и руки общества) и организация социальной помощи.

Кроме того, в зависимости от уровня развития общества государство оказывает ему услуги, которые оно постепенно должно научиться оказывать себе само. Важнейшая из них — реализация долгосрочных и капиталоемких проектов, непосильных или непривлекательных для бизнеса (как правило, из-за значительности необходимых инвестиций и длительности или неопределенности их окупаемости) — в первую очередь в области развития инфраструктуры и создания новых технологий (включая фундаментальную науку).

Сфера влияния государства естественным образом сужается по мере развития общества: последнее берет на себя все больше функций, однако не только установление норм и правил, а также социальная помощь, но и стратегическое планирование останутся в его преимущественной компетенции.

Чем слабее общество, тем шире поле деятельности государства. Поэтому оно постоянно испытывает соблазн ослабить общество ради сохранения или даже расширения своего влияния, что ведет к неэффективности и проигрышу во внешней конкуренции. Объективно обусловленная задача бизнеса — не дать государству остановить развитие общества и окостенеть, в том числе и отбирая у государства ряд функций, с которыми общество (хотя бы в части бизнеса) уже научилось справляться.

Бизнес активнее и сознательнее населения, поэтому государство должно в первую очередь выстраивать отношения именно с ним. Однако их нельзя понять без третьей и главной вершины «общественного треугольника» — населения, этого великого и, при нормальной ситуации, безмолвствующего субъекта политической жизни (население становится народом, когда неэффективность государства вынуждает его выходить на политическую сцену и возвращать себе ряд функций общественного управления, ранее делегированных доказавшему свою неэффективность государству). Если власть отрывается от населения, перестает ощущать свою ответственность перед ним, она неминуемо становится неэффективной. В этом случае народу приходится поправлять ее, демонстрируя неблагополучие ситуации различными методами — от низкой явки на выборы и высокой доли голосующих «против всех» до массовых беспорядков и революции.

Если государство не чувствует своей ответственности перед населением, оно лишается необходимой точки опоры в отношениях с бизнесом и либо подчинится ему, либо само подчинит его себе.

Ничего хорошего не произойдет в обоих случаях.

Подчинение государства бизнесу, помимо дичайшего расцвета коррупции, превратит государство в простой инструмент реализации его интересов, как это было в 90-е годы XX века в России, и лишит государство возможности выполнять свои общественные функции (просто в силу объективно обусловленного несовпадения интересов бизнеса с интересами общества).

Подчинение же бизнеса государству задушит его творческий потенциал, а затем и потенциал всего общества, как это имело место при социализме.

Опираясь на население, государство получает возможность говорить с бизнесом от имени всего остального общества, выполняя свою функцию стратегического планирования и определения норм и правил, необходимых для достижения определенных им целей.

Если в своем диалоге с бизнесом государству удалось решить принципиальную задачу — опереться на население, главной проблемой становится в значительной степени технический механизм определения национальных интересов.

Наиболее эффективной моделью (не считая Китая, модель которого при своей потрясающей эффективности специфична) представляются США, которые именно при помощи таких механизмов обеспечили симбиоз государства и транснациональных корпораций (ТНК), являющийся источником их глобального лидерства.

Американскому государству удалось добиться близости целей корпораций, ориентированных на повышение своей конкурентоспособности, и целями общества, заинтересованного в закреплении той же самой конкурентоспособности, но уже на ином, формально более высоком, а на деле более низком, национальном уровне. Американские ТНК и государство, как правило, преследуют единые общенациональные цели, помогая друг другу решать соответственно преимущественно экономические и преимущественно политические задачи. При решении коммерческих задач государство выступает в роли «младшего партнера», а при деятельности во всех остальных направлениях в роли ведомого выступает бизнес.

Главным механизмом объединения государства и крупного бизнеса США в мировой конкуренции является деятельность американского аналитического сообщества. Оно выросло из антикризисных подразделений корпораций и сохранило теснейшую связь с ними, финансируясь ими и обслуживая в первую очередь их интересы. В то же время на деньги корпораций аналитическое сообщество обеспечивает «сопровождение» деятельности партий, служа их аналитическими структурами. Победа того или иного политика на выборах ведет к переходу в его аппарат сотрудников этих структур. Они понимают, что пришли в госаппарат временно, и сохраняют «производственную базу» в аналитических структурах, формально не являющихся частью государства.

Аналитические структуры становятся подлинным «мозгом» государства. Решения, реализуемые госаппаратом, разрабатываются на деньги коммерческих организаций при помощи коммерческих технологий управления и, соответственно, с коммерческой же эффективностью, что повышает эффективность государства. Они оказываются важнейшим звеном, соединяющим корпорации и государство в единое целое именно благодаря ориентации на глобальные процессы и ценности.

Американский путь отличается от характерной для неразвитых стран «олигархии» тем, что сращивание государства и корпораций идет на уровне не только лоббистов, но в наиболее важной части — на уровне стратегических аналитиков, то есть на базе не узкокорыстных интересов корпораций, а на основе долговременных стратегических интересов.

Вместо того, чтобы сначала порознь выработать системы корпоративных и государственных интересов, а затем мучительно и противоречиво, порождая высокую общественную напряженность, приспосабливать их друг к другу при помощи громоздкой, прожорливой и эгоистичной политической машины, США при помощи аналитического сообщества с самого начала вырабатывают систему национальных интересов как целое, объединяющее интересы бизнеса и государства. Это смягчает противоречия и повышает осознанность развития, а с ним — и конкурентоспособность общества.

Изучая примеры эффективного государственного управления, мы видим с обескураживающей ясностью, что государство, завися от общества и соизмеряя свои действия с его мнениями и даже предрассудками, не обслуга и не придаток общества.

Государство — самостоятельный субъект, созданный обществом и обособившийся от него для выполнения принципиально новых функций, неподвластных самому обществу.

Главной из таких функций является развитие или, если акцентировать внимание на качественной стороне дела, преображение общества: необходимость его может ощущаться изнутри, давая импульс мысли и действию, но само это действие и даже осмысление могут осуществляться только извне общества — со стороны государства.

Возможно, это выглядит кощунством, однако эффективное исполнение любой из признаваемых либералами функций государства приводит нас к признанию его самостоятельной, творческой сущности. И трагедия либерализма заключается именно в том, что в силу догматичности и идеологической ограниченности он последовательно требует половинчатого и непоследовательного, а значит, и неэффективного исполнения этих функций.

В самом деле: возьмем, например, создание производственной инфраструктуры. Даже цитадель самого оголтелого либерализма в современном мире — МВФ — признает, что при слабости национальной экономики государство должно, заняться развитием инфраструктуры.

А теперь посмотрим, каковы масштабы этого процесса.

В сегодняшней России — отнюдь не самой слаборазвитой стране, каким бы ни был ее регресс, — скорейшей модернизации подлежат следующие виды инфраструктуры:

• линии электропередач, как магистральные, так и распределительные;

• автомобильные дороги, в том числе внутри населенных пунктов;

• железные дороги;

• аэропортовое хозяйство;

• речные и морские порты, не используемые для экспорта;

• инфраструктура жилищно-коммунального хозяйства;

• значительная часть гидротехнических сооружений;

• часть газораспределительной сети;

• значительная часть стационарной телефонной связи;

• почта.

Отказ от решения задачи модернизации инфраструктуры означает продолжение сокращения территориальной связности страны, реально угрожающей ее территориальной дезинтеграцией.

В то же время масштабность задачи такова, что даже одно только начало ее сознательной реализации кардинальным образом изменит весь деловой и инвестиционный климат страны.

И это особенность не России — это особенность инфраструктуры. Она в силу самой своей специфики, с одной стороны, как правило, исключительно капиталоемка (и потому требует значительных усилий и затрат), а с другой — играет принципиально нерыночную роль, создавая рыночную среду для других участников рынка (характерно в этом отношении определение свободы как избыточности инфраструктуры), но допуская внутри самой себя лишь ограниченную конкуренцию.

С другой стороны, при модернизации инфраструктуры немедленно возникает вопрос о том, как именно ее следует модернизировать. Железную дорогу нельзя тянуть в пустоту: строя ее, мы либо подразумеваем освоение соответствующей территории, либо воздвигаем монумент собственной глупости, разбазаривая средства, силы и время нации.

А это значит, что модернизация инфраструктуры уже подразумевает наличие программы развития и размещения производительных сил, которую некому создать, кроме государства (естественно, при тесном сотрудничестве с бизнесом по моделям от США и Франции до Японии).

Конечно, эта модель будет несовершенной и неточной. Однако, как показывает опыт той же Японии (в которой оказалась реалистичной лишь половина определенных в 50е годы приоритетов), сам факт ее реализации настолько оздоровляет экономическую обстановку и настолько оживляет бизнес, предоставляя ему новые возможности, что он оказывается в силах не только исправлять ошибки государства, но и развивать качественно новые отрасли, создавая качественно новые сферы конкурентоспособности, по вполне понятным причинам просто не предвиденные государством.

Но ярче всего творческое призвание — творческая природа и функция государства — видно в стимулировании технологического прогресса. Создание новых технологий по определению имеет нерыночный характер, так как колоссальные средства вкладываются в полную неопределенность, без каких-либо реальных возможностей оценить риски их потери.

Попытка формирования рыночных костылей в виде венчурного бизнеса достигла лишь ограниченного успеха, касающегося прикладной сферы, то есть воплощения на практике уже созданных технологических принципов; ключевая же сфера создания этих принципов остается наиболее рискованной и потому нерыночной, доступной преимущественно государству. Недаром основным инструментом технологического прогресса остаются, как это ни прискорбно, военные расходы: только страх уничтожения в войне оказывается достаточно сильным для переламывания страха перед высокими рисками инвестиций в создание новых технологических принципов.

А осуществлять эти инвестиции и уж тем более организовывать, направлять их может только государство.

Эти примеры бесспорны, но они представляют собой лишь частные проявления творческой функции государства. Суть же ее заключается в непосредственной организации общественного развития как такового и в создании многочисленных предпосылок для него, многие из которых (например, создание системы образования) требуют десятилетий.

Таким образом, государство преобразует общество для самого общества, с максимальным учетом его мнений и интересов (достижение этой цели, собственно, и является демократией), но в отделенности от него и при необходимости — вопреки его сиюминутным желаниям и требованиям.

Уважаемые коллеги, дамы и господа, товарищи!

Прежде всего позвольте мне высказать несколько комментариев к предыдущему выступлению, которое мне очень понравилось.

Начнем с того, что, прежде чем в рамках развития толерантности уважать национальные обычаи, их надо сначала узнать.

Потому что обычаи бывают разными.

Есть, например, такой обычай — рабовладение.

С другой стороны, если вы не знаете обычаев, вас могут просто ввести в заблуждение. В конце 1991 года из одного субъекта Российской Федерации пришла бумага о том, что граната «Ф-1» является неотъемлемой частью национального костюма и потому ношение ее не может трактоваться как незаконное ношение оружия.

И не надо бояться, что наша недостаточная толерантность испортит отношения России и США. Они таковы, что вряд ли их вообще что-то сможет еще больше ухудшить.

И бархатной революции бояться не надо. Бархатной революции в России не будет, потому что в нашем обществе вообще ничего бархатного не бывает.

Наконец, последнее: мы все справедливо негодуем по поводу западных, как здесь было сказано, «бизнесменов от политики», которые под видом демократии насаждают прозападные режимы.

Простите пожалуйста, а где наши такие «бизнесмены от политики»? Почему никто и нигде не насаждает наши ценности? Почему я не слышу из-за бугра визга о том, что проклятая Россия опять установила дружественный себе режим в очередной стратегически важной стране?

Теперь от во многом риторических вопросов перейдем к делу.

Террористическое действие сочетает в себе три квалификационных признака. В отсутствие любого из них то или иное действие может вызывать любые эмоции, но с научной точки зрения терроризмом не будет.

Первый признак — принуждение управляющей системы или общества в целом к тем или иным действиям или к отказу от них.

Второй признак — это принуждение должно осуществляться при помощи насилия или действенной угрозы применения насилия.

И, наконец, третье — принуждение должно осуществляться в нарушение действующих правовых норм или общепринятых норм поведения.

Здесь важны нюансы. Так, забыв о возможной направленности терроризма на общество в целом, мы забудем тем самым и о государственном терроризме, и о запугивании, деморализации целых обществ.

Забыв о таком критерии, как действенность угрозы насилия, мы ставим на одну доску слова «я убью тебя», произнесенные дурно воспитанным пятилетним мальчиком в состоянии истерики и тоже дурно воспитанным тридцатилетним молодцом с автоматом на шее или ножом в руке.

Наконец, если мы забудем о том, что терроризмом может быть лишь нарушение действующих законов или общественных норм, мы превратим в террористическое действие любое требование соблюдения закона с угрозой предусмотренным законом наказанием, обращенное к любому руководителю.

Таким образом, мы видим, что не только на бытовом, но и на научном уровне терроризм является исключительно серьезным, страшным явлением.

Поэтому вы поймете, что мои первым чувством, когда меня попросили выступить о неправительственных организациях в системе гражданского противодействия терроризму, был испуг. Я представил себе хор мальчиков-зайчиков, пытающихся с песней «Солнечный круг, небо вокруг» на устах противодействовать тем террористам, которых мы себе представляем.

Но, конечно, общественные организации могут противодействовать террористам. Другое дело, что это противодействие будет эффективным только при условии теснейшего сотрудничества с государством.

Прежде всего неправительственные организации могут заниматься предупреждением терроризма. Они могут поощрять солидарность, взаимовыручку и бдительность. Не всегда приятно, например, слышать от бабушек на скамейке в чужом дворе подробные расспросы о целях своего пребывания, но безопасность, по-видимому, это повышает.

Значимым фактором противодействия терроризму могут стать этнические диаспоры, если они будут ощущать себя потенциальными заложниками. Их высокая дисциплинированность, сплоченность, полная информированность их руководства уже используется и в политических целях, и для противодействия терроризму, однако антитеррористический потенциал диаспор далеко еще не исчерпан.

Важный инструмент предупреждения терроризма — разрушение потенциальных возможностей для него. Например, в Москве в массовом порядке железными оградами огораживаются дворы, и без знания кода в них нельзя не только проехать, но и пройти. Это плохо не только для тех, кто пытается по старой памяти пройти с одной улицы на другую дворами, но, может быть, и для терроризма тоже.

Профилактическим средством представляются и СМИ — как традиционные, так и интернетовские, вплоть до «живого журнала», являющегося по сути специфическим сегментом гражданского общества. Современные СМИ обладают аналитическими, не говоря уже об информационных возможностями, существенно превосходящими возможности даже наиболее развитых государств. И это не говоря уже о большей мобильности.

«Живой журнал» вообще позволяет рассматривать любую точку зрения с самых разных точек зрения, оперативно получая разнообразные свидетельства очевидцев, которых еще можно и расспросить, и весь спектр мнений. Да, безусловно, имеют место и пропаганда, и бессознательные субъективные искажения, однако они достаточно легко выявляются.

Очень важная вещь — внимание к СМИ и кинофильмам, по которым могут распространяться новые технологии террористической деятельности. В Советском Союзе это было оправданным направлением цензуры, а сейчас придуманный режиссером ход может оказаться действенной террористической технологией. Помню, как в одном из глянцевых журналов известный режиссер признался, что в конце 80-х для фильма о бандитах придумал пытку утюгом, поставленным на живот, а потом этот метод широко пошел «в массы».

Общество может контролировать и содержание рекламы. Рекламы, пропагандирующей терроризм, я пока не видел, а вот пропаганды наркотиков у нас в Москве сколько угодно. Последний пример: была такая дурацкая социальная реклама, очень примитивная, очень неэффективная — «Скажи нет наркотикам!». Так вот с месяц назад Москва была заклеена рекламой «Скажи нет котикам!». И котики такие пририсованы, белые и пушистые. Понятно, что на подсознательном уровне это высмеивает лозунг «Скажи нет наркотикам!», представляет всякую антинаркотическую пропаганду как бессмыслицу.

Наконец, необходимо распространение знаний о том, как снизить вероятность стать жертвой теракта и что делать, если вы все-таки попали в ту или иную ситуацию. К сожалению, в школах это преподают в основном совершенно формально и бессмысленно, как когда-то начальную военную подготовку или основы государства и права. Рекомендации же, которые все-таки как-то распространяются, обычно не имеют отношения к реальной жизни.

А в результате у нас до сих пор полно молодых идиоток, которые не понимают, что садиться ночью к кавказцу-таксисту опасно! У моих знакомых только за этот год было несколько случаев, а подробное разъяснение, что, как и почему, разумеется, без всякого национализма и, возможно, с подробным разъяснениям тяжести жизни мигрантов могло бы с одной стороны спасать имущество и здоровье, а то и жизни, а другой стороне помогать удержаться в каких-то рамках.

Помимо предупреждения терроризма гражданское общество может участвовать в преодолении его последствий. Грустная тема, но вот раньше у нас, например, были добровольные пожарные дружины, часто вполне эффективные. Гражданская оборона тоже может быть не профанацией, а действенным результатом самоорганизации людей. В конце концов, было когда-то такое общество — ДОСААФ. Его преемница РОСТО сейчас вроде тоже существует, но ее не видно и не слышно.

Наконец, неправительственные организации многое могут сделать для ликвидации питательной среды для терроризма. Это и советы старейшин, и укрепление местного самоуправления, и разнообразные общественные организации, и организация досуга молодежи.

Разумеется, надо воспитывать нетерпимость к экстремизму, разжиганию межнациональной и социальной роли и вести тщательное отслеживание всех подобных проявлений.

К сожалению, этим у нас сейчас занимаются — да и то, скорее, на психопатическом уровне — только евреи и гомосексуалисты. Основная часть общества с проявлениями экстремизма и разжиганием практически не борется.

И, знаете, ее в этом очень трудно винить.

Потому что обществу, особенно российскому, да и неправительственным организациям в целом очень трудно и даже противоестественно бороться против собственного государства.

В самом деле: ай, какая плохая штука разжигание социальной розни. А кто у нас занимался этим разжиганием в совершенно истерических объемах в 2003 году? Что, коммунисты? Нет. Нацболы? Нет. АКМ какой-нибудь? Нет. Это делали люди, теснейшим образом связанные с государством и, по-видимому, направлявшиеся им.

Идем дальше. Коллеги, это же черный ужас — разжигание межнациональной розни! Угу. А кто у нас им занимается? Кто, в частности, полтора года назад превратил слово «русский» едва ли не в синоним слова «фашист»? Правильно, это делали и делают люди, теснейшим образом связанные с государством и, по-видимому, направляющиеся им.

И что, прикажете неправительственным организациям и обществу бороться с собственным государством?

С другой стороны, использование терминов, обозначающих ужасные вещи, в повседневных политических целях девальвирует эти понятия, делает их повседневными. Еще пять лет назад за слово «фашист» в России можно было быть убитым. А сейчас, когда про кого-то говорят это слово, возникает подозрение, что это честный и хороший человек, которого «прессует» официальная пропаганда.

Другой пример: по действующему законодательству экстремизмом является любое несогласие с начальством, выраженное в резкой форме. Недавно прокуратура возбудила уголовное дело против Андрея Пионтковского — законченного либерала, кристально чистого интеллигента и поборника прав человека в реальном, а не пропагандистском смысле этого слова. За книгу, вышедшую два года назад, его обвиняют в экстремизме, разжигании межнациональной и социальной розни. Такими темпами через пару лет мы Библию запретим — там сказано «не мир я вам принес, но меч»; это с легкостью можно оформить как разжигание, а Ветхий Завет вообще полон сценами насилия, разрушительно влияющими на неокрепшую психику прокуроров.

Тем не менее, неправительственные организации могут сыграть большую роль в противодействии терроризму, поддерживая общественные традиции.

Ведь борьба с терроризмом объективно требует ограничения демократии. Ведь это по своей природе борьба с сетями, которая требует непубличных действий, которые никогда, и через тысячу лет, не должны подлежать огласке, — от тайных переговоров до тайных убийств.

В клинической форме мы это наблюдали во время так называемой войны Израиля с Ливаном, когда израильское правительство, работающее практически под телекамеру, оказалось полностью недееспособным.

Но что значит ограничение демократии? Прежде всего растет угроза коррупции. А главное, это ограничение с легкостью может стать чрезмерным и привести к возникновению никому не нужной диктатуры.

При этом заранее определить границу между необходимым и недопустимым ограничением демократии нельзя. Она своя для каждого общества и зависит от внутренней ситуации, традиции, обычаев, культуры — миллиона разных факторов — и потому может быть только нащупана. Инструкции здесь заранее не напишешь, предвидеть нельзя ничего!

Неправительственные организации — единственный инструмент сдерживания бюрократического рвения и нахождения необходимого баланса между борьбой с терроризмом и сохранением демократии. Надо сказать, что Западной Европе в 70-е годы это удалось, хотя какие там были террористы! — о некоторых организациях то, что они вообще существовали, достоверно стало известно только через 20 лет после прекращения их деятельности.

Однако неправительственные организации могут помогать государству сохранять демократию, противодействовать бюрократическому рвению и избегать перегибов только в том случае, если государство будет заинтересовано в этом.

Очень сложно помогать государству, которое не хочет, чтобы ему помогали, и которое само не брезгует террористическими методами для решения сиюминутных политических задач.

Привести пример?

Вы помните, что в начале своего выступления я привел три квалификационных признака терроризма? Так вот, ученые, сформулировавшие их много лет назад, последние полтора месяца должны считаться экстремистами!

И вы все — вы здесь сидели и кивали, и ни один не выскочил с протестом — вы все, согласные с этими критериями, тоже экстремисты! Вам всем грозит по 15 лет!!

Потому что полтора месяца назад в полутора километрах отсюда государство в лице ОМОНа, собранного со всей страны, осуществило в отношении «Марша несогласных» действия, полностью соответствующие всем квалификационным признакам терроризма!

Я не рассматриваю здесь вопрос о правомерности «Марша», хотя он тоже интересен, но ОМОН не рассеивал толпу, ради чего он, строго говоря, и создан, а целенаправленно избивал ее, в том числе предварительно беря людей «в коробочку», чтобы они не могли убежать. Это принуждение общества к бездействию (первый критерий), осуществленное при помощи насилия и действенной угрозы насилия (второй критерий) и в нарушение не только общепринятых норм, но и писаных законов (третий критерий)!

Вы знаете, очень сложно помогать бороться с терроризмом государству, которое само с удовольствием и демонстративно использует соответствующие методы.

Но главное не в этом. Главное в том, что, когда государство устраивает в центре столиц сафари на прохожих и вытаптывает неправительственные организации, оно вытаптывает именно тех, кто хочет и может помогать ему. Оно искореняет не врагов — он искореняет своих союзников, помощников и соратников, а те, кого оно покупает, становятся чиновниками и перестают быть частью общества.

После «выпалывания» неправительственных организаций в конце концов выживают только желающие не помогать, а противодействовать государству: во-первых, финансируемые Западом (а мы знаем, чего он хочет), и во-вторых, финансируемые собственными деструктивными элементами, до наркомафии включительно, потому что победить из без общества и против общества нельзя по определению.

Я убежден, что система государственного противодействия терроризму должна включать в себя гражданское общество и неправительственные организации. И государство должно выращивать, поддерживать и направлять гражданскую систему противодействия терроризму, сохраняя ее автономность, не пытаясь давить на нее, скупать ее или подчинять ее иным способом.

Я оптимист: я убежден, что будет именно так, и мы доживем до времени, когда Россия станет страной, полностью свободной от терроризма, и мы будем относиться к нему как к печальной странности других обществ.

Пока Россия остается относительно слабой, не доминирующей в глобальном масштабе страной, она должна исходить исключительно из своих собственных интересов. Несмотря на безусловное наличие общечеловеческих ценностей, гуманитарных принципов и сочувствия к другим странам и народам Россия должна исходить из абсолютного примата национальных интересов, сознавая, что в современном мире сочувствия и жалости заслуживает прежде всего ее собственный народ, а российские государство и интеллигенция (как наиболее образованная и влиятельная часть общества) несут ответственность исключительно перед ним, но ни в коем случае не перед другими народами и тем более не перед мифическим «мировым сообществом», являющимся не более чем псевдонимом западных конкурентов России.

Спокойный и конструктивный эгоизм является для нашей страны и нашего общества подлинным ключом к будущему.

Одной из основных опасностей на пути практической реализации этого эгоизма представляется сегодня традиционная для либеральных фундаменталистов подмена целей общества и государства более понятными для них, лучше структурированными и более четко формализованными целями корпораций.

В конце концов, либерализм служит бизнесу, а не обществу, и как далеко он может зайти в этом служении по пути пренебрежения общественными интересами, мы видим на примере не только 90-х годов, но и нынешнего дня.

Между тем отличие государства от корпорации и, соответственно, различие их интересов носит принципиальный характер. Оно вызвано не столько наличием у государства значительных социальных обязательств (которые в рамках социального партнерства зачастую принимают на себя и корпорации), сколько коренным различием объективно обусловленных целей.

Если корпорация по самой своей природе обречена неотвратимо стремиться к увеличению своей прибыли, то государство как наиболее концентрированное выражение интересов и мнений общества нацелено на удовлетворение его потребностей — в первую очередь, разумеется, долгосрочных и коллективных (например, хорошее, эффективное государство без колебания приносит индивидуальные удовольствия членов своих обществ в жертву их коллективному выживанию, — несмотря ни на какие протесты). В этом смысле государство действительно, как пишет М.Веллер, является социальной формой существования материи.

Разумеется, исключения имеют место. Однако и плохие корпорации, терпящие убытки и кончающие банкротством, и плохие государства, ввергающие свои общества в состояние самоподдерживающегося разрушительного хаоса, лишь подчеркивают общее правило.

Понятно, что «долгосрочные коллективные интересы общества» в силу своей размытости столь же мало пригодны для определения цели государства, как «удовлетворение расширяющихся потребностей» или «технологический прогресс» — для определения целей бизнеса. Однако эта формулировка с легкостью «сворачивается» в столь же техно — логичную и однозначную, как и «максимизация прибыли». Действительно, единственным объективным признаком по-настоящему комфортной жизни, соответствующей глубинным потребностям человека, является его устойчивое размножение (как и у любого другого биологического вида).

Конечно, для отдельных случаев (вроде перенаселенного Китая, сползающего к экологической катастрофе) эта формулировка не подходит, но и данное исключение также лишь подтверждает правило.

Современные развитые государства, сделав решительный и последовательный выбор в пользу индивидуального комфорта против долгосрочных коллективных интересов, столкнулись с жестоким кризисом рождаемости и размыванием самой своей идентичности волнами инокультурной и не интегрируемой миграции.

Поэтому наиболее прагматичной формулировкой цели модернизации России в современных условиях представляется долговременное обеспечение ускоренного роста численности ее народа: только это служит объективным признаком его благополучия.

Для определения условий коллективного благополучия следует помнить, что средой существования всех без исключения современных обществ является неуклонно ужесточающаяся глобальная конкуренция.

Либеральный проект, в наиболее ярком виде сформулированный в 1989 году так называемым «Вашингтонским консенсусом», обеспечивает успешное выживание в ней не всего общества, но лишь его отдельных фрагментов (в основном сырьевых), не встречающих конкуренции в мире и потому вписываемых им в себя автоматически. Выживая отдельно от собственного общества (а то и за счет его прямого уничтожения), эти фрагменты вынужденно переосмысливают себя как часть не его, но развитой части мира — «мирового сообщества», «человеческой цивилизации», «Запада» и тому подобное.

Именно поэтому либеральный проект, последовательно реализуемый российской бюрократией на протяжении последних 20 лет, является принципиально неприемлемым для нашей страны.

В противовес ему сформировался на концептуальном уровне и в ближайшие годы должен перейти на стадию практической реализации модернизационный проект — ответ остального российского общества, лишенного будущего либеральным проектом и приговоренного им к деградации и вымиранию.

В его основе лежит возврат к целостному видению России как единого субъекта глобальной конкуренции, корпорации особого типа, развивающей не только производство, но и нужный ему человеческий капитал с необходимой тому социальной средой. Основные социальные группы должны рассматриваться как равнозначимые; идея общего развития за счет подавления некоторых из них должна отвергаться как не реализуемая и разрушающая общество.

Суть модернизационного проекта заключается в решительном, последовательном и повсеместном возвращении к здравому смыслу, в излечении России от либерально-реформаторской чумы под неформальным лозунгом «от реформ к нормальности».

Обеспечение долгосрочной конкурентоспособности возможно лишь за счет восстановления и наращивания на качественно новой технологической базе всех компонент национального капитала: человеческого, технологического, материального (производственного и природного), финансового.

Непосредственной задачей преобразования и преображения российского общества является устойчивое достижение долговременной конкурентоспособности в условиях неуклонного ужесточения глобальной конкуренции.

В силу неотъемлемых особенностей российского национального характера и российской общественной культуры мы в принципе не способны развиваться без жестко и неотвратимо заданной «сверхзадачи». Кроме того, в силу взаимопроникновения конкурирующих обществ в условиях глобализации внутренние преобразования в такой стране, как Россия, будут неминуемо оказывать влияние на весь мир, на глобальные тенденции развития. В силу этого необходимо четко определить новую позитивную роль России для всего человечества: замена предельно эгоистичного и потому разрушительного для мира порядка, установленного Западом, новым, более справедливым порядком, обеспечивающим мирное и свободное развитие разных цивилизаций.

Глобальные монополии, избавившиеся в лице Советского Союза от единственной сдерживающей их алчность силы, создали «мировой порядок», лишающий две трети человечества реальных возможностей развития. В результате уничтожения Советского Союза монополизм развитых стран приобрел глобальный характер и, в полном соответствии со всеми теориями «несовершенной конкуренции» (отнюдь не только марксистско-ленинской) быстро начал загнивать. В этих условиях для выхода мировой экономики (да и всего сложившегося «мирового порядка») из кризиса необходимо кардинальное снижение степени ее монополизации, которое возможно только за счет смены технологического базиса: распространения качественно новых, высокоэффективных технологий и создания нового, более справедливого мирового порядка на их основе.

Такие технологии существуют в России. Они во многом унаследованы от советского военно-промышленного комплекса (ВПК) и в настоящее время достаточно эффективно блокируются как российскими, так и глобальными монополиями. Модернизация России требует преодоления корыстных устремлений этих монополий, доработки и коммерцио— нализации сверхпроизводительных технологий и широкого распространения их в нашей стране.

Коммерческая работа в этом направлении уже ведется, однако она будет эффективна и станет инструментом модернизации России и ее нового позиционирования в глобальной конкуренции лишь при условии поддержки и направления со стороны государства. Тогда мы сможем, определяя, какие технологии, кому и на каких условиях передавать, не просто во многом определять новый «мировой порядок», но и самостоятельно и по своему усмотрению формировать глобальный экономический, а значит, и политический ландшафт.

Понятно, что модернизационный проект, как и любой другой значимый проект развития, в принципе не может быть навязан обществу извне: он может быть лишь порождением и творческим выражением самого общества.

Для успеха модернизационного проекта он должен опираться на существенную часть общества, которая лишается необходимых перспектив уходящим, но все еще влиятельным и энергично поддерживаемым извне либеральным проектом, однако обладает при этом не столько наибольшими, сколько наиболее разнообразными (что обеспечивает высокую гибкость и приспособляемость) ресурсами.

Данная часть общества достаточно четко выделяется на общем фоне. Это лидеры регионального уровня — на современном политическом жаргоне «средний бизнес». Ряд его ключевых особенностей делает его потенциальным двигателем нового этапа развития российского общества:

• наличие значительных и разнообразных ресурсов;

• невозможность реализации этих ресурсов для дальнейшего развития в силу объективных хозяйственных (доминирование крупного бизнеса, невозможность развития без административной «крыши», границы которой соответствуют границам региона) и политических (централизация принятия решений и в целом политической жизни) ограничений;

• масштаб деятельности, еще не достаточный для использования возможностей либерального проекта (влияние на государство, выход на международные финансовые рынки), но уже не позволяющий избежать потерь от его реализации (в том числе из-за усиливающейся внешней конкуренции);

• раздробленность, создающая объективную потребность в гибкой координации в национальном масштабе.

Он уже аккумулировал ресурсы для прорыва с регионального уровня на общенациональный и, далее, на международный. Этот прорыв высвободит накопленную и подспудно пережигаемую энергию и сможет стать источником и содержанием не просто ускорения прогресса, но комплексной модернизации всей России. Средний бизнес острее других политически значимых элементов российского общества нуждается в политическом, интеллектуальном и идеологическом обеспечении этого прорыва.

Принципиально важно, что в силу олигархического характера сопротивления среднему бизнесу его прорыв будет носить характер антиолигархической (направленной против прежде всего силовой олигархии) революции. Однако по мере достижения успеха будет расти значимость сдерживающей роли нового, к тому времени уже обновленного и оздоровленного государства, и разбуженного политической борьбой народа.

Причина заключается в том, что основная часть представителей среднего бизнеса, победив вчерашних коммерческих и сегодняшних силовых олигархов, будет стремиться всего лишь занять их места. Это естественно: бизнесмен стремится к прибыли, а не к качественному оздоровлению модели общественного развития. Именно это сделает роль государства исключительно высокой именно на первом, политическом этапе модернизации.

Весьма существенно, что либеральные силы (вплоть до «коммерческих» олигархов) в настоящее время страдают от агрессии силовой олигархии и потому объективно являются союзниками модернизационного проекта. Вместе с тем по мере оздоровления политической системы России они будут все более жестко и трагично делиться на две группы.

Первая, добросовестная и ответственная, будет придерживаться либеральных ценностей и, соответственно, участвовать в модернизации России, по мере приятия синтеза социальных, патриотических и либеральных ценностях постепенно растворяясь в созидаемой с ее участием модерни— зационной элите.

Вторая, корыстная и догматическая группа либералов, будет служить российскому олигархическому и транснациональному бизнесу и потому традиционно придерживаться либеральных интересов, отрицая ради них либеральные ценности. Силовая олигархия не устраивает ее не как вредящая обществу олигархия, но как конкурент коммерческой олигархии и как элемент государства, ограничивающего свободу бизнеса в каких бы то ни было интересах, даже интересах всего общества. После проведения политической модернизации и превращения силовой олигархии в добросовестную часть государства эта группа либералов, которая практически в полном составе включит в себя нынешних либеральных фундаменталистов, сохранит свою враждебность — уже не олигархам, но обществу — и станет противником модернизации.

Этот выбор суров, и либералам надо всячески помогать, чтобы перетянуть максимальное их число на сторону России, в том числе потому, что именно они являются в современном российском обществе основными носителями управленческой эффективности и общей цивилизованности.

Государство — мозг и руки общества. Оно должно делать все, что необходимо обществу, но что оно на конкретном этапе своего развития не может сделать само. Из всех факторов, влияющих на состояние общества, наиболее значимыми являются эффективность государства и преследуемые им цели.

Несмотря на то, что бюрократический паралич, вызванный административной реформой 2004 года, в целом удалось преодолеть уже к началу 2006 года, нет сомнений, что эта реформа не выполнила большинства поставленных перед ней задач и как минимум не повысила эффективность функционирования государства (разумеется, с точки зрения общественных нужд, а не правящей бюрократии).

Почти повсеместно наблюдается постепенный отход от большинства формальных требований административной реформы (увеличение числа заместителей министров, смешение первоначально разделенных функций между некоторыми службами, агентствами и министерствами и т. д.).

При этом государство неуклонно отдаляется от решения реальных проблем страны. Качество подготовки, принятия и реализации решений (даже имеющих выраженную коррупционную компоненту, то есть связанных с реальными и существенными для госаппарата интересами) продолжает снижаться, на фоне усиления пропагандистской работы наблюдается безусловное усиление общей информационной закрытости.

Соответственно нерешенности задач повышения эффективности государственного управления, вызвавших к жизни пароксизм преобразований, их актуальность неуклонно и угрожающе растет. Приближается время новых активных действий в этом направлении — вероятно, реформы администрации президента (с окончательной передачей правительству всех функций легального хозяйственного управления) и, возможно, создание некоего аналога ФБР (своего рода Федеральной службы расследований) с попыткой декриминализации остальных силовых структур.

Риск, что эти действия будут разрозненными, не согласованными, направленными на достижение локальных (хотя бы даже и очень важных) целей и лишь частичных улучшений, исключительно велик.

Не рассматривая носящих политический характер вопросов направленности государственной политики (в том числе ответственности государства перед обществом и контроля со стороны последнего), а следовательно, и механизмов выработки принципиальных решений, в рамках узко административных вопросов повышения эффективности механизма государственного управления представляется целесообразным выделить следующие основные направления наиболее насущных преобразований:

1. Принятие руководством страны ответственности за свои действия, отказ от византийской системы размывания ответственности.

2. Интеграция функциональной, отраслевой и региональной систем государственного управления.

3. Введение электронного документооборота и использование порождаемых им качественно новых управленческих возможностей.

4. Исключение институциональных предпосылок коррупции с последующей очисткой госаппарата от коррупционных элементов.

В России сложилась уникальная система управления: президент определяет стратегию государства и утверждает законы, а ответственность за их реализацию лежит на непосредственно реализующем стратегию правительстве и принимающей законы Госдуме.

Эта византийская по своей сути система, вполне соответствуя пагубному историческому принципу «царь-то у нас хороший, только бояре плохие» в сочетании с эффективной и почти тотальной пропагандой практически, полностью освобождает руководство страны от «химеры, именуемой ответственностью», создавая объективные предпосылки для комплексной дезорганизации и весьма быстрой деградации всей системой государственного управления России.

Уже достаточно давно стала нормой бюрократической жизни анекдотическая и в принципе не допускающая нормального управления ситуация, при которой председатель правительства практически не может требовать от члена своего правительства (и при этом руководителя гражданского, а не силового ведомства) выполнения своих указаний. Причина в том, что последний назначается и снимается не премьером, а президентом, перед которым и несет всю полноту ответственности. Председатель же правительства может (и то в самых крайних случаях) «отыгрываться» лишь на заместителях министров.

Для устранения этого институционального порока следует со всей решимостью преодолеть искусственное разделение функций стратегического и тактического управления, которое в сегодняшней России носит искусственный характер, и совместить посты президента и премьера, установив, что президент по должности обязан не только формировать, но и непосредственно возглавлять правительство. Соответственно надо объединить администрацию президента с аппаратом правительства, перейдя к некоторому подобию наиболее логичной и внутренне стройной американской системы.

Следует отметить, что практически во всех развитых странах исполнительная власть действенно уравновешивается не вмешивающимся в ее текущую деятельность моральным авторитетом, выступающим арбитром в ситуациях общенационального кризиса. В парламентских республиках это президент или (в конституционных монархиях) — монарх, в США данную роль выполняет развитая судебная система.

В силу исключительности задач модернизации, стоящих сегодня перед Россией, и невозможности (при всем желании) отнести ее к категории развитых стран, подобное уравновешивание на современном этапе представляется искусственным, преждевременным и в конечном счете неуместным. Оно будет не столько обеспечивать, сколько мешать реализации интересов общества, еще более, чем 10–15 лет назад, требующей решительных и энергичных мер. В силу объективных причин «сдержки и противовесы» исполнительной власти, стремящейся к модернизации (речь, разумеется, не идет о современной власти), будут служить не «молчаливому большинству» россиян, но энергичному, корыстному и контролирующему значительную часть страны меньшинству, связанному в первую очередь с нынешней силовой олигархией (а также с сохранившейся коммерческой олигархией эпохи Ельцина).

Лишь по мере решения наиболее насущных задач модернизации постепенно начнется формирование элементов, балансирующих верховную власть, в России исполнительную по своей природе. Поскольку ее полноценное уравновешивание судебной системой в нашем обществе не представляется вероятным (в том числе и в силу русского национального характера, не говоря уже о национальных характерах ряда других российских народов), вероятно, государственное устройство будет эволюционировать к французской системе. Как во Франции уникально высокая роль президента при самостоятельном премьере представляется наследием де Голля, если также не Наполеона, так и в будущей российской системе подобная же роль президента будет наследием исключительных заслуг руководителя, обеспечившего модернизацию.

Существенно, что в современной России прямой быстрый переход к подобной системе не представляется возможным не только в силу корысти правящей бюрократии, но в первую очередь потому, что не позволит обеспечить эффективность и концентрацию власти, необходимую для решения задач модернизации, которые по мере промедления нынешней власти все более становятся чрезвычайными.

Порочность современной Государственной Думы в определяющей степени вызвана ее бессилием: в целом ряде случаев депутаты не получают даже формальных ответов министров на свои вопросы. Это практически полностью освобождает правительство и администрацию президента от гражданского контроля и провоцирует их безответственность. Чтобы исправить положение, представляется необходимым предоставить Госдуме право парламентского расследования, на котором должны давать показания все граждане России, кроме президента. Лжесвидетельствование на таком расследовании должно караться так же, как лжесвидетельствование в суде.

Переход к фактическому назначению губернаторов, вне зависимости от мотиваций и политического значения данной меры, создал возможность интеграции федеральной и региональной систем государственного управления по типу наиболее эффективных коммерческих корпораций.

Единая система государственного управления должна объединять функциональное и отраслевое управление, осуществляемое федеральными органами исполнительной власти, с территориальным управлением, осуществляемым губернатором, причем их функции должны быть четко разделены по каждому вопросу. Неминуемые конфликты, вызываемые объективно обусловленным различием интересов центрального и территориального управления (а также интересов различных федеральных ведомств), должны разрешаться Комиссией по административным спорам — компактным органом в составе аппарата президента, находящимся под контролем президента и специально назначенного Наблюдательного совета.

Контрольные функции, сегодня дезорганизованные и размытые, наиболее эффективно передать специально выделенным органам с хорошо развитой обратной связью. При этом контроль в различных сферах должен осуществляться разными структурами: технологический контроль (включая экологию) — органом в составе правительства, контроль за соблюдением закона — силовыми структурами по ведомственной компетенции и (в части надзора) Генпрокуратурой, политический и управленческий контроль — специальной структурой в составе аппарата президента.

Контрольные функции в рамках компетенции федерального центра должны осуществляться только федеральными структурами на всей территории страны. В случае несогласия губернатора или руководителя обычного органа управления с предписанием контрольного органа он должен обращаться в аналог суда по административным вопросам — в Комиссию по административным спорам, которая решает вопрос в кратчайшие сроки на основе прецедента.

Функции контроля и разрешения споров должны быть разделены, а занимающиеся ими структуры — никак не связаны друг с другом.

Функции оказания государственных услуг должны быть отделены от управления и в силу своей высокой коррупциогенности максимально централизованы для облегчения контроля. Недопустимо сохранение созданной в результате административной реформы 2004 года ситуации, когда агентства подведомственны министерствам, причем каждое своим собственным, особым образом, а оказываемые ими услуги в результате полностью децентрализованы. Для понимания искусственно созданной ситуации достаточно указать, что в настоящее время не существует никакой структуры, на деле борющейся с незаконным лицензированием и контролирующим процесс выдачи лицензий.

В частности, все значимые государственные закупки должны вестись через единую Федеральную контрактную корпорацию, находящуюся под особо жестким многоуровневым контролем.

Функции инноваций, сегодня размытые до полного отсутствия, должны быть сконцентрированы: технологические — в Министерстве науки и технологий, управленческие — в аппарате президента. Эти структуры должны организовывать экспертизы и принимать решения о внедрении перспективных инноваций на государственном уровне или при поддержке государства.

Аппарат президента должен объединять все информационные потоки и быть единственной структурой, владеющей всей картиной в целом.

Региональное управление должно строиться не по принципу «удельных феодальных княжеств», а быть полностью интегрировано в единую систему государственной исполнительной власти, причем интеграция должна обеспечиваться уже на уровне организационных структур, а отнюдь не постоянной угрозой возбуждения причудливых уголовных дел.

Представляется принципиально важным, что вице-губернаторы и руководители департаментов региональных правительств, курирующие вопросы общенационального значения, должны подчиняться не губернатору, но профильному органу федеральной исполнительной власти и принимать все необходимые решения в соответствующей сфере.

Губернатор должен лишь координировать их деятельность — и то за обязательным исключением руководителей силовых, кадровых и финансовых структур (в том числе определяющих размер оплаты труда сотрудников региональных органов власти). Они должны предоставлять ему необходимую информацию о своей деятельности в касающейся его части, но оставаться полностью самостоятельными и не быть объектом даже координации с его стороны.

Существенно, что конфликты между руководителями региональных структур исполнительной власти (или между ними и губернатором) должны решаться ни в коем случае не на региональном уровне, но исключительно Комиссией по административным спорам аппарата президента.

Губернатор не должен обладать и контрольными функциями в отношении вопросов, имеющих общенациональную значимость. Более того: он не должен иметь возможность принимать решения о финансировании, которые должны находиться в компетенции руководителей соответствующих региональных структур исполнительной власти.

Данная концентрация управления не приведет к бюрократическому параличу и, более того, станет принципиально возможной исключительно за счет перевода всей системы государственного управления на качественно иную технологическую основу — с бумажного на электронный документооборот.

В силу технологических особенностей государственного управления замена бумажного документооборота электронным не просто должна быть, но и в принципе возможна и осуществима только в том случае, если она будет полной: касающейся не только всех без исключения органов государственного управления, но и взаимодействующих с ними корпораций.

Это позволит экономить не столько бумагу и услуги почты (включая дорогостоящую фельдсвязь), сколько время. Любое решение может приниматься мгновенно, причем вся связанная с ним информация сохраняется навсегда и является относительно легкодоступной (а при необходимости — и общедоступной).

В частности, любой конфликт между органами власти, не разрешенный ими самими в течение суток, должен автоматически передаваться на рассмотрение Комиссии по административным спорам в аппарате президента, которая, в свою очередь, должна (действуя по прецеденту) принимать решение в течение суток (в крайнем случае двух). Таким образом, любая типичная конфликтная ситуация будет урегулироваться в течение двух, а нетипичная — в течение трех суток. Это представляется фантастическим ускорением управленческого процесса по сравнению с сегодняшней ситуацией, в которой только на подготовку ответа (в том числе заведомо бессмысленной бюрократической отписки) вышестоящей структуре орган государственного управления имеет не менее недели, а равной по положению или нижестоящей — месяц. Но и эти сроки систематически нарушаются как из-за отсутствия реального контроля и наказания за их срыв, так и в силу перегруженности лиц, имеющих право подписи (в результате административной реформы весь документооборот, например, Министерства экономического развития с его более чем 50 департаментами шел через 3 человек — Министра и двух его заместителей). Такое положение ведет к «заматыванию» и откладыванию порой на долгие годы решения целого ряда принципиально простых и при этом важных вопросов!

При обращении в Комиссию по административным спорам участник спора должен определять ориентировочную «стоимость проблемы», то есть ущерб от ее неправильного решения или отсутствия решения как такового. Если Комиссия соглашается с аргументами, определяющими эту стоимость, признанный ею виновным чиновник (в том числе, возможно, и инициатор обращения) получает пропорциональные этой стоимости штрафные очки. Для каждой должности должен устанавливаться лимит допустимых штрафных очков, которые могут быть набраны в течение года (чем выше должность, тем, в соответствии с масштабами деятельности, выше этот лимит); чиновник, превысивший этот лимит, должен автоматически понижаться в должности или увольняться, так как его ошибки создали угрозу нанесения неприемлемого ущерба.

Любой чиновник и, шире, любой гражданин страны имеет право и возможность обратиться в любой орган государственного управления, и ему должны дать содержательный ответ.

Система электронного документооборота должна давать руководителям федеральных органов исполнительной власти и губернаторам доступ ко всей деловой электронной переписке своих подчиненных, а представителям контрольных структур — ко всей переписке, имеющей отношение к контролируемым ими сферам и вопросам.

Помимо этого, должна быть создана система конфиденциальной связи, по которой каждый чиновник (а в идеале — и гражданин страны) имеет реальную возможность обратиться в контролирующие органы, в Комиссию по административным спорам или к президенту с жалобой. При этом он должен иметь гарантию, что его имя не будет раскрыто тем, на кого он жалуется, а его жалоба не будет направлена им же на рассмотрение (как зачастую делалось в период разрушения Советского Союза и в ряде случаев делается сейчас).

Любое решение о трате средств федеральными органами исполнительной власти или (при превышении некоторой пороговой суммы) региональными органами исполнительной власти должно реализовываться только после одобрения Федеральным казначейством, которое может мотивированно остановить любой платеж, но должно принимать решение об этом в течение не более чем одних суток.

Качественное ускорение документооборота позволит кардинально, в десятки раз сократить численность государственного аппарата и снизить расходы на него при непредставимом сегодня повышении его эффективности и оперативности принятия решений.

Полная прозрачность принимаемых решений, соответствие их жестким процедурам и нормативам, наличие большого количества контуров обратной связи, в том числе и конфиденциальной, создаст объективные институциональные и технологические предпосылки для резкого ограничения коррупции.

Для решения этой задачи прежде всего необходимо создать эти предпосылки: изменить структуру органов государственного управления и перевести его на электронный документооборот.

Затем следует создать материальные предпосылки: повысить зарплату и социальные гарантии чиновникам (в значительной степени это уже сделано), привязав на формальной основе (в том числе и через число набранных каждым «штрафных очков») уровень их оплаты к эффективности их работы.

Лишь после этого, на третьем этапе, следует провести масштабную чистку всего аппарата государственного управления — не для сокращения его численности (она должна быть проведена на первом этапе, в ходе реструктуризации аппарата), но для того, чтобы убить пронизывающую его сегодня культуру коррупции.

Чистка госаппарата должна начаться с одномоментного обновления состава судей всех судов (включая арбитражные), подобного проведенному де Голлем во Франции (проведя судебную реформу и приняв новые законы, он в одну ночь уволил всех судей, так как они, будучи чиновниками высокого ранга, сотрудничали с оккупантами и были склонны к коррупции), и коренной модернизации судебной системы:

• нарушения со стороны судьи (включая игнорирование существенных Материалов и нарушение законов, в том числе установление наказаний «ниже нижнего» или «выше верхнего» предела) должны вести к его увольнению и пожизненному запрету на любую официальную юридическую деятельность;

• работа всех судов должна быть гласной, если это не грозит разглашением государственной тайны; при всех апелляционных судах должны работать общественные наблюдатели;

• представляется необходимым установить четкую связь между квалификацией судьи и тяжестью обвинений: чем тяжелее обвинение (а в арбитражном суде — чем выше сумма иска), тем выше должна быть квалификация судьи;

• небходимо ограничить время рассмотрения одного дела и количество дел, одновременно рассматриваемых одним судьей (иначе перегрузки разрушают их психическое и физическое здоровье, что отражается на всем правосудии);

• все судьи должны иметь зарплату и социальные гарантии, позволяющие вести достойную жизнь;

• все участники судебного процесса должны при необходимости получать действенную защиту государства, в том числе до и после судебного процесса в течение всего необходимого времени.

После модернизации судебной системы представляется целесообразным начать масштабное и разнообразное провоцирование чиновников на получение взяток (по образцу операции «Шейх», проведенной ФБР в США). Одновременно с этим необходимо ввести правило, освобождающее бизнесменов-взяточников от ответственности в обмен на сотрудничество со следствием против вымогающих у них взятки чиновников (по образцу итальянской операции «Чистые руки»).

Надо четко регламентировать права правоохранительных органов по борьбе с организованной преступностью, включая связанные с внедрением в нее и проведением специальных операций.

Активы участников организованной преступности, с помощью которых они могут оказывать влияние на общество, в случае их несотрудничества со следствием должны конфисковываться.

Официальная оплата труда работников силовых структур должна быть повышена до уровня их реальных доходов. Это единственный способ создать необходимые предпосылки для очищения этих структур от разложившихся и психически неустойчивых элементов.

Однако ни при каких обстоятельствах не следует забывать, что никакой контроль не может быть не только всеобъемлющ и безошибочен, но и достаточен. Поэтому даже совершенный по структуре аппарат государственного управления требует своего скрепления идеологией, единым патриотическим духом, не допускающим коррупцию в недостаточно поддающиеся контролю структуры (суды, контрольные органы, Комиссию по административным спорам и ее Наблюдательный совет), а пассивность — в структуры, созданные для творческих решений. В целом идеологизированных «пассионариев» требуется относительно немного, что делает задачу их отбора и привлечения (а со временем и воспитания) вполне решаемой.

Проведение административной реформы по описанным принципам создаст в России самый эффективный аппарат управления в мире и кардинально повысит ее глобальную конкурентоспособность.

1. Президент — глава государства и одновременно правительства. Его аппарат (И) включает Комиссию по административным спорам (К), глава которой подчиняется президенту лично.

2. Вице-президент (выполняет представительские функции и остается «на хозяйстве» во время отсутствия президента, в частности, ведет заседания правительства).

3. Политический блок (подчиняется только президенту лично): Федеральная служба расследований (К), Минобороны, МВД (включающее МЧС), ФСБ (К), СВР, МИД, Минюст (включающий Генеральную прокуратуру) (К), Министерство по делам национальностей, ФСО (включая управление системами государственной связи) (К), Минфин (включая таможенную службу) (К).

4. Социально-экономический блок (в отсутствие президента управляется вице-президентом): Минэкономики (включая Минрегионразвития и все отраслевые ведомства, кроме Минатома), Минатом, Министерство внешнеэкономических связей, Министерство антимонопольной политики (К), Минздрав, Министерство труда и социальной защиты (К), Минкультуры, Минобразования, Министерство науки и технологий (И), Минприроды, Федеральная комиссия по финансовым рынкам (К), Росстандарт, Гостехнадзор (К), Росстат, Госкомэкология (К).

Курсивом выделены вновь создаваемые ведомства. Ведомства, выполняющие, кроме функций управления, контрольные функции, помечены буквой «К», инновационные — «И».

Несмотря на необходимость создания 7 новых ведомств, число самостоятельных органов исполнительной власти сократится более чем на четверть — с 34 (а включая службы и агентства, «подведомственные» министерствам, но также являющиеся органами исполнительной власти — с 85) до 25.

Первым и наиболее насущным шагом восстановления в России предусмотренного Конституцией социального государства, фактически уничтоженного в ходе реформ (и особенно в ходе социальных реформ 2004–2005 годов), представляется государственное гарантирование всем гражданам России прожиточного минимума — экономического выражения права человека на жизнь.

Он должен включать обязательные услуги систем жизнеобеспечения, здравоохранения, образования, культуры и поддержания общественного порядка. Часть его должна предоставляться в натуральной форме и только при возникновении потребности (например, лечение малоимущих). Прожиточный минимум должен рассчитываться ежеквартально для каждого региона (отдельно — для крупных городов) на основе жизненных потребностей людей. Его натуральный состав должен устанавливаться законом и различаться по регионам в соответствии с их климатическими и иными условиями.

Для семей с детьми прожиточный минимум должен быть социальным, позволяющим воспитать ребенка полноценным членом общества (по данным социологических исследований, современная российская семья хочет иметь в среднем 2,5 детей, а имеет лишь 1,5: нет денег). Рождение каждого ребенка должно не сталкивать семьи в нищету, а служить «пропуском в лучшую жизнь»; необходима увеличивающаяся и поступающая в полное распоряжение семьи (в отличие от так называемого «материнского капитала») премия на рождение каждого ребенка, начиная со второго, в регионах с дефицитом населения.

Гарантирование прожиточного минимума преобразует межбюджетные отношения: финансовая помощь центра будет приближать регионы не к абстрактному среднему уровню, как сейчас, а к содержательной цели: полному обеспечению прожиточного минимума для всего населения. В результате федеральный центр волей-неволей будет вынужден признать свою ответственность за состояние и развитие регионов. Чтобы губернаторы ради увеличения получаемых трансфертов не завышали уровень регионального прожиточного минимума, придется ужесточить финансовый контроль, а в высокодотационных регионах и вовсе вводить внешнее бюджетное управление.

Следует рационализировать использование средств бюджетов. Недопустимо замораживание в федеральном бюджете (в том числе в бывшем Стабилизационном, а с 2008 года Резервном фонде и Фонде «будущих поколений», иногда именуемого также Фондом «национального благосостояния») более 10 % ВВП в то время, когда 13 % россиян не имеет денег на покупку еды, а число беспризорных уже как минимум 7 лет сопоставимо с их числом в первые годы после гражданской войны. Борьба с инфляцией замораживанием денег налогоплательщиков в бюджете не просто аморальна; это то самое лекарство, которое страшнее болезни.

Однако не стоит забывать, что гарантирование прожиточного минимума, несмотря на принципиальную, идеологическую неприемлемость этого шага для правящей бюрократии, является лишь самым первым, самым робким шагом по возрождению человеческого капитала России.

Простое человеческое достоинство требует не прожиточного минимума, но всесторонних социальных гарантий.

Прежде всего, необходимо обеспечить качественную медицинскую помощь неимущим, составляющим подавляющее большинство населения нашей еще недавно обеспеченной страны.

Следует создать систему действительно бесплатного среднего и высшего образования для талантливых неимущих. При этом дети должны не натаскиваться на стандартные системы тестов, как это происходит сейчас, а учиться самостоятельно думать и принимать решения, приобретать вкус к творческой работе и к здоровой конкуренции.

Ни при каких обстоятельствах не следует забывать о том, что «доступным» жильем для бедных (то есть для 87 % населения современной России) является только бесплатное жилье.

Наконец, представляется совершенно необходимым приравнять статус воспитателей детских садов, работников образования и здравоохранения, занятых на полную ставку в бюджетных организациях, к государственным служащим с предоставлением им соответствующих зарплат и социальных гарантий.

Главный ресурс каждой страны — люди. Их вымирание лишает почвы под ногами самую мощную экономику и самую сильную армию. Увеличение же их числа создает самую главную, абсолютно необходимую (хотя и не достаточную) предпосылку для экономического роста, создания новых рабочих мест и расширения внутреннего рынка.

В 2000 году в своем первом президентском послании Путин обратил внимание на вымирание россиян. В 2006 году, когда естественная убыль населения после его первого выступления на эту тему превысила 5,3 млн. чел., он потребовал конкретных мер — и они были немедленно разработаны.

Издевательские 70-рублевые ежемесячные пособия на детей, в прошлом году повышенные до также ни для чего не достаточных 700 рублей, со следующего года увеличатся как минимум до 1,5 тысячи, как максимум — до 6 тысяч рублей, однако эти пособия будут выплачиваться лишь до достижения ребенком полутора лет.

При передаче ребенка на усыновление в приемную семью будет разово выплачиваться 8 тыс. руб… Также будут частично компенсироваться расходы семьи на детские сады, а выплаты женщинам, находящимся в отпуске по уходу за ребенком, будут увеличены до 40 % от прежнего заработка.

Однако эти суммы выглядят относительно прилично только на фоне ничтожно малых нынешних выплат. Достойной жизни они не обеспечивают — и, похоже, никто и не преследовал такую цель.

Весьма характерно, что пособие для женщин, работавших до ухода в декретный отпуск, привязано к их зарплатам таким образом, что большинство из них, особенно молодых и в регионах, будет получать пособие, близкое к минимальному — к 1,5 тыс. руб. в месяц. Максимально же возможное составляет всего 6 тыс. руб. — тоже недостаточно для нормальной жизни; достаточно вспомнить, что официальный прожиточный минимум составляет сейчас 3,4 тыс. руб., а в 2007 году будет еще выше.

Объявленная компенсация выплат за детский сад (20 % за одного ребенка, 50 % — за второго, 70 % — за третьего и последующих) откровенно недофинансирована. Заложенные в федеральный бюджет средства ориентированы на среднюю выплату за детский сад в 500 рублей в месяц, что значительно ниже реальных выплат не только в Москве и Норильске (в последнем она составляет 2500 рублей), но и, например, отнюдь не богатом Пскове (800 руб.!)

Однако главным элементом стимулирования рождаемости стала выплата за второго ребенка, родившегося с 2007 года, так называемого «материнского капитала» в размере 250 тыс. руб. Конкретный механизм реализации данной меры трудно назвать иначе, кроме как надругательством государства и над матерями, и над их детьми.

В самом деле: эти деньги начисляются матери на счет, но первые 3 года после рождения ребенка — самые трудные, самые тяжелые — она не имеет к ним никакого доступа! Из комментариев официальных лиц следует, что, по их мнению, если выдать деньги сразу, матери будут пропивать их или в массовом порядке отказываться от детей.

Подобного оскорбления россиянам не наносили еще даже самые оголтелые реформаторы — при том, что меры защиты от недобросовестности отдельных женщин при малейшем желании сделать это предусмотреть очень легко. Однако представителям государства, по-видимому, была безразлична эта проблема — им нужен был просто повод, чтобы не давать матерям обещанных им денег сразу.

Причина этого проста: 3 года выделенные из федерального бюджета деньги (в 2007 году — 130,8 млрд. руб.) будут использоваться отдельными представителями правящей бюрократии практически бесконтрольно и по своему усмотрению. Даже при простом размещении на банковских счетах та сумма принесет за три года более 40 млрд. руб. процентного дохода — судьба которого в официальных документах никак не описывается.

При этом матери будут получать прежние 250 тыс. руб. — изрядно «обгрызенные» инфляцией. Только по официальному ее прогнозу, инфляционные потери составят более 20 % — если точно, 52,5 тыс. руб… Если же вспомнить, что официальные показатели инфляции имеют весьма отдаленное отношение к реальному росту цен, буквально терзающему народ России, и предположить, что среднегодовая инфляция за следующие 3 года составит хотя бы 10 %, потери за 3 года составят ровно треть обещанной суммы — 82,5 тыс. руб..

Правда, Д.Медведев обещает индексировать инфляцию, однако ни законодательство, ни среднесрочное бюджетное планирование пока не отражают этих заверений. Кроме того, индексация все равно будет осуществляться по издевательски заниженному показателю официальной инфляции.

Однако главное все же не в этом, а в том, что получить на руки «материнский капитал» женщины так и не смогут. Они могут тратить его либо на покупку недвижимости (причем по кабальным ипотечным схемам), обогащая строительные монополии и связанные с ними банки, либо на пенсионное обеспечение (что в условии отсутствия всякого контроля за доходностью и даже сохранностью пенсионных взносов с высокой степенью вероятности означает обогащение пенсионных фондов при потере своих денег), либо на образование — трехлетнего ребенка! Никакие траты на повседневную жизнь, даже на лечение невозможны в принципе.

Получается, что «материнский капитал» выделяется из бюджета не столько матерям и детям, сколько разного рода бизнесменам, облепившим в последние годы социальную сферу.

Понятно, что в этих условиях, да еще и при честно заслуженном нашим государством тотальном недоверии к нему, «материнский капитал» не окажет существенного влияния на рождаемость.

Между тем из-за разрушительного влияния либеральных реформ рождаемость в России — 1,32 ребенка на женщину — существенно ниже, чем во многих развитых странах с традиционными демографическими проблемами. Так, в Германии рождаемость составила 1.37, Японии— 1.38, Швейцарии— 1.42, Канаде— 1.61, Нидерландах— 1.73, Великобритании— 1.74, Швеции — 1.75, Финляндии — 1.8, Норвегии — 1.81, Франции — 1.9, США—2,08.

После 1987 года рождаемость в России упала почти вдвое за 6 лет и после этого выросла крайне незначительно.

Уникальность России именно в том, что демографический кризис вызван в первую очередь социально-экономическими причинами. По данным социологических исследований, средняя российская семья хочет иметь 2,5 ребенка, а имеет менее 1,5. Это значит, что минимально разумное материальное стимулирование позволит в кратчайшие сроки получить 1 дополнительного ребенка на две трети российских семей (ибо часть из них все же не решится заводить его, а часть не имеют детей по медицинским причинам).

Весьма важным фактором вымирания является также сверхсмертность трудоспособных мужчин, вызванная потерей смысла жизни, из-за чего миллионы людей медленно убивают себя самыми разнообразными способами — от алкоголя до неаккуратного вождения автомобиля.

Несмотря на возвышенность философского термина «возвращение смысла жизни», он имеет конкретный экономический смысл. Его возвращает создание рабочих мест и возможности честного повышения своего «социального статуса», а также последовательная демонстрация государством своей добросовестности.

Да, для этого нужна комплексная модернизация — и не только экономики России, но и ее государства. Но такая модернизация является категорической необходимостью не только по демографической причине, но и, например, в силу обострения глобальной конкуренции. Строго говоря, она стоит в повестке дня еще с 2000 года.

Начало ее реализации, то есть возвращение государства к разуму, немедленно скажется и на демографическом состоянии общества.

Реформу ЖКХ следует развернуть от ограбления людей и лишения их первичных условий существования к рационализации и повышению общественной эффективности работы ЖКХ. Это подразумевает прежде всего введение федеральных экономических, технологических и организационных стандартов, жестокое обеспечение финансовой прозрачности (включая детальный контроль за издержками ЖКХ), принуждение к энергосбережению. В частности, нормативная стоимость услуг должна ежегодно снижаться, стимулируя ЖКХ к энергосбережению. Сверхнормативная экономия должна оставаться в распоряжении соответствующих предприятий ЖКХ.

Реформа должна быть сведена к оплате престижного жилья, демонополизации, принуждению местных властей к модернизации коммунального оборудования (дающей высокую и быструю экономию), изъятию сверхприбылей у коммунальных монополий. Следует предоставлять государственные гарантии на кредитование использования энергосберегающих технологий в ЖКХ и восстановление его инфраструктуры на основе этих технологий.

Реформа должна идти за счет снижения издержек монополий ЖКХ — водоканалов, газовых и электрических распределительных сетей. Если она будет по-прежнему направлена на ограбление населения, она приведет к росту не эффективности этих монополий, но их аппетитов и лишь усугубит пороки ЖКХ.

Расходы семьи все на коммунальные нужды, включая найм жилья в муниципальном жилом фонде, превышающие 10 % ее доходов, должны субсидироваться местным бюджетом, при нехватке в нем средств — бюджетом региона, при нехватке средств и в нем — федеральным бюджетом. Переходить к полной оплате коммунальных услуг можно только после применения этих субсидий в течение не менее чем одного года, при отработке механизмов их предоставления.

Плохое финансовое положение ЖКХ в значительной степени вызвано неплатежами бюджетов и бюджетных предприятий, за которые коммунальные монополии в конечном итоге заставляют расплачиваться население. Государство должно в полном объеме и без каких бы то ни было дополнительных условий выплатить свои долги ЖКХ.

Счетчики уплаты коммунальных услуг должны быть установлены везде. Сопротивление коммунальных монополий установке и, главное, использованию этих счетчиков должно караться как вредительство и саботаж.

Указанные меры позволят сократить расходы населения на оплату жилищно-коммунальных услуг как минимум на треть.

Медицинские и образовательные учреждения должны в полном объеме возмещать убытки, нанесенные гражданам из-за врачебных ошибок и, что не менее важно, из-за некачественного образования.

Сотрудники правоохранительных органов и судебной системы, преступившие закон, должны навсегда лишаться права работать в силовых структурах, службах охраны и вести какую бы то ни было официальную юридическую деятельность.

Осужденные за хозяйственные преступления должны лишаться права занимать руководящие должности, в том числе в бизнесе, на срок, вдвое превышающий срок заключения (включая условные сроки), но не менее чем на пять лет.

Чиновники, допустившие серьезные профессиональные ошибки, должны лишаться права занимать руководящие должности на государственной службе и избираться в депутаты всех уровней.

Депутаты всех уровней и члены Совета Федерации должны быть лишены иммунитета по уголовным и административным делам. При этом законодательные органы должны иметь право предоставлять своим членам иммунитет, если решат, что их преследуют по политическим мотивам.

При утрате доверия избирателей к депутатам всех уровней не позднее чем за год до истечения их полномочий назначаются досрочные выборы, если за это собраны подписи 25 % избирателей.

Органы государственной власти всех уровней и СМИ должны под личную ответственность своих руководителей по существу реагировать на все поступающие в них обращения граждан, кроме анонимок, в течение месяца.

Общество не может развиваться, не будучи уверенным в относительной справедливости и разумности своего устройства и не повышая степень этой справедливости и разумности каждый день.

Для восстановления представлений общества о справедливости, искоренения настроений попустительства и вседозволенности надо расследовать деятельность высших чиновников и политиков СССР и России в ходе проведения реформ, с апреля 1985 года, выявить, если они имели место, случаи нарушения интересов СССР и России, совершения должностных преступлений и предать их широкой гласности.

Следует установить, что чиновники и политики, нанесшие вред интересам Советского Союза и России, пожизненно лишаются права работать на государственной службе, избираться депутатами всех уровней и заниматься официальной юридической деятельностью. При выявлении преступлений с неистекшим сроком давности (в том числе преступлений против человечества, не имеющих срока давности) материалы должны передаваться в суд.

Все чиновники и политики должны либо обосновать источники средств и имущества, приобретенного ими и их семьями после 1991 года, либо работать на государственной службе, избираться депутатами всех уровней и заниматься официальной юридической деятельностью.

Представляется совершенно необходимым введение смертной казни для наркоторговцев, террористов и других сознательных массовых убийц, а также для серийных насильников. Во избежание судебной ошибки смертный приговор должен приводиться в исполнение не ранее чем через год с его обязательным подтверждением Верховным Судом (он должен заново изучить дело, даже если приговоренный не подал апелляцию). Нужна возможность замены смертной казни длительным тюремным заключением при условии активного содействия следствию. Важно смягчить наказания за мелкие правонарушения (в том числе максимально избегать помещения в тюрьму впервые совершивших мелкие преступления), облегчить и упорядочить условия содержания в СИЗО и местах заключения. Нужна действенная защита от милицейского произвола, очищение правоохранительных и силовых структур от разложившихся и психически неустойчивых элементов.

Следует юридически зафиксировать преступный характер бизнеса, разрушающего здоровье. Нужны стандарты, обеспечивающие безопасность потребления всех товаров, и механизмы контроля за их соблюдением. Их нарушение должно вести к имущественной и уголовной ответственности. В частности вынужденно допускаемых (вследствие общественных привычек либо объективных потребностей) видов бизнеса, оказывающих на здоровье негативное воздействие, необходимы следующие ограничения:

• следует ввести канадские стандарты предупреждений о вреде курения на сигаретных пачках (тексты «Курение приводит к раку» и «Курение убивает» и дополнить их красноречивыми изображениями пораженных легких и мозга);

• реклама пива должна быть юридически приравнена к рекламе алкоголя, а реклама сигарет и других табачных изделий — запрещена полностью;

• реклама торговых марок, совпадающих с названиями широко известных марок товаров, реклама которых запрещена или ограничена, должна запрещаться или ограничиваться по. тем же самым правилам как реклама товаров с совпадающими названиями;

• запрет игорного бизнеса на всей территории России должен быть реализован в полной мере, а зоны его размещения должны находиться в относительно мало населенных (хотя и транспортно доступных) пунктах;

• все товары, произведенные с использованием генетически модифицированных продуктов, должны иметь хорошо заметную маркировку; производство их в России должно быть запрещено;

• следует полностью запретить производство и импорт автомобилей без катализатора, качественно снижающего токсичность выхлопа; эксплуатируемые автомобили должны быть оборудованы катализаторами (для малообеспеченных — в рассрочку или за счет бюджета);

• представляется необходимым запрещение бродяжничества: бездомным должны предоставляться общежития и общественные работы; при уклонении от них они должны направляться на принудительные работы;

• выбрасывание мусора на улицу или в зеленых насаждениях, включая окурки и обертки, должно караться крупным штрафом или принудительными работами по благоустройству населенных пунктов.

Необходимы общественные работы как способ не только борьбы с безработицей, но и сохранения (или создания) трудовой мотивации у временно не работающих, а также удешевления модернизации инфраструктуры страны (не стоит забывать, что американские шоссе построены в значительной степени именно в рамках программ общественных работ).

Здоровый или квалифицированный человек должен отрабатывать обществу свое пособие по безработице. При этом надо стремиться привлекать выпускников ВУЗов и лиц творческих профессий к общественным работам по специальности, как это было в США при Рузвельте.

Вал лживой или возбуждающей безосновательные ожидания рекламы не только обманывает людей и наносит им материальный ущерб, но и подрывает доверие в обществе, дезорганизуя его и разрушая его моральные основы. Представляется необходимым признать вводящую в заблуждение рекламу разновидностью мошенничества и преследовать ее в соответствии с Уголовным кодексом.

Платежные документы (коммунальные, пошлина за официальные бланки, налоги и т. д.) должны передаваться гражданам с уже внесенными в них банковскими реквизитами, чтобы люди вписывали в них только информацию о себе, не мучаясь переписыванием бессмысленных аббревиатур и кодов.

Богатая часть общества просто в силу своей обеспеченности имеет больше возможностей влияния на него и потому должны нести большую ответственность за его состояние, в том числе и в налоговой сфере (как это наблюдается во всем мире).

Распространенное возражение о неизбежности давки в налоговых инспекциях и обременении «среднего класса» необходимостью лично заполнять абсурдно усложненные бланки налоговых деклараций не имеют отношения к реальности, так как налоговая служба и так имеет все данные по доходам граждан страны. Соответственно, ей вполне по силам присылать каждому налогоплательщику счет на уплату налогов (как делается сейчас с автовладельцами и владельцами недвижимости). В этом случае идти в налоговую инспекцию надо будет только в случае несогласия с присланным счетом или за налоговым вычетом (за которым в 2006 году пришло более 4 млн. чел.).

Кроме того, необходимо полное освобождение от подоходного налога людей с доходом ниже двух прожиточных минимумов.

Какими бы патриотами русского языка мы бы ни были, в настоящее время языком международного общения является английский язык. Эта ситуация сохранится и в обозримом будущем.

Наши дети должны иметь те же возможности получать информацию, искать работу и путешествовать, что и их сверстники в развитых странах. Они должны быть полностью конкурентоспособны не только в России и в других странах, являющихся зоной использования русского языка, но и в глобальном масштабе.

Поэтому программа средней школы должна включать изучение английского языка в объеме и на уровне, достаточном для свободного общения с его носителями. Разумеется, другие иностранные языки могут изучаться как дополнительные; при этом в силу особенностей современного развития место французского как второго по значимости иностранного языка должен занять китайский.

Инерционные демографические процессы (не говоря о заболеваниях на глазах) лишают армию призывников. Поэтому жизненно необходимо скорейшее создание профессиональной армии и обеспечение социального престижа офицерства.

Уставы армии, вся система обучения военнослужащих и поддержания обороноспособности страны должны быть кардинально обновлены в соответствии с требованиями современно войны — с учетом опыта как локальных войн (в том числе партизанских), так и широкомасштабных агрессий, осуществляемых в последние годы США и их союзниками.

Возрождение ВПК должно не на словах, а на деле стать одним из инструментов стимулирования технологического прогресса и, соответственно, ключевым приоритетом государства.

15 лет национального предательства, разврата и коррупции погрузили Россию в ложь и недоверие. Большинство россиян не признает право горстки лиц, которых правящие коррупционеры назначили миллиардерами, на недра страны и предприятия, созданные поколениями советских людей.

Общество расколото на ограбивших и ограбленных. Переделить или вернуть государству собственность (за исключением отдельных предприятий — экспортеров сырья и оборонных предприятий) после стольких лет их частного существования — значит вызвать хаос.

Национальное примирение будет достигнуто согласием общества на сложившуюся структуру собственности в обмен на признание крупным бизнесом своей ответственности, проявляющейся в его участии в реализации национальных приоритетов, инвестировании в Россию и, главное, — в компенсаций нанесенного приватизацией ущерба в виде компенсационного налога.

Он равен сумме, недоплаченной при приватизации в бюджет, индексированной на величину инфляции. Выплата компенсационного налога осуществляется в рассрочку в течение не более чем 10 лет. Рассрочка устанавливается в зависимости от состояния предприятий и конъюнктуры рынков. При срыве платежей или подготовке предприятий к преднамеренному банкротству они отчуждаются в собственность государства.

Принципиально важно понимать, что выплата деньгами сопряжена со многими трудностями. Без рассрочки она резко ухудшит финансовое положение предприятий и приведет если и не к их краху (с потерей соответствующих рабочих мест), то, во всяком случае, к их серьезному ослаблению в глобальной конкуренции.

Определение же рассрочки должно осуществляться индивидуально не только для каждой отрасли, но и для каждого конкретного продукта; более того, изменение конъюнктуры мировых рынков автоматически будет создавать предпосылки для изменения условий рассрочки. Помимо прямой угрозы коррупции, это создаст многочисленные споры и обиды, не говоря уже о том, что это весьма сложная и трудоемкая задача и с чисто технологической точки зрения.

Для избежания этой опасности возможно рассмотреть взимание компенсационного налога не деньгами, но акциями соответствующих предприятий, специально эмитируемыми для этой цели.

Поэтому если национальное примирение не будет достигнуто на основе денежной выплаты компенсационного налога — в принципе не важно, в результате нежелания крупного бизнеса на деле, а не на словах признать свою ответственность или же в результате нежелания общества признать сложившуюся структуру собственности, — выплату этого налога придется осуществить пакетами акций соответствующих предприятий.

По сути дела это будет означать ограниченную национализацию части сырьевого сектора, имеющей стратегическое значение, что полностью соответствует современным тенденциям глобального развития.

Важным вопросом при выплате компенсационного налога станет защита интересов добросовестных приобретателей (в том числе мелких инвесторов), приобретших эти акции у приватизаторов. Российское государство должно обеспечить им всю необходимую юридическую поддержку для получения необходимых компенсаций от приватизаторов, а при определенных обстоятельствах и само представлять их интересы; физическим же лицам — представителям «среднего класса» и малообеспеченным — государство должно компенсировать их потери из сумм компенсационного налога или из получаемых по акциям дивидендов.

Кроме того, важно учитывать, что профессиональные либо высокостатусные приобретатели акций приватизированных предприятий не могут не знать историю приватизации в России и, соответственно, могут рассматриваться не как добросовестные приобретатели, а как скупщики и перекупщики заведомо краденого имущества. Эта категория лиц (что соответствует и российскому, и международному праву) не только должна, но и может в силу своего имущественного и социального положения вполне самостоятельно нести риски, связанные с восстановлением законности и справедливости.

Природную ренту экспортеры сырья должны возвращать государству через экспортные пошлины и налоги. Сейчас этот механизм работает в отношении нефтяников; необходимо его распространение как минимум на газовую промышленность, цветную и черную металлургию.

При этом необходимо дополнение экспортной пошлины налогом на добычу полезных ископаемых, в соответствии с мировой практикой дифференцированным по горногеологическим и климатическим условиям.

В капиталоемких секторах, в первую очередь инфраструктурных, длительность окупаемости инвестиций в сочетании с их высокими объемами делают политические риски запретительно высокими для частных инвесторов. Единственный способ привлечения средств (только в эти сферы, чтобы не возникло недобросовестной конкуренции с частным бизнесом) — гарантии, а при их недостаточности — кредиты и даже прямые инвестиции государства с жестким перекрестным контролем за их использованием.

Программа развития и размещения производительных сил (ГОЭЛРО-2) должна определять направления развития указанных сфер, в первую очередь инфраструктуры, задавая тем самым бизнесу как стратегические приоритеты, так и непосредственные условия развития.

Источники средств вполне прозрачны, а сами средства — вероятно, впервые в истории нашей страны — достаточны для решения этой задачи даже с учетом необходимости решения масштабных социальных задач. Это прежде всего: избыточная с точки зрения обеспечения стабильности валютного рынка часть золотовалютных резервов Центробанка (на начало июня 2007 года, по самым консервативным оценкам, — эквивалент более 200 млрд. долл.), неиспользуемые остатки средств федерального (на начало мая 2007 года — более 140 млрд. долл.) и региональных (более 5 млрд. долл.) бюджетов, ограничение масштабов воровства, кредиты госбанков, средства модернизированной пенсионной и страховой систем.

Составными элементами этой программы должны стать:

• содержательная (в отличие от принятой на период до 2020 года) Энергетическая стратегия, нацеленная на обеспечение максимально эффективного использования энергоресурсов (ее основы будут описаны ниже);

• Транспортная стратегия, обеспечивающая запуск транзитных маршрутов при срыве любой ценой и любыми способами проектов организации глобального транзита в обход России;

• Технологическая стратегия, определяющая, какие технологии государство будет развивать, а какие — импортировать, задающая ориентиры политике в сфере высшего и среднего образования. Она должна создать механизм широкомасштабного поиска и внедрения сверхэффективных технологий. Нужно создание в рамках Министерства науки и технологий специального государственного агентства, занимающегося поиском этих технологий, оценкой их эффективности, при необходимости — доработкой, рекламой и распространением, а при отсутствии заинтересованности со стороны субъектов рынка — созданием предприятий, эксплуатирующих их.

Следует превратить Сбербанк в полноценный банк развития — ключевой инструмент реализации программы развития производительных сил. Деньги населения должны финансировать развитие страны, а не идти на погашение внешнего долга или спекуляции с госбумагами.

После достижения суммой государственного внешнего долга приемлемого уровня (этот уровень уже давно достигнут) его снижение может осуществляться лишь при решенности более приоритетных задач. Средства, являющиеся потенциальным профицитом, должны направляться на восстановление инфраструктуры и государства (то есть проведение административной реформы).

Газета «Завтра». Почему власти не устают заявлять, что «ищут инвестиции», почему российские корпорации берут кредиты в иностранных банках — а собственный Стабфонд при этом не используется? Чем одни доллары отличаются от других?

М. Делягин. Инвестиции приносят прибыль не тем, кто о них говорил, а тем, кто их сделал. Поэтому инвестиции, сделанные иностранными корпорациями, приносят прибыль им и служат инструментом выкачивания денег из России. Кредиты иностранных банков заставляют российские корпорации делиться своими прибылями с этими банками и также выкачивают деньги из России. Инвестиции же из Стабфонда, то есть из бюджета, приносили бы прибыль бюджету, то есть, при разумном управлении, гражданам нашей страны.

Политика правящей бюрократии показывает: она не хочет, чтобы Россия работала на себя. Она хочет, чтобы Россия работала на Запад и, по сути, была его рабой. Это катастрофически наглядно проявилось уже в 2006 году: именно когда частный капитал после бегства, продолжавшегося почти все годы реформ, впервые буквально хлынул в Россию — превышение его притока над оттоком составило 41,6 млрд. долл. — государство начало стремительно вывозить капитал в виде средств Стабфонда и вывезло за год все 99,97 млрд. долл… За январь-май 2007 года чистый приток частного капитала в Россию составил 45 млрд. долл., больше, чем за весь прошлый год, — и усилия правящей бюрократии по его вывозу усилились.

Более того: главный приоритет бюджета — замораживание средств налогоплательщиков в Стабфонде, который за 2007 год намечено увеличить в 1,6 раза — с 2,35 до 3,69 4238,6 млрд. руб., что составит более половины (52,9 %) доходов бюджета. Это значит, что главный приоритет государства — вывоз национального капитала за границу для поддержки наших стратегических конкурентов.

Но, думаю, это все же не заговор, а результат мотивации тех, кто служит не общественному благу, а только личному потреблению. Поскольку потреблять на Западе намного комфортней, чем в России, они волей-неволей, часто даже не признаваясь в этом сами себе, подходят к любой проблеме с точки зрения не России, но своих денег, а это значит — с точки зрения Запада.

Почему средства Стабфонда нельзя вкладывать в социально-экономическую инфраструктуру: ЖКХ, дороги, связь, больницы, институты, — в те жизненно важные для страны отрасли, которые разваливаются на глазах из-за отсутствия средств?

М. Делягин. Вы хотите, чтобы я повторял вам ложь, которой травят наш народ официальная пропаганда и хор недоучившихся преподавателей якобы экономики?

Средства Стабфонда — часть средств бюджета, средств налогоплательщиков. Средства налогоплательщиков должны работать на них, на их страну, на Россию — по крайней мере, пока страна находится в таком ужасающем состоянии, как наша. 13 % населения, по данным центра Левады, испытывает нехватку денег на покупку еды: это нищета. 87 % — на покупку простой бытовой техники: это бедность. Число бездомных детей сопоставимо с их числом после гражданской войны — вот уже 7 лет сопоставимо, и государство не делает практически ничего! Только захлебывается от нефтедолларов.

К выборам государственные инвестиции намечено увеличивать небывалыми темпами: на две трети за 2 года! — с жалких 1,8 % ВВП в 2005 году и 2,1 % ВВП в 2006 году до не менее жалких 2,67 % ВВП в 2007 году, после чего (что подтверждает предвыборный характер роста инвестиционных расходов) они начнут снижаться: до 2,43 % ВВП в 2008 и 2,34 % ВВП в 2009 году. Ничтожность даже максимального уровня госинвестиций иллюстрирует уровень более благополучных стран, не испытывающих такой острой нехватки инвестиций, как Россия. Наш максимум будет ниже уровня госинвестиций Норвегии (2,9 % ВВП), Финляндии (3,0 %), Португалии (3,1 %), США и Франции (по 3,2 % ВВП), Испании (3,4 %), Польши (3,5 %), Японии (3,8 %), Мексики (4,8 %) и либеральной и ухоженной Чехии (5,0 % ВВП), не говоря уже о Корее (5,9 %).

Масштабы российских госинвестиций по-прежнему не будут компенсировать накопленного износа основных фондов и не защитят от угрозы техногенных катастроф, вызванных этим износом.

И при этом выделяемые в России на инвестиции средства бюджета не используются, в том числе потому, что правящая бюрократия даже не разрабатывает инвестиционные программы, под которые выделяет деньги — где уж их исполнять! Минэкономразвития, ответственный в том числе и за государственные инвестиции, в 2006 году использовал лишь 18,1 % средств, выделенных ему бюджетом, — 15,6 из 86,2 млрд. руб.! Это пахнет не столько экономией средств, сколько нежеланием исполнять свои прямые обязанности. При таком исполнении бюджета его впору для удобства пользования сразу печатать рулонами — и на туалетной бумаге.

Если Стабфонд — действительно «копилка на черный день», почему он устроен таким образом, что отдача от него минимальна (3 % в РФ, 14 % — в Норвегии), и за годы существования Стабфонда в нем «сгорело» порядка 30 % активов?

М. Делягин. На 1 июня 2007 года средневзвешенная доходность Стабфонда составила, по данным Минфина, которым пока нет оснований не верить, 8,04 % годовых. Для сверхконсервативных вложений в первоклассные госбумаги, за надежность которых приходится платить низкими доходами, это невероятно высокий результат, позволяющий сомневаться в надежности вложений. Кстати, в Норвегии несколько лет назад их аналог нашего Стабфонда за год потерял из-за неудачных вложений 22 % своей стоимости, так что с чисто бухгалтерской точки зрения осторожность можно счесть оправданной.

Но сама идея «копить на черный день» с экономической точки зрения — бред. Наша задача регулярно озвучивается всеми руководителями вот уже 20 лет — развить обрабатывающие производства, диверсифицировать экономику, чтобы слезть наконец с «нефтяной иглы»!

Путь очевиден: разработайте «план ГОЭЛРО-2», инвестируйте в модернизацию экономики и, ослабив зависимость от цен на нефть, сделайте «черный день» невозможным в принципе! Деньги на это, едва ли не впервые в истории нашей страны, есть.

Вместо этого деньги сначала складывались в кубышку, где они «сгорали» от инфляции, а теперь инвестируются в наших стратегических конкурентов, что, кстати, делает уплату налогов уже не бессмысленным, а просто вредным, самоубийственным занятием! И нам с гордостью говорят, что, если нефть подешевеет, денег хватит на пару лет, а то и больше.

Но понятно, что они, как всякая «заначка», кончатся — и страна рухнет. Мне единственный раз ответили на вопрос о том, что будет потом. Один высокопоставленный чиновник мне внятно разъяснил, что, пока страна будет проедать Стабфонд после падения цен на нефть, он лично успеет «соскочить» с госслужбы и найдет себе сладкое место в крупном бизнесе, так что к моменту катастрофы все забудут, что он имел к ее организации хоть какое-то отношение.

Таким образом, выбирая между избежанием катастрофы при помощи модернизации и простым откладыванием этой катастрофы, либеральные фундаменталисты последовательно выбирают второе.

Интересно, что отдельному человеку в аналогичной ситуации — есть деньги, но работа скоро будет оплачиваться намного хуже — либералы говорят все правильно: модернизируй себя, вложи деньги в переобучение, в освоение новой специальности, которая будет востребована. А стране говорят строго наоборот— отложи деньги «на черный день», чтобы просто сдохнуть, когда они кончатся. Возможно, потому, что отдельно взятого человека некоторым из них все же жалко— ведь все человеческие чувства так сразу не вытравишь никакой идеологией, даже либеральной. В конце концов, и многие эсэсовцы, как мы сейчас читаем в их мемуарах, в глубине души жалели евреев, которых они уничтожали. И многие либеральные фундаменталисты сегодня жалеют отдельно взятых людей. А вот страну, в которой эти люди живут и частью которой они являются, — уже нет.

И, думаю, здесь они правы: Россия действительно не их страна и никогда не будет их страной.

Что произойдет со Стабфондом, если в России или в мире действительно случится «черный день»: например, крах доллара, обвал фондовых рынков и т. п.? Чем и как в подобной ситуации эти деньги смогут реально помочь нашей стране?

М. Делягин. При колебаниях доллара относительно евро потерь не будет: сколько потеряет вклад в одной валюте, столько приобретет вклад в другой. Но при масштабных катаклизмах — общем обесценении валют развитых стран или падении котировок их ценных бумаг, хотя такое отнюдь не неизбежно, — средства Стабфонда обесценятся вместе с инструментами, в которые они вложены. Пока они вложены в России, они зависят от российских рисков, которые наше государство как минимум может предвидеть. При инвестировании на глобальных рынках средства Стабфонда начинают зависеть от глобальных рисков, которых наши бюрократы даже не представляют.

Рассуждения о «сувереннойдемократии», о суверенитете России — как они согласуются с тем, что фактически контроль и доходы от продажи российского сырья на Запад оказались, благодаря тому же Стабфонду, в руках западных монополий?

Контроль за продажей российского сырья — а. руках наших продавцов. Стабфонд — это не все доходы от продажи сырья, а только часть доходов бюджета от этой продажи. Так что картина не столь апокалиптична.

Но не надо путать пропаганду с реальностью. От отталкивания союзников и закатывания истерик заведомо более сильным конкурентам суверенитета не прибавится. А «суверенная демократия» имеет и к суверенитету, и к демократии такое же отношение, как «заслуженный отдых» к обычному. Реальный смысл этого термина в том, что правящая бюрократия собирается делать все, что ей взбредет в голову, но хочет звать это «демократией». И при этом хранит на Западе уже не только личные сбережения, но и средства государства в виде Стабфонда, что делает зависимым от давления и угроз развитых стран уже не чиновников как личностей, а все государство как целое.

Почему деньги нашего Стабфонда сегодня работают на чужую, прежде всего американскую экономику, прямо или косвенно финансируя войну в Ираке, оккупацию Афганистана, расширение НАТО с военными базами вокруг России и создание систем «звездных войн»?

М. Делягин. 45 % средств Стабфонда вложено в долларовые активы, 45 % — в активы, номинированные в евро, 10 % — в фунтах стерлингов. При величине Стабфонда на 1 июня 2007 года в эквивалент 116,85 млрд. долл. 51,38 млрд. долл. вложено в экономику США и эквивалент 65,47 млрд. долл. — в экономику стран Евросоюза.

Средства российских налогоплательщиков работают на чужие экономики потому, что, вероятно, руководство нашей страны считает поддержку развитых стран более важным для себя делом, чем поддержку своей собственной страны. Иного стратегического объяснения его действиям просто нет.

Могут ли деньги Стабфонда вообще использоваться Рос сией? Вернутся ли они когда-нибудь «в страну происхождения или Минфин и Центробанк во главе с Кудриным и Игнатьевым просто выполняют функции «баскаков нового ига»?

М. Делягин. При сегодняшних правилах использования средств Стабфонда, установленных указанными персонажами, это маловероятно до начала падения цен на нефть, когда инвестировать в модернизацию — просто из-за сокращения текущих доходов — станет на порядок сложнее.

Теоретически статья 96.3 Бюджетного кодекса позволяет использовать средства Стабфонда не только на «финансирование дефицита федерального бюджета при снижении цены на нефть ниже базовой» (установленной п.2 ст.96.1 того же Кодекса в 27 долл. за баррель сорта «Юралс»), но и на «иные» цели — если объем Стабфонда превышает 500 млрд. руб… Эта же статья 96.3 Бюджетного кодекса заботливо предусматривает, что эти иные цели должны содержаться в федеральном бюджете, причем не абы каким, а только таким, проект которого был внесен в Госдуму правительством.

Это существенная оговорка. Если вдруг случится чудо, и Госдума примет внесенный не правительством, а одной из фракций бюджет, ставящий Стабфонд на службу стране (правительство, пока в нем работают личности, подобные Кудрину, не внесет такой бюджет никогда!), и Совет Федерации одобрит, а президент подпишет этот бюджет — он все равно не вступит в силу в части использования средств Стабфонда. Ведь Бюджетный кодекс позволяет тратить его только на основе бюджетов, внесенных в Госдуму именно правительством, а не партиями, — а при противоречии кодекса и закона, пусть даже закона о бюджете, выполняться будет именно кодекс!

Бюджеты же, подготавливаемые правительством, из года в год дают правительство право (по его желанию) направлять средства Стабфонда только на «выплаты, сокращающие долговые обязательства Российской Федерации», на практике — на бессмысленные досрочные выплаты ло внешнему долгу, за которые в 2006 году, например, Россия заплатила 1 млрд. долл., а в 2007— еще 100 млн. долл. штрафов.

Почему структура активов Стабфонда засекречена не только от общества, но даже от депутатов Госдумы? Кто и каким образом осуществляет контроль за использованием средств Стабфонда? Защищены ли они от злоупотреблений?

М. Делягин. Статья 96.4 Бюджетного кодекса устанавливает, что средствами Стабфонда управляет Минфин в порядке, устанавливаемом правительством. При этом правительство может на договорной основе передавать отдельные полномочия по управлению этими средствами Центробанку. В общей форме Минфин ежемесячно отчитывается о состоянии Стабфонда, и эта статистика общедоступна.

Правительство утвердило Правила перечисления в Стабфонд средств бюджета, то есть — порядок формирования Стабфонда, еще 23 января 2004 года, постановлением № 31, а порядок управления средствами Стабфонда — лишь 30 сентября 2004 года постановлением № 508. Порядок так и не заработал, и через полтора года 21 апреля 2006 года постановлением правительства № 229 был утвержден новый порядок, который начал применяться со второй половины июля, когда началось инвестирование средств Стабфонда в иностранные активы.

22 мая по исполнении этого постановления были подписаны два приказа Минфина — № 157 и 158, — которыми устанавливались пределы допустимых отклонений от валютной структуры вложений Стабфонда и метод приведения ее к нормативу, а также то, что иностранные госбумаги могут приобретаться не ранее чем за 3 года до их погашения и должны продаваться не менее чем за 3 месяца до этого момента.

Средства Стабфонда могут вкладываться в надежные госбумаги 14 стран. Правда, к ним наряду с высокоразвитыми странами отнесены и такие финансовые «гранды», как Португалия и Греция.

Надо сказать, что перед правительством Минфин ежеквартально отчитывается достаточно подробно, вплоть до наименования и основных характеристик приобретаемых иностранных госбумаг, но обществу эта информация не сообщается. И сокрытие от глаз конкретной структуры вложений Стабфонда, естественно, вызывает подозрения. Сейчас ведь идет дискуссия о том, какова «норма распила» средств относительно прозрачного в целом федерального бюджета — то ли 20 %, то ли 25, то ли вообще уже 30 %. А вы говорите о почти непрозрачном Стабфонде! Многим кажется оскорбительным для наших финансовых умельцев предположение, что они никак не используют эти колоссальные средства для личного блага.

Может ли появиться реальная программа использования средств Стабфонда, которая, вопреки утверждениям Кудрина, не раскручивала бы гиперинфляцию, а помогала модернизации российской экономики?

М. Делягин. Для этого надо уволить Кудрина и других деятелей, которые разбираются в экономике, примерно как известное животное в апельсинах, а затем открыть толковый учебник макроэкономики. Важно не перепутать последовательность действий, потому что зачитывать учебник людям, которые умеют читать только то, что заранее хотят прочитать, бессмысленно.

Прежде всего, инвестиции, в том числе государственные, в модернизационные проекты не ускорят инфляцию просто потому, что эти проекты в силу своего долгосрочного характера — разумеется, если не допускать воровства — «свяжут» направляемые на них деньги, увеличив предъявляемый экономикой спрос на них.

Данные вложения еще и будут долго и гарантированно высокорентабельными; так, модернизация ЖКХ в крупных и средних городах— подлинное «золотое дно». Другое дело, что инвестиции, как и всякие инвестиции в инфраструктуру, будут окупаться долго — и именно это из-за политических рисков (не только каждый новый президент, но и каждый новый мэр кардинально и непредсказуемо меняет все «правила игры») делает их непривлекательными для бизнеса. Но государство — и, кстати, лишь оно одно — может гарантировать эти проекты от политических рисков! Это позволит решить и не решаемую сегодня проблему гарантирования не. только сохранности, но и доходности пенсионных взносов населения.

Кстати, инфляция в современной российской экономике не имеет ни малейшего отношения к увеличению расходов федерального бюджета. У нас в конце декабря каждого года ставится грандиозный эксперимент, когда в экономику за 2–3 недели из-за дурного управления бюджетом вбрасывается дополнительно 260–270 млрд. руб. бюджетных денег. Нехватка денег в сегодняшней российской экономике такова, что этот чудовищный вброс денег мгновенно «всасывается» и не оказывает никакого влияния на инфляцию! Эти суммы сопоставимы с тем, что нужно для того, чтобы при равномерной трате в течении всего года искоренить нищету — обеспечить всем россиянам прожиточный минимум и тем самым гарантировать их право на жизнь.

Последствия «стерилизации» денег в Стабфонде ужасны. За три последних года «естественная» убыль населения России составила 2,3 млн. чел.; главные причины — социальные, в первую очередь удушающая бедность, созданная отказом государства тратить деньги на нужды страны. Таким образом, даже если принять логику Кудрина, за снижение официальной инфляции на 3 процентных пункта — с 12 % в 2003 до 9 % в 2006 году, которую экономика в силу как его небольшого масштаба, так и вероятной его фиктивности просто не почувствовала, было хладнокровно заплачено жизнями более 2 млн. россиян.

Плата за чисто статистический результат жизнями миллионов сограждан представляется инфернальным деянием, вызывающим в памяти политику гитлеровцев — по отношению, правда, не к своему народу, а к тем народам, которые они считали своими врагами.

Пенсионная система должна быть основана на государственных гарантиях сохранности пенсионных взносов граждан в реальном выражении. Эти гарантии должны быть основаны на направлении части пенсионных инвестиций в надежные проекты модернизации инфраструктуры (в том числе ЖКХ), не представляющие интереса для частного капитала вследствие относительно высокой капиталоемкости и длительной окупаемости.

Таким образом, пенсионные взносы населения станут основным долговременным источником финансирования модернизации России (в отличие от Стабилизационного фонда и золотовалютных резервов, которые по своей природе носят краткосрочный характер и могут использоваться, лишь пока мировые цены на нефть остаются высокими).

Для кардинального сокращения дефицита Пенсионного фонда и перелома тенденции к его нарастанию следует отказаться от регрессивной ставки Единого социального налога, превращающей честность в почти исключительную привилегию имущих (так как налогообложение доходов бедных людей и даже «среднего класса» становится запретительно высоким, составляя с учетом подоходного налога 34 %), и снизить его уровень в соответствии с предложениями бизнеса с сегодняшних 26 % до 15 %, Омерзительно классовый характер этого налога делает его вопиюще несправедливым, а значит, крайне неэффективным.

Разработка проекта трехлетнего федерального бюджета безусловно позитивна, так как повышает предсказуемость развития и устойчивость государственной политики, закрепляемой бюджетом.

При оценке адекватности бюджета надо учесть, что занижение инфляции (9 % в 2006 году, 7 % в 2008, 6,5 % в 2009 и 6 % в 2010 году) ведет не только к занижению ожидаемых доходов (инфляционные доходы будут дополнительными, создающими для бюджета «резерв прочности»)» но и к недостаточности заложенных в бюджет расходов. Ведь выделяемые средства окажутся недостаточными для покупки нужного объема товаров и услуг из-за их более быстрого, чем предполагается, подорожания. Но ущерб от этого, вероятно, покрывается ущербом от коррупции.

Профицит, прощай!

Проект бюджета революционен, так как декларирует отказ от идеологии «замораживания» денег в бюджете в виде так или иначе дурно используемой «заначки» — «финрезерва» или Стабфонда.

Этот отказ вынужден ожидаемым удешевлением нефти (с 61,1 долл/барр Urals в среднем за 2006 год до 55 долл/барр в 2007, 53 долл/барр в 2008 и 50 долл/барр в 2010 году), которое снизит доходы бюджета с 23,2 % ВВП в 2006 году и 22,3 % ВВП, намеченных на 2007 (правда, в январе-апреле удалось собрать лишь 21,2 % ВВП), до 19,0 % в 2008 году, 18.8 % в 2009 и 18,1 % ВВП — в 2010 году.

Соответствующее сокращение профицита, намеченного в 2007 году на уровне 4.8 % ВВП, при сохранении прежнего уровня расходов, было бы логичным в рамках сегодняшней политики поддержания низких расходов бюджета и «замораживания» денег, излишних из-за отказа от модернизации.

Однако при сокращении доходов на 14,8 % (в отношении к ВВП) расходы не то что не сократятся, но вырастут— с 15,8 % ВВП в 2006 году и 17,5 % ВВП, намеченных на 2007 год (при использованных в январе-апреле 15,3 % ВВП — так что изменение бюджетной политики было намечено еще на 2007 год, но пока не начато) до 18,8 % ВВП в 2008, то есть на 7,4 % (в отношении к ВВП). Этот уровень будет выдержан и в 2009 году; в 2010 расходы будут снижены, но в меру сокращения доходов — до 18,1 % ВВП.

Государство отказывается от идеологии накопления профицита. Составивший в 2006 году чудовищные 7,4 % ВВП и намеченный на 2007 год в размере 4,8 % ВВП (по итогам I квартала, несмотря на недобор доходов в 9.6 %, или 150 млрд. руб., все равно удержанный на баснословном уровне 7,0 % ВВП, а в январе-апреле — уже 5,9 % ВВП), профицит в 2008 будет сокращен до незначительных 0,2 % ВВП, а в 2009 и 2010 годах будет равен нулю. Для бюджета «годы Путина» — это годы профицита: с их завершением закончится и профицит.

Ключевая причина смены политики — невозможность в преддверии политической неопределенности, связанной с назначением преемника и первым этапом его работы, игнорировать мнение не только общества, но и элиты. С одной стороны, Стабфонд из-за своей абсурдности стал основным направлением содержательной критики «либералов», с другой — механизмы разворовывания бюджетных денег выстроены, и представителям обеих кланов, а также более мелкой сошке не терпится снять свою персональную долю сливок с нефтедолларов, — хотя бы в условиях резкого сокращения их притока.

Смена бюджетной стратегии и увеличение расходов бюджета важны и тем, что Минфин, прекратив в преддверии выборов байки о том, что увеличение расходов якобы ускоряет инфляцию, тем самым признал изначальную и откровенную лживость всей пропаганды, нацеленной на недопущение модернизации и социального обустройства страны и «замораживании» нефтедолларов в Стабфонде.

Основная часть Стабфонда по состоянию на конец 2007 года — 10 % ВВП, или 3,067 млрд. руб. — будет переименована в Резервный фонд. В отличие от Стабилизационного, он имеет цель: в течение 3 лет, необходимых для корректировки бюджетной политики (о модернизации речи по-прежнему нет), поддерживать бюджетные расходы на запланированном уровне при падении цены нефти Urals с 51,7 долл/барр— средней цены, предусмотренной бюджетом на 2008–2010 годы— до 29,4 долл/барр (среднегодовая цена за предшествовавшие 10 лет: с 1997 по 2006 годы; этот ориентир избран вполне произвольно и не учитывает никаких реальных факторов, — в том числе весьма серьезного снижения покупательной способности доллара). Резервный фонд фиксируется на уровне 10 % ВВП. Соответственно, к концу 2010 года он вырастет в 1,45 раза — до 4,447 трлн. руб.

Будет создан и претенциозно названный Фонд будущих поколений (он же Фонд национального благосостояния), доход от размещения средств которого пойдет на софинансирование добровольных пенсионных накоплений (то есть на стимулирование и без того более обеспеченной части общества) после принятия закона об этом. Допускается и возможность финансирования из этих доходов и дефицита Пенсионного фонда — вероятно, основное направление использования его средств.

Величина его неясна и, похоже, никого в правительстве не интересует. В пояснительной записке к бюджету говорится, что на 1 февраля 2008 года его величина составит незначительные на фоне Резервного фонда 470,73 млрд. руб. Однако в расчетах к бюджету указывается, что 1 января 2007 года в него будут вложены 2 % ВВП (623,6 млрд. руб.), оставшихся после того, как 10 % ВВП будут переименованы из Стабфонда в Резервный фонд. За 2008 год величина Фонда будущих поколений вырастет до 637,7 млрд. руб. (1,8 % ВВП), но затем начнет сокращаться: в 2009 — до 569,1 млрд. (1,4 % ВВП), в 2010 год — до 559,9 млрд. руб. (1,3 % ВВП). В номинальном выражении он уменьшится за 3 года на 10.2 %, а с учетом даже официальной инфляции — на 24,6 %.

Крайне интересна структура приоритетов бюджета 20 082 010 годов. При общем росте расходов по сравнению с уровнем бюджета-2007, на 48.1 %, в наибольшей степени выросли расходы на социальную политику (на 74,1 %) и трансферты внебюджетным фондам, в первую очередь Пенсионному, — на 73,6 %. Это безусловные приоритеты бюджета, носящие предвыборный характер. Велика вероятность, что в силу их противоречия либеральной идеологии они будут под тем или иным предлогом изменены после укрепления власти преемника Путина (как после победы Ельцина в 1996 году основная часть его обещаний была отменена уже в августе). Однако пока к 2011 году планируется довести наконец минимальную оплату труда до уровня прожиточного минимума; несмотря на неоправданное затягивание сроков реализации этой назревшей (и отнюдь не дорогой для бюджета) меры сама по себе она, как и повышение пенсий (социальная пенсия должна превысить прожиточный минимум с 1 октября 2009 года), заслуживает всяческого одобрения.

Приоритетом являются и процентные расходы, выплаты по которым вырастут на 57,6 %.

Средний уровень роста расходов наблюдается на безопасность и правоохрану (на 50,8 %) и оборону (на 44,9 %). Это значит, что бюджет не является военно-полицейским.

Ниже среднего вырастут расходы на здравоохранение (на 33.0 %), образование (22,7 %) и госнужды без процентных расходов (на 22,1 %). При официально прогнозируемой инфляции за 3 года в 21,0 % это пороговый уровень, ниже которого расходы будут не расти, а сокращаться в реальном выражении.

Это абсолютные «парии» бюджета: межбюджетные трансферты (без учета помощи внебюджетным фондам, которая так же достается регионам, что отчасти компенсирует незначительный рост расходов по этой статье), величина которых в номинальном выражении вырастет лишь на 11.6 %, экономика, расходы на которую вырастут на 9.5 % и культура, расходы на которую в 2010 году в номинальном выражении будут на 0,4 % ниже, чем в 2007 году— 67,5 против 67,8 млрд. руб..

Кто там хватался за пистолет при слове «культура»?

По годам по большинству статей расходы монотонно растут; исключение — наименее приоритетные по итогам трехлетки статьи: экономика, культура и межбюджетные трансферты.

Межбюджетные трансферты вырастут в 2008 году на 17,2 % — до 919,2 млрд. руб. с 784,0 млрд. в 2007 году. Но затем они снизятся на 4,8 %— до 874,8 млрд. руб. в 2010 году. Вряд ли за 2007–2008 годы удастся так сгладить региональную дифференциацию, чтобы можно было сокращать помощь регионам.

Расходы на культуру и СМИ вырастут в 2008 году на 22,0 % (при общем росте расходов на 20,3 %) — с 67,8 до 82,7 млрд. руб. А в следующие два года сократятся до прежнего уровня. Возможно, увеличение их финансирования в 2008 году, как и увеличение финансирования регионов, связано с обеспечением политической поддержки назначению преемника и его закреплению во власти.

Расходы на экономику вырастут в 2008 году на 44,5 % — с 497,2 до 718,2 млрд. руб. (для сравнения: на безопасность и правоохрану в 2008 году будет выделено 771,2 млрд. руб.). В 2009 году расходы увеличатся еще на 11,7 % — до 802,0 млрд., а в 2010 они сократятся на 32,1 % — до 544,2 млрд. руб.

Политический смысл в том, чтобы не просто «финансово подготовить» выборы 2008 года (многие расходы — например, индексация оплаты труда — осуществляется с 1 января), но и облегчить новому президенту вхождение в должность и укрепление на этом посту на протяжении всего следующего года.

Экономический смысл, вероятно, в том, чтобы за 2 года осуществить инвестиции, которые изменят деловой климат и затем начнут окупать сами себя.

Такой подход драматически недооценивает масштаб модернизационных задач и существенно переоценивает возможную эффективность как госинвестиций, так и осуществляющих их госкомпаний и госуправления в целом. Кроме того, отсутствует комплексная система приоритетов и проработанная система механизмов. Грубо говоря, государство уже решилось наконец тратить деньги, но еще пока не удосужилось определить, как оно будет их тратить, на что и для чего.

Средства на развитие экономики во многом идут на увеличение уставных капиталов соответствующих государственных корпораций, в том числе:

• ОАО «Федеральная сетевая компания Единой энергетической системы»— 21,3 млрд. руб. в 2008 и 48,0 млрд. руб. — в 2009 году;

• ОАО «Федеральная гидрогенерирующая компания» — 6,0 млрд. руб. в 2008 и 12,0 млрд. в 2009 году;

• ОАО «Системный оператор — Центральное диспетчерское управление Единой энергетической системы» — 2,7 млрд. руб. в 2008 году;

• ОАО «Калининградская ТЭЦ-2» — 0,5 млрд. руб. в 2008 году;

• ОАО «Колымаэнерго» — 1,35 млрд. руб. в 2008,1,4 млрд. руб. — в 2009 и 1,5 млрд. руб. — в 2010 году;

• Евразийский банк развития— до 15,54 млрд. руб. в 2008 году;

• ОАО «Росагролизинг» — 8 млрд. руб. в 2008 году и 4 млрд. — в 2009;

• ОАО «Россельхозбанк» — 5,7 млрд. руб. в 2008 году;

• ОАО «Агенство по ипотечному жилищному кредитованию» — 6 млрд. руб. в 2008 и 8 млрд. — в 2009;

• ОАО «Особые экономические зоны» — 17,2 млрд. руб. в 2008, 12,1 млрд. — в 2009, 1,7 млрд — в 2010;

• ОАО «Объединенная авиастроительная корпорация» — по 6 млрд. руб. в 2008, 2009 и 2010 годах;

• ОАО «Сангтудинская ГЭС-1» — по 2,5 млрд. руб. в 2008 и 2009 годах;

• ОАО «Объединенная судостроительная корпорация» (Санкт-Петербург)— 1,8 млрд. руб. в 2008, 2,5 млрд. — в 2009 и 4,0 млрд. руб. — в 2010 году.

Кроме того, в управление Российской корпорации нанотехнологий уже с 2007 года будет передано 130 млрд. руб. (по-видимому, из средств Стабфонда).

Это обеспечивает неэффективность использования этих средств, так как государство не контролирует госкомпании. Средства пойдут на проекты, выбираемые ими самостоятельно, вне единой государственной стратегии и системы приоритетов (которых просто нет), то есть будут в лучшем случае разрозненными и не связанными друг с другом, «ударом растопыренной пятерней». При этом в силу отсутствия целостной государственной системы приоритетов, «единого взгляда» государственные корпорации смогут без труда убедить государство в наибольшей целесообразности именно таких трат.

Значительная часть этих средств неминуемо пойдет на нецелевое использование — в лучшем случае на раздувание административных расходов: строительство новых роскошных офисов, приобретение представительских автомобилей, загранкомандировки, приглашение высокооплачиваемых ненужных или просто безграмотных иностранных экспертов, повышение зарплат и раздувание штатов.

Наконец, часть средств будет разворована — как прямо, так и через не контролируемые способы, включая заказ своим партнерам бессмысленных исследовании и пиар-кампаний высоким с откатом.

Важно, что госсредства для госкомпании — даровой ресурс, который в отсутствие жесткого контроля расходуется неэффективно. Клинический пример — Бурейская ГЭС, которая строилась в значительной степени на госденьги и деньги всей страны (в инвестиционную составляющую тарифа на электричество для всех потребителей включалась плата на это строительство), а в итоге оказалась в собственности частного (хотя и с участием РАО «ЕЭС России») акционерного общества. Кроме того, РАО «ЕЭС России», так как в России «неожиданно» не оказалось потребителей ее энергии (что ведет к сбросу воды и грозит затоплением земель), пыталась экспортировать электроэнергию в Китай по демпинговому тарифу в 2,9 цента за кВт. ч (при оптовой цене внутри Китая в 4 цента), дотируя тем самым китайские производства, в том числе и те, которые производят товары для импорта в Россию.

Предполагается прекратить нацпроекты (кроме наиболее значимого политически «Доступного жилья»), консолидировав их средства обратно в соответствующие расходные статьи бюджета, откуда они были вырваны в рекламных целях в преддверии кампании 2007–2008 годов. С проектами «Образование» и «Здравоохранение» это случится в 2010 году, а с «развитием АПК» — уже в 2008 году.

Проект бюджета предусматривает резкое увеличение внутренних займов (в виде выпуска госбумаг): с 293,6 млрд. руб. в 2007 году до 463,3 млрд. в 2008 и 671,4 млрд. в 2010 году. Объем внутреннего госдолга вырастет вдвое: с 1,4 трлн. руб. по итогам 2007 года до 2,8 трлн. руб. в конце 2010 года.

В результате снижение госдолга с 9,0 % ВВП в 2006 и 8,5 % в 2007 году и до 8,4 % ВВП в 2008 году сменится ростом до 9,1 % ВВП в 2010 году.

Цель займов— загадка. Масштабных погашений внешнего долга не планируется, а отсутствие дефицита бюджета исключает возможность направления займов на нужды общества. Единственный вывод — пополнение ими Резервного фонда, возможно — Фонда будущих поколений. Экономического смысла эта конструкция не имеет, так как доходы этих фондов вряд ли превысят расходы на обслуживание внутренних займов (особенно есть учесть накладные расходы).

Единственное рациональное объяснение — стремление таким изощренным способом развить за счет бюджета фондовый рынок. Вероятно, государственные финансовые институты получат возможность предоставлять займы в первую очередь и, по сути дела, будут получать гарантированную прибыль за счет федерального бюджета. Объем потенциальных доходов солиден: процентные расходы бюджета увеличены более чем в полтора раза— со 156,8 млрд. руб. в 2007 до 247,1 млрд. в 2010 году.

Таким образом, в целом складывается ощущение, что расходы бюджета в 2008–2010 годах поддерживаются на относительно высоком уровне и даже существенно увеличиваются ради стимулирования не столько модернизации, сколько коррупции.

Условие выживания России — полный пересмотр реформирования РАО «ЕЭС России» и остальных естественных монополий. Прежде всего, нужны полная финансовая прозрачность естественных монополий, включая аффилированные структуры, контроль за структурой их издержек и обоснованностью тарифов. Цель государства — минимизация тарифов при обеспечении надежности и необходимого для развития страны предложения услуг естественных монополий. Их технологически обусловленное единство (на уровне вертикально-интегрированных компаний) надо сохранить или, в тех случаях, когда оно разрушено псевдорыночными реформами, последовательно восстановить.

Единый технологический комплекс электроэнергетики должен быть на деле возвращен государству, отключения света без решения суда — запрещены.

Комплексная антимонопольная политика должна эффективно обеспечивать:

• быстрое и неотвратимое наказание за злоупотребление монопольным положением (особо нетерпимая ситуация сложилась на рынке лекарств), включая длительный «профилактический» контроль за издержками и ценами корпораций, допустивших подобные злоупотребления;

• реструктуризацию естественных монополий и рост их тарифов (включая тарифы ЖКХ) только при условии обеспечения их финансовой прозрачности (включая связанные с ними структуры);

• восстановления статуса Министерства и нормализацию работы остающейся (под прикрытием отдельных «громких дел») крайне слабой, несмотря на все усилия ее руководства, антимонопольной службы.

В составе Министерства антимонопольной политики следует создать Федеральную инспекцию цен, которая будет вести мониторинг цен наиболее значимых товаров и услуг.

При их резком росте государство должно иметь право временно снижать их, расследовать причины роста и при необоснованном завышении цен снижать их уже окончательно, возбуждая при этом расследование о злоупотреблении монопольным положением. Этот механизм (действующий, например, в Германии) нужен потому, что антимонопольное расследование может идти годами, в течение которых монополии будут завышать цены, нанося ущерб потребителям (в том числе населению), подрывая честную конкуренцию и разрушая основы рыночных отношений.

Для понимания ближайших перспектив человечества и России как его неотъемлемой части исключительно важно понимать, что переживаемое нами с весны 1999 года беспрецедентно длительное удорожание энергоносителей носит, с одной стороны, фундаментальный, а не конъюнктурный характер, а с другой — не будет продолжаться бесконечно.

Длительность «энергетических каникул» — до 10 лет.

Помимо текущих конъюнктурных колебаний, высокая цена энергоносителей отражает их общую нехватку, с которой человечество может столкнуться в ближайшие 10–15 лет при сохранении современных темпов развития на современном технологическом базисе.

Угроза нехватки энергоносителей отнюдь не является абсолютной даже в настоящее время, на существующем технологическом уровне. Так, как минимум США и Канада могут в любой момент начать разработку битуминозных песков канадской провинции Альберта, более чем рентабельную уже при цене нефти 30 долл. за баррель, что при желании позволит достаточно приблизить мировую цену нефти к этому уровню.

Однако США и Канада не используют эту возможность в сколь-нибудь заметной степени, а мир в целом, несмотря на прилагаемые в последнее время усилия, не использует в должных объемах и иные возможности вроде альтернативных способов получения энергии, в первую очередь биологические виды топлива.

Причина проста: с одной стороны, дорогая нефть приносит сверхприбыли глобальным нефтегазовым корпорациям, в первую очередь американским, и влиятельным арабским странам, что заинтересовывает их в сдерживании развития и распространения альтернативных технологий, в том числе при помощи механизмов защиты интеллектуальной собственности, давно выродившихся в механизмы защиты злоупотреблений монопольным положениям.

С другой стороны, дорогая нефть сдерживает стратегических конкурентов США — Евросоюз, Японию и, главное, Китай (причем в этом сдерживании США опираются на интересы всех значимых экспортеров нефти мира, в том числе и враждебных им самим). В отличие от Евросоюза, Японии и Китая, США не только имеют собственные значительные месторождения нефти, находящиеся в состоянии своего рода стратегического резерва, но, главное, являются эмитентом мировой резервной валюты, обслуживающей в том числе мировой рынок энергоносителей.

В настоящее время дороговизна энергоносителей является едва ли не единственным инструментом сдерживания американским государством и американскими глобальными монополиями своего главного и единственного стратегического конкурента — Китая.

Развитие ближневосточного кризиса и его распространение на Средний Восток наряду с достижением других целей служит, как представляется, решению и этой задачи.

С весны 2006 года на повестке дня мировой политики стоит нанесение США однодневного ракетно-бомбового удара по Ирану, отбрасывающего его атомную программу (воспринимаемую как программу создания атомной бомбы) на 5–7 лет назад, временно разрушающего всю управленческую инфраструктуру страны и уничтожающего базы его военно-морского флота и ряд объектов в районе Ормузского пролива.

Помимо вполне очевидных внутри- и внешнеполитических дивидендов для руководств обеих стран, этот удар приведет к новому удорожанию нефти — ориентировочно до 100 долл. за баррель брент-смеси. Разумеется, блокада Ормузского пролива при наличии специально созданного для ее недопущения 6-го флота США может быть лишь кратковременной и потому чисто символической; разумеется, мировая финансовая система не разрушится, хотя и испытает определенные потрясения. Однако влияние этого удорожания на мир будет весьма болезненным.

Прежде всего, начнется болезненная стагнация Евросоюза и Японии, сопровождающаяся свертыванием социальных гарантий, сокращением производства и (в первую очередь в развитых странах Евросоюза) обострением этно-конфессиональных конфликтов.

Развитие Китая затормозится, однако он не будет деста— билизован из-за своевременного (еще в 2005 году) переноса акцентов государственной политики со стимулирования частной инициативы на поддержание социальной справедливости и на снижение дифференциации доходов, что позитивно скажется на устойчивости китайского общества.

Не стоит забывать и о дисциплинированности китайцев, и об их закрепленной последним десятилетием привычке к жесточайшему дефициту всех природных ресурсов, в том числе энергии и воды.

Кроме того, последние годы Китай успешно реализует глобальную стратегию по установлению контроля за самыми разными источниками энергоносителей, которая уже принесла свои плоды. В частности, в Африке китайские компании за счет отказа от эксплуатации территорий в пользу их комплексного развития потеснили монополии развитых стран в их собственных «вотчинах», включая Нигерию, а Ангола стала крупнейшим поставщиком нефти в Китай, опередив в 2006 году Саудовскую Аравию.

В силу изложенного удорожание нефти, хотя и создаст проблемы для китайской экономики, не приведет к ее краху. Главный результат будет относительно неожиданным — изменение принципов организации мировых рынков энергоносителей и форсированное завершение наметившегося в последние годы перехода от их либерального устройства к сегментации, при которой контролирующие предложение энергоносителей корпорации будут продавать их прежде всего «своим» потребителям, осуществляя поставки на открытый, либерализованный рынок «по остаточному принципу».

Традиционно такая сегментация является базовым подходом американских стратегических планировщиков, а в 2000–2002 годах она легла в основу и китайской глобальной политики. Новый виток удорожания энергоносителей может стать катализатором распространения этого подхода со сфер оценок и аналитики на практическое устройство конкретных глобальных рынков. Определяющее влияние на конкретный характер сегментации энергетических рынков будет иметь стратегический выбор Казахстана — подлинного «хартленда» Евразийского континента, который ему придется делать между потребителями Запада и Китая, с одной стороны, и транспортировкой энергоносителей по территории России и в обход ее — с другой.

Удорожание нефти сделает более доступным сжиженный природный газ (СПГ) и подстегнет расширение его рынка. Способствуя «отвязыванию» рынка газа от капиталоемких магистральных газопроводов, распространение СПГ подтолкнет не только либерализацию существующих региональных рынков газа (в первую очередь европейского), но и постепенную интеграцию их в единый глобальный рынок газа, где долгосрочные поставки по газопроводам будут сначала дополняться, а затем и ограничиваться поставками СПГ.

Однако эта либерализация и формирование глобального рынка парадоксальным образом не разрушит общую картину сегментации глобальных рынков энергоносителей, но лишь встроится в нее. Последствия снятия технологических ограничений для свободной продажи газа будут во многом нейтрализованы возникновением глобальных политических барьеров, и СПГ будет продаваться в первую очередь стратегически дружественным потребителям точно так же, как и нефть, и нефтепродукты.

Сегментация глобального рынка энергоносителей будет усилена тенденциями к национализации нефтегазового сектора неразвитых и развивающихся стран, в том числе переходом месторождений нефти и газа из-под контроля глобальных монополий Запада под контроль национальных государств. Понятно, что это нанесет сильнейший удар по глобальным монополиям развитых стран, — и не только потому, что они лишатся части своих сегодняшних ресурсов, но из-за утраты перспективы дальнейшего расширения сфер своего влияния и практической деятельности. Поскольку фондовые рынки ориентируются не столько на текущее реальное состояние бизнеса, сколько на его перспективы, именно разрушение перспектив нанесет самый страшный в краткосрочном плане удар глобальным энергетическим монополиям.

Однако значительно более серьезные проблемы создаст для них технологический прогресс.

Ведь сегментация глобальных рынков энергоносителей, хотя и облегчит положение Китая, отнюдь не решит всех его проблем (и при этом, по всей видимости, еще и серьезно усугубит проблемы Евросоюза и Японии). В результате он форсирует поиск технологий, снижающих энергоемкость экономики, и качественно новых источников энергии.

В принципе уже существующих сегодня технологий достаточно для существенного и достаточно быстрого снижения зависимости мировой экономики от нефти и газа, однако, весьма вероятно, в этом направлении могут быть найдены и новые, еще более эффективные решения. Вопрос заключается в их форсированном распространении, сдерживаемом, насколько можно понять, глобальными монополиями и некоторыми государствами — экспортерами энергоносителей.

Однако удорожание энергоносителей усилит потребность в снижении энергозависимости до такой степени, что она гарантированно прорвет существующие ограничения и обеспечит стремительное развитие сверхпроизводительных технологий, разрушающих глобальный монополизм.

Главным практическим следствием этого будет драматическое удешевление энергии. Можно предполагать, что уже к 2020 году человечество подойдет в условиях «энергетического изобилия» и при качественно ином мировом порядке, чем сейчас.

Этот мировой порядок, равно как и коллизии его неизбежно хаотического формирования, представляет собой самостоятельный интерес (наиболее вероятно, что наибольший выигрыш получит Китай, который имеет максимальные шансы стать источником и центром распространения новых технологий в силу максимальной организованности, качества государственного управления и наиболее спокойного отношения к праву интеллектуальной собственности), однако для России наиболее важным сегодня с практической точки зрения является осознание того, что баснословно благоприятные для ее развития внешние условия, связанные с дороговизной сырья, сохранятся не слишком продолжительное время.

С одной стороны, беспрецедентное по своей длительности (с середины 1999 года) удорожание энергоносителей сохранится на ближайшие годы. Оно уже в полной мере превратило российские нефть, газ и уголь из коммерческого в стратегический, геополитический ресурс.

С другой стороны, было бы верхом беспечности и безответственности полагать, что это удорожание носит долгосрочный характер; наиболее разумно исходить из того, что «энергетические каникулы» для России продлятся еще не более 10 лет.

Это требует коренного переосмысления принципов и механизмов их использования.

Представляется принципиально важным сознавать, что нападения США и их сателлитов на Югославию в 1999 году и на Ирак в 2003 году уничтожили международное право в том виде, в котором оно существовало ранее, и превратили его в простое прикрытие грубой и открыто реализуемой военной силы. Обеспечив необходимую обороноспособность (в том числе в информационной сфере, где обороноспособность заключается в возможности транслировать свою правоту в глобальных СМИ в должных объемах), Россия должна ответить на военную силу США своей энергетической силой.

Выработка и реализация принципиально новой Энергетической доктрины России, затрудняемая плачевным состоянием и продолжающейся деградацией российской государственности, облегчаются тем не менее самоочевидностью данной доктрины и решаемых ею задач.

Это первый, наиболее насущный и наиболее принципиальный шаг, который должна сделать Россия.

Прежде всего, надо решительно и открыто отказаться от колониальных по сути соглашений с глобальными монополиями, подписанных в первой половине 90-х годов и либо прямо нарушающих российские законы (как Каспийский трубопроводный консорциум, создающий конкуренцию российской нефти), либо наносящих России неприемлемый ущерб. К последним относятся, например, соглашения о разделе продукции (СРП), по которым иностранные инвесторы получают практически всю прибыль от добычи российских нефти и газа, а Россия не только полностью компенсирует их завышенные издержки на добычу своих полезных ископаемых, но еще и оказывается им должна!

Формальные основания для отмены соответствующих соглашений может дать тщательное и беспристрастное расследование обстоятельств их заключения. В частности, вскрытие коррупционных мотивов их подписания российскими реформаторами (трудно представить себе иные причины, по которым они, даже при всей их легендарной безграмотности и даже в хаосе первой половины 90-х годов, могли пойти на столь невыгодные для страны соглашения) по нормам современного международного права является вполне достаточным основанием для признания соответствующих сделок ничтожными.

СРП должны быть законодательно запрещены как заведомо неприемлемый для России колониальный способ освоения ее природных ресурсов ее стратегическими конкурентами.

При освоении природных ресурсов следует целенаправленно обеспечивать максимальное влияние российского капитала — как частного, так и государственного. У России достаточно денег для самостоятельной реализации проектов любого масштаба; иностранцы должны допускаться лишь как носители отсутствующих у нас технологий и, желательно, при условии передачи этих технологий и их широкого распространения в России и в среде российского бизнеса.

Следует стремиться к привлечению иностранных носителей передовых технологий прежде всего на уровне отдельных специалистов и их групп, при невозможности ограничиться этим — на уровне специализированных фирм, решающих те или иные отдельные технологические задачи (вплоть до разработки инвестиционных проектов). В крайнем случае, когда освоение того или иного российского месторождения энергоносителей действительно является исключительно сложным, иностранный капитал может привлекаться к соответствующему инвестиционному проекту в виде управляющих фирм, организующих его реализацию.

Однако контроль за любым проектом и собственность на добываемые ресурсы при любых обстоятельствах должны оставаться исключительно национальными.

Магистральные трубопроводы в силу своей стратегической значимости должны оставаться в исключительной собственности государства или компаний с государственным участием не ниже 75 %+1 акция.

Доступ к трубопроводам должен быть равным и свободным для всех представителей российского государственного и частного капитала, однако иностранный капитал как стратегический конкурент России в принципе не должен иметь к ним доступа. Настойчивое стремление Евросоюза к лишению России ее естественного конкурентного преимущества, созданного трудом поколений советских людей, в том числе при помощи принуждения к ратификации Договора к Энергетической хартии (обеспечивающего свободный доступ к нашей трубопроводной системе всех желающих), напоминает стремление наиболее оголтелых революционеров столетней давности к обобществлению чужих женщин. Оно является столь же безосновательным и должно остаться столь же бесплодным.

Вторая по значимости стратегическая задача современной России — обеспечение баланса между интересами бизнеса и общества. Опыт развитых стран показывает, что решение этой задачи наиболее эффективно при помощи территориального разделения указанных интересов.

Сверхрентабельная добыча экспортного сырья (в первую очередь энергоносителей) в России должна быть направлена в первую очередь на удовлетворение общественных интересов. Соответственно, и осуществляться она должна либо государственными компаниями, либо российским частным капиталом под плотным контролем государства.

Объектом же реализации коммерческой инициативы и здоровой агрессивности частного бизнеса должны становиться не собственные граждане, которых государство должно защищать, в том числе и от избыточной энергии предпринимателей, но окружающие страны, в первую очередь постсоветское пространство, которое, по крайней мере, в наиболее стратегически важном, энергетическом плане должно полностью принадлежать российскому бизнесу.

Каждая тонна нефти и каждый кубометр газа, добытые на постсоветском пространстве (не говоря уже о самой России) любой компанией со значимым участием иностранного капитала (не говоря уже о полностью иностранных компаниях), — овеществленный позор России и оскорбление ее национальных интересов, подрыв ее экономического, а, в конечном счете, и политического суверенитета.

Объективной стратегической задачей России является полный контроль за всей системой магистральных газо-нефте- и продуктопроводов на всем постсоветском пространстве. В настоящее время ключевым приоритетом российской энергетической стратегии должно стать блокирование любой ценой и любыми способами реализации проекта газопровода из Казахстана в Турцию в обход России, равно как и всех других проектов, грозящих нашей стране отсечением от нее жизненно необходимого газа Туркмении и Узбекистана. Необходимо разработать и осуществить масштабный комплекс разнообразных мероприятий, для того чтобы сама мысль о принципиальной возможности проектов такого рода стала абсолютным табу для всех без исключения представителей не только среднеазиатских, но и мировых элит.

Государство должно организовывать, направлять и всемерно поддерживать внешнюю экспансию частного российского бизнеса. Основным принципом данной экспансии должно стать предоставление относительно дешевых российских энергоресурсов в обмен на стратегически значимую собственность соответствующих стран. Наиболее естественным практическим механизмом осуществления экспансии представляются созданные на «энергетические деньги» про— российские лобби, но ни в коем случае не бесплодный и шокирующий энергетический шантаж, не говоря уже о контрпродуктивных, а порой и разрушительных для России «газовых» и «нефтяных» войнах.

В силу высокого протекционизма развитых стран и плотности их политического пространства, «разрыхление» которого недоступно современной российской бюрократии в силу ее неэффективности, их освоение российским энергетическим бизнесом может носить лишь значительно более ограниченный характер. Как представляется, оно должно быть нацелено прежде всего на качественное повышение доходов за счет увеличения степени переработки экспортируемой продукции и приближения к потребителям.

В ближайшие годы наиболее актуальным остается прорыв «Газпрома» в распределительные сети стран Евросоюза. Неудача, которую потерпела Россия в этом направлении в 2006 году, должна не разочаровывать, но лишь мобилизо— вывать энергию нашего государства на этом направлении.

В качестве постоянного инструмента взаимодействия с Евросоюзом в энергетической сфере следует использовать возможность частичной переориентации экспорта на Восток. «Первой ласточкой», обозначающей эту стратегию, стала готовность переориентировать 28 млн. т нефти в год, поставляемые из Западной Сибири в Западную Европу, на первичное заполнение Тихоокеанского нефтепровода— с замещающим увеличением поставок по Каспийскому трубопроводному консорциуму. Однако в дальнейшем замещающие мероприятия должны предусматриваться представителями не поставщиков, а исключительно потребителей энергоносителей, как наиболее заинтересованной в таких мероприятиях стороной.

Стратегическим ресурсом России в глобальной конкуренции с развитыми странами — импортерами энергоносителей является укрепление отношений, вплоть до заключения союза, окончательно зафиксировавшего бы сегментацию мирового рынка энергоносителей, с Ираном, Казахстаном и Китаем. При этом предметом торга с Западом должен быть не сам факт движения в этом направлении, но лишь его скорость и степень учета интересов западных потребителей. В частности, если они будут отказываться от долгосрочных договоренностей (в особенности это касается потребления российского газа Евросоюзом), Россия должна быть готова к постепенной переориентации поставок в пользу не только наиболее сговорчивых членов Евросоюза, но и Китая.

Первоочередными целями в продвижении «Газпрома» в европейские распределительные сети, помимо Великобритании и Германии, должны стать Нидерланды (как ключ к Франции, прямой выход в распределительные сети которой пока невозможен из-за протекционизма), Италия и Греция.

Фундаментальной задачей в данной сфере является повышение степени переработки экспортируемой продукции. В 2005 году российский бизнес самостоятельно начал стихийное замещение экспорта сырой нефти по железной дороге более эффективным экспортом нефтепродуктов: падение экспорта нефти на 5 % сопровождалось ростом экспорта нефтепродуктов на 16 %. Эту тенденцию, сохранившуюся и в 2006 году, представляется необходимым закрепить государственной политикой. России необходимо форсированное строительство комплекса нефтеперерабатывающих заводов для полного прекращения экспорта сырой нефти по железной дороге и танкерами с замещением его экспортом нефтепродуктов.

Следует всемерно развивать нефте-, газо- и углехимию для максимально полного замещения экспорта сырья качественно более выгодным экспортом продукции его переработки.

Разумеется, интенсификация развития топливно-энергетического комплекса ни в коей мере не отменяет необходимости освоения новых месторождений, в первую очередь Ямала, и восстановления масштабов геологоразведки, достаточных для устойчивого развития топливно-энергетического комплекса в стратегической перспективе.

Жизненно необходимое России масштабное энергосбережение в необходимых для экономики масштабах не может идти само собой, без системных усилий государства. Так, качественное снижение потерь в жилищно-коммунальном хозяйстве требует его технологической модернизации, обеспечения финансово-экономической прозрачности и жесткого ограничения злоупотреблений монопольным положением.

Развитие электроэнергетики должно быть подчинено принципам технологической эффективности, а не извлечению прибыли из отдельных фрагментов единой энергосистемы за счет ее общей деградации. Первоочередные задачи — обеспечение приоритетного использования наиболее дешевой энергии ГЭС (сейчас, наоборот, стимулируется потребление в первую очередь наиболее дорогой энергии ТЭС, что ведет к необоснованному росту внутреннего потребления газа, который является потенциальным экспортным ресурсом) и воссоединение потребителей с «запертыми» мощностями сибирских ГЭС при помощи восстановления «энергомостов».

С учетом оздоровления энергетического баланса страны в результате указанных мер нужен системный анализ экспортных обязательств, взятых на себя не только Россией как государством, но и всеми ее компаниями, в том числе и частными. При необходимости эти обязательства должны быть приведены в соответствии с возможностями российского ТЭК. Без этого возможна ситуация, при которой экспортные обязательства России будут выполняться за счет сокращения поставок на внутренний рынок с торможением, а то и дестабилизацией национальной экономики. Признак возможности такого развития событий появился еще летом 2006 года, когда в некоторых регионах России началось ограничение поставок газа на электростанции, связанное с его физической нехваткой.

Внутренние цены на энергоносители должны быть привязаны к уровню жизни большинства россиян, а не жителей наиболее развитых стран мира (который отражают мировые цены). Их повышение возможно только по мере роста уровня жизни, причем не наиболее обеспеченных 1215 % населения, как это происходит в последние годы, а всех россиян, и в первую очередь их беднейшей части.

Обязательства по стремительному повышению внутренних цен на газ, принятые в ходе переговоров с Евросоюзом о присоединении к ВТО под давлением российского газового лобби (и формально закрепленные в Энергетической стратегии на период до 2020 года и в решениях правительства), должны быть немедленно отменены как подрывающие национальную конкурентоспособность. Формальными основаниями могут стать обструкционистская позиция США на переговорах о присоединении России к ВТО, фактический отзыв Евросоюзом своего согласия на присоединение России к ВТО и одностороннее выдвижением им новых, ранее не обсуждавшихся в связи с присоединением к ВТО требований бесплатного пролета самолетов над Сибирью и ратификации Договора к Энергетической хартии.

Принципиально важным является то, что, даже если указанные вопросы и будут урегулированы, интересы поддержания конкурентоспособности российской экономики должны признаваться более важными, чем интересы стратегических конкурентов России.

Переход к экспорту энергоносителей, а затем и остального сырья исключительно за рубли является стратегической целью, достижение которой не просто кардинально повысит значимость нашей страны в мировой экономике, но и трансформирует всю мировую финансово-экономическую систему в национальных интересах России и создаст предпосылки для превращения российского рубля в мировую резервную валюту.

Доходы от экспорта сырья должны направляться на комплексную модернизацию страны: возрождение ее управленческого, человеческого и производственного капитала на качественно новой, передовой технологической основе.

Комплексная модернизация необходима не только потому, что без нее увеличение доходов от экспорта сырья попросту не имеет смысла, но и для обеспечения надежных гарантий обороноспособности страны и безопасности ее руководства. Эти гарантии представляются совершенно необходимым условием реализации описанной Энергетической доктрины, так как вызываемое ею достаточно резкое изменение баланса глобальных финансовых потоков в пользу России по вполне объективным причинам создаст для развитых стран сильнейший соблазн насильственного возвращения к современной ситуации колониальной по сути эксплуатации богатств нашей страны.

Понятие энергетической безопасности, как широко известно, состоит из трех основных неразрывно связанных друг с другом и попросту не существующих поодиночке элементов. Это, во-первых, обеспечение бесперебойной и достаточной поставки энергоносителей, во-вторых— при условии гарантированного стабильного объема закупок, в-третьих — по ценам, определяемым прозрачными рыночными механизмами или равноправными переговорами.

К сожалению, в современной Европе обычно под энергетической безопасностью понимают только первый элемент, а саму ее трактуют как «безопасность потребителя». «Безопасность производителя», которую обеспечивает второй элемент, представители Евросоюза просто отказываются рассматривать.

В частности, на саммите в Лахти Россия столкнулась с единым фронтом стран Евросоюза, потребовавшим от нее ратификации Договора к Энергетической хартии.

Именно это требования является сегодня и будет оставаться завтра ключевым аспектом темы энергетической безопасности.

От нас требуют свободного доступа к нашим трубопроводным системам без предоставления каких бы то ни было гарантий по транзиту и объемам закупок именно у нас.

С практической точки зрения, подобные ситуации заканчиваются приоритетными закупками энергоносителей у трейдеров, конкурирующих с российскими. При этом приоритет определяется не коммерческими, но политическими причинами. Классический пример — ситуация с проливами Босфор и Дарданеллы: озабоченная экологическими рисками Турция ограничивает проход по ним танкеров с российской нефтью, но не конкурирующей с нами нефтью Каспийского трубопроводного консорциума, который вдвое увеличил свои мощности.

Если Россия ратифицирует Договор к Энергетической хартии, Евросоюз начнет в приоритетном порядке закупать энергоносители у своих собственных трейдеров, объявив российских трейдеров «непрозрачными» или «сотрудничающими с диктаторским режимом Путина» или же найдя какой-нибудь еще предлог.

Однако дело имеет и теоретический аспект.

Договор к Энергетической хартии составлен так, что обеспечивает интересы только потребителей, но не производителей. Не давая гарантий по транзиту, он тем самым весьма существенно ущемляет интересы России, что показал украинский кризис.

С учетом изложенного выходом мог быть обмен доступа к российским магистральным трубопроводам на гарантию наших транзитных интересов или на доступ к распределительным сетям Евросоюза (чтобы компенсировать риски прибылью). Однако и в том и в другом, за исключением отдельных не делающих погоды эпизодов, нам было с возмущением отказано.

Этот возмущенный отказ поставил Россию и Запад на грань новой «холодной войны», а победа демократов на довыборах в США, полагаю, обеспечит пересечение этой грани.

Все это уже сейчас отталкивает Россию не только от Запада как такового, но и от Евросоюза, способствуя нашей переориентации на растущий центр мировой экономики — Китай и связанные с ним страны Юго-Восточной Азии.

Мы привязаны к Европе географией, традицией, инфраструктурой и культурой, однако позиция Европы вынуждает нас, поддерживая взаимодействие в рамках существующей инфраструктуры, наращивать инфраструктуру сотрудничества не с ней, а с ее стратегическими конкурентами, балансируя Запад Китаем и исламским миром.

Это не очень приятно, но это не выбор России — это выбор Запада, который не оставляет нам иной траектории развития.

В целом основной проблемой в понятии «энергетическая безопасность» является ее исключительно односторонняя трактовка. «Энергетическая безопасность» понимается именно как «энергетическая безопасность Евросоюза», при этом все попытки разъяснить, что существует и «энергетическая безопасность России», воспринимаются едва ли не как враждебные действия.

Тема «энергетической безопасности» стала актуальной в Евросоюзе после украинского кризиса, когда Россия очень короткое время не смогла обеспечивать надежные поставки газа в условиях несанкционированного его забора Украиной, и экстремально холодной зимы на своей территории.

Действительно, Россия продает Евросоюзу газ на западной границе Украины, поэтому проблемы ее поведения — это наши проблемы.

Однако нельзя не отметить, что в период возникновения газового кризиса украинские власти в политическом отношении находились под доминирующим контролем европейцев, которые просто не захотели помочь себе сами.

Более того: проблемы с газоснабжением европейцы практически создали сами себе, сначала практически отказавшись от идеи газового консорциума, а затем всячески поддерживая и раздувая антироссийскую позицию части украинского руководства. Обвинять Россию в последствиях своей собственной политики возможно, является нормой для Евросоюза, однако эта норма деструктивна и не ведет ни к чему, кроме дискредитации в России как Евросоюза, так и европейских ценностей.

Существенной проблемой является то, что Украина не может покупать газ по европейским ценам. Однако это является ее внутренней проблемой. Если бы Украина была не независимым государством, а сателлитом России, мы имели бы основания давать ей скидку в качестве платы за подчинение. Однако Евросоюз настаивает на независимости Украины и других стран постсоветского пространства от России, и мы полностью разделяем эту позицию. Но вот только когда мы признаем суверенитет Украины не на словах, а на деле, в том числе и в области цен на энергоносители, Евросоюз вдруг перестает нас понимать и не поддерживает наши попытки получения адекватной цены за наши энергоносители (в том числе и собственностью, раз уж у Украины нет денег). Именно подобные эпизоды привели к тому, что словосочетание «европейское лицемерие» стало в России столь же устойчивым, как, например, «японское трудолюбие» или «американская эффективность».

Сознавая все это, Россия предприняла попытку защитить Евросоюз от зигзагов внутриукраинской политики, и договорилась с правительством Венгрии о строительстве в этой стране значительных подземных хранилищ газа. По завершении этого строительства Евросоюз перестанет быть заложником своих украинских партнеров: даже если Россия будет вынуждена в связи с воровством ограничить поставки в Евросоюз через Украину, Евросоюз будет получать российский газ из этих хранилищ.

Однако буквально в день достижения договоренностей об этом в Венгрии были организованы массовые антиправительственные выступления, стихшие только недавно. Поводом для них стала запись грубых высказываний премьера, загадочным образом попавшая на государственное радио. Отставка премьера с высокой степенью вероятности сделала бы невозможным строительство подземных газохранилищ в Венгрии.

Изложенное показывает иррациональность позиции Евросоюза по вопросам энергетической безопасности.

Однако это отнюдь не означает, что путинская Россия является идеальной страной. Я отношусь к Путину негативно и считаю его несчастьем для России, но его недостатки не имеют отношения к энергетической безопасности Евросоюза — за исключением единственного пункта, на котором остановлюсь позже.

Основная претензия к Путину в отношениях с Евросоюзом заключается в том, что, будучи близок к нему по своему опыту и стремлению к комфорту, Путин склонен к чрезмерным уступкам и к недостаточному отстаиванию интересов России перед Евросоюзом. Отчасти это вызвано также наличием не только российских, но и частных интересов, причем Евросоюз с удовольствием пользуется возможностью обменивать удовлетворение отдельных частных интересов «друзей Путина» на его отказ от значительно более масштабных общероссийских интересов.

Классическим примером служит разрешение на реэкспорт российского газа, которое в 2003 году было выдано Путиным Германии, Франции и Италии в обмен на их отказ от критики России по поводу дела «ЮКОСа». Это была чрезмерная плата, несоизмеримая с реальной «ценой вопроса».

Весьма знаменательно также и отсутствие российской реакции на чудовищное заявление Еврокомиссии, которая пытается требовать ратификации Договора к Энергетической хартии, шантажируя Россию отзывом согласия Евросоюза на присоединение России к ВТО.

Таким образом, основанные на реальности, а не на попытках ущемить Россию, претензии к Путину не имеют отношения к вопросам энергетической безопасности Евросоюза.

Есть лишь одно исключение, и весьма показательно, что именно оно никогда и ни при каких обстоятельствах не высказывается европейскими представителями.

Дело в том, что «Газпром» перенапрягся из-за искусственного превращения в непрозрачную многоотраслевую корпорацию — в становой хребет нового, не государственного, но бюрократического капитализма. Обслуживание власти, в том числе ее усилий по вытеснению из экономики частного бизнеса, отвлекает все его административные и финансовые возможности. В результате новые месторождения газа не осваиваются.

Разбуривание новых месторождений на Ямале началось, но идет, как представляется, недостаточно интенсивно.

Решение о сохранении национального контроля за Штокмановским месторождением обидело развитые страны. Возможно, предполагалось разменять Штокман на ВТО, но обмен не получился, и решение оказалось принципиальным. Это значит, что в ближайшие годы ни одна сервисная компания мира не возьмется осваивать Штокмановское месторождение — и, соответственно, оно останется резервом.

Мы не против, но старые месторождения постепенно вырабатываются, и добыча на них снижается.

В результате в ближайшие годы может начаться снижение объемов добычи газа в России.

В условиях нехватки газа, которая возникла на отдельных сегментах внутреннего рынка России уже летом 2006 года, эта ситуация создает неуверенность в способности России выполнять свои экспортные обязательства.

Какое-то время газ будет поставляться на экспорт в ущерб собственной экономике, так как правящая элита России ориентирована на достижение личных коммерческих интересов, а не на развитие своей страны. Поэтому до 2011 года вы находитесь в полной безопасности.

Однако после 2011 года может быть введен газопровод из Казахстана по маршруту Баку-Тбилиси-Джейхан. Этот газопровод отсечет от России необходимый ей газ Туркмении и Узбекистана. Да, суммарное поступление газа в Евросоюз не изменится, но изменение маршрута поступления может привести к структурным диспропорциям.

В частности, новые члены Евросоюза с его северо-востока, считающие критику России главным критерием демократии и ключевой европейской ценностью, столкнутся с реальными, а не надуманными проблемами, потому что часть газа, которая сегодня идет через них или рядом с ними, будет идти через Турцию.

Переброска же части газа Средней Азии в Китай и вовсе лишит этого газа Евросоюз.

Для России же это будет означать «газовый голод» и принудительную, шоковую перестройку не только национальной экономики, но и всей структуры международных отношений.

Думаю, именно перспектива этой перестройки является сегодня главным вопросом не ближайших нескольких лет, но стратегической перспективы.

Глобализация — процесс стремительного формирования единого общемирового финансово-информационного пространства на базе новых, преимущественно компьютерных технологий. В этом ее принципиальное отличие от интеграции, высшей стадией которой она является: интеграция шла и в ледниковый период, и в эпоху Великих географических открытий, и в начале XX века, когда интенсивность товарообмена между странами (но не обмена услугами, о чем обычно забывают) была сопоставима с нынешней.

Наибольшее впечатление производят глобальное телевидение, «финансовое цунами» спекулятивных капиталов, сметающее и воздвигающее национальные экономики, виртуальная реальность, интерактивность. Но внешние атрибуты не должны заслонять главного — влияния новых, информационных технологий на общественные отношения и, шире, на человечество. Именно этим влиянием паровая машина отличается от швейной, а компьютер от мобильного телефона.

Мир объединен качественно новыми компьютерными технологиями, которые породили новые информационные технологии, а те, в свою очередь, качественно изменили природу бизнеса.

Главное в глобализации — изменение предмета труда. Информационные технологии сделали наиболее прибыльным и потому массовым бизнесом преобразование живого человеческого сознания — как индивидуального, так и коллективного.

Строго говоря, само по себе это не новость. На некоммерческой основе технологии формирования сознания применяются в виде пропаганды большинством государств мира, в том числе и отнюдь не тоталитарными, и подавляющим большинством религий почти на всем протяжении их существования. Однако информационные технологии впервые удешевили и упростили технологии формирования сознания до такой степени, что они стали практически общедоступны и начали окупаться в кратко-, а не долгосрочном плане.

В результате изменением нашего сознания занимается не национальное и даже не порожденное конспирологически воспаленным воображением зловещее «мировое» правительство, а каждый фабрикант собачьих консервов. Тот, кто не делает это или делает это недостаточно эффективно, давно — самое позднее десять лет назад — вытеснен из бизнеса, в котором нечего делать без PR-технологий: в отличие от традиционного маркетинга, они приспосабливают не товар к предпочтениям людей, а, напротив, людей — к уже имеющемуся товару. В результате человечество все больше напоминает хирурга, делающего самому себе операцию на открытом мозге.

Превращение формирования сознания в наиболее выгодный бизнес — отнюдь не частный вопрос коммерции. Оно изменяет сам характер человеческого развития: если раньше человечество изменяло окружающий мир, то теперь — вероятно, из-за того, что антропогенная нагрузка на биосферу приблизилась к некоему критическому уровню, — оно перешло к изменению самого себя.

Технологии этого изменения, по аналогии с традиционными высокими технологиями, направленными на изменение окружающей среды — high-tech, получили название high-hume. Первоначально они использовались только для обозначения технологий формирования сознания, однако перспективы генной инженерии и некоторых других направлений современной науки позволяют включать в эту категорию все технологии непосредственного изменения человека.

Превращение в наиболее эффективный и потому повсеместно распространенный бизнес формирования сознания — это подлинная революция. Она кардинально повышает эффективность производства, качественно меняет международные взаимоотношения и мировую конкуренцию. Однако целиком ее последствия еще не осознаны, и нет уверенности, что они могут быть осознаны вообще, так как главным объектом преобразовательной деятельности человечества становится сам инструмент этого осознания — как коллективного, так и индивидуального. Естественно, даже начало столь грандиозного качественного перехода не могло обойтись без комплекса разноуровневых, но взаимоувязанных кризисов, наиболее значимыми из которых представляются сегодня кризисы управляющих систем, неразвитого мира, глобальных монополий и межцивилизационной конкуренции.

Современные системы управления сложились «в прошлой реальности», до повсеместного распространения технологий формирования сознания и не приспособлены к ним. В результате неизбежное в условиях глобализации использование этих технологий ввергает управляющие системы в подлинный кризис, внешним проявлением которого является увеличение числа и тяжести совершаемых ошибок, угроза утраты ими адекватности в масштабах всего развитого мира, что приведет к непредсказуемым, но печальным последствиям для человечества.

Первым фактором кризиса традиционных управляющих систем в условиях глобализации является самопрограммирование; убеждая кого-то в чем-то (а управление при помощи формирования сознания — прежде всего управление при помощи убеждения), вы неминуемо убеждаете в этом и себя — и неминуемо теряете объективность. Вопреки узбекской пословице, если вы сто раз искренне произнесете слово «халва», во рту у вас станет сладко.

С самопрограммированием связан второй фактор управленческого кризиса — стремление подменить преобразование реальности более простым преобразованием ее восприятия. В ограниченных масштабах и в краткосрочном плане такой подход весьма эффективен, что и обуславливает его широкое и быстрое распространение. Но, когда это «профессиональное заболевание пиарщиков» начинает доминировать, оно также ведет к разрушительной неадекватности управляющих систем. Классический пример, по некоторым оценкам, дает нам деятельность администрации президентов России с 1995 года и по наше время.

Третий фактор кризиса традиционных управляющих систем — эскалация безответственности, вызванная прежде всего спецификой современной управленческой деятельности: работая прежде всего с телевизионной «картинкой» и массовыми представлениями, а не реальностью, участник управляющей системы, как и она в целом, почти неминуемо теряет понимание того, что его работа влияет и на реальную жизнь реальных людей. Он просто забывает о них, что в сочетании с качественно большей эффективностью превращает его в прямую угрозу для общества.

«Спортсмены как дети, убьют — не заметят».

Однако безответственность не просто охватывает управляющие системы, но и все более широко распространяется в обществе.

Это вызвано тем, что максимальная эффективность технологий формирования сознания качественно повышает влиятельность тех, кто владеет ими, и тех, кто их применяет, делает их могущественными. При этом никакой «платы за могущество» не существует в принципе; человек, создавая и внедряя новые представления, формируя сознания других людей, чувствует себя творцом, близким к богу. Эйфория творчества вкупе с безответственностью обеспечивает ему невиданное удовлетворение от повседневной жизни. «Человек, формирующий чужое сознание, испытывает значительно больше положительных эмоций в единицу времени, чем любые другие люди (за исключением влюбленных)».

Естественно, почти абсолютная безответственность, колоссальное могущество и фантастическая радость от каждой минуты работы становится объектом подражания для остального общества, — членам которого, не имеющим доступа к технологиям формирования сознания, доступно лишь подражание безответственности представителей «информационной элиты».

Понятно, что это подрывает дееспособность всего общества: снижение ответственности при эрозии адекватности — поистине гремучая смесь!

Но это еще не все. Четвертым фактором кризиса традиционных управляющих систем в условиях глобализации является вырождение демократии. Причина не только и не столько в ослаблении и «размывании» государства, являющегося несущей конструкцией, опорой современных демократий. Главная проблема заключается в том, что для формирования сознания общества достаточно воздействовать на его элиту — относительно небольшую его часть, участвующую в принятии важных решений или являющуюся примером для подражания.

Длительные концентрированные усилия по формированию сознания изменяют сознание элиты, и оно начинает кардинально отличаться от сознания остального общества. В результате элита отрывается от общества и теряет эффективность. При этом исчезает сам смысл демократии, так как идеи и представления, рожденные в низах общества, уже не диффундируют наверх по капиллярным системам общества, а перестают воспринимаются элитой, и потенциал демократии съеживается до незначительных размеров самой элиты, жестко обособленной от общества.

Как быстро и с какими разрушительными последствиями происходит этот процесс, наглядно и весьма убедительно показывает пример России, в которой демократы уже к 1998 году, то есть за 7 лет своего господства оторвались от народа значительно сильнее, чем коммунисты — за 70 лет своего.

Ситуацию усугубляет то, что элита информатизированного общества, то есть общества, в котором технологии формирования сознания применяются широко, значительно уже элиты обычного. Это вызвано преимущественно технологическими причинами, в первую очередь одновременной небывалой мобильностью и концентрацией ресурсов. Классический пример представляет собой современный фондовый рынок. Изменение сознания буквально сотни его ключевых игроков способно изменить всю финансовую ситуацию в мире.

Таким образом, традиционные общественные управляющие системы в условиях глобализации в силу вполне объективных и не устранимых в обозримом будущем причин драматически снижают свою эффективность и все хуже справляются даже с рутинными, повседневными функциями, не говоря уже о необходимом решении все более острых качественно новых глобальных проблем.

Общей причиной нарастающих в самых различных сферах общественной жизни трудностей (в том числе рассмотренных выше кризисов) является несоответствие инерционных общественных структур, в том числе систем управления, резкому росту количества информации, обусловленному распространением качественно новых технологий.

Однажды человечество — по крайней мере, западная цивилизация — уже попадало в такую ситуацию.

Как это ни парадоксально звучит в наш информационный век, изобретение книгопечатания привело к подлинному «информационному взрыву» — резкому увеличению количества информации, повышению ее доступности и качественному росту числа людей, способных задумываться и в итоге задумывающихся на абстрактные темы.

Управляющие системы того времени, сформировавшиеся в «прошлой реальности», оказались не приспособленными к вызванной книгопечатанием «информационной революции» и не смогли справиться с порожденными ею проблемами. Результатом стала Реформация и серия чудовищных по своим последствиям религиозных войн. То, что из горнила последних и вышла современная западная цивилизация, представляется крайне слабым утешением на фоне их разрушительности, на порядок превосходившей для тогдашнего человечества разрушительность даже Второй мировой войны. Достаточно вспомнить, что в ходе Тридцатилетней войны население Германии сократилось вчетверо — с 16 до 4 млн. чел.

Сегодня, как и полтысячи лет назад, «информационный взрыв» превышает возможности управляющих систем, сложившихся в человечестве, и создает для него серьезные системные опасности.

Конечно, это ни в коем случае не означает, что человечество обречено вновь пройти через ужас, подобный религиозным войнам Средневековья. Более того: второй «кризис Гутенберга» в принципе не может быть копией первого просто потому, что история не повторяется или повторяется всякий раз по-новому.

Однако мы должны понимать, что многие из болезненных проблем сегодняшнего человечества являются проявлениями общего явления: неприспособленности управляющих систем к новому, уже второму информационному и коммуникативному скачку. Связанный с этим кризис носит всеобъемлющий, системный характер и требует не только осторожности и терпения, но и удесятерения усилий в поисках выхода, — просто потому, что цена возможной неудачи нам в общих чертах уже известна.

Угроза глобальной стабильности, связанная с кризисом управляющих систем, усугубляется тем, что в условиях глобализации разрыв между развитыми странами и остальным миром приобрел технологический характер и в сложившейся парадигме мирового развития стал непреодолимым.

Оформление технологического разрыва обусловлено четырьмя основными группами факторов.

Прежде всего, это обособление во всех странах групп людей, работающих с «информационными технологиями», в «информационное сообщество». Оно неизбежно ведет к постепенной концентрации этого сообщества (в силу материальных — в том числе потому, что интеллект, хотя и выживает, не воспроизводится в бедности и опасности, — и интеллектуальных факторов) в наиболее развитых странах.

Вторым фактором формирования технологического разрыва являются так называемые «метатехнологии», — кардинально новый тип технологий, само применение которых принципиально исключает возможность конкуренции с разработчиком. Это своего рода плата за допуск к более высокой эффективности.

Наиболее ранний пример «метатехнологии» — системы вооружения со скрытыми и неустранимыми системами «свой-чужой», что исключает их применение против страны-разработчика. Следует упомянуть также проект сетевого компьютера (рассредоточение его памяти в сети дает разработчику всю информацию пользователя) и современные технологии связи, позволяющие анализировать в он-лайновом режиме все телефонные сообщения Европы (вялотекущий скандал вокруг системы «Эшелон» вызван именно коммерческим использованием результатов этого анализа). Помимо «шпионских» технологий, «метатехнологиями» являются критически значимые технологии, нуждающиеся в постоянном обновлении со стороны разработчика, например, технологии формирования сознания (ведь сознание довольно быстро адаптируется к внешнему воздействию, и прекращение обновления механизмов этого воздействия может привести к потере управляемости).

Третья причина формирования технологического барьера заключается в изменении ключевых ресурсов развития под воздействием информационных технологий: это уже не пространство с жестко закрепленным на нем производством, а в первую очередь мобильные финансы и интеллект. Соответственно, эффективное освоение территории представляет собой уже не оздоровление и развитие находящегося на ней и неразрывно связанного с ней общества, но, напротив, обособление и изъятие его финансов и интеллекта (обычно в результате кризиса). Прогресс развитого общества идет за счет деградации «осваиваемого», причем масштабы деградации, как всегда при «развитии за счет разрушения», превосходят выигрыш развитого общества.

Так глобализация изменяет характер сотрудничества между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми (бывшее содержанием как основанной на политическом господстве «английской» модели колониализма, так и основанной на экономическом контроле «американской» модели неоколониализма) уступает место разрушительному освоению при помощи изъятия финансов и интеллекта. Именно осмысление реалий и последствий этого перехода породило понятие failed states (термин политкорректно переводится как «несостоявшиеся государства», хотя к реальному смыслу, в котором он применяется в практической аналитике, ближе грубое выражение «конченые страны»), безвозвратно утративших не только важнейшие — интеллектуальные — ресурсы развития, но и способность их производить.

Наконец, четвертой причиной возникновения технологического разрыва между развитыми странами и остальным миром является формирование глобальных монополий, ограничивающих, а то и полностью блокирующих передачу технологий, в том числе и при помощи института защиты интеллектуальной собственности, который во многом выродился в инструмент прикрытия и обоснования жесточайшего злоупотребления монопольным положением в глобальном масштабе.

В силу изложенного неразвитые страны не имеют ресурсов для успеха; историческая обреченность концепции «догоняющего» развития (в частности, после работ В.Иноземцева) не заслуживает даже обсуждения. Конкуренция из механизма воспитания и развития слабых обществ выродилась с началом глобализации в механизм их уничтожения.

Таким образом, пока глобальные СМИ обеспечивают широчайшее распространение по всему миру стандартов потребления развитых стран, вызванное той же самой глобализацией ужесточение конкуренции убеждает все более широкие массы людей в принципиальной недоступности распространяемых стандартов не только для них, но и для их детей и внуков.

Вызываемые этим отчаяние и безысходность порождают нарастающую глобальную напряженность. Международный Терроризм — лишь частное и далеко не самое опасное ее проявление, являющееся аспектом глобального протеста, высокоэффективным транснациональным бизнесом и, не в последнюю очередь, инструментом воздействия наиболее развитых стран на правительства менее развитых и на свои собственные общества.

Несмотря на изложенное, неблагополучие отнюдь не сконцентрировано в экономически слабых странах, терпящих поражение в глобальной конкуренции, но является общей проблемой человечества. Причина этого — вполне марксистское загнивание глобальных монополий, почти не поддающихся регулированию государствами и международной бюрократией (последние были бессильны даже перед лицом традиционных торгово-производственных транснациональных корпораций; сейчас же им противостоят во многом неформальные — и, соответственно, в принципе почти не поддающиеся даже обычному наблюдению — финансово-информационные группы).

Первый признак загнивания этих монополий заключается в том, что в 90-е годы XX века впервые после войны накопление богатства перестало, как показывают скрупулезные отчеты ООН, само по себе вести к прогрессу в решении основных гуманитарных проблем человечества (загрязнения окружающей среды, нехватки воды, неграмотности, болезней, бедности, дискриминации женщин, эксплуатации детей и т. д.). Это весьма убедительно свидетельствует об исчерпании традиционного механизма развития человечества и объективной необходимости смены самой его парадигмы.

Вторым проявлением загнивания глобальных монополий стал структурный кризис развитых экономик, а в силу их преобладания в мире — и всей мировой экономики (предвестием этого кризиса стал глобальных кризис развивающихся экономик в 1997–1999 годах, а началом — крах «новой экономики» США весной 2000 года). Высокая эффективность информационных технологий внезапно привела к классическому «кризису перепроизводства» их продукции в глобальном масштабе, который был усугублен наличием на пути расширения сбыта продукции информационных технологий, сразу двух барьеров: благосостояния и культуры.

Первый стандартен и общеизвестен: то, что растущая пропасть между развитыми странами и остальным миром приобрела технологический характер, ограничивает распространение новых технологий, которые оказываются слишком сложными, избыточно качественными и неприемлемо дорогими, и лишает развитые страны ресурсов для продолжения технологического прогресса на рыночной основе. Это осознается представителями развитых стран преимущественно в терминах «цифрового неравенства», которое ограничивает перспективы не только развивающихся, но и развитых стран.

Однако второй барьер, связанный с ориентацией информационных технологий на сознание человека, оказался совершенно неожиданным для большинства аналитиков. Принадлежность объекта воздействия к иной культуре снижает эффективность информационных технологий и ограничивает спрос на их продукцию; в результате культурный барьер, неощутимый для относительно примитивной в технологическом отношении продукции Ford, для изощренной продукции CNN оказывается непреодолимым.

В силу этого борьба за расширение рынков информационных технологий автоматически становится борьбой за вестернизацию традиционных обществ. Это вызывает крах слабых стран (даже в России с ее исключительно сильным пластом западной культуры попытки форсированной вестернизации привели лишь к национальной катастрофе, начавшейся в 1991 году, и финансово-идеологическому краху 1998 года), и обострение противостояния относительно сильных незападных обществ с Западом.

Сегодня это обострение используется развитыми странами (хочется верить, что в основном стихийно и неосознанно) для решения проблемы финансирования технологического прогресса. Ведь рост напряженности в мире, в том числе и в результате активизации международного терроризма, способствует росту военных расходов, являющихся не только инструментом стимулирования национальных экономик в рамках концепции «военного кейнсианства», но и наиболее эффективным механизмом стимулирования технологических рывков.

Однако такой метод стимулирования развитых экономик (в первую очередь наиболее развитой экономики современного мира — США) применим лишь в краткие промежутки времени и является тем самым лекарством, которое гарантированно страшнее болезни.

Самое страшное в нем то, что он разжигает конфликт даже не столько между развитыми и неразвитыми странами, сколько между странами, относящимися к различным цивилизациям, — а глобальная конкуренция сегодня является в первую очередь межцивилизационной.

Человеческие цивилизации — культурно-исторические общности, объединенные не только тесными экономическими связями, но и более глубокими факторами, связанными с близостью культур — схожими системами ценностей и мотиваций, мировоззрением, образом жизни и образом действий.

Социализм и капитализм конкурировали в рамках единой культурно-цивилизационной парадигмы, и силовое поле, создаваемое биполярным противостоянием, удерживало в ее рамках остальное человечество, оказывая на него мощное преобразующее влияние (в частности, оно весьма эффективно сдерживало проявления глобального монополизма). Исчезновение биполярной системы уничтожило это силовое поле, высвободив две качественно новых глобальных цивилизационных инициативы: исламскую и китайскую.

Мировая конкуренция стремительно приобретает характер конкуренции между цивилизациями — и кошмарный смысл этого обыденного факта еще только начинает осознаваться человечеством. Проще всего понять его по аналогии с межнациональными конфликтами, разжигание которых является преступлением особой тяжести в силу их иррациональности: их чрезвычайно сложно погасить, так как стороны существуют в разных системах ценностей и потому в принципе не могут договориться.

Участники конкуренции между цивилизациями разделены еще глубже, чем стороны традиционного межнационального конфликта. Они не только преследуют разные цели разными методами, но и, как правило, в принципе не в состоянии понять и принять ценности, цели и методы друг друга. Финансово-технологическая экспансия Запада, этническая — Китая и социально-религиозная — ислама не просто развертываются в разных плоскостях; они не принимают друг друга как глубоко чуждое явление, враждебное не в силу различного отношения к ключевому вопросу всякого общественного развития — вопросу о власти, но в силу самого образа жизни. Компромисс возможен только при изменении образа жизни, то есть уничтожения участника компромисса как цивилизации.

При этом взаимопонимание, в отличие от внутрицивилизационных конфликтов, не только не является универсальным ключом к достижению компромисса, но уничтожает саму его возможность, так как лишь выявляет несовместимость конфликтующих сторон.

Конкуренция между цивилизациями не просто осуществляется по отношению к каждому ее участнику методами, являющимися для него внесистемными и потому носящими болезненный и разрушительный характер; она беско— промиссна и нарастает даже при видимом равенстве сил и отсутствии шансов на чей-либо успех.

Она иррациональна — и потому опасна и разрушительна. Каждая из трех великих цивилизаций, проникая в другую, не обогащает, но, напротив, разъедает и подрывает ее (классические примеры — этнический раскол американского общества и имманентная шаткость прозападных режимов в исламских странах). Возможно, ислам уже в ближайшее десятилетие станет «ледоколом» Китая по отношению к Западу (при всех попытках использовать его в ровно противоположных целях) так же, как гитлеровская Германия и, в конечном счете, сталинский СССР стали «ледоколом» руз— вельтовских США по отношению к Европе.

Вместе с тем рассмотрение традиционного мирового «треугольника цивилизационных сил» (Запад — исламский мир — Китай) все менее достаточен. Мы присутствуем при еще более драматическом, чем столкновение западной и исламской цивилизаций, акте начала разделения Запада, — при начале уже не хозяйственного, но цивилизационного расхождения между Евросоюзом и США.

Уже сегодня оно не дает им создать единый фронт борьбы даже с такими самоочевидными угрозами, как международный терроризм и наркомафия. Классический пример дал Буш, подписавший после разгрома «Талибана» директиву, ограничивающую борьбу с посевами наркосодержащих культур в Афганистане. И это при том, что после победы США над талибами производство наркотиков в Афганистане выросло, по самым скромным оценкам, более чем в 100 раз!

Причина позиции США проста: для них важнее всего видимость стабильности в Афганистане, а проблемы Европы, получающей чудовищный удар наркотиков (трафик которых в том числе идет через Косово), вполне вероятно, воспринимаются руководством США в первую очередь через призму не борьбы с наркомафией и терроризмом, но глобальной конкуренции.

Цивилизационная конкуренция более, чем какая-либо иная, ведется за определение «повестки дня», то есть конкретной области противостояния и его принципов (обычно эти принципы соответствуют определенной области деятельности).

Сегодня в наиболее предпочтительном положении по-прежнему остаются США, чей комплекс целей — финансово-экономический, без отягощения какими-либо европейскими, гуманитарными ценностями, — остается наиболее универсальным. В отличие от идеологической, религиозной или тем более этнической экспансии финансовая экспансия сама по себе никого не отталкивает a priori, поэтому круг ее потенциальных сторонников и потенциальных проводников максимально широк, как и возможности выбирать лучший человеческий и организационный «материал».

В силу своего образа действий проводником финансовой экспансии объективно служит почти всякий участник рынка.

Он может зарабатывать на финансовых рынках деньги для террористов, но сам его образ действий объективно, помимо его воли превращает его в проводника интересов и ценностей США. Граница между сторонником и противником той или иной цивилизации (а не ее отдельных аспектов) пролегает по признанию того или иного образа жизни единственно правильным. Финансист принадлежит незападной цивилизации не тогда, когда он осуждает агрессии против Югославии или Ирака, но лишь если он готов отказаться от существования финансовых рынков и перейти к образу жизни представителя иной, незападной цивилизации.

Универсальность и комфортность западных ценностей особенно важны при анализе одной из ключевых компонент глобальной конкуренции — ориентации элит погруженных в нее стран.

Подобно тому, как государство является мозгом и руками общества, элита служит его центральной нервной системой, отбирающей побудительные импульсы, заглушая при этом одни и усиливая другие, концентрирующей их и передающей соответствующим группам социальных мышц.

Хотя в среднесрочном плане национальную конкурента — способность определяет эффективность управления, в долгосрочном плане на первое место выходят мотивация и воля общества, воплощаемые в его элите. А в силу того, что с началом глобализации конкуренция стала осуществляться в первую очередь в сфере формирования сознания, важнейшим фактором конкурентоспособности общества становится то, кто именно формирует сознание его элиты.

Если общество само формирует сознание своей элиты, оно сохраняет адекватность, то есть способность сознавать и преследовать свои цели.

Однако часто сознание элиты формируется извне. Это завуалированная форма внешнего управления. Так как дружба бывает между народами, а между странами наблюдается конкуренция, внешнее формирование сознания элиты всякого самостоятельно значимого общества осуществляется обычно его стратегическими конкурентами.

Понятно, что общество, сознание элиты которого формируется его стратегическими конкурентами, становится неадекватным. Цели его элиты соответствуют интересам его стратегических конкурентов, а для самого этого общества являются разрушительными.

Влияние на сознание элиты конкурирующего общества становится одним из важнейших инструментов, с одной стороны, ведущейся на уничтожение конкуренции, а с другой — установления тотального контроля глобальных монополий. Последние используют технологии формирования сознания часто эффективнее государств и превращают в исполнителей своей воли не только национальные элиты, но и международные организации, и глобальное общественное мнение.

Понятно, что элита, сознание которой сформировано стратегическими конкурентами ее страны, обречена на предательство национальных интересов.

Но даже формирование сознания элиты ее собственным обществом не гарантирует ее ориентации на национальные интересы. Ведь члены элиты располагают значительно большими возможностями, чем рядовые граждане их страны. Глобализация, которая предоставляет большие возможности сильным и большие несчастья слабым, разделяет относительно слабо развитые общества, принося благо их элитам и проблемы — рядовым гражданам. С личной точки зрения членам элиты естественно стремиться к либерализации, предоставляющей им новые возможности, но подрывающей конкурентоспособность их стран и несущей неисчислимые беды их народам.

Это естественное разделение усугубляет угрозу превращения национальной элиты в антинациональную силу.

Более того, в относительно слабо развитых обществах традиционная культура, усугубленная косностью бюрократии, способствует отторжению инициативных, энергичных людей, порождая в них естественное чувство обиды. А ведь именно такие люди и образуют элиту общества! В результате, отправившись «искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок», они воспринимают в качестве образца для подражания развитые страны и пытаются оздоровить свою Родину путем механического переноса на ее почву реалий и ценностей развитых стран. Подобное слепое культуртрегерство (особенно успешное) разрушает общество не только в случае его незрелости, неготовности к внедряемым в него ценностям, но и в случае цивилизационной чуждости для него указанных ценностей.

И даже оставшись в стране и добившись в ней успехов, войдя в элиту общества, инициативные люди не могут избавиться от чувства чужеродности. Это также провоцирует враждебность активных членов элиты к своему обществу, воспринимаемому как скопище несимпатичных, а то и опасных людей. Умный человек в России неправ просто потому, что он умный — и потому думает не так, как все и, соответственно, не может предвидеть, как будут поступать все. Такое отторжение элиты имеет богатейшую традицию в России, но весьма характерно и для многих других стран мира.

По мере распространения западных стандартов образования и переориентации части элиты и особенно молодежи неразвитых стран, особенно стран незападных цивилизаций, на западные ценности это противоречие распространяется все более широко.

Прозападная молодежь и прозападная часть элиты, стремясь к интеграции, к простым человеческим благам, утрачивают при этом собственные цивилизационные (не говоря уже о национальных) ценности, и в результате объективно и неосознанно, помимо своей воли начинают работать на систему ценностей своих стратегических конкурентов.

Именно с элиты и молодежи начинается размывание собственной системы ценностей, которое ведет к размыванию общества. Это деликатный аспект цивилизационной конкуренции, без которого нельзя понять широкое распространение отторжения собственных ценностей и враждебности к собственной стране.

Универсальный критерий патриотичности элиты прост: это форма ее активов. Как целое элита обречена действовать в интересах сохранения и приумножения именно собственных активов (материальных или нематериальных — влияния, статуса и репутации в значимых для нее системах, информации и так далее). Если они контролируются стратегическими конкурентами, элита начинает реализовывать интересы последних, превращаясь в коллективного предателя.

Как минимум это означает, что адекватная элита, ориентированная на собственные национальные и цивилизационные интересы, должна хранить значимую часть личных средств в национальной валюте, а не в валюте своих стратегических конкурентов. Отсюда, в частности, ясна обреченность исламского вызова, лидеры которого, в отличие от лидеров США, Евросоюза и Китая, хранят средства в валютах своих стратегических конкурентов и потому в принципе не в состоянии последовательно противодействовать последним.

Сегодняшняя России находится в глубочайшем кризисе. Национальная катастрофа, начавшаяся уничтожением Советского Союза, несмотря на все формальные и реальные достижения, не только не преодолена, но даже еще и не завершена: деградация страны и общества продолжается. Само понятие России не определено, лишенное самоидентификации население продолжает вымирать и не демонстрирует сколь-нибудь заметных признаков самоорганизации;

эффективность же государственного управления при этом последовательно снижается.

Освоение российских ресурсов как «мировым сообществом», так и самими российскими капиталами носит выраженный «трофейный» характер и просто не предусматривает последующего воспроизводства российской экономики. Политика развитых стран в отношении наследства СССР на территории России напоминает дележ шкуры оглушенного медведя, который велеречиво и вдумчиво рассуждает в ходе этого процесса о своей роли в мировой истории и организации своего конструктивного и взаимовыгодного взаимодействия с группами охотников и мародеров.

Казалось бы, в этих условиях всякое рассуждение о глобальной миссии и даже о просто существовании России в течение ближайших 15 лет должно рассматриваться в качестве проявления либо глубокой неадекватности, либо, в самом лучшем случае, маниакально-предвыборного психоза.

Однако вызванное этими вроде бы логичными соображениями пренебрежение Россией, характерное для российских либеральных фундаменталистов уже во второй половине 90-х годов, не встретило понимания у эффективных представителей ни одной из трех цивилизаций, развертывающих свою экспансию в современном человечестве.

Причиной этого является не инерция сознания, но сочетание очевидной слабости России с ее контролем за целой группой уникальных и критически важных в современных условиях ресурсов (территория для евроазиатского транзита, уникальные природные ресурсы Сибири и Дальнего Востока, навыки создания новых технологий), делающее ее ключевым объектом практически всех цивилизационных экспансий. И это, напомним, помимо тривиальной географической близости к очагам последних!

Таким образом, главная непосредственная проблема современного человечества — столкновение цивилизаций, которое из теоретических и философских построений Тойнби переросло в ключевой вопрос практической политики, — на ближайшие как минимум полтора десятилетия делает Россию важнейшим местом в мире. Ибо судьба человечества будет определяться в конкуренции цивилизаций, которая примет форму непосредственного прямого столкновения (причем всеобщего, «всех со всеми») именно на территории в коллективном сознании России, по вопросам, связанным с контролем за всеми тремя группами ее глобально значимых ресурсов.

Наша страна уже становится межцивилизационным «полем боя» — первыми признаками этого являются неуклюжие попытки лавирования между расходящимися европейскими и американскими, противостояние международному исламскому терроризму, наглядное столкновение интересов США и Китая по поводу восточносибирского нефтепровода.

И российское общество, каким бы слабым и разложившимся оно ни было, вновь становится одним из ключевых факторов развития человечества, ибо цивилизационное столкновение будет осуществляться не просто «на его территории», но внутри него самого. Возможно, оно даже станет его стуктурообразующим признаком.

Мы сможем влиять на развитие человечества не в силу своей мощи, как 15 лет назад, но, напротив, в силу своей слабости, так как полем решения глобальных проблем человечества станет наш дом, наша территория. Мы не просто окажемся «ближе всех» к месту, где будут решаться эти проблемы, но и будем знать его наилучшим образом.

Цена этого «могущества от слабости» — жизнь, ибо любая, даже тактическая ошибка может стать смертельной. В операциональном плане перед российским обществом стоит задача гармонизации интересов и балансирования усилий различных цивилизаций, осуществляющих экспансию на нашу территорию.

Таким образом, внутренняя российская политика в ближайшее время будет инструментом решения не просто международных, но глобальных проблем, — и мы опять окажемся в этом отношении зеркальным подобием США (с той существенной разницей, что они являются преимущественно субъектом, а мы — преимущественно объектом глобальной политики).

В силу этого миссия России ни при каких обстоятельствах не может являться внешней; вектор развития нашего общества направлен вовнутрь, а не наружу. Единственная оформленная идея, связанная с поиском места нашего общества в развитии человечества— «либеральный империализм» — сводилась к попытке превращения России в «региональную державу» на основе реализации на территории СНГ (и ни в коем случае не Прибалтики!) глубоко чуждых как ей, так и ее соседям американских интересов и именно потому была отброшена. Она была изначально обречена на неудачу не только в силу противоположности интересов России и США по целому ряду вопросов, не только в силу неизбежного столкновения на том же пространстве с конкурирующими европейскими интересами, но и из-за элементарной слабости России. Пора изжить «ракетноквасной патриотизм» как частный случай шизофрении и осознать наконец, что у нашего общества просто нет и до решения его внутренних проблем гарантированно не будет реальных ресурсов для осуществления сколь-нибудь значимой политики, направленной вовне.

Миссия России на современном этапе ее развития связана не с внешней экспансией, для которой нет необходимых ресурсов (прежде всего организационных), но в первую очередь с внутренним упорядочиванием и модернизацией.

В силу разрушения технологического базиса России его модернизация создает возможность качественного рывка на основе широкого распространения класса так называемых «закрывающих» технологий, названных так потому, что емкость открываемых ими новых рынков в краткосрочной перспективе существенно ниже емкости рынков, «закрываемых» в результате вызываемого ими повышения производительности труда. Их использование сделает ненужными огромное количество широко распространенных производств и, соответственно, лишит работы занятых на них. Классические примеры «закрывающих» технологий — лазерное упрочение рельсов, способное привести к трехкратному уменьшению потребности в них и к соответственному сокращению их выпуска, а также «нефтяной реактор», позволяющий перерабатывать нефть в бензин без строительства колоссальных дорогостоящих установок и драматически снижающий стоимость последнего.

Пока «закрывающие» технологии в основном сконцентрированы в пределах бывших специальных исследований, проводившихся в СССР. В развитых странах аналогичные разработки частью не велись в принципе (как из-за своей опасности для рынка, так и потому, что рыночная экономика экономней социалистической и не позволяла работать «в стол», разрабатывая конструкции, не способные найти быстрого применения), частью надежно блокировались навсегда при помощи патентных механизмов. (Собственно, и разрушение СССР можно рассматривать как коллективное захоронение всех этих представляющих смертельную опасность для развитого мира технологий — своего рода «оружия массового уничтожения» — в одном гигантском могильнике).

Массовое распространение «закрывающих» технологий не просто разрушит глобальный монополизм, решив проблему его загнивания, но и вызовет резкое сжатие всей индустрии, что приведет к катастрофическим последствиям для большинства стран.

Россия как владелец и, потенциально, основной продавец «закрывающих» технологий, может получить от их распространения наибольший выигрыш, причем не столько деньги, сколько колоссальный политический ресурс. Он связан с принятием решения о том, какие технологии из «ящика Пандоры» и в каких объемах выпускать в мир — и, соответственно, в каких отраслях развитых стран и в каких объемах сворачивать производство. Россия выиграет и как страна, в которой в результате катастрофических реформ объемы производства упали ниже уровня минимального самообеспечения: в этих условиях кардинальный рост производительности приведет не к перепроизводству, а всего лишь к импортозамещению на российском рынке.

Россия является единственной страной мира, для которой все глобальные кризисы являются и внутриполитическими и которая обладает при этом потенциалом, способным оказаться достаточным для отработки моделей и алгоритмов решения этих проблем на уровне внутренней политики.

Мы находимся сегодня в блаженном положении домохозяйки, которая, подметая пол и выметая дохлых тараканов из-под плиты, не просто наводит минимально необходимую чистоту, но и гармонизирует Вселенную.

Российское государство должно со всей решительностью отказаться от химеры ответственности перед кем бы то ни было, кроме своих собственных граждан, — и, проникнувшись этой ответственностью, подчинить их интересам все свои действия, в том числе в области внешней политики.

Необходимо в полной мере использовать современный благоприятный период: с одной стороны, колоссальные запасы свободных денег, с другой — замешательство США, вызванное как внешними, так и внутренними проблемами, бюрократический ступор Евросоюза и обострение цивилизационной конкуренции.

Пассивные и слабые государства, не использующие в полной мере возможности коллективного интеллекта, обречены в этой ситуации на утрату своих позиций. Однако активная политика, опирающаяся на четкий анализ и сопряженная с демонстрацией своей силы, способна кардинально увеличить влияние России и тем самым создать необходимые предпосылки для качественного улучшения ее экономического положения.

Мы должны решительно и настойчиво изменять реальность в свою пользу, а не быть ее заложниками.

Стратегической целью России, обеспечивающей максимизацию ее экономического и политического влияния, должен стать перевод оплаты российского экспорта (как минимум российского сырья и продукции первого передела) на российские рубли. Эта мера обеспечит устойчивый глобальный спрос на них и тем самым создаст прочный экономический фундамент для реального, а не формального (и потому временного и разрушительного для национальной экономики) превращения рубля в полностью конвертируемую валюту. Ее полномасштабная реализация в стратегической перспективе позволит российскому рублю бороться за превращение в мировую резервную валюту,[2] а России — в «срединное царство» человеческой цивилизации и ключевого участника глобальной конкуренции.

Для этого России придется приложить значительные усилия для обеспечения надежной обороноспособности в широком смысле слова, включая защиту от «хирургических» операций по устранению неудобных лидеров и массированной психологической войны. Причина этого проста: неизбежные при достижении ею стратегического успеха потери наиболее экономически развитых сегодня стран (в том числе и коммерческие потери) могут с легкостью толкнуть их на попытки прямого решения «российской проблемы».

Однако прежде всего нам предстоит весьма существенно изменить самих себя, превратив свой образ жизни не только в наиболее эффективный, но и в наиболее привлекательный и одновременно общедоступный из существующих в современном мире.

^{Столбцы — региональные направления внешней политики России по мере убывания их значимости.}

^{Строки — содержательные направления внешней политики России по мере убывания их значимости.}

^{«+» — значимые для российской внешней политики направления}

^{«!» — приоритетные для российской внешней политики направления.}

Российская внешняя политика является одним из важнейших инструментов внутренней политики. Объективно обусловленная цель внешней политики — обеспечение максимально благоприятных условий и создание дополнительных ресурсов для собственного, внутреннего развития страны, на данном этапе — ее модернизации.

Определение характера, конкретных задач и этапов модернизации не входит в задачи данного доклада. Пока общество не выработало консенсуса по этому вопросу, внешняя политика может существовать лишь в виде наиболее общих основных принципов и направлений.

1. Внешняя политика должна максимизировать выгоды для всего российского общества в целом. При противоречии между краткосрочными и долгосрочными интересами в современных условиях наличия существенного «запаса прочности» приоритет принадлежит долгосрочным интересам. Следует со всей решимостью отказаться от вызванного отсутствием целей «ситуационного реагирования» и подчинения внешней политики страны частным интересам отдельных коммерческо-бюрократических групп, а то и лиц.

2. Разумный эгоизм. Пока Россия остается относительно слабой, не доминирующей в глобальном масштабе страной, она должна исходить исключительно из своих собственных интересов. Несмотря на безусловное наличие общечеловеческих ценностей, гуманитарных принципов и сочувствия к другим странам и народам Россия должна исходить из абсолютного примата национальных интересов, сознавая, что в современном мире сочувствия и жалости заслуживает прежде всего ее собственный народ, а российское государство несет ответственность исключительно перед ним, но ни в коем случае не перед другими народами.

Россия должна осознать свою слабость и отказаться от попыток урегулирования глобальных процессов: у нас нет для этого ресурсов и (по крайней мере, в ближайшие годы не будет) понимания, в результате чего в претензии на роль участника решения глобальных проблем мы будем обречены таскать для других каштаны из огня.

Россия должна сосредоточиться на решении собственных проблем и рассматривать внешнюю политику преимущественно как инструмент решения этих проблем. Ради сбережения ресурсов следует самоустраняться от действий, которые не приносят нам конкретной выгоды и находятся за пределами наших интересов.

Следует отказаться от выполнения невыгодных обязательств во всех случаях, когда это возможно (например, в силу коррупционного характера заключения соответствующих договоров).

Должен быть установлен абсолютный приоритет национальных законов перед международными, означающий закрепление естественного доминирования интересов России над интересами ее стратегических конкурентов. Этот принцип, являющийся необходимым условием обеспечения национального суверенитета, де-юре действует в США и дефакто — в Евросоюзе (неявно, так как общеевропейское законодательство формально является международным).

3. Конструктивный реваншизм. На протяжении последних 18 лет наша страна последовательно отказывалась от своего влияния в мире, подрывая тем самым ресурсную базу своего развития. Любое стремление к модернизации объективно требует расширения сферы российского влияния. В частности, российский рынок даже при условии разумного протекционизма неприемлемо узок для целого ряда российских же производств. Без выхода на внешние рынки целые отрасли — например, гражданское авиастроение и производство оборудования для атомных электростанций — не смогут существовать. А устойчивый контроль за внешними рынками высокотехнологичных товаров требует политического влияния на соответствующие общества.

Важнейшими направлениями экспансии России должны стать создание в каждой из значимых для нас стран разветвленной инфраструктуры политического влияния и, при возможности, прямой контроль российского бизнеса за хозяйственной инфраструктурой значимых для нас стран и наиболее важными для них отраслями их экономик.

4. Балансирование интересов. Будучи слабым субъектом глобальной конкуренции, Россия не может сегодня противостоять ни одной из развертывающихся в мировом масштабе экспансий — финансово-экономической Запада, идейно-религиозной ислама и этнической Китая. Потому Россия должна поддерживать такое равновесие между ними, при котором эти экспансии будут двигателями ее развития, а сама она не будет зависеть ни от одного из их источников или, в крайнем случае, будет зависеть от них одинаково.

Более важной целью является сохранение максимальной степени свободы, так как попадание России в преобладающую зависимость от одного из источников экспансий нарушит глобальное равновесие и создаст предпосылки для поглощения им России.

Основными принципами стратегии России должны стать:

• уравновешивание экспансий, то есть организация объединения двух слабейших источников экспансии для сдерживания сильнейшего с последующей организацией посредничества между ними;

• сдерживание экспансий, то есть объединение усилий объектов экспансий, особенно доминирующей экспансии, для их самозащиты, с последующим многоуровневым посредничеством между ними и источниками экспансий.

Поскольку главной экспансией сегодня продолжает оставаться американская, Россия должна не мешать США истощать самих себя, но, напротив, всячески затягивать их в непосильную для них сегодня роль «глобального полицейского». Максимально жестко сталкивая их с Китаем и исламским миром, Россия сама должна выскальзывать из любых форм прямого (а лучше — и непрямого) противостояния.

5. В рамках и по мере выполнения первых четырех принципов российская внешняя политика должна обеспечивать добрососедство, позволяющее минимизировать усилия по достижению целей внешней политики, в частности, снижать расходы на оборону и тем самым высвобождать ресурсы для экономического и социального развития.

6. Разнообразие: внешняя политика должна учитывать разнообразие современного мира и согласованно применять разнообразные специальные инструменты взаимодействия с самыми разными реальными субъектами глобальной политики.

Россия должна настойчиво, последовательно и повсеместно разъяснять свою позицию и законность своих интересов, чтобы стать понятной развитым странам, в первую очередь Западу и Китаю, и нейтрализовать тем самым опасные для нее страхи, вызванные представлениями о ее непредсказуемости.

В то же время следует с беспощадной ясностью осознавать, что агрессия НАТО против Югославии 1999 года и последующие военно-террористические операции (11 сентября 2001 года, временная «покупка» Афганистана у талибов, хаотизировавшее Ирак свержение С.Хусейна) свидетельствуют о резкой утрате значения международного права. Оно еще применяется в частных спорах, однако при решении вопросов внешней политики доминирует прямое и грубое право силы, причем дипломатия низведена до роли простого оформителя результата применения или угрозы применения силы.

Соответственно, внешняя политика должна быть направлена на изменение соотношения баланса сил России и ее конкурентов по значимым для России внешним проблемам.

Ограниченность российских ресурсов должна компенсироваться при этом их концентрацией на ключевых для России вопросах (которых для нее будет существенно меньше, чем для стран, пытающихся играть глобальную роль), а также разнообразием используемых инструментов и способов их применения.

Следует в полной мере осознать выдающийся урок Ирана, который весной-летом 2006 года смог так «размыть» административно-политические и интеллектуальные ресурсы США между целым рядом локальных кризисов и проблем, что у США не хватило для нападения для него именно управленческих возможностей. Традиционная дипломатия играла в этом важную, но вспомогательную роль, затягивая время и отвлекая силы американского государства на решение второстепенных проблем и разработку призрачных либо второстепенных возможностей.

Поэтому, помимо взаимодействия с руководством иных государств и межгосударственных организаций в рамках традиционной дипломатии, следует создавать и использовать следующие основные инструменты внешней политики:

• использование ресурсов международных организаций и благотворительных фондов для замещения российских ресурсов при решении российских проблем;

• стимулирование экспансии российского бизнеса как средства укрепления российской экономики и расширения влияния России;

• формирование за пределами России национальных и транснациональных политико-коммерческих лобби, зарабатывающих на выгодном для России сотрудничестве с ней, ассоциирующих себя с этим сотрудничеством, заинтересованных в нем и поэтому ориентированных на поддержку России (инвестиции в политиков выгоднее инвестиций в нефтяные поля, потому что политикам никогда не придумают альтернативы);

• создание пророссийского экспертного сообщества как инструмента влияния России;

• создание сетей постоянной коммуникации с ключевыми зарубежными экспертами, влияющими на формирование национальных позиций и позиций глобальных корпораций как для взаимного информирования и предварительного обсуждения тех или иных действий, так и для влияния через них;

• систематическое и массовое обучение молодых представителей зарубежных элит и налаживание теснейших связей с перспективной политической молодежью;

• формирование российских (в основном русских, как не возникающих самостоятельно) диаспор за рубежом и сотрудничество с имеющимися;

• формирование инфраструктуры внутреннего воздействия на страны, представляющие наибольший интерес для России по наиболее важным для нее вопросам, в том числе и не являющейся сторонниками России и не ассоциирующей себя с ней;

• формирование общественного мнения и, главное, инструментов его создания — как глобального, так и регионального, так и общего, так и доминирующего среди каких-либо страт общества (наиболее важны управленческая, медиа- и бизнес- элиты, а также ключевые этноконфессиональные группы), касающихся как России в целом, так и конкретных важных для нее вопросов;

• контроль за поведением российской элиты (не более 100 тыс. чел.) за границей;[4]

• формирование (в первую очередь средствами искусства и культуры) и продвижение за рубежом позитивного российского образа жизни (при этом данный образ должен дифференцироваться в соответствии с потребностями конкретных целевых аудиторий);

• выработка новой доктрины обороноспособности, исходящей из новых реалий, а не из благих пожеланий, и обеспечение обороноспособности, включая: сохранение стратегических ядерных сил как действенного инструмента сдерживания с учетом технологического прогресса, обеспечение способности армии вести два интенсивных локальных конфликта (в том числе с сетевыми структурами) одновременно в течение не менее года, надежная защита границ России к востоку от Урала, в том числе подавляющим преимуществом в огневой мощи;

• специальные структуры.

Понятно, что указанные инструменты должны для наибольшей эффективности применяться комплексно.

Они частично обеспечивают подготовку решений традиционной дипломатии, формируя их возможные рамки, однако чем дальше, тем больше будут становиться самостоятельным средством достижения целей внешней политики.

Во внешней политике, как и в остальных сферах жизни общества, нетерпима ситуация, при которой принятие всех важных решений целиком и полностью сосредоточено в руках одного человека: практика показывает, что, какими бы ни были его достоинства, он просто технологически не может подменить собой государство.

Существующие в настоящее время скомканные и разрозненные институты формирования и реализации внешней политики России должны быть расправлены в рациональную политико-управленческую схему.

Функции стратегического анализа и планирования, в том числе в области внешней политики, разумно, как это предполагалось на заре нынешнего президентства, сконцентрировать в Совете безопасности, работающем под руководством президента.

В подготовке его решений наряду с представителями профильных ведомств и объединений российского бизнеса должно принимать активное участие развитое, разнообразное, структурированное (в том числе для сопоставления разных позиций и подходов), патриотическое и при этом компетентное, находящееся в постоянном контакте со своими зарубежными аналогами экспертное сообщество.

Министерство иностранных дел, оставаясь исполнительным органом, должно вернуть себе аналитические функции и, используя негосударственных экспертов, представителей заинтересованных ведомств и российского бизнеса, стать центром тактического анализа и планирования точно так же, как Совбез должен стать центром стратегического анализа и планирования.

Внешнеполитический блок администрации президента должен сконцентрироваться на техническом и информационном обеспечении деятельности президента и участвовать в работе Совбеза и МИДа только в этом качестве. Он не должен выполнять содержательных функций, так как это неминуемо приведет к подмене им Совбеза и дезорганизации его работы.

Эти технические по своей сути изменения будут иметь смысл лишь в случае обеспечения ими принципиального изменения сути внешней политики России. В настоящее время наблюдается ее тотальная «приватизация» различными группами влияния (как коммерческими — от «Газпрома» до компаний мобильной связи, так и интеллектуальными — от проамериканских до прокитайских группировок). В результате единственной структурой, чьи интересы не отражаются во внешней политике, является само государство (а значит, и общество). Жизненно необходим скорейший переход к «национализации» внешней политики — решительной и повсеместной постановки ее на службу обществу в лице государства.

Право «вето» в Совете Безопасности ООН унаследовано Россией у Советского Союза и не соответствует ее нынешнему состоянию. Поэтому Россия должна жестко противодействовать всем попыткам коренного реформирования ООН, так как они неминуемо приведут к ослаблению ее положения. В случае неизбежности такого реформирования она должна исходить из необходимости обеспечения глобальность баланса сил (то есть, например, препятствовать превращению в постоянных членов Совета Безопасности Германии и Японии как развитых стран, объективно представляющих интересы Запада, и содействовать обретению этого статуса Индией как незападной страной, при этом вдобавок заинтересованной в сдерживании экспансии как Китая, так и ислама).

Однако наиболее значительной формальной трансформацией в области международной безопасности представляется вероятный переход НАТО от регионального расширения к глобализации, при которой она присвоит себе право произвольного военного вмешательства в любой части света вне зависимости от позиции ООН. Вехой на этом пути станет включение в НАТО Японии (после расширения ее сил самообороны до полноценной армии, обладающей наступательными видами вооружений).

Россия не может остановить расширение НАТО (заминки с Украиной и Грузией носят технический характер), однако должна внятно и однозначно трактовать это как недружественный шаг (подчеркивая развертывание в новых странах НАТО наступательных вооружений, направленных против России, и размещение в Польше элементов ПРО) и ограничивать выгоды новых членов НАТО от сотрудничества с собой. Принимая необходимые меры по укреплению обороноспособности, следует содействовать напряжению между новыми членами НАТО и их традиционными региональными оппонентами, разъяснению обществам новых членов НАТО различия между их интересами и интересами их элит, а обществам старых членов НАТО — того, что необузданное расширение организации будет оплачиваться из их кармана. Экспансия НАТО должна ненавязчиво поощряться Россией таким образом, чтобы эта организация была дезорганизована и обессилена внутренними противоречиями.

Попытки США играть роль «хозяина мира», особенно ярко проявившиеся в требовании согласовывать с ними любой космический запуск (и в присвоении права уничтожать чужие спутники по своему произволу), должны нейтрализовываться совместными действиями широкого и различного для каждой попытки круга стран. Россия может играть в этом кругу роль организатора, но никогда — главного действующего лица.

Россия должна зорко следить за Китаем, чтобы не допустить военного выплеска его энергии ни на Тайвань, ни на собственные территории; непосредственным инструментом данного сдерживания должны выступать США или НАТО. Помимо подрыва глобальной стабильности, такой выплеск снизит энергетику китайского общества (как снизило ее провальное нападение на Вьетнам в 1979 году) и облегчит ему процесс выравнивания накопившихся внутренних диспропорций, а значит, укрепит его глобальную конкурентоспособность.

Вместе с тем главные угрозы международной безопасности носят объективный характер.

Прежде всего, созданный Западом после уничтожения им Советского Союза мировой порядок не дает возможности развиваться и даже нормально существовать двум третям человечества, ставя их в невыносимые условия. «Международный терроризм» и массовая миграция, размывающая идентичность развитых обществ, — формы стихийного ответа на это нетерпимое положение.

Заслуживает внимания позиция отдельных американских политологов, рассматривающих гражданское общество как основную силу, сдерживанием государства обеспечивающую стабильность общества, и исходящих из того, что в глобализированном мире страны и группы стран занимают роль основных структурных элементов общества: есть страны-банкиры, страны-пролетарии, страны-менеджеры и так далее. Они рассматривают «международный терроризм» как стихийное, еще не полностью развившееся и проявившееся и в силу этого неизбежно уродливое проявление нарождающегося глобального гражданского общества. Как и в случае традиционного, не над- а внутринационального общественного устройства, это глобальное гражданское общество объективно призвано сдерживать глобальное государство, в роли которого выступают США как персонификация коллективного Запада.

Однако, даже если это утешительное представление соответствует действительности, ждать вызревания глобального гражданского общества из разнообразных агрессивных сетевых структур — значит подвергать себя слишком большому риску. Россия должна сделать все (от формирования своего имиджа до прямых контактов), чтобы не стать объектом «приложения сил» «международного терроризма», в том числе и в качестве «слабого звена» в цепи сателлитов Запада.

Вторую системную угрозу международной безопасности создают глобальные сети. Первоначально формируемые государствами в качестве их «продолжений», они «отвязываются», отделяются, освобождаются от них и начинают реализовывать собственные цели. При этом мы видим, как, действуя через структуры тех или иных государств, даже очень сильных, они иногда реализуют цели, прямо противоположные интересам этих государств, манипулируя в своих интересах связанными с ними значительными фрагментами государственных аппаратов. Эмансипируясь от государств, они освобождаются от контроля соответствующих обществ и от ответственности перед ними; с другой стороны, они лишаются возможности использовать мощный аналитический потенциал государств, что резко снижает уровень их совокупного «интеллекта». В результате современные глобальные сети становятся разрушительными факторами современного мира.

Россия не может и потому не должна противодействовать этим двум основным угрозам международной безопасности напрямую, однако должна жестко обозначить зону своей ответственности (как минимум, СНГ), в пределах которой будет противодействовать процессам дестабилизации со всей решимостью и всеми средствами, как если бы они были направлены непосредственно против нее.

В то же время она должна сознавать основные объективно обусловленные направления противодействия этим угрозам и, не перенапрягаясь и не создавая угрозы своим интересам, тем не менее неуклонно поддерживать движение по ним.

Это укрепление государственности в ее традиционном понимании, восстановление и реабилитация в глобальном сознании понятия «суверенитет» и особенно «суверенитет народа», понимаемого как «население той или иной страны, объединенное общей культурой», восстановление международного права в том виде, в котором оно существовало до 1999 года. Это возврат к национально ориентированной системе ценностей от глобальной системы ценностей, которая, если и возможна в принципе (так как обычно она подменяется системой ценностей США или же Евросоюза), то, во всяком случае, саморазрушается.

Развитым странам, столетиями считавшими себя светочем цивилизации, придется осознать, что они слишком далеко и слишком корыстным образом забежали вперед в деле объединения мира и теперь ради его спасения обязаны сделать шаг назад.

Необходим установленный в явной и открытой форме приоритет коллективной безопасности над демократией и правами человека в западном понимании этих терминов, отказ от крестового похода за демократизацию и признание за каждым обществом права жить по своим собственным законам и обычаям. Пора признать, что источником законной власти в каждом обществе является его народ со всеми его предрассудками и недостатками, а отнюдь не меняющаяся раз в несколько лет администрация США. Тем более не является источником легитимной власти в формально независимых государствах и «агрессивно-послушное», как говорили про большинство последнего советского Съезда народных депутатов, «моральное большинство» западного мира, конституированное (да еще во многом и в коммерческих целях) CNN и еще несколькими глобальными средствами массовой информации.

Потребность в этой консервативной, традиционалистской контрреволюции очевидна, но сама ее возможность остается совершенно не ясной. Она слишком явно противоречит сегодняшним интересам наиболее влиятельных и эффективных субъектов глобальной политики и представляет собой возврат в уже известное и лишь поэтому кажущееся относительно безопасным и благополучным прошлое. «Обеспечение глобальной безопасности» — лишь шаг назад, сама возможность которого даже с чисто методологической точки зрения представляется сомнительной.

Отрицаемый всем развитием человечества последних лет саморазрушительный путь принудительной глобализации и насильственной демократизации не является только придуманной кем-то и когда-то «голой идеей». Человечество идет по этому пути не потому, что кто-то обманул и обольстил его, но потому, что этот путь в наибольшей степени соответствует текущим потребностям и особенностям его наиболее влиятельных членов.

Поэтому системное обеспечение международной безопасности, как бы и когда бы оно ни началось, неизбежно перерастет в коренное изменение всего сложившегося мирового порядка. Россия должна, зорко наблюдая за глобальным развитием, уловить начало этого процесса и своевременно возглавить его, в максимально возможной степени приспособив новый мировой порядок к своим потребностям и получив в результате наибольшие дивиденды.

В условиях фактической отмены США международного права именно наличие ядерного оружия, при всех сопутствующих рисках, является единственной прочной и формальной гарантией защиты страны от уничтожающего военного удара со стороны США и его союзников, а также надежным аргументом в международных переговорах. В результате распространение ядерного оружия приобретает неконтролируемый характер: вслед за Израилем, Пакистаном и Индией, а затем Северной Кореей его, вероятно, получит Иран — причем сразу в значительных масштабах.

Выходом является создание новой системы коллективной безопасности, предоставляющей государствам альтернативные, более традиционные, в основном дипломатические методы обеспечения своей безопасности и суверенитета. Оно потребует отказа США от политики одностороннего применения силы; вербальное убеждение США в непосильности для них этой политики — объективная миссия России (в невербальной форме это убеждение будут успешно осуществлять исламский мир и Китай).

Главной технологической задачей является посредничество между США и Ираном без взятия на себя каких-либо обязательств по отношению к любому из них для формирования взаимного стремления к мирному сосуществованию. На первом этапе такое посредничество будет болезненно воспринято США, считающими предательство национальных интересов нормой российской внешней политики, однако они уже осознают проблему поддержания мировой стабильности и приближаются к пониманию невозможности индивидуального решения этой проблемы (в случае проигрыша промежуточных выборов в 2006 году республиканцы ради сохранения власти сосредоточатся на внутренней политике, отказавшись от глобальных целей).

Ключевой проблемой, на которую следует обращать внимание мирового сообщества и в первую очередь США и к которой следует привлекать их ресурсы (не жертвуя, однако, своими, ибо это не наша проблема), является сохранение у власти в Пакистане светского режима Мушаррафа.

После возврата основной части Афганистана под контроль талибов в условиях радикализации ислама падение режима Мушаррафа представляется вполне вероятным. Поскольку патриотизм националистически настроенных военных (и рост радикальных исламских настроений в военном руководстве Пакистана) делает вывоз ядерного оружия Пакистана маловероятным, падение режима Мушаррафа означает не только создание объединенного государства Талибан, но и получение им ядерного оружия.

В силу религиозного фундаментализма талибов это создаст угрозу применения ядерного оружия (в том числе и в междоусобной борьбе внутри самого объединенного государства или на его окраинах). Кроме того, талибы станут полноправным участником международной политики, придав исламскому фундаментализму государственную субъектность и за счет этого резко повысив его силы и эффективность.

В преддверии этого и с учетом угрозы российским интересам в Средней Азии, на Северном Кавказе и в Поволжье, которую несет радикальный ислам, России следует активизировать контакты с исламским миром, в том числе Талибаном, однако главной задачей представляется мотивация Запада для сохранения (буквально «любой ценой») режима Мушаррафа со всеми его недостатками.

Российское государство обязано всемерно стимулировать внешнюю экспансию российского бизнеса не только как инструмент открытия перспектив и пробуждения инициативы в обществе, но и как инструмент его внутренней гармонизации. Ведь гармонизация интересов населения, стремящегося к справедливости (то есть к равномерному распределению ресурсов), и бизнеса, стремящегося к эффективности (то есть, наоборот, к неравномерному их распределению), достигается государством за счет территориального разделения приоритетов. Внутри общества государство должно поддерживать в первую очередь население, так как внутренне нестабильное, расколотое из-за слишком неравномерного распределения общество не может быть конкурентоспособным в средне- и особенно долгосрочном плане. За согласие с этим (например, в форме приятия антимонопольного регулирования) национальный бизнес получает безусловную поддержку государства во внешнем мире, в котором оно должно реализовывать интересы бизнеса как более активного и творческого элемента общества, всячески поддерживая и частично направляя его экспансию.

Национальный бизнес должен удерживаться государством в положении его старшего партнера в исключительно коммерческих вопросах и его младшего партнера — во всех остальных.

Существенной причиной стимулирования экспансии российского капитала является и узость российского внутреннего рынка, недостаточного даже для простого сохранения (не говоря уже о развитии) некоторых ключевых высокотехнологичных отраслей, необходимых для поддержания конкурентоспособности страны. Например, гражданское авиастроение, даже с учетом увеличения российской потребности в самолетах в случае развития конкуренции и снижения цены билетов до уровня дискаунтерских, сможет существовать в России лишь при условии возврата себе существенной части внешних рынков.

Государство должно уделять особое внимание стимулированию экспансии именно высокотехнологичного бизнеса, так как рубль прибыли, заработанный высокотехнологичным производством, оказывает на общество значительно более позитивное воздействие, не только повышая его конкурентоспособность, но и окультуривая его, чем 10 рублей, заработанных технологически примитивным производством. Качество человеческого облика, как и человека, определяется не столько величиной, сколько способом его заработка.

Общее правило заключается в том, что максимальный объем добавленной стоимости должен производиться в России и российским капиталом. Если производство в России невыгодно с точки зрения кумулятивного эффекта, оказываемого на все общество (а не бухгалтерской прибыли отдельной фирмы), оно должно осуществляться за пределами России, но тоже российским капиталом.

В силу чудовищных уступок нашим стратегическим конкурентам, сделанных в последние полтора десятилетия, внешняя экспансия российского бизнеса должна быть направлена не только вовне, но и внутрь, на вытеснение иностранных конкурентов с российских рынков и возвращение этих рынков себе.

Разумный протекционизм, его защита и обоснование явятся одним из ключевых элементов российской внешней политики. В частности, надо отменить неоправданные уступки, сделанные в ходе переговоров о присоединении к ВТО (включая график повышения внутренних цен на газ и передачу российского рынка мяса птицы под управление американских экспортеров), восстановить необходимые меры и механизмы защиты внутреннего рынка, искоренить коррупцию на таможне и поставить процесс присоединения к ВТО в зависимость от хода модернизации экономики и государства. Нужен запрет оплаты бюджетом неуникального импорта (это не противоречит правилам ВТО). Следует прекратить стимулирование непроизводительного (в отличие от экспансии) бегства капитала под видом либерализации валютного регулирования.

В то же время ограничение доступа иностранных конкурентов на внутренний рынок России должно осуществляться в основном неформализуемыми барьерами деловой и административной культуры, практики правоприменения и документооборота, чтобы не вызывать ответной реакции, а, напротив, сохранить возможность массового привлечения инвестиций и технологий (как в Китае, например). Конечно, это будет несправедливо в отношении иностранного бизнеса, но ограниченность ресурсов сама собой устанавливает и верхний предел максимально возможной справедливости.

Цель Всемирной торговой организации (ВТО), ради которой она, собственно говоря, и была создана, заключается в обеспечении максимально свободной конкуренции в международной торговле.

В условиях глобализации, и без того превращающей конкуренцию из средства стимулирования и оздоровления слабых в орудие их уничтожения, это стремление подрывает конкурентоспособность подавляющего большинства относительно слабых в экономическом отношении стран. Создание свободной конкуренции, то есть равных условий для наиболее и наименее развитых стран, объективно означает подавление последних в конкурентной борьбе. При этом в современных условиях они лишаются не просто возможных доходов, но и самой возможности развития.

С экономической точки зрения присоединяться к ВТО имеет смысл для того, чтобы прорваться на внешние рынки высокотехнологичной продукции (ее рынки регулируются наиболее жестко) гражданского назначения (торговлю оружием ВТО принципиально не регулирует). Понятно, что к сегодняшней и даже завтрашней России это просто не имеет отношения, — наши высокотехнологичные производства в той степени, в которой они существовали вне ВПК, были почти полностью «зачищены» в ходе либеральных реформ и практически не развивались в «семилетку Путина».

Несмотря на это, уже в 2001 году скорейшее присоединение к ВТО внезапно стало подлинной идеей-фикс либеральных фундаменталистов. Непосредственная причина этого заключалась в громком провале рассчитанной на 10 лет стратегии Грефа. Благодаря ее разработке в конце 1999 и начале 2000 года он стал известным человеком и даже министром, однако в силу крайней либеральности и прямой неграмотности программы правительство так и не приняло ее официально, ограничившись протокольным одобрением, и то с большим опозданием — лишь в августе 2000 года. По фразе, приписываемой по поводу этой стратегии первому путинскому премьер-министру Касьянову, «гора родила мышь — хорошо, что не таракана».

Потребность быстро «предъявить результаты» после провала толкала либеральных фундаменталистов во главе с Грефом на лихорадочные поиски сфер, которые можно было бы в сжатые сроки «отреформировать» без мгновенных негативных социальных последствий (в то время правящей бюрократии еще приходилось учитывать мнение населения). Отсутствие у реформаторов представлений о потребностях и закономерностях развития России лишь усугубляло их безответственность и безграмотность.

Присоединение к ВТО казалось им в то время одной из самых привлекательных целей по следующим основным причинам:

• имея весьма отдаленное представление о сути ВТО, они недооценивали сложность задач по присоединению к ней, считая ее очередным «международным договором о благих намерениях», переговоры по которой можно быстро и триумфально завершить;

• либеральные фундаменталисты рассматривали присоединение к ВТО как удачную возможность улучшить свою личную и групповую репутацию на Западе;

• в краткосрочном плане присоединение России к ВТО действительно не вызвало бы, в отличие от остальных либеральных реформ, социально-политического напряжения, так как переговорный процесс и первое время после присоединения не ухудшали бы положения граждан, а их возможности разобраться в сути дела были заведомо недостаточными;

• проведение переговоров предусматривало длительное пребывание в одном из самых фешенебельных городов мира — Женеве (а также ряде других, не менее фешенебельных городов), а также общение с близкими по идеологии международными чиновниками и чиновниками иных государств.

Аргументы в пользу форсированного «броска в ВТО» и по сей день носят в основном идеологический характер из-за не только общего уровня компетентности либеральных фундаменталистов, но и их кадровой политики. Так, ключевой фигурой переговоров был и остается М.Медведков (сначала заместитель министра экономического развития и торговли, а затем руководитель одного из ключевых департаментов министерства), до своего назначения руководивший неправительственной организацией, занятой как раз лоббированием присоединения России к ВТО.

Таким образом, речь изначально не шла об интересах России как таковых; либеральные фундаменталисты с самого начала воспринимали присоединение к ВТО как абсолютное, самоценное благо. Навязывая стране присоединение к ВТО в качестве категорического императива, они до сих пор ссылаются на все, что можно, вплоть до Политбюро ЦК КПСС, которое в 1979 году собралось вступать в предшественника ВТО — ГАТТ (о компетентности других решений Политбюро последних лет Брежнева — в частности, в том же 1979 году было принято решении о вступлении в Афганистан — реформаторы почему-то стыдливо умалчивают).

О восприятии реформаторами переговоров о присоединении России к ВТО в первую очередь с точки зрения саморекламы свидетельствует постоянное прямое указание на необходимые сроки этого присоединения: конец 2001 года, декабрь 2003, конец 2005, осень 2006 и, наконец, 2007 год. Это весьма существенно ограничивало свободу маневра наших переговорщиков и мешало им достигать приемлемых условий присоединения.

С точки зрения достижения прокламируемой цели присоединения к ВТО такая политика объективно вредна. Но при рассмотрении в качестве главной цели поддержания имиджа реформаторов она наиболее эффективна.

Экономические аргументы сторонников «прыжка в ВТО» в основном сводятся к тому, что он позволит России снизить потери экспортеров от антидемпинговых преследований, вписать ряд предприятий в мировые технологические цепочки и улучшить защиту интеллектуальной собственности.

Проще всего обстоят дела с защитой интеллектуальной собственности: пока российское патентное дело остается на пещерном уровне, действенная государственная защита российской интеллектуальной собственности за рубежом невозможна в принципе, и вступление в ВТО ничего не изменит.

Реально оно лишь усилит защиту иностранной интеллектуальной собственности в России, то есть повысит расходы на продукцию глобальных монополистов типа «Майкрософт», навязываемых по монопольно завышенным ценам. Кроме того, оно неминуемо будет способствовать развязыванию масштабных репрессий против бедных людей, не имеющих денег на приобретение лицензионного программного оборудования, или павших жертвой обмана недобросовестных продавцов (продавших им контрафактные программы под видом лицензионных). Чтобы присоединение к ВТО не нанесло России вред в этой сфере, сначала надо обуздать транснациональных монополистов, злоупотребляющих своим монопольным положением в глобальном масштабе и потому непосредственно виновных в появлении массовой «контрафактной» продукции.

О реальных новых возможностях встраивания российских предприятий в транснациональные технологические цепочки вообще не известно ничего конкретного. Не вдаваясь в дискуссии о том, выгодно ли это России (производства будут загружены, но в стране будет оставаться только зарплата и незначительная часть налогов, а прибыль будет уходить за границу), отметим: в данной сфере современные транснациональные корпорации вполне эффективно обеспечивают свои интересы и без ВТО.

Те сотни российских предприятий, технологический уровень и профиль которых соответствует их потребностям, так или иначе уже включены в их состав либо в их технологические цепочки. Присоединение России к ВТО не изменит ни потребности глобальных корпораций, ни число соответствующих их требованиям российских предприятий.

Таким образом, основным содержательным аргументом в пользу «прыжка в ВТО» являются антидемпинговые расследования, потери от которых оценивались либеральными фундаменталистами в 2000 году в 2,1 млрд. долл. — чуть более 2 % от экспорта.

В 2006 году, говоря в одной из солидных закрытых аудиторий о потерях от неприсоединения к ВТО, которые якобы растут с каждым годом, Греф назвал 2,5 млрд. долл., практически ту же самую величину, — при том, что экспорт в 2005 году вырос почти в 2,5 раза.

Принципиально важно, что в случае присоединения России к ВТО вместо антидемпинговых расследований против нее будут применяться компенсационные меры, потери от которых будут примерно такими же. Так, знаменитое ограничение импорта стали в США ударило по 20 странам, из которых Россия была единственной страной — не членом ВТО.

Либеральные фундаменталисты подчеркивают, что вступление в ВТО позволит создать новый рычаг преобразования государства. При этом полностью игнорируется тот самоочевидный факт, что российское государство не только должно, но и может повышать свою эффективность без внешнего давления, которое может привести к последовательному проведению социально-экономической политики в интересах не России, но ее конкурентов (как это было, как минимум, в 1995–1998 годах).

С макроэкономической точки зрения присоединение России к ВТО — совершенно непростительная роскошь. В страну с относительно неблагоприятным (несмотря на улучшения последних лет, вызванные притоком нефтедолларов) инвестиционным климатом, инвестиции в массовом порядке приходят, только если в нее не могут прийти товары. Широко рекламируемые исключения вроде Болгарии, у которой с инвестиционным климатом и до присоединения к ВТО все было в целом в порядке (и инвестиции в которую пришли из-за ее присоединения не к ВТО, а к Евросоюзу), на деле лишь подтверждают правило.

Для стран, инвестиционный климат у которых, как у России, гарантированно хуже инвестиционного климата развитых стран, существует простая и жесткая дилемма «либо товары, либо инвестиции». Мы своими глазами на протяжении всей экономической реформы видим, что российский автомобильный рынок проще осваивать, инвестируя в строительство заводов в Узбекистане, Чехии и Германии, рынок мобильной связи — в предприятия Эстонии, бытовой электроники — в предприятия Юго-Восточной Азии, рынки качественной сантехники и обуви — в предприятия Европы, текстиля — в предприятия Турции и Китая. Исключения локальны и, как и в случае с Болгарией, лишь подтверждают общее правило. Так, стимулирование Грефом и компанией «отверточной сборки» импортируемых автомобилей убивает российскую промышленность комплектующих.

В целом присоединение к ВТО распахивает внутренний рынок именно для товаров, закрывая его для инвестиций.

Сегодняшняя открытость российского рынка вызвана беспрецедентно благоприятной внешней конъюнктурой. Неизбежное (если не по внешним, то по внутренним причинам) ухудшение экономической конъюнктуры сделает привычную за последние годы открытость непосильной и потребует умеренных протекционистских мер. Это общий для всех непреложный экономический закон.

Всякое снятие ограничений для свободной конкуренции идет на пользу более сильному ее участнику и наносит удар по более слабым. Переживающая национальную катастрофу, по-прежнему деиндустриализирующаяся Россия с ее не столько вымирающим, сколько дебилизирующимся населением и неадекватным управлением является исключительно слабым участником международной конкуренции. Желание снять барьеры для нее, не проводя модернизацию, превращает нашу экономику в трехлетнего ребенка, вылезающего на ринг против Майка Тайсона. «Прыжок в ВТО» служит исключительно интересам наших стратегических конкурентов — транснациональных корпораций, стремящихся навсегда обеспечить себе свободный доступ на емкий внутренний рынок России.

Либеральные же фундаменталисты, как обычно, истово обслуживающие интересы наиболее сильного бизнеса — в данном случае транснациональных корпораций, «взломавших» рынки России и намеренных увековечить это положение, — проводят по вопросу присоединения к ВТО враждебную нашей экономике и разрушительную для нее политику.

Существенно, что современное российское государство совершенно не приспособлено к достаточно жестким требованиям ВТО.

Захватившие экономическую власть либеральные фундаменталисты привычно рассматривают государство не как структурообразующий элемент рынка, но как его непримиримую противоположность. Поэтому они в принципе не видят и не хотят видеть ситуаций, когда единственным инструментом обеспечения экономической свободы является государственное регулирование.

В результате последнее действительно существует преимущественно как способ зарабатывания денег коррумпированным чиновничеством, а не как инструмент проведения нужной стране политики. Именно поэтому в России оно носит фиктивно-демонстративный характер: избыточно там, где без него можно обойтись (например, в сфере выдачи всевозможных разрешений), и недостаточно — там, где оно совершенно необходимо (например, процесс присоединения к ВТО стал замечательным поводом для уничтожения по требованию олигархов мешавшей им, при всей своей слабости, системы стандартизации, что разрушило основы технологической безопасности).

Россия почти не применяет таких почти повсеместно распространенных инструментов защиты рынка, как нетарифные ограничения торговли товарами. Экономические «гуру» либералов заявляют, что низкий курс рубля защищает рынок надежнее любых осознанно применяемых инструментов — хотя реальный курс рубля вернулся на предде— фолтный уровень. В результате прирост потребления вновь, как перед дефолтом 1998 года, на 70–80 % покрывается за счет наращивания импорта. Из-за незащищенности национальных рынков даже рост внутреннего спроса, вызванный исключительно благоприятной внешней конъюнктурой, перестает стимулировать российских производителей и становится фактором прогресса и обогащения наших стратегических конкурентов.

В этих условиях вступление в ВТО не просто лишит Россию общепринятых и необходимых, цивилизованных инструментов защиты рынков. Наша страна окажется в положении, когда любое ухудшение конъюнктуры (причем не только по внешним, но и, возможно, по внутренним причинам) вынудит ее ради сохранения экономики идти на нецивилизованные меры и по сути дела на собственную варваризацию.

Выбор будет невелик: либо со скандалом выходить из ВТО, чтобы поддержать свою конкурентоспособность, либо идти на новую разрушительную девальвацию (или новое качественное усиление коррупции, которая также является барьером доступа на рынок).

Присоединение в ВТО объективно требует от страны наличия не только цивилизованного регулирования внешней торговли, но и значительной подготовительной работы, которая в последние семь лет постоянной крикливой реформаторской пропаганды и подавления оппонентов практически не велась.

Главной опасностью представляется чудовищный провал в сфере подготовки специалистов. Ведь соглашения ВТО представляют собой прежде всего изощренный, во многом казуистический свод правил по ведению международных торговых споров. Для защиты своих интересов ее членам нужны целые армии высококвалифицированных юристов и экспертов. Да и национальный бизнес должен быть организован строго определенным образом; так, к рассмотрению принимаются, как правило, обращения отраслевых ассоциаций, на долю которых приходится не менее 40 % производства соответствующих товаров.

На государственном уровне ничего этого в России даже не начали готовить. Оголтелая рекламно-пропагандистская кампания, которую вели либеральные фундаменталисты, заняла все их силы и время; «пар ушел в свисток».

В ходе переговоров о присоединении к ВТО каждая страна согласует график приведения своего внешнеторгового режима в соответствие с жесткими правилами этой организации. Чтобы продлить этот переходный период и сделать процесс присоединения максимально комфортным, большинство стран перед его началом старается максимально ужесточать защиту рынков.

Россия же поступила строго наоборот: средневзвешенный импортный тариф как раз накануне начала «прыжка в ВТО» был снижен почти вдвое — с 16 % в 1999 году до 10 %. Если Россия присоединится к ВТО в сегодняшних условиях, она уже никогда не сможет повысить общий уровень импортных тарифов (повышая их на одну группу товаров, придется снижать на другую, оставляя без защиты новые сектора рынка), даже если ухудшение конъюнктуры создаст категорическую необходимость этого.

Преградой на пути в ВТО стало и полное отсутствие у Грефа и его компании представления об отраслевых приоритетах. Само понятие «промышленной политики» не используется в программных документах правительства, а длительное время и вовсе считалось ругательством.

Между тем отсутствие стратегических национальных приоритетов (не считая, конечно, все менее правдоподобных «нанотехнологий») делает осмысленные переговоры с членами ВТО попросту невозможными. Ведь, не имея четких приоритетов, никто не знает, какие отрасли будут развивать, а какие нет и, соответственно, какие отрасли нужны, и их надо защищать, а какими можно пожертвовать.

При этом многие слабые, но необходимые для развития общества отрасли не могут сами лоббировать свои интересы. Поэтому в отношении них не удастся реализовать регулирующие возможности тарифа даже в рамках правил ВТО; унификация же таможенных ставок подрывает возможность государства развивать те или иные направления и тем самым проводить осмысленную политику.

Либеральные фундаменталисты, подталкиваемые не только международными лоббистами, но и российскими газовиками, купили согласие Евросоюза на присоединение России к ВТО ценой взятия обязательства повышать внутренние оптовые цены на газ опережающими и заведомо непосильными для российской экономики темпами.

При анализе разумности форсированного вступления в ВТО представители России должны исходить из тенденций развития не только нашей собственной страны, но и всего остального мира.

ВТО ориентирована на глобальную интеграцию, — а в мире все большее значение приобретает интеграция региональная. Два ее центра — НАФТА (североамериканская зона свободной торговли, объединившая США, Канаду и Мексику) и Евросоюз — в обозримом будущем могут быть дополнены Юго-Восточной Азией.

В этих условиях развитые страны все больше ориентируются на интересы региональной интеграции, зачастую скрыто или даже явно саботируя деятельность и решения ВТО. В целом же попытки дальнейшего снятия торговых барьеров упираются в нежелание развитых стран поступаться коммерческими интересами, с одной стороны, и угрозу разрушения экономик развивающихся стран — с другой.

Попытки качественного прорыва в виде взимания компенсации за экологический и социальный демпинг (то есть за недостаточные расходы на окружающую среду и социальные нужды, трактуемое некоторыми представителями развитых стран как скрытое субсидирование экспорта), предпринятые в 2003 году, означали лишение стран с низкой зарплатой и низкими затратами на экологию (то есть всех развивающихся стран) их едва ли не единственного конкурентного преимущества, позволяющего им выживать, и потому успеха не имеют.

В этих условиях США стремятся как можно быстрее затянуть Россию в ВТО в том числе и для того, чтобы не дать ей войти в экономическую «орбиту» их стратегических конкурентов — Евросоюза и Китая.

Россия может «вскочить в отцепленный вагон», «в последнее мгновение успеть на "Титаник"»: вступить в ВТО именно тогда, когда развитые страны (в первую очередь Евросоюз, в который направляется более 45 % экспорта России и с рынками которого связаны основные надежды на вступление в ВТО) начнут откровенно, а не скрыто, как сейчас, пренебрегать ее правилами, усиливая региональный протекционизм. В итоге мы понесем убытки от открытия перед глобальной конкуренцией, но не приобретем никаких значимых выгод — нас все равно не пропустят на рынки развитых стран, ибо те начнут «играть уже в другую игру», и открытие российских рынков станет односторонним, а значит — вдвойне разрушительным. Как говорят китайцы, «политика открытых дверей означает, что дверь будет открыта в ту или другую сторону, но никогда в обе одновременно».

Россия должна прекратить расточительную практику бессмысленного спонсорства по отношению к странам «третьего мира» (только за последние 3 года Россия списала более 40 млрд. долл. долгов развивающихся стран, оказав им большую помощь, чем весь остальной мир; кроме того, наша страна уже списала или обязалась списать долги африканских стран в размере 11,3 млрд. долл.).

Всякая гуманитарная помощь, включая списание и реструктуризацию долгов, может осуществляться исключительно в обмен на конкретные коммерческие или политические уступки.

Это отнюдь не означает грабительской политики; так, при освоении ресурсов слаборазвитых стран Россия должна, как раньше Советский Союз, а сейчас Китай, предлагать лучшие условия, чем западные корпорации, в первую очередь за счет развития инфраструктуры, здравоохранения и образования. Это означает лишь, что российские инвестиции за рубежом, в том числе осуществляемые в форме гуманитарной помощи, должны окупаться в коммерческом и политическом смыслах, а не представлять собой бессмысленное расточение скудных материальных ценностей.

Россия должна сознавать, что из-за ее относительной слабости доступная для нее гуманитарная помощь не в силах уменьшить масштабы страданий в мире; в то же время те же и даже меньшие ресурсы, направленные на развитие самой России под контролем российского государства, способны кардинально уменьшить масштабы страданий в самом российском обществе, перед которым российское государство, в отличие от слаборазвитых обществ — получателей гуманитарной помощи, несет прямую ответственность.

Следует со всей решительностью прекратить практику систематического унижения граждан России и иностранцев, стремящихся сотрудничать с Россией, российскими посольствами, консульствами и торгпредствами как отвращающими от нашей страны даже ее собственных граждан.

Российская дипломатия должна осознать себя не как инструмент насилия государства над гражданами России и желающими сотрудничать с Россией, но как законный и естественный инструмент реализации неотъемлемых прав указанных категорий людей (если, конечно, «сотрудничество с Россией» иностранцев не направлено объективно ей во вред).

Помимо выполнения российскими дипломатическими учреждениями за рубежом сегодняшних функций, они должны выполнять сервисные функции по отношению к гражданам России и иностранцам, стремящимся к добросовестному сотрудничеству с нею.

Любой гражданин России должен чувствовать там себя как дома и получать активную, инициативную поддержку.

Более того: поскольку мы стремимся к лидерству на постсоветском пространстве, таким же должно быть отношение и к гражданам постсоветских государств, по крайней мере, русской культуры: они должны поддерживаться российскими дипломатическими учреждениями как потенциальные граждане России.

Российские дипломатические учреждения должны быть мостом, соединяющим россиян с Родиной, инструментом поддержания и пропаганды российского образа жизни.

Защита граждан России и соотечественников на постсоветском пространстве, не должна носить лицемерно избирательного характера и должна касаться не только наиболее, но и наименее развитых стран. В то же время, разумеется, интенсивность этой защиты может меняться для достижения тех или иных конкретных целей (как меняется, например, интенсивность борьбы «международной общественности» с антисемитизмом, на проявления которого в Латвии и на Украине закрывают глаза).

Россия обладает колоссальной собственностью за рубежом, права на которую не актуализованы (часто с царских времен, иногда с советских) и нуждаются в установлении при помощи юридических процедур. Реализация прав собственности на колоссальные латентные активы России за рубежом даст нашей стране не просто материальные ценности, способные приносить значительный постоянный доход, но основу для инфраструктуры разнообразного влияния на значимые для России страны и общества, в первую очередь коммерческого и культурного.

Следует ясно заявить о наличии материальных претензий к странам, удерживающим у себя принадлежавшие государству ценности, вывезенные из России царской семьей, белогвардейцами, фашистами во время Великой Отечественной войны или не возвращенные России развитыми странами под предлогом установления в ней Советской власти.

Существенно, что без признания этих претензий и как минимум начала их удовлетворения никакие встречные претензии по поводу «возврата перемещенных культурных ценностей» российской стороной не должны даже рассматриваться.

Даже в случае юридической несостоятельности (которая отнюдь не самоочевидна) подобных претензий, их выдвижение и поддержание представляется действенным инструментом давления на развитые страны, который следует использовать в качестве «переговорной позиции для размена» при достижении компромисса по широкому кругу вопросов.

Права человека в их понимании, установленном еще Хельсинским совещанием в 1975 году, используются Западом как универсальный casus belli, оправдывающий любую агрессию, даже если она ведет к значительно более масштабному нарушению прав человека, чем те нарушения, которые первоначально были использованы как ее формальный повод.

Приняв эту порочную логику, Россия не только утратит независимость от Запада, превратившись в его эксплуатируемый придаток, но и сама поставит себя в положение «вечно виноватой», создав тем самым предпосылки для будущей агрессии против себя.

Для избежания этой ситуации следует осознать: термин «права человека» — результат механического (и, отчасти, осознанно деструктивного) экспорта западных стандартов демократии на не подготовленную для них почву (в том числе отечественную).

Западное понимание «прав человека» и демократии исходит из безусловной способности большинства общества самостоятельно защищать свои права и потому молчаливо предполагает необходимость защиты исключительно прав меньшинства, ограничиваемых большинством. Когда интересы большинства в силу высокой развитости общества защищаются автоматически, это соответствует интересам общества в целом.

Но в России большинство общества в силу объективных причин не способно само защищать свои интересы. В этих условиях энергичная и эффективная защита прав меньшинств (да еще и, как правило, поддерживаемая извне) объективно превращается в отрицание прав большинства, — в, по сути дела, антиобщественную, антидемократическую, деструктивную деятельность (так как общество в целом — это в первую очередь его большинство, а не меньшинства).

Российское государство обязано защищать интересы в первую очередь именно большинства и потому должно открыто переформатировать задачу обеспечения разрушительных для него «прав человека» в задачу обеспечения жизненно необходимых для его развития неотъемлемых «прав личности» — на жизнь, жилье, образование, здравоохранение, труд, доступ к информации, участие в управлении, самовыражение и т. д..

Только в ходе решения этой задачи Россия из синонима авторитарной дикости и тупого насилия станет для мира символом, образцом и доступным примером современного глобального развития.

Только так мы сможем достичь цели нынешнего этапа своего развития — вернуть России утраченное глобальное лидерство (разумеется, вместе со всеми приносимыми им дивидендами).