— Ах, как вы меня испугали, господин журналист,— сказала мне тетушка Кенгуру.— Надеюсь, вы пришли без ружья и без собак? Мы их очень боимся!

— Не тревожьтесь, тетушка Кенга! Я прихватил с собой только карандаш и блокнот и хочу взять у вас интервью. Ведь ваше семейство очень знаменито.

Тетушка Кенга была явно польщена.

— Это благодаря моему мужу. Он изображен на австралийском гербе: стоит, высоко подняв щит. Только зачем-то нарисовали еще и эму, который поддерживает щит ногой, с другой стороны. Муж был так недоволен этим! Взгляните на австралийскую марку или монетку, сами увидите!

- О вас знают во всех уголках земного шара. Расскажите мне подробнее о вашем семействе.— Я вынул записную книжку и приготовился писать.

— Ну что ж, слушайте. Мы являемся потомками очень древнего рода,— начала тетушка Кенга.— Из истории известно, что нашими далекими предками были кенгуровые крысы. Это смешные маленькие создания - полукенгуру, полуопоссумы. Короткими хвостами они прихватывают небольшие охапки веток и устраивают из них на земле гнезда.

Около ста пятидесяти лет тому назад к нам, в Австралию, прибыл известный путешественник капитан Кук. Он очень удивился, когда увидел стадо воллаби — это тоже кенгуру, только вдвое меньше нас. Туземцы называли их «кангару». Капитан Кук поймал одного воллаби, посадил на корабль и привез в Англию. Этого маленького кенгуру сначала представили королю Георгу III, а потом показывали, за шиллинг народу. Что делалось! Все хотели посмотреть на него.

— Боюсь, шиллинга у меня не будет,— сказаля и покосился на большой меховой карман на брюхе у кенгуру.— Сдача у вас найдется?

- Этот карман не для денег,— засмеялась тетушка Кенга.— Ну-ка, Джой, вылезай, покажись господину журналисту!

Из кармана высунулась испуганная маленькая головка. Это был Джой — сынок тетушки Кенги. Он выбрался из своего убежища и стал щипать траву. Малыш был очень похож на мать: такая же мягкая шерсть, такая же острая мордочка и овальные ушки, короткие передние и длинные задние ноги. А хвост был большой и тяжелый, и оттого Джой мог стоять прямо, как настоящий мужчина.

— Как хорошо вы придумали,— с завистью сказал я,— носить своего сына в кармане. Сюда бы еще застежку-«молнию» и ходи себе за покупками!

— Наши детки рождаются очень маленькими,— не без гордости сказала мать,— с кончик вашего мизинца, и весят не больше тридцати граммов. Едва они появятся на свет, как тут же карабкаются вверх, в сумку. Посмотреть бы вам тогда на этих крошек! Без всякой помощи пробираются они сквозь пушистую шерсть, двигая лапками, словно пловцы. В сумке им уютно, и она служит им и детской, и столовой. Когда малышам грозит опасность, они тоже спешат назад к маме в сумку.

Не успела она это сказать, как я услышал шум крыльев. В ту же секунду я увидел орла, готового схватить Джоя. Огромными прыжками мать бросилась к нему на помощь. Опершись на сильный хвост, кенгуру задней ногой так сильно отшвырнула орла, что от него только перья полетели, и он поспешил убраться восвояси.

— Скачи-ка лучше домой, сынок,— сказала тетушка Кенга, потрепав малыша за ухо,— я же говорила тебе, что нельзя уходить далеко.

Джой послушно забрался в сумку у мамы на животе.

— Наша жизнь полна неприятностей,— с грустью сказала моя собеседница,— того и жди, что кто-то нападет на тебя: то орлы, то лисы, то собаки динго. О людях уж и говорить не приходится. Аборигены (Аборигены — коренные жители Австралии, населявшие эту землю еще до появления белых поселенцев из Европы) убивают нас копьями и ловят сетями. Белые охотятся за нами с ружьями и собаками. И хотя мы скачем быстро, как собаки, устаем мы все же быстрее их.

— Почему же люди гоняются за вами? — спросил я.

— Им нужен наш мех. И еще они любят суп из хвоста кенгуру.— Тетушка Кенга печально вздохнула.— А иногда оттого, что мы перепрыгиваем через изгороди, забираемся на поля к фермерам и поедаем все их посевы. Хотите, я расскажу вам смешную историю?

Я с готовностью кивнул.

— Однажды фермер из Нового. Южного Уэлса поймал у себя в огороде кенгуру и решил подшутить над ней. Он снял с себя старый жилет, надел на кенгуру и отпустил ее. Фермер очень смеялся. Но недолго... Он вспомнил, что в кармане жилета лежало пять фунтов стерлингов.

— Поделом ему,— сказал я.— Зачем над вами издеваться, вы такие безобидные!

— Все это правда. Обычно мы сами убегаем от врага. Когда мать-кенгуру видит, что ее могут схватить, она выбрасывает своего детеныша из сумки, надеясь, что ему удастся скрыться незамеченным. Но иногда враг все-таки догоняет нас, и мы пускаем в ход наше самое страшное оружие — задние ноги. Одним ударом мы можем распороть брюхо собаке.

Посмотрев на ее мощные задние ноги с острыми, как ножи, когтями, я понял, что это действительно грозное оружие, и поспешил переменить тему разговора.

— Наверное, на всех спортивных состязаниях среди животных кенгуру берут призы по прыжкам?

— Да, у нас большая практика,— сказала тетушка Кенга.— Одни прыгают лучше, другие хуже. Обычно мы прыгаем в длину на один-два метра, но когда спешим, то на шесть — восемь метров. Я даже видела, как кенгуру прыгали на двенадцать метров в длину и на три — в высоту. Кенгуру, которые лазают по деревьям, спрыгивали с пятнадцатиметровой высоты. Не смотрите, что мы ходим на двух ногах, бежим мы со скоростью тридцать миль в час.

— Я видел фотографии кенгуру-боксеров,— сказал я.— Вы и в самом деле боксируете без дрессировки?

— Еще бы! Понаблюдайте украдкой за играющими кенгуру, и вы увидите самый настоящий бокс. Это для нас большое развлечение.

— Кто же чемпион Австралии? — спросил я.

— Мы не устраиваем чемпионатов, потому что каждое небольшое племя кенгуру живет отдельно от другого, у него свои пастбища и свои тропинки, мы даже никогда не ходим друг к другу в гости. Нам просто нравится играть в бокс.

— Кстати, чуть не забыл. Последний вопрос. Почему вы прыгаете, а не бегаете, как все другие животные?

- Я слышала от старых соплеменников, что наши предки очень быстро передвигались через заросли травы и буреломы в поисках пищи. Во время охоты они перепрыгивали через разные преграды. Поэтому матушка-Природа и наделила наши задние ноги такими сильными прыгательными мускулами. А хвост у нас большой и плоский для того, чтобы мы могли опереться на него и выпрямиться во весь рост — так легче заметить врага. Вот и скажите вашим читателям, что если б мы не умели так хорошо прыгать, нас давно бы уж не было на свете!

Вдруг где-то совсем рядом залаяла собака. Тетушка Кенга тревожно оглянулась.

— Ну, нам пора,— сказала она.— Держись, Джой!

Перепрыгнув через холм, кенгуру исчезла.

Брать интервью у летучих мышей чрезвычайно неудобно. Только попробуйте писать, свесившись вниз головой!

— Скажите мне, тетушка Летучая Мышь, разве у вас не кружится голова, как у меня? — спросил я, крепко держась ногами за ветку и зажав в руках карандаш и блокнот.

Летучая Мышь улыбнулась и сказала с гордостью:

— Это дело привычки. Наши предки уже несколько тысяч лет назад умели висеть вверх ногами. Природа так устроила нас, что кровь не приливает к голове. Мы даже спим вниз головой, зацепившись когтями задних лапок за ветки или уступы в пещерах. А когти у нас похожи на крючки, с такими когтями даже взбираться по стене легко.

Тут в разговор вмешался дядюшка Летучая Мышь. Повернув ко мне лисью мордочку и вежливо попискивая, он сказал:

— Наши предки научились летать раньше, чем люди стали ходить; мы летаем очень хорошо.

— Неужели словно птицы? А как вы обходитесь без перьев? — спросил я.

— Крылья у нас покрыты кожей вместо перьев, и мы летаем быстрей и лучше многих птиц.

Он показал мне свои крылья. Они напоминали промасленный шелк на моделях самолетов и были больше метра длиной.

— В жару они нам служат вместо веера,— добавил дядюшка Летучая Мышь.

Вдруг совсем рядом я услышал тихий писк. Тетушка Летучая Мышь с любовью заглянула под крыло: там уютно устроился ее маленький детеныш.

— Мы не оставляем наших детей в гнезде, как птицы, когда улетаем за едой,— сказала она.— Мы берем их с собой.

Тетушка Летучая Мышь заметила, что я удивлен, если только вообще возможно удивляться, когда висишь вниз головой. Чтобы показать мне, как это происходит, она взлетела вместе с малышом, который крепко держался за нее.

Увидав стремительно промелькнувшее насекомое, тетушка быстро схватила его, несмотря на крошечного пассажира, раскачивающегося из стороны в сторону под крылом. Дядюшка Летучая Мышь наблюдал за ней.

— Совсем неплохо! Она делает добрых сорок миль в час, если я что-нибудь смыслю в этом. Похоже, она схватила муху.

— Извините,— сказал я.— У меня свалились очки, и я ничего не вижу. Теперь я слеп, как летучая мышь.

Дядюшка Летучая Мышь рассердился.

— Узнаю людскую болтовню! Летучие мыши отлично видят, и притом без очков,— посмотрев на меня, добавил он с усмешкой.

— Неужели? — воскликнул я.— Тогда почему же Крылана из Квинсленда называют очковым?

— Чепуха и еще раз чепуха! Это имя он получил из-за желто-серых кругов вокруг глаз. Он лучше нас всех видит плоды сочного манго. Знаете, некоторые наши сородичи ведут себя хуже школьников, когда попадают во фруктовый сад. И все же большинство из нас ест только насекомых, и этим мы приносим большую пользу. А сколько развелось бы малярийных комаров, если б не мы!

— Минуточку, дайте записать! — взмолился я. Дядюшка Летучая Мышь заглянул мне через плечо. — Ну и медленно же вы пишете,— сказал он.

— Попробуйте писать быстрее, когда карандаш то и дело выскальзывает из рук,— ответил я.— Вам легко живется, ничего не надо писать.

— Это нам-то легко живется? — сказал, он печально.— Писать нам не надо, зато надо спасаться от врагов. Люди разжигают костры под нашими лагерями, и, когда, задохнувшись от дыма, мы падаем на землю, они поедают нас. За нами охотятся ковровые змеи и ящерицы. Крокодилы подкарауливают нас, когда мы спускаемся на водопой. Но, надо вам сказать, мы всегда заранее узнаём об опасности. Мы расставляем часовых, которые следят за врагом. А когда отправляемся на поиски пищи, посылаем впереди себя разведчиков, они находят безопасные места.

— Вы очень изобретательны,— сказал я с уважением.

— Это пустяки, молодой человек. Вот я помню, как люди недавно шумели по поводу изобретения радара. А у нас он есть давным-давно.

— Ну это уж слишком! — Я чуть не свалился с ветки, услыхав его слова.— Если вы думаете, что мне можно рассказывать небылицы, потому что я вишу вниз головой, то вы глубоко ошибаетесь.

Дядюшка Летучая Мышь только вздохнул.

— Попробую объяснить вам, раз вы так необразованны. У нас в ушах и в носу есть очень чувствительные нервы. Эти нервы соединены с волосками, а волоски служат нам как крошечные антенны. Когда мы летаем, наши крылья вызывают воздушные волны. Наталкиваясь на предметы впереди и вокруг нас, волны катятся назад. Их принимают наши антенны и сигналят нервам о том, что рядом препятствие, а нервы передают это сообщение в мозг. Так, по крайней мере, считают ваши ученые. Они залепляли воском глаза летучим мышам и пускали их летать. Ученые обнаружили, что летучие мыши не натыкались даже на специально протянутую проволоку, хотя и не видели ее.

— Извините, но я об этом никогда не слышал. Это действительно похоже на установку, принимающую бесшумное эхо,— согласился я.— Минуту назад вы говорили о ваших лагерях… Расскажите мне о них поподробнее.

— Это место, где летучие мыши спят. Мы спим днем, а летаем ночью. Некоторые спят в пещерах, другие на деревьях. Одни лагеря маленькие, другие побольше. Иногда собирается сразу несколько тысяч мышей. На свете живут миллионы летучих мышей. Есть маленькие, кожаны, а есть большие, весом в: один килограмм, вроде меня. Я из фруктоядных летучих мышей, иногда нас называют летучими лисами, хотя мы с ними вовсе не родственники.

— Вы самая крупная летучая мышь? — спросил я.

— Нет, куда там! Только не говорите об этом моей жене. На Яве есть летучая мышь — калонг, или летучая собака. У нее размах крыльев полтора метра. Наших родственников можно встретить в любом месте земли, даже за Полярным кругом. Мышей существует две тысячи видов...

— А правда ли,— прервал я моего собеседника,— что в Бразилии и Вест-Индии существуют летучие мыши-вампиры, которые убивают животных и людей? Там гибнут целые поселения.

Дядюшка Летучая Мышь нахмурился:

— Боюсь, что это правда. Хотя, знаете, за границей чего только не придумают. Все-таки о нас написано много глупостей. Некоторые говорят, будто мы водим дружбу с ведьмами. А вот китайцы считают нас счастливым предзнаменованием. И, пожалуй, это верно — ведь мы приносим гораздо больше пользы, чем вреда. Вот об этом непременно напишите, а сейчас вы должны меня извинить, я немножко вздремну. Сегодня я дежурю в ночную смену.

Повиснув на одной ноге, он начал медленно убаюкивать себя, покачиваясь из стороны сторону.

Тетушка Паучиха закинула ногу за ногу (выбрав для этого две из восьми) и приготовилась поболтать. Во время разговора она одним глазом смотрела на меня, а остальными семью наблюдала за своей паутиной.

— Прежде всего я расскажу вам нашу любимую легенду,— сказала тетушка Паучиха.— Давным-давно жила в Греции прелестная девушка. Ее звали Арахнэ. Она любила хвастать тем, что может прясть и ткать лучше самой богини Афины. Узнав об этом, Афина очень рассердилась. Переодевшись старухой, она пришла к девушке и попросила показать свое искусство. Убедившись, что Арахнэ действительно замечательная мастерица, Афина в наказание превратила девушку в паука и повелела ей прясть и ткать вечно.

— Какая грустная история,— произнес я.— А где вы берете пряжу для ваших паутин?

— Мы тянем шелковую ниточку из нашего тела. Тянем лапками, на которых есть крошечные гребешки. Еще можем распушить ими нить и свить из нее уютное гнездо, или кокон. Нити некоторых пауков настолько прочны, что местные жители плетут из них сети. Один француз попробовал делать перчатки и чулки из нашей пряжи, в надежде что мы заменим шелкового червя. Но мы очень сопротивлялись и вернулись к производству паутины.

— Как вы научились делать все эти сложные рисунки и петли на паутине? — спросил я.

— О, это не трудно! У нас ведь большой опыт, мы давно занимаемся своим ремеслом и за полчаса можем сплести довольно большую паутину. А до чего же интересная у нас пряжа! Бывают паутины, похожие на колеса, другие — на воронку для керосина, а есть такие ровные, гладкие — простыня, да и только! Некоторые паутины имеют или углубление в виде миски, или купол, чтобы ловить падающих насекомых.

— А как у вас получается ровная паутина?

— Я пользуюсь лапкой вместо метра. Моя паутина похожа на колесо. Сначала я отматываю коротенькую нить. Один кончик приклею и жду, пока ветер отнесет другой конец на соседнюю ветку, а там он сам запутается. Затем я укрепляю мост, натягивая еще несколько рядов нитей. Потом добавляю нить в центр, опускаю ее и закрепляю. Это первые спицы колеса. После этого я делаю кольца, которые соединяют спицы. Ближе к центру я кладу клейкие кольца, к которым прилипают насекомые.

— А закончив работу, вы ждете, когда муха зайдет к вам в гости?

— Почему только муха, господин журналист? Я ловлю всяких насекомых. А бывает такая прочная паутина, что выдерживает птицу и летучую мышь. Когда жертва попалась, мы кусаем ее ядовитым зубом. Хотя у пауков бывает от двух до восьми глаз, видим мы плохо. Сидим в уголке и ждем, пока паутина дрогнет от прикосновения насекомого. Ленивые пауки отдыхают на своем ложе, придерживая нить одной лапкой, которая связана с центром паутины. Они прекрасно чувствуют, когда пришел посетитель. А другие ждут в углу, сильно натянув паутину. Как только они отпускают ее, паутина стремительно вырывается вперед и накрывает насекомое, как сачком.

— А что бывает, когда попадается свирепое насекомое?

— Мы опутываем его лапы нитями или толстым канатом, приготовленным заранее. Некоторые пауки держат наготове сеть, которую тут же набрасывают на добычу. А если гость оказался слишком велик и с ним трудно справиться, мы отпускаем его.

— Все пауки ловят добычу одинаково?

— Нет, некоторые пауки совсем не плетут паутины. В мире есть тысячи различных видов пауков, они населяют землю от холодной Арктики до вершин горы Эверест. Живут на свете громадные пауки, они даже нападают на человека. А еще встречаются пауки-прыгуны, девиз которых «безопасность прежде всего». На случай опасности природа наделила их спасательным канатом. Встречаются и сильные пауки-птицееды, они охотятся на цыплят и утаскивают их в свои дома-туннели. Некоторые пауки охотятся на рыб, другие живут в водолазных колоколах подводой, а третьи ловят мотыльков тонкой паутиной-леской.

— Надеюсь, вы не рассказываете мне еще одну легенду, тетушка Паучиха? — заметил я.

— Нет, нет, все это так на самом деле. Паукам под силу удивительные вещи. Пауки-рыболовы прицепляются задними ногами к скале или берегу реки и выжидают. Заметив небольшую рыбку, они бросаются ей на спину и кусают. Рыбка быстро слабеет, и паук вытаскивает добычу на берег.

— А теперь расскажите мне о пауках, которые ловят леской,— попросил я.

— После захода солнца эти пауки плетут короткую нить-леску, покрывают ее клейкой жидкостью для приманки и держат одной лапкой. Увидев мотылька, маленький «рыболов» начинает раскачивать леску, чтобы мотылек заметил ее. Как только мотылек коснется приманки — ему пришел конец! Он уже крепко связан и закутан в шелк паутины. Паук оставляет мотылька в таком состоянии, пока не захочет его съесть.

— И зовет детей полюбоваться своим искусством?

— Дети слишком заняты, им не до этого. Их сотни, даже тысячи в одной семье. Мать делает люльку из самых мягких нитей, откладывает туда яйца и покрывает паутиной. Паучихи заботятся о коконах и очень берегут их. Некоторые детки, выйдя из кокона, сразу же удирают из дома и, вскарабкавшись высоко-высоко на дерево, выпускают много длинных паутинок. Попутный ветер поднимает их за паутинки и, как на парашюте, относит маленьких летунов прочь от места, где они родились, иногда даже на далекие острова. Сотни других паучков остаются при матери и разъезжают у нее на спине в течение долгих недель.

— Бедненькие старые мамы! Почему бы отцам не помочь им?

— Пауки-отцы очень ленивы и ни на что не пригодны, они даже не умеют плести самую простую паутину.

Обычно они не живут с семьями. Паучьим миром руководят матери.

Иногда пауки-отцы строят свои дома рядом с нашими и целый день стучат в стенку нашего дома — дают знать, что они недалеко. Иной раз заглядывают к нам в гости и приносят в подарок насекомых. Но только мы захотим поблагодарить их, они тут же убегают и часами болтаются на своих спасательных канатах. Очень трусливые мужчины. Правда, они не зря нас боятся, мы частенько поедаем своих мужей.

— Как хорошо, что я не ваш муж,— обрадовался я.

— Не беспокойтесь. Обычно вы первые убиваете нас, потому что думаете, что все пауки плохие. Не трогаете лишь американских пауков с красной спинкой и некоторых пауков-птицеедов.

Тетушка Паучиха встала, давая понять, что наша беседа окончена.

— Извините, в следующий раз я вам расскажу еще что-нибудь о моих родственниках, а сейчас я очень устала. С минуты на минуту должен прийти мой супруг Чарли, а я так голодна...

Уходя, я увидел маленького испуганного паука, нервно бегающего возле дома тетушки Паучихи.

— Добрый вечер! — приветливо сказал я ему.

— Добрый? Только не для меня,— ответил он печально. И, помолчав, добавил: — Меня зовут Чарли.

Я стоял на берегу с карандашом и блокнотом в руке, собираясь взять интервью у храброго маленького существа, проплывшего сотни миль.

Наконец это существо выбралось на берег. На нем была ослепительно белая манишка и черный фрак из тончайших перышек. Фрак, казалось, был ему очень велик, и фалды волочились прямо по земле. В таком костюме он напоминал официанта.

— Господин Пингвин, если не ошибаюсь? — сказал я.

Я представился и попросил рассказать о себе.

Он вежливо наклонил голову и протянул мне плавник.

— Я думаю, вам интересно будет повидать сначала нашу пингвинью колонию,— предложил он и тут же, стоя, заснул.

Я деликатно кашлянул, чтобы разбудить его.

— Прошу прощения, уважаемый сэр,— сказал он зевая.— У меня такая привычка. Пойдемте скорей, пока я опять не заснул.

Он заковылял рядом со мной, нагнув голову и растопырив плавники. Его короткие ножки делали маленькие шаги — по двенадцать сантиметров. Он без устали вертел головой из стороны в сторону, поглядывая на меня то одним, то другим глазом в белой оправе.

Вскоре послышался странный гомон, и, когда мы завернули за угол, я увидел тысячи пингвинов. Одни из них кричали, сплетничали, другие ссорились, третьи вили гнезда, четвертые ловили рыбу, то и дело кто-нибудь нырял, здесь и там возникали драки, остальные мирно играли.

— Это наша пингвинья колония,— с гордостью сказал господин Пингвин.

Я устроился поудобнее, чтобы наблюдать за ними, но тут же почувствовал сильный удар в бок. Оглянувшись в испуге, я увидел маму Пингвиниху.

— Кому полагается высиживать пингвинят, вам или мне? — гневно спросила она.

Я совсем не заметил, что уселся рядом с ее яйцами и чуть не раздавил их.

— Хватит с меня того, что я защищаю своих будущих малышей от чаек, которые налетают на гнезда и уносят яйца в клювах.

— Но, мама,— сказал господин Пингвин,— вспомни об императорских пингвинах из Антарктиды: они должны защищаться еще и от морских львов. К тому же у них бывает только по одному яйцу. А штормы, а снежные бури! Сколько яиц гибнет у них в это время!

— Это ужасно,— содрогаясь, сказала мать Пингвиниха.— Говорят, императоры самые высокие и красивые пингвины. На голове у них красивый желтый хохолок. Просто черный и белый цвет, как у нас, приедается.

В этот момент какой-то пингвин-незнакомец выдернул прутик из ее гнезда и кинулся наутек.

У господина Пингвина от ярости поднялись дыбом перья, и с пронзительным криком «Держи вора!» он бросился в погоню. Воришка пытался укрыться в толпе пингвинов, но не тут-то было. Честные пингвины стали клевать и бить его. Воришка понял, что попался с поличным. Нагнув голову, он принимал побои как должное.

— Глаз да глаз за ними. Обязательно что-нибудь стянут,— сердито проворчал господин Пингвин, возвращаясь с другим прутиком, который он, в свою очередь, выхватил из соседнего гнезда.

Он очень спешил и, не заметив проходящего мимо соседа, с размаху налетел на него. Сосед не успел вовремя посторониться: он был так набит рыбой, что ему пришлось запрокинуть голову, чтобы не выронить ни одной. От столкновения он упал, и вся рыба высыпалась из него.

— Проклятье! — сказал он.— Третий раз за сегодня так не везет,— и, ворча себе что-то под нос, вновь отправился на ловлю.

— Трудно достается рыбка! Надо сказать его детям, чтобы они подобрали и съели ее,— посоветовал я.

— Что вы! Дети и не посмотрят на рыбу,— объяснил мне Пингвин.— Родители съедают ее на море, а по дороге домой их желудок приготавливает из нее рыбий жир. Детки засовывают свои клювики в клювы родителей и пьют его.

— Бедняга совсем выбьется из сил. Я отдал своих детей в ясли,— сказал я.

— Мы тоже отдаем их в ясли, когда они становятся старше. Пока они маленькие, один из родителей занимается рыбной ловлей, а другой стережет гнездо. Но скоро этой рыбы уже недостаточно, тогда молодежь отдают на попечение старым пингвинам, а родители уходят на ловлю рыбы в море. За двенадцать дней жизни маленькие пингвины становятся в четырнадцать раз тяжелее. Полюбуйтесь на них! — сказал он.

Вокруг нас копошилось множество пингвинят, пушистеньких созданий, похожих на мишку-коала. Они были так толсты, что животы их просто волочились по земле. Но пингвинята не переставая требовали еще пищи.

Вдруг позади себя я услышал возню. Это дрались и кричали какие-то пингвины. Они топтали яйца и разоряли гнезда.

— Опять гангстеры! — гневно воскликнул Пингвин.

— Гангстеры? Разве у вас тоже попадаются хулиганы? — спросил я удивленно.

— Как ни печально, но есть целые шайки пингвинов, которые любят драться, разорять гнезда, бить яйца. Они даже пытаются красть жен, потому что всегда опаздывают выбрать себе невесту. Понимаете, когда после долгого плавания мы возвращаемся домой, каждый из нас выбирает себе жену. Мы кладем веточку или камушек к ногам пингвинихи, и, если она принимает подарок, мы начинаем вместе строить гнездо.

— Интересно знать, у всех ли пингвинов одинаковые гнезда? — спросил я.

— Смотря по тому, где они живут — в Южной Америке, в Южной Африке, Австралии, Новой Зеландии, в Антарктиде или на прибрежных островах. Австралийский малый пингвин и африканский очковый роют уютные норы, устилая их ветками и морскими водорослями. В Антарктиде пингвины делают гнезда на ледяных торосах или складывают их из камней одного размера.

— А если идет снег? — спросил я.

— Они преспокойно сидят в своих гнездах. Если их замело снегом, то от теплого дыхания в сугробе получается дырка, и оттуда иногда торчат только кончики пингвиньих клювов. Обычные пингвины ростом невелики, около шестидесяти сантиметров, а вот императоры — народ рослый, почти метр высотой. А до чего ж они любят развлекаться! Вскарабкаются на ледяную вершину и, управляя ластами, катятся вниз на животе, как на салазках. Или взгромоздятся на маленькую льдину, плывущую по течению, и криком приветствуют оставшихся на скалах. Потом плывут назад и снова лезут на какую-нибудь льдину.

Когда я попросил господина Пингвина показать, как он плавает, он разволновался, выпрямился во весь рост, поднял голову и закричал гортанным голосом. Мы подошли к пловцам.

Пингвины старались столкнуть друг друга с утеса, и, когда кто-либо падал, все остальные смотрели через край, а потом бросались следом. Они пробкой выскакивав ли из воды и пулей вылетали на берег. В воде они носились стремительно, как торпедные катера, и молниеносно разворачивались. Матери учили детей быстро погружаться в воду, подобно подводной лодке. Для этого следовало наполнить водой маленькие балластные цистерны.

Бабушки сплетничали на берегу и наблюдали за вереницей пингвинов, которые строем, как солдаты, шагали к морю. Пингвины целый месяц высиживают яйца, а потом грязные, усталые ныряют в море. Накупаются и вылезают до того чистенькие — не узнать! Все, казалось, были довольны и радовались жизни, кроме двух одиноких пингвинов.

— Мы начали линять, и поэтому не можем ни плавать, ни нырять, ни даже есть,— плакали они в один голос.

— У меня нет рубашки...— жалобно пищал один.

— А я совсем раздет...— плакал другой.

— Что ж вам теперь делать? — сочувственно осведомился я.

— Стоять и ждать,— ответили они.— Во время линьки наши перья, как пробковые пояса, держат нас на поверхности и не дают погрузиться в воду. Поэтому, перед тем как начать линять, мы очень много едим. А потом мы не едим и становимся все тоньше и тоньше. Когда наши новые костюмы будут готовы, мы снова сможем нырять. Только для этого мы должны заглотать камушки, они будут служить нам балластом.

В этот момент у меня сдуло ветром шляпу с головы.

— Бегите скорее домой! — закричали они.— И поешьте как следует рыбы. Вы начинаете линять!

Чтобы не обидеть их, я попрощался с пингвинами и поспешил прочь.

Я шел по темным зарослям джунглей. Тропинки уже не было видно, и я шел наугад. Вдруг вдали зажегся огонек. Потух. Зажегся вновь. Потух. Я вспомнил азбуку Морзе, которую учил еще в школе. Три точки, три тире и еще три точки обозначают 503. Сигнал бедствия. Я хотел броситься на помощь, как вдруг в разных местах вспыхнуло еще несколько огоньков. Мерцающие фонарики. «Да это светлячки»,— сообразил я.

Там и сям вспыхивали их огоньки, и, когда они зажигались в гуще ветвей, лес превращался в сказочную страну со множеством новогодних елок.

Один Светлячок, излучавший голубовато-белый свет, уселся мне на руку.

— Я принял огонек вашей сигареты за моего приятеля-светлячка! — воскликнул он.

— Не улетай! — взмолился я.— Расскажи мне о себе и об этих загадочных маленьких фонариках.

Он вежливо согласился и даже светил мне, пока я записывал в блокнот наш разговор.

— Кто научил вас азбуке Морзе? — спросил я.

— Я никогда не слышал ни о какой азбуке Морзе,— ответил Светлячок,— у каждого светлячка своя собственная азбука. Она построена на количестве вспышек, на промежутках между вспышками, на длине вспышек с учетом высоты, на которой сидят светлячки, когда зажигают свои огоньки. Некоторые включают свет, когда летят вверх, и гасят при снижении. Это очень похоже на искры от костра. Другие роятся около деревьев. Собравшись возле дерева, светлячки разом зажигают огоньки. А другая компания им отвечает. Иной раз от множества огоньков кажется, что деревья объяты пламенем.

Я был благодарен своему собеседнику за то, что он мне светил.

— Где спрятан ваш фонарик и как он устроен? — полюбопытствовал я.

— Фонарик находится у нас внутри, и свет его проникает сквозь прозрачные части нашего тела и тонкую кожу. У некоторых светлячков огоньки круглые, как фары машин, у других — словно неоновые трубки реклам. У нас даже есть малюсенькие отражатели, они усиливают свет. Люди изучали нас, хотели разгадать наш секрет, чтобы использовать его для себя. Они узнали, что у нас есть тайнички, где мы храним особые химические вещества, растворяющиеся в воздухе. Но когда ученые затеяли повторить то же самое, у них ничего не вышло. Правда, они создали неоновый свет — он очень похож на наш.

— А почему у некоторых светлячков тусклый красный свет, как кончик зажженной сигареты? — спросил я.

— Это получается, когда их крошечные электростанции только начинают работать. Между прочим, хотя нас называют иногда огненными мухами, мы вовсе не мухи, а жуки. Днем нас трудно отличить от самых обыкновенных жуков.

— А ночью вы так хороши, что глаз от вас не оторвешь! — заметил я.

— Спасибо,— сказал Светлячок.— Не вы один так думаете. Девушки часто прикрепляют нас к волосам, а в некоторых районах Мексики светлячков ловят, сажают в маленькие клеточки и держат дома в виде украшения. Если кормить светлячков сахарным тростником, они светятся еще ярче и даже танцуют.

— Так вы живете не только в джунглях? — спросил я.

— Нет, нет! Нас можно найти в разных частях света, но больше всего мы любим теплые и влажные места. Мы светим только после захода солнца и в туманные дни. Полетав несколько часов, мы отдыхаем на кустах или деревьях.

— Интересно, есть ли на свете другие жуки, которые так же очаровательно светятся, как вы? — спросил я.

— Многие жуки имеют похожие приспособления, но почему-то не светятся. А вот в тропиках Америки кое-где водятся светлячки еще красивее нас. У них на груди есть две большие лампы, озаряющие все вокруг зеленым светом. Они делают его то ярче, то слабее. А около хвоста зажигают светло-зеленые или светло-желтые огоньки. Они вспыхивают при взлете и посадке.

— Жаль, у них нет еще и красного света, а то получился бы настоящий светофор,— заметил я.

— В Бразилии есть жуки, которые излучают красный и зеленый свет, их называют жуками-светофорами. Самка этих жуков не летает и похожа на большую белую гусеницу. По бокам ее тела вытянулись в ряд веселые зеленые огоньки, а на голове яркий красный фонарик. Захочет гусеница — все потушит и сидит в темноте, а бывает, один зажжет — повеселее станет, но остальные так и не включит.

— Наверное, чтобы не платить слишком много за свет? — предположил я.— А что, природа наделила способностью излучать свет только вас, летающих жуков?

— О нет,— сказал Светлячок,— есть червяки-светлячки, они светятся постоянно и могут даже выбрасывать холодное жидкое пламя.

— Хорошо бы насаживать таких червей на крючок, тогда от рыбок, наверно, не было б отбоя,— предположил я.

— Боюсь, вы опоздали с этой идеей,— сказал Светлячок.— В темных глубинах моря живет рыба малый удильщик, у нее на «удочке» есть фонарик. Когда она зажигает его, мелкая рыбешка мчится к нему, как мотылек на лампочку, и попадает прямо в открытый рот удильщика.

— Ох и завидуют же удильщику остальные рыбы! — сказал я.

— Такая лампочка не только у него есть. Глубоко под водой, куда не проникает солнечный свет, можно увидеть несметное число разноцветных веселых огоньков. У некоторых рыб само туловище излучает зеленый свет. У других, когда они открывают рот, кажется, что внутри ярко полыхает пламя. Третьи носят на голове ослепительные прожекторы. Гигантский кальмар похож на веселое карнавальное колесо, когда он размахивает всеми своими девятью руками. Каждая из них длиной в шесть метров и светится словно сигнальная ракета.

Некоторые рыбы выглядят как праздничные лодки во время карнавала: так много на них пестрых фонариков. Кальмары и креветки украшают карнавал фейерверком, выпуская светящиеся облака, а когда на них нападает враг, они выбрасывают огненное пламя, словно оловянные солдатики, стреляющие из игрушечного огнемета.

С минуту я стоял, пораженный рассказом Светлячка, и думал о чудесах природы и о том, как много еще нужно нам узнать. Потом я заметил, что яркая лампочка Светлячка стала тускнеть.

— Мне пора лететь, я очень устал,— сказал он.— Я попрошу других светлячков вывести вас из джунглей.

Крошечные танцующие фонарики, друзья моего знакомого Светлячка, помогли мне выбраться из темной чащи.

Здесь было настоящее змеиное царство. Из болота торчали камни и бревна, на которых змеи принимали солнечные ванны. Я давно хотел поговорить с кем-нибудь из змеиной породы, и всегда страх мешал мне. Но тут я решился. Я надел на голову тюрбан, сел, как индийский заклинатель змей, и принялся играть на флейте. Наконец ко мне подползла большая Змея и, мерно покачивая головой, следила за движениями моей флейты. Я обрадовался и начал играть громче.

— Напрасно стараетесь, сэр,— прошипела она.— Разве вы не знаете, что змеи ничего не слышат? Я понимаю вас только по губам.

— Вы хотите сказать, что заклинатели змей вот уже сотни лет дуют в свои дудки напрасно?

— То-то и оно, сэр. Самое смешное, что у нас не только нет слуха, а даже нет ушей. Мы следим за вашими руками и в такт им покачиваем головой.

Вздохнув, я положил флейту, а Змея продолжала нашептывать свою историю:

— Говорят, что мы можем гипнотизировать свою жертву. Это неверно. Так же неверно и то, что мы жалим языком.

Она стремительно высунула свой раздвоенный язык и легонько дотронулась до меня.

— Видите, им нельзя ужалить.

— Да, но когда вы жалите, остаются две точки,— возразил я.

— Если вы когда-нибудь увидите такие точки на себе, бегите к доктору, сэр. Это следы зубов ядовитых змей. У них зубы расположены спереди. В момент укуса яд из желобка в зубе попадает в кровь жертвы.

— А потом что происходит? Расскажите, только, прошу вас, без примеров,— попросил я испуганно.

— Ну, это смотря какая змея укусит,— захихикала она.— Яд одних отравляет кровь, яд других парализует нервную систему, и вам становится трудно дышать, двигаться. Но не все змеи кусаются. Африканские кобры с расстояния в пять метров выпускают сильную струю яда прямо в глаза добычи. Ловко, не правда ли? А питоны и удавы обвиваются вокруг своей жертвы и душат ее.

— Из ручного питона может получиться отличная соковыжималка,— заметил я.— Что еще могут делать ваши друзья-змеи?

— Поедать крыс и мышей,— гордо ответила моя собеседница.— Десятиметровый питон поглощает их сотнями, и некоторые фермеры специально держат таких питонов вместо мышеловок.

— Этакие ручные змейки в десять метров длиной! Интересно, сколько же у питона может быть детей?

— Чем крупнее змея, тем больше яиц кладет она. Иногда до сотни.

— Сотня! Так, значит, если змеи вырастают до десяти метров длиной, то сто змей вытянутся на тысячи метров, или целый километр змей. Ну, это слишком!

— А вы здорово считаете,— сказала Змея.— Как счетная машина. Хотите узнать еще кое-что о питонах?

— С большим удовольствием,— ответил я, подробно записывая все, что мне говорила словоохотливая собеседница.

— Питоны могут заглатывать оленей, маленьких кенгуру, даже кабанов. А широко разевать пасть им помогают эластичные мускулы. После сытного обеда они сладко зевают, и их челюсти становятся на место. Одно плохо: иногда две змеи начинают заглатывать какое-нибудь животное с противоположных сторон, а зубы у них так устроены, что выплюнуть добычу обратно они не могут. Когда они доходят до середины, одна змея заглатывает другую. Я знаю много таких случаев.

Она замолчала, а я с недоверием посмотрел на нее, но она даже глазом не моргнула. Правда, у змей нет век.

— А как же змеи передвигаются без ног? — спросил я, решив переменить тему разговора.

— У змеи каждое ребро соединено мышцей с пластинкой. Змея приводит в движение несколько ребер одновременно. Они двигаются вперед, а затем назад, словно весла на лодке, и пластинки, которые с ними связаны, упираются в землю. Вот так змея и ползет. Будут еще вопросы?

— Ну ладно, всезнайка. Некоторые утверждают, что змея — это хвост с головой на конце. Где же, по-твоему, у змеи начинается хвост?

— Сначала идет голова, потом сердце, легкие и желудок. Хвост начинается за желудком.

— Говоря о хвостах: почему хвост гремучей змеи гремит?

— Люди думают, что она гремит хвостом, перед тем как хочет ужалить. Это неверно. Просто чешуя на конце хвоста гремучих змей высокая и гремит, когда змея ползет.

— Какие вы, змеи, однообразные,— поддел я ее.— Ползаете, кусаетесь, шипите и гремите хвостами!

— Ну и невежда вы. Ничего вы не знаете о змеях! — возмутилась Змея.— Так слушайте. Американский бычий уж может издавать шум, напоминающий отдаленный раскат грома, а голос большеглазого полоза похож на звук камертона. Некоторые змеи умеют перелетать по воздуху. Африканские змеи, пожиратели яиц, имеют особые приспособления, которыми аккуратно разрезают яйца птиц на две части. У африканских гадюк на голове рог, у бородавчатых змей туловище похоже на хобот слона. Некоторые змеи постоянно живут в море.

— Сколько на свете змей! — воскликнул я.— А еще есть какие-нибудь?

— Много,— прошипела она,— больше двух тысяч разновидностей. Гадюки-дутыши надуваются как шар и шипят как газированная вода. А слышали вы о гадюке Рассела? Она опасней кобры. Еще есть змея, которую называют «свиное рыло», нос у нее похож на лопату.

— Скажите, пожалуйста, а простые змеи существуют? — спросил я с надеждой.

— А разве я не обычная змея? — удивилась она.— Я плаваю как рыба, меняю кожу, не чувствую боли, не ощущаю вкуса и могу прожить без еды даже несколько лет.

— Ну и последний вопрос,— сказал я.— Есть какая-нибудь польза от змей?

— Еще бы! Мы уничтожаем вредителей, разве это плохо? Известно, что туземцы лечат раны змеиным салом. Из яда некоторых змей делают лекарства. Из нашей кожи изготовляют сумки и туфли. Китайцы настаивают рисовую водку на яде гремучих змей. Говорят, что это вкусно и полезно.

— Спасибо, госпожа Змея, я, пожалуй, пойду,— сказал я, поднимая флейту,— у меня потемнело в глазах от всех этих разговоров о змеях. Боюсь, я тоже начну шипеть как змея.

Осьминог устроился возле меня на камне и внимательно наблюдал, как я достаю карандаш и листаю странички блокнота. Он смотрел с завистью и вздыхал.

— Эх, — сказал он,— мне бы ваши десять пальцев. За два ваших больших пальца я отдал бы свою правую руку.

— Подождите, подождите,— засмеялся я,— ведь у вас же кругом руки. Целых восемь штук. Откуда вы знаете, какая из них правая? И потом, зачем вам нужны большие пальцы?

Осьминог попытался хитро подмигнуть, но ему это не очень удалось — ведь у осьминогов нет век. От напряжения он стал еще безобразнее.

— Вы правы, сейчас немножко поздно думать об этом,— сказал он печально,— но несколько миллионов лет назад они были бы очень кстати.

— Несколько миллионов лет назад? — удивленно спросил я.

Осьминог ухмыльнулся.

— Да, всего лишь пятьсот миллионов лег назад, хотя, может быть, я и ошибаюсь на день или два. У вас есть время меня послушать?

Я кивнул, открыл блокнот и приготовился записывать интересный рассказ.

— Ну так вот. Когда мир был еще совсем молод, многие живые существа вышли из моря и поселились на суше. Если б мы в то время оставили море, да к тому же будь у нас большие пальцы на руках, то с нашим умом мы сумели бы править миром. Тогда животные и люди выглядели б совсем по-другому! Представляете себе человека, у которого восемь рук?

— За обеденным столом это бы пригодилось,— засмеялся я.— Ну, а из-за пальцев не огорчайтесь. Зато у вас есть то, чего нет у нас: чудесные присоски на руках.

Осьминог вытянул длинную руку (возможно, это была как раз правая рука) и показал ее мне: на ней в два ряда было расположено около сотни плоских дисков с зазубринами по краям. Осьминог осторожно положил свою руку на мою, и я почувствовал, как присоски, словно липкие пальцы, потащили мою руку к себе. Я попытался освободиться.

Осьминог злорадно усмехнулся.

— Напрасно стараетесь. От меня отделаться нелегко: только если сумеете резко оттолкнуть мою руку. Проще уж отрубить ее.

Он отнял руку, и я облегченно вздохнул.

— Эти присоски — ваше новое изобретение? — спросил я.

— Да как вам сказать,— скромно заметил Осьминог.— Мы ими пользуемся, пожалуй, несколько миллионов лет. А вот ваши два новых изобретения позаимствованы у нас. Это дымовая завеса и реактивный двигатель. Посмотрите!

С этими словами он соскользнул со скалы в море. Вернее, не соскользнул, а прямо-таки стек с нее: ведь у осьминогов нет костей. Для него не составляет труда сделаться тонким, как лист бумаги, и пролезть в любую узкую щель в скале.

Осьминог опустился в прозрачную воду и тут же исчез в плотном облаке коричневато-черной жидкости, которую он выпустил из своего нижнего кармана. Эта жидкость, подобно дыму, расплылась вокруг.

— А теперь я покажу вам свой реактивный двигатель,— сказал он, появившись из-за дымовой завесы.

Осьминог всосал в себя воду, а потом с силой вытолкнул ее.

Я тут же вспомнил, как набирают и выпускают чернила из самопишущей ручки. Он промчался мимо меня, словно снаряд, выпущенный из пушки; его длинные руки были прижаты к телу, и он пользовался ими, словно рулями.

Внезапно Осьминог увидел краба и, выбросив одну из своих длинных рук, быстро схватил его. Он кинул краба в рот, похожий на клюв попугая, и я заметил шершавый, как напильник, язык.

— Смотрите, еще один! — крикнул я.

Осьминог схватил и второго краба, но есть его не стал. Он облил его какой-то жидкостью, и краб замер. Мой знакомец положил краба у входа в свое логово про запас. Там уже громоздилась целая груда пустых ракушек от устриц и мидий и легкие панцири крабов. В одной из раковин еще сидела живая устрица, и хитрый старый осьминог засунул между створками раковины камень, чтобы раковина не закрылась.

Напоследок осьминог показал мне, как он умеет менять свой цвет не хуже знаменитых хамелеонов.

Обычно осьминоги серого или желтоватого цвета, но когда они возбуждены, они переливаются всеми цветами радуги.

Осьминог легко взобрался по скользкой скале, пользуясь своими присосками и щупальцами, и пристроился около меня.

— Вы, наверно, слыхали,— сказал он,— что про нас говорят, будто мы похожи на огромных морских пауков. А все из-за наших выпученных глаз и длинных извивающихся рук, или, как их называют еще, ног. Ученые сами точно не знают, как определить наши конечности — руки это или ноги. Скажите честно: мы вам кажемся странными и страшными, да? А знаете ли вы, что мы застенчивы и боязливы, людей не едим и если видим опасность, то предпочитаем уйти от нее?

— Но я слышал, что осьминоги нападают на водолазов и искателей жемчуга,— сказал я.

— Это делают только матери-осьминоги. Даже мы, отцы, боимся подплывать к ним, когда они стерегут свои яйца. Они кладут пятьдесят тысяч яиц размером с пшеничное зерно каждое. Яйца похожи на виноградные гроздья. Мать держит их в руках и время от времени обдает сильной струей воды, ополаскивая от всякой грязи. Когда дети только-только появляются на свет, руки у них словно небольшие пупырышки. Но уже очень скоро они, как и родители, учатся выпускать дымовую завесу.

— Похоже, что дымовая завеса осьминогам необходима,— сказал я.

— Еще бы. Днем мы прячемся за ней, а ночью, когда пускаемся в путешествие, она помогает нам находить друг друга, потому что эта чернильная жидкость обладает сильным запахом. Настоящая газовая дымовая завеса.

— Подумать только! Пятьдесят тысяч яиц! — удивился я.— Вот бы моей курице поучиться у осьминогов! Сколько ж вам нужно места в море?

— Если б каждый малыш вырастал! — мечтательно сказал Осьминог.— А то ведь как получается: голодные рыбы поедают многих малышей, а те, что уцелели, должны опасаться угрей, акул и китов. Только гигантские осьминоги — они бывают до восьми метров длиной,— а также наши родственники, кальмары,— эти раза в два больше нас — не боятся китов и вступают с ними в схватку.

— Значит, кальмар ваш родственник? Представляю, как при встрече с ним вы говорите: «Доброе утро, дядюшка кальмар»,— улыбнулся я.

— Не смейтесь! У нас и правда много интересных родственников. Например, танцующий осьминог. Он делает пируэты на носках, словно балерина. Есть еще зонтиковый осьминог, он все время открывает и закрывает свой зонтик из толстой коже — на всякий случай, а вдруг пойдет дождь. Потом осьминоги-аргонавты, жемчужный наутилус и каракатица — все они наши родственники. И вообразите себе, что улитки и устрицы тоже приходятся нам родными сестрами.

— Кстати, об устрицах,— сказал я.— Пора и пообедать.

Осьминог с готовностью открыл у себя внизу что-то похожее на клапан кармана, и я увидел насосное отделение реактивного двигателя, дыхательные жабры, чернильную сумку для дымовой завесы и того краба, которого он поймал раньше.

— Не хотите ли вы краба на обед, сэр? — сказал он и протянул его мне.

— Большое спасибо,— поспешил я отказаться,— сегодня я обедаю с друзьями в кафе.

Мы попрощались, и я ушел.

Хотите верьте, хотите нет, но когда я сел за столик в кафе, ко мне подошел официант и сказал:

— Не хотите ли вы краба на обед, сэр?.

Теперь я знаю, что имеют в виду люди, когда говорят: «Вы заходите слишком далеко».

Обнаружив, что сейчас это можно сказать обо мне, я резко повернул лодку и что есть силы заработал веслами — мне следовало, не теряя ни минуты, выбираться из пасти кита.

— Извините, господин Кит,— сказал я,— но вы так широко разинули рот, что я нечаянно въехал в него.

Кит близорукими глазками глянул на меня.

— Простите, я что-то вас не узнаю,— сказал он.— У нас, китов, очень плохое зрение. А чего, собственно, вы испугались?

— Моряки рассказывали мне, что вы можете проглотить человека вместе с лодкой...

— Эти моряки всегда преувеличивают,— сердито прервал меня Кит.— Разве вы не знаете, что у большинства китов настолько узкое горло, что они могут подавиться даже большой селедкой? А вы говорите «проглотить лодку»! Уж на что у кашалотов огромная глотка, и то даже на обед они предпочитают мелких рыбешек. А ведь у них каждый зуб длиной двадцать сантиметров и весит полтора килограмма!

Я отплыл подальше, чтобы хорошенько рассмотреть моего нового знакомого. Впервые я видел кита так близко. Он показался мне огромным. Еще бы, тридцать метров в длину! Треть туловища занимает голова, на самом верху которой расположены ноздри. Вместо ушей — щелочки. Крошечные синие глазки и широченная пасть, намного больше входной двери моей квартиры, даю слово! И весь, от головы до хвоста, облеплен ракушками.

— Ого! А вы действительно крупная рыба! — восхищенно воскликнул я.

— Рыба? Я вовсе не рыба. Я млекопитающее.

— Да, но млекопитающие живут на суше,— уверенно сказал я.

— Много тысяч лет тому назад мы тоже жили на суше, и до сих пор у некоторых из нас под кожей сохранились рудименты ног, а у молодых китов даже растет шерсть. Но нам больше нравилась морская пища. Поэтому мы немножко изменили форму нашего тела, чтобы плавать лучше, и перешли жить в воду. Затем нам пришлось подрасти, чтобы не потеряться в таком большом море. В отличие от рыб, у нас кровь теплая, мы дышим воздухом и кормим наших младенцев, как и другие млекопитающие.

— Ваши детки, наверно, очень маленькие? — спросил я.

— Да, совсем крошки, не более девяти метров в длину.

Я чуть не вывалился из лодки от удивления.

— Значит, ваши крошки величиной с паровоз! Представляю себе таких близнецов в колясочке на прогулке.

— У нас не бывает близнецов. Мать имеет только одного детеныша,— сказал Кит.

— А чем вы питаетесь?

— В основном креветками,— смущенно признался Кит.

— Креветками?! Кто бы подумал! — Я нагнулся, взял со дна лодки креветку и протянул ее Киту.— Хотите? Она совсем свежая.

— Одна креветка! — Он презрительно фыркнул.— Мы заглатываем их тысячами, когда плаваем на поверхности. Зачерпываем их открытым ртом, словно экскаватором. Две тонны креветок — вот это обед!

Разговорившись, Кит разевал рот все шире и шире, пока пасть его не стала похожа на большую комнату. С потолка свисали сотни костяных копий. Те, что росли по бокам, были длиной всего лишь несколько сантиметров, а посередине были подлиннее палок от грабель и словно обросли шерстью.

— Это у вас что — зубы?

— Какие там зубы! Вы разве не слышали о китовом усе, или пластинах, что одно и то же? У кашалотов и дельфинов-касаток есть только зубы, а у нас — китовый ус. Иногда китовый ус вырастает до пяти метров — прямо-таки с дом — и весит около тонны. Мы пользуемся им как ситом, через которое процеживаем креветок и другую пищу. Вот посмотрите! Я набираю в рот много воды, закрываю его, прижимаю язык к пластинам и выплевываю воду обратно. Видите, сколько креветок осталось у меня во рту!

— Зачем же вас ловят, если вы никому не причиняете вреда? — удивленно спросил я.

— Людям нужен наш китовый ус. За него платят большие деньги. И еще жир. У нас в жировом плавнике есть ворвань — толстый слой жира, который сохраняет наше тепло и служит балластом, помогающим нам нырять. У больших китов метр тела весит полторы тонны. Из некоторых китов иногда получают триста бочек жира, а уж самое маленькое — двести бочек. Но, признаюсь, мне очень неприятно разговаривать об этом...

— Сколько вы можете находиться под водой, господин Кит?

— Обычно минут пятнадцать: ведь я дышу легкими, а не жабрами, как рыба. Но когда мне грозит опасность, я готов просидеть под водой целый час. Вы видели, как мы ныряем? — спросил Кит.— Очень быстро, но не глубоко. Как я уже говорил вам, нам надо дышать.

— О, я уже заметил это. Вы вдыхаете воздух и воду. А потом вода бьет из вас фонтаном.— Я был доволен своей наблюдательностью.

— Ничего вы не знаете, уважаемый господин Репортер. Вот посмотрите.

Послышался громкий шум, и высоко в небо поднялась струя влажного теплого воздуха.

— Видите, это не вода, это просто пар, такой же, как у людей изо рта зимой. Иногда мы начинаем выдыхать, еще не всплыв на поверхность, и тогда вместе с воздухом взлетает струя воды.

— Я думал, что такие гиганты, как вы, ничего не боятся,— сказал я.— Зачем же вы прячетесь под воду?

— Мы боимся людей. Они охотятся за нами вот уже многие тысячелетия,— сказал Кит.— Когда-то гонялись за нами на маленьких лодках. В нас метали гарпуны и копья. Сейчас появились быстроходные суда и гарпунные пушки. Скрыться теперь трудно, и нас убивают тысячами.

А если мы уплывем, нас находят с помощью самолетов и радара. И если люди не будут оберегать нас, киты скоро совсем исчезнут. И ещё нас донимает страшный Орка.

— Орка? А это кто? — спросил я удивленно.

— Так называют дельфина-касатку. Это настоящие морские волки, они всегда охотятся стаями. Касатки убивают тюленей, моржей и даже нас, китов, хотя мы намного крупнее их. Они гонятся за китом, пока тот не выбьется из сил. Затем бросаются на него сверху и разрывают на части. Касатки настолько свирепы, что если заметят над собой моржа или тюленя на льдине, то пытаются пробить лед снизу и схватить беднягу.

Кит испуганно посмотрел по сторонам.

— И хотя я такой громадный, мне становится страшно при одной мысли о них. Если вы не возражаете, я наберу воздуха и поищу креветок. Я еще ни тонны не съел сегодня!

Вспенив воду, он погрузился в океан, словно подвод ная лодка.

Я погреб к берегу.

Не успел я взяться за весла, как со дна лодки раздался тоненький голосок:

— Уф! Наконец-то это чудовище уплыло!

Я посмотрел вниз и разглядел дрожащую от страха креветку.

— Я мечтаю сейчас только об одном,— вздохнув, сказала Блоха,— о спокойной жизни. Мне до смерти надоело работать в цирке. Каждый день по нескольку представлений! Да и кормят плохо. Гарри даже не позволяет укусить себя.

— Кто такой Гарри? — полюбопытствовал я.

— Вон он стоит у входа в цирк. Вы, конечно, слыхали о дрессированных блохах Гарри?

— Неужели блошиный цирк действительно существует? — удивился я.

— Что за нелепый вопрос? Разумеется! — возмущенно сказала Блоха.— Блошиные цирки с белоснежной ареной, стеклянным куполом и увеличительными стеклами, через которые особенно хорошо видно представление, существуют более ста лет. В девятнадцатом веке вся Европа увлекалась ими. Блошиные представления устраивались даже в королевских дворцах. Уж не скажете ли вы, что впервые слышите о Рудольфе фон Габсбурге?

— Я, как журналист, знаю имена всех государственных деятелей и дипломатов, но я что-то не припоминаю...— неуверенно начал я.

— Какой позор! — воскликнула Блоха.— Даже самая необразованная блоха знает это имя. Господин фон Габсбург был знаменитым цирковым артистом и силачом в блошином царстве. Рассказывают, что он мог вертеть игрушечную карусель в пять тысяч раз тяжелее его собственного веса.

— Да, в те времена умели жить,— помолчав, продолжала Блоха.— Блох наряжали как аристократов, и они танцевали вальс под блошиный оркестр. С помощью тончайших золотых цепочек их впрягали в почтовую карету. Кучер-блоха размахивал кнутом, а стража, одетая в королевские ливреи, дудела в рожки. Блохи дрались крошечными шпагами на дуэлях. Одна блоха тянула малюсенькую модель военного корабля. Другая — в костюме Великого Волшебника — курила чубук, сидя на спине у блохи, изображавшей слона в золотых украшениях, а сопровождавшие рабы обмахивали ее опахалом. Все это чистая правда! Моя знакомая — приятельница музейного сторожа — видела подобные представления в музее.

— Неужели любую блоху можно научить всяким фокусам? — спросил я.

— Не-ет, блоха блохе рознь. Вот, например, ленивые или мрачные совсем не подходят для цирка: их трудно дрессировать. Другие годятся только на роли лошадей; есть блохи, которые скачут высоко, но прыгнуть через обруч их не заставишь. А встречаются настоящие танцоры! Такие крендели ногами выписывают. У каждого из нас, как у всех артистов, свой талант.

— Простите мою невежливость... э... э... как я должен обращаться к вам: мисс Блоха или мистер Блох?

— Вы разговариваете с дамой. Зовите меня просто Флосси. Ученые называют меня очень сложно — сифонаптера, что означает «с трубкой, но без крыльев». В цирке всегда много блох-дам, потому что они более сообразительны и, конечно, самые терпеливые.

— А прыгают они тоже лучше всех?

— Да! Ученые ставили опыты и узнали, что блохи-дамы скачут обычно выше блох-мужчин: не менее тридцати сантиметров в длину и почти двадцать сантиметров в высоту.

— Ну это пустяки! Вчера вечером в театре одна из ваших подруг меня так укусила, что я взлетел почти до потолка.

— Да, но ведь вы в девятьсот раз больше нас, а я никогда не видела, чтобы люди прыгали в высоту на триста метров или перепрыгивали через высокий дом,— сказала Флосси.

— Вы правы,— согласился я,— хотя однажды я заснул на муравейнике в плавках. Жаль, вашего Гарри не было тогда поблизости! Он наверняка взял бы меня к себе в цирк. Я так прыгал... Ну, а теперь, Флосси, расскажите мне про обычных блох. Не могут же все они выступать?

— Разумеется, нет. Да сейчас вы вряд ли и найдете блошиный цирк. Радио и кино совсем отбили у нас зрителей. Обидно, не правда ли? А у обычных блох настали тяжкие времена. Ученые стараются их всех уничтожить.

— На это, видимо, есть причины,— заметил я.

— Боюсь, что да,— согласилась Флосси.— Дело в том, что на свете есть миллионы гадких блох. Многие из них — настоящие убийцы.

— Убийцы? — воскликнул я.— Такие маленькие и убийцы?

— Да, да, не удивляйтесь! Некоторые блохи живут на крысах — переносчиках чумы,— сказала она.— Напившись крови у крыс, они нападают на человека и заражают его бубонной чумой. Так начинается эпидемия. В одной только Индии за пятнадцать лет заразилось от блох и умерло от бубонной чумы семь миллионов.

— Мне, пожалуй, пора идти,— сказал я, поспешно закрывая блокнот.— В такой чудесный день жалко умирать, тем более от укуса блохи.

— Вы оскорбляете меня, сэр! — возмутилась Флосси.— Я отношусь с уважением к собакам и людям. И вообще, блохи очень разборчивы и не каждому оказывают внимание. Кроме того, у разных животных свои собственные блохи. Некоторые пингвины каждый год покидают свои гнезда в расщелинах, отправляясь путешествовать, а блохи терпеливо ждут их возвращения.

— Хотя и приятно, что тебя кто-то ждет дома, я все-таки не хотел бы, чтоб это были блохи,— сказал я.

— Гм! Это не очень лестно слышать. Конечно, мы не столь приятны, как бабочки, но у нас есть много общего с ними. Мы проходим те же стадии развития: яйцо, личинка, куколка и взрослая блоха. Когда наступает время, наши детки разрезают свою яичную скорлупу специальным ножом, которым их наградила природа, и выбираются на свет. Бедняжки бывают так голодны, что, если поблизости не находят чего-нибудь вкусного, поедают свою скорлупу вместе с еще не вылупившимися блошатами. Грустно, не правда ли? Личинки имеют челюсти и могут пережевывать пищу, а взрослые блохи питаются только кровью животных.

Она замолчала, уставившись на мою руку.

— Журналистов называют «тертыми калачами». Вы ничего не будете иметь против, если я вас попробую?

— Ну, раз уж вам так хочется,— сказал я, невольно вздрогнув, — не могу отказать даме, и потом вы были так любезны... Но только один разок, не больше.

Было очень интересно наблюдать за ней. Она высоко подпрыгнула и легко опустилась мне на руку. Затем огляделась, словно золотоискатель, выбирающий место для бурения. Найдя его, она встала на цыпочки и, как хирург, просверлила маленькую дырочку в коже. Расширив ее пилообразными челюстями, она вставила в нее свой хоботок и высосала крошечную капельку крови.

— Тьфу, какая гадость,— отплевываясь, сказала она.— Сплошная типографская краска. Мне, видно, не стоит уходить от Гарри. Ведь в моих жилах течет цирковая кровь. Моя прапрабабушка путешествовала с труппой дрессированных слонов!

— Вы настоящий журналист, если берете интервью даже у нас, крокодилов. Перестаньте дрожать. Ведь вам писать трудно! Я вам сейчас докажу, что вы зря меня боитесь!

Крокодил широко раскрыл пасть, и в нее влетела маленькая птичка. Она деловито попрыгала, села на его острые зубы и принялась клевать прилипшие к ним кусочки пищи. Когда птичка очистила все зубы, она вспорхнула и исчезла в освещенных солнцем джунглях.

— Видели? Может быть, вы тоже попробуете? — сказал крокодил, хитро подмигнув.

— Пожалуй, нет, спасибо. Очень уж я наслышался о прожорливости крокодилов,— сказал я заикаясь.

— Жаль, а то я что-то проголодался.

— Так почему же вы не съели эту птичку, она ведь была уже у вас во рту?

— О! Птиц-зубочисток мы не едим. Они нам доверяют. Эти птички залетают к нам в пасть, словно в закусочную. Они чистят нам зубы, а мы за это их не глотаем. Они делают это уже много веков подряд.

— Во всяком случае, я у них хлеб отбивать не собираюсь,— сказал я, с содроганием заглядывая в кремово-белую пасть, где виднелись два ряда острых зубов. — А я-то думал, вы едите все, что попало.

— Вы почти правы. Мы едим рыб, птиц, летучих мышей, диких свиней, лошадей, крупный рогатый скот, а иногда даже и других крокодилов. Особенно мы любим вкусных туземцев и европейцев. В ожидании добычи мы можем по нескольку дней лежать в воде, не двигаясь, выставив наружу лишь глаза и ноздри. А когда какое-нибудь животное спускается к воде и, забыв об опасности, начинает пить, мы хватаем его и тащим в воду. Иногда мы сбиваем его с ног быстрым ударом нашего сильного хвоста.

— А потом пожираете? — спросил я пятясь.

— Не сразу.— Крокодил зло захихикал.— Мы держим его под водой до тех пор, пока он не захлебнется, а потом прячем на дне реки среди корней манговых деревьев.

— Но почему же вы сами не захлебываетесь, когда сидите под водой?

— Дело в том, мой милый, что этот толстый язык, прикрепленный к основанию моей пасти, действует словно клапан или дверь. Стоит мне открыть рот иод водой, и он заслоняет горло, поэтому вода внутрь не попадает. У нас такие клапаны и в ушах и в носу. Как только покажется на берегу охотник с ружьем или копьем, мы тут же прячемся на дно.

— Отчего вы боитесь людей, разве пули и копья могут пробить такую бронированную кожу? — спросил я.

— К несчастью, да. Охотники знают уязвимые места в нашей броне — за плечами и над глазами.

Он кончил говорить, и глаза его наполнились слезами.

— Что я вижу! Вы плачете? Я слыхал о крокодиловых слезах, да только думал, что это просто пословица.

Крокодил смахнул слезу перепончатой лапой:

— Мы никогда не плачем от горя или от боли, как вы. У нас текут слезы, только если соринка в глаз попадает. Жалость нам чужда. Мы упрямые, злые, жестокие и гадкие. В нас нет ничего привлекательного. Но мы от этого не страдаем. Вот так.

— Как вы плохо говорите о себе, господин Аллигатор,— сказал я.

Услышав это, крокодил зло лязгнул зубами.

— «Аллигатор»! Этого только не хватало! — взревел он.— Люди всегда путают крокодилов с аллигаторами. Но разве их можно сравнить с нами, хотя мы и похожи! Они же совсем не злые. Аллигаторы живут в Северной Америке и кое-где в Китае. А крокодилы живут в Азии, Австралии, Африке и на островах Тихого океана. Аллигаторы маленькие и трусливые. В минуту опасности они щелкают зубами от страха и шипят, притворяясь, что ничего не боятся. Они даже не едят людей, а в Америке их разводят на фермах.

— На фермах? Это еще зачем?

— Из их кожи делают туфли, сумки и чемоданы.

Иногда аллигаторов привозят на киносъемки. Зоомагазины покупают их для витрин, а зоопарки — для увеселения публики. Новорожденный аллигатор стоит всего несколько шиллингов. На одной ферме аллигаторов научили взбираться на специальную горку и скатываться с нее в воду, их даже запрягали в тележку с детьми. Так что, пожалуйста, не путайте аллигаторов с крокодилами! Мы людей не катаем, а пожираем. В одной только Африке мы убиваем такое количество людей, что никто, кроме кобр, не может с нами соревноваться.

— Ну, а как же все-таки отличить вас друг от друга? Неужели для того, чтобы узнать, кто из вас, людоед, я должен сунуть вам в пасть свою ногу?

— Кому понравится такая тощая нога? — сказал он с издевкой.— А распознать нас очень просто. У аллигаторов голова шире и морда тупее. А у нас всегда торчит один зуб, даже если пасть закрыта...

— Погодите, я запишу,— прервал я его.— Ну, а если этот зуб выпадет? Как же тогда вас узнать?

— Когда это происходит, то на его месте быстро вырастает новый. В общем, пока вы не очутились у нас в пасти, не волнуйтесь!

— Бр-р! И вы говорите об этом так хладнокровно!

— Но мы и в самом деле хладнокровные животные. Температура нашей крови зависит от температуры воздуха. Поэтому мы селимся в теплых местах и любим нежиться на солнце. Если б мы жили там, где замерзают реки, мы бы тоже замерзли и утонули. В некоторых странах наши соплеменники зимуют, зарывшись в грязь, чтобы сохранить тепло. Как-то нашли скелеты крокодилов в Англии. Наши предки жили повсюду. Ведь в то время земля была моложе и климат был другой. Сейчас редко встретишь крокодила девяти метров длиной, тогда как в старину наши предки достигали иногда тридцати метров в длину, то есть высоты десятиэтажного дома.

— Да-а, крокодил такой длины достоин уважения,— заметил я и быстро добавил, чтобы не обидеть моего собеседника: — Признаться, я уважаю всех крокодилов.

— Вы говорите так, потому что боитесь нас, а вот древние египтяне действительно нас почитали. Они поклонялись крокодилам, жившим в реке Нил, и египетские жрецы кормили их пирожными, жареным мясом и поили вином. Крокодилов держали дома и украшали их золотом. Когда они умирали (а надо сказать, они не спешили это делать), египтяне бальзамировали их и хоронили с большими почестями. В Индии некоторые касты до сих пор поклоняются крокодилам, но жизнь наша уже не та, что в старые, добрые времена. Даже наши дети относятся к нам теперь безо всякого уважения.

— И все же приятно иметь детишек, не правда ли, господин Крокодил?

— Разумеется! — согласился он.— Кстати, сегодня у меня должны появиться на свет примерно шестьдесят крошек. Под лучами жаркого солнца в нашем гнезде — а оно очень уютно устроено в тине на старых листьях — вылупятся из яиц новые крокодильчики. Не успеешь оглянуться, как тебе снова кричат: «Папа!» Крокодильчики самые уродливые и самые злые дети на свете,— добавил он с гордостью.— Они начинают щелкать зубами и кусаться, как только высунут голову из яйца.

— Сразу видно, что вы довольны своей большой семьей,— сказал я.

— О да! — ответил он со зловещей усмешкой и медленно, переваливаясь, стал спускаться к воде. — Конечно, я очень рад. И если я потороплюсь, мне удастся проглотить несколько детишек на обед, прежде чем они разбредутся.

Он стремительно поплыл в мутной воде, работая хвостом, как огромной лопастью. И когда ею огромное серое тело исчезло из виду, я поспешил домой.

Спускался туман. Я подошел к пруду, когда начало моросить. В руках у меня был зонтик, на ногах галоши.

— Здесь ужасно сыро, я наверняка простужусь,— вздохнул я, устраиваясь поудобнее на камне.— Неудивительно, что у лягушек такие хриплые голоса.

Лягушка-квакушка отложила в сторону книгу с надписью «Семейный альбом» и уставилась на меня своими выпученными глазами.

— Здесь не ужасно, а прекрасно сыро,— возмущенно сказала Лягушка-квакушка.— Ах, как же вы, люди, отличаетесь от нас, нормальных существ, лягушек и жаб!

Наступила моя очередь вытаращить на нее глаза.

— Вы считаете себя нормальными существами! — воскликнул я.

— Еще бы,— квакнула Лягушка,— и я легко берусь вам это доказать. Разве люди умеют сбрасывать свою кожу и делать из нее шарики, чтобы было чем подкрепиться? Разве бывает у вас по нескольку тысяч детей? Кто из вас прыгнет в двадцать раз выше своего роста? Уж молчите! Только мы на это способны, и потому мы и есть нормальные существа. А если вы со мной не согласны, то я не стану с вами беседовать и не покажу наш семейный альбом.

Я не хотел с ней ссориться и переменил тему разговора, спросив, как она умудряется придумывать имена всем своим детям.

— А нам это ни к чему,— ответила Лягушка.— Когда это всего лишь черные точечки в беловатом желе, похожем на рисовый пудинг, мы зовем их просто икринками, а когда они вырастут из икринок, но еще не станут ни лягушками, ни жабами, мы зовем их головастиками.

— Ну и много же возни с ними, да?

— Ничего подобного. Они прекрасно растут без нашей помощи.

Проговорив это, она открыла семейный альбом на странице, где было написано: «Лягушки — отцы и матери».

— Это вот фотографии некоторых моих двоюродных братьев и сестер, живущих за границей,— объяснила она.— Они ужасно нянчатся со своими детишками, не то что мы.

Она ткнула перепончатой лапой в верхнюю картинку.

— Это лягушка Дарвина из Чили. Она глотает свои икринки и хранит их во внутреннем кармане, пока они не превратятся в лягушек и не выпрыгнут из ее рта. Дети занимают так много места, что лягушка ничего не ест, пока они сидят внутри. А если ее кто-нибудь испугает, она ложится на спину и притворяется мертвой.

Перевернув страницу, моя собеседница продолжала:

— А вот коротконожка из Южной Африки. Она носит икринки во рту, как и ее сестра из Бразилии. А это фотография моего двоюродного брата из Америки. Он хранит свои икринки на земле, пока они не вырастут в головастиков. Потом головастики цепляются своими маленькими зубками за отца, и тот переносит их в пруд.

— А кто эта тетушка с бусами на спине? — спросил я.

— Это жаба-повитуха из Европы. Но на спине у нее не бусы. Это икринки, которые словно ожерелье обвивают ее задние ноги. В тот день, когда они должны стать головастиками, жаба спешит с ними к пруду. Поверьте, она так устает, что у нее уж и сил нет квакать.

— Пожалуй, и мне тоже было б невмоготу,— сказал я.— А что ж делает здесь вот этот?

— Вы посмотрите на него хорошенько и поймете, насколько умны лягушки и жабы. Это фотография суринамской жабы, которая живет в Бразилии. Видите, как отец аккуратно раскладывает икринки на спине у своей жены. После этого яички обрастают кожей. Через некоторое время они превратятся в лягушат, прорвут кожу, высунут головки и спрыгнут на землю.

В этот момент к нам подплыл маленький головастик.

— Мама! — закричал он.— Я потерял ногу!

— Какая беспечность! Но ничего, скоро у тебя вырастет новая. А когда ты потеряешь свой хвостик, то станешь настоящей лягушкой и, возможно, будешь петь еще лучше, чем твой отец.

— Вот не знал, что лягушки поют,— сказал я.

— Еще как! И наши песни куда мелодичнее ваших.

А какие у лягушек изумительные голоса! Вы когда-нибудь слышали квакшу-кузнеца? Ее пение похоже на стук молотка кровельщика. Песни одних напоминают звук расчески, когда проводишь по ней пальцем, другие стрекочут как кузнечики, некоторые лают как собаки или же плачут подобно младенцам. Посчастливилось ли вам слышать пение американской лягушки-вола? Чудесный голос! Она ревет как бык, и ее слышно за несколько километров.

— Необыкновенно! Тенор с бычьим голосом,— сострил я.

— Бас, мой милый, бас. Да, что-что, а петь мы умеем! Мне рассказывали, что в старину французские дворяне приказывали своим слугам ночью бить палками по воде, чтобы заставить нас замолчать. Ну, это просто от зависти, я считаю. А вот фотография лягушки-вола,— продолжала она, снова открыв альбом.— Как он великолепно уродлив! Вы только взгляните на его огромный рот!

— Вот это рот! — изумленно воскликнул я.— Мне кажется, лягушку-вола вернее было бы назвать лягушкой-островом. Как известно, остров — это суша, окруженная водой, а здесь я вижу рот, окруженный лягушкой.

— А весит наш родственник почти два килограмма,— сказала Лягушка-квакушка.— Не рот, конечно, а сама лягушка. И в длину он двадцать сантиметров. А его брат из Вест-Индии еще больше, его величают горным цыпленком.

— Довольно забавное имя для лягушки. Нельзя ли полюбопытствовать, откуда оно?

— Из горных цыплят люди готовят вкусную еду. Эти лягушки питаются травой, и люди сажают их в специальные загоны, как кур. Хорошо, что я всего-навсего маленькая обыкновенная лягушка. Вы разве не слыхали, что американцы каждый год съедают более сорока миллионов лягушек-волов? Охотники убивают их по ночам в болотах, но обычно их выводят на лягушачьих фермах.

Роют один пруд для икры, другой для головастиков и отдельный — для лягушек. На обед им подают икру пескарей и раков, а на ужин — насекомых, которые слетаются на огонек фонаря, повешенного для приманки над водой.

— Как же лягушки ловят насекомых?

— А вот как: языком хлоп по мушке и проглотит целиком. Ведь у многих лягушек нет зубов. Вот тут-то и нужен большой рот.— Квакушка глубоко вздохнула.— Эх, мне бы такой рот, как у гигантских жаб, которые живут в Южной Америке! У этих счастливчиков рот велик настолько, что в один присест они могут проглотить крысу или птицу. Однажды несколько жаб поместили в аквариуме вместе с двумя молоденькими аллигаторами длиной по тридцать сантиметров. Немного погодя служитель нашел только одного аллигатора и решил, что второй сбежал. Но потом он обнаружил, что его проглотила гигантская жаба.

— Да, лягушачий мир очень разнообразен,— заметил я.

— Это еще не все,— сказала Квакушка.— В Японии и на Борнео живут летающие лягушки. А некоторые бразильские лягушки устраивают свои гнезда на деревьях. На дне гнезда они оставляют дырочку, через которую головастики падают прямо в воду. В Германии есть лягушки — настоящие барометры! Их сажают в бутылку с маленькой лесенкой внутри. И если лягушка забралась наверх — жди дождя.

В Центральной Австралии есть лягушки, которые запасают воду в особом мешочке под кожей. Местные жители, когда им хочется пить, выкапывают из норы такую лягушку и высасывают из нее воду. Попадаются лягушки — ужасные сони: спят больше года; другие не квакают, а хрипят; а древесные лягушки меняют свой цвет.— Квакушка перевела дыхание.— Видите, какие умные и способные мои родственники, они умеют делать все.

— Скажите, пожалуйста,— вежливо спросил я, — а что ваши родственники не умеют делать?

— Ах, мне стыдно признаться, но есть жабы, которые не умеют плавать. Стоит такой жабе попасть в воду, она надувается как пузырь и ждет, когда ее прибьет к берегу. Есть жабы, которые не могут закрывать оба глаза сразу.— Помолчав немного, Лягушка добавила: — Но, прошу вас, не верьте тем, кто говорит, что от лягушек бывают бородавки и что у них ядовитая слюна.

Уже стало смеркаться, и я поднялся, чтобы попрощаться.

— Очень вам благодарен,— начал я,— но мне хочется...

— Знаю, знаю, вы хотите, чтобы я спела вам! — радостно воскликнула моя новая знакомая.

— Простите, но сейчас уже поздно и мне пора. Я позеленел от холода и сам, чего доброго, заквакаю! Большое спасибо за такую интересную беседу. До свидания!

В музее было тихо и спокойно. Почувствовав усталость, я сел в кресло в зале доисторических животных. Неожиданно я услышал голос:

— Сегодня день моего рождения.

Я взглянул наверх и увидел, что скелет огромного животного повернул ко мне голову и отвратительно оскалился. Ко мне в дом я, пожалуй, не смог бы его пригласить— он был пятнадцати метров в длину и макушкой почти касался потолка. У него были длинные и острые, как кинжалы, зубы.

— Как вы думаете, сколько мне лет? — спросил он.

— По меньшей мере сто,— сказал я поспешно.

— Вы имеете в виду сто миллионов лет? Пожалуй. Я даже помню, когда...

Его перебил тонкий, писклявый голос доисторической Креветки:

— Не обращайте внимания на этого Короля ящеров. Он просто мальчишка. Знаете, если б в каждый день моего рождения я получала бы по одному подарку, у меня их было бы сейчас пятьсот миллионов. Вот какая я старая.

— Значит, вы наверняка старше моего дедушки,— сказал я с восхищением,— и, вероятно, вы сумеете рассказать лучше, чем он, как создавался мир.

— Даже мудрецы не знают, как все началось,— сказала Креветка,— и потом, это произошло задолго до моего рождения. Говорят, что много-много веков назад от Солнца откололись большие куски и, вращаясь, понеслись в космос. Один из этих осколков распался на две части, и из них образовались Земля и Луна.

— Я абсолютно уверен, что дедушка при этом не присутствовал,— сказал я.

— Ни одно живое существо не могло присутствовать при этом,— торжественно сказала Креветка.— Это был мир бушевавшего пламени, и дни длились всего четыре часа. Все было так раскалено, что первый дождь превратился в пар. Дожди шли тысячи лет, и постепенно образовалась тонкая земная кора. Это был ужасный мир: чудовищные наводнения, гром, молнии, извергающиеся вулканы, невообразимые землетрясения и падающие на землю огромные метеориты, величиной с континенты.

— Веселенькая картинка! Если бы дедушка тогда жил на свете, ему наверняка понадобился бы зонтик,— сказал я.

— Лужи вырастали в озера, а озера — в моря. Земная кора вздымалась местами, и возникали горы, а моря разливались по поверхности земли, словно вода по плохо натянутому брезенту.

Затем, этак через миллиард лет, когда Земля остыла, появились первые живые существа. Никто не знает, как это произошло. Они были такие крохотные, что тысячи их могли уместиться на острие иголки. И тем не менее они всасывали пищу, словно промокашка всасывает чернила; они росли и делились, и их становилось все больше и больше. Одни из них существовали часы, а другие — лишь минуты. Потребовался еще миллиард лет, пока они превратились в современный растительный и животный мир.

— А Земля тоже продолжала изменяться? — спросил я.

— Да,— сказала Креветка.— Временами на Северном полюсе было так же жарко, как на экваторе, и даже в Гренландии росли пальмы. А иногда Земля замерзала, и такие страны, как Австралия и Индия, покрывались льдом толщиной полтора километра. Америка примыкала к Европе, а Азия к Австралии.

— Легко было тогда рисовать контурные карты в школе,— сказал я.— А как же изменялся животный мир?

— Миллионы лет живые существа обитали только в воде. Некоторые стали растениями и морскими водорослями. Другие превратились в креветок, в губки и в морских червей. Потом кое-кто из них отрастил себе раковины. Странные, похожие на жуков существа дышали ногами, а желудок помещался у них в голове.

— Подумать только, держаться за голову, когда у тебя болит живот,— засмеялся я.

Креветка осталась недовольна моей остротой, но продолжала:

— Со временем растения, выброшенные на берег, научились жить в песке и пускать корни, чтобы их не смыло обратно в воду. Постепенно земля зарастала, сначала мхом, потом папоротником, затем деревьями и, наконец, цветами.

В воде с появлением рыб прекратилось долгое царствование медленно двигающихся существ. Рыбы поедали их тысячами. Одни рыбы имели рачьи головы и рыбьи хвосты, другие, размером с ладонь, были первыми скоростными моделями современных акул.

— Я бы для безопасности держался поближе к берегу,— сказал я.

— Некоторые существа так и поступали,— сказала Креветка,— постепенно они научились часть времени проводить на берегу. Их назвали земноводными или амфибиями, потому что они одинаково свободно передвигались и по земле и по воде. Наконец некоторым амфибиям надоело жить в море, и природа постепенно превратила их плавники в ноги, чтобы они могли ходить по земле. Животных, переселившихся на землю, называют пресмыкающимися, хотя они сильно отличались от современных пресмыкающихся.

Стараясь достать листья, растущие на высоких деревьях, они тянулись изо всех сил вверх, и постепенно их ноги и шеи становились длиннее. Некоторые стали питаться мясом.

Король-ящер не дал Креветке договорить. Он давно пытался вступить в разговор.

— Я был одним из самых свирепых пресмыкающихся,— прорычал Ящер.— Поэтому меня назвали Тираном. Я правил с помощью зубов и когтей. Животные вдвое больше меня, с хвостами толще деревьев и шеями в три раза длиннее, чем у жираф, боялись попадаться мне на глаза. Каждый день они поедали три тонны папоротника, а я съедал их. Ну не разини, а? Но, увы, у нас, пресмыкающихся, была холодная кровь, а не теплая, как у людей, и мы не переносили ни жары, ни холода. И вот, после того как мы миллионы лет царствовали на земле, нас вытеснили теплокровные животные.

Не успел он замолчать, как к нам подбежало маленькое существо, не более собаки.

— Я доисторическая Лошадь,— гордо сообщило оно.— Когда-то у нас было четыре пальца, но со временем мы убедились, что нам не нужно так много, и сейчас у лошадей всего по одному пальцу, или, как его называют, копыту. Послушайте, что я расскажу вам,— продолжала Лошадь.— В наши дни, а это было давным-давно, жили птицы высотой три метра, они откладывали яйца величиной с футбольный мяч. Устрицы смело могли меряться ростом с тыквой, а вот верблюды, представьте себе, были не больше кошек. Но те животные, которые жили на суше, все время росли. В это время уже появились собаки, кошки, коровы, и овцы, и обезьяны.

Неожиданно мы услышали шум и, обернувшись, увидели странного человека, бежавшего прямо на меня.

— Ой, это же мой дедушка! — крикнул я.

— Дедушка? Какой я вам дедушка,— проворчал он, бросив каменный топор.— Я доисторический человек и жил в пещере миллион лет назад.

В тот момент, когда я собирался спросить у него, не сдаст ли он мне свою пещеру на лето, кто-то потряс меня за плечо. Теперь это действительно оказался мой дедушка, работавший служителем в музее.

— Ты спишь уже несколько часов,— сказал он.

— Всего лишь часов? — спросил я.— Мне казалось, что я проспал не меньше двух миллиардов лет.

— Ты, наверно, очень устал, мой мальчик. Иди-ка домой. Мне пора закрывать.

Я шел и смотрел по сторонам. Доисторические животные замерли на своих местах, и можно было подумать, что они и шагу никогда не ступали. Наверно, это действительно был сон. Только одно вот странно: когда я уходил, я заметил, как дедушка удивленно пожал плечами, подняв с пола каменный топор.

— Ага,— обрадовался Кузнечик, увидев мой блокнот и карандаш.— Наконец-то признали старого музыканта! Вы наверняка пришли, чтобы записать некоторые мои пьесы для скрипки. Угадал, а? — И он неистово запиликал ногой по крылу.

— Нет,— сказал я, морщась от раздиравшего душу скрипа,— я пришел взять у вас интервью.

— Если вы пришли только для того, чтобы узнать подробности о том прискорбном случае, когда один из кузнечиков пошел зимой на поклон к муравьям и попросил у них поесть, потому что все лето играл, а они работали, заранее предупреждаю, никакого интервью не будет. Пустая выдумка этого баснописца Эзопа. Басня «Стрекоза и Муравей» намного правдивее.

— Нет, нет. Я хочу, чтобы вы мне рассказали о себе, господин Кузнечик, а я напишу об этом в моей книге.

— Тогда извини меня, сынок. Я очень впечатлительный. Сказывается характер артиста. Ничего не поделаешь. Что же тебе рассказать?

— Ну, начните, пожалуйста, с ваших родственников,— попросил я.

— О, у нас большая родня! Тут и сверчки, и тараканы, и богомолы, и стрекозы, и термиты, и уховертки. Многих я даже сам не знаю. А самый наш близкий родственник, но, прямо скажем, мало кто его любит,— это саранча.

— Как же вас отличить друг от друга? — спросил я.

— Очень просто, по усам. У нас усы длиннее, чем у саранчи. Длиннее нашего тела. У саранчи уши находятся где-то на животе. Правда, смешно?

— На животе? — удивился я.— Ну, а у вас, кузнечиков?..

— У нас-то уши находятся на своем месте, под коленками,— с достоинством сказал мой новый знакомый,— но мы отличаемся от саранчи не только этим. Мы любим часами сидеть в кустарниках и на деревьях. Кое-кто из нас хорошо плавает и может подолгу не вылезать из воды. У наших жен на конце хвоста есть острая лопатка, которой они выкапывают в твердой земле ямку и откладывают туда яйца.

— А теперь расскажите мне об этом шуме, то есть музыке,— поспешил поправиться я,— которую вы сочиняете и исполняете. Не слишком ли она громкая, господин Кузнечик?

— Да, изумительно громкая. У нас в теле есть маленькие звуковые усилители. Но вы, вероятно, не знаете, что у нас только мужчины могут играть. А женщины слушают и наслаждаются нашей музыкой. Однажды один ученый проделал такой опыт: он позвонил приятелю, у которого жила кузнечиха. И заставил своего кузнечика сыграть рядом с телефонной трубкой. Находившаяся на другом конце провода кузнечиха услышала знакомую мелодию и прыгнула прямо на телефонную трубку. Кузнечики играют так громко, что прямо оглушают вас.

— А почему больших зеленых кузнечиков иногда называют Катятут? — спросил я.

— Потому, что они целый день играют один и тот же мотив: «Катя тут, Кати нету, Катя тут». И никто не знает, «Катя тут» или «Кати нет». Да, мы удивительные насекомые. У нас кровь бежит не по венам. Она жидкая, как вода, и в ней плавают наши органы. А по всему телу у нас тянутся трубки, по которым пробирается воздух. Мы живем почти во всех странах мира, а короткоусые, или саранча, составляют иногда многомиллионные армии.

— Но откуда берется саранча?

— Мамы-саранчи закладывают в землю яички, а сами улетают. Яички упрятаны в прозрачные коробочки, там их лежит от тридцати до сорока штук. На маленьком кусочке земли, величиной с ладонь, умещается до двух тысяч саранчат. Они растут, тоже откладывают яички. И вот уже их целые миллионы. Если всех их взвесить, то это будет не одна тонна!

Наступает теплый денек... На земле заметно какое-то движение. Это подросшая саранча собирается в отлет. Вдруг в воздух поднимается одна горстка, за ней другая, а за ними сотни, тысячи, миллионы. Небо становится черным от саранчи...

— Вы напугали меня,— сказал я и невольно вздрогнул.

— Саранча наводит страх на людей уже многие тысячи лет. Какая-то неодолимая сила толкает саранчу вперед и вперед. Она начинает путь еще бескрылыми кузнечиками; немного погодя у нее отрастают крылья. Саранча двигается очень быстро. Люди смотрят на это с ужасом, бессильные остановить полчища саранчи. Они опускаются на хлебные поля, а когда через несколько минут взмывают вверх, на полях остаются лишь голые стебли — все зерно съедено. Даже ветки деревьев ломаются под тяжестью саранчи. Если на железнодорожное полотно уселось полчище саранчи, то поезд сойдет с рельсов, не затормози машинист вовремя. Кузнечик перевел дыхание и продолжал:

— В отчаянии люди поджигают траву, чтобы остановить саранчу. Миллионы передовых отрядов саранчи умирают в пламени; погибая, они гасят его, и задние отряды идут по трупам сгоревших. Саранча отдыхает по ночам, а с восходом солнца снова продолжает лететь вперед. Люди опрыскивают ее ядом с самолетов. В большом количестве поедают саранчу птицы и животные, но все равно ее остается очень и очень много.

— А что потом? — спросил я шепотом.

— Странный порыв, который гнал саранчу вперед, внезапно исчезает. И эта обессилевшая армия наконец останавливается.

— Фу-у! — сказал я и вытер лоб.— Рад слышать это. И сколько километров проходит саранча во время своих походов?

— Иногда более тысячи километров. А в какую высь они забираются! Саранча порой летит в трех километрах над землей. Бывает, она перелетает через моря, а иногда от усталости падает на палубы кораблей или в воду.

— Мне как-то не по себе от этих рассказов. Давайте лучше поговорим о другом.

— Я не против. А знаете ли вы, что в Южной Америке и Австралии кузнечики питаются маленькими мышами?

— Я же просил вас рассказать что-нибудь более приятное.

— Приятное? Пожалуйста! Некоторые народы считают нас деликатесом. Во время последней войны ученые Японии внесли нас в список продуктов, которые по питательности превосходят рыбу. И когда не было других продуктов, они ели нас.

Вспомнив об этом, Кузнечик вытер глаза передними лапками, тщательно прочистив правой ногой правый лаз, а левой ногой левый. У него было три маленьких глаза, чтобы рассматривать предметы на близком расстоянии, и два больших — состоящих из тысячи крошечных глазков,— чтобы смотреть вдаль.

— Не огорчайтесь,— сказал я.— Наверное, приятно сознавать, что ты нравишься...

— О, я не от этого плачу. Иногда кузнечики едят собственные ноги. Я думаю о своем родственнике из Европы — полевом сверчке. Его жена настолько ревнива, что, когда они поженились, она оторвала его скрипичное крыло, чтобы он никому другому не играл,— всхлипнул Кузнечик.

— Прежде чем я уйду, прошу вас, вспомните что-нибудь радостное,— попросил я.

— Вспомнил! — улыбнулся он.— В Китае наши родственники, сверчки, называются Кин Чунг, или Золотой Колокольчик.

Ободренный этим, он начал яростно пиликать. Слушать эту музыку у меня не было сил, я захлопнул блокнот и сбежал.

Ничего себе «Золотой Колокольчик»!

Это была весьма нарядная дама. На ее передних черных крыльях были разбросаны веселые оранжево-красные и белые точки, а задние — густо-оранжевые крылья— украшали синие пятнышки.

— Я вас знаю,— сказал я и, украдкой взглянув в свой блокнот, торжественно произнес: — Вы принадлежите к отряду Колеоптера и к подотряду Хетеронеура, которые, в свою очередь, делятся на две группы, называющиеся... э-э-э, ах да, называющиеся Гетероцера и Ропалоцера.

— Как красиво! А я-то думала, что я всего лишь бабочка,— сказала она и запорхала вокруг меня.

— Разумеется, вы правы, но я имел в виду научное название бабочек, Леп... Лип... в общем, я уже это сказал, а мотыльков Гет... Гет...— Я запутался окончательно и замолчал.

— Гет-гет-ура! — воскликнула Бабочка, желая мне помочь. И добавила: — Эти натуралисты все усложняют, не правда ли? Мне больше нравится, когда нас называют Летающими Цветами.

— Мне тоже,— сказал я.— Вы знаете, натуралисты считают, что бабочки чем-то похожи на растения, потому что ваши яички настолько крошечные, что напоминают семена и не имеют желтка, как обычные яйца. А появляющиеся из яиц гусеницы питаются только одними листьями.

— Пожалуй, они даже похожи на ползающие листья.

— Да, почти. А потом гусеница заворачивается в шелковое покрывало — кокон — и засыпает. Кокон прикреплен к ветке и висит на ней как сухой лист. А затем...

— Затем появляемся мы! Бабочки! С нежными крыльями, которые своим строением напоминают листья...

— Правильно,— сказал я и снова бросил быстрый взгляд в блокнот.— Есть бабочки-листья, которые с трудом отличишь от настоящих листьев, у них даже крылья прикрепляются к тоненькому стебельку.

— Как вы осведомлены,— похвалила меня Бабочка.— А кровь у нас, бабочек, похожа на древесный сок. Наши крылья-лепестки переливаются на солнце всеми цветами радуги. Многие бабочки даже пахнут словно живые цветы. Это свойство мы унаследовали от гусениц, ведь каждая гусеница имеет свой любимый цветок и воспринимает запах этого цветка.

— Не может быть! Неужели у каждой бабочки есть свое благоухание?

— Конечно. Сладкий запах сена, или резеды, или вереска. А бабочки, живущие на Востоке, благоухают как сандаловое дерево. Тысяча различных ароматов! Посмотрите, наши крылья покрыты тончайшими чешуйками ювелирной работы. Они прилегают друг к другу, как черепица на крыше. Некоторые из этих чешуек даже имеют собственные парфюмерные фабрики. А есть бабочки с маленькой ароматной метелочкой на конце туловища.

— Изумительный народ! Флакончики духов и пуховки для пудры!

— Но, конечно, далеко не все такие счастливые,— добавила она быстро.— Некоторые бабочки обладают очень неприятным запахом. По крайней мере так утверждают натуралисты. Ведь мы настолько беспомощны, что нам необходимо хоть как-нибудь оградить себя от врагов, а резкий запах или специальная окраска служат нам защитой. Поэтому бабочки с приятным запахом часто приобретают окраску тех бабочек, которые пахнут плохо. Есть, например, бабочка Совка, живет она в Южной Америке. На ее крыльях нарисованы большие глаза совы, и кажется, что они сердито смотрят на вас.

— Ну, а ваши толстые, яркие гусеницы, наверно, неопытны в этом деле? — спросил я с любопытством.

— Они еще искуснее нас,— не без гордости ответила моя собеседница.— Кроме изумительной маскировки, они прибегают к некоторым трюкам. Гусеница бабочки Махаона похожа на голову змеи. Рисунок на ее кожице напоминает бисерные глазки змеи, у нее неприятный змеиный запах, а хоботок похож на раздвоенный язык змеи.

— Подумать только, она может заставить отступить даже муравьев! — засмеялся я.

— В Австралии и Азии некоторые гусеницы селятся в гнездах древесных муравьев и поедают молодых муравьев. К счастью, у гусениц такая толстая кожа, что муравьиные укусы они не чувствуют. Африканские же гусеницы имеют длинную заостренную головку, чтобы засовывать ее в рот муравьям иотнимать у них пищу. Вот неблагодарные! А ведь муравьи бывают так добры к гусеницам-младенцам. Они переносят их на место, где есть пища повкуснее. А когда гусеницы подрастут и начинают ползать, муравьи выводят их на прогулку и провожают обратно домой. И поверите ли, они даже кормят гусениц своими детишками. За это гусеницы разрешают им высасывать сладкое «молоко» из желёзок на своей спине...

— Вы все про гусениц,— перебил я мою очаровательную собеседницу,— расскажите еще о себе. Например, как и что вы едите?

— У нас есть для этого особая трубочка. Когда бабочка пьет через нее нектар из цветов, трубочка сворачивается и разворачивается, словно часовая пружинка. Цветочный сок очень полезен. Вот приходит время, и мы из гусеницы превращаемся в бабочку; крылья тогда у нас вырастают за несколько часов, а потом мы уже перестаем расти. Есть бабочки больше двадцати сантиметров. Простите, а вы случайно не Геркулес?

— К сожалению, нет. А почему вы спрашиваете?

— А потому, что в тропиках живет самая большая в мире бабочка Геркулес, и когда участники экспедиции в Новую Гвинею увидели ее впервые, им с трудом удалось подстрелить ее мелкой дробью из охотничьего ружья.

— Гм-м...— сказал я, подумав о своей семье.— Говорят, что век у бабочек очень короткий — всего несколько дней,— поспешил я переменить тему разговора.— Когда же вы находите время для сна?

— Некоторые из нас ложатся спать очень рано, а большинство с заходом солнца.

— Вы, наверное, устаете за день? Впрочем, ведь вы далеко не летаете.

— Что вы! У нас даже есть бабочки-путешественницы. Их называют бражниками. Они путешествуют по всему миру в поисках молочая, которым питаются. Эти бабочки научились перелетать Тихий океан задолго до появления самолетов.

— Тихий океан? — переспросил я, взглянув на ее хрупкие крылья.

— Да, это очень трудный перелет, многие в изнеможении падают в море и гибнут. Бабочки летят только по прямой, не огибая деревья, пролетают сквозь железнодорожные тоннели. В такое путешествие они пускаются не в одиночку, а целым роем.

— Вот, наверно, скучно лететь так долго. Жаль, не умеют они музыку сочинять, как кузнечики,— заметил я.

— О, вы не слышали сонаты в исполнении Черного Адмирала и пурпурной бабочки Нимфалины? Своими лапками они создают легкую музыку. Есть бабочки, которые могут скрипеть, верещать и попискивать.

— Совсем как мой приемник.

— Куда мы только не залетаем! Порхаем над тропическими джунглями, приносим радость и красоту в трущобы, храбро пересекаем пустыни и леденящие просторы Аляски. И повсюду дети гоняются за нами. Кому из них не хочется полюбоваться нашими золотыми и серебряными, красными, розовыми или вишневыми крыльями?

Моя знакомая расправила свои прекрасные крылья и упорхнула домой, а я вздохнул от зависти и пожалел, что я всего-навсего журналист...

Домик, удобно расположенный прямо на берегу, был очень маленький. А дверка, совсем крошечная, вся в алых и синих точках, так и зазывала в гости к хозяину. Я осторожно постучал в нее кончиком карандаша.

Дверка распахнулась, и кто-то крепко уцепился за карандаш. Только тогда я заметил, что это была вовсе не дверь, а клешня рака-отшельника, закрывавшая вход в его раковину.

— Здравствуйте, дорогой Рак-отшельник, как удачно, что я застал вас дома. Перед вами журналист,— представился я,— и мне хотелось бы взять у вас интервью.

— Хорошенькое время выбрали! Я собираюсь переезжать.

Я не обратил внимания на его недоброжелательный тон.

— Вы покидаете этот прелестный домик? Что случилось?

— Я очень вырос, и теперь мне нужен дом побольше.

— Где же вы достанете новый дом? — удивился я.

— Смотрите, сколько здесь пустых раковин. В них раньше жили рапаны.— И он указал мне на несколько раковин, лежащих рядом.— За нашу долгую жизнь нам приходится не один раз переезжать,— продолжал Рак-отшельник.— Перед этим мы раскалываем свой панцирь вдоль спины и бросаем его вместе с частью нашего желудка. Между прочим, в наших желудках есть зубы. А после переезда мы обычно не показываемся дня два-три, пока наш новый панцирь не затвердеет. Простите,— извинился он,— но мне нужно спешно перебираться вон на то удобное место.

Осмотревшись вокруг и убедившись, что поблизости нет птиц, он помчался по песку. Я рассмеялся.

— Эй, вы забыли надеть штаны! — И действительно, в этот момент он был похож на купальщика, у которого стащили брюки.

Но он был слишком занят, чтобы болтать попусту. Он измерил вход в раковину клешней, потрогал ее своими усиками, извернулся, подтолкнул себя и, словно штопор, ввинтился в раковину. Секунду его не было видно. Затем он снова появился и, казалось, был доволен собой.

— Чудесно устроился. Ну, теперь спрашивайте, дружище, что хотите!

— Вам не холодно? Вы же полураздеты!

— Да, это довольно неудобно. Оттого мы и живем в одиночестве. Заметьте, что вообще мы очень общительный народ, но нам приходится всегда быть настороже — спереди у нас броня, а сзади мы не защищены...

— Одна сторона у вас несколько больше другой,— прервал я его,— и я вижу, что вам недостает ноги. Как это вы не вываливаетесь из своей раковины?

— Минуточку, минуточку, не все сразу! Когда мы заползаем в дом, то принимаем его форму и извиваемся в направлении его витков.

Я изогнулся вправо, а затем влево.

— Ага, понимаю. Вы левша, и ваша раковина закручена слева направо...

— Да, а крабы с увеличенной правой частью залезают в раковину, закрученную влево. Поэтому вытянуть нас отсюда может только краб посильнее да покрупнее. Посмотрите, у нас есть особые крючочки на хвосте и на четвертой и пятой паре ног.

— Четвертой и пятой паре?! Сколько же у вас ног?

— Для журналиста вы что-то не очень наблюдательны. Но я вам подскажу, и если вы знаете латынь, то поймете. Все крабы и раки — декаподы.

— Гм-м-м... Ну и загадку вы мне задали! Подождите, дека... э... Я знаю, дека — это какая-то часть скрипки, и...

— Неверно! «Дека» означает десять ног. Они не все одинаковы. Передние — одна или две — большие, они помогают нам захватывать пищу и передвигаться, а остальные мал мала меньше.

— Ну что ж, может быть, это и так, но у вас-то всего девять ног. А где же вы потеряли десятую, старый драчун?

— Да,— сокрушенно вздохнул Рак,— тут я проявил неосторожность. Наверно, потерял ее во время последней драки за дом. Ну да ничего!

— Ничего! Это мне нравится! Если бы я потерял ногу, мне было бы далеко не безразлично.

— Да, я слышал, что люди этого не любят. Но мы — другое дело. Когда противник оторвет нам клешню, мы говорим: «Подавись ею!» — убегаем и отращиваем новую. Сперва у нас, как на дереве, набухает почка, и из нее постепенно вырастает нормальная нога.

— Вы сказали, что потеряли ногу в драке за дом?

— Когда двум отшельникам нравится одно и то же жилье, начинается потасовка. Расскажу вам одну историю. Как-то рак-отшельник нашел раковину, большую, чем ему было нужно. Его увидел другой рак, покрупнее. Испугавшись, маленький отшельник залез в раковину. Незнакомец попытался его вытащить одной клешней. Ничего не вышло. Он пустил в ход вторую. Опять ничего не вышло. Тогда он посидел, подумал, а потом насыпал в раковину песку и потряс ее изо всех сил. Маленький рак рассердился и высунул голову. Тут большой и схватил его! Тянул, тянул его и все-таки вытянул из раковины. Дал ему хорошего пинка и взялся за раковину. Вытряхнул из нее песок, залез в нее сам и отправился обедать.

— Удивительно! — сказал я.— Мне кажется, что ваши дома похожи на крепости, не так ли?

— Не всегда. Некоторые рыбы легко их раскалывают. Так что для большей безопасности отшельник дружит с актиниями — существами, похожими на георгины. Когда приближается враг, актинии выпускают ядовитые стрелы, как подводная лодка свои торпеды.

— Невероятно!

— Истинная правда. Некоторые отшельники сажают актинии на крыши своих домов, другие, живущие в Индийском океане, держат их прямо в клешнях, словно букет. Есть актинии, которые освещают раковину. Многие отшельники, меняя дома, забирают свои актинии с собой. Защитницам-актиниям достаются остатки от пищи их хозяев, а наиболее дерзкие актинии живут у входа в раковину и выбирают себе лучшие куски.

— А что, все раки-отшельники поселяются в раковинах? — спросил я.

— Есть одна порода отшельников — пальмовые воры. У них твердая кожа и хвост не закручен. Они живут на суше и вместо раковин прячутся в бревнах. Это огромные существа, длиной в полметра. Они взбираются на кокосовые пальмы и сдирают с орехов волосяной покров, которым устилают свои глубокие норы. Говорят, что они даже открывают кокосовые орехи и пьют молоко. Их мощные клешни легко могут вскрыть консервную банку.

— Но почему их называют ворами? — спросил я.

— А очень просто: эти крабы забираются в дом к человеку и тащат оттуда все, что им нравится: они могут унести кисточку для бритья, нож, часы, книгу, носки, даже брюки. Все эти вещи они заталкивают на вершины деревьев и прячут там,— сказал Рак-отшельник. И добавил с грустью: — Нам бы пару штанов... всего лишь пару штанов, пускай даже коротеньких. Мы совсем раздеты. На худой конец, хоть бы в носок залезть погреться...

Он пристально посмотрел на мои брюки, потрогал их клешней.

— Неплохой материальчик,— произнес он. Я поспешно отпрянул в сторону.

— Слава богу, что вы не краб-грабитель! Уже поздно, и, если вы извините меня, я, пожалуй, лучше пойду. Между прочим, эти брюки я одолжил у редактора.

Я закрыл свой блокнот и поспешно распрощался с ним.

Перед интервью

— Не хватало еще, чтобы я брал интервью у дождевых червей,— ворчал я, запасаясь карандашом и записной книжкой.

Дождевой червь! Болтается себе на крючке, а ты должен весь день сидеть у реки и ждать. А когда стемнеет, ты со своим червем идешь домой, да еще без рыбы. Никакой от них пользы нет!

После интервью

Да, скажу я вам! Черви самые удивительные существа на свете. А знаете ли вы, что если б не дождевые черви, мы давно бы уже погибли? А слыхали ли вы… Впрочем, я лучше расскажу все по порядку.

Интервью

Я так и не поймал в тот день ни одной рыбы. Уже совсем стемнело, когда я подошел к дому. Я включил карманный фонарик и в тот же миг увидел... угадайте, кого? Дождевого червя.

Как-то редактор усомнился в моих журналистских способностях. Но, скажу вам не хвастаясь, если уж я сумел взять интервью у дождевого червя, то представляете себе, каков я... Впрочем, и так все понятно.

Признаюсь, сначала у меня ничего не вышло. Оказывается, я заговорил с Червем не с того конца. Но потом все наладилось.

Из разговора с ним выяснилось, что черви никогда не предназначались для рыболовного крючка. Оказывается, они столь важные существа, что великий английский ученый Чарльз Дарвин написал о них несколько толстых книг, в которых рассказал, что, не будь на свете червей, на земле не было б ни зеленых пастбищ для скота, ни овощей, ни фруктовых деревьев, ни хлеба.

— Жизнь растений зависит в первую очередь от состава верхнего слоя почвы,— рассказал мне Червь.— Если долго пользоваться одним участком, то почва становится все беднее и беднее — каждый год она отдает растениям нужные им вещества. И если б не было дождевых червей, то природе понадобилось бы пятьсот лет для того, чтобы восстановить верхний слой перегноя толщиной всего два с половиной сантиметра. День и ночь дождевые черви перепахивают землю и через несколько лет полностью восстанавливают перегной. Они зарываются в землю, а возвращаясь обратно на поверхность, приносят с собой из глубины почву, богатую химикалиями. Постепенно наверху образуются маленькие холмики такой обновленной почвы. Ветер и дождь смешивают их с верхним слоем земли. Если два километра хорошей сырой земли населить прилежными червями, то за один год на каждом акре будет десять тонн отличного перегноя.

— Вы, наверно, работаете без выходных дней, — заметил я.

— Если не верите, почитайте Дарвина,— обиженно ответил мне Червь.

— Да нет, что вы, продолжайте,— сказал я.— Может быть, вы заодно расскажете, зачем вы, черви, проделываете в земле столько дырок? Земля от этого иногда напоминает сито.

— О, мы делаем миллиарды отверстий в почве,— сказал Червь.— Они совершенно необходимы. Через них влага и воздух попадают в почву гораздо быстрее. Люди судят о том, хороша ли земля, по количеству наших норок. Даже в научных институтах стали изучать сейчас наши методы. Больше того, есть люди, которые разводят червей и продают их на базаре. А фермеры покупают их вместо удобрений для того, чтобы обогатить почву на неплодородных землях.

— Чем больше червей, тем реже прибегаешь к плугу и лопате! — восторженно заметил я.

При слове «лопата» Червь начал так извиваться, будто его разорвали на кусочки.

— Прошу прощения, я не знал, что это слово вам не по душе,— извинился я.—А скажите, если вас разрезать пополам, обе части вновь срастутся?

— Нет,— сказал Червь,— у большинства червей в таких случаях только одна половина отращивает новую голову или хвост, другая же половина погибает. Иногда умирают обе половины. А вот один наш родственник, полосатый, как тигр, червь, настолько живуч, что если его разрезать на двадцать кусков, восемнадцать из них превратятся в новых червей. Правда, иногда происходят досадные ошибки, и некоторые куски отращивают две головы или два хвоста.

— Я всегда путаю, где у вас голова, а где хвост. А что это за лента в середине, вроде пояса?

— Это и есть поясок. Ученые называют его «клителлум».

— Ой, как трудно выговорить. Очень славный поясок, И давно он у вас?

— У каждого червяка есть свой пояс. В нем выделяется слизь, в которую мы кладем по пять-шесть яиц. Потом этот поясок долой — и, смотришь, он уже превратился в кокон. Прошло недельки три-четыре, и вот уже выползает на свет маленький червячок. Что вы так морщитесь? — внезапно спросил он.— Да, мы маленькие существа. Не сочтите меня хвастуном, но Чарльз очень высоко отзывался о том, как ловко мы хватаем листок за острый конец и втаскиваем его к себе в нору. Удивляло его и то, как искусно мы закладываем на день свои норы камешками и глиной, а ночью открываем их, когда надо выползать за едой.

— А днем вам, наверное, нет покоя от птиц? — спросил я.

— К сожалению, да. Ранние птахи обязательно схватят зазевавшегося червяка. Но австралийским червем-гигантом они подавятся: ведь он бывает три метра в длину и толстый, как ваш большой палец. По ночам мы тоже очень осторожны и сидим по пояс в норе, цепляясь за стенки тоненькими щетинками. У большинства червей на каждом кольце расположено по шесть щетинок. Обычно таких колец сто пятьдесят, а иногда и больше. Их можно сравнить с отсеками корабля, и в каждом из таких колец-отсеков имеются свои собственные жизненные органы.

— А кроме птиц, у вас нет врагов? — спросил я и тут же пожалел о своем вопросе.— Хотя, наверное, неприятно об этом говорить.

— Если б только птицы! — со вздохом сказал Червяк.— Кроты тоже нас по-своему любят.

— И потом, многие из вас тонут во время ливней, да? — добавил я (после сильного дождя мне часто приходилось видеть на дорожках погибших червей).

— Нет. Мы можем месяцами жить в воде. Те черви, которых видели вы, наверное, были очень старенькие и слабые и не смогли удержаться за стенки своих нор. Вот их и смыло. А теперь, господин журналист, если вы не возражаете, придется закончить разговор. Мне пора выходить на работу. Но, прежде чем мы расстанемся, я открою вам тайну дождевых червей...

— Одну секундочку, я только наточу карандаш,— поспешно сказал я.

И тут произошло нечто ужасное. Открытый перочинный ножик выскользнул у меня из рук и, упав прямо на червяка, рассек его пополам. И что вы думаете? Обе половинки принялись яростно спорить, кому отращивать голову, а кому хвост, и я так и не узнал тайну дождевых червей.

— Я очень рад, господин журналист, что вы хотите написать о нас статью,— сказал Муравей, узнав о цели моего прихода.— Я даже могу предложить вам несколько названий для нее: «Убийцы и шпионы», «Подземные ходы», «Грабители и бандиты», «Палачи королевы», «Заговоры и предательства». Выбирайте любое! Вы, журналисты, любите сенсационные заголовки. Я вижу, вам странно слышать это?

— Ну как вам сказать... У людей случается всякое, но у вас, насекомых...

— Да, мы, конечно, насекомые,— тут же возразил мне господин Муравей,— но в нашей жизни происходит столько удивительного! Вы, похоже, мало что знаете о нас. На свет мы появились тридцать миллионов лет назад! Так считают ваши ученые. Мы начали строить наши государства — их еще называют муравейниками — задолго до того, как вы, люди, научились строить хижины. Мы строили города по всему миру, а люди...

— Да, но...

— Не перебивайте меня, молодой человек! Если вы хотите получить от меня интервью, разрешите мне говорить то, что я считаю нужным.

— Хорошо, хорошо, продолжайте, господин Муравей, это очень интересно,— сказал я, вынимая блокнот и ручку.

— Так вот. Каждый наш муравейник — это своеобразное муравьиное государство. В каждом государстве есть своя королева. В королевстве проживают муравьи мужского, женского и среднего рода.

— Совсем как в нашей грамматике,— заметил я.— Мне хочется поскорей услышать про грабителей и разбойников. Расскажите, пожалуйста.

— Терпение, мой друг, терпение! Все по порядку. В муравейнике живет разный народ. Есть крылатые муравьи, они никогда не работают, это слабые создания. А вот бескрылые муравьи — сильные, большие и умные, они управляют городами и защищают свое государство.

— Умные? — удивился я.— Как они могут быть умными, если у насекомых нет мозга? Вы вообще-то знаете, что такое мозг? Это — серое вещество в голове.

— И, несмотря на то, что у нас нет этого серого вещества,— с достоинством возразил господин Муравей,— ваши ученые считают, что мы находимся на высшей ступени развития насекомых. Вместо мозга у нас есть замечательные нервные узелки, которые принимают сигналы от всех частей нашего тела и отдают им соответствующие приказы. И потом, у нас отличная память. Люди очень подробно изучают нашу жизнь и восхищаются нашим поведением. Японцы изображают слово «муравей» четырьмя иероглифами, которые означают: «насекомое», «великодушие», «справедливость» и «благородство». Вот как они нас уважают!

— Хорошо бы узнать какую-нибудь любопытную историю из жизни ваших сородичей,— сказал я.

— Ну что ж, послушайте. Однажды некий натуралист увидел, как длинная цепочка муравьев переходила через железнодорожный путь. В это время прошел поезд, и погибло много муравьев. Кстати, люди, у которых есть мозги, тоже умудряются попадать под поезд. Так вот, оставшиеся в живых муравьи хорошо запомнили печальный урок и проделали туннель под насыпью. Ученый закрыл этот туннель и думал, что муравьи снова полезут через рельсы. Но не тут-то было. В отличие от людей, муравьи никогда не повторяют своих ошибок. Они тут же начали рыть новый туннель! Я могу привести еще много случаев разумного поведения муравьев. Например, свою добычу, которая часто бывает во много раз тяжелее самого муравья, он не взвалит на себя, а покатит перед собой. Муравьи очень любят рыться в морских водорослях, выброшенных на берег. Но они идут туда только во время отлива, потому что знают: прилив опасен для них. И если близится шторм, а муравьи это чувствуют, они и вовсе не выходят на берег.

— А как же они узнают, когда отлив и когда надвигается шторм?

— На этот вопрос вы уж попытайтесь ответить сами, господин журналист. Ведь вы сказали, что для этого у людей имеется серое вещество, вот вы и подумайте.

— Хотел вас спросить,— поспешил я заговорить о другом,— за какие провинности вы казните ваших королев?

— А-а, вы желаете рассказ пострашней! Немного выдержки, узнаете и об этом. Вы слыхали, что у муравьев тоже есть кровь, но нет вен и артерий, как у людей, да и кровь-то холодная? Температура ее меняется под влиянием окружающего воздуха, а проще сказать — от погоды. У всех насекомых такая кровь, и еще у лягушек и крокодилов. Но когда термометр показывает ноль, толстокожие крокодилы погибают, а мы продолжаем жить. Правда, во время холодов нас не узнать — мы вялые-вялые и не строим новых муравейников.

— Любопытно, а как вы их вообще строите?

— Прежде всего позвольте вам заметить, что муравьи, подобно людям, отличаются друг от друга и имеют разные привычки и обычаи. А новые муравейники вырастают так: приходит день, когда, покинув свой старый дом, муравьи и муравьихи расправляют крылья, взлетают в воздух и там каждый выбирает себе пару. Это бывает летом. Они долго летают вместе, потом муравьи падают на землю и умирают, а муравьихи опускаются на землю и откусывают себе крылья: ведь они больше им никогда не понадобятся. Потом выкапывают в земле маленькую ямку, прячутся в нее, закрывают вход от врагов и расширяют ямку, чтобы получилась уютная комнатка. Долгие месяцы проводит муравьиха в одиночестве, пока не снесет яички, из которых вылупятся со временем маленькие безногие личинки. Личинки вырастают, вылезают наружу, строят новые проходы, разыскивают пищу, ухаживают за матерью и присматривают за своими новыми братьями и сестрами, которые непрерывно продолжают появляться на свет. Скоро они превращаются в настоящих взрослых муравьев. Вот так и создается новый муравейник. Мать всего этого огромного семейства называют королевой. В Африке и Азии муравьи-работники из старого королевства никогда не бросают свою повелительницу и помогают ей создавать новое муравьиное государство. Бывают случаи, когда две или три королевы правят вместе.

— Ну, теперь все ясно. Одна из королев требует казни других!

— Отчасти вы правы! Обычно королевы живут мирно. Но в Северной Африке водятся муравьи, которых называют палачами. Королева этих муравьев подлетает к колонии более крупных муравьев, притворившись усталой, и ждет, пока муравьи-работники не втащат ее внутрь. Затем эта предательница пробирается в королевские покои, выжидает удобный момент, незаметно подкрадывается к законной королеве, нападает на нее и...

— Быстрым движением отрубает ей голову! — воскликнул я.

— Простите, кто кому рассказывает, господин журналист?

— Ах, извините меня. Но говорите скорее! Я просто сгораю он нетерпения! — выпалил я.

— Она вовсе не отрубает ей голову! Все гораздо страшнее. Она... отпиливает ее. А когда в государстве несколько королев, королева-палач за несколько дней отпиливает головы всем соперницам.

— Это позор! — гневно воскликнул я.— А разве верноподданные королевы не бросаются ей на помощь?

— Странно, что вам кажется это позором, молодой человек. Загляните в учебник истории и вы найдете много примеров того, как люди отрубали головы своим властителям. Но вы спросили меня о подданных? Они не спешат на помощь, потому что королева-палач задабривает их всякими лакомствами, которые приносит с собой.

— Может быть, мы лучше поговорим о чем-нибудь другом?

— Ну что же, я согласен. Например, еда, разве это не приятная тема для разговора? Кстати, у меня совсем пустые желудки.

— Простите, мне показалось, вы сказали «желудки»? Вероятно, вы имеете в виду желудок? Ведь у вас, наверное, только один желудок?

— Я сказал «желудки», и не случайно: у нас два желудка — личный и общественный.

— Общественный? Впервые слышу об этом,— удивился я.

— Странно. Ведь у людей есть золотое правило — всегда помогать друг другу. И мы тоже придерживаемся его. Когда мы находим что-нибудь вкусное, мы немножко съедаем сами, а остальное откладываем в наш общественный желудок и спешим домой, чтобы накормить других. Все поступают так же — часть съедают, остальное прячут в свои общественные желудки, потом делятся с товарищами. Так же как люди делятся друг с другом добрыми новостями.

— А теперь расскажите мне о разбойниках,— попросил я.

— Простите, но вам придется немного подождать. Вот только пригоню домой коров,— озабоченно сказал Муравей.

— Что? Коров?

— Да, да, коров.

Муравей куда-то побежал деловито, а я уселся рядом с муравейником и, ожидая возвращения своего собеседника, мурлыкал себе под нос песенку.

Вдруг я вскрикнул: кто-то укусил меня в ногу. Я замахнулся, чтобы ударить обидчика, но тут разглядел моего знакомого.

— Простите,— сказал Муравей.— Вы не заметили, как я вернулся, и мне пришлось вас ущипнуть. Я уже подоил коров, и мы можем продолжать наш разговор.

Я сердито потер укушенную ногу и спросил: — Настоящих коров, которые мычат и дают молоко?

— Конечно, нет. Вы можете себе представить настоящую корову в муравейнике? У нас свои коровы-насекомые. Например, тля. Муравьи для этих коров строят особые стойла из коры и мха. Они выгоняют стада на пастбища, следят за тем, чтобы коровы не потерялись, и каждый вечер пригоняют их домой. Муравьи начинают ухаживать за тлей, когда та вылупляется из яйца, и нянчат ее, как собственного ребенка.

— А доярки у вас есть? — спросил я.

— Нет. Они нам не нужны. У наших коров нет молока. Когда ласково гладишь тлю, она выпускает капельку сладкого сока.

— Представляю, как удивилась бы наша молочница, если б я попросил у нее вместо молока три литра сладкого сока. А мне, признаться, казалось, что в муравейнике живут только муравьи.

— В муравейниках земного шара живет более трех тысяч посторонних насекомых. Одними мы питаемся, другие — непрошеные гости, третьи — прячутся в туннелях и воруют наши продукты и детишек. А встречаются, поверьте, настоящие бандиты, которые нападают на нас! У нас и дворники есть, они убирают улицы. Некоторых насекомых мы держим у себя так же, как люди держат кошек и собак.

— Что-нибудь вроде домашних любимцев? Как заморские попугайчики в клетках?

— Вижу, вы ничего не понимаете. К чему клетки? Они вполне ручные, и мы повсюду носим их с собой. Вы правы только в одном: некоторые действительно приезжают к нам из-за океана. Их привозят с собой муравьи, пересекающие моря и океаны в трюмах больших океанских пароходов. Что еще хотите вы узнать?

— Вы так и не рассказали мне о разбойниках.

— Ах, о разбойниках... Ну что ж. Многие муравьиные племена совершают бандитские налеты на чужие муравейники и захватывают там рабов. А без их помощи некоторые муравьи просто погибли бы от голода. Сначала муравьи-разбойники засылают в соседние муравейники разведчиков, чтобы те присмотрели подходящих рабов. Разведчики возвращаются, и тогда армия совершает внезапное нападение. Надо только не упустить время, а то муравьи, на которых готовится налет, построят баррикады из гальки и сухих веток. Происходят кровавые битвы. Куда ни взглянешь, везде валяются оторванные ноги, головы и перекушенные пополам туловища. Няньки, обезумев от страха, хватают малышей и прячутся с ними в траве и под камнями. А бесчисленные разбойничьи армии уносят с собой покоренных рабов.

— Бедняги. И вам, муравьям, не стыдно?

— Ни капельки! Рабы становятся частью племени. Они вполне довольны, их хорошо кормят; они привыкают, бодро работают и не думают о побеге. Я скажу вам больше: муравьи-рабы с нетерпением ждут возвращения муравьев-разбойников с новой партией пленных и бывают очень недовольны, если те никого не приводят. Правда, иногда разбойники устраивают пир и съедают своих пленников.

— Обед из муравьев? Какая гадость!

— Напрасно морщитесь,— сказал Муравей укоризненно.— Многие туземцы очень любят медовых муравьев.

— Вы имеете в виду муравьев, которые заползают в банку с медом?

— Я имею в виду живые банки с медом. Некоторые муравьи становятся живыми бочками с медом. Для них строят специальные погреба, где они висят вниз головой иногда всю жизнь. В этих погребах безукоризненно чисто и за муравьями-бочонками ухаживают до тех пор, пока они не станут в десять раз толще.

— Но, если они совсем не двигаются, как же они пополняют свои запасы меда? Уж не хотите ли вы сказать, что приходит специальный муравей-бакалейщик и подливает в них мед?

— Вы почти угадали. Действительно, муравьи-бакалейщики, как вы их назвали, приходят пополнять запасы меда в муравьях-бочонках. Мед собирают рабочие, а бакалейщики наполняют эти бочонки. В голодное время рабочие забегают в погреба и подкрепляются медом. Муравьи-бочонки лишь изредка лакомятся собственным содержимым.

— Представляю себе! Муравьиные кафе! Но держу пари, что неоновых вывесок у них нет.

— Многие муравьи вообще не видят, и для них безразлично, есть вывеска или нет. Но у них есть особые органы чувств, которые позволяют им путешествовать на очень большие расстояния. А что касается вывески, то мед просвечивает через туго натянутую кожу муравьев-бочонков и напоминает слабый неоновый свет.

— Как им скучно, наверно, висеть так всю жизнь,— посочувствовал я.

— Иногда муравьи-бочонки падают на землю, бочата раскалываются, и мед из них вытекает. Другие муравьи тут же бросаются в погреб, чтобы спасти мед. Иногда разорванное место срастается, и муравья снова подвешивают к потолку. Муравьи-бочонки, как и все другие существа, в конце концов умирают. Тогда их осторожно снимают, по сложным проходам муравейника выкатывают на кладбище, где их больше уже никто не трогает.

— Как, даже свои кладбища? А что еще у вас есть? — спросил я в изумлении.

— О, у нас вы найдете тысячи необычных вещей, как и в городах, где живут люди. Муравьиное царство огромно, и оно занимает первое место в мире насекомых, которых на земле больше, чем других живых существ.

Я уже не говорю о том, что муравьи самые умные из всех насекомых.

— И самые кусачие,— добавил я, почесав ногу.

— Что, чувствуется? «Укусить, ущипнуть, ужалить!»— вот наш девиз. Австралийский муравей-бульдог запускает свое жало на полсантиметра. А челюсти у него напоминают пилу.

— Как же, помню,— сказал я усмехнувшись.— Однажды моя милая тетушка Мэри во время пикника расстелила скатерть на домике этих муравьев.

— Это еще что! Попробовала бы она устроить пикник на казарме муравьев-солдат. В Африке и Южной Америке их живут целые легионы, прямо-таки сотни тысяч. Они все слепы и маршируют шеренгами, от двух до ста муравьев. Кажется, ну кого бояться — простых муравьев, а вот все живые существа сломя голову бегут от них прочь, и даже слоны уступают им дорогу. Ночью муравьи-солдаты отдыхают. Они лепятся в большой живой шар, около метра в диаметре. Если им надо переправиться через реку, они помещают своих детей и продовольствие в середину шара и плывут по течению, пока их не прибьет к другому берегу.

В походе высылаются вперед особые отряды разведчиков, а муравьи-связные передают приказания. И горе самому большому удаву или другому крупному животному, которое, прикорнув после сытного обеда, окажется на пути такой армии. Тысячи солдат обглодают его косточки, прежде чем оно успеет проснуться.

— Какой ужас! Тетушка Мэри так любит подремать после обеда. Надо ей посоветовать никогда не устраивать пикников в Южной Америке.

— Правда, это не обычные муравьи. Но ведь у муравьев все необычно. Муравьи-листорезы, или, как их еще называют, зонтоносцы, за одну ночь могут срезать все листья с дерева и, подняв над головой эти листья словно зонтики, отнести их в свои муравейники, где рабочие будут пережевывать листву до тех пор, пока не получат пасту. На этой пасте, как в огороде, выращивают крошечные грибки — единственную пищу муравьев-листорезов. А самые маленькие муравьи-работники всю свою жизнь пропалывают эти грибные грядки. Когда муравьи-королевы создают новые колонии, они забирают с собой часть своего последнего обеда из лиственной пасты, чтобы засадить новые грибные плантации.

— А что, если какому-нибудь муравью не нравятся грибы?

— Это неважно! Дело в том, что муравьи высасывают из грибов только сок. Вообще большинство муравьев питается жидкой пищей. И даже те, что питаются насекомыми, не едят их, а высасывают, как апельсин, а «кожуру» подбирают прочие обитатели нашего обширного царства.

— Ну и меню: насекомые, мед, грибы и змеи.

— Это еще не все. В пустынях муравьи — сборщики урожая относят муравьям-мельникам зернышки, семена, а те перемалывают все и отправляют на склады.

— Веселый народ, должно быть, эти мельники?

— А что им особенно веселиться? В голодный сезон, когда мало зерна и мельникам нечего делать, муравьи отпиливают им головы, чтобы зря не кормить их. На следующий год они находят новых мельников, и все повторяется сначала.

— Не думаю, чтобы мельникам это нравилось,— сказал я.

— Да что уж тут может нравиться? Жаль, не живут они рядом с муравьями-портными, которые, смотришь, и пришили бы голову на место. Муравьи-портные, как правило, зеленого цвета, хотя попадаются среди них красные и черные. Они живут обычно на деревьях и сшивают себе гнезда из листьев нитками, которые отматывают от собственных коконов, и поэтому их бедные детки часто остаются без своих шелковых пеленок и спят нагишом.

— Господин Муравей, хотя я и не оратор, но должен заявить, что муравьи удивительны! Муравьи восхитительны! Муравьи великолепны! Муравьи умеют делать то, что делают люди, а также многое из того, что людям недоступно! Но я, к сожалению, не в состоянии больше продолжать разговор.

— Как, а я вас хотел еще познакомить с...

— Спасибо. Смотрите, сколько по мне ползает муравьев-бульдогов! Они, наверно, все хотят познакомиться со мной. Я должен бежать. У меня дела... О-о-о! До сви-да-ни-я!

Я ловил в реке рыбу... точнее, леска болталась в воде, но рыба не клевала. Тогда, чтобы скоротать время, я решил сочинить загадку. Да такую, чтобы на нее не смог ответить даже сфинкс.

Я сказал вслух:

— Маленькое, прозрачное, одни глаза, туловища нет. Родится на дне моря, а добирается до горных озер. Вырастает из соломки. На свадьбе одет в серебро.

Не успел я закончить, как раздался всплеск и тоненький голосок пропищал:

— Это я.

— Кто — я? — удивленно спросил я и посмотрел кругом.

— Я, Угорь.

И действительно, из воды вынырнул Угорь. Я увидел остренькую головку и зубы, похожие на иголки.

— Ты кто? — спросил я сердито.

— Я — ответ на загадку, которую вы сейчас сочинили.

— Не глупи,— сказал я.— Разве не видишь, что я ловлю рыбу? Если хочешь, подплывай к моей леске и глотай крючок. Тогда я хоть что-нибудь поймаю.

— Ну уж дудки,— сказал Угорь, шлепнув по воде веслообразным хвостом.— Лучше я объясню вам, почему угри — это ответ на вашу загадку.

— В общем-то, я предпочел бы поймать рыбу, но если ты можешь отгадать загадку — я готов выслушать тебя.

— Дело в том,— начал Угорь,— что мы не змеи и не черви-переростки, а самые настоящие рыбы. В течение многих веков люди знали о нас только одно: угри очень вкусны. Однажды римский император Юлий Цезарь, устраивая пир, попросил поймать для него шесть тысяч угрей. А человек, по имени Лукулл, знаменитый тем, что любил вкусно поесть, затратил целое состояние на то, чтобы прорыть через гору канал и подвести к пруду с угрями морскую воду. Но он зря выбросил деньги: угри в пресной воде живут так же, как и в морской.

— Вот уж, наверно, малоприятно — купаться в таком бассейне.— Я даже вздрогнул, представив себе пруд, кишащий угрями.

— Купаться? Что за неосторожность! — воскликнул мой собеседник.— Сначала надо узнать, какие угри там плавают. Бывают очень красивые угри-мурены, но укус их ядовит. Большинство же из нас совершенно безобидны. Но если вы поймаете угря в Амазонке или Ориноко, вас может здорово ударить током.

— Вряд ли мне грозит это. Я сегодня не поеду туда ловить угрей. Моя мама просила меня не опаздывать к обеду.

— Тем лучше для вас. В Южной Америке водятся электрические угри два с половиной метра длиной. Правда, они принадлежат к семейству карпов, но очень похожи на угрей. У этих угрей достаточно электричества для того, чтобы убить лошадь. Ученые почти ничего не знают об «электростанции», которая спрятана в их огромном хвосте. Там действуют тысячи маленьких батареек, полных особого желеобразного вещества. Мощный удар тока оглушает добычу. У большого угря напряжение доходит до шестисот вольт, тогда как в ваших домах напряжение всего лишь сто двадцать семь или двести двадцать вольт. Из хвоста угря электрический ток идет со скоростью полтора километра в секунду, что в двенадцать — пятнадцать раз быстрее реакции человеческого мозга на укол иглы. Для того чтобы определить силу тока в электрическом угре, ученым пришлось создать специальные инструменты. Если присоединить к хвостам двух угрей лампу дневного света, то она загорается.

— Жаль, что они такие большие,— вздохнул я.— Иначе я мог бы использовать их в транзисторном приемнике. Но вы обещали разгадать мою загадку,— напомнил я ему.

— Угри издавна были загадкой для ученых. Они лишь недавно обнаружили, откуда берутся угри. В древности мудрецы любили хвастать своим умом. Когда их спрашивали, откуда берутся угри, они придумывали разные истории.

Одни говорили: «Из лошадиного волоса или из соломы», другие: «Из кусочков угрей, которые разбились о скалы». «Ничего подобного,— говорили третьи.— Надо просто соединить два кусочка дерна, покрытого росой, оставить их на солнце, и получится много молодых угрей». Они, наверно, принимали нас за дождевых или каких-нибудь других червей,— продолжал Угорь.

— Ну, а что такое...— начал я.

— Не перебивайте меня, пожалуйста,— вежливо попросил мой новый знакомый,— слушайте меня внимательно.

И вот что он рассказал мне.

— Обычный угорь вполне доволен своей жизнью в реке, озере или пруду. Он может прожить там двенадцать лет, питаясь травами, мелкой рыбешкой, а иногда птенцами водяных птиц. Но в один прекрасный день, осенью, угри собираются вместе и плывут к устью рек. Облик их меняется. Глаза увеличиваются, и вместо некрасивой желто-серой кожи появляется серебряное одеяние. Угри отправляются в открытое море на свадьбу.

— А где же происходит свадьба? — спросил я.

— За тысячи километров. Угри из Европы и Америки справляют свадьбу в Атлантическом океане, недалеко от Бермудских островов. А когда их путешествие заканчивается, они уходят в глубины океана и исчезают. Вместо них на поверхность всплывают их дети, совершенно непохожие на своих родителей. Они имеют форму прозрачного листа, на котором можно разглядеть только глаза. Поэтому их называют стеклянными угрями.

— Бот теперь мне ясно, что такое «маленькое, прозрачное, одни глаза, а туловища нет».

— Вы не дослушали меня до конца,— сказал недовольно Угорь.— Затем молодые угри, длиной всего полсантиметра, переплывают Атлантический океан, отважно борясь со штормами и спасаясь от птиц и рыб. Американские угри за год проплывают две тысячи километров. Европейские угри за три года должны проплыть семь тысяч километров. И хотя молодые европейские и американские угри, путешествующие без родителей, никогда не видели родных берегов, ни один из них ни разу не сбился с пути.

— Просто удивительно! — воскликнул я.— Такие крошечные существа проплывают семь тысяч километров. А я, больше их в тысячу раз, могу плавать лишь в ванне.

— Когда они доплывают до родных берегов, они уже напоминают угрей, но их зовут еще малышами,— продолжал Угорь.— А вот когда после трехлетнего плавания европейские малыши добираются до рек, тут-то люди и вылавливают их.

— Возмутительно,— сказал я,— это же просто массовое убийство.

— Тех же, кому удается спастись, не пугают даже водопады. По скользящим отвесным скалам они взбираются на огромную высоту, и некоторые из них достигают озер в Швейцарских Альпах. А знаете, как это высоко? Девятьсот метров над уровнем моря!

— У них, должно быть, очень цепкие ноги, раз они карабкаются по скалам. Одно вот не пойму — как они это время живут без воды? — спросил я.

— У них же нет ног, чудак, это раз. А во-вторых, они могут долгое время обходиться без воды, как и верблюды. Ночью угри ползут по мокрой росистой траве, а днем смачивают жабры запасами воды, которая у них есть внутри.

— Итак, моя загадка разгадана,— начал было я, но в этот момент почувствовал, что леска моя дрогнула.

Это Угорь, увлекшись разговором, попался на крючок. Что же я должен был сделать, как не освободить его? Ведь он так интересно разгадал мою загадку! Я снял его осторожно с крючка и пустил обратно в воду.

Кроме того, на нем был серебряный свадебный наряд...

Я как раз обдумывал, у кого бы еще взять интервью, когда в комнату вошел редактор.

— Сегодня Новый год, и я разрешаю вам не работать,— сказал он.

— Спасибо, шеф,— поблагодарил я.

После сытного новогоднего пудинга меня сморила дремота, и я заснул. Но, увы, мне снилось, что я снова беру интервью у животных, которые пришли попрощаться со мной и еще раз напомнить о себе.

В окно прыгнула Кенгуру.

— Не забудьте,— сказала она, — наши дети рождаются крошечными, как сустав вашего мизинца, и весят не больше тридцати граммов. Совсем маленькие, а без посторонней помощи забираются ко мне в сумку! Но вот вырастут и легко перепрыгнут через двухметровый забор.

Внезапно откуда-то сверху раздался голос Летучей Мыши.

— Во время полета, который мы совершаем со скоростью сорок километров в час, наши детки крепко держатся за нас. Ученые считают, что мы — это первые пассажирские самолеты. Когда нам залепили глаза воском, наши особые «радары» помогли нам избежать столкновения с деревьями и проводами.

— Подумаешь, радар,— пробурчал Осьминог, подперев свое лицо восемью руками.— Мы изобрели дымовую завесу и реактивный двигатель.— Сказав это, он высосал всю воду из графина редактора и, выпустив ее мощной струей, шлепнулся о стену и повис на присосках. Потом принял цвет стены и спрятался за чернильной завесой.

Кто-то услужливо протянул ему чернильницу редактора, чтобы он пополнил запас чернил.

— Подумаешь, устрашил! — воскликнул Кузнечик и подскочил до потолка.— С нами никто не сравнится! Если наша двоюродная сестра-саранча отложит миллиарды яичек на гектаре земли, то новые полчища саранчи смогут уничтожить урожаи, остановить поезда, затмить солнце и погасить огонь, который зажгут люди, чтобы их уничтожить.

— Но я никому не позволю это сделать,— квакнула Лягушка и, высунув длинный язык, проглотила Кузнечика.— Ах, как вкусно! — облизываясь, продолжала она.— Ваши рассказы меня не удивляют. Вот посмотрели бы вы на южноамериканских жаб. Они заглатывают крыс и птиц целиком, а южноамериканские лягушки носят яйца во рту до тех пор, пока из них не вылупятся головастики.

— Нашла чем хвастаться! — выкрикнула Блоха и со злостью посмотрела на Кита, который загораживал ей всех присутствующих. — Я хочу вам напомнить, что многие блохи прославились своими выступлениями в королевских дворцах. Дрессированные блохи вращали карусели, их запрягали в крошечные кареты и колесницы. Правда, на блошиный цирк надо было смотреть через увеличительное стекло.

— Слова бьют из вас фонтаном,— сказал Кит, выдохнув фонтан воды, который насквозь пробил потолок и разбил огромную люстру.— Вы слишком малы, чтобы на вас обращали внимание. У нас одни только зубы весят полтора килограмма каждый. А наши дети! Некоторые из них достигают десяти метров в длину. Между прочим, каждые тридцать сантиметров тела кита весят полторы тонны. Поэтому нет ничего удивительного в том, что мы на обед съедаем две тонны креветок. Кроме того, не забывайте, что когда-то мы были сухопутными существами, и у нас до сих пор имеются остатки задних ног. Ведь мы не рыбы, а теплокровные животные.

— Да вы еще к тому же и хвастун,— съязвил Крокодил.— Подумаешь, такой здоровенный детина, а питается одними креветками. Маменькин сынок! Насколько мы меньше вас, а съесть можем целиком лошадь или корову. Не побрезгуем и летучей мышью, когда она спускается к воде, чтобы напиться. Мы жестокие и злые, но птичке-зубочистке разрешаем залетать к нам в пасть, чтобы почистить зубы. Правда, мы льем крокодиловы слезы, но лишь для того, чтобы промыть себе глаза. И еще вот что! Вы не должны путать нас с аллигаторами, этими робкими существами,— поспешно добавил он.— Они меньше нас, не едят людей и живут в Америке и Китае. Мы же обитаем в Азии, Австралии, Африке и в странах Тихого океана.

— Там всюду жарко,— прокрякал Пингвин и, переваливаясь из стороны в сторону, маленькими шажками подошел поближе.— В тех местах, где живем мы, вы замерзли бы,— сказал он Крокодилу.— Ведь вы хладнокровные твари. Мы кладем лишь одно яйцо, которое высиживаем в гнездах, сделанных из палок и камней. И не сходим с гнезда даже в самую страшную пургу. Иногда нас засыпает снегом. А когда наши дети замерзают и гибнут, осиротевшие матери пытаются стащить яйцо у соседок. Когда же дети подрастают, их оставляют на попечение бабушек, и малыши так наедаются, что не могут подняться с земли. Пингвины, как и люди, выходят на прогулки целыми семьями и бесплатно катаются на льдинах и купаются в воде до темноты.

— А почему вы не носите с собой фонаря? — спросил Светлячок.— С помощью особых химических веществ и рефлекторов, которые находятся у нас внутри, наши лампочки светят через прозрачную кожу. Это очень удобно. Одни светлячки имеют целую гирлянду фонариков, другие — два ярких прожектора, иногда не белого, а зеленого цвета, третьи имеют желтый фонарь на хвосте для взлета и посадки, У нашего бразильского родственника, который всю жизнь считается белой гусеницей, много зеленых лампочек по бокам. А спереди одна красная. Он выключает свои лампочки все вместе или поодиночке. А черви-светлячки очень любят светить, лежа в сырой траве.

Услыхав слово «червяк», в разговор вступил дождевой Червь.

— Они вовсе не настоящие черви,— сказал он извиваясь. — И вообще вы, светлячки, просто рой веселых искр.

— Тс-с-с-с,— прошипела Змея.— Все вы, черви, похожи друг на друга. А вот о нас этого не скажешь. Среди нас есть две тысячи разновидностей: удавы длиной десять метров и гадюки всего лишь тридцать сантиметров. Некоторые змеи скользят по воздуху; рогатые гадюки носят на голове рога; бородавчатые змеи напоминают хобот слона; в море живут змеи, которые никогда не покидают воду; гадюка Рассела жалит в прыжке, а гадюка-дутыш раздувается до огромных размеров. Вы только посмотрите, какой красивый и разнообразный рисунок на нашей коже!

— Ну уж позвольте,— обиженно произнесла Бабочка.— Нет более прекрасных и нежных тонов, чем на наших крыльях.

— Вы прекрасны, но живете всего несколько дней,— пропищал Муравей.— А у муравьев долгая и интересная жизнь. Мы боремся с бандитами и убийцами, которые всегда готовы напасть на нас. Одни муравьи утаскивают в рабство других, а некоторые муравьи уничтожают целые города. У нас есть свои любимые насекомые и коровы, которых мы пасем, доим, а по ночам загоняем в хлев. Я уж не говорю о том, какие мы работяги.

— Это вы-то работяги! — прожужжала Пчела.

Не знаю, откуда она взялась, я ее видел впервые.

— Вот мы действительно работаем. Наши крылья делают тысячи взмахов в минуту, но через несколько недель они отваливаются, и тогда мы падаем на землю и разбиваемся. Чтобы набрать четыреста граммов меда, одна пчела столько тратит энергии, что могла бы два раза облететь вокруг Земли. Только пчела-медонос знает секрет, как собрать нектар из цветов и сотворить из него мед. Но вот уж если мы кого-нибудь жалим, то умираем сами...

— А все-таки мы работаем больше вас,— перебила ее Паучиха.— Целый день мы ткем пряжу. Некоторые из нас плетут такие крепкие паутины, что они выдерживают птиц, а туземцы делают из них рыболовные сети.

— Кстати, я хотел бы сказать...— начал Угорь

— Сейчас моя очередь, — перебил его Рак-отшельник.

Началось что-то невообразимое. Каждый старался перекричать друг друга.

— Тихо! Я не могу всех выслушать. У меня кончается сон! — закричал я изо всех сил и проснулся. Передо мной стоял редактор.

— Вы все проспали,— сказал он,— мы за это время уже успели напечатать вашу книгу.