Блаженно вытянувшись на банной полке, распаренная Саша спросила:

— Бабуль, а у тебя в подполе ящерицы водятся?

— Какие еще ящерицы?! — удивилась бабушка.

— Ну… такие… черненькие с золотистыми пятнышками?

— Глупости говоришь, Сашка! Нет у нас никаких ящериц! Ни черненьких, не беленьких! Я подпол в чистоте содержу! Как‑то мыши появились, так я их мигом вытравила!

— Баб, ящерицы не мыши! Они красивыми бывают!

— Вот еще: ящерицы — и красивые! Нет у меня никаких ящериц! Давай‑ка я тебя еще веничком, чтобы хворь не привязалась!

— Хватит, баб! Не привяжется! Не могу больше… жарко… Давай прохладной водой окатимся!

Саша мучилась над тем, что надеть в клуб. Красиловцы, которых она сходу и, в общем‑то, справедливо записала в провинциалы, выглядели очень неплохо. Утром Сергей с Петром были одеты просто, но ничуть не хуже Сашиных питерских одноклассников. А на Але был надет такой стильный сарафанчик, какого, пожалуй, не имелось ни у одной Сашиной знакомой. Если Аля днем, в жару, так элегантно одевается, что же она наденет вечером, чтобы ее возлюбленный Петр выпал в осадок?

В конце концов, Саша решила, что черные джинсы — абсолютно беспроигрышный вариант. К ним она надела золотистую трикотажную кофточку с очень глубоким вырезом лодочкой, благодаря которому трикотаж мгновенно и очень эффектно сполз с одного плеча. Волосы она тоже распустила по спине, тут же, правда, с прискорбием отметив, что у Али они и гуще, и пышнее. Может быть, их тогда лучше закрутить на затылке в узел? Точно! Так действительно лучше!

Она еще раздумывала, не надеть ли на шею какую‑нибудь бижутерию, когда за окном раздался протяжный свист.

— Сашка! Неужели это тебя высвистывают? — крикнула из кухни бабушка. — И когда успела свистунов раззадорить? Вроде и не отлучалась никуда…

— Ну, ты даешь, бабуль! — Саша рассмеялась. — А кто ходил в библиотеку!

— Так в библиотеке‑то свистунов не подцепишь! — проговорила бабушка притворно строгим голосом.

— Я все равно знаю, что ты не сердишься! — прильнула к ней Саша и поцеловала в мягкую щеку. — Я решила послушаться тебя и пойти в клуб. А свистят мне старые друзья, с которыми я сегодня практически заново познакомилась.

— Это кто ж?

— Аля Федорова и два молодых человека: Сергей Журавлев и Петя… Вот фамилию его я забыла… Какая‑то… непростая…

— Наоборот, простая. Бурак. Свекла, значит.

— То есть получается, что Петр — не просто Петр, а Петр Свекла, — проговорила Саша и прыснула в ладошку. Хорошо, что она сразу выбрала Сергея. Журавлев — нормальная фамилия, не то что какая‑то свекла…

За окном раздались еще два свиста. Саша заторопилась:

— Ну, я пойду, бабуль!

— Иди, Сашенька, иди! — Бабушка любовно огладила плечи внучки и добавила. — Но все‑таки будь осторожна. Темнеет. Держись Пети с Сережкой. Они хорошие ребята.

Саша кивнула и выскочила на улицу. Дневная жара спала, но воздух все равно был теплым. Легкий ветерок ласково, как бабушка, погладил Сашины плечи, мазнул по лицу и запутался в кудрявых ветках яблони, которые свесились на улицу из‑за забора. В спускающихся на поселок сумерках лица ждущих Сашу друзей казались какими‑то неземными.

— Что так долго? — спросила Аля.

— Да вот… закопошилась… — растерянно ответила Саша и радостно отметила про себя, что оделась она правильно. На Але тоже были джинсы и легкая шелковая блузочка нежно‑голубого цвета. На ее плечи спускались длинные серьги в виде гроздьев маленьких блестящих колечек. Саша машинально коснулась мочки одного уха. А серьги‑то забыла, дуреха! Теперь уж дело не исправишь. Не просить же, чтобы ее еще подождали, пока она серьги наденет. А у нее, между прочим, есть очень даже красивые. Целую шкатулку привезла!

— Пошли, ребята! — скомандовала Аля, и все двинулись к клубу. Саша успела отметить, что оба молодых человека смотрели на нее во все глаза. Она им явно нравилась. Обоим. Даже и без серег! Конечно, Аля не велела ей смотреть на Петю. Но, кто она такая, эта Аля, чтобы тут командовать?! И вообще, если Саша захочет, то запросто не только посмотрит, но даже и пригласит Петра танцевать. Почему‑то сейчас даже его фамилия уже не кажется ей такой смешной. Подумаешь, свекла! Есть фамилии и похуже! Например, у них в классе есть Димка Сковородченко!

Утром Саша проснулась и сразу вспомнила все свои неприятности. Во‑первых, на нее совершенно напрасно обиделся Гендос Оттович, на которого она очень рассчитывала. Все‑таки хочется узнать, о каких тайнах говорила Аля. Во‑вторых, ничего хорошего не стоит ждать от самой Али. В‑третьих, при этой Федоровой остался Петр, который затащил Сашу на ступеньки, а потом запросто перепоручил ее Гендосу. Хорошо, что она, Саша, раскусила его еще раньше. Настоящие парни не пугают своих девушек, а наоборот, защищают от тех, которые их пугать только собираются. В общем, свекла — она и есть свекла! Что с нее взять! В‑четвертых, совершенно непонятен Серега. Вчера вечером он не проронил ни слова. В чем дело? Он вообще сделался таким молчуном или в его молчании скрыт какой‑то особый смысл?

Саша села на постели и хотела крикнуть бабушке, чтобы та грела чай, но вспомнила, что бабушка тоже на нее рассердилась. И даже не столько за то, что поздно пришла, сколько за вранье. Саша сказала, что они всей компанией сидели в беседке у библиотеки, где ей рассказывали легенды о девяноста девяти ступеньках. Оказалось, что бабушка бегала к беседке и никого там не обнаружила.

— Так это мы сначала сидели в беседке, а потом пошли к… — начала было Саша.

— Ой, не ври мне больше Александра! — перебила ее бабушка. — Ходили к озеру?! Признавайся!!

Саша поняла, что лучше всего именно это и сделать. Призналась. А бабуля на весь дом раскричалась, что это очень опасно, потому что на озеро приезжают разные люди, от которых совершенно неизвестно, чего ожидать. Например, они могут запросто затолкать такую дурочку, как Саша, в свою машину и увезти в неизвестном направлении. А что ей, бабушке, при этом делать?

В общем, вчера бабуля никак не хотела мириться, несмотря на все Сашины заискивания. В конце концов, Саша рассердилась сама. Чего на нее орать, если ее завел на ступеньки «хороший» мальчик Петя Бурак и, можно сказать, бросил там? Радовалась бы, что ее ни в какую машину не засунули, что она дома живая и здоровая! Спасибо Гендосу… Генриху Оттовичу…

Накинув халатик, Саша пошла искать бабушку, потому что с ней все же надо было помириться. Должен же на Сашиной стороне быть хотя бы один человек!

Бабушки в кухне не оказалось, хотя на столе все было приготовлено для Сашиного завтрака. Даже чайник был еще горячим. А в тарелке под крышкой лежали свежеиспеченные блины. Ха! Блины не пекут для нелюбимых внучек! Значит, бабушка ее простила!

Откусив приличный кусок от блинчика, Саша высунулась в окно. Бабушка копалась на грядках.

— Бабу‑уль! — почти пропела Саша.

— Чего тебе, полуночница? — строго спросила бабушка, но по всему было видно, что она уже не сердится.

— Ба‑аб! Ну я же вижу, что ты меня уже простила! Ведь простила, да?!

— Куда ж мне от тебя деваться? — ответила бабушка и подошла к окну, держа в руках симпатичный пупырчатый огурчик. Она протянула его Саше и сказала: — Съешь! Гляди, какой славный! Только помой!

— Хорошо, помою, — согласилась Саша, принимая в ладонь шершавый крепкий огурец. — А ты мне лучше скажи: ты веришь в монашку, которая выходит из озера?

— Как можно в такое верить?!

— То есть не было никакой монашки и монастыря не было? Откуда ж тогда ступеньки? — скороговоркой протараторила Саша.

— Монастырь был. Даже сохранился фундамент и остатки стен.

— Да… мне вчера про них говорили, но я их так и не увидела.

— Они чуть дальше площадки над ступеньками. Не освещены. Не удивительно, что в темноте их не видно.

— А ты не будешь сердиться, если я туда схожу? Интересно же на них посмотреть…

— Сходи, только белым днем и с ребятами, если интересно. Но там смотреть‑то нечего. Руины и есть руины. Хотели снести, а теперь разрабатывают план восстановления монастыря.

— Ага! Значит, монастырь все же был! Значит, и монашка была? — почему‑то обрадовалась Саша. Все‑таки не зря она сюда приехала. Тут такие тайны!

— Правильно говорить — монашенка, — поправила ее бабушка. — Разумеется, они были, раз монастырь существовал.

— А по ступенькам на коленях ходили?

— Вот этого не знаю. Возможно, ступеньки — просто спуск к озеру. А легенд на этот счет много.

— Ты тоже знаешь про отравительницу?

— Да, но мне более правдоподобной кажется другая история.

— Какая? Бабуль, расскажи!

— Ладно, только ты садись завтракать, а я сейчас приду. Еще пару огурчиков приглядела. На обед салат сделаем, с зеленью… остальные засолю…

Саша еле дождалась бабушку и даже не заметила, как на нервной почве съела почти все блины. Когда она с удивлением разглядывала оставшийся в тарелке последний блинок, пришла бабушка с тазиком, полным маленьких крепких огурчиков.

— Все съела? Ну и молодец! — похвалила ее, как маленькую деточку, бабушка.

— Ты обещала историю! — напомнила ей Саша.

Бабушка не спеша вымыла руки, вытерла их полотенцем и только тогда уселась напротив Саши.

— Ты же знаешь, — начала она, — что рядом с нами Тула — очень старый город. Своими оружейниками она всегда славилась. А во время войны с Швецией в восемнадцатом веке, между прочим, сам Петр I приказал перевести в Тулу опытных мастеров из Московской оружейной палаты. Хотел создать там Императорский оружейный завод. Ну… сначала изготавливали только оружие для армии, а потом стали делать парадное оружие.

— Для военных парадов? — спросила Саша.

— Возможно, они и для этого годились, но вообще‑то предназначались для подарков, например, послам иностранных держав. А еще оружейники начали делать из стали так называемые партикулярные предметы, то есть бытовые. Например, шкатулки, ларцы.

— Ларцы из стали?

— Да.

— Так они ж, наверно, тяжелыми были?

— Наверно. Но они должны были стоять на одном месте, украшая интерьер, так что, думаю, их вес не имел существенного значения.

— Но ведь сталь… — Саша взяла в руки чайную ложечку. — Чего ж в ней красивого?

Бабушка только хотела что‑то сказать, как в открытом окне кухни, выходящем на улицу, показалась голова Али.

— Здравствуйте, Ольга Николаевна, — вежливо поздоровалась «голова» и спросила: — Вы можете отпустить Сашу на несколько минут на улицу?

Саша не поверила своим ушам. Ее, как маленькую девочку, «отпрашивают» погулять у бабушки! Алька совсем зарвалась! Надо срочно ставить ее на место. Но пока она пыхтела от злости, бабушка успела сказать.

— Конечно, Алечка! Саша уже позавтракала. Сейчас выйдет!

— Отлично! Я буду ждать в беседке, у библиотеки.

— Бабуль, ты чего?! — возмутилась Саша. — Это же она специально, чтобы меня унизить!

— Что значит — унизить? — не поняла бабушка. — Зачем унизить?

— Затем, чтобы показать, какое я ничтожество! Даже погулять до сих пор у бабушки отпрашиваюсь!

— Ну и что же здесь плохого?

— А то, что я не хочу идти с… Алей разговаривать!

— Почему? Поссорились, что ли?

— Ничего не поссорились! Просто я не обязана бежать по первому ее зову! Ты мне, между прочим, легенду так и не досказала. Только про оружейный завод успела…

— Ну и что? Я тебе за обедом расскажу или за ужином. Куда нам торопиться? Сходи! Заодно и помиритесь! — сказала бабушка, поднялась с табуретки и вышла в сад.

Саша несколько минут раздумывала, как ей лучше поступить, а потом все же решила пойти к беседке. Мало ли что у этой Альки на уме. Надо быть ко всему готовой. Только она, Саша, ни за что переодеваться не будет. Так и пойдет в халате, чтобы Федорова понимала, что она к ней пришла всего лишь на минутку, как вежливый человек: раз уж бабушка за нее пообещала…

Приближаясь к беседке и издалека разглядывая Алю, Саша опять отметила, как та похорошела с тех пор, когда носила косички — баранками над ушами. Понятно, что пока ее, Саши, здесь не было, Алька вертела всеми красиловскими парнями как хотела. Но кончилось ее единовластие! Тоже императрица нашлась!

— Ну и что ты мне хочешь сказать? — спросила Саша, не доходя несколько шагов до беседки, чтобы Аля сразу поняла, как ей некогда.

— Может, подойдешь поближе? — спокойно спросила Федорова.

— Пожалуйста, — небрежно ответила Саша и уселась на перила беседки напротив Али. — Слушаю тебя очень внимательно.

— Скажи, что ты задумала? — опять очень спокойно спросила Аля.

— Ничего. — Саша сделал вид, что подавила улыбку.

— Так уж и ничего?

— Ну не то, чтобы совсем ничего. Просто так сиднем сидеть в бабулином доме или плескаться в речке — скучно. Я решила разгадать тайну… — Саша задумалась, как бы половчее соврать, но Аля приняла задержку с ответом за специально выдержанную паузу и выпалила:

— Ну… договаривай! Я уже прониклась торжественностью момента. О какой тайне идет речь?

Саша совершенно не знала, что ей сказать, а потому брякнула первое пришедшее в голову:

— О такой! Называется… тайна тульских оружейников!

Того, что сделалось дальше с Алей, Саша никак не могла ожидать. Федорова с побелевшим лицом соскочила с перил, и, уставившись на нее сумасшедшими глазами, свистящим шепотом, не обещающим ничего хорошего, спросила:

— Он тебе рассказал все?!

Саша подозревала, что Аля имеет в виду Петра, а потому, чтобы позлить ее, кивнула и ответила:

— Да! Все! И не думай, что ты здесь полководец, а все вокруг — твои солдаты!

Но то, что думала Федорова, совершенно нельзя было понять, потому что она уже неслась вдоль поселковой улицы прочь от беседки. Возможно, туда, где находился дом Бураков. Саша подумала, что разъяренная Алька сейчас оторвет Петру голову, но Саше его ни чуточки не было жалко. Будет знать, как бросать девушек на произвол судьбы! Странное непостоянство: сначала Алю бросил ради Саши, а потом почему‑то наоборот…

Саша спрыгнула с перил и помчалась к дому. Надо, чтобы бабушка немедленно досказала легенду, связанную с тульскими оружейниками. Что же в ней такого, что у Альки только при упоминании о ней так побелело лицо? Неужели она такая страшная — эта легенда?

Бабушки дома не оказалось. На столе лежала записка, придавленная одним из огурцов, которые она сняла с грядки утром. В ней Ольга Николаевна сообщала, что соседка Мария Дмитриевна настояла, чтобы она поехала с ней на рынок в соседний поселок Петровское, куда должны были привести какой‑то особенный мед. Записка заканчивалась словами о позднем возвращении бабули и о еде, которую надо искать в холодильнике.

Саша от огорчения закусила губу. Вот так всегда! Когда бабушка абсолютно не нужна — сидит себе дома. А как только в ней возникла надобность — раз — и на рынок улетела. Да еще в такую далищу — в соседний поселок! И кому этот ее мед нужен? Та‑а‑ак… Сдаваться не стоит! Пока Федорова выясняет отношения с Петром, надо срочно вызнать что‑нибудь про оружейников у кого‑нибудь другого! А Петька пусть потом доказывает, что ничего ей не рассказывал! Не докажет! Только вот у кого спросить? Может, у Наташи? Нет! Во‑первых, девчонкам доверять нельзя, во‑вторых, неизвестно, где она живет. Вот где живет Серега, Саша знает точно. Его мать была директором поселковой школы, а дом Журавлевых находился прямо напротив нее. Что ж, значит, так легли карты… Придется идти к Сереге и пустить в ход все свое обаяние. Ну, это будет не так уж сложно. Серега очень даже ничего, а потому пококетничать с ним будет даже приятно.

Саша пошла в комнату и открыла шкаф, где разместились все вещи, которые она привезла с собой. Перетряхнув их, она все же остановилась на джинсовых шортиках и белом топике. Шорты открывают ее длинные стройные ноги, а белизна топика подчеркивает красивый загар. И уж про серьги она сегодня не забудет. У нее есть белые шарики, болтающиеся на длинных серебряных нитях. То, что надо! Серега при виде нее в этих шариках сделается, как шелковый. Он вчера целый вечер безмолвно глазел на нее, Сашу, а сегодня она явится к нему собственной персоной. Да он обалдеет от восторга и расскажет все, как миленький!

Дом Журавлевых Саша действительно нашла очень быстро. Она как раз собиралась войти в калитку, когда открылась дверь дома и на пороге показался Серега в одних тренировочных брюках, завернутых до колен.

— Саша? — удивился он. — Ты ко мне?

— Да вот… решила прогуляться по поселку… — сообщила ему она. — Вспомнила, что ты здесь живешь… В общем, хотела пригласить тебя составить мне компанию. Надеюсь, ты не против?

— Я обещал матери полить огород, а потом можем и прогуляться. Почему нет…

— А можно я посмотрю, как ты поливаешь?

— Что ж тут интересного?

— А мне все интересно!

— Ну проходи. Во‑он там, под рябиновыми кустами, у нас скамейка. Посиди пока. Туда брызги не долетят. А я сейчас… — И он опять скрылся в доме.

Саша прошла к скамейке, стоящей в тени, и с удовольствием опустилась на нее. Остро пахло нагретой зеленью: укропом и еще какими‑то пряными растениями. Под легким теплым ветерком шуршала листьями рябина. На ярко‑желтую серединку малинового цветка космеи, венчик которой покачивался рядом со скамейкой, села маленькая стрекозка с голубым игольчатым тельцем и слюдяными трепещущими крылышками.

Саша расслабилась и даже закрыла глаза. Противостояние с Алей показалось ей мелким и ненужным. Летом на каникулах надо отдыхать, принимать солнечные и воздушные ванны, купаться, а не ссориться и что‑то кому‑то доказывать. Она решила, что позовет Серегу на речку, а по дороге быстренько забежит домой, чтобы надеть купальник. Жизнь так хороша, что не стоит омрачать ее всякими ужасными легендами. Все, что было, прошло. Надо жить настоящим, причем с удовольствием.

— Вот… поешь пока… — услышала она и открыла глаза.

Серега поставил на скамейку миску, полную крупной клубники.

— Это все мне? — восхитилась Саша.

— Конечно. У нас много уродилось. Ешь, а я пойду поливать. Это недолго.

Саша кивнула, взяла душистую ягоду и положила в рот. Клубника оказалась очень сладкой. Саша ела и смотрела, как Серега поливает из черного шланга грядки и клумбы, льет воду под деревья и ягодные кустарники. Он очень красиво смотрелся: широкоплечий, мускулистый, загорелый до черноты. Ветер отбрасывал назад его длинную челку, и профиль молодого человека казался Саше отлитым из бронзы. Вскоре запахло мокрой землей, к ногам девочки поползли водяные ручейки.

— Ну вот и все! — сказал Серега. — Сейчас уберу шланг, переоденусь и пойдем. Только куда?

Саша положила в рот последнюю ягодку и ответила:

— Может, на речку? Только мне придется зайти за купальником.

— Можно и на речку, — согласился он и исчез в доме.

Вернулся Серега в светлых шортах и незастегнутой белой рубашке. Саша подумала, что он все же лучше Петра. И хорошо, что все получилось именно так, а не иначе. Пусть с Петром и со своими легендами остается Алька, а она будет дружить с Сергеем.

Перед тем как лезть в подпол, Саша решила поесть. Мало ли, вдруг действительно копать придется — надо, чтобы сил хватило. Не зря она мечтала о скрытых в подполе сокровищах. Только, скорее всего, их спрятал вовсе не купец, а какой‑нибудь мастер‑оружейник. А что тут удивительного? Тула‑то в двух часах езды на автобусе! Да, но тогда не было автобусов… Ну и что! Зато был монастырь, куда люди стремились, чтобы отмолить свои грехи! А оружейный мастер мог в сердцах кого‑нибудь заколоть своей шпагой, эфес которой украшен стальными бриллиантами, а саму шпагу закопать от греха в подполе… Но почему именно в подполе купца? А может, мастер был каким‑нибудь его родственником… Но он вряд ли закопал шпагу… Для шпаги бриллиант крупноват… И ладно… пусть не шпага. Гендос же говорил, то оружейники делали еще и ювелирные украшения. У найденного бриллиантика — сквозная дырочка. Может быть, это были бусы? А где бусы, там могут быть и кольца, серьги… настоящий клад!

Саша залила кое‑как нарезанные овощи холодным свекольным отваром, добавила сметаны и принялась есть, почти не ощущая вкуса холодного борща, который всегда очень любила. Через минуту опустила ложку в тарелку и задумалась.

Вообще‑то копать тяжело. А в подполе еще и страшновато… Хоть он и бабулин, а все же подпол. Как ни крути — а подземелье. А если в нем еще и клады скрыты… Может, там и трупы закопаны…

Саша отодвинула тарелку. Есть расхотелось окончательно. Молочно‑малиновая жижа борща вызывала отвращение. Похоже, с бабулиным подполом ей одной не справиться. И что же делать? Не сдаваться же красиловцам? Она так эффектно ушла с пляжа… Может быть, поговорить с Алей? Нет! Во‑первых, это будет унизительно… Во‑вторых, Аля — такая же девчонка со слабыми руками… Вот если бы договориться с Гендосом! Серега сказал, что он гвоздь может кулаком забить… Да, но как к нему подъехать? Он ведь не захотел чужие тайны выдавать… Но… одно дело просто выдать чужую тайну кому попало, и совсем другое — если… В общем, она, Саша, ему явно нравится. Может быть, ей прикинуться, что и он ей — тоже? В конце концов, остатки месяца, который она должна прожить у бабушки, можно и перетерпеть Гендосовы ухаживания. Потом она уедет и забудет Генриха Оттовича, как страшный сон!

Нет… Оттович как‑то… не того… Да он и не поверит! Может, лучше позвать Серегу? Напомнить ему, что она, Саша, сама к нему с утра пришла. Да! Пришла, но о чувствах сказать не решилась, отложила, мол, на вечер, а вдруг дело с этим стальным бриллиантом закрутилось… Серега поверит! Ему ведь очень захочется поверить! А она даже может поцеловать его… для усиления эффекта от слов! Куда он денется после поцелуя? Как честному человеку ему придется с этого момента делить с ней все: и радости, и горести, и тайны. Хоть свои, хоть чужие! Они будут связаны этим поцелуем! А потом она уедет и забудет Серегу… Впрочем, его можно и не забывать. Она даже может попросить у него фотографию. Танька, ее школьная подруга, с ума сойдет от зависти! У Сергея такой красивый взгляд из‑под челки!

После принятия решения холодный борщ показался Саше опять очень даже аппетитным. Только она подвинула к себе тарелку, как в кухонное окно, которое она уже предусмотрительно закрыла, постучали. Саша подняла глаза от борща и увидела голову Гендоса. Ну вот! Его тут только не хватало. Она же уже решила, что ее помощником в бриллиантовом деле будет Серега.

Саша опять оторвалась от борща, подошла к окну, распахнула его и недовольным голосом спросила:

— Чего тебе?

Гендос помялся и все же сказал:

— Ты ведь все равно полезешь в подпол…

— И что?

— Боюсь я за тебя… вот что…

— Да ну? — изумилась Саша. — Это ж наш собственный подпол!

— Это он сейчас ваш… а раньше… Словом, дом Ольги Николаевны — самый старинный в поселке.

Саша посмотрела на мощную фигуру Гендоса, которая сейчас каким‑то непостижимым образом выражала сильное смятение его души, возможно, тоже такой же мощной и сильной. Саша представила, как из Гендосова тела вылетает душа — что‑то вроде огромного белого привидения, — и вздрогнула. Какая ерунда приходит в голову! Известно ведь, когда душа отлетает… Нет, конечно же, ничего такого она парню не желает.

— Так чего ты от меня хочешь? — уже гораздо более теплым голосом спросила она.

— Я хочу заключить с тобой соглашение… — еще смущеннее пролепетал Гендос.

— Какое соглашение? — удивилась Саша.

— Ну… ты не требуешь от меня разглашения чужих тайн, а я просто помогаю тебе в подполе.

— Просто помогаешь?

— Ну да… Мало ли… Копнуть придется… Я сильный… Или, там, защитить…

— От кого еще защитить? — опять встревожилась Саша.

— Да хоть от кого…

— А ну, Генрих Оттович, отвечай, от кого меня защищать собрался! Иначе никакого соглашения не получится!

— Во‑первых, прекрати меня так называть…

— Знаешь, на тебя не угодишь! Гендос — тебе не нравится! Генрих Оттович — тоже! И как же к тебе обращаться?!

— А просто Генрихом называть не можешь? Это же мое настоящее имя…

Саша задумалась. В ее представлении все Генрихи — высокие и стройные германские юноши. Гендос на Генриха никак не тянул. Ну чисто русская физия! Микула Селянинович… Илья Муромец… Но раз уж парня так назвали… Что ж делать…

— Ладно, Генрих так Генрих, — согласилась Саша. — Только ты мне, Генрих, все равно скажи, от кого меня защищать собрался?

— Я же сказал… Хоть от кого…

Саша решила больше парня не мучить. В конце концов, все складывается неплохо. Ей не надо никому врать про любовь. Конечно, Серега очень симпатичный, но никаких особых чувств она к нему все же не испытывает. Вот когда в прошлом году она была влюблена в Кирилла Меньшикова из параллельного класса, так только о нем и думала, спала плохо, даже трояк по математике в четверти схватила. А о Сереге она днем и ночью не думает. Если уж быть до конца честной, то и вообще не думает. Ну, разве что от скуки… А Гендос Оттович могучий, потому может быть использован как рабочая сила. Вряд ли ему придется ее, Сашу, от кого‑то защищать в бабушкином подполе.

— Заходи, — сказала она и пошла открывать дверь. Когда Гендос уже взгромоздился на табуретку, которая под ним жалобно пискнула, Саша спросила: — Борща хочешь?

— Не‑е… — отказался он. — Может, я пока в подпол полезу? Разведку произведу…

Саша посчитала это разумным. Чего время зря терять! Она ногой откинула половичок, связанный трудолюбивыми руками бабули, и подбородком указала на крышку подпола. Гендос откинул ее одним движением. Саша чуть не подавилась огурцом. Бабушка, крупная высокая женщина, с трудом открывала крышку обеими руками, а этот обрусевший немец, похоже, одной левой… Хорошо все‑таки, что она его не выгнала! Можно спокойно чаю попить. А он пусть там разведывает…

Саша доела свой борщ, выпила чашку чая с печеньем и вымыла посуду. Гендос скребся в подполе, как голодная мышь. Приведя кухню в порядок, Саша опустилась на колени и крикнула в квадратное отверстие:

— Ну как ты там, Ге‑э‑энрих? Чего‑нибудь нашел?

— Пока не‑э‑эт! — ответил он.

— А чего скребешься?

— Да… Тут что‑то непонятное… Спускайся!

— Сейчас! — отозвалась Саша и начала осторожно перебирать ногами деревянные перекладины. Не хватало еще при Гендосе свалиться, как в прошлый раз.

Когда она ступила на земляной пол, он сказал:

— Никаких алмазиков я больше не нашел, но погляди сюда…

Саша подошла поближе к Гендосу.

— Вот видишь, какая‑то щель, — сказал он и показал на стеллаж с банками.

— Какая еще щель? — удивилась Саша. — Тут компоты одни…

— Правильно, компоты, а прямо возле стеллажа на стене вертикальное углубление.

— И что?

— А то, что я в одном месте красочку сколупнул… а оттуда, прикинь, сквозит? Легонько так, но все же поддувает…

— Ничего не понимаю, — сказала Саша.

— А ты приложи руку вот сюда! — И Гендос без всяких церемоний взял Сашину руку и приложил ладонью к стене. Она и впрямь почувствовала какое‑то колебание воздуха.

— Ну что, чуешь? — спросил Гендос.

— Допустим… — вынуждена была согласиться Саша. — И что?

— А то, что надо снять банки!

— Это еще зачем?

— Чтобы отодвинуть стеллаж!

— Ты можешь сказать, зачем?!!

— Мне, знаешь ли, кажется, что там, за стеллажом, скрыта дверь… Возможно, чем‑то легким заклеенная и замазанная масляной краской.

— Дверь?!

— А что?! Дом Ольги Николаевны старый, тут что хочешь, может быть…

— Ну вообще‑то… — начала Саша и осеклась. Неужели и правда купец, бывший хозяин дома, прорыл подземный ход?

— Что замерла? — спросила Гендос.

— Понимаешь, бабушке про подземный ход рассказывали, когда она дом покупала… Только вот не нашла она его…

— Так чтобы найти, надо все стены прощупать… Вот как я это сделал…

Саша без лишних разговоров принялась снимать банки. Гендос тут же начал делать то же самое. Как только показался кусочек свободной стены, он стукнул по ней костяшками пальцев и радостно воскликнул:

— Ого! Слышишь, какой звук!

— Ну и какой?

— Звонкий! Вот послушай здесь! — и Гендос стукнул по противоположной стене. — Чуешь разницу?!

Саша почуяла, а потому с удвоенной энергией принялась освобождать от банок стеллаж. Когда все полки опустели, Гендос, поднатужившись, попытался отодвинуть стеллаж от стены еще раз. Стеллаж даже не шелохнулся.

— Странно… — изрек парень и сделал еще одну попытку. Стеллаж не подумал сдвинуться даже на миллиметр. Гендос хмыкнул и начал обследовать вертикальный стояк, потом хмыкнул еще раз и опять прошелся пальцами по дереву.

— Генрих, ну что ты все хрюкаешь и ничего не говоришь?! — не вытерпела Саша.

— Понимаешь, этот стеллаж ненастоящий!

— Ничего себе — ненастоящий! Столько банок выдерживал!

— Не в том смысле… Он просто прибит к стене… то есть к двери… Думаю, чтобы никто не нашел.

— Так что, мы зря банки снимали?

— Нет, конечно… С банками дверь ни за что не открыть.

— Можно подумать, что без банок открыть, — буркнула Саша.

Гендос еще раз прошелся руками по стене в том месте, где ему почудилась щель, и проговорил:

— Вот если бы чем‑нибудь подцепить…

— Чем?

— У вас ломик какой‑нибудь есть?

— Ломик?! Понятия не имею… Честно говоря, даже не знаю, как он выглядит!

— Ну… Штука такая железная, тяжелая… С заостренным концом.

— Нет у нас никаких железных штук!

— А кочерга есть? — не отставал Гендос. — Раньше ими угли в печи ворошили.

— Угли… — растерялась Саша. — Какие сейчас угли, когда у всех газ!

— Ну мало ли… У нас тоже газ, а кочергой у меня мать, представь, иногда грядки рыхлит!

— Это такая штуковина… с носом буквой «г»?

— Думаю, она! Тащи!

— Я мигом! — крикнула Саша и птицей взлетела вверх по лестнице. Ее бабуля в огороде тоже иногда работала чугунной палкой с загнутым носом. Саша и не догадывалась, что именно этот предмет и называется кочергой.

Когда она протянула Гендосу кочергу, тот приложил ее острый нос к расколупанной в одном месте трещине и, богатырски крякнув и хитро извернувшись, надавил. Послышался треск, и по масляной краске вверх и вниз побежала трещина. Гендос переставил кочергу в другое место и опять надавил. От стены стали отваливаться куски штукатурки в кожуре краски. И только в этот момент Саше пришло в голову, что бабушке станет дурно, когда она увидит изуродованную стену. Может быть, прекратить, пока не поздно? Отвалившиеся куски можно прилепить обратно… например, на клей «Момент». Даже закрасить есть чем. Бабуля недавно, как она выразилась, обновила подоконники. В банке еще осталось немного краски бежевого цвета. Конечно, бежевая заплатка на желтой стене сразу бросится бабушке в глаза, но все же будет выглядеть гораздо лучше, чем дыра. Саша уже открыла рот, чтобы запретить Гендосу уродовать стену дальше, но он как раз в этот момент изо всех своих богатырских сил надавил на кочергу, и стало ясно, что за слоем извести и краски действительно скрывается металлическая дверь, покрытая рыжими разводами ржавчины. Стеллаж каким‑то образом был прикреплен прямо к ней. Привинчен, видать…

— О‑о‑ой… — протянула Саша. — И впрямь дверь…

Гендос повернул к ней красное лицо, перевел дух и спросил:

— Ну че! Открывать дальше?

— Куда ж нам теперь деваться… Раз уж начали…

— И то верно, — отозвался Гендос, тяжко вздохнул и опять навалился на кочергу.

Куски штукатурки, пыль и мелкие камешки посыпались еще в большем количестве. Дверь издала натужный ржавый всхлип и чуть отошла от косяка. Гендос как‑то по‑особенному повернул кочергу, во что‑то ею уперся и отодвинул тяжелую створку двери с навешанным на нее стеллажом на такое расстояние, что в образовавшуюся щель вполне могла бы протиснуться худенькая Саша. Из этой щели потянуло холодом и сыростью. Запахло, будто свежевскопанной грядкой.

— Я одна не полезу… — прошептала Саша на тот случай, если вдруг Гендос собирался в эту щель запихнуть ее одну.

— Не боись… Сейчас я ее еще приоткрою… — И он, отбросив за ненадобностью кочергу, уперся в створку своими мощными ручищами. Дверь, как‑то особенно противно проскрежетав, приоткрылась еще.

— Пожалуй, ты пройдешь, — пропищала Саша, удивившись тому, что вдруг стало с ее голосом. Явно — от страха. Одно дело рассказывать про всякие подземелья, и совсем другое — в них самой забираться. Еще неизвестно, что там, за этой дверью. Может, разложившиеся трупы или скелеты… И зачем она все это устроила? Ведь сама!

Гендос громко шмыгнул, отер румяные щеки ладонями и спросил:

— Сейчас пойдем или как?

— Что, боишься? — зачем‑то спросила Саша и сама испугалась еще больше.

— Не буду врать… Потряхивает, — ответил он. — Не могу сказать, что это именно страх. Тревога, наверно… Думаю, перед неизведанным всегда так…

— Знаешь… Раз уж разломали стену, надо идти… А то как потом объяснить бабуле, зачем мы ее подпол изуродовали…

— Да, наверно, надо. Только, думаю, замерзнем… Чуешь, как сквозняком тянет.

— Ага, — согласилась Саша и огляделась. На противоположной стене висела ее собственная поношенная куртка и старенький фланелевый халат бабули. Девочка прикинула габарит своего нового приятеля и сказала ему: — Тут куртка маленькая, на тебя не налезет… Да и в доме у бабушки нет мужской одежды… Она уже давно одна живет. Но я могу принести какую‑нибудь ее куртку. Бабушка у меня не хилая…

— Не… — отозвался Гендос. — Вылезешь — сразу расхочется по подземельям шнырять. Я накину на себя халат, все не так холодно будет. Только чур не хохотать! Знаю я вас…

Саша очень старалась не смеяться, но когда Гендос решил халат не накидывать, а продеть руки в рукава, она чуть не умерла от сдерживаемого смеха. Не Гендос, а прямо пациент психбольницы!

Пока Саша боролась со смехом, «пациент психбольницы», с шумом выдохнув из легких весь воздух, протиснулся в щель и исчез за дверью. Смеяться Саше сразу расхотелось. Все! Пути назад нет! Не оставлять же парня там одного! Она запахнула на груди старенькую курточку и тоже протиснулась в проем. Ее сразу обступила темнота.

— Так не пойдет, — услышала она голос Гендоса, который звучал, как из бочки. — Нужны свечки или фонарик. У вас есть что‑нибудь?

— В подполе есть свечи, — отозвалась Саша, — но за спичками придется все же лезть наверх…

— Спички у меня есть! Тащи свечи! Хотя бы парочку…

Саша с удовольствием вылезла из подземелья. Когда достала из коробки толстые и скользкие хозяйственные свечи, опять подумала о том, что они с Гендосом затеяли слишком опасное предприятие. Алька со своими тайнами и даже стальные алмазы вовсе не стоили того, чтобы из‑за них так рисковать. Но… половину дела они с Генрихом Оттовичем уже сделали. Отступать как‑то не того…

— Зажигай спичку, — сказала Саша, когда опять оказалась в подземелье.

Гендос чиркнул, и она поднесла к огоньку сначала одну свечу, потом вторую. Их неяркое пламя озарило начало подземного хода. Своды его были низкими, земляными.

— Интересно, как все это держится… — проговорила Саша. — А вдруг обрушится?

— Брось, — не очень уверенно сказал Гендос. — Столько лет не рушилось… С чего вдруг теперь обрушится?

— Ну… не знаю… Мы потревожим…

— А мы не будем тревожить… Пойдем посередине…

— Ты думаешь, эти стальные алмазы специально для нас так прямо посредине и насыпаны?

— Не знаю… Но сегодня все равно надо разведать, куда этот ход ведет. Может, в какую пещеру, а там — сундуки…

— Ну даешь, Гендос! — не вытерпела Саша и тут же поспешила объясниться: — Извини, конечно, что я тебя опять Гендосом обозвала, но ты настоящий Гендос и есть, если думаешь, что тут для тебя сложили сундуки с драгоценностями!

— И все‑таки ход куда‑то ведет! И стальную бусину ты не случайно в подполе нашла!

— Так, может, и копать надо в нашем подполе!

— Может, — не стал спорить Гендос. — Но раз уж мы сюда забрались, глупо стоять и понапрасну свечки жечь! Может, все‑таки пойдем вперед?

Саша вздохнула и согласилась:

— Ладно… пошли… Чего, в самом деле, стоять и мерзнуть…

И Саша с Гендосом пошли.

Некоторое время подземный ход тянулся вперед без всяких изменений. Все те же голые земляные стены и потолок, с которого то и дело сыпалась на головы подростков сухая пыль. Когда Саша решила оглянуться, приоткрытую дверь в родной бабушкин подпол уже не было видно. Она терялась в темноте. Они с Гендосом находились внутри земляного рукава, неизвестно куда и как далеко тянущегося. Саша инстинктивно придвинулась поближе к молодому человеку. Ей было спокойнее, когда ее рукав касался локтя Гендоса, обтянутого фланелью бабушкиного халата.

Через некоторое время Саше показалось, что впереди ход расширяется, о чем она и сообщила Гендосу.

— Да, что‑то там не так, — согласился он. — Но если и впрямь расширяется, то хорошо, а то потолок как‑то слишком давит, не находишь?..

Вопрос прозвучал скорее как утверждение, поэтому девочка не стала отвечать, но «давил» потолок на нее сильно. На нее вообще все давило. Она уже сто раз пожалела, что они, два идиота, отправились в это путешествие одни, без взрослых.

Через некоторое время подземный ход действительно слегка расширился и привел в небольшую пещеру, от который вперед вели целых три рукава. Они дышали на ребят холодными черными зевами.

— Да‑а‑а… — протянул Гендос. — Хоть бы на стене написали: направо пойдешь, налево пойдешь… Вот как ты думаешь, куда двигаться?

— Может, обратно? — предложила Саша.

— Успеем, — отмахнулся он. — Свечи еще почти целые, заблудиться невозможно. По какому бы ходу ни пошли, все равно обратно в эту пещеру вернемся. Давай еще немного пройдем… Тебе какой ход больше нравится?

Саше все три одинаково не нравились, но она послушно заглянула сначала в один, потом в другой, потом в третий, потом снова в первый. Она долго могла бы рассматривать ходы, только бы никуда не двигаться, но Гендос был неумолим.

— Ну! Какой выбираешь?

Саша хотела ему сказать, чтобы он сам выбрал. А то она выберет, а он потом будет ее ругать. Девочка даже открыла рот, но вдруг ей показалось, что в одном из ответвлений подземного хода мелькнул огонек. У нее, что называется, язык окаменел. Неужели кто‑то еще здесь ходит? Может быть, уголовники какие‑нибудь… от правосудия прячутся…

— Видел? — шепотом спросила Саша.

— Что? — удивился тот.

— Огонек…

— Где?

Саша показала на правый рукав подземного хода. Гендос вытянул в ту сторону свечу.

— Убери, — все так же шепотом сказал Саша. — Там огонек был…

— Брось! Откуда здесь огни?

— Вот, опять горит! Гляди! Вон он! — воскликнула Саша. Она уже совершенно отчетливо видела маленькое ярко‑оранжевое пламя на полу подземного хода. Никого рядом не было. Пламя горело как бы само по себе, но самым удивительным было даже не это. Странным было то, что Гендос не видел никакого пламени.

— Саш, с тобой все в порядке? — спросил он. — Огни какие‑то мерещатся…

— Ну как же! — возмутилась Саша. — Глаза‑то протри! Пылает все ярче и ярче…

Гендос посмотрел на нее уже совершенно сумасшедшими глазами, а потом сказал:

— Слушай, может, у тебя какая‑нибудь подземная болезнь началась?

Саша, не слушая его, напряженно вглядывалась в странное пламя, то дрожащее, то извивающееся. Ей показалось, что внутри него она видит что‑то знакомое, то, что уже когда‑то приходилось видеть. Конечно! В пламени будто змейка… нет… не змейка… ящерка… Тело у нее черное, по нему раскиданы оранжевые, блестящие пятнышки. Ящерка будто танцует и улыбается… танцует и улыбается… И что‑то хорошее обещает эта ее улыбка… Очень хорошее…

— Саламандра… — прошептала Саша. — Огненная саламандра…

— Са‑а‑аш… Очнись… Что с тобой? — Гендос осторожно встряхнул ее за плечи.

Саша с трудом оторвала глаза от саламандры и спросила:

— Ты что, и в самом деле ничего не видишь?

— Как это не вижу?! Тебя вижу! Три хода вижу! У меня со зрением все в порядке, а у тебя, похоже, какие‑то видения начались!

— А саламандру? Ну… ящерку такую… в огне?

— Так! Как говорится, вот с этого места и поподробней! Что еще за саламандра в огне?

— Знаешь, Генрих… — Саша опять перевела глаза на танцующую саламандру. — Пока я тебе объяснять буду, она может исчезнуть… Давай так: ты просил меня выбрать одно из ответвлений подземного хода. Я выбираю это! — И Саша показала рукой в ту сторону, где танцевала невидимая приятелю саламандра. — Пошли?

— Ну… пошли, — согласился он. — Все равно куда‑то идти надо…

Саша первой шагнула в тот земляной рукав, в который, явно, манила ее ящерка. И в тот же самый момент саламандра махнула хвостиком, окружила себя огненным шариком, и он покатился вперед, будто указывая дорогу Саше с Гендосом.

— Ты все‑таки скажи… — начал парень, но Саша его оборвала, даже не обернувшись:

— Погоди… Не спрашивай пока ничего… Вдруг спугнешь…

— Я не понимаю… — вовсе не собирался молчать Гендос и, наверно, много чего сказал бы, если бы под Сашей, которая шла чуть впереди, вдруг не провалилась земля.

Девочка с громким криком, который прокатился эхом по всему подземелью, съехала вниз, в глубокую яму. Гендос с осторожностью потрогал ногой земляной пол перед собой. Земля была крепкой и, похоже, больше проваливаться не собиралась. Парень бухнулся на колени и посветил в яму свечой. Саша лежала на самой глубине. Волосы закрыли лицо, а рядом воткнулась в обрушившийся грунт погасшая свечка.

— Са‑а‑аш… — осторожно позвал Гендос.

Саша пошевелилась и, проваливаясь руками в рыхлую землю, с трудом села.

— Как ты? — спросил он, удостоверившись, что девочка жива.

— Ничего… — отозвалась она и сплюнула скрипнувший на зубах песок.

— Ты, главное, не волнуйся! Я тебя сейчас вытащу!

Саша мысленно поблагодарила Гендоса за то, что он не стал укорять ее тем, что она сама выбрала неправильный ход, и ничего больше не спросил про саламандру. Что‑то нет этой саламандры. Заманила в яму и исчезла.

Оскальзываясь на сухой сыпучей земле, Саша осторожно встала на ноги и подняла вверх руки. Они не доставали до краев воронкообразной ямы. Девочка в ужасе отдернула их, будто обожглась.

— Как же ты меня достанешь? — в ужасе спросила она, совершенно не веря в то, что ей удастся выбраться самой или даже с помощью Гендоса. Наверняка придется сидеть в этой яме, пока он не приведет подмогу из поселка. Главное, чтобы не заблудился!

— Чуть погоди. Только не бойся… Я сейчас… — с неопределенной интонацией произнес Гендос и отошел от краев ямы.

Саша оказалась почти в темноте. Она попыталась вылезти сама, но осыпающаяся под ногами земля опять уносила ее на дно воронки. Гендос молчал. То, что парень не ушел, Саша понимала, потому что видела в одном месте над своей ямой слабое свечение — там горела свечка. Кроме того, раздавался какой‑то странный треск. Саша решила не мучится раздумьями на предмет его происхождения, а поискать на дне ямы свою свечу. Ее нигде не было видно. Наверно, завалило землей, пока девочка пыталась выкарабкаться.

Саша еще рылась руками в земле, когда сверху вдруг раздалось:

— Сашка! Лови конец!

Девочка посмотрела туда, откуда раздавался голос. В неверном свете гендосовой свечи она различила что‑то похожее на спустившуюся веревку.

— Откуда это у тебя? — крикнула она вверх.

— Дык… халат твоей бабули пришлось располосовать. Надеюсь, она не станет о нем долго сокрушаться… Знаешь, ткань еще очень даже крепкая… рвалась с трудом, но я… в общем… сильный… А ты, главное, не трусь…

Саша хотела достать руками спускающийся конец, но не хватало какого‑то сущего пустяка. Она попыталась встать на цыпочки, но ноги утонули в рыхлой земле.

— Никак… — сдавленно произнесла она. — Не достать…

— А ты попытайся подпрыгнуть, Сашка! Если бы длинней веревку сделал, тоньше получилась бы… не выдержит…

— Сейчас попробую! — без особой надежды крикнула Саша и подпрыгнула. Пальцы скользнули по веревке, но не ухватили ее. Девочка хотела было крикнуть, что ничего не поучается, но прикусила губу. Чего кричать… Надо пробовать и пробовать. Другого выхода нет.

Она подпрыгивала и подпрыгивала, падала и вновь вставала. У нее щипало глаза от забившейся под веки сухой земли, скрипело на зубах, но она решила не сдаваться. Гендос терпеливо ждал, иногда бросая ей сверху:

— Ты, главное, не торопись! Спокойно! Все получится!

И наконец получилось. Одна рука вдруг ухватила конец веревки с узлом на конце. Саша мысленно поблагодарила Гендоса: если бы он не догадался сделать узел, ей не удалось бы удержать конца.

— Я поймала! — радостно крикнула она.

— Молодец! — обрадовался парень. — Только сейчас мне придется свечку отложить, чтобы держать веревку двумя руками. Ты, Саш, не пугайся, даже если она погаснет. У меня целый коробок спичек.

— Хорошо! Только ты свечку не потеряй, а то я свою потеряла!

— Не потеряю! Эх! Все же погасла… Ничего! Снова зажжем! Давай! Я держу! Пытайся вылезти!

И Саша начала. Сначала ничего не удавалось. Ноги скользили, проваливались в рыхлую землю. Девочка была озабочена только тем, как бы не выпустить из рук конец веревки. Наконец ее беспорядочное барахтанье навело Гендоса на мысль что надо действовать слаженно.

— Сашка! — крикнул он. — Кончай болтаться, как сосиска! Давай вместе! Я крикну «рра‑аз!» и потяну, а ты отталкивайся ногами!

— Давай… — согласилась Саша. Она готова была со всем соглашаться, лишь бы он вытащил ее из этой могилы.

— Приготовилась?

— Да!

— Ну давай! Три, четыре — ррра‑аз!!

И Саша оттолкнулась, и почувствовала, что Гендос сумел подтянуть ее вверх.

— Отлично! — заорал он. — Давай еще! Три четыре — рра‑а‑аз!!!

И Саша снова оттолкнулась, и он опять подтянул ее вверх. Дальше пошло еще лучше. Они подладились друг под друга, и с каждым гендосовым «рра‑аз», девочка поднималась все выше и выше. Наконец он крикнул:

— Давай одну руку, Сашка! Мне кажется, достанешь!

— Ты ж меня не удержишь одной рукой!

— Удержу!

— Я сама не удержусь…

— Кончай зря болтать, Сашка! Я и впрямь не железный! Тяни, говорю, руку!

И Саша сдалась. Она изо всех сил вцепилась правой рукой в веревку, ногами просто пробуравила землю и протянула вверх руку. Какое‑то время Гендос, видно, не мог поймать ее ладонь. Потом все же умудрился схватить ее и сжать, будто тисками, и тут же натужно закряхтел, пытаясь другой рукой еще немного подтянуть веревку. Саша, понимая, как ему тяжело, помогала ногами.

— Теперь по моему сигналу отпускай веревку и выбрасывай вверх вторую руку! — крикнул он и, не теряя времени, крикнул еще громче: — Раз! Два! Три! Отпускай!

Саша сделала, как он велел. Гендос схватил ее за вторую руку и резко дернул. Она упала грудью на край ямы. Дальше уже выбираться не составило никакого труда. Саша хотела встать, но не смогла. Ноги подкосились, и она рухнула рядом с Гендосом. Он дышал тяжело, со свистом. У Саши дрожали руки и ноги. Только сейчас она поняла, как измучилась. Ладони жгло. Наверно содрала кожу. А что же тогда с ладонями Гендоса? Впрочем, какой он Гендос? Гендос не мог бы действовать так четко и мужественно. Гендосу не по силам было бы вытащить ее из ямы. Он настоящий Генрих! И она сейчас отдышится и скажет ему это. Но первым сказал он:

— Саш! Если есть силы, отползи подальше, а то вдруг земля опять начнет осыпаться…

— Да‑да… есть силы, есть… сейчас… А ты тоже…

— Да я далеко от края. Сейчас свечку зажгу.

Саша услышала чирканье спички, которая осветила грязное лицо ее спасителя. При свете зажегшейся свечи она увидела, что с одной ладони парня капает кровь.

— Генрих! — Саша бросилась к нему с криком. — Твои руки!

— Ерунда, — сказал он. — Заживут. Главное, ты выбралась…

— Нет, это не главное… Главное совсем другое…

— Что? — удивленно спросил он.

— Главное, что ты для меня… что ради меня… я даже не могла представить, что ты… — И Саша, не отдавая себе отчета, ткнулась лбом в грязную футболку Генриха.

— Л‑ладно т‑тебе… — заикаясь, начал он, но тут же замолчал и вдруг погладил ее по голове. После некоторого молчания он снова заговорил: — Так любой сделал бы…

— Нет, не любой… — произнесла Саша и даже положила руки ему на плечи, поскольку ей уже хотелось, чтобы Генрих непременно сказал, что он для нее готов пожертвовать даже жизнью, и он сказал именно это:

— Да я для тебя… готов вообще… что угодно… только…

— Что «только»? — Саша посмотрела ему в глаза.

— Ну… это тут… в темноте… тебе показалось, что я какой‑то особенный… Да еще яма эта… А как вернемся назад… там Серега с Петькой… и вообще…

— Ерунда!

— Ерунда?

— Конечно! Хочешь, я тебя поцелую, чтобы ты поверил?

Генрих вдруг резко отстранился и сказал:

— Нет, не хочу… То есть дело не в том, что я хочу, а что нет… Дело в тебе. Вот если ты скажешь мне то же самое, когда мы опять окажемся на солнечной улице… другое дело будет.

— Ты хочешь, чтобы я при всех?

— Нет. Зачем при всех? Просто позже, когда ты в себе разберешься.

— Я разобралась, а ты…

— Не торопись, Саша, — опять перебил ее Генрих, — тем более что…

Саша проследила за взглядом Генриха и прямо на куче земли опять увидела язычки пламени, в которых танцевала грациозная черная ящерка с оранжевыми пятнышками на боках.

— Ты что, теперь тоже видишь ее? — удивленно спросила Саша.

— Похоже на то… — отозвался Генрих. — Ты эту ящерицу называла саламандрой?

— Да, это огненная саламандра. У нее такое холодное тело, что никакой огонь не страшен.

— А что она тут делает?

— Честно говоря, не знаю…

— А что ты вообще про нее знаешь?

— Очень немного. Но однажды я себя нечаянно захлопнула в бабулином подполе… — И Саша, поглядывая на танцующую ящерку, рассказала Генриху о том, как впервые увидела ее во сне, когда заснула на бочонке с капустой. А потом о том, что ей удалось узнать о саламандре, когда они с Алей сделали запрос в поисковой системе Интернета. Пока Саша рассказывала, саламандра так и танцевала в огне, будто ждала, пока девочка закончит.

— То есть ты хочешь сказать, что она ненастоящая… — проговорил Генрих.

— Я не знаю… Думаю, что настоящая ящерица, будь она даже холодной, как ледышка, огня не выдержала бы все равно. И потом… откуда это пламя берется? Кто ей его зажигает?

— Ну… не мифическое же она существо?

— А какое же?

Генрих, не отвечая, сделал шаг к саламандре. Ее огненный костерчик, превратившись в блистающий шарик, тут же взвился в воздух и переместился на другую строну ямы, из которой только что выбралась Саша. Генрих присвистнул и обернулся к ней.

— Ничего себе! Ни за что не поверил бы, что такое бывает, если бы сам не видел. Огневушку‑поскакушку напоминает…

— Какую еще огневушку? — удивилась Саша.

— Бажовскую. Неужели уральские сказы не читала?

— Читала… Ага, вспомнила! Огневушка — девочка такая, которая из костра возникает и танцует там, где золото залегает!

— Вот‑вот! Сдается мне, что твоя саламандра нас куда‑то отвести хочет!

— Куда?

Генрих улыбнулся и сказал:

— Твоя же саламандра — ты и должна знать!

— Мне кажется, что она теперь и твоя тоже, — без всякой улыбки ответила ему Саша.

— Почему вдруг?

— Ты ведь ее сначала не видел?

— Не видел…

— А когда меня спас — она и тебе показалась.

— Ты думаешь, именно поэтому?

— Да, я так думаю…

Генрих пожал плечами и сказал:

— Ну тогда надо через эту яму перебираться. Саламандра явно на это намекает. Но это опасно. У стены очень узкий проход. Земля может обвалиться.

— Не обвалится! — уверенно сказала Саша.

— А у меня что‑то нет твоей уверенности…

— Неужели ты не понял, что саламандра нас проверяла?!

— В каком смысле?

— Я, знаешь, думаю, что этот провал она и устроила, чтобы проверить, как ты себя поведешь.

— Можно подумать, что я мог повести себя по‑другому?

— Конечно, мог бы.

— Например?

— Например, меня оставить в яме и отправиться за помощью в поселок.

— Между прочим, тоже вариант!

— Ну вот! А ты выбрал другой! И она, саламандра это оценила — тебе показалась, как моему лучшему другу! Так что… — Саша не договорила, смело перешла узкий перешеек между стеной и ямой и крикнула оттуда: — Видишь, ничего со мной не случилось!

— Я тяжелее тебя раза в два, — без энтузиазма отозвался Генрих. — А если в эту яму провалюсь, тебе путь назад будет отрезан! Не хотелось бы, чтобы саламандра теперь решила тебя проверить…

— Возможно, вообще все, что происходит, и есть мое испытание. В бабушкину кухню откуда‑то залетел камешек, чашку разбил… Бабуля вышла на улицу, чтобы поймать хулигана, задержалась там с соседкой, и я как раз тогда закрыла себя в подполе.

— И что?

— И то: именно тогда мне первый раз привиделась саламандра.

— То есть ты хочешь сказать, что никакого хулигана не было?

— Думаю, не было… Похоже, саламандра хотела со мной познакомиться… Ей надо было, чтобы я оказалась в подполе одна и в темноте.

— Сказки все это…

— Но ведь ты же ее видишь!

— Вижу…

— Значит, никакие не сказки! — отозвалась Саша. — А потому — ничего с тобой не случится! Давай! Я тебя жду!

— Ну что ж… не оставлять же тебя там одну… — буркнул Генрих подошел к яме и осторожно ступил на тонкий перешеек. Из‑под ног посыпалась земля. Переставляя ноги, как можно быстрее, парень очень скоро оказался рядом с Сашей. Она не успела обрадоваться, как земля с краев ямы стронулась с места и поехала вниз. Через минуту перед Сашей с Генрихом оказалась огромная яма, которая полностью отрезала путь назад. Генрих присвистнул и сказал:

— Вот так номер! А может, саламандра нам обоим зла желает? Вон как коварно улыбается! — И он показал вперед, где в огненном шаре резвилась улыбающаяся ящерка.

— Нет… — покачала головой Саша. — Я чувствую, что все будет хорошо. Пойдем за ней.

Она первой шагнула вперед, и огненный шарик покатился дальше. Ребята шли долго. Земляной коридор не менялся. Все те же голые темные стены, с которых сыплется сухая земля, да огненный шарик впереди.

Саша уже начала подумывать, что Генрих был прав. Видимо, саламандра — все‑таки злой и коварный дух, и наверняка заведет их туда, откуда не будет никакого выхода. Если она станет водить их по подземелью еще минут десять, огарок свечи в руках молодого человека потухнет, и они окажутся в кромешной тьме. Саша хотела уже поделиться соображениями со своим спутником, но вдруг поняла, что идти стало значительно труднее.

— Чувствуешь, на подъем пошли? — будто отвечая на ее мысль спросил Генрих.

— Да, пожалуй, — согласилась она. — Неужели она нас все‑таки выведет? Я уже, признаться, стала думать о самом худшем…

— Я тоже… Еще мне пришло в голову, что у нас с тобой коллективное помешательство. Идем за каким‑то блуждающим огнем… Ты несешь чушь про саламандр, а я тебе почему‑то верю…

— Ой! Гляди! — вскрикнула Саша. — Похоже, большая пещера!

Не сговариваясь, они с Генрихом пошли быстрее, хотя подземный ход стал забирать вверх еще круче. Когда они, здорово запыхавшиеся, вошли в довольно большое помещение с низким горизонтальным потолком, Генрих сказал:

— Это не пещера…

— А что… — Саша сказала это просто так, машинально. Она и сама видела, что это не пещера. Больше всего это походило на давно заброшенный подвал какого‑то здания. Рассмотреть его весь было трудно, потому что огонек свечи выхватывал только небольшой участок перед самыми глазами. Остальное терялось во мраке.

Саша огляделась по сторонам в поисках огненного шарика саламандры, но нигде его не обнаружила. Генрих опять произнес вслух то, что она думала:

— А саламандры‑то нет… Судя по тому, что подземный ход шел вверх, она привела нас туда, откуда можно выбраться на поверхность. Ну… Я надеюсь на это… Но… — И молодой человек замолчал, пытаясь осветить стены и углы, которые были завалены всяким хламом. Как‑то идентифицировать хлам было трудно: то ли камни, то ли окаменевшие мешки, то ли что‑то еще.

— Что «но»? — спросила Саша.

— Но жаль, что мы не нашли того, за чем спускались.

— Ах да… — Она кивнула. Они же надеялись найти стальные бриллианты. Глупые, безосновательные надежды. Хотя… откуда‑то ведь взялась стальная бусина в бабушкином подполе…

Саша еще размышляла, когда на груде каких‑то ящиков, беспорядочно наваленных в углу, вдруг опять разгорелся костерчик саламандры.

— Саш, она, явно, хочет, чтобы мы покопались в этом углу, — проговорил Генрих. — Тебе так не кажется?

— В‑возможно… — стала заикаться Саша. Она только сейчас поняла, до какой степени ирреально все, что с ней происходило. Еще сегодня утром Генрих казался ей неуклюжим толстяком, которому исключительно подходит идиотская кличка — Гендос. Сейчас же он представляется ей чуть ли не героическим рыцарем. Может быть, это и впрямь потому, что здесь очень темно, и воображение может свободно дорисовывать то, чего в Гендосе нет и никогда не было. Но как же ей не хочется, чтобы восхищение им прошло, как только они выйдут из этих подземелий и подвалов. До чего же прекрасное чувство владело ею сейчас! Может быть, и саламандра им обоим видится для того, чтобы они навсегда запомнили, что их объединило: ее волшебное пламя и долгий переход по подземным коридорам? А уж то, как он тащил ее из ямы… Разве это можно забыть?

— Саш! — вдруг прервал ее размышления Генрих. — А ну иди сюда!

Она резко сорвалась с места, и движимый ею воздух задул огарок свечи. Она как‑то смешно пыкнула, почти как перегоревшая лампочка, потом будто чихнула и погасла.

— Ой… — только и смогла пискнуть Саша.

— Ничего… Спички же со мной… Сейчас все будет в порядке…

Но сколько Генрих ни жег свои спички, огарок зажигаться никак не желал и вскоре развалился у него на ладони на части. Саша опять смогла выдать только протяжное:

— О‑о‑ой…

— Главное, не бойся, — опять начал Генрих и вытащил из кармана джинсов мобильник. — Мой телефон можно переключить на режим фонарика. Он, конечно, недолго горит, враз батарея садится, но, думаю, нам хватит времени, чтобы найти выход.

Саша неожиданно для себя всхлипнула. Она даже не очень понимала, почему. После блуждания по подземельям страх уже как‑то притупился. Или она ничего не боялась, потому что находилась рядом с этим человеком, который взял командование на себя. Вообще‑то Саша привыкла все делать сама. Она никогда не полагалась на других, и в самых трудных походах, в которые ей доводилось ходить с одноклассниками, с легкостью и без всяких просьб с чьей‑либо стороны бралась за мужскую работу, например рубила дрова для костра, ставила палатки, иногда даже несла за ослабевших девчонок их рюкзаки. Она была сильной и довольно бесстрашной, но как же оказалось сладко быть слабой, когда рядом есть такой друг. Она всхлипнула еще раз, а Генрих легонько обнял ее и опять погладил по голове.

— Не расстраивайся, — сказал он. — Мы обязательно выберемся. Я тебе обещаю…

Он начал нажимать кнопки мобильника, но переключить его на режим фонарика не успел. Именно в этот момент рядом с ними снова вспыхнул огонек пропавшей было саламандры. Ящерка крутилась внутри пламени все с большей скоростью. Пламя опять замкнулось в огненный шар, который разгорался все ярче. Помещение подвала наполнилось медовым светом.

— Спасибо… — с чувством проговорил Генрих, отстранил от себя Сашу и повернулся лицом к неопрятной пыльной куче в углу. Сверху он снял что‑то похожее на полуистлевшую корзину. Она под его руками развалилась на части, как совсем недавно свечной огарок. Следующим был огромный бумажный куль. Он тоже лопнул в руках Генриха, обдав их с Сашей едкой пылью, в которую превратилось его содержимое. Под кулем лежал серый от пыли холщовый мешок. Генрих одни рывком вытащил его из кучи, но сообщил:

— Нелегкий, между прочим…

— Клади сюда! — крикнула Саша, показывая на крупный плоский камень непонятного назначения.

Генрих плюхнул мешок на камень. То, что находилось внутри, как‑то странно звякнуло.

— Осторожно, — на всякий случай попросила Саша.

— Я стараюсь, — отозвался он, уже пытаясь развязать веревку, стягивающую холстину. Полуистлевшая, она не развязалась, а тоже лопнула с тихим хлопком. Вслед за ней начала разлезаться ткань. Генрих сунул руки в образовавшуюся щель и разодрал мешок на две половины. Их с Сашей зрению предстало нечто, похожее на покрытый пылью ларец с островерхой резной крышкой. Генрих провел рукой по резьбе, и она в свете огня саламандры вдруг вспыхнула тысячами искр. Саша охнула, а Генрих, проведя грязной рукой по щеке и оставив на ней полосы, произнес:

— Не может быть…

А Саша уже ощупывала холодную крышку, будто покрытую крупным песком. Но она уже понимала, что это не песок. Это были те самые стальные бриллианты. И весь ларец есть не что иное, как творение тульских мастеров восемнадцатого века.

Дрожащими от нетерпения руками девочка попыталась открыть крышку, но у нее ничего не получилось.

— Ключ надо, — сказал ей Генрих, и Саша увидела на одной из стенок ларца изящный замочек, тоже покрытый сверкающими бриллиантами.

— И где же мы его возьмем? — огорченно спросила она.

Генрих приподнял ларец и осторожно опустил его на голый камень, а потом осторожно обследовал порванный мешок.

— Ничего нет, — сказал он.

— Может быть, выпал…

— Может, и выпал, но, согласись, сейчас его тут не найти, — отозвался молодой человек и показал на кучу, из которой несколько минут назад он извлек мешок с ларцом. Она представляла собой нагромождение мешков, кулей и какой‑то странной гнутой металлической арматуры.

— Да, похоже, придется сюда идти еще раз… — огорченно заключила Саша.

— Может быть, и не придется. Я думаю, замок можно открыть другим способом. Главное, вытащить ларец отсюда.

Саша повернулась к саламандре в надежде, что та как‑то решит этот вопрос, но ящерка танцевала в своем костре все медленней и медленней. Она будто устала освещать это большое помещение. Движение, похоже, давалось ей с трудом. Яркий свет, излучаемый огненным шаром, начал медленно меркнуть. Генрих тоже понял, что они скоро останутся в полной темноте, а потому, крикнув Саше: «Где‑то должен быть выход!», бросился обследовать помещение. Она, стараясь держаться к нему поближе, принялась осматривать соседнюю стену. Ничего, похожего на выход, видно не было. Голые стены, но не земляные, а, похоже, обмазанные глиной. Герман тоже обратил на это внимание и сказал:

— Вряд ли люди, которые сооружали этот подвал, оборудовали его, тащили сюда все нужное через подземные ходы… Выход где‑то есть… обязательно есть…

Саша вдруг подумала, что выход из подземелья она непременно должна найти сама. Хотя бы это она может сделать для Генриха, чтобы он знал… чтобы понял: она для него теперь тоже готова… в общем… на многое… Девочка ринулась к другой стене подвала. Возле нее тоже были навалены кучи хлама. Саша бесстрашно полезла вверх по разлезающейся под ногами груде древнего барахла. Ноги то скользили по каким‑то осколкам камней, то проваливались по щиколотку в пыль, перемешанную с мелким мусором. Автоматически переставляя ноги и цепляясь за толстые металлические штыри, торчащие из кучи, Саша лезла вверх, напряженно вглядываясь в потолок. Генрих прав. Где‑то непременно должен быть выход. Стены у подвала гладкие, а вот потолок поделен на какие‑то странные квадраты…

Свет, излучаемый шаром саламандры, становился все тусклее. Наконец он ярко вспыхнул, задрожал, как в садящейся лампочке, и потух, послав последний яркий сполох в потолок. И в этой яркой вспышке Саша вдруг увидела, что один из потолочных квадратов возле стены будто несколько приподнят вверх, по сравнению с остальными. Если бы она оставалась внизу, на полу, то вряд ли увидела бы это. Как же хорошо, что ей захотелось что‑то сделать для Генриха! Как же это здорово!

— Давай сюда! — крикнула она ему со своей кучи. — Врубай мобилу! Тут на потолке что‑то такое…

Она не договорила, вслушиваясь в пиликанье телефона. Потом увидела, как мрак слегка рассеялся под неярким лучом, выбивающимся из мобильника. Приблизившись к ней, Генрих направил этот луч в потолок, но снизу ему было не видно то, что видела Саша. Она поняла это по его лицу, выражающему недоумение.

— Лезь ко мне, — предложила она. — Только осторожно, чтобы все не рассыпалось.

Когда Генрих кое‑как утвердился рядом с Сашей и направил луч туда, куда она показывала, стало окончательно ясно, что выход именно там. В голубоватом свете мобильника еще отчетливей было видно, что один из квадратов находится на более высоком уровне по сравнению с соседними.

— Да… можно было раньше догадаться, что люк должен быть в потолке… — проговорил Генрих. — Конечно… Мы хоть и поднялись немного, но все равно под землей.

— Только вот до него не достать даже с этой кучи, — огорченно произнесла Саша. — Он от нас в стороне.

— Достанем… Потолки довольно низкие… Тут полно всякого барахла. Придется сооружать пирамиду прямо под люком…

— Только бы мобильник не погас, а то как мы… в темноте‑то? Хотя, может быть, саламандра еще раз… зажжет свой костерчик…

— Это вряд ли. Думаю, она уже свое дело сделала. А мы с тобой ее даже не поблагодарили…

— Да‑а‑а… — протянула Саша и крикнула в темноту, которую почти не рассеивал луч фонарика: — Спасибо, огненная саламандра!

В ответ не раздалось ни звука. Саша в огорчении зашмыгала носом, и Генрих, помогая ей спуститься с кучи, уже в который раз попытался ее успокоить:

— Не волнуйся ты так! У нас же еще есть спички! Будем жечь, если мобильник сядет. Главное, не тратить их понапрасну… В общем, ты сейчас встанешь прямо под люк… с телефоном… а я к тебе буду подтаскивать ящики… ну и всякое такое, что найду. Так что достанем… Лишь бы люк сверху не был ничем завален…

— А если завален?! — крикнула Саша, и в ее голосе зазвенели настоящие слезы. Она вдруг поняла, что ее находка может оказать совершенно бесполезной, а путь по переходу назад им преградит огромная яма, через которую перебраться совершенно невозможно.

— Сашка… — Генрих осторожно дотронулся до ее плеча. — Все будет хорошо… Верь… Я же сильный…

— Я верю… Верю… — прошептала Саша, которой больше ничего не оставалось, кроме веры в него. Она так и сказала, чтобы тоже приободрить своего друга: — Тебе невозможно не верить…

— Ну и хорошо! Ты стой под люком, а я сейчас все же пару спичек зажгу, чтобы осмотреть подвал повнимательней… ну… где что лежит… А таскать придется в темноте. Спичек мало осталось. Беречь надо.

Саша молча кивнула, хотя в тусклом свете мобильника Генрих вряд ли мог видеть ее кивок. Когда чиркнула первая спичка и осветила лицо молодого человека, Саша увидела, как оно осунулось. Ей очень хотелось бы помочь ему. Кроме того, она была деятельной по натуре, стоять на одном месте ей было трудно, но она понимала — надо выполнять его просьбы. Генрих не подведет.

Сооружение пирамиды из ящиков и кулей оказалось делом хлопотным. Старые ящики разваливались в руках молодого человека, кули лопались, и из них сыпалась труха. Генрих беззлобно чертыхался и начинал все сначала. В конце концов, у него поучилось вполне устойчивое сооружение, даже с каким‑то подобием лесенки.

— Фу‑у‑у… — выдохнул он и сказал: — Все… Сейчас чуть передохну и попробую открыть люк.

— У тебя все получится, вот увидишь! — выкрикнула Саша, не замечая того, что уже переняла подбадривающие интонации своего нового друга.

— Само собой, — спокойно ответил Генрих и, вручив Саше еще и спичечный коробок, полез на пирамиду ящиков и мешков.

Саша, продолжая светить ему уже заметно слабеющим лучом мобильника, принялась твердить про себя: «Он откроет! Он обязательно откроет!»

Генрих кряхтел вверху. На Сашину голову посыпался песок, потом стало падать что‑то вроде мелких камешков. Один здорово оцарапал ей щеку, но девочка даже не ойкнула. А потом она сумела сдержать волнение, когда окончательно погас мобильник. Она спокойно положила его в карман и хотела чиркнуть спичкой, но Герман, тяжело переведя дух, крикнул ей сверху:

— Не трать спички, Саш… Открывать можно и в темноте…

Она согласилась. В темноте так в темноте. Она верит ему. Она верит в него. Все непременно будет хорошо.

Еще довольно долго на Сашу сверху сыпались какая‑то труха и острые камешки, потом вдруг послышался скрежет и скрип, будто давно несмазанных петель, хлопок откинутой крышки, и в подвал хлынул свет. Саша зажмурилась. Когда она не без труда открыла глаза, Генрих уже спрыгнул вниз.

— Давай, Саша, лезь, — сказал он. — Там совсем немного надо подтянуться на руках. Я не смогу тебя подсадить. Думаю, это сооружение нас двоих не выдержит.

— Страшновато немного… — прошептала Саша, которая вообще‑то редко чего‑то боялась.

— Брось, Сашка! Там солнце! Тепло! Наверху все в порядке!

Саша сама не знала, что ее тревожит. Уж, конечно, не свет белого дня и не то, что ей придется подтягиваться. Она — девочка спортивная. Саша пыталась определиться с тем, что ее пугает, и вдруг поняла. Здесь, в подземельях, было все просто (как ни странно это может прозвучать): они двигались к цели, преодолевая трудности и препятствия. Они были заодно и очень нужны друг другу. А что будет там, на поверхности, в обычной жизни? Саша поняла, что ее совершенно не волнует найденный ларец, который, скорее всего, имеет немалую историческую ценность. Ей хотелось бы сохранить то единение с Генрихом, которое возникло под землей. Она хотела бы гордиться им всегда.

— Ну что же ты, Саша? — спросил он, а она подошла к нему, опять ткнулась лбом в его грудь и, очень волнуясь, сказала:

— Если бы не ты…

— Если бы не я, ты сюда вообще не полезла бы.

— Но тогда не нашелся бы ларец.

— Не стоит он того… — Голос Генриха дрогнул. — В общем, ты ведь могла погибнуть…

— И ты…

— Я… да… Но вот если бы ты — это совсем другое…

Саша подняла голову, быстро чмокнула его в щеку и полезла на кучу ящиков и кулей. Подтянуться действительно пришлось. И было непросто. Хорошо, что Генрих не стал ее пугать тем, что лаз все равно остался высоко. Саша старалась не зацикливаться на этом. Она уцепилась руками за край люка и стала осторожно подтягивать к нему тело, как к перекладине брусьев в спортивном зале. Когда удалось лечь на этот край грудью, Саша долго переводила дух.

— Ну как ты там? — раздался снизу голос Генриха, глухой и далекий.

Это сразу подстегнуло Сашу. Он не должен там остаться. Пирамида весьма ненадежна, а он наверняка захочет вытащить еще и тяжелый ларец. Саша выползла на поверхность и, не оглядываясь вокруг, крикнула в темноту подвала:

— Все в порядке! Генрих! Не тащи ларец! Опасно! Ну его! Потом можно с какой‑нибудь лестницей прийти!!!

— Хорошо! — отозвался он, и Саша в изнеможении легла навзничь, уставившись в синее теплое небо. Как же хорошо здесь, наверху! И как же она устала… Руки дрожат… Все тело дрожит… Вот она сейчас с минутку отдохнет и поможет Генриху выбраться, хоть руку протянет… Хотя, она может только помешать… Ладно, придется действовать по обстоятельствам.

Первым на свет все же появился ларец. Те бриллиантики, которые очистились от пыли, мгновенно вспыхнули тысячами искр. Но Саше было не до них. Она боялась, как бы Генрих не обессилел.

— Ну давай, миленький, давай… — шептала она, не замечая, что говорит вслух.

Генрих только положил руки на край лаза, когда Саша явственно услышала шум разваливающейся под ним пирамиды. Парень охнул и, видимо, повис на руках. Саша представила, как он срывается и падает на острые обломки ящиков. Это было непереносимо. Но она уже усвоила стиль самого Генриха. Она не стала визжать от ужаса, хотя ей очень хотелось. Она села возле лаза и принялась приговаривать:

— Это ничего, Генрих! У тебя все получится! Ты же сильный, я знаю! Если уж я подтянулась, то и у тебя получится! Давай мне руку!

— Не мешай… — с трудом прошептал он.

Саша замолчала. Он не должен тратить силы на разговор, а она, конечно же, не сможет ему помочь. Если он только оторвет руку от края люка, то рухнет вниз. У него все получится без нее! Обязательно получится!

И у него получилось. Сначала показалась голова с багровым от чудовищного напряжения лицом, потом плечи, и вот — он уже лежит грудью на краю лаза и отдыхает, как это делала Саша. Потом подтягивается еще, выползает наружу весь, тоже переворачивается на спину и затихает с закрытыми глазами.

— Вот видишь… все получилось… — произнесла Саша дрожащим голосом.

Генрих вздохнул и прерывисто проговорил:

— Не получилось бы… Рухнул бы… Но нога нащупала какой‑то выступ в стене… Можно было упереться… Иначе бы все… кранты…

— Нет! Не кранты! Не могло быть никаких крантов! — Саша подползла к Генриху и положила голову ему на грудь, прямо на грязную и рваную футболку. И они так пролежали достаточно долго, пока не отдохнули и не набрались сил.

Саша первой подняла голову и наконец огляделась. Они находились в каких‑то развалинах. Их окружали остатки кирпичной кладки. Сохранившиеся стены были невысокими и щербатыми.

— Где мы, Генрих? — спросила Саша и тут же сообразила: — Это остатки монастыря, да?

Парень приподнялся на локтях, сел, тоже огляделся, после чего согласно кивнул и сказал:

— Да, это то, что осталось от монастыря. Здесь недалеко во время войны проходила передняя линия обороны Тулы. В город немцев не пустили, а тут были страшные бои. Кстати говоря, Красилово все заново отстроено. Из старых всего два дома сохранилось. Тот, в котором твоя бабушка живет, и еще один. Там сейчас наш одноклассник проживает, Севка Петрищев.

Саша поднялась на ноги и подошла к люку, из которого они только что вылезли. Ей вдруг показалось странным, что до сих пор никто еще не забрался в бабушкин подпол, пройдя через подземный ход.

— Вот интересно… — начала она, пытаясь приподнять крышку люка, — …почему никто до сих пор не влез в подземелье через этот лаз и не порылся в кучах хлама.

Генрих, подойдя к ней, одним резким движением закрыл крышку. Она, покрытая слоем бетона и не имеющая никакой ручки, оказалась вровень с остатками такого же бетонного пола, разделенного на одинаковые квадраты. Молодой человек, зачерпнув ладонью сухой мелкий мусор, сыпанул его в щель между крышкой и полом и сказал:

— Чтобы найти среди этих квадратов крышку, надо точно знать, что она здесь есть. Ее давно не открывали, и щели были покрыты уже почти окаменевшим слоем пыли и песка. Я чуть не надорвался, пока все это лопнуло… Давай‑ка засыпем щели… завалим крышку мусором… а то набегут тут кладоискатели… а мы еще не все исследовали…

Саша подчинилась без лишних слов. Когда дело было закончено, Генрих стянул с себя грязную футболку, обернул ею сверкающий ларец и обратился к Саше:

— Ну что, пойдем?

— Куда? — спросили она.

— Ну… думаю… к вам в дом. Пока Ольги Николаевны нет, надо поставить стеллаж обратно. Мы ж в подполе все разорили.

— Точно! — обрадовалась Саша. — А то бабуля всыплет мне по первое число!

По дороге она спросила Генриха:

— А куда ларец девать?

— Наверно, в какой‑нибудь Тульский музей. Придем в дом, я попробую его открыть.

— А вдруг сломаешь?

— Не-е-е… если сходу не получится, ломать не буду. А еще, знаешь… я думаю, надо ребятам показать. Альке особенно.

— Почему вдруг Альке — особенно?! — с возмущением произнесла Саша.

— Понимаешь, — начал Герман, — у нас в школе есть предмет такой — история Тулы. Конечно же, всем нам рассказывали и про тульских оружейников, и про стальные бриллианты, но именно Алька выяснила, что несколько мастеров были родом из Красилова. И еще то, что в нашем поселке были найдены предметы, украшенные гранеными стальными шариками: зеркало и подсвечник. Она пишет исследовательскую работу, посвященную тульским алмазам… Ну и мастерам, которые их изготавливали. Алька с этой работой хочет участвовать в одном очень престижном конкурсе, а потому никого к этим сведениям не допускает… Знаем только мы с Серегой и Петькой. Так уж получилось… Мы давно все вместе дружим…

— И мы принесем ей в клювах ларец, — перебила его Саша, — чтобы она, не пошевелив даже пальцем, прославилась в веках, прямо как Генрих Шлиман?

— Это ты на того, который древнюю Трою откопал, намекаешь? — спросил Герман.

— Я не намекаю! Я утверждаю, что вашей Альке Шлиманом не стать! Мы с тобой, можно сказать, жизнью рисковали вовсе не для того, чтобы Алечка со своим… рефератом по истории в люди выбилась!

— То есть ты сама хочешь в люди выбиться? — спросил Герман, и Саше очень не понравились интонации его голоса. Она, с минуту подумав, ответила:

— В люди выбиться, я, конечно хочу. Правда, не с тульскими алмазами… Я хочу поступать в театральный…

— Ну вот! А Алька уже точно решила историком стать и если она победит в этом конкурсе, то сможет поступить на любой истфак в любом городе. А у нас с тобой вдруг такая находка! Представляешь, как ей это поможет!

— Почему я должна это представлять?! — возмутилась Саша. — Я нашла в бабушкином подполе стальную бусину без всяких рассказов вашей Алечки! Если бы ты ко мне не явился, я сама нашла бы и подземный ход! А если мне было бы дверь не открыть, я обо всем рассказала бы бабушке, и уж она нашла бы способ, как открыть и дверь, и тот люк, что спрятался в развалинах монастыря!

— Может быть, ты хочешь сказать, — Генрих остановился, — что я тебе вообще только мешал?

— Нет, я это не хочу сказать! Ты помогал! Очень! Но, думаю, что… все получилось бы… — Саше очень не хотелось говорить «и без тебя», потому что он может обидеться, хотя это безусловная правда. Но Генрих все равно обиделся. Он махнул рукой направо и сказал:

— Тебе туда! Не сворачивай с дороги и выйдешь прямо к дому. Держи! А футболку потом выбросишь. — И он сунул в руки Саше тяжелый ларец, а потом, резко развернувшись, зашагал обратно к развалинам монастыря.

— Генрих! Перестань валять дурака! — крикнула ему вслед Саша, но он не обернулся.

— Ге‑э‑энр‑и‑их! — еще раз протяжно взвыла она, но парень, ловко перепрыгнув через ограду автомобильной стоянки, исчез в кустах, которые росли перед спуском к озеру. Саша, проглотив подступившие к горлу злые слезы, сказала вслух: — Ну и ладно! Ну и пожалуйста! Всякие Гендосы будут тут еще указывать, что мне делать…

Нести ларец было очень тяжело. Через десяток метров Саша готова была уже от всего сердца подарить его Альке, если бы та вдруг попалась навстречу. Но вместо Федоровой навстречу попалась бабушка.

— Сашка! На кого ты похожа?! — рявкнула она. — Стоит тебя оставить на полдня, как ты тут же куда‑то влезаешь, как пятилетнее дитя! И что за дрянь ты к животу прижимаешь?

— Это не дрянь, бабуля… — плаксиво отозвалась Саша. — А почему ты так рано? Ребята говорили, что с этой ярмарки красиловцы только к ночи приезжают…

— Я на попутке! Вот как чувствовала, что не надо оставаться на концерт! Тебя, Сашка, били, что ли?!

— Чего это вдруг били?!

— Так ты ж вся в синяках! И физия расцарапана! И куртку старую зачем‑то нацепила на жаре… Совсем с ума сошла… Да брось ты эту гадость, говорю! Тряпка какая‑то грязная…

— Бабушка! Прошу тебя, пойдем домой! — взмолилась Саша. — Хватит голосить на всю улицу! Я тебе дома все расскажу. А тут… в этой тряпке… такое… В общем, у тебя глаза на лоб вылезут. Только все это… очень тяжелое… Мне у тебя сумки не взять…

— А то я сама не донесу! — возмутилась бабушка. — Пойдем, горе мое луковое!

* * *

Когда Саша водрузила ларец на стол в кухне и сняла с него грязную футболку Генриха, Ольга Николаевна схватилась за сердце.

— Где взяла? — не своим голосом спросила она и тяжело опустилась на табуретку.

— Где‑где… Мы тут с одним человеком подпол тебе попортили…

Бабушка испуганно посмотрела на внучку и опять спросила:

— С каким еще человеком?

— Его все Гендосом зовут, а он на самом деле — Генрих…

— Это который Венцель, что ли?

— Бабуля, он называл свою фамилию, но я ее забыла… Он говорил, что он из обрусевших немцев. Так что вполне может быть и Венцелем. Здоровый такой… А отчество — Оттович! Почему‑то запомнилось…

— Погоди, Сашка… — отмахнулась бабушка. — Про Генриха потом… Я тебя спрашиваю, где ты эту… штуку взяла?

— Так я же про это и рассказываю. Мы с Генрихом нашли в твоем подполе дверь в подземный ход… — И Саша принялась рассказывать бабушке про все, благоразумно исключив явление огненной саламандры и собственное падение в яму. Про саламандру все равно не поверит, а ямой лучше пожилого человека не пугать.

— Не может быть… — пробормотала Ольга Николаевна. — Я была уверена, что это все легенды…

— Кстати, о легендах! Ты мне так и не рассказала ту, которую начала утром.

— Видишь ли, Саша… судя по этому ларцу, это вовсе и не легенда… Быль, похоже…

— Вот что за привычка — тянуть! — нетерпеливо проговорила Саша. — Расскажи, бабуль!

— Подожди, — опять отмахнулась Ольга Николаевна и попыталась открыть ларец.

— Не получится, и не трудись, — сказала Саша. — Видишь, тут замочек висит. Ключ надо. Ну… или мастеру какому‑нибудь отдать…

— Не может быть… — прошептала бабушка и опять схватилась за сердце.

— Баб, может, тебе корвалола накапать? Хотя я не понимаю, чего ты так нервничаешь. Со мной все в порядке. Ларец я не украла. А стену в подполе мы покрасим — будет как новая!

Вместо ответа бабушка ушла в комнату и через несколько минут вернулась. Когда она разжала кулак, на ее ладони сверкнул такими же стальными бриллиантиками маленький ключик и несколько бусинок, подобных той, что нашла Саша. Теперь уже девочка вздрогнула и схватилась за сердце, которое заколотилось с небывалой скоростью.

— Откуда это у тебя? — еле ворочая языком, пролепетала она.

— У себя в подполе нашла. За неделю до твоего приезда. Хотела вкопать бутыль с соком, потому что она оказалась неустойчивой, все грозила перевернуться, и нашла в земле… этот ключик и бусины… Хотела с этой находкой в Тулу съездить, в музей, но ты приехала — и я отложила на потом…

— Удивительный ты человек, баб… Почему мне ключик не показала?

— Я как раз собиралась, когда сегодня утром про тульских оружейников заговорили, но ты ушла с Алей, а меня Мария Дмитриевна уговорила на рынок поехать.

Саша взяла из бабушкиных рук ключик и с замирающим сердцем подошла к ларцу. Руки подрагивали. Девочка усилием воли заставила их перестать дрожать, быстро вставила ключик в замочек ларца и повернула. Она была уверена, что у нее ничего не получится, поскольку в скважину наверняка набился мусор, но послышался клацающий звук, и дужка замочка вышла из своего паза. Саша вытащила замочек и откинула крышку. Припорошенные пылью и песком внутри него лежали фигурки, похожие на статуэтки. Саша взяла в руки одну и стерла пыль пальцами. Фигурка оказалась конем с коронкой на голове и рыбьим хвостом. Коронка и чешуя хвоста были усыпаны мелкими гранеными шариками, испускающими сверкающие искры. Ольга Николаевна взяла в руки другую фигурку, которая представляла собой граненый столбик, который венчало что‑то, похожее на кораблик. Следом Саша вытащила из ларца несколько одинаковых фигурок гораздо меньшего размера, чем конь и столбик с корабликом. Они были похожи на маленьких солдатиков.

— Сашка! Да это же шахматы! — воскликнула Ольга Николаевна.

— Думаешь?

— Тут и думать нечего! У вас, в Петербурге, в Эрмитаже, находится стальная шкатулка, которую сделал тульский мастер Андриан Суханов. Неужели ты ее не видела?

— Не‑а… — покачала головой Саша. — Мумию видела, золотого павлина видела… Еще рыцарский зал мне нравится в Эрмитаже… Но вот шахматы как‑то не попадались…

— Ну ничего! Теперь‑то уж обязательно сходишь на них посмотреть! — «успокоила» ее бабушка. — А посмотреть там есть на что. Я в журнале видела фотографии. В общем, шкатулка эта очень богато украшена, отдельные элементы даже позолочены. На крышке и стенках изображены корпуса Тульского оружейного завода. Вроде бы их так и не построили… Что‑то забыла, как там точно дело было. Но это сейчас неважно. Представь, Сашка: белые фигуры сделаны из полированной стали. А черные — из вороненой.

— Вороненой — это как? — спросила Саша.

— Каким‑то особым способом сталь нагревали вместе с химикатами, она и делалась почти черной, то есть вороненой… ну… как вороново крыло, значит… — ответила Ольга Николаевна. — А фигурок в том ларце аж восемьдесят штук!

— Да ну! Зачем так много?

— Я как раз в том журнале прочитала, что в восемнадцатом веке в России играли в так называемые четвертные шахматы. Одновременно в игре участвовали восемь человек: по четыре с каждой стороны доски.

— Это как же? — удивилась Саша.

— Честно говоря, не знаю, как они там управлялись, — пожав плечами, ответила бабушка.

— Так что, это и есть легенда?

— Саш! Думай, что говоришь! Если шахматы в Эрмитаже хранятся, какая ж это легенда? Это, как говорится, присказка, сказка будет впереди. Эта шахматная шкатулка, о которой я говорю, была подарена тульскими оружейниками Екатерине II, и повторять ее было нельзя. Но другой мастер изготовил еще одно партикулярное изделие…

— Что еще за партикулярное?.. — опять перебила бабушку Саша.

— Партикулярный — значит, невоенный, штатский, гражданский. Завод‑то был оружейным, а потому все, что не являлось оружием, и называлось партикулярными изделиями. Так вот: второе такое изделие было еще одним шахматным ларцом. Только более скромным, с одним комплектом шахмат. Знаешь, какую фамилию носил это мастер?

— Какую?

— Красилов! Демьян Красилов.

— Да ну?! — изумилась Саша.

— Вот тебе и «да ну!». Однажды этот самый Демьян Красилов исчез вместе с только что изготовленным ларцом. Об его исчезновении рассказывают следующее. Я думала, что это легенда, но теперь… В общем, здесь, в Красилове, Демьян сосватал девушку, одну из дочерей купца‑галантерейщика. Девушка любила другого, но в те времена никто женщин о любви не спрашивал. Отдали ее за Красилова, и он увез ее в Тулу. А вслед за ними отправился тот, кого девушка любила. Этот человек, разумеется, не без помощи своей возлюбленной, убил Красилова. Влюбленные успели вернуться в родное село, но очень скоро были найдены в избе у каких‑то родственников этого парня. Он всю вину взял на себя и был казнен. А ларец так и не нашли. Купец свою ослушавшуюся дочь не простил, и она вынуждена была уйти из родительского дома в монастырь, замаливать свои грехи. А потом не выдержала тяжести испытаний и бросилась в воды озера.

— Бабуль… — еле выдохнула Саша. — Неужели эта история происходила именно здесь, в твоем доме?

— Говорят, что так…

— То есть ларец был здесь? Н‑ну… раз ключик к нему в подполье оказался…

— Не знаю, Сашка. Может, купец какое‑то время продержал дочь в подполе — для науки, и она ключ выронила. Возможно, он висел у нее на шее на шнурке. Я нашла ключ с обрывками шнура. Шнур сразу распался на части, остались только бусинки, которые его, видимо, украшали. А ларец мог быть спрятан в другом месте. Купеческая дочь вполне могла отдать его в монастырь… Тайн еще много осталось. Одно теперь ясно: ларец — не выдумка. Вон он как сверкает!..

— Баб, а куда мы теперь с эти ларцом?

— В Тулу надо везти, в музей.

— А давай мы вместе поедем!

— Конечно, вместе! Ты же шахматы Демьяна Красилова нашла. Генриха тоже можем взять, раз вы вместе были.

— Ге-энриха… — протянула Саша. — Да‑а… Наверно, надо взять и его…

Следующим вечером за Сашей вдруг зашел Серега.

— Пошли в клуб, — пригласил он ее. — Сегодня опять дискотека.

— Там все ваши будут? — спросила Саша.

— Думаю, да. Развлечений у нас тут немного. Что еще вечером делать?

— И Аля с Ге… в общем, с Генрихом… они тоже придут?

— Наверняка. А что?

— Так… Дело есть… — Саша немного помолчала, а потом решилась спросить: — А скажи, Алька Генриху нравится?

— Да откуда ж я знаю? — ответил он. — Он мне об этом не докладывал.

— Ну… это же всегда заметно…

— Аля красивая… а потому, может, и нравится. Она всем нравится…

— И тебе?

— Какое это имеет значение? — замялся Сергей.

— И правда, никакого! — почему‑то вдруг повеселела Саша. — Ты подожди меня на улице. Я переоденусь и выйду.