Раньше на земле не было ничего. Точнее, не "на земле" не было ничего, а вообще нигде не было ничего… И земли не было. Пусто всюду было… Ну, не выйти тебе никуда, не выехать…

Был бог… Сам господь Саваоф… Где он был — неизвестно… Но был… Был он нигде… Ведь тогда ничего не было. На этом "ничего" бог и сидел… Летал… Где летал — неизвестно… Ибо тогда воздуха не было… Но летал, ведь на то он бог… А раз он бог, значит, он мог летать, хоть и негде было летать… Летал-летал бог, куда ни посмотрит — темно… Черно всюду… Хотя и этого "всюду" не было, ведь не было ничего… Темно богу, хотя тогда и темноты не было, ибо темнота появилась тогда, когда уже узнали о свете… Пусто было, хоть и пустота появилась только тогда, когда уже знали о непустоте…

Одним словом, осточертело богу летать в чем-то, чего не было… Посмотреть бы, где летаешь, — нельзя, потому что не на что смотреть, а смотреть хочется, хоть и хотения тогда не было… Положение безвыходное, хоть и положения тогда не было…

Оглянулся бог на все стороны, хоть и сторон тогда никаких не было…

Одним словом, как гаркнет бог:

— Да будет свет!

Это был первый день, хоть и дней тогда не было.

И стало всюду светло… Светло-светло…

Поглядел бог: светло… А не видно ничего, ибо не на что было глядеть…

Глядел-глядел бог…

— Что ж, — изрекает, — и дальше летать?!

Крылья болят, хоть и крыльев у него не было…

— Нужно, — говорит, — квартиру себе подыскать!..

А где ее найдешь? Жилотделов тогда не было…

Эх ты, беда! Тогда как гаркнет бог:

— Да будет небо! Да будет твердь!

Как закрутилось-закрутилось-закрутилось (хоть и крутиться нечему было), и выкрутилось небо… Выкрутилась и земля. Твердь!

Полетел тогда бог на небо, сел (хоть и садиться было не на что), погладил бороду и говорит:

— Ну, теперь дело на все сто процентов пойдет.

— Ну-ка, — говорит, — земля — направо, а вода — налево! (Хоть и воды тогда не было…)

Отделил он воду от земли…

— Ну-ка, — говорит, — земля, выращивай растения разные!

Как попер из земли спорыш, как попер из земли подорожник!

Начали расти дубы, ясени, березы…

Растут, и растут, и растут. И до сих пор растут.

И солнца нет, а они растут.

— Растете? — спрашивает бог. — То-то же и оно! Ну, не беспокойтесь — сейчас солнце будет. И луна сейчас будет! И звезды будут!

Взмахнул бог рукой — и верно: как засияло солнце, заблестела луна, замерцали звезды…

Было это ночью (хоть и ночи тогда не было), а солнце светит, и луна светит, и звезды светят…

Вообще такого бог понаделал, что и до сих пор удивительно.

Это был уже четвертый день.

Считал бог, хотя и чисел тогда не было.

На пятый день устал бог, смотрит — воды масса, леса выросли, и хоть бы тебе одна рыбешка, и хоть бы одна пташка…

Эх ты, побей меня бог!

— Ну-ка, — говорит бог, — зашевелись, рыбешка! Ну-ка, — говорит, — зачирикайте, пташки…

Минут пять только прошло, как ударила рыба хвостом о воду, как защелкал курский соловей. "Закуковала та сива зозуля", "Ой, сел пугач на могиле", "Летит галка через балку", "Крячет ворон"… Одним словом, рыба и птица пошла…

На шестой день сидит бог и думает:

— Все есть! А зверей нет! И людей нет! Кто же мне свечки будет лепить? Кто же мне молебны будет служить?

Махнул рукой — побежали разные зверьки!

А потом схватил кусок глины, плюнул, замесил, слепил человека, дунул на него. Чихнул первый человек и сразу:

— "Слава в вышних богу!" Здравия желаю, ваше превосходительство!

— Нет, — говорит бог, — так меня не величай!.. Царских генералов так будешь величать, а мне пой: "Святый боже, святый крепкий!.." Ложись, Адам!

Лег Адам!

Схватил бог Адама за ребро… Дернул… Выдернул ребро… дунул.

— Получай Еву! А я лягу спать!

Весь седьмой день проспал бог.

А на восьмой встал, посмотрел, покачал головой;

— Ох и понаделал же!

.. . . . . . . . .

Вот и вся история сотворения мира… Не новая она, правда, но последнее время ее забывать начали.

Я напомнил…

Напомнил для того, чтобы не забывали… А то скоро страшный суд, и неприлично будет жариться на сковороде за то, что забыл главнейшие божьи дела. Ибо все, что бог делал потом, — ерунда против его первых дел, которыми он так прославился всегда, ныне, повсечасно и на веки вечные.

Аминь…

И прилетел архангел Михаил на небо…

И постучался архангел Михаил к богу…

— Кто?

— Михаил.

— Заходи. . . . . . . . .

— Ну! Рассказывай, Мишенька, как там, что там? Что слыхал? Что видел? Где бывал? Миропомазал? [1].

— Эх, боженька! Мне бы не говорить, а вам, боже, не слушать…

— А что такое?

— Да… Полетел это я, как вы приказали, в Москву… Новую власть на царство миропомазать… Благодать на нее напустить… Зашел в Кремль…

— Нельзя ли, — спрашиваю, — повидать того, кто у вас тут самый старший?

— А тебе, — спрашивают, — по какому делу?

— От бога я… С неба… Миропомазать бы… Всюду так… Верховную власть всегда мазали… Благодать напускали… И теперь — вот в Англии, в Бельгии, в Италии, в Японии и по другим странам еще мажем… Надо бы и у вас… И так запоздали — думали, не удержитесь…

— Лети, — говорят, — дальше… Некогда как раз… У нас теперь съезды, совещания — не до тебя… Киш! После прилетишь! Велено никого не пускать, кроме делегатов.

— А ты что же?

— А что мне было делать? Пошел к Тихону [2]…

— Ну, как святитель?

— Поросят святитель откармливает… Бедствует, сердечный! Достатки небольшие… Сергия Радонежского моль выела…

— То-то же от Тихона последнее время молитв не слыхать.

— В печали владыка… Только и славы, что белый клобук. Без штанов сидит: на муку променял… "Зазвоню, — говорит, — в колокол и гляжу: справлять ли службу или нет… Так иногда какая древняя старушка приковыляет. А все пасомые на заседаниях… Грустно…"

— А вообще что владыка поделывает?..

— Дерется владыка. С властью дерется. Власть ценности церковные для голодных отбирает, а владыка не дает. "Не единым хлебом, — говорит, — жив будет человек, а словом, что из уст божьих выходит…" Силен в текстах владыка…

Власть к нему и так и сяк:

— Голодные умирают… Владыка, опомнитесь!

А владыка им (ох, и непоколебим же в вере Христовой!):

— "У вас голодные хлеба просят, а вы им камень, да еще не малый: каратов в тридцать — сорок".

Одним словом: евангелием их, евангелием!!

Там такое поднялось, такое поднялось…

Рассказал я ему, по какому делу…

— Э, — говорит, — сейчас и не суйся… Да и вообще не советую. А там, — говорит, — как знаешь. Полети попробуй на Украину. Там тоже верховная власть есть. Может, там повезет.

Ну и полетел это я на Украину.

Пришел к власти. Название какое-то чудное. ВУЦИК называется.

И не благочестивейший и не самодержавнейший, а всего только ВУЦИК.

Спрашиваю самого старшего. Пустили. Ничего себе человек: тихий такой, чернявый и в очках. В годах уже. Поклонился я ему и говорю:

— Я от бога к вам. Насчет миропомазания и благодати, потому как вы верховные.

— А вы, — спрашивает, — кто? Рабочий?

— Ангел я…

— Квалифицированный? Какого цеха?

— Я не цеха. Лики мы ангельские…

— Лыко дерете? Ага… А в профессиональном союзе состоите? На голодных отчисляете?

— Нет, — говорю. — Я миропомазать… С миром я…

— А я, — говорит, — разве с боем?.. И я с миром… Что хотите? Говорите коротенько.

— Я и говорю: миропомазать вас хочу, благодать бог посылает через меня. Вот и хочу…

— Ага… Вот оно что… Сам не могу решить. Оставьте заявление… Надо проголосовать. Как президиум. Ага, вот и президиум… Вот и хорошо. Подождите.

— Товарищи! Тут вот ангел от бога, хочет миропомазать. Как быть? Мое мнение: необходимо создать комиссию из представителей Наркоминспекции, Наркомпрода и Женотдела…

— Это еще что? Зачем комиссия? (Это секретарь так.) На Чернышевскую его, там его миропомажут…

— Ставлю на голосование. Кто за то, чтобы на Чернышевскую? Все… Ладно… Товарищ, — говорит, — обратитесь по этому делу на Чернышевскую [3]…

— Позвольте, — говорю, — хоть благодать пустить…

А секретарь:

— На улице пустишь… Тут и так душно…

Пошел я на Чернышевскую. Встречаю батюшку. Идет с "вещами" да все крестится. Думаю: "Наш". И к нему:

— А вам, — спрашивает, — чего?

— Так и так, — говорю, — миропомазать, благодать…

Оглянулся он по сторонам — и ко мне:

— Лети, голубь. Лети лучше и не оглядывайся! Боже тебя сохрани и помилуй. Удирай, пока не поздно, а то тут тебя так миропомажут…

Полетел над Украиной. Побывал в Киеве. Зашел к св. Софии, да такого насмотрелся, такого наслышался. Церковь — не церковь… Театр — не театр. Епископ молодой, на голове английский пробор… Стоит и молодицам подмигивает. Служба, словно "Вечорницы" художника Нищинского, ничего я не понял.

— Ну, а народ молится? Не замечал?

— Замечал. Молятся. Только молитвы какие-то новые. Все в тех молитвах перепуталось. Какая-то молитва и "в бога", и "в Христа", и "в печенки-селезенки"… А чаще всего "в мать". Грустно, боже… Испаскудился народ… Не слушает вас…

— Кого не слушает? М-е-н-я? Да я его!!! Кликни Илюшку! Пускай громы делает! Зажги молнию!!! Я им покажу!

— В Илюшкиной колеснице, боже, ось сломалась… Спичек нету… Чем зажжешь? Гаврило на завод "Серп и молот" пошел — может, дадут коробочку в долг.

— Ну иди. Позови Иисуса.

— Иисус просил не беспокоить: евангелие переделывает. В том месте, где это: "Аще кто тебя ударит по правой, подставь тому и левую", переделал: "Аще тебя кто ударит по правой щеке, схвати скорей дубину и побей его, сукиного сына, в щепки…"

— Попроси матерь божию.

— Матерь божия все плачет… "Дожила, — говорит, — до того, что юбки исподней уже нет, чтобы по раю прогуляться… И на земле, говорят, жизнь пошла на нет. От духа сына родила… Какая от духа радость: ни прижаться тебе, ни поцеловаться…"

— Вот вспомнила старуха! Ну иди. Пускай Маруся Египетская забежит.

— А что с миром делать? Может быть, продать? Бочка до предела полна: через край льется…

— Умащивай в Англии, в Бельгии. В Японии умащивай.

— Не хотят уже. Говорят, что все мантии в пятнах, с плешей каплет. Придумайте что-нибудь. А то молодежь вчера на мире яичницу жарила… Илья как-то колесницу подмазал… Павел сапоги чистит… Сплошной грех…

— Придумаем…. . . . . . . . .

— Звали меня, боженька?!

— Что же это ты, Марусенька, забыла обо мне? Уж никогда и не забежишь…

— Скучно у вас, боженька… Старенький вы уже стали… А у нас там Георгий на гармошке играет и такую веселую распевает:

Эх, Распутина любила

Да к Распутину ходила

Саша поздно вечерком!

— Лучше бы там дракона давил да за жеребцом глядел, чем на гармошке наигрывать… Жеребец весь в коросте, а ему игрушки. Не нагулялся в холостяках?! А ты тоже хороша. Раньше забегала…

— Э, раньше?! Раньше и вы, боженька, какие были? Сильные и грозные! За семь дней вон чего наделали. Вселенную создали… А теперь?..

— Что теперь?! Да я!..

— А теперь только… щиплетесь…

И заревели трубы архангельские… Разверзлись небеса… Треснула земля и раскололась… Раскрылись могилы… Повыскакивали косточки одна за другой, покрылись плотно мясом, связались… Подуло душами… Быстренько вскакивают души в тела соответствующие. Просыпается народ православный и рысцой бежит, по дороге застегиваясь… На суд страшный спешит люд божий, мужской и женский, стар и млад, бородатый и бритый, зело грешный и светло праведный и так себе средний, соглашатель, который одно воскресение — в автокефальную, а другое — в православную.

В сиянии золотом, на престоле высоком сидит грозный бог Саваоф. Одесную — Христос.

И смолкли трубы.

Встал грозный Саваоф:

— Все ли собрались? Домкомам проверить под личную ответственность!

— Все, господи!

— Судить буду вас по делам вашим. Слушай мою команду: "Которые овцы — направо, которые козы — нале-е-ев-о!"

Лавиной двинулись все в правую сторону.

Впереди всех вприпрыжку ударил, пожалуй, чуть ли не самый смиреннейший, пожалуй, чуть ли не самый святейший, по милости божьей, патриарх, раб божий Тихон, владыка и Великой, и Малой, и Красной, и Белой, и Прикарпатской…

Молнией сверкнули глаза Саваофа. Громом разорвался воздух:

— Верните Тихона!!!

В митре диамантовой, с крестом смарагдовым, в ризе, золотом вышитой, склонил голову свою перед судьей владыка и Большой, и Малой, и… и…

— Куда побежал, Тихон? Кто ты еси, Тихон?!

— Баран есмь я, господи! Овца кроткая…

— Козел еси ты, Тихон!

— Баран есмь я, господи!

— Козел еси ты, Тихон! Просили… Давал?! Умирали… Спасал?! Притесняли… Защищал?! Плакали… Утешал?!

— Да, господи… Давал, спасал, защищал, утешал… Деникину давал… Колчака спасал… Юденича защищал… Врангеля утешал… Потому "никто больше не имать… душу свою отдаст за друзи своя".

— А дети? А матери? Миллионы трупов? Тихон, забыл "легче верблюду…"?

— Не верблюд я, господи!

— Кто ты еси, Тихон?

И тихий, робкий голос из толпы:

— Позволь, господи, я скажу. Я смиренный раб, епископ Нафанаил, владыка харьковский и ахтырский. Я скажу, господи, только чтоб в газеты не попало. Никогда в газетах не выступал.

— Говори.

— С одной стороны, господи, так: помочь нужно… А с другой — великолепие твое, о господи…

— Не крути! Говори, что должны были делать?

— Господи…

Крикнул и умолк.

— Кто же вы есть?!!

…Тихой походкой подошел к престолу господнему Георгий Победоносец:

— Позвольте доложить…

— Ну?

— Я, как начветсанупр хлевов твоих, господи, обязан засвидетельствовать, что эти животные ни к одному из выше упомянутых типов не принадлежат. На основании долгих наблюдений выяснилось: поведением — лисы, характером — волки, телом — кабаны, плодовитостью — кролики, голосом — канарейки. Отец — Распутин, мать — ведьма с Лысой горы. Питаются рыбой. Сибирская язва не берет…

И отошел.

И долго, долго сидел Саваоф… И думал.

— Кто пасет?! Кто пасет?!

И встал всевышний. Махнул безнадежно рукой.

— Не могу… На землю… Пускай трибунал… Все по гробам!.. Суд потом… Назад!

Стоит божеское на горе на крутой… Поближе к "всевышнему"…

Если ехать из Полтавы в Кременчуг, то слева, у станции Козельщина, высокий бугор церквами и обителями сплошь уставлен, и далеко-далеко со всех четырех сторон видно то место "божественное" средь широких кременчугских степей…

Это Козельщанский женский монастырь указует православным, как пробиться в царство небесное, "где по раю будешь гулять, ангельские песни распевать, яблоки райские рвать, душеньку свою услаждать"…

Это прославленный монастырь, самый чудотворный, может, на всю Полтавщину, ибо есть там Козельщанская божья матерь, что исцеляла, просветляла, калек на ноги подымала и т. д. и т. п.

Здорово эта икона чудотворила и начудотворила большие дома, мельницы, маслобойни, сады, коров, лошадей, птицы всякой и десятин, десятин, десятин…

Окружили те десятины степью широкой маленькую, старенькую, черненькую икону, алмазами и самоцветами украшенную, а она среди степи ладаном пахла, восковыми свечами сияла, склоняла православных на колени натруженные…

Опускались православные на колени, челом морщинистым оземь били, а потом мозолистыми руками разворачивали платочек или за пазуху лезли, доставали двугривенный или пятачок и бросали чудотворной:

— На чудо!

— За чудо!

— За живых!

— За мертвых!

А чудотворная пятаки собирала, "чудеса" творила, что ни год обзаводилась либо новым алмазом, либо новыми десятинами…

Такая маленькая, черненькая, старенькая…. . . . . . . . .

— А с того, мой голубь, и пошло. Граф Капнист тут жил когда-то, еще и слободы не было. А у графа Капниста была дочка. Кра-а-а-сива, мой голубь, дочка была да пригожа… И захворала молодая графиня хворью тяжкой. Не ходила она, сердешная: ноги у нее отняло… Сколько перебрали дохтурей! Куда только ее не возили! И в заграницу, и в Петербург, и в Полтаву… Не исцеляется графиня… И уже ей сделалось вовсе худо… Помирает графиня… Тогда говорит она близким своим:

— Дайте мне икону вон ту, приложусь я и помру!

Дали ей икону, что у графа в дому висела, она перекрестилась, приложилась… И исцелилась… Сразу ноги заработали, и руки сразу заработали…

— Так сразу, бабуся, и заработали?

— Сразу, мой голубь, и заработали… И с той поры пошли чудеса. И видимые и невидимые. Всякие чудеса пошли… Монастырь построили… Народу, народу кажен год… А она, милостивая, висит да чудеса творит…

— И до сих пор творит?

— Нет, теперь времена-то какие! Отобрали землю, богатство отняли!

— Разгневалась, что ли?

— Разгневалась, видно. Спаси нас, царица небесная, заступница наша милосердная!.. . . . . . . . .

Не бывает теперь чудес в Козельщанском монастыре: земля отобрана, добро разное отобрано, а без земли да без денег трудно чудеса творить…

Впрочем, силы "господней" еще хватает, чтоб прокормить триста человек христовых сестер. И прокормить хотя и "скудно", однако, достаточно, чтоб и хвалу всевышнему громогласно возгласить и выскочить за ограду или под ограду монастырскую, с молодым парубком обняться…

Настолько еще сила чудотворная действует…

На десятины, на алмазы уже, что и говорить, не хватает…. . . . . . . . .

Ладаном от монастыря пахнет.

Как от покойника…

Ищешь надпись: "Здесь монастырь почиет".

Гипноз.

Вещь, как знаем, очень таинственная и далеко еще не исследованная.

Чудеса профессоров-невропатологов не один раз заставляли волосы подыматься дыбом и глаза широко раскрываться.

Все это такое непонятное, такое "потустороннее", такое диковинное…

И кто бы мог подумать, что где-то в небольшом селе, за пятнадцать верст от железнодорожной станции, живет человек, нагоняющий страх и на мужчин, и на женщин, и на малых детей своей таинственностью, никем и ничем не объяснимой силою, своим этаким страшным "сглазом…" "Неисповедимы дела твои, господи!"

Вот идет она — страшный человек, — идет по улице, путая ногами, опираясь на палочку, идет и клянет свою невестку: та вытоптала у нее траву, и она никак не отберет у нее полклуни, которую присудила ей районная земельная комиссия.

Простая такая баба, подумаете вы…

Вот сидит перед вами человек, пола, очевидно, женского, в свитке, в полотняной юбке, босая, с головой, укутанной в большой серый заплатанный и перезаплатанный платок, и смотрит на вас одним выцветшим глазом и рассказывает, причитая, о жизни своей безрадостной…

Простая баба, подумаете вы… Нет, граждане, не такая уж простая баба, это страшная баба, это "баба-коровница", которая уже семьдесят лет с гаком пугает местное население…

Она такая баба, что, если встретите ее, значит, обязательно какая-нибудь беда с вами стрясется…

Она такая баба, что, если перейдет вам дорогу, лучше возвращайтесь домой: все равно несчастье будет…

Вот какая баба…

Кличка "коровница" ничего общего не имеет с ее таинственной силой: ее муж когда-то у барыни коров пас…

Таинственная баба…

Идет "баба-коровница" через площадь… А оттуда пастухи галопом летят, аж ветер шумит.

— Куда вы, хлопцы?

— Оббегаем, чтобы "баба-коровница" дорогу не перешла, а то телята все молоко повысосут.

— Обязательно повысосут?..

— Беспременно!

Так и знайте: повысосут.

— Чего это вы, Иван Демьянович, домой едете? Вчера ведь говорили, что в лес по дрова отправитесь на целый день.

— Я и ехал, но "баба-коровница" дорогу перешла. Вернулся домой: все равно или ветка прибьет, или опрокинусь по дороге, или кони понесут…

— Обязательно?

— Беспременно! Вот вы смеетесь, а я на себе проверил… За снопами поехал… Перешла она мне дорогу… А думаю, черт тебя побери, поеду… Поехал… И что б вы думали: опрокинулся… Опрокинулся и дышло поломал. Вот какая она…

И хоть кого расспросите о бабкиной силе, все в один голос:

— Таинственная баба! Или глаз у нее такой, или в каком другом месте та сила у нее сидит, а что сидит, так это точно… И не говорите…

И пошла демонстрация бабкиной силы: и оси ломались, и шкворни лопались, и ободья распадались, и дышла перекашивались, и лошади несли, и волы метались, и телята высасывали, и… и… и…

Бесчисленное множество примеров…

Силы у той бабки — неисчерпаемые залежи.

И направлена она исключительно во вред люду православному…

Сила у нее, что бы вы там ни говорили, от черта! Не иначе!. . . . . . . . .

Я скептик. Я не верил и усмехался про себя, когда мне рассказывали о страшной силе "бабы-коровницы".

А оказывается, люди правду говорят: не смейся… никогда не смейся…

Не соврали люди.

Пришлось мне как-то поехать на почту…

Едем… Вот Андрей Васильевич и говорит:

— Черти "бабу-коровницу" несут!

— Будет что-то?

— Будет…

Так и вышло. Заехали мы в Песках в сельскохозяйственный кооператив колбасы купить… Взвешивает нам приказчик колбасу… Едва только отрезал, как она из-под ножа хлюп — и в мед!

И ели мы сладкую колбасу… А колбаса с медом — не булка с медом, сами знаете…

Я и говорю:

— Не "баба ли коровница"?

— Она! Хорошо еще, что не в деготь! Могла бы и в деготь плюхнуть…

Вот какая баба!.. . . . . . . . .

Гипнотическая баба… Гипнотизирует издалека и руками над вами не размахивает…

И гипнотизирует…

— А мы ей верим! Вот какие мы!

Событие историческое, что и говорить, — Октябрьская революция!

И если тезоименитство его императорского величества государя императора и самодержца и т. д. и т. д. отмечали всенародным молебствием, то, само собой разумеется, за Октябрьскую революцию возблагодарить отца и сына, а заодно уж святого духа, следует.

Итак, подписываюсь обеими руками и обеими ногами под постановлением синода…

Но… есть, к сожалению, и здесь свое "но"…

Я думаю, что божественная служба в честь Николая не подойдет для Октябрьской революции…

Потому что, ну, сами подумайте, станут молиться. И за царя и против царя одна и та же молитва! Это "во-первых — раз"! А "во-вторых — два" — запутается бог.

— Что, скажет, за чудеса?

И может не принять молитвы. И может получиться не молитва, а холостой выстрел… И свечек понаставим, и ладаном покурим, а ни царствия тебе небесного, ни доброго здравия в делах рук и ног наших…

А по-моему, молиться, так уж молиться, чтоб было и "ниспослано", и, если нужно, "упокоено" как следует, и "подано"…

Следовательно, молитва должна быть соответствующая… Приспособленная к случаю.

Приспособим…

Это я так, к примеру. Моя цель — подать идею, а детали, мелочи всякие… — уже дело ВЦУ [1] или там собора епископов, что ли…

Возьмем литургию…

Начинать "Благослови, владыко!" уже не годится.

…Выходит дьякон, в красных ризах, затканных пятиконечными звездами, и возглашает басом:

— Про-о-о-ле-тарии всех стран, со-е-ди-ня-а-а-йтесь!..

Священник с алтаря:

— Да здравствует пролетарская революция ныне и присно и во веки веков.

Хор гремит во всю мочь:

— Да-а-а-а-ешь!

Начинается большая ектенья:

1. Коллективом господу помолимся!

Хор, разумеется: — Господи, помилуй!

2. За СССР, УССР, БССР, ЗССР и прочие ССР господу помолимся!

(…Господи, помилуй!)…

3. За рабов божиих — ВУЦИК, СНК, Госплан, УЭС, ГПУ господу помолимся!

(…Господи, помилуй!)…

4. За махортресты, табактресты, кожтресты и прочие тресты, и за мыло-сало-содо-синдикат, и за жиркость господу помолимся!

(…Господи, помилуй!)…

5. "Ножницы", борьбу с самогоном, сокращение штатов, налоги, биржу труда, финотдел, УНИ [2] — Христу-богу предадим!

(…Тебе, господи!)…

6. Стабилизации золотого червонца, освобождения от налогов, товарных рублей, сто процентов прибыли, пятьдесят процентов снижения цен — у господа молим!

(…Подай, господи!)…

Потом, значит:

— Елицы оглашеннии изыдите, да никто же из оглашенных елико революционеры, паки [3] и паки коллективом господу помолимся!

Когда "изыдут", значит, оглашеннии, можно уже и за "Херувимскую" браться…

Вместо "Херувимской" лучше всего, если б духовенство с архиереем во главе вышло на середину церкви и бодро гаркнуло:

Мы молодая гвардия

Рабочих и крестьян!

Евангелие…

Ну здесь, пожалуй, можно взять первую главу "Азбуки коммунизма".

Концерт:

"Вставай, проклятьем заклейменный…"

"Многая лета" — оставить.

Кому "многая лета"?

Не старому, конечно, а всему новому…

…Что еще там?

Да остаются уже детали, самые мелочи, которые легко приспособить к празднику…

Я уже говорил, что это лишь наметка, только идея… Но, если ее сочтут достойной внимания, комиссия всегда может рассчитывать на мою помощь…

Вот еще что нужно не забыть.

Церемониал службы… На литургию следует пригласить т. Петровского, и т. Чубаря, и т. Ермощенко, и вообще всех наркомов, членов коллегий и т. п., отвести им почетные места и напомнить, чтоб прибыли непременно в треуголках…

А то приедут в кепках, и вся торжественность насмарку…

Кооперации и трестам можно явиться в цилиндрах, а правительству неудобно.

Делать, так уж делать.

А то — или бог молитвы не услышит, или Октябрю не угодишь.

О том, что Иисус Христос в конце концов воскреснет, человечество знало давно, так как в одной молитве ясно сказано:

"И воскресшего в третий день по писанию…"

Значит, событие настолько знаменательное, что "писание" его предвидело и предсказало за много веков до того часа, когда дева Мария родила от духа сына своего Иисуса…

Видно, поэтому воскресение Христа и явилось для людей такой неожиданностью, и многие люди — а среди них даже апостолы — не верили, в самом деле воскрес Иисус или не воскрес.

Итак, воскрес ли Иисус Христос?

Несомненно, воскрес!

В самом деле, если бы не воскрес Иисус Христос, да разве б мы готовились к этому празднику семинедельным "великим" постом?

Разве б мы целых 42 дня ели пустую редьку с квасом, чтобы потом налететь с раззявленным ртом на поросенка, на яйца, на колбасы, на ветчину, на куличи, на курицу и на индюка, на самогон да наливки и настойки Укргосспирта "довоенного качества"?

Воскрес, безусловно. И это великий праздник.

Воскресение Христово — праздник воскресения из мертвых, праздник, как утверждает христианская религия, жизни. Это любимейший и торжественнейший праздник в христианской религии.

И торжественнейший и любимейший он потому, что является символом жизни, символом претворения мертвого в живое.

Из-за этого самого претворения мы, христиане, колем на праздник больших свиней, режем маленьких поросят, бьем обухом массу быков и коров с ласковыми, покорными глазами, перерезаем горло маленьким телятам, кладем на колоды головы кур, гусей и индюшек и, размахнувшись большим топором, отрубаем с праздничным восторгом эти головы.

А потом вытираем горячую кровь с топора или с ножа, крестимся и религиозно провозглашаем, как после каждого "богоугодного" хорошо оконченного дела: "Слава тебе господи, слава тебе!". Богу же это дело угодно потому, что исполняем мы его, почитая воскресение из мертвых святого его сына.

…А вот и сам праздник…

Мы этих поросят, телят, кур, индюшек, ягнят — в кошелку и под церковь.

Там через кропило и кадило нисходит на них благодать божья, они "святятся"…

И как только батюшка пройдут около вашего кошеля и окропят вашего поросенка святой водицей, вы хватаете поросенка, яйца, куличи, жинку, Ваньку, Одарочку, бежите к возу, отвязываете кобыленку, скачете на воз:

— Н-н-но!

И галопом смалите к себе на хутор, приезжаете и, не выпрягая даже кобылы, бросаетесь в хату, швыряете в угол кнут и, восклицая "Христос воскрес!", — опрометью за стол.

Жена, разматывая поросенка, отвечает:

— Воистину, Степане! Сейчас, сейчас! Запуталось окаянное порося! И яйца потолклись! Говорила тебе, не гони так, а то потолчем! А тебя черти гнали! Воистину воскрес!

— Да выбрось, к лихой године, битые! Давай быстрее!

Потом креститесь:

— Послал господь святой праздничек!

Одну чарку, вторую, третью, четвертую…

И с каждой чаркой:

— Христос воскрес!

— Воистину!..

— Христос воскрес!

— Воистину!..

Видите… Значит, это не брехня, что Иисус Христос воскрес из мертвых…

И каждый из вас, кто глубоко верит в воскресение Христово, ежегодно, после пасхи, просыпается на четвертый день и хриплым голосом обращается к жене:

— Палазю, дай сыворотки…

А выдув полбадьи сыворотки, говорит:

— Ф-ф-у-у! Будто из мертвых воскрес!

Так что это не брехня!

Колите, режьте, бейте, гоните, пейте и ешьте, раз вы личность религиозная.

Не оставляет-таки нас господь милосердный своей лаской.

На Киевщине, около славноизвестного Борисполя, новое знамение господь послал… Верба заплакала святыми чистыми слезами…

Стояла себе зелененькая на болоте вербочка стоеросовая, и в темную ночку, святую и господнюю, треснула вербочка…

Из трещины той вербовой слезыньки потекли. Господние слезы…

И текут, и текут, и текут…

Православные, само собою разумеется, двинули на господние слезы к той вербочке…

Двинули и "исцеляются" от хвороб разных, потому господь милосердный уж если послал у нас на Украине чудо, то не так, лишь бы послать, а с определенной, сказать бы, производственной, программой… То ли глаза православным подремонтировать, или зубы, или лихорадку, или там какого-нибудь мертвого воскресить, или черта из Ивановой дочки вытурить так, что черт тот бедолашный пылью по дороге, только — мельк, мельк, мельк!.. И так вроде завоняло немного, и в балку. Только дымок закурился…

Бориспольская верба от глаз очень помогает…

Придет какая-нибудь бабуся, перекрестится разика три, помочит палец в вербовой слезе и по глазам, по глазам, по глазам…

И глаза у нее тогда мокрые… То были сухие, а то сделались мокрые…

Одно слово — чудо!

Вот такое диво около Борисполя. А чудо то господь послал за то, что бориспольцы не очень в школу ходят, выдерживают… Хотя и хочется ребенку в школу, а батько и мать (они же старшие, значит, и поумнее) не пускают. Вот господь и наградил их чудом.

Ну, значит, и возблагодарим творца за ласку его святую…

Возблагодарим и используем знамение господне на все сто процентов…

Мазать теми слезами только глаза маловато…

Нужно все мазать…

Чтобы от всего помогало.

Вот, к примеру, чирей у вас на спине… Но спина — штука большая, может слез не хватить.

Тогда делайте так. Задирайте юбки, разгоняйтесь, и спиной об ту самую вербу… Чирей ваш как рукой снимет…

Если голова болит, разгонитесь и головой — гэх!

Пройдет голова.

Только подоприте с другой стороны вербу оглоблей, а то собьете ее, так как, наверняка, у всех, кто к той вербе идет, голова болит.

Только не тяните время… Чтобы быстрее перестукаться об ту вербу головами, это будет лучше и вам и детям вашим.

Народится такое синенькое, маленькое и пищит…

— Девочку бог послал…

— Девочку?

— Ага…

— Лучше бы хлопец!

Вот так и пойдет. Только и слышишь: "Лучше бы хлопец!"

И гусей пасет, и коров пасет, и лошадей в ночном. Да еще рушник или рубашку вышивает. А парень в это время цигарку крутит. И все-таки: "Эх, если бы хлопец!"

Вырастет, день-деньской по хате толчется, спины не разгибая.

А отец выйдет на завалинку, трубочкой попыхивает и жалуется соседям:

— Тебе, Иван, хорошо: два сына! А мне-то каково? Марина да Ульяна. Бабье войско!

Годы идут, а она все стирает, шьет, вышивает, прядет, варит… и ждет, ждет, пока какой-нибудь "принц" в картузе набекрень с папироской в зубах сплюнет и небрежно так процедит:

— Может, я тебя, Ульяна, посватаю… Еще не совсем надумал… Может, тебя, а может, Ониську… Погляжу еще…

Потом все же находится какой-нибудь "принц" на ее голову. И ходит по хате важный, как индюк.

— Наварила?

— Сорочку выстирала?

— А свиньям вынесла?

— А сапоги мне почистила?

— Ты мне не того… А то я тебя того…

А потом заводится и у нее маленькое, синенькое и пищит.

Она к "принцу":

— Может, ты бы, Степан, ребенка подержал, пока я хоть причешусь.

— Ты его выродила, ты и держи. Оно мне без надобности.

И так всю жизнь!

Девчата! До каких же пор оно вот так будет?!

Веселые времена нынче наступили в селах…

Храмовые праздники всюду пошли…

И воздвижение, и раздвижение, и всех пречистых, и покрова, и Семена, Михайлов, и Андрея, и Митрофана, и Кузьмы с Демьяном, и казанской, и астраханской…

Гуляй — не хочу!

Святые знали, когда и "воздвигнуться", и когда "успеть", когда и "омофором покрыть", когда и какой иконе чудотворной объявиться…

В уборку урожая никто из них не объявлялся… Никогда этого не было… Оно, возможно, и на небе как раз уборка урожая, где там тогда о "покровах" думать, когда нужно снопы вязать…

Отжался, отмолотился, отсеялся — вот тогда можно и за чудеса…

Вот когда народ отдыхает понемногу от трудов праведных, оно тогда самый раз чудо сотворить. Да и закрома полны, вот и перепадает "детишкам на молочишко" тем, кто около чудес ходит…

Вот нынче в селах во все колокола бьют, храмовые праздники справляют…

Так вы ж, православные, не подгадьте!..

Храмовать так храмовать…

"До положения":

Чтобы знал бог, чтобы знали все святые, какие мы верные…

Поддержите веру православную на все сто процентов, а то хиреет она, сердешная.

Пейте так, чтобы сразу видно было, что вы веры святой не забыли…

Вот только то плохо, что долго в церквах в такие дни службу справляют… Если бы побыстрее. А то трудно выдержать.

Оно, положим, можно и до службы клюкнуть — так боязно: может неприятность произойти… Захочется, к примеру, подтянуть "Иже херувимы", а оно как начнет запевать:

И-и-и…

И-и-и…

И-и-и…

Пока до того "же" дойдет, можно забыть, о чем речь, и такое понести:

И хлеб печи,

И телят пасти,

Когда же мне, господи,

Василя найти.

Неудобно…

Вот одно только это и неудобство храмовых праздников…

А так — время подходящее, чтобы и икалось, и пелось, и чтобы из носа кровь капала…

Подходящая, одним словом, пора — "пострадать за веру православную"…

Валяйте!

(Факт)

Сегодня наш день. Хоть один день в году, а все же наш. Целиком наш, со всем гамузом, со всеми потрохами. Сегодня можно о себе… О своих делах, о печати; что бы вы там ни говорили, а мы все-таки печать!..

Так, значит, о себе…

Сегодня, как на духу, расскажу вам, как меня подвела печать, то есть, печатное слово, как оно, это слово, положило меня на обе лопатки, как я вытаращил глаза, долго хлопал ресницами, а потом плюнул и выругался…

Так вот, слушайте. Имейте в виду, что это только сегодня и больше никогда никому я этого не расскажу. Ни за что на свете.

То, что когда-то случилось со мной в поезде, когда я в купе разговорился о литературе с каким-то незнакомым мне инженером, и тот инженер, перебирая украинских литераторов, меня персонально (не зная, что это я перед ним) так крыл, так крыл, что я и ерзал, и вертелся, и окно открывал (да еще поддакивал, так как считал неудобным самого себя защищать), — все это по сравнению с тем, как меня подвела моя книжка совсем недавненько, — мелочь…

Есть у меня одна юмореска: "Охрана здоровья народного". Вошла она в сборник моих "Сельских усмешек". Высмеиваю я там сельских "наркомздравов", баб-шептух, а высмеивая, даю образцы их "лекарств", их молитв разных от сглаза, от бешенства и от всего такого прочего…

Написал я ту усмешку когда-то и подумал:

"О! Добью я все же эти предрассудки! Пропали теперь бабки Палажки, потому как высмеял я их круто…"

И что бы вы думали?..

Недавно получил я письмо от одного библиотекаря из одного небольшого украинского города.

И пишет он мне о таком происшествии.

Приходит к нему в библиотеку старенькая бабуся и говорит:

— Дайте мне книжечку Остапа Вишни, ту, что там про баб-шептух написано.

"Удивился я, — пишет мне библиотекарь, — что такая древняя старушка и интересуется новой литературой…

— Зачем вам книжечка, бабуся?

— Перечитать хочу.

— Откуда вы знаете, что есть такой писатель и что у него есть такая книжка?

— Знаю, Дочка моя работает на кирпичном заводе, так она брала у вас ту книжечку и читала дома вслух…

— Так что, вам так понравилось, что еще раз перечитать хотите?

— Э, нет! Не то, чтобы она мне понравилась, а там такие хорошие молитвы понаписаны от болезней разных. Как брала дочка книжку, так у меня как раз бешиха была… А там молитва от бешихи такая хорошая! Как помолилась я тогда по той книжечке, сразу отпустило меня! А теперь меня колики донимают, да такие, что ни чихнуть, ни дыхнуть. Так там, говорят, и от коликов есть молитва, дайте, пожалуйста!". . . . . . . . .

Ну?!

Как вам это нравится?!

Убил, называется, бабку Палажку! Высмеял!. . . . . . . . .

Я люблю печать!

Но на этот раз я плюнул и выругался!

Ну разве можно вот так подводить?

Часто спрашивают:

— Правда ли, что иконы обновляются и чудеса разные творят?

А как же! Конечно, правда! Обновляются. И очень даже часто обновляются. Целые церкви обновляются, не то что иконы…

Так вот — стоит-стоит себе церквушечка — и ничего, а потом вдруг как сверкнет-блеснет! — и прямо так и ослепит.

А как же это получается?

Ангел обновляет.

Чаще всего ночью это бывает.

Вот так — висит себе икона, ангел потихонечку подходит, берет тряпочку, немножечко мела или тертого кирпича и обновляет…

К утру икона — как новенькая.

Только ангелы-то сами теперь уж не такие, как раньше были. Раньше бывали они молодые, белые, а нынче постарели, бороды у них повыросли. Ангелы теперь либо ктиторами церковными служат, либо попами.

Так что все правда.

И чудеса такие бывают. Бывают, бывают, и не какие-нибудь, а настоящие!

Сам видел одно такое чудо, великое чудо!

Обновилась у одного человека икона.

Не было раньше в его закромах ни крошки.

А вот после "обновления" так и начало зерно в его амбар ломиться, так и полетели к нему паляницы и деньги, что уж и не вмещаются нигде, пришлось батюшке половину отдать!

Разбогатели оба: и батюшка и тот человек…

Разве ж это не чудо?. . . . . . . . .

Так что все это — истинная правда.

Расскажу я вам, товарищи, сон.

А может, и не сон это, да только очень мне хочется, чтобы сон это был. Ну, в общем, пускай будет: снилось мне…

Снилось мне, будто на Харьковщине, верстах в семи от сельского центра, в двадцати — от районного, верст за сто от окружного центра, среди степи, в ложбинке хуторок притулился — дворов этак на тридцать.

В степи вьюжно, в степи буран, а в хуторе заметы, в хуторе тоскливо воют собаки и гудит в дымоходе-болдыре нечистая сила.

Проехав верст тридцать, весь в снегу, вымерзлый, с сосульками в носу, с задубелыми от холода пальцами, я как бы всовываюсь в хату к постояльцу того хутора, пятидесятилетнему гражданину УССР, что вместе с вами и со мною переживает тринадцатый год нашей революции социалистической.

Хата. Потом хатка деревянной перегородкой разгорожена на две хатенки.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Ну и метет!

— Да уж метет!

Разматываюсь и вижу: из второй хатенки в дверном проеме выглядывают десять детских головенок. Я даже разматываться перестал.

— Что это такое? — спрашиваю.

— Это наши дети.

— Сколько же вам, — спрашиваю хозяина, — лет?

— Пятьдесят восемь.

— А вам, тетка?

— Не знаю: то ли сорок, то ли пятьдесят.

У тетки под грудью гражданин месяцев так с пять или шесть.

Сосет что полагается и причмокивает…

Пятидесятивосьмилетний гражданин говорит:

— Это Алешка, меньшой наш… Шестой ему месяц пошел. А двух дочек уже замуж отдал.

— Не двух, а трех, — поправляет тетка.

— Разве три их?

— Знамо, три.

— Скажи на милость, а мне все сдается, что две.

— Трех выдали, две остались, да такие, что аж плачут — замуж!

А это все малышня. Вон Ульяна, то Дунька, а там Петро, Роман, Михайло, Митрофан, а это вот Ванька, за ним — Наталка, а то Галя… А это Алешка.

У Алешки выскользнуло изо рта это самое, и он громко заплакал.

— Цыть, Алешка, цыть! Да цыть же, говорю! Помер бы ты, что ли!

В болдыре гудит и высвистывает нечистая сила. Десятеро детей кашляют. Кашляют надрывно, взахлеб. Кашляют без передышки.

И в пароксизме кашля надрывного срывается с лежанки босой Ванька (а может, то Михайло, Митрофан, Наталка или Галя) и бежит во двор "до ветра".

— Да вы что? Так же погибнут дети! Босиком в такую лютую завирюху во двор?!

Мать:

— Да разве ж то во двор? Оно же только за порог, и назад.

Отец:

— Да леший их не возьмет! Перекашляются! Соседи и то диву даются: да что за дети, говорят, у Митрофана: и не умирают тебе и не болеют тебе…

— А в школу ходят?

— Не! Нема у нас школы.

— И все неграмотны?

— Все!

Меня начинает душить кашель.

И тогда под аккомпанемент раздирающего десять глоток кашля мы начинаем разговаривать.

Про все говорили. И про село и про город…

— Газеты читаете? (Отец умеет читать, когда-то отбывал службу в войске.)

— Не.

— А я привез.

Мать:

— Петр! Смотри, газетка! Вот накуришься!

Отец:

— Курят уже, сукины сыны!

Рассказываю о городе. Рассказываю обо всем, что в городе.

Мать:

— А скажите: и фасоля у вас на фунты? И горох?

— И горох у нас, — говорю, — на фунты и фасоль на фунты.

— О господи! Да разве ж фунтами насытишься?

Тогда мне рассказывают о самом наболевшем: о хлебе.

— Ежели бы не отбирали!

— А зачем он вам, коль излишек имеется?

— А так…

— Да и не отбирают же, а покупают.

— Так-то так, да вот…

Укладываемся спать.

Мать:

— Я б это вас и молочком попотчевала, да высосал клятый теленок. Как на грех и сегодня чисто все высосал и давеча…

Отец:

— Так смотрят, сукины сыны!

Петро:

— Привязывал же, да коротко, чтоб ему сдохнуть!

Митрофан:

— Теленка коротко привязал, а корову — длинно, вот он и высосал.

Ложимся.

На сон грядущий длинно рассказывает мне хозяин, как украли у него давешним годом десять мешков ("да новых же, новехоньких"), и как все ходили к ворожее, и как она на карты бросала да на зеркале ворожила и сказала: — И не ходите далече и не шукайте, а смотрите через две хаты.

И как в воду глядела.

После заснули.

Я не спал. Я слушал, как мучились в пароксизмах кашля десятеро неграмотных детей на тринадцатом году революции, и думал о культурной работе. О национально-культурной и интернационально-культурной. И по всем извилинам мозга моего плыла прекрасная фраза прекрасного поэта:

Темная моя отчизна!

И я высчитывал, во сколько раз толще оковы культурного порабощения оков социального порабощения. И когда упадут первые, если вторые упали тринадцать лет назад?

А наутро, еще не рассвело, приветствовал меня хозяин с добрым утром:

— Доброе утро вам! Пошел это я ночью до ветра, сходил, лег да подумал: нелегко вам там, в городе, жить, ежели все купленное! О!

А в степи буря, в степи вьюга, на хуторе тоскливо воют собаки, а в волдырях гудит нечистая сила.

— "Вербные слезы господни". Что такое "вербные слезы"… Вон в Лентратевке чудо свершилось. Вот это чудо! Такое чудо, что все эти "слезы вербные", все "обновления икон", "кровь господня" с креста калининского — так все это детские игрушки против лентратевского чуда. О!

— Расскажите, голубчик!..

— Слушайте… Как раз на Полупетра, после полудня, солнышко уже на вечернюю полосу наклонилось, выгнала Килина корову свою Лыску со двора. Поить выгнала. Гонит себе, покрикивает, хворостиной помахивает…

Ветерок небольшой повевает… И вдруг на дороге как завоет, как загудит, засвистит… Два черта за чубы схватились — такой вихрь. Как закрутило, закрутило, закрутило. Царица моя небесная… Как подскочит к Килине — да так ее юбку кадкой и поставит. И как крутанет ее на месте мельничкой и… подхватит вверх. Зажмурила несчастная женщина глаза, перепугалась и шепчет:

— Да воскреснет бог и расточатся врази его.

А оно ей в рожу как захохочет да как закричит:

— Хо-хо-хо! Не расточатся, Килина!

Она глаза мельк — и видит: Лыска, корова ее, так же вверх вихрем летит рядом с ней. Ревет и хвостом крутит…

— Прощайте, деточки, мои голубоньки! Ухватили черти вашу маму… За грехи, должно быть, за тяжкие…

И слезы у Килины из глаз — горохом.

И Лыска мычит, словно выговаривает:

— Прощай, телушка моя черная с пробелом. (Она в Юрьев день как раз телку рябенькую привела.)

И слезы у Лыски из глаз — фасолью.

Летят Килина с Лыской куда-то в неизвестность и горько плачут…

Вдруг Лыска как замычит яростно, как заревет… Глядит Килина, а что-то как ухватит Лыску за рога, как дернет — так и сорвало у нее рога. Сорвало, плюнуло на них и Килине на лоб приставило… Они так ко лбу и прилипли. А потом как ухватит Лыску за хвост и как потянет. Глядит Килина, а у коровы только кончик болтается. Крутит она так кончиком, как малярной кисточкой. Подлетает тогда что-то к Килине, разматывает каемку, стягивает юбку и хвост ей лепит. Прилепило хвост и как ухватит за чепец, сорвало чепец — и к Лыске. Натянуло на нее чепец и юбку и как загогочет, аж внутри у Килины похолодело. Хочет бедная женщина что-то крикнуть, а изо рта вместо слов вылетает:

— Мму-м-у!

А Лыска, слышит, по-человечески богу молится.

— Да воскреснет, — говорит, — бог и расточатся врази его.

Превратилась Килина в корову, а корова — в Килину.

Загоготало, завеяло еще сильнее и потянуло во двор… Килину в хлев заперло, а Лыска пошла в хату…

Стоит Килина в хлеву… Лечь бы — так навозу, навозу, навозу… Помету, помету, помету. Пройтись бы — тесно, и ноги вязнут. В яслях сечка и объедки из лебеды…

"Холера бы взяла, — думает она, — такую хозяйку, что вот так за коровой следит. Сама, должно быть, там на подушках разлеглась, а тут по колено в навозе топчешься. Не коров вам держать, хозяева неряшливые… Козу, а не коров, да и козы не стоите. Хозяйками называются. С чего я тут молока им дам…"

Только она так подумала, как вдруг двери скрип — и Лыска входит с подойником.

— Подвинься, чертовка. Ребра выставила.

И подойником по коленям.

А затем:

— Мыня-мыня-мыня.

"Господи, — думает Килина, — и когда уж она додумается без теленка меня доить? Ведь теленок только молоко портит"

Глядит Килина на Лыску, головой качает.

А та:

— Чего окрысилась?

И носком в подбородок.

Ишь какая!

"За что же, — думает, — бьешь? Что я тебе такого сделала?"

И даже заплакала.

Садится Лыска доить Килину… Сосков не помыла, не смазала.

Они грязные, потресканные, болят… Танцует Килина как на горячих угольях…

А Лыска ей кулаком под потроха:

— Стой! Глаза чтоб у тебя играли, а зубы танцевали! Стой!

Стоит Килина и плачет:

— Что, если бы я была хозяйкой? Никогда бы так с коровой не обращалась.

Вдруг как зашумит, как засверкает, как заревет, как крикнет:

— Ага?! Ага?!

И к Килине… Сорвало с нее рога, оторвало хвост. Не успела она и опомниться, как уже сидит под Лыской к доит ее, а Лыска по колено в помете…. . . . . . . . .

Вот что было…

— Ну и что же?

Да ничего. Продала Килина Лыску, купила Рябую. Рябую теперь бьет…

— Не научило, значит?

— Не научило.