Ашот Аршакян способен почти неуловимым движением сюжета нарушить привычные размерности окружающего: ты еще долго полагаешь, будто движешься в русле текста, занятого проблемами реального мира, как вдруг выясняется, что тебя давным-давно поместили в какое-то загадочное «Зазеркалье» и все, что ты видишь вокруг, это лишь отблески разлетевшейся на мелкие осколки Вселенной.
v 1.0 — создание файла
Десяток бытовок в сугробах, плиты, башенный кран, — нулевой цикл.
Начальнику-грузину в управлении я понравился. В отделе кадров завели трудовую книжку. Теперь я тоже начальник — мастер.
Первое утро на объекте. Смотрю на бытовки, на выпавший за ночь снег и дедуктивно размышляю: у дверей я заметил желтые пещерки в свежем снегу, значит, в бытовках кто-то есть. Зайти боюсь. Дожидаюсь начальника участка, Петровича.
Он появляется непонятно откуда, в военной шапке, с лицом как у Ельцина, за ним трусит толстый сторож с собаками. Петрович кричит:
— Выходи! Хватит спать!
Рабочие выходят.
— Сколько подъемов? — спрашивает Петрович.
— Сколько? — поддакивает сторож.
— Двадцать четыре!
— А почему в ночную сорок?
— Панели роем! Централизация! Иди ты!
Меня приняли тепло:
— Ну что, начальник… Главное, не мешай! Ходи, смотри.
Переодевался в бытовке для ИТР. Там над учетными журналами сидела маленькая блондинка Катенька, звучало радио, в холодильнике не переводилось сало и горбушка черного, на стене висело зеркало, и был электрический чайник.
— Сам ничего не делай, — посоветовала мне Катенька, — а то не будут уважать.
Я и не спешил что-то делать — грелся.
Приехал начальник-грузин, выгнал меня на улицу и велел изучать централизацию.
— Освоишь централизацию — все у тебя будет хорошо! А рабочие лучше нас с тобой знают, как строить.
— А чего мы строим? — спросил я.
— Учи централизацию!
Централизация мне не давалась. Зато я понял, что обычно раздражало начальника-грузина, когда тот приезжал на объект: нельзя было находиться рядом с рабочими, и нельзя было греться в Катенькиной бытовке. Оптимально было, чтобы начальник-грузин тебя видел, но издалека.
Хорошо было помогать геодезисту. Лежишь наверху, с краю, и отмечаешь мелом черточку на углу плиты. Внизу на земле черточку через линзы теодолита видит геодезист. И кричит, куда передвинуть мел:
— Левее! Еще! Рисуй! Так!
Последней моей обязанностью, перед тем, как я перешел на ночную смену, было ездить в кузове грузовичка за обедами.
Инженер по технике безопасности выдал мне удостоверение мастера. К Новому году я стал выходить в ночь.
Поначалу я расслабился. Приходил вечером, включал радио, проверял, есть ли что новое в холодильнике, ложился на Катенькин топчан, под голову подкладывал Катенькину сменную одежду и дремал.
В полночь в бытовку врывались рабочие. Они смахивали на партизан, занявших фашистский штаб и встретивших забытого тут по ошибке рядового фрица. Бригадир срывал с моей головы Катенькину куртку и призывал:
— Вставай, начальник!
Я отпирал рабочим столовую, выпивал с ними стакан водки и опять ложился спать.
Через неделю или две все надоело, хотелось деятельности. Я с завистью смотрел, как на высоте искрит сварка, как толстенький, но ловкий стропальщик Багиров цепляет крюками плиты, панели и блоки, слышал короткие команды: «Майна! Вира!» и жалел, что окончил техникум и стал начальником.
И донимал меня вопрос: какое же, в конце концов, здание мы строим? Ни генплана, ни поэтажного плана, вообще никаких чертежей я еще не видел. Я рылся в Катенькиных бумагах, но ничего, кроме учетных журналов, табелей и ведомостей, не находил. В генеральной бытовке, где днем отлеживался Петрович, на стене висела физическая карта мира.
Внешне строящееся здание не походило ни на жилой дом, ни на учреждение. Говоря профессиональным языком, это было панельное здание с внутренним каркасом, этот тип годился под любое назначение. Лифтовые шахты размещались хаотично, коридорные системы сменялись лестничными площадками. Казалось, что рабочие строят по привычке, по наитию и, возможно, сами не представляют, что в итоге получится.
Я пытался поговорить со сторожем, и тот сперва был вкрадчив и ласков, но, услышав мой вопрос, цыкнул на любимую собаку, та разлаялась, а я выбежал из бытовки на улицу.
Как-то раз я подошел к стропальщику, и, приняв начальствующий тон, крикнул:
— Багиров!..
И осекся, ведь начальник не должен спрашивать у стропальщика, то, что должен знать сам. Какой же я тогда начальник?
— Багиров, — начал я нежнее и как-то отчаяннее, — Багиров, чего мы строим?
— Да ладно, начальник, — улыбнулся Багиров. — Стройка идет.
— Эй! Давай двести семнадцатую!
Стропы опустились. Багиров полез цеплять панель.
Я задрал голову вверх:
— Мужики, я к вам!
— Поднимайся, начальник!
На монтажном уровне Бригадир стыковал стеновую панель. Ему помогал монтажник Вольдемар, сварщик был наготове. В свете прожектора мельтешили снежинки. На перекрытиях стыл цементный раствор.
Я решил не спрашивать в лоб. Закурил, смотрел за работой. Когда сварщик прихватил петли, и Бригадир освободил плиту от строп, я спросил:
— Слушайте, а чертежи у вас есть какие-нибудь?
Бригадир посмотрел на меня непонимающе, потом будто что-то вспомнил и пошел куда-то в темноту.
— Иди сюда, начальник!
Я последовал за ним и вдруг заметил, что дальше, в той стороне, куда ушел Бригадир, перекрытия еще не смонтировали, и Бригадир уверенно шагал по обледенелому торцу перегородки, по краям которой была пустота.
Я понял, что если не пойду за ним, то мало того, что надо мной будет смеяться вся стройка, но, главное, я не никогда не узнаю, чего же мы все тут строим. С другой стороны, если я разобьюсь, то и вовсе ничего не узнаю, и мне вдруг вспомнился запах Катенькиной сменной одежды. Но я знал, что сзади стоит Вольдемар и наверняка ухмыляется, и крановщик смотрит на меня сверху, жует бутерброд и тоже ухмыляется. И там, в темноте, меня ждет Бригадир, и если я сейчас не пройду по этой перегородке, то он никогда не будет меня уважать.
Я шагнул вперед, сразу же поскользнулся. Падая, ударился коленом, и, ухватившись руками за перегородку, повис.
— Форсит, начальник.
Это смеялся Вольдемар, он стоял надо мной, но не помогал.
— Стенку отпусти. Тут не высоко.
Голос был снизу, я посмотрел и увидел рядом Бригадира с листами бумаги в руках.
Я спрыгнул, взял чертежи и спустился в бытовку.
Это были чертежи отдельных узлов. Ни внешнего вида здания, ни даже названия, которое обычно пишут в правом углу в красивой рамке, — не было. Были только схемы монтажа, узлы кровли и фундамента.
Когда в полночь бригада ввалилась ко мне, чтобы я открыл им столовую, я спросил Бригадира напрямую:
— Скажи, серьезно, чего мы строим?
Но Бригадир, видимо, был не в духе:
— Ты строитель или где?!
В столовой мне как обычно налили стакан водки. Я выпил. Попросил еще.
— «Еще» в магазине, — сказал Вольдемар.
Я знал, что начальнику можно бегать за водкой только для другого начальника, но не для рабочих — субординация. Но мне уже было все равно. Я надеялся, что, напившись, бригада расколется.
Я вернулся из магазина с двумя литрами.
Закуски с дневной смены оставалось много. Бригадир поставил на стол поддон с котлетами. Вольдемар подтащил бак с гречкой.
Приняв третий или пятый стакан, я расплылся. Но и рабочие не были трезвы: Бригадир с Вольдемаром спорили, сварщик спал. А Багиров философствовал:
— Ты знаешь, — говорил он мне, — прямо сейчас на кране сидит крановщик, ведь он не спустится, не будет пить с нами… О чем это говорит? О том, что он, гнида, ленится… А ведь я такой же, как он, но совсем другой. Крановщик сидит один наверху, а я сижу один… внизу. И ты, начальник, сидишь один в бытовке и валяешь Катькины шмотки… А стройка идет!
Тут я попытался вмазать Багирову по морде, но получилось лишь ткнуть его кулаком в плечо.
Бригадир с Вольдемаром перестали спорить. Сварщик проснулся, разлил водку по стаканам.
— Мужики, чего мы строим, скажите, а? — я чуть не прослезился.
— Какой ты непонятливый, начальник, — сказал Бригадир, — Вот сдадим объект и узнаем. Утро уже.
Мы выпили, посидели еще. И дверь в столовую открыл начальник-грузин, за ним стояли Петрович и сторож.
— Привет, начальники! — крикнул я. — Ответьте мне, что мы строим-то?!
Я сразу отрезвел от своей наглости, но не извинялся и ждал ответа. Начальник-грузин должен был заорать и, может быть, даже ударить меня. Но он переглянулся с Петровичем, со сторожем и спросил разочарованно:
— А ты что, не знаешь? — и потом рявкнул: — Учи централизацию!
Меня долго отчитывали в генеральной бытовке. Я не слушал, смотрел на физическую карту мира и вспоминал еще из школы, что рабочие-китайцы при постройке Великой стены не знали, что они строят, как не знают об этом и умирающие при строительстве островов кораллы. Но сторож загораживал мне спиной острова в Океании, а за начальниками я не видел ни Великой Китайской стены, ни африканских термитников, ни других чудес света.
После свадьбы мы переехали в трехкомнатную квартиру в кирпичном доме в районе Нагатино-Садовники. Рядом: метро Коломенская, парк, мясокомбинат со своим магазином, «Перекресток», «Семейная выгода». Дом стоит в низине. Во дворе тихо, хотя метро очень близко; и летом здесь зелено.
Из «подъемных» я потратил триста долларов на видеокарту. В планах новый чайник.
Ремонт делал под себя шурин, это его квартира. Мы с женой освоили только кухню и гостиную с домашним кинотеатром, кроватью и с мокнущими уже неделю в красных пластиковых ведрах цветами.
Курю в вымерзшей лоджии. Стою вполоборота к балконной двери в темную библиотеку. Тушу сигарету в хрустальной пепельнице. Толкаю дверь и… вздрагиваю.
За стеклом — силуэт жены. Она все время стояла здесь. Наверное, проверяла: не взялся ли я опять за марихуану, или просто хотела быть сейчас ближе.
Иду на кухню, сажусь за компьютер.
Моя видеокарта сглаживает изображение с помощью технологии Edge-detect, умножающею максимальную кратность еще в два раза. Процессор Quad и четыре гигабайта оперативной памяти делают физическую модель реалистичной.
Урчит встроенная техника. Ведущая круглосуточных новостей берет интервью у политика. Я доверяю новостям, потому что ведущая — моя одноклассница. Она симпатичная. Вживую, правда, я не видел ее со школы.
Тестирую видеокарту. Показатели на высоте.
Фурнитура гармонирует с обоями, с латунной раскладкой, делящей кафель и паркет. Все это пространство в мягком сиянии мебельной подсветки кажется золотистым и композиционно замыкается на обручальном кольце.
— Налей чайку, пожалуйста, — прошу жену.
— С сахаром?
— Без…
К ночи становлюсь беспокойнее. Запускаю игры, меняю настройки, пью чай, курю в лоджии.
Звонил друг. Я рассказал ему, что был вчера на хоккее, — играли московское Динамо и хабаровский Амур.
— За кого болел? — спросил он.
— За Амур. Только виду не показывал — сидел на мусорской трибуне.
— Кто выиграл?
— Динамо.
— Поэтому у тебя и сердце болит… — вывел друг.
— Не понял…
— Чего тут непонятного? Болел за Амур, а выиграло Динамо. В медицинских практиках востока считается, что сердечная боль бывает от дефицита любви.
У меня, в самом деле, уже год болит сердце. Но я это связываю с образом жизни: курение, алкоголь, жирная пища, другие излишества. Как будто и вена в левой руке, и левая часть горла, и само сердце вдруг скукоживается, становится ломким, как клеенка на морозе, и ноет, грозясь рассыпаться даже от ходьбы.
Из-за этого я теперь пощусь. Только рыба и овощи, и кефир.
Жена уже в постели. Я ложусь, целую ее, отворачиваюсь, щелкаю телевизионным управлением. И, думаю, что поживу с ней еще немного и брошу… Буду тайно копить деньги, чтобы в один хороший день купить чартер в жаркую безвизовую страну с дешевым питанием и мягким законодательством. Из-за того, что она моет мою пепельницу по утрам, следит, что я курю в лоджии, из-за ее излишней, на мой взгляд, чистоплотности, и, главное, из-за того, что теперь до самой смерти мне надо будет ходить на работу.
Выключил телевизор. Болит сердце. Чтобы отвлечься, решаю давнюю задачку: пытаюсь закончить четверостишие. К двум первым строчкам у меня нареканий нет:
Засыпает муха в пачке сигаретной.
Отчего непруха зимнею порой?
Но оставшиеся две не получаются. В голову лезут: «предынфарктным ритмом», «черным миокардом», «оракулом кардиограммы», «курсом параллакса»…
Я вспоминаю те первые два года из пяти, когда мы с будущей женой гуляли в любую погоду. Когда у меня был атлон тысяча восемьсот плюс, двести пятьдесят шесть оперативки и встроенное видео…
Засыпает муха в пачке сигаретной.
Отчего непруха зимнею порой?
Возможно, для увеличения производительности надо почистить реестр, использовать cpu-control, сделать дефрагментацию, отключить фоновые программы, увеличить файл подкачки, настроить БИОС, обновить драйвера, попробовать «разгон»…
Повернулся на левый бок. Освободилась от заложенности правая ноздря, закупорилась левая.
Я открыл глаза и заметил, что жена моргнула, когда волосы упали на ее страдальческое, как у всех женщин, лицо.
Утреннее солнце сверкнуло на золотом полумесяце Спасской башни. Муэдзин на ее вершине первым в Москве затянул молитву.
«Алла-а-а-а!»
Испуганные голуби вспорхнули с кирпичных зубцов кремлевской стены. Все мечети в столице Великой Исламской Империи, одна за другой, подхватили пение. В центре булыжной площади, мерно взмахивая кривыми саблями, сменялись стражники у могилы пророка. Просыпался правоверный народ.
Отец Михаил глядел через процарапанную в закрашенном стекле дырку в соседний женский вагон метро. Одна пассажирка, приоткрыв белый шелковый хиджаб, быстро подкрасила губы.
Глаза, глаза, — думал отец Михаил, — сколько женских глаз… только глаза… ни ног, ни губ, ни животов… тайга вырублена, сожжена. В Москве минареты. Не надо было бороду брить, лучше покрасил бы в черный, как у всех…
Лейба-паша в камуфляже и чалме, костры, запах баранины. Казни. Лес, голод. Красноярск. Нижний Новгород. Москва. Патрули. Сопротивление. Виктор с Подбельской. Убежище. Военная часть.
Отец Михаил нащупал на груди под курткой крестик…
«Прости, Господи — прости, Господи — прости, Господи…»
Опустил руку ниже…
«Прости, Господи — прости, Господи — прости, Господи…»
— Христос акбар! — закричал отец Михаил.
В нашем региональном офисе неплохо: начальство понятливое, зарплата высокая, под новый год конвертик и банкет.
Человек я наблюдательный, многое подмечаю. Оператор БД Лена пополнела. На собрании старший менеджер одобрительно просматривал мой отчет. Охранник сменил галстук с пятном. Магнитный замок на двери не барахлит. В столовой чаще дают свиной шницель с глазуньей.
Появился новый молодой сотрудник, проявил себя, ему сулили перспективы, но через месяц он уволился. Осталась после него только большая темно-синяя кружка с золотой надписью «Виктор».
Обедаю я в столовой, потом пью чай в кухоньке напротив нашего кабинета. Там есть микроволновая печь, холодильник, кофеварка, рядом стоят два десятка кружек. Сотрудники не обращают внимания, в чью кружку наливают кофе, главное помыть ее после себя и поставить на место.
Как-то раз увольняли менеджера. Он работал за компьютером, пил кофе, ему позвонили, попросили зайти к начальству. Вернулся он безработным. В конце дня я заметил, что на столе у бывшего сотрудника стоит темно-синяя кружка с надписью «Виктор». Я сполоснул ее и поставил у кофеварки, не придав этому обстоятельству особого значения.
На следующий день после обеда я пил чай за столиком в кухне, зашел старший менеджер, поздоровался, налил кофе. Мы успели обсудить один организационный вопрос, когда музыкально тренькнул его мобильный телефон. Старший менеджер извинился, ответил на звонок, тут же лицо его помрачнело, он вскочил и ушел без объяснений. Я сполоснул за ним кружку с надписью «Виктор». Вечером прошла информация, что старшего менеджера уволили.
Спокойствие мое было нарушено. Видимо, существовала связь между темно-синей кружкой с надписью «Виктор» и необоснованными увольнениями.
Теперь я следил за кружкой. Как назло — из нее никто не пил. Проверять ее действие на себе не хотелось, и я решил угостить кого-нибудь чаем.
Женщины в нашем региональном офисе меня недолюбливают — считают занудой и карьеристом. Особенно невзлюбила меня Светлана из отдела сертификации. Признаюсь, с волнением наливал я чай Светлане. Поставил кружку ей на стол, произнес примирительную фразу, Светлана при мне сделала глоток. Телефонный звонок, вызов к начальству, увольнение.
Я был потрясен — кружка действовала! Сначала хотел ее разбить, но передумал.
За три месяца уволили пятерых, они пили из кружки.
Новому старшему менеджеру не понравилась моя уверенность в разговоре с ним. Новый старший менеджер уволен. Оператор БД Лена на шестом месяце беременности — мешает работать — уволена.
На меня свалилось много работы — из-за частых увольнений не хватает сотрудников.
В соседних фирмах говорят, что у нас текучка.
Надоел охранник и заместитель директора.
В секретариате много лишнего народа.
По утрам в нашем региональном офисе тихо.
В отделе кадров очередь из новых сотрудников, они никогда не отказываются, когда я предлагаю им кофе.
Теперь мы остались вдвоем с генеральным директором. Сидим в опустевшем офисе, на кухоньке, обсуждаем нехватку кадров. Я предложил ему кофе…
Пока директор подписывал свое увольнение, я тоже отпил из темно-синей кружки с надписью «Виктор».
В дорогу беру упаковку из десяти антисептических марлевых масок и электронный термометр. По пути от улицы Маркова в Дмитрове до улицы Кировоградской в Москве я встречу несколько тысяч человек, десятки из них точно будут заражены. Как видите, предосторожность не излишняя, в средствах массовой информации объявили, что вирус уже в Москве, и что во Владивостоке есть смертельные случаи.
Моя температура при пробуждении тридцать шесть и четыре, как и у многих людей до завтрака.
У вокзала в Дмитрове моя температура выравнивается к обычным тридцати шести и шести.
Еще по-утреннему сумрачно, но перед «Икшей» взойдет солнце и нагреет левую сторону электрички, поэтому я сажусь справа, но не у окна, там может продуть. Маску я надевать пока не стану. Могут побить гопники из Долгопрудного. Непосредственный контакт — неприемлем, и я иду на осознанный риск, все-таки большинство зараженных сконцентрировано в московском метро.
Хлебниково, Водники…
На платформе «Марк» в вагон входит первый человек не постеснявшийся предупредить новую опасную болезнь антисептической марлевой маской. Я благодарен моему случайному соратнику и с облегчением натягиваю свою. Возможно, со стороны это выглядит паранойей, но неумолимая статистика предрекает десятки смертельных случаев уже через неделю и горы трупов в перспективе.
Следующая остановка станция «Тимирязевская». Передо мной встает дилемма: с одной стороны Савеловский вокзал потенциальный очаг заражения, с другой стороны на станции «Тимирязевская» выйдет большинство пассажиров дмитровской электрички. Можно сказать — это моя контрольная группа. На вокзале я ненадолго окажусь в разреженной атмосфере с малым количеством зараженных. Моя контрольная группа к тому времени разъедется по всей Москве, а мне придется соседствовать с новыми людьми. Нет! Лучше я останусь со «своими» и сойду на станции «Тимирязевская».
Украдкой измеряю температуру — тридцать шесть и семь — это не тревожно — одну десятую градуса добавило волнение перед выходом из электрички.
На станции метро людей в масках на порядок больше. Сразу спокойнее. Приятна интеллигентная предосторожность москвичей.
Ехать долго: от станции метро «Тимирязевская» до станции метро «Улица академика Янгеля».
Беспокоят открытые форточки, редкие пассажиры без масок. Клонит в сон…
Снится бывшая жена и новорожденный сын, такой маленький и беззащитный без собственной иммунной системы, подверженный любой, самой пустячной инфекции… Его иммунитет — молоко матери, но эта женщина не разбирается в медицине и даже облизывает соску, перед тем как дать малышу, я же склоняюсь над люлькой исключительно в антисептической марлевой маске. Многие нюансы беспокоили меня, что привело к разводу…
Поезд резко тормозит. Чеховская — центр города. Единственный человек в вагоне без маски с лицом болезненного вида стоит рядом со мною. Он держится за верхние поручни обоими руками и покачивается.
«Господи, пусть он будет с похмелья».
Измерил температуру — тридцать шесть и девять, почти тридцать семь, это не катастрофа, но повод для сильного беспокойства. Перебираю в уме, что припасено у меня на этот случай. Конечно — никакой самодиагностики и самолечения, если температура поднимется до тридцати семи и пяти — надо будет срочно обратиться в ближайшую больницу с инфекционным отделением (список есть).
Пожалуй, стоит надеть вторую маску поверх первой, если не для собственной защиты, то хотя бы для того, чтобы не распространять возможную инфекцию.
Надел. Стало труднее дышать.
Тульская, Нагатинская, Нагорная…
Терпимо.
Тридцать семь и два. Да! Сомнений быть не может! Я заражен, несмотря на все предосторожности, несмотря на марлевые повязки на лицах москвичей, несмотря на малые дозы легкого антибиотика по утрам, несмотря на предупредительные меры министерства здравоохранения и средств массовой информации, несмотря на три маски на собственном лице — я заражен!
Так можно заразиться только при превышении пандемического порога в несколько раз, когда каждый кубометр воздуха пропитан микробами.
Значит нам врут?! И болезнь в разгаре?! Почему тогда никто из тысяч встреченных сегодня мною людей даже не чихнул, не кашлянул?! Неужели антисептические марлевые маски в аптеках Москвы антисептичнее, чем в аптеках Дмитрова?! Бред! Но факт остается фактом — я заражен и опасен!
Заражен и опасен!
Расталкивая пассажиров, и натягивая оставшиеся маски, я вырываюсь из вагона на станции метро «Чертановская».
— Скорую! Скорую! Милиция, скорую! — хриплю я, привалившись к прохладному гранитному столбу.
Температура моего тела поднялась до тридцати семи и пяти десятых градуса.
Перед смертью хочется увидеть сына, которого я ехал навестить. Ему еще годик, но благодаря антисептической марлевой маске, он обязательно узнал бы меня.
Декадное подорожание застало Петю врасплох. Он решился на крайнюю меру — сдать кровь. В понедельник с утра, заполнив анкету, он ждал регистрации у первого окошка в царицынском СПК КЗ.
Петя представлял, что донорский центр — грязное место: толпятся люди, уборщица развозит шваброй по кафелю натасканную с улицы слякоть. Оказалось все не так. В приемном зале было несколько рядов кресел, огороженное стеклянной перегородкой кафе. При входе у посетителей проверяли паспорта и выдавали бахилы.
Петю зарегистрировали, осмотрели, взяли анализы и пригласили пить чай.
В кафе к нему обратился сосед по столику — пожилой мужчина в костюме.
— Первый раз? — спросил он.
— Да, — ответил Петя, — страшно.
— Боятся нечего, зато потом… такое приятное чувство, и в моральном, и в физическом плане. Жалко, что сдавать кровь можно только раз в два месяца.
Звали соседа Андрей Николаевич. Вместе с ним Петя поднялся на второй этаж в операционный блок. В кабинете сильно пахло антисептиком. Петю и Андрея Николаевича уложили на высокие мягкие лежанки. Петя смотрел, как врач втыкает толстую иглу с трубкой в руку Андрею Николаевичу, и как тот довольно жмурится. Процедура закончилась, врач сделал отметку в документах и разрешил идти в кассу.
Голова у Пети слегка кружилась, настроение было хорошее. Он спустился на первый этаж. У кассы Андрей Николаевич стал прощаться.
— А вы разве не будете получать деньги? — удивился Петя.
— Нет. Сдаю безвозмездно, — объяснил Андрей Николаевич. — Я почетный донор.
Пете выдали шестьсот рублей с мелочью, спросили о самочувствии. Он вышел на крыльцо: «Действительно, жалко, что еще раз можно придти только через два месяца, — думал Петя, — ладно работу найду, да и для второго раза справки собирать нужно… Ну вот! Бахилы снять забыл».
Работу Петя не искал. Друзья иногда одалживали, но все реже и реже. Спустя два месяца он вспомнил о донорском центре. Обошел врачей в поликлинике и на следующий день был в царицынском СПК КЗ. В очереди к терапевту Петя встретил Андрея Николаевича. Через полчаса они оказались на соседних лежанках.
Расставались опять у кассы.
— Можно было бы и чаще кровь сдавать, — посетовал Петя.
— Можно и чаще, — Андрей Николаевич протянул Пете зеленую визитку, — приходи в воскресение.
На визитке был адрес. Петя успел прочитать название улицы: «Полянская», подумал, что это где-то в центре, хотел уточнить, но Андрей Николаевич уже шел к выходу.
В воскресение Петя отыскал особняк на Полянской. На дверях висела стальная табличка: «Гуманитарно-оздоровительный центр «Ладанка». Охранник забрал визитку и проводил Петю в зал, где его встретили аплодисментами три десятка мужчин в фиолетовых хламидах. Они полулежали в низких креслах за длинным столом с двумя самоварами, заварочным чайником и стаканами.
— Новенький! Единомышленник — Петя!
Кричал Андрей Николаевич. Он сидел во главе стола и трезвонил медным колокольчиком. Появились медсестры. Сняли с Пети зимнюю куртку, помогли надеть фиолетовую хламиду, подвели к столу и усадили в кресло.
Андрей Николаевич продолжил:
— Братья! Закон ограничивает наш порыв! Но они не в силах удержать нас! За год мы оказали помощь миллионам людей, нуждавшимся в переливании крови. Тысячи спасли от неизлечимых болезней! Наш центральный штаб в Цюрихе, куда уезжают адепты пятой ступени, доволен нами!
Медсестры вывезли этажерки на колесиках, с полочек свисали прозрачные трубки и емкости для крови. Люди засучивали рукава.
Петю попросили поработать кулачком.
После процедуры Андрей Николаевич обошел вокруг стола, оставляя перед каждым конверт. Он подошел к Пете.
— Петя, не подумай, что люди ходят сюда ради денег. Но донору нельзя уставать на работе, и нужно хорошо питаться.
Каждое воскресение Петя посещал особняк на Полянской улице. Его посвятили в адепты второй ступени — брали плазму. Денег давали больше.
К лету Петя отметил, что он уже старожил — адепт третьей ступени. Для повышения статуса он пожертвовал небольшими участками кожи на внешней стороне бедер.
В сентябре Петя отдал почку.
Как адепту четвертой ступени, ему проверили сердце, глазное яблоко, печень, кожный покров.
Умиротворенный, благодаря особому витаминному комплексу, Петя готовил молодняк к третьей ступени.
Предновогодним вечером с Белорусского вокзала отправляли в Цюрих адепта пятой ступени Петю. Контейнеры провожал Андрей Николаевич. Он хотел выспаться, торопился. Перед праздниками в царицынском СПК КЗ бывало много народа.
Тучин спешил на заседание клуба любителей шаурмы. Десять лет назад на Тобольской площади он первый раз попробовал шаурму в пите. Капусты тогда было меньше, мяса больше. Аромат соуса оставался на руках всю ночь. Тучин полюбил шаурму. Ел ее после работы, на семейных прогулках. Этапом стало появление шаурмы в лаваше и создание клуба. На Задойной улице в доме Пучкова собирались любители шаурмы со всей Москвы, раз в год проводился всероссийский слет.
Тучин часто вспоминал свои речи: «О массовом переходе к куриной начинке», «О зависимости любителей шаурмы от точек горячего питания».
Зависимость действительно была. Жена Тучина принесла однажды домой стопку лаваша, обжарила мелко нарезанную свинину, нашинковала капусту с помидорами и состряпала нехитрый соус на основе майонеза. Тучин завернул ингредиенты в лаваш, надкусил… и подавился. Не то!
Он ехал на заседание с предчувствием беды. Уже стало традицией перед клубом съесть шаурму. В прошлый раз он прочел всем указ мэра Москвы: «О реорганизации торговых точек быстрого питания». Был направлен протест городской Думе и открытое письмо мэру. Но ситуация только ухудшилась.
Выйдя из метро, Тучин оглядел ларьки и не увидел ни одной витрины с вращающейся мясной бобиной. Шаурмы нигде не было.
«Как так можно? — возмутился Тучин. — Опоздаю, но съем шаурму!»
Тучин вернулся в метро, вышел через станцию — шаурмы не было. На следующей — опять неудача. Тогда Тучин решил проверить памятный ларек на Тобольской площади.
Ларек был открыт. Внутри томно пеклось, подставляя бока жару, мясо. На прилавке лежал лаваш, капуста, соленые огурчики, помидоры, блюдце с луком, укроп и бежевый соус.
— Командир! Сделай мне одну шаурму! — заказал Тучин.
— Сырая, — ответил продавец.
— Сколько еще ждать?!
— Только поставил.
Тучин отошел. Надо было ехать в клуб. Он вернулся к ларьку.
— Голубчик, сверху уже поджарилась, нарежь! Я опаздываю!
— Сырая, нельзя.
Тучин достал пятьсот рублей и протянул продавцу.
— Сделай, голубчик…
Продавец взял деньги. Тучин съел шаурму.
У особняка Пучкова собралась толпа. Членов клуба оттесняли от здания одетые по военному люди в черных масках. Тучину было то холодно, то жарко, все вокруг посерело.
Мимо пробежал делегат из питерского филиала и закричал:
— Ага! Шаверма не угодила?! Теперь хана вам! Будут тут — Ачма и Хычин!
В комнате на пятом этаже панельного дома в районе Лубово к полудню усилилось розовое свечение. На кровати под стеганым ватным одеялом вторые сутки спал безработный Владимир Анатольевич Венедов. Ему снилась хрупкая японская девушка со сложным именем. Она стояла в полосе прибоя, волны омывали ее ноги и приподнимали черное платье. Девушка играла на скрипке. Венедов осознавал, что просыпаться нет смысла, что в обычном мире нет ни девушек, ни моря, ни скрипок.
На третьи сутки, подчиняясь воле Венедова, его тело стало перестраиваться: замедлился пульс, дыхание. Тело Венедова готовилось к продолжительному, быть может, вечному сну. В то же время его душа достигла высот нечеловеческого познания и блаженства. Недосягаемой была лишь девушка на берегу. Венедов мог видеть ее, слышать прибой и скрипку, но приблизиться не мог. Ему казалось, что девушка эта спит в крошечной квартирке на острове Хоккайдо и ждет, когда он осмелится подойти к ней. Венедов ясно понял, что сон, в котором он оказался, создан для них двоих, что это средство соединения двух родственных душ, что они венчаны высшим разумом. Венедов сконцентрировался.
На пятые сутки глубокого сна Венедов почувствовал, что может подойти к девушке. Он оказался на пляже. Прибой стих. Девушка опустила скрипку и смычек. Венедов побежал к ней. Тотчас его как будто схватили и бросили обратно в кровать. Вместо моря, стеганное ватное одеяло, вместо скрипичной мелодии, грызущее бетон сверло.
Венедов проснулся и еще долго лежал, пытаясь опять заснуть. Тонкие панельные стены вибрировали от работы мощного перфоратора. Венедов смог бы заснуть при постоянном шуме, но звук то исчезал, то неожиданно появлялся вновь.
Венедов встал. С непривычки ноги подгибались. Он взял молоток и стал бить по трубе, уходящей в верхнюю квартиру. Сверлить не переставали. Венедов влез на стремянку и долго крушил молотком потолок; сыпалась штукатурка, попадала в глаза. Венедов выбежал за дверь, поднялся на верхний этаж и позвонил в ненавистную квартиру. Ему не ответили. Венедов стучал молотком в дверь, порвал обивку, разбил глазок. Ему не ответили.
Он вернулся к себе, сел на кухне. В памяти возникала девушка со скрипкой на берегу моря. Она плакала и звала. Наверху сверлили.
В отчаянии Венедов принес с балкона бутыль с растворителем, взял нож и опять поднялся на верхний этаж. Перед закрытой дверью он разрезал себе руки, сделал надпись на стене, облился растворителем и чиркнул зажигалкой.
Вернувшись с работы, хозяйка квартиры на шестом этаже обнаружила обгоревший труп Венедова. На стене было написано кровью: «Ты сверлил. Козел».
Из соседнего подъезда рабочие выносили старую деревянную дверь, они заменили ее на железную.
В ЗАГСе я, как говорится, пустил слезу. И не важно, что женился мой самый диковатый приятель Василий, отъявленный и успешный малолетний бабник. Не важно, что сам я в этот момент выглядел смешно: в бордовом пиджаке, золотом галстуке и с шелковой лентой с надписью «Главный свидетель». Не важно! Потому что момент был действительно торжественным. И беззубый коротышка Василий, на лице которого никогда до этого не проявлялась серьезность, который мог помочиться на эскалаторе в час пик, был одухотворен и трогателен в своем строгом костюме.
С утра я приехал к жениху в подмосковный город Железнодорожный. Мне нацепили ленту и галстук.
Невесту выкупали на Бабушкинской. На невестином пороге Василий тряс пачками десятирублевок, я извлекал из пакетов бутылки и передавал свидетельнице, миловидной брюнетке.
«Гуляли» на Манежке. Я шел со свидетельницей в паре. Она рассказала, что свадьба будет в ресторане, в гостинице рядом с Красной площадью. И я представил, как наша процессия сейчас свернет на право, минует нулевой километр, поклонится мавзолею и проследует к гостинице «Россия».
Напротив Исторического музея у меня кончились сигареты. Сбегав к палатке у метро, я купил пачку, вернулся, но свадьба уже ушла дальше.
Я бросился в арку Покровских ворот и мимо ГУМа направился к «России».
— Где тут свадьба? — озадачил я охрану на входе.
— Ну, как сказать… — охранник осмотрел мою праздничную ленту, букет в руках, — На пятом справляют, и в другом крыле.
Меня пропустили.
Поднимаясь на пятый этаж, я мечтал о рюмке, о свидетельнице. Меня переполняла какая-то недетская бравада и предвкушение реализации всех желаний. Я вышел из лифта в запустелый холл, и увидел в конце коридора стеклянные врата, затянутые белым шелком, из-за них слышался смех, музыка — свадьба была в разгаре. Все во мне засверкало с удвоенной силой: и галстук, и лента, и туфли, и глаза. Я распахнул двери и ощутил застольный аромат, столь любимый перед праздником и столь же ненавистный утром следующего дня. Я приближался к П-образной череде столов с яствами, и по пути трижды рек во всю мощь: «Горько! Горько! Горько…» Гости подхватили. Новобрачные припали друг к другу.
Но, это третье «горько» вышло у меня совсем кисло, простите уж за затертый каламбур. Я не узнавал ни жениха, ни невесту, ни гостей… Это была чужая свадьба!
Меня усадили за уголок стола, посочувствовали, налили…
Внизу я расспросил администратора. Оказалось, что в гостинице сегодня отмечается еще несколько свадеб. Я решил обойти их все.
В наше время «Россия» сохранилась только на фотографиях — ее снесли, чтобы не портить внешний вид Москвы. На свободном месте построят киноконцертный зал, мультиплексы, центры торгового обслуживания — все то, что сейчас застройщики обозначают всего одним древним словом: стилобат. Тем, кто не застал «Россию», я расскажу, что это было гигантское серое здание из стекла и бетона с высотной частью в центре — неуклюжее и величественное, как империя, именем которой оно было названо.
Так как ни я, ни администратор не знали, где конкретно проходят торжества, мне предстояло проверить все подъезды.
Я стал осторожнее, и уже не врывался в банкетные залы с околесившейся грудью, но все равно мое появление на каждой новой свадьбе вызывало оживление. Ведь надпись «Главный свидетель» все еще золотилась на шелковой ленте, и букет хоть и замялся, но не увял. Выбросить эти атрибуты я не смел, так как они были верным пропуском в глазах следующего охранника.
Скоро мне надоели эти прокурорские ковровые дорожки в коридорах, надоели желтые дверные ручки, тележки уборщиц, лестницы и лифты, банкетные залы, пьяные гости, женихи, невесты. Я вспоминал бедолагу из «Чародеев», гостя с юга, который заблудился в институте необыкновенных услуг, только я не заблудился, а отстал.
В одном из гостиничных кафе, из которого открывался прекрасный вид на Москву-реку, я решил отдохнуть. Заказал кофе.
Возможно, где-то совсем рядом веселился Василий и его невеста. А свидетельницу соблазнял чужой мужик.
«От свадьбы к свадьбе — пустеют столы», — бормотал я про себя.
И, действительно, на последнем торжестве, где я побывал, закуска уже заканчивалась, а на меня не обратили внимания.
Оставался всего один зал, где, гипотетически, еще могли праздновать. Он находился в башенной части гостиницы.
Туда вел скоростной лифт. Поднимаясь, я ощутил небольшую перегрузку, а при остановке — преддверие невесомости.
В зале никого не было. На столах, покрытых белыми скатертями, лежала чистая посуда, приборы, салфетки и искусственные цветы.
Я находился на самом верху, в центре пустого банкетного зала, в парадном наряде, с шелковой лентой с надписью «Главный свидетель», с букетом в руках… Подо мною женилась вся «Россия». А я стоял и смотрел, как огромное красное солнце опускается на Замоскворечье. Я снял ленту, положил ее на стол, рядом положил букет, и подумал, что никогда уже не буду свидетелем стольких свадеб.
Я помню тот пустынный бульвар возле Чистых прудов, в который было не зайти из-за строительства метро. Тепло. Слякоть. Она сидела на спинке скамейки, обхватив руками колени. Смотрела наверх, и говорила, что ей нравится разглядывать сквозь крону дерева небо. Я тогда подумал, что где-то читал такое. Но причем тут книги?! Дымное московское небо видела она — девушка в сиротливой куртке с капюшоном — психопатка Анфиса.
Познакомились мы на дне рождения у общего знакомого. Черемушки. Зима. Меня привел друг. В прихожей лаял пудель с праздничным красным бантом на купированном хвостике. На вешалке грудились шубы, пальто, куртки. Друг представил меня как начинающего журналиста.
Анфиса курила на кухне. Одета она была не празднично: линялые джинсы, отвратительный зеленый свитер с «плечиками», на ногах домашние туфли на высоком толстом каблуке. Я поздоровался и спросил по-дурацки:
— Какими судьбами?
— Живу тут, — ответила Анфиса.
— С Пашей? — я вспомнил, что именинника зовут Павлом.
— Я ему комнату сдаю… Ненавижу художников и собак ненавижу. Он не заплатил мне за прошлый месяц.
— Ты не любишь собак?
— Я люблю виски, и кататься на коньках.
Мы замолчали. Анфиса прикурила новую сигарету, подошла к плите, зажгла газ под чайником.
Когда с утра она легла ко мне под одеяло, когда из-за нарастающего возбуждения похмелье отступило, я понял — она сделала правильно, что выгнала художника Пашу вместе с гостями. Правильно. Потому что теперь мне очень хорошо.
— Пойдешь со мной кататься на коньках?
— Я не умею…
Анфиса взяла вскипевший чайник, обернув ручку вафельным полотенцем. Вышла из кухни. Голоса в комнате смолкли, потом раздался визг. Мой друг с ошпаренной рукой выбежал в прихожую.
— Все вон отсюда! Пошли вон! — орала Анфиса, размахивая чайником с остатками кипятка.
Художник Паша еще месяц приходил к нам — потихоньку забирал вещи.
А мой друг больше мне не друг. Ведь я променял его на бабу.
Она прижалась ко мне спиной. Стала двигаться, насаживаясь на меня, и, когда у нее это получилось, затихла, сильно сжав внутренние мышцы.
— Зачем ты тогда обварила моего друга?
— Какой он тебе друг? Он козел.
Анфиса снимала эту двухкомнатную квартиру, потом сдавала одну из комнат за еще большую цену. Паша был последним ее квартирантом. Анфиса не говорила, откуда она. Анфиса чистила зубы шесть раз в день. Анфисе нравилось ужинать в ресторанах. Про коньки Анфиса соврала. Но виски любила. После секса Анфиса пританцовывала под заделанную под ретро популярную песенку и подпевала: «Упс ай дидэн эгейн…» Я в такие моменты хотел сбежать.
От прерванного дня рождения остался праздничный стол. Мы выпили водки. Я много рассказывал. Она ластилась, говорила, что журналисты умнее художников. Спали в разных комнатах. Но с утра она пришла ко мне.
Иногда Анфиса уходила на работу. Она не была проституткой, она была переводчицей.
Она говорила, что хочет от меня ребенка. Но не сейчас, а через три года, когда мы уже расстанемся.
Это был дом ткачей — хрущевка. Наступила весна.
Я сидел на скамейке перед подъездом, курил и следил за беременной белой кошкой — она охотилась в траве. Сигарета кончилась, я затушил бычок о ствол березки. Из окна первого этажа высунулась старушка:
— Не смей портить дерево! Это дом ткачей! Щенок! Я ткачиха! Мой муж был ткачом!
Я не заметил, что сзади подошла Анфиса. Но увидел, что старушка испуганно закрывает окно, и тут же двойное стекло одной из створок лопается. Это Анфиса метнула бутылку с пивом.
— Что ты хочешь? — шептала в постели Анфиса, — как тебя поласкать? Скажи, не стесняйся.
Наш сосед собирал на помойке вещи и складывал их около своей двери. Птичья клетка, карбюратор, газеты, мотки проволоки, каркас от велосипеда «Кама», книги и еще много чего. Анфиса однажды задела ногой дюралевый остов детской коляски, когда уходила на работу. Порвала колготки. Вечером она подожгла соседский хлам.
Анфиса успокаивается только в двух случаях: когда смотрит на небо сквозь крону дерева и когда спит со мной. В такие моменты я тоже спокоен.
Нас не выселяют. Анфиса говорила с хозяином квартиры, тот согласился подождать с оплатой. Я устроился на хорошую работу — пишу статьи для спортивного интернет-сайта. Теперь я могу сам платить за жилье.
Анфиса спит до трех дня. У нее часто болит голова. Старушка с первого этажа, наш сосед и еще несколько жителей, кому Анфиса успела насолить, часто вызывают милицию, если Анфиса буйствует.
Когда у нее месячные, я уезжаю жить к родителям в Подмосковье.
Я очень привык к Анфисе. Если я задерживаюсь с оплатой квартиры, она не спит со мной.
— Понимаешь, между нами нет страсти. Мне теперь даже не хочется ласкать тебя ртом.
Вчера она кинула в меня вилку.
Меня приняли в штат одного популярного журнала. Анфиса разрешила устроить у нас дома вечеринку. Но видно было — недовольна. Но может потому, что гонораров давно не было, а зарплата в журнале только через месяц? Нет, вряд ли.
На вечеринку пришел главный редактор. Кроме него две сотрудницы, еще какие-то люди и молодой стеснительный звукорежиссер из академии телевидения. Анфиса даже не переоделась. Сидела на кухне в своих старых джинсах и зеленом свитере с «плечиками». Гости говорили о журналистике. Звукорежиссеру было скучно, он вышел покурить на кухню и долго не возвращался.
Услышав свист кипящего чайника, я понял, что мне пора уходить.
Еще месяц я приезжал к Анфисе — потихоньку забирал вещи.
Эллис… красивое имя. Эллис — милейшая вислоухая псинка из Детского Мира, с силиконовым брюшком, живым на ощупь. И еще серый пушистый кот. Не облезлый бездомный котяра — боец и выпивоха, не расплывшийся кастрат, а годовалый котик, для пушистости вскормленный яичным белком.
В день рождения хозяйки кот встречал в прихожей гостей. Хозяйка, старшеклассница, ждала возлюбленного из параллельного класса. Он пришел последним. Подарил букет и игрушку — Эллис. Кот посмотрел в ее глаза и сразу влюбился. Весь вечер он сидел около косметического столика и любовался ею. Хотел запрыгнуть, но хозяйка с ухажером были рядом — целовались.
На следующий день, когда родители хозяйки ушли на работу, а сама она в школу, кот пробрался в комнату к Эллис. Он вскочил к ней, сбросил на пол, обнял… но тут же отпрыгнул. Эллис электронным голосом заявила:
— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!
Кот походил вокруг нее, голос ему не понравился. Эллис замолчала. Кот подождал, и, не справившись с вожделением, приник к Эллис. Она опять заговорила:
— Я люблю тебя! Я люблю тебя!
Коту было неприятно, что Эллис разговаривает. Он сбегал на кухню, полакал молока, поймал муху, поспал. Эллис не забывалась. Он пришел к ней, лег рядом, придвинулся ближе, еще ближе, — и схватил лапами.
— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! — заверещала Эллис.
Кот выпустил когти, зашипел и стал бить игрушку.
Изорванная, она, наконец, замолчала. Везде были клочья. Кот не удержался и пометил преступное место.
Хозяйка увидела останки Эллис, мокнущие в лужице, и не стала спорить с родителями, когда те решили кастрировать кота.
Через неделю его повезли к ветеринарам. Там были собаки, кошки, и даже сова с перебитым крылом. Кот видел, как еще какого-то кота занесли в кабинет здоровым, а вынесли явно больным. Кот почувствовал угрозу. Хозяйка гладила его, но это не помогало.
И тогда кот решился. Он метнулся в коридор, вниз по лестнице, и выскользнул на улицу.
Два года он скитался, пока не осел у подъезда в кирпичном доме на Люблинской улице. Его подкармливала старуха с первого этажа, звала барсиком. Дети не трогали, потому что сын старухи был участковым. Летом у кота была картонка для отдыха, эмалированная миска с вареной рыбой и кошки.
Однажды, на вещевом рынке в Капотне кот встретил Эллис. На прилавке были и другие похожие на нее игрушки. И когда Эллис щупали покупатели, она говорила:
— Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя! Я люблю тебя!
Пожилой негр курит, высунувшись из дверей стриптиз-бара «Шпилька» рядом с парком «Коломенское». Видно, как он жмурится, подставляя свою коричневую лысую голову весеннему солнцу.
— Уганда! Сжалься! Дай на баб поглядеть!
Это орет Вовик. Он любит подшучивать над иностранцами. Этой зимой ездили к нему домой на Перерву, там у складов китайское общежитие. Спускаемся с платформы, и Вовик, увидев кого-то впереди, кричит: «Кимченыр! Кимирсен! Нопасаран!» — И несется по обледенелой тропинке к трассе. В тот раз спас его китаец. Кажется, я даже услышал боевой шаолиньский выкрик, и тут же крепкая рука схватила, вылетевшего перед машиной, Вовика.
В Коломенском никого — будни. Выпить совсем нету, мне скучно, и я поднываю. Вовик бодрится, тащит меня через овраг с родниками, и наверх по лестнице.
Там при церкви старое кладбище. Бродим среди замшелых надгробных плит с древними надписями.
Давай возлежим, — предлагает Вовик.
Ложимся на соседние плиты, похожие на гробы.
На улице уже весна и тепло, только ветрено. На камне холодно, не спасает даже густой буро-зеленый мох.
Тем не менее, лежим, молчим.
— Хорошо лежим. Как мертвые, — говорит Вовик.
Соглашаюсь.
Обходим церковь. У забора на склоне кладбище еще заброшенней, сюда снесло прошлогоднюю листву, и кое-где остался снег.
Хочется рассказать Вовику что-нибудь такое, что ни за что не придумаешь даже спьяну… но мне тоскливо.
Идем дальше вдоль высокого берега Москвы-реки. На повороте замечаем синий треугольник, похожий на палатку. И вдруг треугольник срывается вниз, потом набирает высоту, и видно, что под крылом кто-то болтает ногами.
Мы подбегаем к месту взлета и ждем, пока воздухоплаватель опишет несколько кругов над берегом, приземлится и вскарабкается к нам.
Он усат, в теплом комбинезоне.
— Главное, поймать ветер, — объясняет он.
— А в реку унести может? — интересуется Вовик.
— Может, — подумав, отвечает воздухоплаватель. — Главное, поймать правильный ветер.
Воздухоплаватель готовится к новому полету. Я сажусь на корточки у него за спиной.
Вовик отходит и приносит ржавый штырь с диском на конце.
— Держи, — протягивает мне штырь, — подними над головой и сделай умный вид.
— Зачем это?
— Держи, узнаешь!
Я слушаюсь.
Воздухоплаватель, дождавшись сильного порыва ветра, взлетает. А я, как дурак, стою со штырем над головой, будто измеряя что-то или направляя полет.
Мимо едут велосипедисты, тормозят.
Вовик рядом, дает указания:
— Не заваливай! Возьми на фрахт! — оборачивается, сердито смотрит на велосипедистов, и опять мне: — Заланцуй! Тебя что, учить надо?!
Вокруг нас собирается маленькая толпа.
— А чего вы тут? — спрашивает кто-то.
— Работаем, — хмурюсь я.
Синее крыло кружит, снижается.
— Ну, все! Пошли! — Вовик отнимает у меня штырь.
Велосипедисты разъезжаются в недоумении.
С краю яблоневого сада небольшое хозяйство. За сеткой виден сарай, поленница, и большой верстак с циркуляркой. Рядом с пилой лежит, поджав лапы, кот. Сильный ветер с реки лохматит его длинную серую шерсть, но кот только шевелит ухом и лежит дальше.
— Смотри, какой кот, — говорит Вовик, — прям, кот на ветру.
— Ага, красивый…
— Да нет, причем тут — красивый. Старый он и облезлый. Ты видишь, как на него дует? Ведь он мог бы залечь где угодно, но устроился тут…
Вовик сворачивает в сад. Я плетусь за ним.
Мы выходим на поляну, оттуда близко до выхода из Коломенского. На свежей траве лежат с десяток диких собак. Крупный пес поднимает голову, рычит.
— Обойдем? — предлагает Вовик.
Но поздно: стая поднимается и с лаем подступает к нам.
Мы бежим обратно к реке. По пути я замечаю выброшенный Вовиком штырь, поднимаю его, разворачиваюсь лицом к собакам…
— Ты чего?! — кричит Вовик.
— Ничего! Сейчас мы их навоюем!
Вовик подбирает палку, и мы гоним псов до забора, за которым уже проспект Андропова.
Перед выходом садимся на скамейку покурить. Я замечаю, что от частого пульса у меня, как метроном, дергается правая нога.
— Навоевали, — говорит Вовик.
Ветер катит по дорожке пластиковую баклажку из-под пива и тащит откуда-то с юга, в сторону метро, грозовые облака.
Мы с Вовиком договорились, что последнюю сигарету я выкурю перед электричкой. Вовик уже занял места, а я стою в тамбуре, и, как проводник поезда дальнего следования, встречаю опаздывающих пассажиров. Затягиваюсь. Действительно, пока дым клубится и оседает в моей груди, кажется, что курю я в последний раз, что больше никогда я не буду просыпаться, кашляя и отхаркиваясь, что теперь смогу бегать дальше, чем на двадцать метров, не сгибаясь от отдышки, и мне не будет стыдно перед некурящими…
«Едем спасаться!» — Предложил Вовик накануне. — «Не пьем… Ты — не куришь!»
Я согласился. Выдул с утра пол пачки «Явы», по дороге на вокзал еще три сигареты… В общем, накурился впрок.
Добираемся с пересадками. С электрички на автобус. От автобусной остановки пешком по тропинке.
Непривычно. В кармане брюк только зажигалка, и нет пачки сигарет… Нет пачки! Вроде и удобней, и дышится легче, ведь воздух чистый… Я люблю дымить на чистом воздухе. Сидеть у костра, прикуривать от тлеющего прутика…
Вовик рассказывает, что рядом с поселком есть речка: в ней водятся щуки. В детстве он нашел у берега противотанковую мину и немецкий штык… Показывает мне пакетик с рыболовной сетью.
— А что она такая маленькая? — спрашиваю я.
— Да ты что?! Ее хватит чтобы перегородить русло… Смотри, я вчера купил две таких.
Сеть меня не впечатляет: она из тонкой зеленой лески… Две скомканные сети даже меньше, чем одна сигаретная пачка.
Я иду, опустив голову — окурков нет.
На участке у Вовика: сосна, две березы, самодельная коптильня для рыбы. Дом щитовой, гараж двухэтажный кирпичный. В гараже — автомобиль «Победа» и ее ровесник — мотоцикл «Сатурн». В последний раз «Победа» ездила два года назад. Вовик катался на ней со своим другом Пашей, тот сидел на пассажирском сидении и держал на коленях пятилитровую стеклянную банку с бензином, из этой банки тянулся шланг куда-то под приборную панель. Такой бензобак они придумали с перепоя, и в тот раз снесли забор и увязли далеко от поселка.
Готовим снасти. Я нашел четыре рейки, Вовик прикрепил к ним сети. Отремонтировали два «телевизора».
— Надо надуть лодку, — говорит Вовик, вытаскивая из гаража бесформенный кусок резины. — Насоса нет.
— Давай я! — мне хочется хоть чем-то занять свои легкие.
Надуваю. Через полминуты кружится голова, как будто покурил после долгого перерыва.
Сети решили ставить вечером: проверим их утром. Перед тем, как идти на речку, переодеваемся. У Вовика в доме бардак. Раскиданы книжки, журналы, детские игрушки, одежда. Я подбираю себе понтовую красную рубаху, в которой не стыдно было бы показаться на культуртрегерской презентации. Вовик выдает мне резиновые сапоги и спортивные штаны с лампасами.
Уже май, но будни, поэтому на улице никого нет. Я взялся нести и лодку, и снасти: ощущаю в себе нервную силу. Вовик заложил руки за спину, идет бодро, чуть согнувшись. Мне он напоминает Ленина из кинофильма, когда тот, так же с руками за спиной меряет шагами кабинет в Смольном.
Речка узкая, очень красивая. Мы с Вовиком еле помещаемся в лодке. Вода почти переливается через борт. Сидим, нагруженные «телевизорами» и сетями. Вовик гребет. Впрочем, это сильно сказано — гребет: речка сама медленно относит нас по течению. Вовик только подгребает в нужном направлении. Сети цепляем к веткам, клонящимся с берега к воде. Вовик говорит что-то о быстринах, перекатах и омутах… и о бобрах, которые запрудили речку далеко, почти у Нарофоминска, куда бы мы могли доплыть к ночи, если бы захотели.
Вечером пошел дождь. Вовик затопил печку. Пьем чай.
— Ну ты как? — спрашивает Вовик.
— Мучительно, — отвечаю я, — хочется топориком тебя… Да, вот этим…
— Хорошо! — Вовик залезает на печку, кутается в плед.
Я ложусь в соседней комнате. Матраца на кровати нет, но есть два одеяла. Одно я расстилаю на голой пружинной сетке, вторым накрываюсь, и думаю, что буду лежать так всю ночь и не засну, потому что заснуть без сигареты невозможно…
Утром очень хочется курить. В Москве, поднявшись с постели, я сразу усаживаюсь в туалете и закуриваю.
Завтракаем «Дошираком».
— Ничего, — утешает Вовик. — Даст Аллах, вечером полакомимся ухой. Тебе ведь сейчас постоянно есть хочется?
— Нет, мне другого хочется…
Проверяем лодку. Спускаем на воду. Вовик говорит, что ловить рыбу сетями и «телевизорами», конечно, браконьерство. Но, поставив сети с вечера, можно, засыпая, представлять себе, как рыбы плавают в темной воде, и думать, что вот лежишь ты сейчас в кровати, а там, на реке, набирается какой-никакой — улов.
В первой сети — пусто. Во второй — два карасика. Вовик расстроен. Надежд на «телевизоры» никаких, раз даже в сети ничего не попалось.
Вовик доверяет мне проверить первый «телевизор». Подплываем к месту. Я берусь за деревянную планку и вижу в воде серебрящийся бок рыбины.
Вовик ликует, оттесняет меня и сам вытаскивает добычу:
— Щука! Щу-у-у-ка! — целует Вовик рыбу. — Килограмма полтора! На «телевизор»! Посмотри — зу-у-бы!
Щука лежит между нами на дне лодки, иногда выгибается и открывает рот. Вспоминаем про второй телевизор. Проверяем. В нем еще два карасика.
В котле, на газовой плите кипит уха. Я видел в какой-то передаче рецепт и настаиваю, что лук надо варить целиком.
Вовик возится с щучьей головой: засыпает ее солью. Обещает отдать мне.
Вовик считает, что щука по-весеннему суховата.
Я люблю закурить, когда что-то сделаю. Поработал — закурил. Выпил чаю — закурил. Поел — закурил. Вот и сейчас, с переполненным ухой животом, я чувствую незавершенность. Вовик лезет на печку. А меня несет на улицу.
Я надеюсь стрельнуть сигаретку у прохожего, но прохожего в дачном поселке нет. Я хочу найти окурок, но на земле окурков нет. Я бегу к мосту, где утром видел рыбаков. Но там тоже чисто. Есть идея бежать к трассе, там уж точно можно разжиться куревом. И я бегу, не замечая, что бегу уже долго, и не сгибаюсь в приступе отдышки, и только сердце колотится, и я радуюсь, что все-таки у меня есть цель…
На следующее утро, собираясь в Москву, я мечтаю, что дома пойду на кухню, протяну руку и достану с холодильника блок «Явы».
Да… У меня дома на холодильнике лежит блок «Явы». А в коридоре, в старом серванте, хранится просоленная щучья голова с острыми иглами-зубами.
В поле зрения межвременной революционной ячейки «Бухарест Де Фиеста» попал одаренный семиклассник Витя Бубов. Он организовал политический кружок на базе молодежной секции карате. К девятому классу представил товарищам теоретическое обоснование вооруженного захвата власти.
В институт Бубов поступать отказался. В армии он надеялся выучиться дисциплине и получить доступ к оружию.
Его призвали. Направили в зоотехническую часть у поселка Натки в Рязанской области. На второй год службы Вите удалось проникнуть в сарай, где в ящиках лежали промасленные детали автоматов Калашникова. Собрать автомат на месте не удалось — не было света. Бубов уложил необходимые детали в непромокаемый пакет, завернул в мешковину и закопал в лесу, пометив место большим камнем.
Вернувшись из армии, Бубов пригласил к себе членов кружка. Многие товарищи не явились, а те, кто пришел, пытались отговорить Витю от планов вооруженного восстания. Спрашивали: «Где ты оружие возьмешь?!»
Бубов, с присущей ему категоричностью, пресек оппортунистические настроения и рассказал об автомате, спрятанном в лесу у поселка Натки. Несколько товарищей испугались и ушли. Оставшиеся были в подпитии и предложили Вите самому съездить за оружием, и тем самым доказать серьезность намерений.
Через неделю на первой электричке Бубов выехал в Рязань. До военной части шел лесом. Сверток с деталями был на месте. Витя собрал автомат, разобрал, упаковал и спрятал в рюкзак.
По дороге домой он волновался, решил, что в будущем поставки вооружения будет доверять компетентным товарищам. Перестраховавшись, Витя сошел с электрички за чертой города, на станции «Лубочки». Его сразу арестовали.
В ментовском уазике он старался не думать о тюрьме, надеялся на условный срок и пытался подкупить милиционеров. Не вышло.
Приехали в город. Остановились перед старым домом на Колышенской набережной, где в смутные годы размещался ГУЛБ(н).
В каминном зале Виктора Бубова встретили агенты межвременной революционной ячейки «Бухарест Де Фиеста».
— Мы следили за Вами! — сказал агент Вильинский, — своим терпением, бескомпромиссностью Вы заслужили место в передовой части перманентного революционного фронта!
— Возьмите оружие! — агент Лыжина протянула Вите похищенный в военной части автомат, — теперь Ваше имя — Энгит Сво. В охваченных огнем южных штатах Верхней Либерии ждут лидера. Им будете Вы, Энгит!
В ту же секунду Энгит-Витя ослеп от хлынувшего в глаза яркого африканского солнца. Он поднял над головой калашников и закричал:
— Угулунбей ала алгамут?!
— Угулунбей, Энгит!! — заревели в ответ тысячи чернокожих солдат седьмой повстанческой армии.
Когда татарин Альберт, презрев комсомольскую линию, примкнул к диссидентствующей молодежи из Прикамья, университетский апломб аспиранта Рюмина заметно приуменьшился. Зависть к свободомыслию товарища и невозможность бросить на полпути эксперимент по дезинтеграции «Влияния Роддика» привнесли в нигилистический характер Андрея Рюмина долю авантюризма. С первой оттепелью он выбил путевку в пансионат «Журавлиная стая» на Балтийском море и затаился до ледохода. Подготавливался к побегу за границу.
На крепкой льдине, в белой маскировочной палатке Рюмин неделю дрейфовал в направлении Стокгольма. Перед самым портом льдина дала трещину, Рюмин надул лодку, взял весла, буханку черного хлеба, научный дневник и тихонько погреб к берегу.
Рюмину предоставили политическое убежище. Он эмигрировал в США. Работал над дезинтеграцией «Влияния Роддика», вел передачи на радио «Свобода», чувствовал себя предателем Родины и пил.
Он поселился на Аляске в местечке Коцебу и долгими полярными ночами вглядывался в темные торосы схваченного льдом Берингова пролива.
В июне Рюмин решил вернуться. В пригороде порта Уэйлс он спустился к воде, разбил белую палатку на льдине. Два месяца его сносило к дельте Анадыря.
Рюмина арестовали. Привезли в районный центр.
Отняли жвачки, научный дневник, пачку «мальборо».
Татарин Альберт вел допрос с пристрастием.
И только зав. кафедрой Щепилин знал — Рюмин кадровый чекист.
В ненавистной шкуре интеллигента-перебежчика он выведал тайну дезинтеграции «Влияния Роддика». Теперь его ждала заслуженная награда.
Четвертый этаж универмага «Вешняки» занимает оптовая фирма по продаже подарков. Это длинный зал со стеллажами, заставленными фляжками, биноклями, репродукциями, японскими мечами, корзинами для пикников.
Каждое утро я поднимаюсь в оптовый отдел, наливаю кофе из бесплатного автомата, сажусь на диванчик и жду клиентов. В моем бизнесе период с пятнадцатого декабря по пятнадцатое января, как говорится, — страда. Люди заходят на сайт, где выложены фотографии подарков, заполняют форму. Мне на мобильный приходят сообщения с телефонными номерами покупателей. Я перезваниваю, представляюсь менеджером, уточняю адрес, говорю, что высылаю курьера.
На самом деле я и менеджер, и бухгалтер, и курьер в одном лице. Набрав столько заказов, сколько смогу развезти, я иду в менеджерскую, оплачиваю товар. Что-то громоздкое, например, глобус-бар, спускают к дебаркадеру, — крупные вещи я развожу на такси.
Есть закономерность в выборе подарков покупателями. Если под Новый год люди заказывают стандартные безделушки: начальник одаривает подчиненных никелированными статуэтками, подчиненные скидываются на массивное пресс-папье начальнику; то накануне Рождества заказов становится меньше, и чаще всего подарки бывают намного дороже. Вероятно, это связано с тем, что умаявшийся за новогодним столом постсоветский гражданин, где-то четвертого января вспоминает, что впереди Рождество, что главный праздничный фейерверк он спалил во время поста, и тогда ему становится стыдно. Он уже не откупится статуэткой или пресс-папье! Самым близким людям на Рождество он подарит что-то по-настоящему ценное.
И я тут как тут. Для меня нет ни Нового, ни Старого Нового года, нет ни Рождества, ни Крещения, ни Святок. Тридцать первого декабря, например, я заканчиваю работать за полчаса до боя курантов. И, пока страна гуляет, я затаиваюсь и жду, когда какой-нибудь похмельный клиент наведет курсор на ссылку, кликнет кнопкой мыши, попадет на мой сайт и выберет подарок со странички ювелирных украшений.
Хризантемы из янтаря на золотом стебельке с рубиновыми звездочками, шесть серебреных овечек с золотым бараном во главе в изящном футляре, брошь из крупного изумруда, цепочки, перстни, — перечень велик. И цена любой из этих вещиц превышает весь мой оборотный капитал. Риск, конечно, но и прибыль — соответствующая.
В начале этого года я уже заработал порядочно. Но мне представилась возможность удвоить свое состояние всего одной продажей.
Это была миниатюрная бриллиантовая шкатулка в виде черепашки, такую шкатулку подарил Алисе космический пират Весельчак У в мультфильме «Третья планета».
Пришлось собрать все свои деньги и даже занять недостающую четверть суммы.
Заказчика я проверил по нескольким компьютерным базам. Он жил в центре Москвы, не привлекался, пользовался одним и тем же номером мобильного телефона аж с девяностых, что окончательно расположило меня в пользу сделки.
Утром шестого января я вышел из стеклянных ворот универмага, зажав в левом кармане куртки бархатную коробочку со шкатулкой.
Всегда так: левая рука сжимает ценный товар, а правая подписывает накладные, оплачивает проезд, здоровается и открывает двери.
До станции метро «Выхино» ехал на маршрутке. На рыночной площади было малолюдно. Лишь шныряли редкие уголовники в черных вязаных шапках, у цветочника вяли под целлофановым тентом розы, подогреваемые свечкой, и у самого входа в метро пытался о чем-то спросить прохожих высокий мужчина в черных очках и с длинной тростью.
«Слепой», — догадался я.
Есть такое избитое выражение: «острое чувство несправедливости». Дело в том, что когда я уже подошел близко к слепому, и смог услышать, о чем тот спрашивает проходящих мимо людей, именно это чувство я и испытал. Слепой всего лишь просил помочь ему спуститься в переход, а прохожие его не замечали.
Я поравнялся с ним. Слепой взял меня под локоть, и мы пошли.
Нет! Я не дурак! Я знаю все эти истории про мнимых слепых щипачей! И я еще крепче сжал рукой бархатную коробочку со шкатулкой. А слепой крепко сжал мой локоть.
Весь мир тогда сосредоточился у меня в левом кармане, все страхи, надежды и чаяния. Мне вспомнился Гудини. Он мог проникнуть в любое помещение, не оставляя следов взлома. Закованный в наручники, он нырял в ледяную воду, освобождался из любых тюрем, по часу находился… Такой Гудини мог бы, пожалуй, выкрасть и мою бриллиантовую шкатулку сквозь сомкнутые на коробочке пальцы.
Я так усиленно думал и так серьезно просчитывал возможность того, что мой слепой окажется реинкарнацией Гудини, что совсем не слышал, о чем тот говорит. А он спрашивал, где можно купить диски.
— Диски? — переспросил я. — Какие диски?
— Музыку! — обиженно ответил слепой.
Мы пошли искать диски.
Послать бы куда подальше этого слепого… Нет! Мы ищем диски.
Наконец мы нашли в переходе музыкальную палатку. Слепой, просунувшись в окошко, беседовал с продавцом, когда мне позвонил клиент.
— Здравствуйте. Вы курьер? — спросил клиент.
— Да, ваш заказ уже в пути! — отрапортовал я.
Слепой в этот момент отпустил мой локоть, достал деньги, чтобы расплатиться, забрал у продавца диски и протянул их мне:
— Подержите, пожалуйста…
Но одной рукой я держал у уха телефон, клиент как раз объяснял мне, как удобнее до него добраться, а другой рукой я сжимал в кармане коробочку с бриллиантовой шкатулкой. И я не мог ее отпустить! Ни на секунду!
Продавец давал слепому сдачу. Слепой просил меня подержать диски.
Пауза затянулась…
Я отпустил коробочку, застегнул на кармане молнию, взял диски…
И потянулись секунды. Секунды, когда я не контролировал все свои будущие возможности в бизнесе: свой магазин, автомобиль, рабочий кабинет, в котором никогда не будет безвкусных пресс-папье, а будут спокойствие, уверенность и деловое счастье.
Слепой за эти секунды, ощупал специальные выпуклости на купюрах, спрятал деньги, забрал у меня диски. Я закончил разговор с клиентом, и опять вцепился в коробочку с бриллиантовой шкатулкой.
Она была на месте. И была такой же тяжелой. Но кто поручится, что этот слепой Гудини не подменил ее содержимое, пока я держал диски?! Кто поручится?!
Я возненавидел слепого.
— Знаете… — обратился я к нему, — мне позвонили… Я тороплюсь!
— Конечно, проводите меня до платформы. А до какой вам остановки?
Вот тут я должен был ответить вопросом на вопрос, я должен был узнать, куда нужно слепому и наврать, что еду в противоположную сторону. Но я проговорился:
— Мне до Пушкинской!
— И мне! — обрадовался слепой.
Да! Мне всего лишь надо было доехать до станции метро «Пушкинская». Всего девять остановок. А на обратном пути я вызову такси, найму охрану, сейф, пистолет… Что угодно! Только бы избавиться от слепого, продать шкатулку, сделать себе самый важный подарок на Рождество. И не думать о том, что вместо бриллиантов в коробочке лежит свинцовая болванка или еще что-то в этом роде…
Хотя, если слепой уже подменил шкатулку, то зачем он увязался со мной? Значит, не подменил?! Значит, еще только собирается подменить?!
Когда прибыл поезд, я спросил у него:
— А вы действительно слепой?!
— Не совсем… — своим гнусавым и нарочито жалобным тоном ответил тот, и добавил: — Слабовидящий…
Так вот «под ручку» мы протиснулись в переполненный вагон. И опять все мое существование сконцентрировалось на коробочке со шкатулкой. Мою руку как будто что-то жгло, и это жжение поднималось вверх, охватывая грудь и голову. Мне нестерпимо хотелось проверить, на месте ли шкатулка. Я чувствовал, как моя левая рука пульсирует и даже трясется. Бывает такой момент во время сна, когда ты мысленно делаешь какое-то движение, ну, например, тебе хочется повернуться на другой бок, но взаправду этого не происходит, и только после множественных мысленных попыток, окончательно проснувшись, тебе, наконец, это удается. Так получилось и в этот раз.
Когда поезд на перегоне «Текстильщики» — «Волгоградский проспект» выехал на поверхность, я вырвал из кармана куртки четырежды проклятую коробочку, извлек бархатный футляр, открыл его, и на гранях бриллиантовой черепашки взорвалось яркое полуденное солнце…
Взорвалось и померкло в моих глазах. Перед собой я видел только белые пятна.
Я подумал, что это не страшно, что скоро это пройдет. Я засунул футляр в коробочку и убрал обратно в карман. Не знаю, как это смотрелось со стороны, но чувствовал я себя совсем глупо.
Вот мы уже проехали Пролетарскую.
Слепой снова держал мой локоть. Прошло беспокойство. Только нормальное зрение ко мне не возвращалось. И люди, и станции, и реклама не стенах — все было настолько размытым, что я мог только догадываться о том, что вижу.
Как можно потерять зрение, помогая слепому? Я сам над собой смеялся.
Таганская, Китай-город, Кузнецкий мост…
Я водил перед глазами руками, пытаясь их разглядеть, и совсем не заботился о содержимом своих карманов.
Выйдя из вагона, я на ощупь добрался до мраморной колонны и остановился.
— Что с вами? — спросил Гудини.
— Понимаете, со мной что-то случилось… У меня слабость или повышенное давление… Пойдемте к эскалатору.
Мы шли медленно, иногда задевали людей.
Не помню, как выбрались на улицу. Было светло, я не различал названия, номера домов, но никак не мог признаться Гудини, что тоже ослеп. Теперь, больше ориентируясь на звук, я слышал, о чем разговаривают прохожие, они больше не казались мне только потенциальными клиентами. А когда я в очередной раз наткнулся на кого-то, нам крикнули:
— Вы что ослепли?! — и затем: — Ах! Да! Извините! С наступающим!
Гудини остановился, легонько постучал тростью по моим туфлям.
Я понял, что без его помощи не обойтись.
Клиент был удивлен, что с таким ценным товаром руководство ювелирного магазина отправило слабовидящего курьера, да еще и со стажером. Но перед праздником не стал сердиться и дал чаевые. Гудини сначала сам пересчитал деньги, потом мне показал, как это делается.
Первое, что я различил, выйдя на улицу, была перетяжка через всю Тверскую: «С Рождеством Христовым!»
Ниатриат пентазепама идет на пользу.
Больным разрешают гулять во внутреннем дворике черкизовской богадельни.
Между баками с пищевыми отходами и кучей кирпичей растет американский клен.
Больные — Виктор, Гуревич и Леша — любят сидеть под кленом.
В пятницу поварихе, как всегда, не хватает места для новых баков с отходами. Она просит сторожа срубить клен.
Сторож не может сделать это без указания начальника богадельни. А начальник будет только в понедельник.
Плюс, у сторожа свой резон — на дереве закреплена веревка, на которой сушится его одежда.
Больные узнают о планах поварихи, беспокоятся. Тень дерева — единственное спасение от палящего солнца во внутреннем дворике черкизовской богадельни.
Виктор предлагает бороться. Гуревич и Леша поддерживают.
Гуревич высказывает дельную мысль:
«Как городские службы защищают деревья от грызунов и насекомых, покрывая нижнюю часть ствола белой краской, так и мы — выстроим защитную стену вокруг нашего клена — и спасем его от поварихи и сторожа».
Решают закончить к понедельнику. Начальник увидит и сжалится.
В субботу утром подтаскивают кирпич, выкладывают основание.
Санитары не вмешиваются, справедливо полагая, что от тяжелой работы больные ночью будут спать крепко.
К концу дня стена вокруг клена толщиной в полкирпича поднимается на высоту в полчеловеческого роста и заметно кренится.
Ночью больные ссорятся. Всех волнует кривизна стены.
Больным дают ниатриат пентазепама.
В воскресенье, после процедур, продолжают строительство.
Кривизна стены не позволяет выйти на расчетную высоту в полтора человеческого роста. Расчетная высота, которую сторож не сможет одолеть без вспомогательных средств, и которая могла бы удивить и разжалобить начальника.
Верхняя часть стены рушится.
Переделывать времени нет. Уже завтра придет начальник.
Больные нервничают, спорят и бегают.
Виктор забирается на дерево, срывает веревку. Одежда сторожа падает на землю.
Леша громко обзывает повариху грызуном, а сторожа насекомым.
Гуревич кидается на санитаров, получает сильную дозу ниатриат пентазепама и теряет сознание.
Виктор быстро делает петлю, надевает на шею и прыгает с дерева.
Веревка под тяжестью его тела натягивается параллельно стене.
Перед уколом Леша понимает, как теперь строить.
В аэропорту Меаса-22 корреспондент столичной газеты Архипов пересел в вертолет с логотипом «Север Атлант». Архипова командировали сделать материал о похоронах владельца крупнейшей в России корпорации высоких технологий Роберта Наумова.
Наумов родился в пятьдесят шестом году в Москве. Работал в Канаде и Великобритании. В восемьдесят девятом году вернулся на Родину и разбогател, став акционером ряда нефтедобывающих компаний. Эту информацию о Наумове Архипов знал. Но что заставило бизнесмена вложить все состояние в грандиозный и убыточный исследовательский проект «Север Атлант», Архипову еще предстояло выяснить. На следующий день после смерти Наумова в редакцию газеты пришел факс от гендиректора «Север Атланта», он хотел дать эксклюзивное интервью.
Высокая зеркальная башня, плавно расширяющаяся к верхней части, сказочно смотрелась среди тайги. Вертолет сел на крышу здания. Вокруг посадочной площадки раскинулся японский сад. На дорожке из мелкого красного гравия Архипова встречал японец в черном костюме. Он представился генеральным директором Ямамити.
— Красивый сад! — начал разговор Архипов.
— Господин Наумов любил гулять в этом саду, — сказал Ямамити, — я дам вам интервью в его кабинете, он находится тут же, на крыше.
— А отчего же он умер? — спросил Архипов.
— Сердечный приступ.
— Вы хорошо говорите по-русски.
— Я пятнадцать лет изучаю русский язык.
Петляя вокруг беседок, валунов и прудиков, Архипов с Ямамити вышли к тенистой оранжерее. Внутри — длинный стол, в него был вмонтирован большой монитор и микрофоны.
— Если позволите, — попросил Ямамити, когда Архипов достал диктофон, — я буду дублировать запись разговора на нашей аппаратуре тоже.
Ямамити нажал кнопку и стал рассказывать:
— Корпорация «Север Атлант» была создана на деньги господина Наумова. Пятнадцать лет назад я руководил лабораторией компьютерного моделирования в университете Саппоро. Японские фирмы давали нам небольшие тендеры, государственных дотаций не хватало. В университете прошел слух, что богатый русский ищет специалиста по компьютерному моделированию.
Я встретился с Наумовым, мы поговорили. Спустя год началось строительство. Господин Наумов был странным бизнесменом. Он очень любил компьютерные игры. Получал доход с акций и, сидя дома, отстреливал монстров, бегающих на экране монитора. Но постепенно его интерес как игрока, сменился интересом исследователя виртуального пространства. Теперь ему нравилось оценивать последние достижения компьютерной графики. Нравилось путешествовать по искусственным мирам. Но он понимал, что это всего лишь картинка. И что даже объемные приближенные к реальности предметы не имеют того же содержания, что и в жизни.
— И как же вы хотели помочь Наумову?
— У меня была идея. В своем университете я занимался компьютерным моделированием субатомных процессов, ядерных реакций, то есть, с точки зрения размера, я работал на элементарном уровне, в просторах микрокосмоса. Идея была в том, чтобы наполнить реальным содержанием виртуальное пространство. В малейших деталях, до последнего тахиона оцифровать любой предмет, атмосферу его окружающую, действующие на него силы… задача эта сложная, необходимо современнейшее оборудование, компьютерные системы. В деньгах господин Наумов меня не стеснял. Он сам настоял на строительстве научного центра в Сибири. Через японские кадровые агентства нанял нужных мне сотрудников. На организацию проекта были потрачено состояние, и прошло шесть лет, прежде чем я смог приступить непосредственно к работе. А задача требовала чрезвычайной кропотливости и систематизации в подходах к ней. Господин Наумов поселился в городе, но все дни проводил здесь. Он вырастил этот сад, гулял, посещал лаборатории, обедал со мной. Спустя пятнадцать лет со дня нашего знакомства с господином Наумовым я смог показать ему первые результаты…
Тут Ямамити заплакал.
— Что с вами? — удивился Архипов.
— Ничего, все в порядке, — успокоил его Ямамити, вытираясь платком, — господин Наумов так долго ждал, не вмешивался в мою работу, а когда я рассказывал ему об оцифровке субатомных элементов, не понимал, махал руками, кричал: «Покажите мне виртуальный мир!», и шел поливать карликовые деревья в саду. Он умер в лаборатории, в тот момент, когда увидел наши первые достижения.
— А можно мне посмотреть? — спросил Архипов.
— Конечно, — Ямамити встал, — я провожу вас в главную лабораторию.
Они спустились на лифте в подземную часть научного комплекса. Прошли дезинфекцию. Главная лаборатория — круглая комната, в центре которой стояло просторное кресло.
— Садитесь, — сказал Ямамити.
— А это безопасно?
— Конечно, я сам не раз тестировал оборудование.
Архипов сел. Из стены бесшумно выплыла белая сфера и раскрылась, чуть не касаясь его лица. Архипов дернулся.
— Сидите спокойно, — успокаивал его Ямамати и просунул руки Архипова в перчатки.
— Пошевелите пальцами.
Архипов послушался.
— Хорошо, начнем…
Сфера замкнулась вокруг головы Архипова. Его окружило неяркое бежевое пространство, перед собой он увидел две руки, которыми он мог двигать.
— Загрузите модель, — приказал Ямамати.
Рядом с Архиповым появился выщербленный красный кирпич, вокруг него были рассыпаны кирпичные крошки.
«Многопустотный», — подумал Архипов.
— Видите? — воскликнул Ямамати, — Он точь-в-точь как настоящий, возьмите его!
Архипов взял кирпич в руки, он был тяжелый.
— Ну как?! Видите крошки, оставшиеся на поверхности? Роберт Евгеньевич выронил модель.
— Но это всего лишь кирпич! — громко сказал Архипов, полагая, что из-за шлема его плохо будет слышно.
Ямамати не ответил. Архипов подождал, перекинул кирпич из одной руки в другую и, думая, что его все-таки не услышали, еще раз крикнул:
— Тут только кирпич!
Ямамати молчал. Архипов уже забеспокоился, когда тот все-таки чуть слышно проговорил:
— Господин Наумов перед смертью сказал то же самое.
На втором этаже кинотеатра «Перекоп» есть бильярдный клуб «Бартон Хаус». Бармен Леша протирал пивной бокал, не догадываясь, как гармонично это смотрится из глубины зала, уставленного кожаными диванами. Поглядывая на клавишника и вокалистку Людочку, которая исполняла песню про какую-то малолетку, таблетку, клетку, Леша с сожалением вспоминал те времена, когда молодые люди в ковбойских шляпах и в коже просили сделать тяжелый рок погромче и щедро расплачивались с утра за причиненный ущерб. На танцполе перед стойкой подергивался китаец в компании полной блондинки. Он в третий раз заказывал «малолетку».
На диване рядом с танцполом выпивали два молодых человека. Один, толстый и небритый каждые пять минут бегал в туалет и на обратном пути цеплял пару водки, умоляя бармена снабдить набор дефицитным под вечер лимончиком. Второй, высокий, выкладывал лимонные косточки на стол и щелчком отправлял их в сторону музыки.
Напившись, небритый подошел к вокалистке, выхватил у Людочки микрофон и закричал:
— Сука! Заткнись, наконец!
Клавишник вмешался. Он оттолкнул небритого, получил в нос и упал. Подоспели охранники.
— Скоты! — поприветствовал их небритый и вскочил на бильярдный стол. Сукно треснуло. — Качество не моей мануфактуры! — проорал он, и, увернувшись от охранника, перескочил на следующий стол.
Собутыльник небритого, отвлекая охрану, заорал.
В этот момент погас свет.
Прервал потасовку Леша. Весь день что-то вызревало в его белобрысой голове, принимая то форму увольнения, то самоубийства, то удачной женитьбы. Как только небритый выхватил из рук Людочки микрофон, Леша сгреб суточную выручку в пакет, выскользнул в подсобку и выкрутил пробки из распределительного щита. Потом зашел в смежное с подсобкой помещение и в темноте нащупал маленький сейф с прибылью от четырехсот восьмидесяти часов русского бильярда.
С утра у расторопных тур-операторов Леша втридорога приобрел шенгенскую визу и автобусный билет до Амстердама в один конец. Через три дня вы могли бы найти его в одном из кофешопов, счастливого, с красными глазами, уминающего тетрагидроканабиоловую булочку с вареньем.
Охранники слишком поздно перекрыли главный выход из Бартон Хауса. Небритый с товарищем ушли к вокзалам. На площади они разделились. Длинный скрылся в потемках бауманских двориков. Небритому повезло меньше. Он помочился на колесо патрульного уазика припаркованного рядом с метро.
— Блин! — сказал небритый и принял восемь сильных ударов дубинкой по голове. Он упал уже после первого и вскоре умер.
Миша думал о червях. Давным-давно, когда он жил в Туле с мамой, он захаживал к другу в соседний дом. Любил сидеть у него на кухне, наблюдая за приготовлением смеси из разных сортов быстро уваривающихся злаков, иногда приправленных сахаром и рассказами о голодающих червях в лабораториях американских ученых. Говорят, что если не кормить червя, потом кормить червя, опять не кормить, то приведет этот процесс к увеличению продолжительности жизни червя аж на четыреста процентов. Миша верил и рассуждал о вреде яичницы с котлетами, мысленно протирая тарелку кусочком горбушки. Миша любил поесть. Дома он весил сто двадцать килограмм, но с тех пор, когда его друг, тот самый любитель постной каши, показал ему объявление о наборе монтажников в московское ДСК, он сбросил килограмм сорок. Работа в Москве! Зарплата — семь тысяч рублей! Общежитие! На поверку заброшенное СИЗО на окраине Железнодорожного.
Весной и летом было хорошо. Миша гулял по столице, помогал матери денежными переводами. К осени руководство исчезло, обитателей СИЗО разогнали.
На вокзалах Мишу часто били, когда он клянчил деньги на обратный билет.
Он подрабатывал на Котляковской базе, обирал уснувших на улице, пил. Удачей стал опечатанный подвал, найденный в промышленной зоне близ вокзалов. Прелесть была в том, что посторонний бомж, заметив замок на полузаваленном входе, проходил мимо. А тайную лазейку знал только Миша.
На вокзальной площади поздним вечером Миша наткнулся на небритого. Он закинул его руку себе на плечо и поволок тело к подвалу. Он не замечал поваливший хлопьями снег, припозднившихся прохожих, и опять вспомнил о червях.
Ночной снегопад обновил Москву. Утром следующего дня Миша шел по Русаковской улице, оглядываясь на аккуратные следы от новых туфель и на свое отражение в витрине книжного магазина. Серое полупальто, черные брюки и свитер сглаживали неприятное впечатление от недельной щетины и от объемной клетчатой сумки. Левой рукой он ощупывал бумажник в кармане. Денег небритого должно было хватить и на обратный билет, и на прощальную пьянку в баре с музыкой. Миша свернул в арку, зашел в подъезд и оказался перед коричневой дверью на первом этаже.
Хозяйка, пожилая Лидия Александровна, промышляла беляшами на вокзальной площади. Миша принес сумку на кухню.
Лидия Александровна взвешивала куски, записывая цифры на газете. Настроила электромясорубку.
— Всего тридцать шесть кило. Тяжело было?
— Своя ноша не тянет, — ответил Миша, бесцеремонно роясь в холодильнике. — Хозяйка, есть что пожрать-то?
— Может, тебе антрекотик поджарить? — осклабилась Лидия Александровна, отсчитывая купюры. — Тридцать шесть на двадцать, получается семь сотен, получи.
Миша спрятал деньги в новый бумажник.
К полудню свежий снег на вокзальной площади обратился в месиво. Лидия Александровна везла сквозь толпу тележку с фаршем. У палатки с чебуреками она остановилась и долго беседовала с мужчиной в фартуке. Он рассчитался за треть ее ноши.
В следующей палатке Лидия Александровна избавилась еще от трети. Домой вернулась радостная от прибыли. По пути встретила Мишу, уже пьяного и только что из универмага «Московский». Он сменил клетчатый баул на барсетку из дерматина и беседовал с бомжами. Мише советовали шикануть в бильярдном клубе. После разговора он раздал товарищам мелочь и направился в Бартон Хаус.
Вокзальные чебуреки бойко разошлись в течение дня. Часть их попала на стол к Сергею, молодому управляющему Бартон Хауса, он к ним не прикасался, довольствуясь чашкой кофе. Сергей допрашивал охранников, прошляпивших клубную наличность. Он нервничал, выбегал в зал, придирался к новому бармену. Звонил хозяевам, оправдывался.
Вечером за одним из столиков директор приметил Мишу.
Охранники признали в Мише небритого, ведь он действительно был небрит, и затащили его в подвал Бартон Хауса. Мишу били, он выдумал признание и рассказал, что бармен скрылся в Люберцах у своей бабы, адрес: Михельсона восемь.
Сергей был доволен. Появилась возможность вернуть деньги. Он поднялся из подвала в зал, взял в баре высокий бокал с водкой и зашел в свой кабинет. Водку он выпил разом и, потрясая в воздухе кулаком, съел два чебурека. В зале клавишник с Людочкой затянули песню про какую-то малолетку, таблетку, клетку.
Вожак стаи, серый пес, отмеченный изгрызенными до основания ушами, родился в норе под рельсом около Белорусского вокзала. Отцом был лоснящийся питбультерьер, матерью местная овчарка. Хозяин привел бультерьера на вокзал, тот почуял суку в конце платформы, тихо разметал конкурентов. Под их лай, и чувственные стоны хозяина был зачат Безухий.
Один за другим его братья и сестры гибли под колесами прибывающих поездов. Недолго и Безухий пил материнское молоко — овчарку задавили. Тогда же крысы отгрызли ему во сне уши.
Через два года Безухий стал вожаком стаи. Ему доставались лучшие суки на вокзале. Стая росла.
Безухий любил бегать ночью по городу в одиночестве. Он выбегал на вокзальную площадь, вдыхал запах чебуречных, огрызался на бомжей, стороной обходил милицию и устремлялся в проулки. На Грузинском Валу пугался высоченного Костела. В Электронном переулке смотрел на оранжевое крыльцо в издательстве «Открытые Системы».
На Краснопресненской улице, если ветер был встречным, Безухого будоражил аромат зоопарка. Он чуял сотни полнокровных животных, спящих в клетках, но сильнее его волновал какой-то особенный запах, сулящий большее, чем власть над собачьей стаей.
С прогулок Безухий возвращался злым. Гонял какого-нибудь пса, вспоминал зоопарк.
Через год Безухий повел стаю на Краснопресненскую улицу. Была темная летняя ночь. Собаки прятались в переулке за киноцентром, их было много. Проехали четыре поливальных машины, несколько псов отскочили, началась возня. Капли достали до носа Безухого, он смотрел из переулка на черную ограду зоопарка, обернулся, рыкнул — собаки утихли.
Стая пересекла мокрую, ярко освещенную улицу. Собаки пролезли в решетку и кинулись к вольеру с горными баранами.
Зоопарк проснулся. Ревел и бился о декоративные утесы африканский слон. Утки сгрудились у плавучего домика, но почему-то не улетали.
Безухий несся один мимо клеток, сзади выла сирена… Выстрелили, еще раз… На пути появился человек. Безухий прыгнул, укусил его — человек упал. Безухий побежал дальше. Но вдруг остановился. Подошел к ближайшей клетке, и за частыми прутьями увидел скалившегося волка. Безухий обежал вокруг клетки, дверь в нее была открыта. Безухий зашел…
Утром из ворот Московского зоопарка вышел молодой человек в офицерской форме. Он игриво козырнул симпатичной кассирше, но та отвернулась, почувствовав в его улыбке что-то звериное.
Это был наш будущий руководитель.
Теплое, но дождливое было то лето на Плещеевом озере. Лягушачье. Головастики сплошным прыгающим ковром выстилали лес, пляж, дворы, дороги. Нещадно давил я еще хвостатых лягушат велосипедными шинами, и, в конце концов, перестал их замечать. Зато мог часами изучать длинных серых пиявок в глинистой толще на дне канавы. Однажды дал одной насосаться крови. Пиявка надулась, отвалилась и лопнула под ногой.
На мелководье, тянущемся на километр вглубь озера, я изрезался осокой — искали с Колей лодку. А где-то вдали, говорили, есть ботик Петра и музеи.
Бабушка моя — городская. Не умеет топить печь. Как-то раз вернулся домой, а там дым валит из распахнутой двери. Выбегает бабушка: большая, в белой ночнушке, лицо красное, за спиной толстая седая коса ниже пояса. Машет мокрой простыней, кричит, чтоб я погулял еще. Коля рассказал потом о заслонке.
В сарае — рыба, хозяйская. Бабушка не разрешает ее трогать. Но Коля недавно подарил вяленую карасью голову — обсасываю уже неделю. Нужна лодка. На середине озера, где глубоко, живет огромный сом. Недавно он утащил пьяного. Коля говорит, что если запастись крепкой веревкой с крюком, раскрошить над водой три батона белого, то можно словить чудище. Коля мой друг, он показал, где искать опарышей. На свалке истлевает мертвая собака. Сначала опарышей набирали прямо с нее, через две недели черви собаку сглодали, и куда-то поползли все вместе — их надо было спасать, пока не съели лягушки. Бабушка узнала, что мы с Колей собираем червей, рассердилась. Отвела меня в городскую баню. Везде были голые женщины, мочалки, белый растрескавшийся кафель, железные тазы, мыльная пена у черного круглого стока и длинная деревянная скамья. На подоконнике я нашел старинный екатерининский пятак. Чтоб не отняли, соврал бабушке, что подобрал его на улице. В Москве есть специальный порошок, надо развести его с водой, опустить монету, и она станет как новая.
Карасью голову я уже не обсасываю. Просто вдыхаю через нее немного воздуха в рот, выпускаю через нос, и получается, будто ешь рыбу. Надо идти в поход на сома. Опять с Колей режем ноги об осоку, бродим по озеру, ищем лодку. Иногда проваливаешься по шейку в воду, плывешь до мелкого места, и кажется, что ты сам головастик. Рыбаки нас так и называют, потом кричат, чтоб не пугали рыбу. Но обычно между нами и берегом широкая камышовая полоса. Стрекозы, стайки мальков, ил, солнце, пузыри. Камыш расступается, открывая скрытые, поросшие кувшинками и осокой бухточки. В одной из них мы нашли ничейную лодку. Из воды торчал только нос, внутри лежала газовая плита, мы повалили ее на бок. Лодка чуть всплыла, в гнилом днище — пробоина. Лодку перевернули, втащили на камыш. На следующий день Коля принес ПВА, молоток, гвозди, два куска фанеры, целого вяленого карася. Голову я взял себе, продел капроновую бечевку в глазницы и повесил на шею. Голова — наш талисман.
Днище уже подсохло. Коля промазал края дырки клеем, прибил изнутри фанеру, залил клеем снаружи, пустоты заполнил каким-то мусором и прибил второй кусок фанеры. Клей сох два дня. А мы стреляли из рогаток голубей на приманку. Подбили четырех.
Отплывали утром. С собой взяли черпак, веревку с большим двузубым крюком, два весла, одно алюминиевое с зеленой пластиковой лопастью, другое черное деревянное. Голуби на дне лодки. Полчаса греб Коля, полчаса я. Насадили голубей на крюк, бросили за борт. Пошел тихий дождь. Вода в озере стала как будто шершавой. Коля ругался, но греб. Поднялся ветер, на волнах появились барашки, небо все больше темнело, лодку качало, и я впервые подумал, что под нами — глубина. Еще час мы гребли по очереди. Коля сказал, что сома нам сегодня не поймать, и что пора плыть обратно. Развернулись. Тучи слились с далеким берегом, неразличим стал мыс, который служил нам ориентиром. Вдруг лодку дернуло. Веревка, привязанная к уключине, натянулась. Коля орал, что сом попался, что надо тянуть его к берегу. Берега не было видно. Коля хотел грести, но мы потеряли алюминиевое весло. Мы пытались вдвоем притянуть сома к поверхности — оглушить оставшимся веслом, но рыба была сильнее. Подводный зверь буксировал нас за собой.
Стемнело. Дождь утих. Сом перестал дергать веревку, видимо, ушел на дно. Коля вычерпал дождевую воду из лодки. Я прилег на мокрые доски, положил голову на скамью и смотрел на небо. Появились звезды. Коля сказал, что нужно отыскать Южный Крест. Дурак, если б книжки читал, знал бы, что Южный Крест есть только в южных морях, а здесь надо искать Большую или Малую Медведицу. Не нашли. Я немного погрыз карасью голову и заснул. Приснился мне альбом с картой солнечной системы, с атомной подводной лодкой в разрезе, внутри столовые, камбуз, реактор. Снились нарисованные в книжке негроиды, европеоиды и азиаты. Снился несчастный капитан Немо, похороненный в Наутилусе под обломками таинственного острова.
Проснулся я оттого, что было тепло и шумно. Ярко светило солнце, играл оркестр. Мы медленно подплывали к большой парусной лодке пришвартованной у деревянной пристани. На мачте развивался белый флаг пересеченный двумя голубыми диагональными полосами. На палубе стоял Петр первый, я сразу узнал его по усам и треуголке. Коля тоже проснулся, он сжимал в руках весло, смотрел на царя и кричал: «Ура!», потом кинулся к веревке, за которую нас всю ночь таскал сом, но она легко поддалась — крюк исчез. Оркестр на пристани перестал играть. Нас подняли на ботик, сфотографировали с Петром и солдатами в старинной форме.
Обратно плыли на катере, всего минут пятнадцать. Бабушка встретила меня заплаканная. И уже на следующий день отвезла в Москву. С собой я забрал старинный пятак и карасью голову на бечевке.
Отправление особого экспресса «Москва — Элдунгей» задерживалось на двадцать минут — невиданное дело!
Битумный король появился на пустом перроне Ленинградского вокзала без сопровождения. Его узорчатые летние штаны развевались при ходьбе. Ворот красной шелковой рубахи навыпуск был распахнут, обнажая мощную косматую грудь. На плече качалась сумка с ноутбуком. Битумный король энергически шагал к первому вагону. Проводник предложил помочь с сумкой. Битумный Король сел в купе, снял сандалии, — поезд тронулся. Распаковав ноутбук, Битумный король разложил пасьянс «косынку». Москва осталась позади.
Битумный король худым студентом пришел в битумную компанию. Он успешно координировал грузопотоки. Руководство обратило на него внимание. Директор два раза в месяц приглашал на корпоративную вечеринку в сауну. Стесняясь волосатости, будущий Битумный король перед сауной брил тело. И к тому времени, когда директор предложил ему возглавить дочернюю фирму, Битумный король от частого бритья весь покрылся жесткой щетиной. Дочерняя фирма процветала и через несколько лет захватила рынок. Битумный король перестал бриться, располнел и оброс шерстью.
Спустя сутки поезд прибыл в Элдунгей. Городок был опоясан полноводной сибирской рекой, в верховьях которой водилась стерлядь. Битумный король вышел из поезда и зажмурился от грянувшего военного оркестра. Перед музыкантами выстроился детский хор и пел на непонятном языке. Из толпы, заполнившей платформу, выскочил молодой человек в строгом костюме. Он представился переводчиком, сказал, что будет сопровождать Битумного короля на мероприятиях и сразу приступил к работе:
— Перед вами Элдунгейский муниципальный хор. Они поют: «К нам приехал, к нам приехал Битумный король».
Разместившись в гостинице, Битумный король с переводчиком поехали на заседание в дом культуры. По дороге переводчик озвучил программу визита:
— После заседания банкет, завтра рыбалка, потом на производство!
Битумный король одобрил.
Элдунгейский дом культуры находился в центре города. Поднявшись по широкой лестнице, Битумный король с переводчиком оказались в зале заседаний. Под аплодисменты они прошли в президиум. После приветственной речи мэра Элдунгея слово было предоставлено Битумному королю. Он говорил о взаимовыгодных условиях, поднял социальный вопрос, вспомнил о патриотизме, и даже сослался на руководителя, указав рукой на портрет, висевший над президиумом. Зал грянул.
Памятным было это заседание. На банкете в просторном холле дома культуры захмелевший секретарь с бокалом в руке удивлял официантку:
— Валом шли записки из зала! Президиум не справлялся, это я вам говорю! А король, как держался, только больно уж волосат!
— А мне нравиться, — отвечала официантка, — импозантный мужчина!
Вечер Битумному королю испортил неприятный случай в уборной. В дверном проеме лежал пьяный гитарист школьной рок-группы, они репетировали в доме культуры.
— Ты чего тут валяешься? — спросил Битумный король.
— Я сатанист! — ответил школьник и свернулся калачиком.
Ночь была душная. Битумный король долго не мог заснуть, ворочался на гостиничной кровати в предвкушении завтрашней рыбалки. Он решил, что пойдет один, посидит с удочкой, спокойно искупается без навязчивого переводчика.
«Наверняка он дивился бы моей волосатости. Возьму пивка, хорошо будет», — подумал Битумный король и уснул.
Ранним утром в комнату постучались. На пороге стоял переводчик.
— Уже проснулись? Пора на рыбалку! Кроме мэра будет генерал и директор. Рыбачить пойдем в заповедник — там охотников мало.
— Езжайте без меня.
— Но как же, — удивился переводчик, — машина внизу… и мэр…
— Езжайте, я устал, буду сегодня спать… завтра на производство.
Переводчик ушел. Битумный король потихоньку спустился вниз, проводил взглядом отъезжающий джип с городским начальством, вышел на улицу и спросил у прохожего, где можно купить удочку. В хозяйственном магазине он приобрел ватные штаны, тельняшку, спиннинг, наживку, рюкзак, топорик, аэрозоль от комаров, переоделся в номере и покинул гостиницу.
— Где тут у вас река? — спросил он у пробегающего мимо мальчишки.
— Так везде. Там и там заповедник, лес, рыбу ловить можно, если на удочку, — мальчик завистливо посмотрел на спиннинг.
— Заповедник? Нет! Не надо!
— Тогда два кэмэ до парома и вверх по течению, там глушь, зверье, сети можно, но в заповеднике рыбы больше.
— Ага, спасибо.
Мальчик выжидающе смотрел на Битумного короля, тот не выдержал и спросил:
— Ты тоже, что ль сатанист?
— Да нет, — обиделся мальчик и протянул руку.
Битумный король дал ему сто рублей.
До отправления парома оставалось полчаса, на другом берегу зеленел лес. Битумный король купил три бутылки пива и выпил одну, пока ждал. Местные шептались: «Смотри, турист».
Переправившись, он пошел узкой береговой полосой вверх по течению. Было жарко, но в лес не хотелось, донимали комары. Стало топко, и путь заградил приток. Битумный король опрыскался средством от комаров и вдоль речушки углубился в лес. Звенел гнус, было сумрачно. Он шел два часа, выбирая место для стоянки. Остановился на поросшей папоротником поляне, развел костер подымнее, наладил спиннинг, подвернул штаны, вошел в воду и стал забрасывать против течения. Ноги стыли. Ничего не поймав, он сел к костру, открыл пиво, наживил червяка и стал ловить как обычной удочкой.
«Эх, всегда бы так, — думал Битумный король, — тихо, никаких заседаний, остался бы тут!» В этот момент поплавок дернулся. Битумный король подсек, — на крючке извивалась остроносая рыбина с рядами пупырышек на спине и по бокам.
— Стерлядь! — Заревел Битумный король, — ей-богу стерлядь!
Стоянку согрело полуденное солнце, комар отступил. Разморившись, Битумный король снял тельняшку, штаны, обувь, помедлил и скинул трусы. Костер угас.
«Хорошо! — подумал Битумный король, — вода холодная, но печет-то как, да, окунусь и загорать!»
Старенький подслеповатый Гришаня, как вышел на пенсию, купил у соседа старую, но добротную двустволку. И в сезон целыми днями тешился охотой. Жена бранила, но когда он приносил домой утку или какую другую съестную живность, старуха наливала, и весь вечер ласково звала добытчиком. Обычно Гришаня обходил три знакомых болотца, и если птицы не было, шел, куда глаза глядят.
Утро выдалось неудачным. Гришаня забрел далеко в лес и к полудню вышел к речке. Он наклонился к воде, ополоснул лицо, и метрах в ста вниз по течению увидел Битумного короля, с шумом входившего в воду.
Экий зверюга! — удивился Гришаня. — Неужто мишка?
Он машинально вскинул ружье, прицелился…
За две тысячи километров около московского ресторана «Прага» в тревожном ожидании собралось все руководство битумной компании.
За голыми спинами туристов, что столпились на пристани «Тишково» в ожидании ракеты, пенсионеру Тимуру Андреевичу было удобно прятаться от солнца. Но он предпочел бы стоять в первых рядах. И по прибытии рейсового теплохода, сразу пройти по трапу, занять боковое место на открытой корме. Славно было бы сидеть на холодке, разглядывая родные лесистые берега Клязьменского водохранилища, покуривать, вспоминать, как два раза заходил сегодня в теплую воду, как кусал дорогой горячий шашлык с шампура, как стройная блондинка скидывала полотенце с бедер, и как из-за мощных катеров, проплывающих мимо пляжа, начинался почти морской прибой.
Но предыдущая ракета на Москву забрала всего десять человек. Так и уплыла полупустая.
Очередь на пристани росла, несмотря на то, что многие сдавались и шли на автобус до станции «Правда». Но в воскресенье автобус застревал в пробке на московской трассе, а в электричку набивались дачники.
Тимур Андреевич решил ждать ракету, на которой до Северного Речного вокзала плыть всего сорок минут. А там можно было бы съесть мороженное в парке у метро, и вскоре оказаться на Динамо — дома.
Тимур Андреевич ждал.
К пристани на тихом ходу пришвартовалась моторная лодка «Умка». На пляже шумела музыка. У Тимура Андреевича болела голова. Далеко на излучине развернулся теплоход «Москва», и уплыл, вызвав раздражение в толпе. Кто-то звонил с мобильного телефона в диспетчерскую Речного Пароходства, кто-то пытался собирать по сто рублей на попутку. Мальчишки прыгали в воду с пристани.
Тимур Андреевич вспомнил, как в хорошее время ракеты ходили по каналу им. Москвы через каждые двадцать минут. И вспомнил, как с невестой пил газировку из автоматов в Парке Культуры. И как ночью светился монументальный фонтан на ВДНХ, выбрасывая на сотню метров вверх тугие разноцветные струи.
«Почему же сейчас всё, что было сделано для людей, ломается, — думал Тимур Андреевич, — почему не строят ракет, и почему хоть эти, оставшиеся, не забирают людей с пристани, а отплывают почти пустые, а ведь толпа напирает изо всех сил, и люди ссорятся в очереди… Хотя сами виноваты. Все тут сплошь молодые. А кто из них построил хоть одну ракету или фонтан, или аппарат с газированной водой. Даже катамараны на пруду в царицынском парке — еле плывут, но все же плывут, а на металлической нашлепке со знаком качества стоит год выпуска 1978».
Прибыла ракета. Давка усилилась. Человек в капитанской фуражке перекинул на пристань синий железный трап. Для людей, сходящих с теплохода, в толпе организовали коридор. Пассажиры пробрались на берег, и Тимур Андреевич удивился, что толпа сомкнулась не сразу, — еще полминуты узкий коридор сохранялся, и только потом люди ринулись на ракету. Но на борт опять взяли всего несколько человек. И ракета, развернувшись, поднялась носом над водой и почти пустая помчалась в сторону Речного Вокзала.
Тимур Андреевич решил, что справедливее было бы дать старым людям пользоваться тем общественным, что они сами построили. А молодые пусть зарабатывают на личные яхты, если хотят.
«Вон, как тот мужик в желтых плавках на водном мотоцикле».
Жара не спадала. В толпе говорили, что через час будет еще одна ракета, последняя на сегодня. Тимуру Андреевичу стало тяжело дышать, он хотел присесть на бетон, но люди плотно жались друг к другу. А отойти в сторону, значит потерять место в очереди.
Тимур Андреевич чувствовал приближение обморока, он зациклился на мысли о том, что, когда с ракеты сошли пассажиры, коридор в толпе еще долго сохранялся. Он так и видел это заманчивое свободное пространство. Что-то не давало людям заполнить его. Тимур Андреевич вспомнил, как однажды к платформе метро в час пик подошел пустой поезд. По станции объявили, что посадки нет. Люди попятились от края. Двери открылись, закрылись, и створки одной из них на секунду сдвинулись не до конца, как будто кто-то, не успевая, задержал их руками, чтобы войти.
«Невидимки! Целый поезд!» — пошутил тогда про себя Тимур Андреевич.
Но чем старше он становился, тем чаще замечал, что транспорт, места отдыха, и многое из того, что создано для удобства людей, иногда функционирует как будто впустую. И он представлял, что когда-нибудь, хоть ненадолго, он станет невидимкой, и сможет свободно пользоваться привычными общественными благами: ездить в специальных поездах для невидимок, ходить в кино и плавать на теплоходе.
Наконец показалась ракета.
— Дайте людям сойти! — кричал в мегафон человек в капитанской фуражке.
Толпа кое-как раздалась.
Тимура Андреевича выдавили из первых рядов, и сильно прижали к поручням на краю пристани. От сильной обиды он тихо взмолился:
— Что же это?!
Еще мгновение он стоял, стиснутый напирающей толпой, и вдруг стал невидим. Люди расступились. И проход к трапу освободился как раз в том месте, где только что исчез Тимур Андреевич.
Наташка в конце лета подкинула Гафарову недурную подработку. Возвращаясь из Сочи, она познакомилась в самолете с Володей, приземистым мужчиной средних лет. Володя предложил ей поработать секретарем в фирме, которая посылала симпатичных молодых людей упаковывать богатым женщинам чемоданы. Наташка отказалась. Уже в Москве Володя позвонил ей и позвал купаться на Истринское водохранилище, где у него была дача. Наташка отказалась. Володя долго не звонил, потом объявился и предложил ей собрать друзей и поехать с ним на легкий заработок в город Щелково. Наташка подумала, посоветовалась с мамой и позвонила своему другу Гафарову, который от немалой лени сидел дома без денег и пищи.
С Володей встретились на Щелковском шоссе. Из-за продолжительного безделья в Гафарове клокотала утренняя предприимчивость. И когда Володя задал вопрос, занимались ли они когда-нибудь с Наташкой соцопросами, Гафаров мгновенно сочинил за двоих, что информационное агентство «Поиск» посылало их в Нарофоминский район с целью изучения электоральной активности населения на предмет покупки водонасосов, фильтров и металочерепицы нового поколения.
— Учись, Наташка! — перекричал Володя гул Щелковского шоссе, и, с уважением, пожал Гафарову руку. — Слова учи! Электорат! Покупательная способность! Новое поколение! Нам, ребятки, сегодня предстоит провести соцопрос в преддверие выборов Главы города Щелково! По коням!
Избирательный штаб одного из кандидатов располагался на третьем этаже ПТУ № 38, сразу за хлебозаводом.
Анатолий Иванович — профессор Социального Университета — провел инструктаж. Он показал, как заполнять опросную анкету, поделил город на сектора и дал сотрудникам задание развести интервьюеров по своим участкам.
Наташке досталась окраина. Полдня она обходила квартиры в двух скромных пятиэтажках, задавая жителям неразрешимые политические вопросы. А потом, перепуганная сторожевыми собаками из частных домов, до вечера ждала автобуса на остановке «Родимые ручьи».
Гафарова отвезли в центр города на пересечение Талсинской улицы и Пролетарского проспекта. Гафаров смекнул, что проникать в подъезды, приставать к избирателям на улицах и во дворах — слишком трудоемкий процесс. Тем более что таких же, как он интервьюеров на улицах Щелково перед выборами было слишком много. Гафаров решил выдумать собственные результаты опроса. Предварительно он осмотрел плакаты кандидатов, развешенные на улицах и одинаково обещающие «навести порядок», поговорил с тремя пенсионерами во дворе дома на Талсинской улице, и уселся работать.
Анкет было двадцать пять штук. Гафаров сразу определил методику их заполнения. Перед тем как ставить крестики напротив вариантов ответов, он представлял себе конкретного избирателя, его жизненные обстоятельства, обстановку в которой они беседуют, и учитывал множество других нюансов.
«Знаете ли вы, когда состоятся выборы главы города Щелково?»
Студент, выдуманный Гафаровым, отвечал: «Нет!»
Вымышленная старушка давала неточный ответ.
Озлобленный рабочий, якобы встреченный на улице, отвечал: «Да! Знаю! Но не пойду!»
«Кому из кандидатов вы доверяете?»
«Никому!» — отвечали многие.
«Озерову! — давал ответ пенсионер и болельщик со стажем. — Он сын того Озерова! Да вы верно и не помните знаменитого комментатора!»
По такому принципу, увлекшись, Гафаров быстро заполнил все свои анкеты. Он прошелся вдоль домов по Талсинской и Пролетарскому проспекту и надписал анкеты номерами квартир, как будто действительно ходил по подъездам.
Около избирательного штаба его встретил Володя.
— Ну, как? Справился? — спросил он.
— Конечно, — ответил Гафаров, — было много отказов, но кое-кого на улице опросил, по квартирам ходил…
— Зря! Только время потерял! — озаботился Володя. — Надо было просто встать на оживленном перекрестке и спрашивать всех подряд, а если бы не добрал каких-то людей, так сам бы придумал…
Гафаров промолчал, а Володя отвел его в свою машину и сделал выгодное предложение:
— Смотри, у меня сегодня троих человек срезали — в леваке обвинили…
— Как это? — удивился Гафаров.
— Да ты слушай! Они сами анкеты заполняли, да не по уму, а от балды крестики ставили. У меня их папки. Дозаполнишь — получишь полторы штуки. Договорились?
Гафаров взялся за дело. Он опять представлял себе людей. Мысленно разговаривал с ними, выслушивал их проблемы, чаяния, признания, ругательства, наталкивался на равнодушие, спорил, приставал, боялся, радовался — и за два часа исправил семьдесят пять анкет.
Гафаров заработал много. И обещал Володе на следующий день продолжить опрос.
Ночью Гафарову снились интервьюируемые.
С утра, перед тем как выехать на встречу с Володей, он пел под душем какую-то переиначенную песенку с неопределенным мотивом: «Мы рождены, чтоб на леваках сидеть…»
После обязательного инструктажа в штабе, Гафарова и Наташку отвезли в один и тот же район. Гафаров, чьи данные были наиболее убедительны среди интервьюеров, обязался помочь Наташке с проведением опроса. Они засели в кафе, и Гафаров объяснил ей, как можно быстро, не трогаясь с места, опросить население. Пока Наташка обучалась новой методике, Гафаров быстро заполнил свою папку и позвонил Володе. Тот через пять минут приехал в кафе, и дал Гафарову заполнять анкеты еще с трех избирательных округов.
Вымышленные люди Гафарову надоели. Но когда он ставил крестики автоматически, наугад, — правдоподобно не получалось. И Гафаров вновь напрягал воображение, доводя себя до предела.
К пяти вечера Володя принес еще несколько комплектов анкет.
Наташка видела, как после трехсот анкет на висках Гафарова стали пульсировать вены, задергалась бровь, и Наташке уже казалось, что от невероятного напряжения Гафаров весь трясется.
К концу дня у Гафарова сильно заболела голова. В его сознании разрозненные кандидаты единым фронтом штурмовали избирательные участки, проводили референдумы и «суды Линча». И над толпой вокруг виселицы горящими буквами нависло невероятно лютое слово «плебисцит».
Уже в штабе с Гафаровым случился нервный срыв. Отказавшись от денег, он стал кричать, что Озеров то младший, хоть и дурак, но не блаженный, и что теперь-то всем нам на леваках сидеть.
Молодой Калим и подумать не мог, что проведет на эскалаторе метрополитена два с половиной часа, что благодаря страху перед ползущей лестницей, он познакомиться со своей будущей женой, что все последующие душные ночи в небольшом кишлаке под Шахризабом ему будут сниться коричневые ступени, уголок длинной цветной юбки угодившей в механизм, окрики москвичей и электрический глас, предупреждающий о том, что со станции Таганская кольцевая отправляется последний поезд в сторону Курского вокзала, с которого отбывал скорый ночной в Шахризаб — домой, откуда неделю назад Калим уехал, чтобы развеяться, посмотреть большой город, музеи, рынки, — и, конечно, метро — знаменитую подземку, куда не удалось попасть по приезду, потому что Калим сел в экскурсионный автобус, много ходил пешком, ездил на такси, видел храмы, Останкинскую телебашню, ГУМ, ночевал в гостинице «Россия», и в последний вечер пошел вдоль Москвы-реки, оглядываясь на Кремль, закинув на плечо сумку с подарками родным, — к Таганской, где купил несколько карточек на проезд, чтобы дома вспоминать метро, улыбки москвичей оглядывающих его праздничную тюбетейку, милиционеров, прикладывающих руку к фуражке, светловолосую официантку из ресторана «Прага» и пожилую женщину в синей форме, которая помогла ему вставить карточку в пропускной автомат, и в ответ на его растерянную улыбку указала рукой в сторону людей, столпившихся у эскалатора и подталкивающих друг друга вперед так незаметно, что Калим не сразу осознал, что сам он стоит, но в то же время движется, и ровный пол уходит из под его ног, превращаясь в ступени, и что он едет вниз, а мимо пробегают люди и просят его посторониться, если он делает шаг влево, а к концу эскалатора пещера светлеет, и уже видны мраморные плиты, подвешенный на тросах яркий прямоугольник с названиями станций, стеклянная будка со спящей дежурной, и — внизу — блестящие зубья заглатывающие лестницу, и на это сочленение не мог смотреть Калим, он испугался, как в детстве испугался раздутого капюшона королевской кобры, тогда он побежал по песку в сторону дома, а сейчас побежал вверх по эскалатору, расталкивая пассажиров, не отвечая на ругательства, забыв о гордости, перескакивая через две ступени, не отдыхая, так как если он останавливался, эскалатор вез его вниз, обратно к змеиному оскалу, но впереди, наверху его ожидало то же — те же зубья, только не заглатывающие, а выплевывающие ступени, на которых ему суждено было провести столько времени, из-за смущения прячась за спинами от дежурной по эскалатору, слушая громкоговоритель, с мольбой заглядывая в равнодушные лица, выбирая удобный момент, чтобы снова подняться выше, дальше от выхода с эскалатора, где сверкали зубья, которые с легкостью перепрыгивают другие, но не он, не Калим, умевший укротить самого строптивого жеребца, не боявшийся Лаллу, колдунью из пустыни, предсказавшую ему найти свое счастье на склоне северной подземной горы, и если счастье — это смерть, если счастье — это позор, то Калим уже почти нашел его, потому что к ночи людей на эскалаторе становилось все меньше и меньше, и странно было, что дежурная не обращает на него внимания, не кричит, что Калим — трус — испугался самодвижущейся лестницы, испугался того, к чему привыкли все нормальные пассажиры, все, кроме, быть может, той девушки в длинном платье, с двумя черными косами, с такими косами, какие заплетают все девушки на родине Калима, но она не боится, она спускается все ниже, и Калим едет сзади, вспоминая взгляд, которым она окинула его — она узнала в нем соотечественника, и Калим надеется, что рядом с ней ему удастся пересилить страх и сойти с эскалатора, а потом, может даже познакомиться с девушкой, тем более, что скоро уже отправление ночного поезда Москва-Шахризаб, и метро закрывается, и эта девушка возможно спешит на тот же поезд, что и он, а зубья все ближе, но девушка и не думает останавливаться, и Калим даже обижается, он-то рассчитывал, что она обернется, возьмет его за руку и поможет спуститься, но она едет вниз, и зубья все ближе, Калим смотрит на них, ему уже не хочется следовать за девушкой, ведь эскалатор рано или поздно выключат, и ничего, что он опоздает на поезд, что не познакомиться с девушкой, которая уже неуверенно перешагивает через блестящие зубья и вдруг — с криком опускается на одно колено и хватается за край платья, попавшего в пасть механического чудовища, за которым должна следить дежурная, но она дремлет и не слышит из-за гула криков, только Калим слышит их, и, роняя сумку, бросается вперед, хватает девушку за плечи, ткань рвется, и Калим с девушкой оказываются на той стороне.
Пожилая женщина в черном платье жестом обрывает сотню голосов. Дисканты, тенора, басы.
Я дискант. Сижу на школьном стуле во втором ряду. На пятиярусных «станках» у стены — старшеклассники — тенора и басы. Нинель Давыдовна — главный дирижер концертного хора Капеллы Мальчиков — смотрит на меня.
— Встать!
На «станках» шепот.
— Один! С начала куплета!
Я пою слишком резко. Слышен чей-то смешок.
— Садись! И не смей просто открывать рот, когда все работают!
Нинель Давыдовна стоит за пианино, ее едва видно из-за маленького роста. Она поднимает руку.
— И-и!
Ладонь чертит в воздухе большую галку, хор вступает.
К четвертому часу репетиции даже самый нерадивый хорист старается спеть хорошо, и в этот момент звук становится настолько чистым, что хочется петь еще.
Репетиционный зал — три совмещенных класса на втором этаже школы с углубленным изучением музыки и хорового пения.
Палашевский переулок. Раньше здесь были церковь и кладбище. Еще сохранилась желтая каменная стена, окружавшая территорию храма. Каждую осень, во время субботника, мы находим в земле кости.
Концертный хор — элита школы. Если тебя приняли в хор, выдали бордовый костюм с вышитой золотой лирой на груди, то можно наплевать на учебу.
Самое страшное наказание для концертников — это крик Нинель Давыдовны: «Вон отсюда, быдло! В хор «Б»!»
В хоре «Б» поет большинство школьников, среди них немногие девочки, им нельзя в концертный хор — у нас Капелла Мальчиков. Гастроли в США, Европе. Фестивали «Геленджик-87», «Ленинград-89». Запись на радио. Ежегодные творческие отчеты в концертном зале «Известия».
Первое сентября. Я в белой рубашке, пугливый, с букетом красных гвоздик сижу за партой. В класс заходит Нинель Давыдовна. Мы ее еще не знаем. Просто маленькая женщина в черном, не намного выше первоклашки. Лицо ласковое. Лидия Александровна — классный руководитель — строит мальчиков в шеренгу. Нинель Давыдовна просит каждого повторить традиционную распевку:
— Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю…
Если дети фальшивят, улыбка исчезает с ее старого лица, в огромных очках, она в привычном жесте тянет палец к уху, как будто хочет его прочистить, опять улыбается, показывая коричневые зубы, говорит: «Спасибо», и подзывает следующего.
Я пою:
— Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю…
Меня берут меня в концертный хор.
Перегон между станциями Волгоградский проспект и Текстильщики. Поезд метро выезжает из тоннеля на поверхность. Я стою у дверей, прислонившись к поручням. Я получил двойку. И теперь мне надо всматриваться в кроны деревьев за мостом. Если разглядеть за ними вывеску кинотеатра «Молодежный», родители не будут ругать. Способ проверенный. «Молодежный» — один из моих божков. Но если от «Молодежного» мне всегда что-то нужно, то дереву смерти мы с Мазановым служим бескорыстно. Ничего не просим, только мучаем.
Прогуливаем продленку. У главного входа Цыпленков и Коновалов пытают младших. Мы с Мазановым выходим на улицу через небольшую дверь под лестницей. Там стоит пианино с вырванными молоточками, Мазанов проводит по толстым струнам алюминиевой расческой: раздается резкий восходящий звон. Лопаты для снега, метлы. Алдын, школьный сторож, слушает радио в каморке. Ходят слухи, что он алконавт.
Я бью кулаком Мазанова в плечо и в живот. Он отмахивается расческой.
— У нас ведь нет хора сегодня? — спрашивает он.
— Есть. В шесть вечера.
— Пошли к дереву!
Мазанов переваливается через решетчатый забор. Я кидаю ему ранцы, перелезаю сам. Сворачиваем в проулок. Около высокой кирпичной стены — дерево смерти — старый тополь. На уровне взгляда кора разошлась, образовав отверстие с толстыми закругленными краями, похожее на перевернутый глаз. Внутри светлеет голая древесина.
Мазанов достает из ранца кухонный топорик на длинной деревянной рукоятке: с одной стороны зубчатый молоток для отбивных, с другой лезвие. Я вооружаюсь ножом. Мы принимаемся кромсать дерево. Мазанов подрубает корень. Я тыкаю ножом куда попало. Мазанов орет:
— Получай, сука!
Я тоже кричу. Мы останавливаемся, только если мимо проходят люди.
Потом отлавливаем насекомых и разделываем их на выступе кирпичной стены. Останки сбрасываем на паутину за решеткой подвального окна или хороним у дерева смерти.
В Большом театре хор будет петь «Славься» в конце оперы «Иван Сусанин». Берут основной состав.
Репетиция в малом зале. Коридоры обиты деревом. Нас ведут колонной по паре. Рядом со старшими Нинель Давыдовна ставит младших, чтобы не болтали.
Одиннадцать вечера. Дискантов на улице ждут родители с газировкой и бутербродами. В Большом театре — большие двери.
В зале суета. Подметают. Моют. Приносят и уносят реквизит.
Поем хорошо.
Генеральная репетиция. Нас одевают в белые простыни и выдают по толстой свече. Во время оперы их зажгут. Нинель Давыдовна предупреждает, чтобы мы пели, высоко подняв подбородки, а то задуем пламя.
Меня и Мазанова не берут в основной состав.
На перемене Мазанов водит алюминиевой расческой по оконному стеклу. Визг на весь коридор. Мимо проходит Цыпленков.
— Ща по морде!
Мазанов продолжает скрипеть. Цыпленков дает ему с размаху в лицо.
После уроков продленка, затем репетиция.
Каждый день вместо продленки мы бегаем к дереву смерти.
Кора тополя в дырках, они быстро темнеют и затягиваются. Толстый корень, выпирающий из земли, почти перерублен. Но держится. Нижняя его часть слишком глубоко.
Коновалов отнимает у меня бутерброды с сыром и ест их.
Мы с Мазановым сидим в автобусе рядом с Красной площадью. Из окна видно, как устанавливают колонки и прожектора около памятника Минину и Пожарскому.
Будем петь под фонограмму «Славься».
Хор мальчиков расставляют под памятником и освещают прожекторами.
Через площадь рядом с Историческим музеем поет хор девочек Попова.
Первый раз мы не стараемся.
Мазанов после хора оставляет открытым окно в коридоре на втором этаже. Вечером мы должны проникнуть в школу по пожарной лестнице.
У меня с собой пакет ряженки и батон хлеба.
Потом мы убежим из дома.
В восемь вечера темно. В каморке Алдына горит свет, но сторож спит пьяный. Я лезу первым, толкаю створку окна, и она ручкой бьется о внутреннее стекло.
В коридоре тихо. Мы стоим на гранитном подоконнике, об который только сегодня я сточил и герб, и решку на темно-желтом пятачке 1961-го года, теперь отполированная монета лежит в верхнем кармане школьного пиджака, протертого лямкой от тяжелой сумки с нотами. Я вспоминаю, что надо учить блюз Сасько для творческого отчета в «Известиях».
Мазанов спрыгивает с подоконника, крадется к туалету.
Открываем краны. Струю на пол надо пускать неслышно, в зазор между умывальником и стеной.
На первом этаже за пластиковым стеклом — расписание. Мазанов обливает стенд растворителем, поджигает.
Бежим из дома к трем вокзалам. Бродим среди ларьков с порнографией и выкидными ножами. Доедаем хлеб, ряженку, расходимся по домам.
По дороге я высматриваю вывеску кинотеатра «Молодежный» в кронах деревьев за мостом. Дома вру, что был хор. Родители верят.
С утра, в школе, нас не кормят. Только на продленке в столовой появляются булочки, чай и сырки в шоколаде.
Полы в коридорах мокрые. Классные руководители проводят беседы. Директриса ходит по классам и каждому хулигану заглядывает в глаза. Хулиганы молчат.
К метро не пройти. Демонстрация. Милиция перекрыла заграждениями арку, которой заканчивается Палашевский переулок. Пытаемся протиснуться — не пускают.
— Через дворики!
Я еле успеваю за Мазановым, проход на Пушкинскую площадь рядом с бывшим кафе — перекрыт.
Обходим еще дальше.
Восемь вечера. На улице никого. Бежим по Тверскому бульвару.
За спиной усиливается гул. Сзади толпа. Я вдруг падаю, цепляюсь за что-то ремнем, и он, непонятно как, сползает с брюк. Мазанов замечает натянутый между деревьями трос. Я поднимаюсь, забыв о ремне, бегу за Мазановым.
Улица Горького. Людей с плакатами и флагами с проезжей части теснит милиция.
Мазанов предлагает пилить дерево смерти ножовкой.
На торжественное открытие первого ресторана Макдоналдс в СССР приглашены двадцать два миллиардера и концертный хор Капеллы Мальчиков.
Когда мы споем, можно будет съесть сколько угодно.
Нинель Давыдовна боится, что мы набросимся на еду и опозоримся.
Ванильный коктейль — очень вкусный. Биг-мак — очень вкусный. Картошка — очень вкусная. Филе-о-фиш — очень вкусный. Кока-кола — с настоящим льдом. Гамбургер — очень вкусный. Мороженое — плохое.
Миллиардеры — обычные люди.
Нинель Давыдовна — сука.
Когда мы свалим дерево смерти, умрут: Коновалов, Цыпленков, Нинель Давыдовна, Лидия Александровна и директриса.
Когда упадет дерево смерти, не станет Капеллы Мальчиков.
Мазанов принес ржавую ножовку и треугольный напильник. Отец показал Мазанову как точить ножовку. Надо провести напильником по каждому зубцу, с двух сторон.
Вместо уроков всех школьников и учителей собирают в спортзале.
Директриса говорит, что двоих учеников видели вчера стоящими на коленях перед очередью в Макдоналдс, они просили жвачки у иностранцев.
Я добываю электричество на хоре. Если потереться задом о школьный стул, а потом прикоснуться к заклепке, которая крепит деревянное сиденье к металлическому каркасу — ударит током. Мазанов тоже добывает электричество.
— Встать! — велит Нинель Давыдовна. — Вон отсюда, быдло! В хор «Б»!
В ларьках продают сладкие ликеры разных цветов. Мазанов любит молочные, а я предпочитаю зеленый яблочный ликер в литровых бутылках, его можно пить стаканами в туалете.
Младшие стоят за дверью и шепчутся:
— Там эти… Мазанов: старшие!
Мы пилим дерево смерти по окружности. Выпиливаем куски. В двух-трех местах приблизились к сердцевине. Когда дует ветер, дерево скрипит, но не поддается. Мазанов предлагает залезть повыше и раскачаться.
Я становлюсь ногами в пропил, обнимаю ствол. Мазанов забирается мне на плечи, дотягивается до первого сука, помогает мне. Лезем выше. Раскачиваем.
Дерево смерти ложится кроной на красную кирпичную стену.
Срываясь, я вдруг понимаю, что это задняя стена одного из зданий, в которых размещается музей Революции.
Ни Капеллы Мальчиков, ни Нинель Давыдовны, ни Цыпленкова, ни Коновалова, ни Лидии Александровны, ни директрисы…
Белорусский вокзал. Я опомнился. Мазанов лежит на полу в бытовке. Я сижу за столом: домино, пепельница, стаканы, сок, водка, красное лицо обходчика путей, еще одно. Кто-то толстый, похожий на Цыпленкова, сидит верхом на беспомощном Мазанове и издевательски шлепает ладонями ему по щекам. Мазанов, верно, виноват.
Но все-таки Мазанов — мой школьный друг.
Я встаю. Кто-то в синей спецовке бьет меня в лицо. Я падаю на стол, хватаю бутылку водки, разбиваю. В руке — розочка.
Пахнет спиртом. Обходчики путей пугаются. Мазанов сталкивает толстого.
Бежим на площадь. Поздно. Темно. Метро закрыто.
У входа собираются бомжи, шпана. Лучше уйти.
Угощают.
Мазанов качается, но пьет. Я тоже.
Рядом кто-то хвастает связкой церковных свечей и раздает всем, кто подходит.
Вскоре под колоннами светлеет.
Мазанов негромко начинает петь:
— Сла-а-вься, славься…
Устроиться шамотником на теплотрассу Гошу надоумил его однокурсник Вася, дальний родственник начальника СУ-160.
В семь утра Гошу подбирал автобус на кольцевой автодороге в районе Жулебино. Пока ехали на генеральный объект в Бибирево, Гоша спал. В бытовке переодевался в комбинезон, резиновые сапоги и спускался с рабочими под землю.
Монтажники рыли траншею, клали трубопровод и закрывали все сверху бетонными плитами. Шамотники обматывали трубы стекловатой, оборачивали металлической сеткой и фольгой.
Раньше «на шамоту» сгоняли зеков, солдат. Они трудились под землей, по колено в воде, сталкиваясь бритыми головами в скудном свете бензиновых горелок, и в спертом воздухе искрилась взвесь от стекловаты. Сейчас в шамотники идут хохлы, молдаване. Москвичи в бригаде: Гоша, Вася и Марусев.
От стекловаты чесалось тело. Первые дни Гоша работал в перчатках, и зря, было только хуже. Кожа покрывалась мелкими волдырями, в носу хрустело, а умываться горячей водой не рекомендовалось, — в расширенные от тепла поры глубоко проникала стеклянная пыль. И, казалось бы, — страшно. Но уже через месяц, в выходные, Гоша скучал без ваты. Хотел мять ее, гладить, чувствовать покалывание на ладонях; хотел катать из нее шарики, медленно разрывать, любуясь длинными волокнами. Эту загадочную притягательность теплоизоляционного материала Марусев потом объяснял привыканием нервных окончаний к легкому раздражению, от чего, якобы, возникала зависимость.
Поначалу Гоша держался вместе с Васей. Тот был юркий, наглый парень с выбитыми передними зубами. Еще в шестнадцать лет Вася выпросил у старшего брата его красную «шестерку». Разъезжая по улицам Железнодорожного, он тормозил возле каждой девушки, стоящей на тротуаре, высовывался в окно и предлагал совокупиться. Такие ухватки Гоша не одобрял, но он все равно дружил с Васей, да и барышни порой все-таки садились в его обшарпанную машину.
Вася научил Гошу спать на трубах, свесив вниз конечности, как ленивец в шанхайском заповеднике, научил делать трезвый вид, хорониться от начальства в колодцах, но в нужный момент изображать, что шамотник ты старательный.
Марусева рабочие прозвали Чернокнижником. Он давно работал на теплотрассе, людей сторонился и постоянно читал: в обед, на перекуре, за работой.
Когда надо было заносить тюки со стекловатой в тоннель и по цепочке распределять их вдоль километрового участка еще не изолированного трубопровода, Чернокнижник выбирал светлое место рядом с переноской. Однажды Гоша оказался сразу за ним в цепочке. Он подносил ему связанные проволокой тюки, и Чернокнижник отрывался от книги лишь тогда, когда Гоша подходил к нему вплотную.
Гоша привык, что если подносишь стекловату человеку, тот движется тебе навстречу, ободряюще смотрит, протягивает руки, и в этот момент тебе ясно, что ты не в одиночестве борешься с колющимся желтым рулоном. Но Чернокнижник читал. Он забирал вату, глядя в страницы, и старался поскорее отнести ее следующему рабочему. Гоша злился, и, стараясь помешать Чернокнижнику, вдвое быстрее подносил тюки.
Первую неделю Гоша ненавидел Чернокнижника. Но потом во время обеда подсел к нему, спросил, какую книжку тот читает. Чернокнижник показал обложку со сложным названием. Стал рассказывать. И проговорил весь обед, тягая вилкой вареные сосиски из стеклянной банки. Марусев жевал и рассказывал о происхождении тюркских народностей, о политической ситуации в стране, в общем, обо всем.
Гоша стал мотать вату с ним в паре. И каждый день Марусев читал ему «лекции». Гоша не все понимал, но слушал.
Рассказывал Марусев и о себе. Как в армии он монтировал из больших деревянных блоков новые корпуса, и один блок сорвался, накрыв бродившую по строительной площадке малолетнюю дочь командующего частью. Блок, представлявший собой отдельную комнату, упал на ребенка ровнехонько оконным проемом, и, когда солдаты спустились посмотреть, что осталось от девочки, — она, перепуганная, но невредимая, стояла посередине «комнаты».
— После этого я понял, что в жизни есть мистика, — сказал Марусев Гоше.
За разговорами их производительность резко снизилась, и бригадир поставил Гошу работать к уже заматеревшему Васе, а Марусева отослал на другой объект.
Лето заканчивалось. Зарплату выдавали частями. Ходили слухи, что приезжим полностью за сезон не заплатят, а когда тем надо будет разъезжаться по домам, дадут денег ровно на билет.
В заброшенном СИЗО города Железнодорожного, где жили гастарбайтеры, начались волнения. Молдаване угощали всех молодым вином, грецкими орехами и призывали пикетировать контору СУ-160.
Территория перед зданием управления, заставленная проржавевшими фермами, остовами строительных машин, каждый день наполнялась недовольным народом. И каждый день зам. начальника отговаривался по-новому: то говорил, что инкассатора ограбили и изнасиловали шашлычники из придорожного кафе «Парус», то обещал расплатиться акциями вторичного займа, как только те поднимутся в цене, то просто заявлял, что вся бухгалтерия в отпуске.
А в отпуске был сам начальник, дальний родственник Васи. Когда он вернулся с отдыха, Вася переметнулся из активных пикетчиков к сочувствующим, с ним и Гоша.
Начальник на курорте загорел, он округлял свои опохмелённые глаза и говорил речь:
— Мужики! Мужики! Мужики! — призывал начальник. — Нет денег! Нет денег!
Любую фразу начальник повторял по нескольку раз подряд.
— Аккорд, мужики! Аккорд, мужики! Поняли меня?! Поняли меня?! Вот он! Вот он! — начальник ткнул указательным пальцем в заместителя.
Зам. начальника собрал бригадиров и долго разъяснял им, что контора получила частный заказ на изоляцию большого участка трубопровода в центре Москвы, и что всех приезжих надо собрать «на аккорд» — разложить вату и сетку вдоль трубы. В этом случае заказчик увидит, что работа начата и выдаст средства. Из них можно будет выплатить зарплату. А изоляцией, не торопясь, займутся осенью рабочие-москвичи.
Гошу, Васю и Марусева отправили в короткий отпуск.
В сентябре на новом объекте, около кинотеатра «Иллюзион», Гошу первым встретил Марусев. Он рассказал, что все приезжие, около трехсот человек двое суток раскладывали материал вдоль трубы под высотным зданием на Котельнической набережной. А когда они закончили и собрались в общежитие, автобусов от управления не было. Рабочих погнали с милицией в сторону Курского вокзала. Большинство уехало. Марусев сказал, что это обычная практика.
Бытовка, огороженная сеткой, стояла в желтом от осенних листьев дворике на крыше старого подземного гаража. Вокруг вздымались стены сталинской высотки.
Фронтом работ был тесный тоннель с кирпичным сводом, проложенный ниже Яузы. Надо было обматывать ватой две трубы, параллельно которым тянулись телефонные кабели.
Тоннель был очень длинным. В первый же день на новом месте Гоша с Васей решили пройти его весь, но через двадцать минут повернули обратно, побоявшись, что их будут ругать за отсутствие. Хотя опасаться было нечего. Начальник в тот день приехал, но вниз не спускался, он сидел в бытовке, и только один раз прокричал: «Вася! Вася!» — Вася сходил за водкой.
Вечером начальник уехал. И вот уже неделю не появлялся.
Марусев вел себя странно. Работать они еще не начинали, но Марусев каждый день уходил далеко по тоннелю. С собой он брал толстый словарь. Возвращался к обеду и к концу рабочего дня. Гоша с Васей оставляли ему ключи от бытовки, чтобы не дожидаться вечером, когда Марусев поднимется на поверхность.
Однажды Вася с Гошей решили проследить за Марусевым и спустились вниз, захватив для предлога его обед.
Далеко тянулась разложенная вдоль труб стекловата. На сухом бетонном полу лежали сетка и фольга. Коридор был освещен подвешенными к потолку лампочками. Через пятнадцать минут вдалеке показалась сгорбленная фигура. Марусев, видимо, читал словарь.
Когда они приблизились к Марусеву, тот, не замечая их, тянул какие-то проводки к телефонному кабелю. Потом достал из книги плоский динамик и поднес к уху.
Вася с Гошей подошли ближе. Марусев что-то внимательно слушал. Заметив, что за ним наблюдают, он сдернул с кабеля провода и захлопнул словарь.
Вася крикнул:
— За границу звонишь?! Не бойся! Не сдадим!
Среди шамотников встречались умельцы, которые подсоединяли телефонные аппараты к линии и болтали с Киевом, Махачкалой или Кишиневом.
Марусев не ответил. Он сунул словарь подмышку и побежал.
Спустя какое-то время Гоша с Васей нашли его сидящим на полу. Марусев отрывал от рулона со стекловатой небольшие кусочки, сминал их и выбрасывал.
— Ты чего, дурак, бегаешь? — спросил Вася.
Марусев молчал.
— Пойдем, обедать пора, мы тебе еду принесли, — сказал Гоша.
Тоннели бывают темными, когда, например, лампочка переноски запитана за сотни метров от фронта работ. И светит она только там, и надо возвращаться на поверхность, и вокруг черно, и только плещется под резиновыми сапогами вода, и становится страшно, что зацепишься за выступающие между трубами крепежи, что споткнешься и упадешь, да и просто страшно. И так радостно увидеть вдалеке хоть какой-нибудь, пусть тусклый, свет.
Гоша привык к темным тоннелям, тем более что рядом всегда был напарник. Но в тот день, когда они с Марусевым и Васей выходили обратно, Гоша стал замечать, что идут они уже долго, а освещение становится все более редким. Сначала на каждый пролет в тридцать метров было по лампочке, потом лампочки стали появляться только через шестьдесят метров. И к тому времени, когда вот-вот должен был показаться выход, они уже проходили по сто-двести метров в темноте.
Первым забеспокоился Вася. Он выругался и сказал:
— Не могли мы пропустить выход, там глухая стена, за ней машинное отделение!
— Верно, — подтвердил Гоша. — Может, мы сюда дольше шли?
— А что со светом?! — Вася побежал вперед, туда, где вдалеке светлела лампочка.
Гоша слышал за собой шаги Марусева, и все стеснялся спросить, кому же тот звонил, нелегально подсоединившись к телефонной линии. А Марусев шел за Гошей и молчал.
— Кому ты звонил? — решился узнать Гоша.
— Я не звонил. Я слушал… подслушивал, у меня только динамик.
— Телефонные разговоры?
— Да, такое странное развлечение.
— И чего ты испугался?
Но Марусев не успел ответить. Они с Гошей нагнали Васю, который стоял под лампочкой и вглядывался в очередной темный пролет.
— Дальше опять нет света! — крикнул Вася.
За час они миновали еще три темных участка. И пока время не подошло к пяти вечера, каждому казалось, что к концу рабочего дня они обязательно куда-нибудь выйдут.
Вася рассказывал эротические анекдоты. Гоша смеялся. Марусев молчал. Еще на старом объекте, когда в обед Вася шутил, Марусев выходил из бытовки, сооружал столик из кирпичей и ел на улице.
В восемь вечера, во время очередного привала под лампочкой, Гоша сказал:
— Наверху уже стемнело.
Марусев расстелил пакет на фольге и разложил обед: два вареных яйца, банку с картошкой и двумя котлетами, хлеб, вилку. Достал полуторалитровую бутылку «Колокольчика».
Вася смотрел на него угрюмо и, доедая яйцо, спросил:
— Зачем ты тогда побежал?
— Я слушал чужой телефонный разговор… Занятие как бы недостойное…
— А чего ты так испугался?
Марусев протянул второе яйцо Гоше:
— Разговаривали двое мужчин. Один спросил: «Скажи, что можно найти в конце тоннеля?» Его собеседник посмеялся, и в этот момент я тоже с интересом ждал ответа, ведь я как раз подслушивал их разговор из тоннеля…
— Фигня какая-то! — заорал Вася.
— Чушь, — подтвердил Марусев и убрал почти нетронутую картошку и полбутылки воды обратно в пакет.
При свете сидели долго, от лампочки отходить не хотелось. Вася разрывал вату на длинные полосы и смотрел, как на бетонный пол осыпаются стеклянные волоски.
— Как они успели разложить столько материала? — стал размышлять Гоша, теребя сапогом сетку.
Марусев вдруг прервал его:
— Может, мы ходим по кругу?! Пропустили выход?! Может, надо идти к концу тоннеля?! Так или иначе, мне кажется, что мы идем не в ту сторону!
— Тебе надо пойти… — Вася выругался, залез на верхнюю трубу и распластался на ней.
Через полчаса все-таки пошли в обратную сторону, как предложил Марусев. Вася подсвечивал зажигалкой циферблат — следил за временем. В темноте они провели около часа.
Гоша видел себя на поверхности, как он идет домой, греясь под большим вечерним солнцем, сняв кожаную куртку, в одной футболке. Идет и фантазирует, что он попал на рабовладельческий остров, где надо вкалывать под землей, но вечером можно вернуться в хижину и отдохнуть, и что все это продлится недолго, потому что скоро сдача диплома.
Когда же шедший первым Вася увидел отблески лампочки, все побежали.
Лежала под лампочкой все та же сетка, вата, фольга. Трубы, покрашенные в светло-коричневый цвет, тянулись все дальше в темноту.
Марусев только заметил, что на кронштейнах уже не три кабеля, а два.
— Странно, не мог же кабель закончиться? — удивился он.
Решили идти, пока не захочется спать, и обязательно покрыть то расстояние, которое по времени совпадало с расстоянием до выхода.
Вася остановил всех немного раньше, чем выходило по расчетам. Он предложил пробираться медленно, ощупывая стены. Каждый глотнул воды.
Марусев водил руками по проводам, Вася по трубам, Гоша шел сзади, и старался не пропустить лестницу, ему казалось, что если есть выход, то это обязательно будет лестница наверх, к коллекторному люку. Он представлял, как залезет по ней, столкнет чугунный круг, увидит небо, а в тоннель хлынет живой городской воздух и шум.
Из-за темноты и тишины появлялось чувство, что идешь с закрытыми глазами, почти спишь.
Первым сдался Вася, со словами: «Ну, все!» Он залез на верхнюю трубу, свесил руки, ноги и уснул. Гоша тоже устроился на трубе. Марусев лег на полу, подложив под голову рулон металлической сетки.
Гоша проснулся с уверенностью, что он буквально на пять минут задремал во время перекура на старом объекте в Бибирево, заснул от усталости чутким сном, в ожидании окрика, волной несущегося по тоннелю. И вот уже мелькают желтые тюки с ватой, и рабочие сильными затяжками докуривают сигареты, и шипят бычки в ручейке на бетонном полу, и уже надо сползать с трубы, плюхаться сапогами в воду, и еще сонным принимать в обнимку колкий объемный рулон, и передавать дальше…
Гоша открыл глаза, но ничего не увидел, было темно. Он тотчас вспомнил, что они заблудились. От разочарования он опять закрыл глаза, но заснуть уже не мог.
Сзади спал Вася, было слышно его сопение. Запахло дымом, и вдалеке мелькнул огонек. Гоша слез на пол и пошел на свет.
Прямо на кронштейнах с кабелями Марусев развел костерок из листков, выдранных из словаря.
При свете он пытался подсоединиться к линии. Раскладным ножиком сделал на кабеле надрез, зачистил два проводка и, когда подошел Гоша, он уже прилаживал к меди контакты, прижав плечом к уху динамик.
— Что говорят? — спросил Гоша.
— Молчание, — ответил Марусев, оголив два новых проводка.
— Ты так и не рассказал, чем закончился тот разговор…
В темноте было видно изломанную алую полоску дотлевающего листка словаря. Марусев отложил динамик.
— Понимаешь, мы долго уже тут, и вроде бы давно должны были вылезти… И у меня появляются странные мысли. На вопрос: «Что можно найти в конце тоннеля?», тот другой человек ответил, что надо еще дойти до конца. И уже потом, когда мы долго шли к выходу, я думал об этом, и, с одной стороны, этот ответ прозвучал как отвлеченное размышление, а с другой стороны, как подсказка, как заданное направление именно для нас троих…
— Ты думаешь…
— Я ведь не псих… но, видимо, когда попадаешь в такую ситуацию, рационально мыслить трудно, вот я и предложил идти в обратную сторону — к концу тоннеля.
— Понятно, — неуверенно произнес Гоша.
Послышались шаги и щелканье зажигалки. Подошел Вася.
— Есть хочется, — сказал он.
— Давайте, найдем лампочку и позавтракаем при свете, — предложил Гоша.
— Нет! — разозлился Вася. — Нам нельзя никуда идти, выход где-то тут! Надо стучать по трубам! Или разбить потолок и пробираться на поверхность!
Гоша хотел сказать Васе о том, что надо идти к концу тоннеля, но вдруг подумал, что Вася не будет его слушать, и то, во что он сам внезапно поверил, Вася высмеет. Марусев тоже молчал.
Вася разодрал остатки словаря и устроил на полу костерок. Марусев разделил оставшуюся картошку, от тепла она прокисла. Бутылку «Колокольчика» пустили по кругу, после этого в ней осталось еще по глотку.
— Дым застаивается, — сказал Марусев. — Тут нет выхода.
— Чернокнижник, дай-ка мне послушать, о чем там разговаривают в твоих проводах, — попросил Вася.
— Бери, — Марусев протянул ему динамик.
Вася подбросил бумаги в огонь, подошел к кабелю и приложил контакты к зачищенным проводкам.
В тишине отчетливо был слышен вопрос:
«Скажи, что можно найти в конце тоннеля?»
Ответ заглушил крик начальника СУ-160:
— Дымят! Дымят! Вася! Вася!
Вася выронил динамик, и в свете догорающего словаря образовался начальник в помятом костюме, при галстуке, и в резиновых сапогах.
— Вася! Вася! — ликовал начальник.
Костерок угас, и в темноте повторяющиеся фразы начальника звучали как спасительные позывные. Казалось, что за ними пришли, не забыли. Гоша с Васей улюлюкали и, не соблюдая субординацию, обнимались с начальником. А тот что-то рассказывал, но понять его было трудно.
Гоша, не дождавшись, когда их будут выводить наверх, забеспокоился. И тут начальник всех огорошил:
— Пропали мы! Пропали мы!
Оказалось, что он приехал на объект, никого не нашел и решил спуститься в тоннель. Целые сутки начальник управления без воды и пищи скитался под землей и, утомившись, заснул рядом с тем местом, где ночевали его рабочие.
Начальник допил «Колокольчик».
Марусев первым пошел дальше. Не обращая внимания на начальника и Васю, которые твердили, что надо искать выход, Марусев нащупал на полу динамик, положил его в карман и двинулся вперед. Остальные потянулись за ним.
Через час встретили лампочку. Расселись в свете, разглядывая вату, сетку и фольгу.
— Крюки есть? Крюки есть? — спросил вдруг начальник.
Крюками шамотники закрепляли сетку, обернутую поверх стекловаты.
— У меня есть, — сказал Марусев, и снял с пояса острый крюк с рукояткой на основании.
Гоша с Васей к тому времени уже потеряли свой инструмент.
— Вату мотать надо! — впервые не повторившись, сказал начальник.
Он отошел в темноту, к началу секции, где стыковались трубы.
— С нижней, с нижней, — бормотал начальник.
Подхватив рулон с ватой, он обернул им нижнюю трубу и закрепил проволокой, мотки которой валялись рядом с каждой секцией. Тут же, над его головой, загорелась лампочка, освещая весь пролет.
— Видите?! Видите?! — закричал начальник.
Вася стал ему помогать. За четверть часа они вдвоем обмотали ватой весь пролет и принялись натягивать сетку. Зажглось еще несколько лампочек.
Гоша с Марусевым смотрели, но не помогали, только Гоша иногда придерживал сетку, так как одним крюком ее сложно было скреплять.
— Мотайте в следующем пролете! — закричал Вася.
Марусев отозвал Гошу в сторону и показал на кронштейны для крепления кабелей.
— Остался один кабель, он, по-моему, для тебя…
— Нет, не сейчас, — сказал Гоша.
— Пойдем дальше, — предложил Марусев.
Начальник управления и Вася не заметили, как ушли Марусев и Гоша. За восемь часов они изолировали четыре пролета трубопровода. Как только они приступали к новому участку, над фронтом работ загорался свет.
В конце рабочего дня, укрепляя последний кусок фольги, Вася нашел за трубами пакет. В нем лежали: хлеб, копченая колбаса, нож, бутылка водки, канистра с водой и второй крюк, с помощью которого можно было в два раза быстрее скреплять сетку.
— Интересно, что можно найти в конце тоннеля? — спросил Марусев у Гоши, когда они остановились отдохнуть.
— Не знаю, — ответил Гоша.
— И не хочешь узнать?
— Не знаю… Пить хочется.
— Возьми, — Марусев протянул Гоше динамик.
— Темно же.
— Ничего, сейчас.
Марусев встал, нащупал оставшийся кабель, срезал изоляцию, кое-как зачистил несколько проводков. Гоша приложил динамик к уху и замкнул контактные проводки. Прозвучал вопрос:
«Скажи, что можно найти в конце тоннеля?»
Гоша не стал слушать ответ, он отбросил динамик и побежал вперед. Потом остановился, встал на колени, головой прислонившись к трубе, и стал думать, что если обмотать стекловатой трубопровод — зажжется свет, а если идти за Марусевым — можно узнать, что будет в конце тоннеля, и что ему не хочется ни того, ни другого, а хочется немедленно оказаться на улице.
Гоша встал, поднял руки и нащупал холодную стальную перекладину.
— Лестница! — крикнул он.
Подтянувшись, он схватился за следующую перекладину, еще за одну, до нижней дотянулся ногой и вытянулся в полный рост.
— Иди сюда! Тут лестница!
Марусев подошел, коснулся Гошиного сапога, взялся за перекладину и полез за Гошей. Через несколько метров Гоша уперся в люк и, приподняв его, сдвинул.
На поверхности светало. Гоша сел на краю колодца, свесив вниз ноги. Это был проулок в центре города. Было безлюдно. Гоша услышал птиц и шум автомобилей. Из люка показалась голова Марусева.
— Гоша, — спросил он, — у тебя деньги есть?
— На дорогу? — рассмеялся Гоша. — Есть!
— Гоша, прошу тебя, беги, купи побольше воды и поесть чего-нибудь!
— Зачем?!
— Беги! Мне очень хочется узнать, что там. Теперь я знаю, где выход, но мне надо дойти до конца. Если что, я вернусь и вылезу этим же путем.
— Ты, идиот?!
— Не знаю. Принеси воды. Держи! — Марусев протянул Гоше сторублевую купюру.
— Сейчас вернусь! — убегая, крикнул Гоша. — Надо еще вывести Васю и начальника!
Он свернул за угол. Оказался на Покровке. Увидел ларек. Купил двухлитровую бутылку газировки, несколько шоколадок, какую-то булку. Побежал обратно. По дороге решил оставить воду Марусеву, а самому вызвать милицию, или взять где-то фонарик, или сделать еще что-нибудь правильное…
Когда он вернулся в проулок, ни Марусева, ни канализационного люка уже не было.
Гоша сел на асфальт, открыл воду, попил, съел шоколадку. Остальное он распихал по карманам комбинезона. И по узкой, стиснутой домами улице стал спускаться к Котельнической набережной. Там, во дворе высотного дома, где стояла бытовка, находился вход в тоннель.
Еще не явственным был рассвет, и спокойная Москва-река, и Братеевский мост, и многоэтажные кварталы по берегам, и воздух, и даже собственные руки — все виделось Морику сплошь синим. Далеко впереди пылал капотненский факел, но и его отсвет на небе, казалось, синел. И, глядя на Морика, на этого тщедушного, рано полысевшего человека, вцепившегося в стальные поручни моста, хочется предостеречь всех:
Не берите кредитов! Ценнейший мой совет! Не берите, даже если из Барселоны позвонила единственная, последняя и самая дальняя родственница. Даже если вы узнали, что эта каталонка может скупать по бросовой цене у тамошнего оператора мобильной связи телефоны и может переправлять их в Москву под видом зеленого горошка, чтоб меньше башлять таможне, и даже если есть покупатель на эти телефоны, и даже если покупатель обещал заплатить вдвое, и даже если… В общем, не берите кредитов! Ни при каких условиях!
Морику нужно было раздобыть сто тысяч. За семьдесят он заложил в банк свою двухкомнатную квартиру, тридцать занял у людей, пообещав отдать сорок.
Деньги перевел в Испанию. Каждый день звонил родственнице.
Уже тогда он мог лишиться всего.
Но телефоны прибыли. Через Анкару в Шереметьево-2. Шестьсот аппаратов в двух больших коробках, обмотанных скотчем.
Дома Морик распаковал коробки. В одной — новенькие трубки в пузырчатых пакетиках. В другой — зарядные устройства, аккумуляторы и оригинальная упаковка. На таможне, конечно, вытащили несколько аппаратов, но эти потери были заложены в будущую прибыль.
Два дня Морик придавал товару вид: упаковывал, менял наклейки, закупил гарантийные талоны. Одну комнату превратил в склад, другую — в сборочный цех. Дал рекламу в интернет, взял безлимитный тариф на мобильную связь, заказывал пиццу, пил пиво. Бизнес налаживался.
С первым клиентом встречались в кафе «Палладия» на Октябрьской.
За неделю ушло сто аппаратов.
А потом — как отрубило. Ни одного звонка, ни одной продажи. Морик облазил в интернете все барахолки, конференции. И тут, на самом посещаемом сайте, обнаружил роковой для своего бизнеса баннер. Оказывается, один из московских операторов выбрал его модель для рекламной акции, и теперь телефоны продавались вдвое дешевле, чем закупал их Морик.
Людям Морик долг отдал. И всё.
За железной дверью он пил полгода. Приходили приставы, участковый. Потом был новый год — никто не приходил. Потом весна… и ценных вещей оставалось все меньше, и садилась печень, и высохли цветы на подоконнике, а ведь их еще мать сажала, и как теперь жить, а главное — где?!
Поздний май. Ночь. Морик прощался с квартирой. Выпил на кухне бутылку водки, прикурил три сигареты, две из них опустил в пустые рюмки и, пока они тлели, говорил с ними. А из форточки зловонно веяло с мелиорационных полей, гавкали псы и искрились гигантские буквы над продуктовым рынком.
Вдоль отстойников Морик вышел к реке. И вместо мыслей в его голове застыла старинная карта, которую он видел в музее Москвы, и на ней черный треугольник на юго-востоке города, окруженный крестиками: холерное кладбище.
За последние десять лет набережная преобразилась. Укоренились кусты и деревья, и сейчас — цвели, фонарной дугой манил к себе Братеевский мост, шумели высоковольтки, захватила газоны еще не стриженная весенняя трава. И медленно, сторонясь друг друга, бегали по асфальтовым дорожкам толстые люди.
Морик поднялся на мост. Долго стоял посередине и смотрел в сторону Капотни, где река поворачивала, и за зеленым поясом, как какой-нибудь Байконур, вздымался нефтеперерабатывающий комбинат: ангары, трубы, маячки и с секундным периодом вспыхивающий факел.
За спиной проносились редкие фуры. Морик швырнул ключи от дома в воду, взобрался на поручень и спрыгнул.
На Люблинское поле я хожу не так давно, но началось это все-таки давно. Ну, не тогда, конечно, когда я жил на Волгоградском проспекте, около мясокомбината, от которого пахло жженой шкурой и копченостями. Хотя, наверное, тогда. Ведь тогда я научился жевать конский щавель.
Древнюю монету, что я украл в деревне, отобрал толстый мальчик, он был, по-моему, старшим братом Маши, а мы с Машей снимали трусы за вентиляционной шахтой метро, и мой лучший друг, Кирилл с пятого этажа, первым снял дополнительные колеса с «дружка». Мой отец подтолкнул его, и Кирилл поехал, а я побоялся и заплакал. Отец ударил меня и отвел домой. И из окна я видел, как Кирилл все еще кружится по двору. С тех пор он дружил с парнями, которые тоже умеют ездить на двух колесах, и кто-то из них сказал мне: «Крути педали, пока не дали!» А я всего лишь хотел спросить про шарики из подшипников. И только потом я узнал, что подшипники можно найти на шпалах заросшей заводской узкоколейки, где на склонах рос конский щавель. Я его полюбил. Надо было долго идти мимо долгостроя, где был и карбид, и свинец; долго идти по шпалам, чтобы, усевшись в зарослях, очищать трубчатые стебли и грызть… грызть и жевать сочный конский щавель.
Через пять лет, уже в Текстильщиках, было что-то похожее, было какое-то пристрастие.
Банда Шашкина охотилась за мной, потому что мой лучший друг, Олег, сказал Шашкину, что я бросил в него камень. Меня подстерегли, когда я забирал сестру из детского сада. Я пообещал, что отведу ее домой и вернусь. За мной проследил Косой-Вовочка. Шашкин сказал, что даст мне «по ебальничку», а я не знал, что это означает.
И были плоды шиповника и березовые листья. Олег научил меня. Надо было выковырять спичкой семена из шиповника, набить его березовыми листьями и проткнуть соломинкой, соломинку взять в рот, вдыхать через нее и выпускать сладкий березовый воздух через нос. И мы вдыхали и выдыхали, и было хорошо, и мы ходили на станцию «Бойня», видели как бульдозерами сгребают кости, швыряли камни в электрички, смотрели в видеосалоне Брюса Ли и Предатора, носили с собой палочки как китайцы, засучивали рукава курток, изредка сосались с пацанками на телефонной подстанции, курили королевские бычки, те, что с золотыми кольцами у фильтра, и простые бычки курили…
Но на зиму я припас березовых листьев и хранил их в спичечном коробке, а когда очень хотелось, делал из фольги трубочку, набивал: и вдыхал, и выдыхал.
Потом из Степанакерта приехала моя бабушка. Она была больной, у нее тряслись рука и голова, она еле ходила, но всегда что-то делала: мацони, джингалавац, куркут. А отец играл в нарды с дядями и говорил: «шеш-беш», а бабушка стирала и готовила лепешки с зеленью, а я ходил в школу и рассказывал о бабушке друзьям. Друзья смеялись, и однажды мой лучший друг позвонил и закричал в трубку: «Старая блядюга! Старая блядюга!»
У бабушки был темный пузырек с маленькими таблетками, их там было сотни, и каждый день по дороге в школу я съедал по десять-пятнадцать штук, они были сладкие, и я их жевал по одной.
Я был в кино, и несильно порезал себе бок, был на чердаке и сильно порезал себе ногу, купил в Елисеевском свою первую бутылку водки и пил ее на геометрии, на алгебре, на географии, на истории. Историк отсадил меня за последнюю парту, сказал, что там теперь будет мутанарий, потому что я мутант, а потом он заметил, что я под партой звякаю бутылкой…Я убежал, и меня изловили друзья, повели к лучшему другу Даниле, и лучший друг блевал, я плавал в собачьих прудах в Сокольниках и изрезал пятки. Кровь хлюпала в ботинках, и мама, открыв дверь, перепугалась и потащила меня в ванну, тогда она, наверно, последний раз видела меня голым, и отец почему-то не ругался, а я твердил, что перепил растворимого кофе и на следующий день не пошел в школу, но таблетки продолжали пропадать из бабушкиного пузырька, пока не кончилась война в Нагорном Карабахе и бабушка не увезла пузырек в Степанакерт.
Когда умер отец и его гроб поставили на кирпичи на столе в гостиной, мне уже было двадцать лет. Первым делом я забрал отцовские сигареты и курил их, не прячась. Потом я плакал и дал себе слово заботиться о семье, стал серьезным и пошел работать в СУ-160, напился с рабочими в Новый год и говорил, что тут я надолго, потом я решил зарабатывать больше денег, а мои друзья курили гашиш и пили водку. Потом я держался за руки с любимой в Александровском саду, а мои друзья курили гашиш и пили водку. Мы с любимой осуждали их и любили друг друга. А потом это прошло. Я перестал быть серьезным и перестал осуждать друзей. Я отовсюду уволился и пошел на Люблинское поле.
Шалаш у Вадима получился крепким, и, что важно, — водонепроницаемым. Ведь раньше, если начинался ливень, приходилось бежать домой по полю, утыканному арматурой, с бурьяном выше роста, к тропинке, через дорогу… А шалаш засыпан травой и сверху, и по бокам — до темноты. Когда льет долго, крыша, проложенная целлофаном, оседает, и гнутся под тяжестью воды два сучковатых шеста, между которыми — вход.
Сидеть можно или на корточках, так как вода заливает пол, или на низкой яблоневой ветке с истертой корой. На этой ветке люди сидели, когда шалаша еще не было, но потом вдоль дороги прорыли широкую и глубокую, как котлован, траншею и теперь зайти на поле можно было только в нескольких местах, там, где въезжали грузовики. По краю траншеи был навален грунт, и получалось, что от дороги и от полосы кварталов промзону отгораживали холмы, поросшие кустарником.
Чтобы пол во время дождя оставался сухим, Вадим окопал шалаш. Отыскал дома совок, которым его мама набирала во дворе землю для домашних цветов, и вырыл вокруг шалаша канавку.
Теперь каждый день в самый солнцепек он укладывался внутри и спал.
Однажды, лежа в шалаше, он засмотрелся на зеленую гусеницу, объедающую пятиконечный лист на потолке.
В жаркой пахучей тени время отмеряется вспышками факела. Прожилки в зыбком тельце гусеницы становятся отчетливей, они так похожи на прожилки в разлапистом зеленом листе с пилообразными краями, который незаметно исчезает в ее черных челюстях. И звук факела все громче, и он меняется, и, похоже, что какой-то исполинский хозяин в гневе бьет сапогом об землю. И хозяин так огромен, что круглые высотки у метро Марьино могут достать лишь до верхнего края подошвы его сапог. А звук так силен, что автобус, в котором едет Вадим от Братиславской, кренится набок. И Вадим уже не ребенок, а взрослый, и не такой взрослый, каким он всегда мечтал стать, а рыхлый мужчина, мурлыкающий какую-то дурацкую песенку, о том, что он «едет домой — греть свое тело», потому что уже не лето, а зима — мороз, и автобус, опираясь на два колеса, вильнул на Перерву, и в чистых окнах видны огни Марьинского парка, и вот она — еще одна волна от топота хозяина, и она идет сквозь дома, и она выше пожарной каланчи у «Ашана», и она, как желтая песчаная цунами, и в ней — приказ:
— Ко мне! Мои животные! Ко мне!
И Вадим, уже не зная, как его зовут, не зная, к чему все это, оглядывается на пассажиров, но никто ничего не слышит, и только он знает, что ему всегда надо будет возвращаться на поле, где в гневе бьет сапогом об землю хозяин и кричит:
— Ко мне! Мои животные! Ко мне!
Вадим проснулся. Уже темнело. Он вылез из шалаша и вместо того, чтобы бежать домой, пошел к реке.
У подножья факела к бетонному забору пристраивали хижины бомжи. Женщины стирали в корытах, развешивали белье, готовили на костре, используя выброшенную электроплиту как кухонный стол.
Вадима не замечали, даже собаки не лаяли.
Со стороны области была небольшая бухта на повороте Москвы-реки, в нее впадали масляные ручьи из прудов на поле. Из травы вылезали старые трубы с забитыми песком и глиной отверстиями. Вадим сбил ногой такую пробку. Круглый провал трубы обнажился, и из него вылетело странное насекомое, похожее на крылатого тонконогого паука.
«Сколько же оно там жило?!» — подумал Вадим.
Насекомое, взлетая и опускаясь, поспешило к берегу. Вадим пошел следом. У воды насекомое еще покружилось, спикировало и прилипло лапками к мелкой волне. Вадим сел на камень и стал смотреть, как вприпрыжку, сопротивляясь ветру, насекомое выбирается на сушу.
Поднявшись из воды, Морик не сразу понял, что умер, но со временем все больше убеждался в этом. Он испугал мальчика, сидевшего на берегу. И лицо, и лысина, и руки Морика стали синими, как будто приобрели тот предутренний оттенок трехмесячной давности, когда Морик прыгал с моста.
Мальчик встал и попятился в сторону зарослей. Морик пошел за ним. Он раздвигал мокрыми руками тяжелые пахучие соцветия конопли, но не мог почувствовать ее запах, потому что не дышал.
«Такое богатство… На виду у всех…», — удивлялся он.
От реки и до кварталов за дорогой, вокруг прудов и до длинного забора нефтеперерабатывающего комбината, за которым ревел, как сопло самолетного двигателя, факел, — везде росла созревшая конопля.
Мальчик все пятился. Морик срывал по ходу масляные шишки и разминал их в пальцах.
В самом центре поля, где конопляные елки были выдраны и сложены в кучу около высохшей яблони, мальчик остановился…
— Вы можете пожить тут, — сказал он, приподнимая охапку стеблей, прикрывающих вход в шалаш.
— Как тебя зовут? — спросил Морик.
— Вадим…
Морик забрался внутрь, лег. Он слышал, как Вадим побежал к дороге, загляделся на пятиконечные листья, свисающие с потолка, и стал продумывать свой новый бизнес-план.
Морик лежит не шевелясь, так, как он лежал бы на дне реки… Лежал бы весной, летом, осенью… и зимой, когда покрытая радужной пленкой поверхность все-таки замерзает, и только у опор остаются проталины. Он смотрит вверх и сквозь воду и лед видит самого себя, идущего по мосту… И вот он уже там, но он кто-то другой, и он морщится от зимнего ветра, и что-то напевает про себя… На проезжей части — пробка. Но вот со стороны Капотни, где на горизонте вспыхивает факел, приходит шум, и он заглушает гудки автомобилей, и мост кренится под его напором… И в этом шуме приказ:
— Ко мне! Мои животные! Ко мне!
Морик открыл глаза, уже было утро. Трое мальчиков сидели на корточках у входа в шалаш и разглядывали его.
— Привет, Вадим! — узнал одного из них Морик. — Пацаны, у вас есть мелочь?
— Зачем? — спросил Вадим.
Морик вылез из шалаша, огляделся.
— Купите мне упаковку спичек… десять коробков. Вы их потом сможете продать по пятьсот рублей каждый!
Вадим с друзьями отошли посоветоваться. Оглянулись и стали продираться к тропинке.
— Не верите?! — крикнул им вслед Морик.
Ребята вернулись через полчаса. За это время Морик нашел на ближайшем островке мусора изогнутый жестяной лист и целлофановый пакет, его он набил коноплей.
Спички из коробков вытряхнул, развел костерок. Подсушил на жестяном листе шишек, сделал самокрутку из газетной бумаги.
Вадим с друзьями следили за ним молча. Морик покурил, отбросил окурок и произнес:
— Беспонтовка!
Он уговорил ребят сбегать за молоком и, оставшись один, до ночи варил в найденной кастрюле коноплю. Когда она разваривалась, он добавлял еще, до тех пор, пока молоко не превратилось в кашу. Накрыв варево картонкой, Морик оставил его стынуть.
Под утро Морик отжал из каши оставшуюся жидкость. Молоко стало грязно-зеленым, маслянистым, почти коричневым. Он выпил его.
В тот день Вадим пришел на поле без друзей. У шалаша он увидел костровище и оставленный Мориком жмых — зеленые комки, пронизанные черными семечками. Вадим заглянул в шалаш. Морик лежал на спине.
— Я придумал! Продавать надо больше и дешевле! — хохотал он. — А бесплатных пакетов можно набрать в «Ашане»!
Мать тогда впервые уехала в деревню. И в конце августа, когда в квартире стало прохладней, чем на улице, опустели оба холодильника, когда и на кухне, и на балконе скопилась протухшая посуда, я решил найти Люблинское поле. Я знал, что надо идти в сторону Капотни, что ориентиром станет горящий на горизонте факел. И, собираясь, представлял, что это логово чудовища, которое жило там еще до Москвы, до Капотни, и в море конопли до сих пор сидит тот, кто приказывает:
— Ко мне! Мои животные! Ко мне!
Было солнечно. В сандалиях на босу ногу, в черной футболке, с рюкзаком за спиной я вышел из дома, дождался троллейбуса и, проскочив на нем пыльные Нижние поля, вышел на Люблинской улице.
Дальше можно было пересесть на тридцать пятый автобус, но по улице Верхние поля я решил идти пешком. Эта узкая улица, по которой то и дело проносились грузовики, упиралась в окружную дорогу.
Я работал на Верхних полях, сразу после смерти отца. В подвале и на первом этаже ПТУ фирма делала школьную мебель. Я там был и слесарем, и столяром, и маляром. Сдружился с молодым неонацистом в красивой черной форме.
Я шел и вспоминал, каким интеллигентным и сдержанным юношей был этот неонацист. Как лихо он носил черный берет со значком партии. Я тогда даже жалел, что моя фамилия не годится для неонацизма.
Первые конопляные кустики стали появляться уже на подходе к этому ПТУ. Между ракушек во дворе, на стройплощадке за забором, в дорожном кармане заброшенной бензоколонки. Я их не срывал. Хотелось добраться до поля, не волнуясь за содержимое рюкзака. Волноваться я буду на обратном пути. В рюкзаке вообще не должно быть ничего лишнего. Все ценное: ключи, сигареты, деньги — рассовано по карманам. В случае чего рюкзак придется выбросить.
Застройки становились редкими, вдали высились замкадовские микрорайоны. И с того места, где доминировал надо всем огромный прямоугольник — торговый комплекс «Москва», — уже был виден факел, искажающий воздух своим жаром. Осталось пересечь песчаную пустошь и последнюю линию высоток, за которой и вытянулось вдоль нефтеперерабатывающего комбината Люблинское поле.
Светофор, зебра, холмы, поросшие кустарником, между ними въезд для грузовиков — это точка входа.
Я скрылся за насыпью, и надо мною развернулось небо, не прикрытое зданиями. Какое-то время я даже не оглядывался по сторонам в поисках конопляных елок, а просто смотрел вверх: небо было не по-городскому большим, ярким, с грозой, нарождающейся где-то за Белыми дачами. И никого вокруг. Только шмыгнет под ногами крыса, залают встревоженные грузовиком собаки, или выдаст орудующего на окраинной делянке гопника мелькнувший в его зеркальных очках солнечный зайчик.
Мне надо было торопиться, пока не пошел дождь. Я окунулся в самое море конопли. Сдирал вершки, складывал их в пакет, утрамбовывал. Пропотел, руки покрылись липкой зеленью, одежда — репейниками и какими-то странными семечками, которые цеплялись за футболку двойными крючками.
Люблинская конопля растет на песке, на мусоре, десятилетиями свозимом сюда, на ржавых трубах, на покрышках, на карбюраторах, на целлофане, на бетонных блоках…
Я специально не взял с собой воду и не курил на поле. Вода и сигарета будут мне наградой, когда я вернусь в город.
Между холмов видно дорогу, светофор — это точка выхода.
Я отряхнулся, поплевал на руки и, как мог, оттер конопляный сок о джинсы.
Я шел, держа рюкзак на вытянутой руке со стороны обочины, если я замечу милицию — рюкзак надо будет выкинуть. Что государство сделает со мною, если обнаружит в моем рюкзаке килограмм конопли? Я не хочу знать!
Особенно страшно, когда выходишь из-за прикрытия на дорогу. Везде чудится засада, и любая синяя рубашка кажется в перспективе следователем, прокурором и судьей.
В палатке я купил бутылку воды. Попил, закурил сигарету. Дошел до торгового комплекса, от которого шла маршрутка прямо до дома. Допил воду. Еще покурил. И вот, уже сидя в «четверке», я сжимал благоухающий рюкзак на коленях и напевал привязавшуюся ко мне в последнее время песенку:
«Усталая женщина едет домой — греть свое тело… мудрая женщина едет домой — ласкать свое тело».
С жильем у Вадима сложилось. К двадцати пяти годам он оставил родителей в квартире с видом на коптящий капотненский факел и перебрался в двухкомнатную распашонку на пятом этаже в старом Марьино. Все там было: и рынок под боком, и детский сад, и школа, и ночная палатка в двух шагах от подъезда… только весной, когда в Курьяново прели мелиорационные поля, воняло серой.
С вторичным жильем всегда есть сложности. К Вадиму еще во время ремонта заявлялись оперуполномоченные. Прежнего жильца то ли повесили за долги и сбросили в реку, то ли тот сам утопился.
«А может, он и сейчас мыкается по вокзалам», — думал Вадим, просматривая ипотечные документы и в очередной раз прикидывая сумму, которую ему надо выплатить за следующие десять лет.
Вадим вспомнил, как приютил бомжа в шалаше на конопляном поле. И не то, чтобы Вадим всегда вспоминал именно этот эпизод из своего детства. Было и другое: как порвал гвоздем подмышку, играя в сифака на стройке, как перевернул парту на уроке биологии… Но все это мелочи. А тогда, с Мориком… это был его первый бизнес.
Морик отправил его с друзьями в «Ашан» за бесплатными пакетами…
Шалаш он превратил в склад, площадку перед шалашом — в сборочный цех. Ребята срывали конопляные шишки с кустов. Морик расфасовывал.
Было жарко, пили кока-колу из стеклянных бутылок. Бизнес налаживался.
С первым клиентом встречались прямо на поле — какой-то охотник за беспонтовкой поленился сам ее собирать. И таких было много.
Вадим носил пакеты старшим во дворе, к памятному камню в Марьинском парке, и даже ездил на автобусе в Кузьминский лес, где у него отобрали и товар, и деньги.
Морик говорил, что бизнес у них сезонный, что надо косить, пока не кончилось бабье лето. Он повязывал на голову красно-белую заградительную ленту, раскидывал руки, бросался на коноплю и кричал:
— Ко мне! Мои животные! Ко мне!
А потом шел к бомжам, селившимся у подножия факела, и предлагал им за водку обрывать кусты по краям поля, чтобы коноплю не было видно с дороги.
К концу сентября поле сильно поредело. Вместо душистого зеленого моря к небу вытянулись голые сухие прутики. А в шалаше уже не осталось места даже для Морика — все было завалено пакетами с утрамбованными шишками.
Что было дальше, Вадим не помнил. Заканчивалась первая четверть, стало холодно. Заработанные деньги куда-то растратились. Забылось и поле, и Морик… Но через год или два Вадим слышал от друзей и от младших пацанов, что Морик еще там, на поле, что то ли менты подкармливают его за сжигание конопляных стогов, то ли он продает спичечные коробки с травой уркаганам на Манежной площади.
«Ударим по дармовому кайфу качественным героином!» — пошутил про себя Вадим.
Скоро должны были привезти мебель на кухню. А в гостиную Вадим взял широкоформатную ЖК-панель, диван и старомодную стенку в цвет наличников. Тоже в кредит.
Вадим лег на диван, включил телевизор, стал думать, где бы ему устроить дома тайник. Задремал…
И снилось ему, что он в тысячный раз объясняет банковскому клерку, что ему — бизнесмену — справка с работы не нужна, что он сам себе — справка о доходах и босс. И что он зарабатывает больше, чем десяток таких клерков, и что доход его стабильнее роста цен на золото, и что так будет всегда…
Пока в гневе бьет сапогом об землю хозяин и кричит:
— Ко мне! Мои животные! Ко мне!
Из кухонного окна виден рынок. Ночью реклама над торговым центром искрится, но сегодня, в будничное августовское утро, она блекнет на фоне неба. На мне джинсы, черная футболка, сандалии на босу ногу, за спиной рюкзак.
Зная теперь, где находится поле, я иду другим путем. Я решил обогнуть Марьино не слева, по Нижним и Верхним полям, а справа — по реке.
Вдоль отстойников я спускаюсь к кинотеатру «Экран», бетонные берега расписаны такими реалистичными граффити, что на секунду сомневаешься, а не расклеил ли кто-нибудь тут огромные фоторепродукции.
В парке на берегу Москвы-реки со стороны старого Марьино деревья выше. Я приближаюсь к Братеевскому мосту. За мостом парк продолжается. Иду мимо пристани, шашлычной, картинга… впереди виден нефтеперерабатывающий комбинат: ангары, трубы, маячки и с секундным периодом вспыхивающий факел.
Парк резко обрывается, позади остается каменная набережная, черный стальной поручень, тропинки, посыпанные красными опилками, газоны, клумбы…
Местность становится дикой. У самого берега много высоких деревьев. В их тени о чем-то беседуют двое негров — редкость в спальном районе. Тут же — семейный пикник: мангал, складные кресла, дети. Мне надо дальше! Дальше!
Колышется манящая зелень, как миниатюрная тайга. Спотыкаясь о покрышки, увязая в песке, я выхожу на Люблинское поле.
Но как так?! Это не конопля! Это крапива! Море крапивы! Лишь изредка мне попадается среди стрекучих зарослей ободранный конопляный стебелек.
Я пробираюсь к самому факелу, уханье которого заглушает и птиц, и кузнечиков, и собак, но и там, где вдоль бетонного забора расположилась бомжовская деревенька, растет только крапива. Я беру ориентир от факела к центру поля. Пропотев и изгадившись, я проникаю в самую глубь. Здесь год назад конопли росло столько, что если кто-то догадался бы использовать ее в промышленных целях, он обогатился бы. Но и тут — крапива! Крапива, высохшая яблоня и очередная бомжатская нора. Подобное жилище я видел однажды зимой на железнодорожной насыпи за Парком Победы: ветки, картонные коробки, придавленные сугробом, и дыра, из которой, казалось, могло выползти что угодно.
Я стою на вытоптанной полянке перед этим шалашом. Замечаю, что построен он из конопли. Крыша и стены просохли, сцементировались.
Обидно уходить с пустыми руками. Можно варить и сухую траву, главное, набрать побольше. Я достаю из рюкзака пакет и отрываю от стен шишки. В этот момент происходит то, чего я больше всего опасался: из темной дыры вылезает уже истлевший, по-моему, бездомный.
— Это денег стоит! — хрипит он.
Я держу в одной руке пакет, в другой — кусок жилища этого лысого распухшего старика и чувствую себя виноватым. Надо бы заплатить ему немного, но к концу лета у меня кончились все средства, даже мелочи в карманах нет. И я нахожу только один ответ:
— Слушай, извини, я тебе потом верну… Давай в кредит!
При слове «кредит» мужика передергивает, он, кажется, смеется и переспрашивает:
— В кредит?!
— Ну, да, в кредит… слышал о таком? — улыбаюсь я.
— Слышал. Ладно, бери, только дыр не наделай, — говорит он и забирается обратно в нору.
Я ем пельмени, и будто жую песок. И не только песок… Это мусор, ржавые трубы, покрышки, карбюраторы, целлофан, бетонные блоки… Это весь нефтеперерабатывающий комбинат с его ангарами, трубами, маячками и факелом, это холерное кладбище и мелиорационные поля, это Марьино, Люблино, Капотня и весь юго-восток у меня в крови, в трепыхающемся сердце, в страшных глазах, зырящих на меня из зеркала в ванной. Я открываю кран с холодной водой, чтобы прополоскать рот, но и у воды этот жуткий вкус, будто я покойник и рот мой набит землей.
Я лежу, накрывшись с головой одеялом… Мои мертвые пальцы, их не было в прошлом, их не будет в будущем… Мертвый червь в космосе… Дети играют за домом, кто-то стучит молотком — чинит балкон, он тоже забивает гвозди в мой гроб.
Долг платежом красен — хозяин зовет.
Сегодня я вэб-дизайнер. Вчера я был менеджером по продаже строительного оборудования. Сегодня я человек творческой профессии, я даже чуточку томный.
Выхожу из метро Павелецкая со стороны вокзала, сверяюсь с запиской надиктованной рекрутером Софьей:
«Компания «Маркетценз» м. Павелецкая радиальная, выход к пригородным кассам. Из стеклянных дверей налево, потом направо, Кожевническая, «Громада»…»
Действительно, есть тут и громадный торговый комплекс «Громада», и суетливая, лужистая Кожевническая улица.
Обратно в записку:
«…после в Кожевнический пер., на Шлюзовую наб., повернули направо, через дом, рекламные щиты, шлагбаум, левее во двор, 5-ти эт. желтое здание, вывеска «Семья ЛЖД»…»
Вхожу в здание.
«…Кулинарная школа, справа дверь, паспорт охране, на лифте до 4-го этажа и один этаж пешком, коричневая дверь. 16–30…»
Софья сообщает мне, какая будет тема опроса, дает адрес и объясняет требования к кандидатам фокус-группы. В этот раз я люблю виски, к рекламе отношусь с пониманием. Холост, покупаю бытовую технику, на машину коплю, на квартиру пока не хватает. Это только общие требования. Заполняя анкету, я опять подглядываю в шпаргалку:
«…Пью «Джони Уокер. Белая Лошадь» не реже 2–3 раз в месяц. Если реже, то плохо. Как давно, 3 года и более. Не участвовал в опросах. С малознакомыми охотно поддерживаю разговор. Люблю «Формулу-1», смотрю редко, последний раз видел ее месяц назад. Рэд Лейбел — не пью, но не возражаю».
Нас пятнадцать человек, сидим по периметру коридорчика с планшетами на коленях, на опрос останется только восемь. Вот этого в кедах, скорее всего не возьмут. И вот этого, гиперактивного. Кто-то, как обычно, не сможет ответить на вопросы в анкете. Так и останется нас восемь человек.
Вытертые вельветовые брюки… этого парня я вижу во второй раз. О себе он тогда рассказывал, что играет в оркестре на гобое, говорил про жену, дочь, поездку на курорт в индийский штат Гоа.
Настал момент. Строгая женщина зачитала семь фамилий. Названные встали. Им раздали в конвертах треть от обещанной суммы. Угомонился гиперактивный, он был в их числе.
И я, и гобоист остались.
— Вещи оставляйте тут, выключайте мобильные телефоны, — провожала нас красивая девушка — ведущая фокус-группы.
Мы расселись на мягких пуфах в комнате с зеркалом во всю стену, ведущая предупредила, что все пишется на видеокамеру, попросила согнуть «домиком» листки бумаги и написать на них свои имена.
По очереди рассказали «о себе». У гобоиста была та же легенда, что и в прошлый раз, и он полностью утвердился в моем сознании как Гобоист.
Я уверенно отвечал на вопросы:
— Да, очень люблю «Джонни Уокер»… конечно, «Белая Лошадь»… где-то два-три раза в месяц, но бывает и чаще… уже три года, с совершеннолетия… Гонки очень люблю, но не получается смотреть их часто… последний раз, по-моему, месяц назад… Если предложат в гостях Рэд Лэйбел — не откажусь.
Я опять забыл, где и кем работаю. Хотелось признаться, что зарабатываю я на опросах, как говориться, «на постоянке», что видеозаписей с моими лживыми показаниями у здешних маркетологов не один десяток. Но ведь не их маркетологов вина, что клиентам вроде «Жилет» или «МТС» нужны искренние ответы, а вызвать на опрос реального специалиста сложно. Проще иметь под рукой актера, который сегодня будет вэбдизайнером, а завтра архитектором или прорабом.
Три часа мы заполняли карточки, ассоциировали себя с предметами и явлениями, оценивали этикетки, форму бутылок, а в конце дегустировали из мерных стаканчиков виски «Джонни Уокер. Белая лошадь».
Выдали конверты с вознаграждением. На улице Гобоист попросил у меня прикурить и предложил выпить, он, видимо, тоже узнал меня:
— Добавить надо, — объяснил он, — есть тут одно место.
По дороге я спросил Гобоиста, действительно ли он музыкант и играет в оркестре?
— Да, я играю в оркестре на гобое, и в Индию ездил, и жена есть, и дочь… надо выпить именно водки, ты не против?
Местом оказалась «Кулинария на набережной». Часть ее была распивочной. Гобоист вроде был тут завсегдатаем. Он заказал водки и соленья-ассорти (блюдце с ломтиками соленого огурца и двумя палочками черемши), я застеснялся и взял только бутылку пива.
Встали к стойке. Гобоист выпил и пожевал черемшу:
— Есть у меня теория насчет всех этих опросов, — сказал он.
— Какая?
— Ответь мне, что такое фокус-группа? Вот, надо выбрать восемь потенциальных потребителей со средним достатком, да еще любителей обсуждаемого продукта, то есть тех, кто будет этот продукт покупать. Из приглашенных «настоящим» будет максимум один персонаж, который, конечно, отсеется, так как корректно заполнить анкету ему впадлу, что объяснимо…
— Если ты покупатель реальный — ты можешь себе позволить и шутку, и отступление от правил, — вставил я.
— Именно. Еще отсеют неграмотных, абстинентов, бывших зеков… И кто останется?
— Мы…
— Да, но кто это — мы? Нет же такой профессии — на опросы ходить. А «мы», коллега, — соль земли московской, потерянные для социума души, имена наши не вписаны в грант, не отмечены мы божьей искрой и трудоспособностью, но любим заниматься тем, чем занимаемся… Я играю на гобое в оркестре, а ты, чей будешь?
— Ну, у меня филологическое образование.
— Вот и ты… филолог. Мы из последних советских детей, кому в девяносто первом было тринадцать, кто еще мечтал о писательских дачах, но на конкурсе Чайковского не выстрелил, интересный роман не написал, не подлизал вовремя… Есть поверье, что жизнь на Руси начнется, когда умрет последний октябренок…
В кулинарии стало тесно. Я постоял в очереди у прилавка, взял сто пятьдесят водки в граненом стакане и соленья-ассорти. Вернулся к стойке и выпил, с мыслью о том, что Гобоист — мизантроп и провокатор.
— Может, я сейчас пишу роман? — сказал я.
— Не сомневаюсь! Поэтому у тебя и нет времени, чтобы сидеть в конторе или на стройке. Своим романом ты оправдываешь и отсутствие подгузников у ребенка…
— Нет у меня никакого ребенка!
— Нет — так будет! А роман не закончен, и в голове: Гоген, островитянки и невозможное бегство от всего света. Могу поспорить, что ты уже забыл, сколько профессий перепробовал, сколько мест поменял, и все тщетно, нигде не остался, ничего не понравилось… Вот я лечу над нашей чертовой Москвой, — тут он раскинул руки, изображая полет, — лечу и вижу…
— Под крылом самолета о чем-то поет… — пошутил я.
— Т-с-с! — цыкнул гобоист. — Я вижу тысячи молодых пиар-менеджеров и мерчей пьющих вечером в пятницу, и у каждого есть блог со стихами, электрогитара или на худой случай эйсидпро и набор плагинов…
— Ты уже обобщаешь, они-то устроены… — хотел я поправить Гобоиста.
— Нет! Это то же самое! Какая разница, обманываешь ты маркетолога на фокус-группе, или обманываешь фирму, для которой этот опрос проводиться, или фирма обманывает покупателей, или покупатели обманывают самих себя… Тебе сейчас лет двадцать пять, и ты еще не женат, тебе еще не обрыдло творческое метание по опросам и предвыборным штабам. Но тебе захочется места, тебе необходим будет стабильный заработок, но ничего, кроме обмана ты не умеешь… И ты найдешь себе подходящее место, угнездишься и останешься солью земли московской…
Кулинария закрывалась.
Хотелось добавить, но в другой компании.
Попрощавшись в метро с музыкантом, я поехал на улицу Герцена в театральное кафе «Маяк».
Сейчас там должно быть танцевали, в чаду порхали рюмки и бокалы, слышался деловитый английский, благоухал стейк, истекая соком с кровавой нотой. Марсик вертел головой и докладывал шепотом о прибывающих знаменитостях. За сливной бачок в уборной закатилась свернутая трубочкой тысячерублевка. Если мы соль земли московской, то ее столько же, сколько стравливают зимой реагентов на обледенелые московские трассы?
Я грезил и мял в кармане шпаргалку на завтра:
«м. Тульская 1-й ваг. из центра, выхожу из метро, рядом бизнес-центр. Гамсоновский пер. 9\25 стр. 3 Роллхолл 18:30 Карлсберг 1 раз в неделю, В будущем собираюсь пить чаще. Последние 2–3 месяца могу пить другие. Общительный, люблю проводить время с друзьями. Марка имеет большое значение. Важно, что говорят люди о твоем внешнем виде. Не женат. Доход на одного человека 700 долларов. Спокойно отношусь к рекламе».
Молодой прораб Василий Колдашев освоился на стройке после сдачи первой в карьере многоэтажки. Перед приездом комиссии он решил продать лишние санузлы и лифтовые шахты. Начальник участка спал в бытовке… Василия зауважали. Диспетчер централизации Катенька смотрела ласково, стропальщик Багиров приглашал погреться у горящего гидроизола и покурить на плите перекрытия.
В ночную смену Василий сбывал частникам кирпич и электроды. В дневную отправлял самосвалы с горячим раствором на ближние дачи — монтаж шел насухую. Василий угощал Катеньку шоколадом, закрашивал слабые сварные швы густой фасадной краской.
Василий расписался с Катенькой, назло геодезисту и начальнику участка. Молодой семье дали квартиру в новостройке. Василий сделал капитальный ремонт. Появились телевизор, стиральная машина, итальянская кухня. Остекленный балкон, собака. Пошли дети. Колдашева повысили до начальника ПТО.
По ночам Василию снился один и тот же кошмар: целые районы, построенные под его руководством, рушились, гибли люди. Он боялся спать, делал запросы в министерство о сейсмической обстановке в городе. Переселился в центр, где дома были надежней. Но ничего не помогало — мучила совесть, возможность ареста. Колдашев стал рассеян, потерял хватку, спился и уволился.
Дома, не слыша брюзжания жены, Колдашев думал о том, как все исправить. Однажды, занимаясь с сыном физикой, он увидел в учебнике схему жесткого каркаса и понял, что, если скрепить сваркой перекрытия хотя бы на одном этаже дома, — конструкция станет намного крепче, люди будут в безопасности.
Через неделю на черной волге, оставшейся от былого благополучия, с портативным сварочным аппаратом в багажнике Колдашев поехал к первому дому, построенному им много лет назад.
Приходилось убеждать, ругаться, обманывать. Кое-где ему даже платили. Он врывался в квартиры, отрывал линолеум, подбирался под перегородки и сваривал швы. Жена перестала ворчать, сон стал крепким. Спустя год Василий Колдашев укрепил почти все дома, на строительстве которых когда-то работал прорабом. За давностью он иногда путал здания, но уже не мог остановиться, — надо было скреплять перекрытия.